До основанья. А зачем? (fb2)


Настройки текста:



Влад Савин
До основанья. А зачем?

Бог любит людей такими,

какими они должны быть,

а черт — такими, какими они есть.


— Какой-то господин хочет тебя видеть — сказала Зелла, тихо войдя в кабинет — ты примешь его, милый?

Леон Штрих нехотя оторвался от рукописи. Работа над романом близилась к завершению, но никак не удавалось найти последние слова, завершающим аккордом утверждающие основную мысль. Человек, вошедший вслед за его женой, был ему решительно не знаком, и Штрих поморщился, видя в госте лишь досадную помеху незавершенному делу.

— С кем имею честь… — произнес он обычную фразу — и чем могу служить?

Положив на стол мужа газету, два письма и нож для разрезания конвертов, поставив рядом чай и вазу с печеньем, Зелла так же тихо вышла. Незнакомец без приглашения отодвинул кресло и уселся напротив. Леон промолчал, хотя подобная бесцеремонность пришлась ему не по вкусу.

— Я — товарищ Даир — нарушил молчание гость — а как обращаться к вам, господин Штрих или товарищ Второй?

Леон побледнел. Уже девять месяцев никто не называл его так, и Штрих надеялся, что этого никогда больше и не будет. Товарищ Второй когда-то был молодым идеалистом, мечтающим поставить мир с ног на голову во имя всеобщей справедливости, Леон Штрих же сегодня являлся преуспевающим журналистом, любимым и любящим мужем красивой и нежной жены, заботливым отцом двоих замечательных детей, сына и дочки; скоро он станет еще и автором почти уже законченного романа. Но господин Штрих не мог забыть, как исчез товарищ Второй, и какой страшной ценой было за это заплачено.

— Товарища Второго больше нет — глухо ответил Штрих — каждый человек имеет право поступать согласно своим убеждениям. Я порвал с Организацией из-за несогласия с ее методами, открыто о том заявив, и потому требую оставить меня в покое. Честь имею!

И он встал, давая понять, что аудиенция закончена. Посетитель однако не двинулся с места.

— Имеете ли вы честь? — сказал он, сверля хозяина взглядом — в прошлом году на пароходе "Зора" в Зурбаган тайно должен был прибыть груз литературы, однако полиция была кем-то предупреждена. Господин Штрих, это вы выдали груз "Зоры"?

Леону показалось, что земля разверзается у него под ногами. Веря, что никто, кроме двоих, не знает о его предательстве, он ждал от своих бывших товарищей упреков в дезертирстве, обывательщине, моральном падении — но не в том, что он вынужден был совершить. Долго еще после того страшного дня он просыпался в кошмаре, видя милые, дорогие, единственные на свете лица жены и детей, застланные стеной огня. И успокаивал себя тем, что никакие великие идеи не стоят жизней невинных.

— На каком основании вы обвиняете меня? — воскликнул он, сумев взять себя в руки — спросите у товарища Третьего; как известно, многие привлеченные им "товарищи" суть воры, грабители и бандиты, идущие с нами за долю от "эксов". Вы верите в их идейность? Да любой из них, попавшись, выложил бы полиции все, что знал, или просто мог проболтаться в трактире!

— Из всех, знавших о "Зоре", после разгрома уцелело пятеро — резко ответил гость, от которого не укрылось замешательство хозяина — Первый и Третий вне подозрений, в себе я уверен, и у меня есть причины абсолютно доверять четвертому человеку. Здесь не крючкотворный суд присяжных: мне достаточно моего убеждения, что предательство — дело ваших рук!

С этими словами он вынул револьвер.

— Не старайтесь оправдаться — бросил он, видя, что Леон пытается возразить — или вы немедленно признаетесь, или по счету "три" я застрелю вас, как собаку! Раз!

— Вы совершаете ужасную ошибку! — выкрикнул Штрих? вопиющую несправедливость!

— Сегодня состоится революционный суд, где невиновного человека признают провокатором и приговорят к смерти — ответил Даир — если это справедливость, тогда нам не о чем говорить. Два!

— Да, я это совершил! — признался Штрих, поняв, что сейчас раздастся выстрел — но у меня не было выбора. Мне сообщили, что в доме, где были моя жена и дети, случился пожар, и я должен спешить, если хочу застать ее в больнице еще живой. Я бросился в Зурбаган, не помня себя — но все оказалось провокацией, и меня схватили прямо на вокзале. В полиции сказали, что если я буду молчать, следующей ночью дом вместе с моей семьей сгорит на самом деле; если же я дам показания, меня тотчас отпустят, сохранив мой арест в тайне. У меня не было выбора.

Гость опустил револьвер. Немного помолчав, он ответил:

— Я воевал. Враг не раз брал заложников; что было бы, если бы мы уступали? Погибшие взывают к отмщению и более яростной и непримиримой борьбе, капитуляция даже единожды побуждает врага поступать так и в будущем. И было правильно, что в итоге решили никогда не уступать, считая, что кто попал в руки врага — тот уже мертв, и не должен тянуть за собой живых. Если то, что вы сказали, правда, то ваш поступок можно понять — но не оправдать! У вас был выбор — стать предателем, или погибнуть человеком.

— Сейчас нет войны! — возмутился Штрих — посмотрите в окно; вы не увидите там врага, окопы, кровь и грязь! А моя жена и дети — не солдаты!

Был конец мая, особенно приятный в Зурбагане, когда еще нет ослепляющего солнца и изнурительной жары. В открытое окно с улицы доносились музыка, звонки трамваев, шум веселой нарядной толпы, заполнившей тенистые бульвары; пахло цветами и зеленью.

— Для вас может быть, там и нет войны, господин Штрих — резко ответил Даир, выделяя последнее слово — но меня среди такой же веселящейся толпы на столичной улице однажды схватили и, выбив на допросе зубы, равнодушно поставили метку в графе "не сознавшиеся" и проштамповали восемь лет каторги; я бежал с этапа. Здесь же, в этом беззаботном южном городе с музыкой и танцами на площадях, наши товарищи просто исчезают без всякого следа и суда; против нас ведется самая жестокая и беспощадная война без всяких правил! Пусть вас не обманывает эта внешняя идиллия: мы — сражающееся подполье на территории безжалостного врага!

— Но моя жена и дети не давали клятвы! — воскликнул Штрих — они даже ничего не знали! Я не мог отдать их на смерть вместо себя!

— Поэтому вы выдали других, которые тоже очень хотели жить: трое наших пытались отстреливаться, их убили — зло сказал Даир — ухватив конец нити, полиция размотала весь клубок; взяли еще многих. Теперь их бьют и пытают так, что уже двое наших товарищей, не выдержав, лишились рассудка, и сейчас находятся в сумасшедшем доме, не похожие на людей!

Штрих содрогнулся, вспомнив сказанное ему тогда на допросе. Мы гуманные люди, и никого не убиваем без суда — но после некоторых процедур вы до конца своих дней не выйдете из лечебницы, став куклой без разума и воли, пускающей слюни и ходящей под себя. Значит, слова эти были правдой.

— Я не хотел этого — только произнес он — я рассказал лишь про груз литературы. Никакие бумажки, которые можно снова отпечатать, не могут стоить жизни невинных людей!

— Вы не знали, с какой жаждой рабочие ждут нашей газеты? — со злостью спросил Даир — попробуйте сказать им, что это лишь бумажка; для них это слово правды, за чтение которого их избивают полиция и хозяйские наймиты, а они шлют нам гроши, отрывая от своей скудной платы и обеда своих голодных детей! Вы, возмущаясь "эксами", не заметили или не захотели заметить этих денег, омытых слезами, потом и кровью — сколько их, а также труда, времени и риска наших товарищей ушло на издание тиража, попавшего в лапы полиции, и устройство маршрута, теперь потерянного. Теперь рабочие будут ждать нашего слова, ИХ слова, напрасно — пока мы не наладим новый маршрут.

Штрих молчал. Закончив свою отповедь, Даир, посмотрел на часы и сурово сказал:

— У меня больше нет времени с вами спорить. Вы пойдете со мной, чтобы предстать перед судом товарищей и ответить за то, что совершили. Помните, что при малейшей вашей попытке бежать или поднять тревогу я выстрелю без промедления.

Его взгляд подтверждал твердость этих слов. А дуло револьвера в его руке смотрело немигающим черным глазом. Штрих вспомнил, как сам он когда-то так же смотрел в нацеленный ствол пистолета в своей собственной руке, когда после того предательства ему не хотелось жить. И лишь слова жены удержали его тогда — милый, если с тобой что-то случится, ты и меня этим убьешь!

— Провокаторов убивают — подумал он — но пусть я трижды виновен: не смертью своей я должен это искупить, а счастьем любимой женщины и детей; ради них я должен жить, чего бы это ни стоило!

Решив так, он вдруг ясно понял, что ему надлежит делать.

— Я думаю, что Первому, или кто там у вас будет, захочется взглянуть на очень любопытные бумаги — сказал он, больше всего боясь, что его выдаст изменившийся тон — в организации есть настоящий шпион, полицейский агент. Посылая мне фальшивый вызов, полиция уже знала, с кем имеет дело; впрочем, разговоры о провокаторе были еще причиной моего отъезда за границу за год до того. И кажется, я знаю, кто это. Если я назову имя — согласится ли Организация оставить меня в покое?

— Торг неуместен там, где должно следовать долгу! — возразил Даир — суд учтет и это. Давайте бумаги сюда!

Леон боялся, что незваный гость будет стоять за его спиной с револьвером наготове. Но за дверью кабинета как показалось, послышался какой-то шорох, похожий на шаги, и Даир остался на месте, спрятав оружие в карман. Это было его ошибкой: тот самый пистолет сейчас лежал поверх книг на верхней полке, действительно прикрытый сверху какими-то бумагами. Раньше он хранился в ящике письменного стола, но Зелла, опасаясь за добравшихся до оружия детей, настояла переложить его в недоступное им высокое место. Пистолет словно сам скользнул в ладонь — и Леон резко повернулся, держа оружие в вытянутой на уровне глаз руке.

— Не двигайтесь! — крикнул он — поднимите руки! Вы просто убийца, ворвавшийся в чужой дом! Что бы вы сделали, войди сейчас моя жена и дети — убили бы и их, боясь оставить свидетелей, могущих вас выдать, как убивали при "эксах" ни в чем ни повинных прохожих? Вы не живете, а умираете, или готовитесь умирать, я же хочу жить, любить свою жену, растить детей, и никто не может поставить это мне в вину!

Он старался разжечь в себе ненависть к сидящему напротив человеку. Без этого он не мог заставить себя нажать на спуск, отчего и не выстрелил первым, без всякого предупреждения, хотя разум и говорил ему, что это было бы самым верным.

— Медленно и осторожно достаньте револьвер и положите на стол стволом к себе — приказал он гостю — при первом же резком движении я стреляю!

Даир подчинился, не показывая однако ни малейшего страха. Штрих левой рукой взял чужое оружие, и даже его опыта и знаний насквозь штатского человека хватило понять, что револьвер не был заряжен.

— Мы не убийцы! — сказал Даир — я лишь хотел заставить вас идти на суд, а не стрелять с порога; я боялся, что не сдержусь. Мы хотим переделать сами основы этого мира, а не укреплять их, утверждая свою жизнь по его законам — поэтому сейчас мы разрушители, расчищающие место, хотя бы при этом утрачивалась и то, о чем стоило бы пожалеть. Война не бывает бескровной: пусть те, кто не может сам по слабости или несознанию встать в наши ряды, поймут и простят нам лишнюю кровь, считая ее своим вкладом. Мы имеем право не жалеть никого, потому что ради грядущей победы не щадим и себя. После нее мы вспомним о добре и справедливости — сейчас же нам нужно другое.

— Забыв об этом, вы перестанете быть людьми — ответил Леон — ради чего вы идете на смерть, не "против", а "за"? Знаете ли вы, что такое простое человеческое счастье и любовь? Я был столь счастлив с Зеллой, что, не веря в бога, спрашивал его — за что мне такое? Она — идеал, о котором может мечтать любой человек: красивая, умная, добрая, учит наших детей всему, что умеет сама: языкам, рисованию, пению, музыке и гимнастике. Это она настояла назвать нашего сына Леоном, а я дал дочке ее имя; маленькая Зелла очень похожа на маму, а жена говорит, что маленький Леон похож на меня. Он научился читать в четыре года, а дочка уже хорошо танцует и играет на фортепьяно; все говорят, что у ребенка есть талант. Мы окружали друг друга такой заботой, словно угадывали мысли; мы принимали радости и печали любого из нас, как свои.

— Мы знаем иное, подлинное счастье: творить историю и знать, что через много лет наши потомки будут воспевать наши дела и завидовать нам — бросил Даир — а настоящая любовь — идти вместе по этому пути, рука об руку, а не прозябать в обывательском уюте! Как куют железо, превращая его в прочную блестящую сталь ударами молота и обжигающим огнем, так и истинная любовь должна быть не слезливо-мягкотелой, а требовательной, беспощадной и нетерпимой! Среди нас было двое; они любили друг друга так обжигающе ярко, как никто другой — любили за непримиримость и готовность отдать все ради борьбы, а не за заботу друг о друге!

— Зачем вы говорите это мне? — крикнул Штрих — оставьте мне самому решать, как любить! Пусть мое счастье маленькое и обывательское — но оно мое, и я не отдам его никому! Я люблю своих жену и детей так, что они стали частью моей души — что может быть человечнее этого? Вы властны приказывать поступать так или иначе, но не вам решать, что должно быть свято и дорого — пусть хоть это останется личным!

— Мы — авангард человечества, потому что живем мечтами и душой в светлом будущем, а не в презренном настоящем, и готовы принять мир лишь таким, каким должен быть, а не таким, каким он пока есть — непреклонно возразил Даир — и не по приказу свыше, а по своему убеждению мы должны быть беспощадны и требовательны сами к себе, имея тело и душу из закаленной стали. Для обывателя частная жизнь — его личное дело, мы же про все должны думать, пойдет ли это на пользу или во вред делу общему. И может это звучит жестоко, но сейчас нам нельзя привязываться душой к чему бы то ни было, даже к семье — иначе этим воспользуется враг, и ваш случай лучший тому пример. Или же вы должны были заранее сделать выбор, наподобие того, как капитан, беря на палубу лишний груз, заранее знает, что без сомнения выбросит его за борт, попав в бурю. Когда у одной из наших товарищей родился ребенок, она отнесла его в воспитательный дом, хотя очень любила его — но не могла поступить иначе.

— Вы цитируете мою собственную статью! — усмехнулся Леон — я писал эти слова про авангард в самом начале пути, выброшенный из жизни, растерянный и голодный. Но зачем вы говорите лозунгами сейчас и со мной — ведь мы не на митинге и не в кружке среди пролетариев? Я действительно верил тогда, что счастья можно добиться, лишь перевернув весь сложившийся порядок — но моя жена и замечательные дети заставили меня поверить, что жить в настоящем тоже очень неплохо!

Взгляд Леона скользнул по картинке, приколотой на стене. Четыре забавных человечка, нарисованные детской рукой — чтобы можно было разобрать, кто есть кто, крупными угловатыми буквами было подписано — папа, мама, братик, я.

— Вы давали клятву — напомнил Даир — "отдаю в распоряжение Организации, безвозмездно и безвозвратно, все, что имею, включая саму жизнь". В этих словах — условия испытания, которое легко проходят пролетарии, ничего не имеющие, кроме гнета и оков, и гораздо труднее — те, кому есть от чего отказываться, но тем больше им честь и почет. Устроиться в маленьком, личном счастьице сейчас значит смириться с несправедливостью основ, которые должны быть сломаны даже ценой наших с вами жизней, чтобы после счастливо зажили все. Это испытание сродни карантину, которому подвергаются исполнители "эксов" и боевых акций, когда человек задает вопрос сам себе, что ему дороже всего на свете, дело или…

— Я задавал себе этот вопрос с того самого дня — ответил Леон — и для меня ответ ясен: я люблю своих жену и детей. Наш разговор бесполезен: я готов снять обвинения с вашего товарища в обмен на гарантии оставить меня в покое. Поймите, что я не враг вам, не агент полиции: я хочу просто остаться со своей семьей; не трогайте меня — и я не причиню вам вреда! Вы угрожали мне оружием — теперь оружие в моих руках, и я ставлю вам условие или стреляю!

— Вы не выстрелите — покачал головой Даир — тогда вам не избежать огласки. Конечно, вы заявите про влезшего в дом вора и избегните наказания по закону, но у моих товарищей не останется сомнений, и их суд будет скор, беспощаден и неотвратим!

Это было правдой. Даже в Пылянах, откуда Леон поторопился съехать, испытывая с того дня неодолимую неприязнь к деревянным домам, скрыть убийство было трудно — в центре же Зурбагана, в большом доходном доме с бдительным швейцаром в подъезде и дворником у ворот, это было абсолютно невозможно, тем более что при открытом окне выстрел будет неизбежно услышан.

— Отдайте оружие и следуйте за мной — сказал Даир — если вы чистосердечно раскаетесь и снимете несправедливое обвинение с нашего товарища, я буду стоять за то, чтобы сохранить вам жизнь. Вас направят работать в какую-нибудь ячейку Организации вдали от Зурбагана. Мы не кружок мечтателей, а боевая организация с железной дисциплиной, ведущая бескомпромиссную борьбу с безжалостным врагом, и не можем никого отпустить из своих рядов. По очевидной причине, вам не будет позволено поддерживать любую связь с вашей семьей.

— Но это совершенно невозможно! — воскликнул Леон, вспомнив прошлый внезапный отъезд, когда ему даже не дали попрощаться — когда мне пришлось тогда бежать за границу, я писал ей каждые три дня, и не мог работать, пока не дожидался ответа. Я не могу жить без них, как и они без меня, поймите вы это!

— Почему для вас должны быть созданы особые условия, если наши товарищи, даже связанные супружеством, часто не видят друг друга месяцами? — решительно ответил Даир — вы знаете, как живут рабочие в Дагоне, в грязных казармах с четырехъярусными нарами, болея и умирая от непосильной работы, дурной пищи и плохой воды? Скажите им, что считаете несчастьем вы и ваша семья, живущие в сытости, тепле и чистоте — что они вам ответят?

Они сидели в чистой, аккуратно убранной комнате. Зелла имела дар создавать домашний уют, сама вышивая, рисуя, мастеря всякие нужные в хозяйстве мелочи и расставляя все вещи по своим местам. Под ногами лежал мягкий ковер, на столе стояла большая ваза со сладким печеньем.

— Все, что имеем мы: жилье, красивые вещи, вкусная еда, все достижения цивилизации и культуры, есть плод труда, пота и даже крови народа; помня об этом, мы должны без колебания отдать все ради его счастья, если потребуется — продолжил Даир — и этот случай настал. Ваш затянувшийся привал завершился, пора снова идти в бой. Может быть, вы еще встретитесь со своей женой и детьми — после победы, уже в другой, свободной стране, так старайтесь сделать все, чтобы эта победа скорее настала.

Он встал с кресла и шагнул вперед, не обращая внимания на нацеленный браунинг. Леон попятился к стене, едва не опрокинув кресло.

— Я не полицейский агент, и не опасен для вас — торопливо сказал он — мне искренне жаль, что так получилось, но уже не вернуть погибших. Я был верен Организации — теперь же я просто хочу жить, любить жену, растить детей и заниматься любимым делом; я устал от вечной борьбы. Даже солдаты могут выйти в отставку — я прошу вас, оставьте меня в покое! Я ведь выстрелю!

Он гнал прочь мысль, угрожая оружием, запереть гостя в кабинете и поспешить к телефону — потому что любое продолжение связи с полицией превратило бы в его глазах тот давний поступок из единичного вынужденного эпизода в звено нескончаемой цепи предательств, которую нельзя уже будет прервать, что казалось Леону еще страшнее, чем предстать перед своими бывшими товарищами.

— Трое товарищей отстреливались до последнего, лишь затем, чтобы я ушел, предупредив наших — сказал Даир, словно не замечая пистолета — вы же должны помнить, что стреляя в меня, вы выстрелите и в себя тоже: Организация сурово отомстит!

Леон знал, что это правда. Но сдаться, согласившись на вечную разлуку с семьей, было еще страшнее. Когда Даир протянул ему раскрытую, как для рукопожатия, ладонь, чтобы взять браунинг, Леон отчаянным движением нажал на спуск. Вместо выстрела раздался щелчок.

— Что ты делаешь! — выдохнул Даир, с невиданным проворством вцепившись Штриху в руку — ведь я все же в тебя не стрелял!

Они с неумелой силой тянули оружие каждый на себя, и вдруг из пистолета со щелчком вылетела обойма и упала на стол. Она была пуста, хотя Штрих отлично помнил, что положил браунинг на полку заряженным.

— Предупреждаю, я буду сопротивляться! — с отчаянной решимостью заявил Леон — силой вам меня не увести.

Он и в самом деле думал, что сейчас они, сцепившись, будут кататься по ковру, осыпая друг друга ударами и опрокидывая мебель.

— Я был одним из тех двоих, а ее обвиняют вместо вас! — сказал Даир, беря со стола оружие — она была дочерью генерала, но сбежала из дома, чтобы отдать все ради великой цели; ее бесчестили в участке пьяные околоточные, пока ваша супруга в уюте учила детей игре на фортепьяно. В последний раз предлагаю вам следовать за мной; мы сохраним вам жизнь, но никак не можем позволить остаться в Зурбагане, взять с собой семью или даже состоять с ней в переписке. Здесь вы известны полиции, семья с детьми будет слишком приметна для тайного переезда, по письмам легко узнают ваш новый адрес. Может быть, через год-другой можно будет что-то сделать. Довольно смертей — ради вашего семейного счастья уже погибли люди и сегодня может безвинно оборваться еще одна жизнь; теперь ваша очередь вернуть этот долг.

— Еще год вдали от Зеллы и детей? — ответил Леон — это абсолютно неприемлемо; нам больше не о чем говорить. Уходите!

Даир положил в карман револьвер, взял и браунинг Штриха — и направился к дверям. У порога он обернулся и заявил:

— Организация узнает все, потому что я не буду молчать. Ваш отказ подчиниться и угрозы оружием тоже будут учтены; приговор вам будет вынесен заочно. Когда-то я восхищался вами, читая ваши воззвания и статьи, и представлял вас настоящим, несгибаемым борцом. Пока вы не агент полиции, но в вашей душе уже есть слабость, за которую вас обязательно зацепят. Не думайте, что вас оставят в покое, как вы ни стараетесь остаться в стороне, спрятавшись за жениной юбкой — рано или поздно, если вы не пойдете с нами, то неизбежно окажетесь среди наших врагов. И вашим детям лучше будет быть сиротами, чем иметь отца-предателя. Приговор будет исполнен ради того, чтобы в истории вы остались достойно носящим имя товарищ Второй. Прощайте, господин Штрих — мне вас искренне жаль.

Леон молча смотрел ему в спину, как с края пропасти. Гость взялся за ручку. Дверь оказалась заперта.

— Этим вы ничего не добьетесь! Немедленно откройте!

— Вы видели, я не запирал ее — недоуменно ответил Штрих — даже не приближался к дверям!

Посторонних в квартире не было, полагать же, что Зелла, не смевшая без стука войти в кабинет мужа, осмелится запереть его там, было столь же невозможно, как ждать от домашней кошечки лая и рычания цепного пса.

— Может быть, балуются дети? — предположил Леон и громко крикнул — Леон, Зелла, прекратите озорничать!

Ответа не было. Даир налег плечом, но дубовая дверь была прочна и не поддалась. Он беспокойно взглянул на часы.

— Если я не успею, и ее невинно осудят, клянусь, вы ответите лично передо мной, даже если Организация мне не поверит! — в ярости воскликнул он — немедленно откройте эту дверь; если не вы ее заперли, то кто же?

Леон развел руками.

— Товарищ Первый как-то сказал: тот, кто берет чужие жизни, должен быть готов отдать свою — ответил он — это было, когда полицмейстер в Дагоне, подавляя волнения рабочих, дал приказ "патронов не жалеть". Неужели даже железнокаменным революционерам не чужды человеческие слабости? Найдете другую попутчицу на классовом пути социализма.

Даир обернулся к Штриху. Глаза его горели; казалось, услышав такие слова, он бросится на Леона с голыми руками. Из-за закрытой двери послышался голос Зеллы:

— Леон, милый, что случилось? Подожди, я сейчас открою!

Дверь распахнулась настежь — и на пороге возникли двое крепких людей в штатском. С криком "предатель!" Даир метнулся к Леону, успев схватить со стола тяжелую вазу и замахнуться; на ковер посыпалось печенье. Полицейские рванулись следом, но они не успевали, отставая на один шаг, на малую долю секунды. Штрих вытянул вперед руку с первым попавшим в нее предметом, чтобы защититься;

Даир вздрогнул и повис на руках схвативших его агентов. Почувствовав на своей руке что-то липкое, Леон опустил глаза — схваченный им предмет оказался маленьким, чуть больше карандаша, ножом для разрезания конвертов, однако вошедшим по рукоятку в грудь словно насадившему себя на него в последнем броске человеку. Острые и блестящие осколки разбитой вазы рассыпались вместе с печеньем по ковру.

— Адрес! — крикнул Леон — скажи, где ваш суд: может ее еще можно спасти!

Даир скривил губы в презрительной усмешке и пытался плюнуть в лицо Леону — но сил у него не было, и плевок не долетел, упав на ковер среди капель крови.

— Браво! — раздался от двери до ужаса знакомый Штриху голос — но зачем отбивать у нас работу? Из живого преступника легко можно сделать мертвеца, обратное же невозможно, из чего следует, что живой ценнее мертвого.

В дверях стоял сухощавый седоватый человек с ястребиным профилем и льдистыми глазами. Сам Директор, глава зурбаганской тайной полиции, допрашивающий Штриха в тот страшный день девять месяцев назад. За ним в дверях замерли еще двое агентов, оттеснив заглядывающих в комнату любопытных и испуганных детей.

— Я не хотел — сказал Леон — все видели: он нападал. Это была необходимая оборона!

— Разве вас кто-то обвиняет? — деловито спросил Директор — просто искренне жаль, что так получилось. Уведите детей: им еще рано видеть это.

Полицейские, уложив тело на ковре, без суеты обшаривали его карманы.

— Чистая работа! — заметил один, уважительно взглянув на Леона — одним ударом и почти в сердце. Да еще таким ножичком!

— Серьезный парень! — заметил другой, извлекая браунинг и револьвер — два ствола имел!

— Один из них мой — ответил Леон — он не заряжен. Не знаю, почему..

— Это я — сказала Зелла, войдя вслед за Директором — я вынула и спрятала патроны от греха подальше. Милый, я видела как ты тогда нацеливал его в себя! Прости..

— Но как… — начал было Леон, и вдруг глаза его сузились. Он все понял. Зелла смотрела на него, и на ее красивом лице заблестели слезы.

— Вы закончили? — спросил Директор, усаживаясь в то самое кресло, в котором только что сидел безжизненно лежащий сейчас на полу — отправьте труп в Управление и предупредите дворника и швейцара не болтать! И проследите, чтобы нам не мешали: мне надо переговорить с господином Штрихом и его супругой наедине.

Подхватив тело, как мешок, агенты исчезли. Директор удобнее устроился в кресле и менторским тоном сказал:

— Не смотрите так на свою супругу: как и вы, она ничего у нас не подписывала, не получает жалования и не состоит в штате. Но согласитесь, что если бы она не позвонила мне, задержав до того вашего непрошеного гостя, все могло очень осложниться.

— И тогда все тоже было провокацией? — спросил Штрих — ей и детям на самом деле ничего не грозило?

— А вам было бы лучше, если опасность была реальной? — ответил вопросом Директор — как говорят, вкус в блюде, а не в рецепте, по которому оно готовилось. Я свидетельствую, что все эти годы ваша супруга проявляла даже чрезмерную щепетильность — иначе мы встретились бы гораздо раньше, и не было нужды вызывать вас в Зурбаган столь жестоким способом.

— Годы?! — воскликнул Штрих, повернувшись к жене — наше знакомство тоже было подстроено? И ты всегда следила за мной, донося о каждом моем шаге?

Он помнил их первую встречу. Как он сам, Зелла была родом из столицы, но познакомились они уже в Зурбагане, совершенно случайно, прямо посреди людной улицы, в солнечный и ветреный летний день. Ветер унес шляпу у красивой девушки, Леон поднял ее и вернул; завязавшаяся беседа выявила общность интересов и родство душ; через четыре месяца они обвенчались; еще через год родился сын. С тех пор прошло восемь лет.

Зелла подняла на мужа заплаканные глаза.

— Нет, милый! — ответила она с дрожью в голосе — клянусь, я не лгала тебе ни в чем и никогда. Я молчала о некоторых вещах — но это все же не то, что ложь. Я любила и люблю тебя!

— Расскажите вашему супругу все — сказал Директор — теперь он должен вас понять, поскольку сам побывал в таком же положении. Господин Штрих, неужели вам не ясно, что если бы она вела себя, как положено нашему агенту, все вы уже несколько лет носили бы каторжные кандалы!

Леон опустился в свое кресло за столом.

— Я предала тебя — еле слышно произнесла Зелла, стоя посреди комнаты, как перед судьей, сложив руки на груди — я предала всех вас еще в столице. Помнишь клуб "У лабиринта", что возле Триумфальных Ворот — наверное, мы там видели друг друга, и проходили мимо в суете лиц!

Леон хорошо помнил это место — одно из тех, где при новой власти собиралась молодежь, в большинстве студенты, ради самообразования, лекций, встреч с интересными людьми, да и просто танцев с музыкой и буфетом. Там бывало, спорили до хрипоты о политике и философии, иной раз продолжая диспут уже на вечерней улице, вываливаясь туда шумной толпой. Даже городовые не обращали внимания на те свободолюбивые речи, раздающиеся в пустоте ночных кварталов, но когда кто-то принес заграничное издание "Манифеста классовой борьбы", чтобы перевести его и распространить, у властей лопнуло терпение. Больше тридцати человек были арестованы и, проведя в заключении семь суток, показавшихся Леону семью годами, отпущены с высылкой из столицы. Семь человек, среди которых был и Штрих, во главе с тем, кого позже станут называть товарищем Первым, приехали в Зурбаган — так началась Организация, имеющая сейчас тысячи членов во множестве городов страны, и нелегальную газету "Красный петух". Леон был первым редактором газеты, ведя в то же время странную двойную жизнь, наслаждаясь семейным счастьем и публикуя статьи в газетах официальных. Все кончилось с поспешным отъездом, даже бегством за границу; далее был тот страшный, тяжелый год вдали от семьи, возвращение, арест и то предательство с вынужденным раскаянием, за которым последовало длящееся до сегодняшнего дня возвращение к семейной идиллии, смешанное со страхом.

— Один молодой человек давал мне книги; между нами больше ничего не было — продолжила Зелла — это он дал мне тот злополучный "Манифест", который у меня нашли. Я не хотела говорить полиции, откуда он, и тогда мне пригрозили поместить в общую камеру — вместе с разбойниками, бандитами и ворами… Тогда… я выдала того человека, и его арестовали, как и всех вас. А меня привели в зал суда, усадили в последний ряд и велели смотреть.

— В столице работают крайне грубо: они в самом деле посадили бы приличную барышню вместе с ворьем — вставил Директор — к счастью, совершенно случайно там оказался я, и видит бог, сперва мне просто не хотелось ломать жизнь бедной девочке, по молодости впутавшейся в опасную игру! Но согласитесь, я не мог оставить без внимания, что сразу семеро из проходивших по делу вместе едут в Зурбаган — в мой Зурбаган; да и вашу супругу вряд ли оставили бы в покое, так что я избавил ее от крупных неприятностей, настоятельно рекомендовав приехать под мою опеку. Однако благодарности я от нее не дождался.

— Я хотела забыть все, как кошмарный сон! — воскликнула Зелла — я боялась, что все станет известно, и тогда..

–..все ваши родные и знакомые будут избегать вас, как зачумленной — подхватил с иронией Директор — можно подумать, мы — нечистая сила. Поразительно, до чего интеллигентные люди избегают любой видимой связи с нами, чтобы показать свою чистоту, зато охотно идут на сотрудничество при соблюдении тайны и ради ее сохранения! Что ж, мы не обижаемся — ведь по-вашему, нам не положено иметь честь и достоинство? Однако я честно исполнил обещание, отдав вам подлинные бумаги того столичного дела — вы вольны были отказаться, оставив документы в моих руках, но предпочли их заполучить, выполнив мою просьбу познакомиться с кем-то из приезжих! Это было так, сударыня, по вашему доброму согласию — или я вас принуждал?

Зелла плакала.

— Вы лучше меня помните, господин Штрих, как ей это удалось: Зурбаган — город очень ветреный и без строгих столичных правил — продолжил Директор — однако ваша супруга не оправдала возложенного на нее высокого доверия, уверяя, что вы — обычный вольнолюбивый либерал, а не человек Организации. Подумать только — имея ее в непосредственной близости к верхушке подполья, мы ловили одну мелкую рыбешку; вопреки мнению публики, мы не всеведущи! Впрочем, надо было этого ожидать: видя ее муки совести за столичное дело, нельзя было требовать от нее того же еще раз!

— Я так хотела все забыть! — воскликнула в отчаянии Зелла — милый, я так старалась быть возле тебя совсем другой, лучше, выше и чище себя самой! Я старалась, чтобы тебе было хорошо, предупреждая даже твои желания, и мне это было не в тягость — ведь я любила и то, что дорого тебе! Я мечтала прожить с тобой, легко и радостно, до самого конца, я верила, что так будет и дальше. Я была счастлива с тобой и детьми; ради этого счастья я была готова на все!

— Даже на то, что, выгораживая вас, она не отказывалась сообщать имена и приметы тех, кто к вам приходили — вставил Директор — она утверждала, что не знает, какие дела у них с вами, но как в той, попавшей в газеты истории, когда в войну наш шпион, бывший садовником в аббатстве по соседству с их Генштабом, сообщал очень интересные вещи, так и слова вашей супруги позволили нам закинуть сеть. Мы тогда уже догадывались о вашей истинной роли, но вы совершенно напрасно мучились в разлуке с семьей — вас бы не тронули, хотя бы затем, чтобы не лишаться источника информации. Однако дичь оказалась чуткой: многие успели сбежать, как вы, но кто-то и попался. За это мы простили вашей супруге ее невинную ложь — но в Организации до сих пор не знают, кто явился виновником того провала, хотя очень хотели бы узнать!

Леон нервно сжимал ручки кресла: все сходилось, как детали головоломки. В тот вечер Первый, внезапно вызвав его из дома, приказал немедленно уезжать за границу, потому что в организацию проник неизвестный провокатор и вот-вот последуют аресты. Что было после — он не хотел вспоминать.

— Впрочем, эти встречи были достаточно редки и исключительно по нашей инициативе — продолжил Директор — лишь после вашего отъезда ваша супруга единственный раз сама прибежала ко мне, и очень нелегко было ее убедить, что вас не арестовали. Любопытно, что если просветители народа надевали грубые армяки, отправляясь в деревню заниматься агитацией, то и ваша супруга встречалась с нами, переодетая мещанкой — в простом пальто, закутанная в платок. Вспомните, много ли раз вы замечали ее в таком виде — и вы поверите, что ее связь с нами не была столь уж частой.

Леон не мог вспомнить ни единого случая. Его жена всегда выходила нарядной, в накидке и шляпе с вуалью, в любую погоду — похожая на сошедшую наземь небесную деву с иконы.

— Она и была вашим ангелом-хранителем — подтвердил Директор — вам не нравилось, когда мои люди открыто стояли под вашей дверью; по ее просьбе, они затем не показывались вам на глаза, но, пока вы не съехали с того адреса, сидели в доме напротив, готовые тотчас ворваться, стоило "товарищам" прийти за вами, а вашей жене подать из окна условный знак. Ее решимость заслуживает уважения: блефовали вы и ваш гость, не имея патронов, блефовал даже я, в тот раз вовсе не имея желания жечь ваш дом, но она одна из всех сыграла сегодня всерьез и до конца. Пожалуй, вашу супругу никому не стоит иметь врагом!

— А если бы я тогда отказался? — спросил Леон, обращаясь сразу и к Директору, и к жене — что было бы со мной?

— Тогда я ничего не смыслю в людях, а ваша жена не сумела узнать вас за все годы — ответил Директор — она так верила в вас, уверяя, что ваш отказ невозможен! Учитывая ее заинтересованность, мы поверили тоже, не предусмотрев иного исхода, чем тот, что произошел — и оказались правы. Вы — не фанатик, готовый ради абстрактной цели рискнуть по-настоящему ВСЕМ.

Штрих не нашелся, что ответить.

— У нас никогда больше не будет друг от друга тайн — с тихой надеждой сказала Зелла, подняв на мужа заплаканные глаза — ради наших детей, не прогоняй меня, милый! Я не смогу жить без тебя!

В приоткрытую дверь заглядывали Леон-младший и Зелла-младшая. Приученные мамой не мешать папе, когда он занят, они не могли сдержать любопытства, понимая, что происходит что-то важное. Встретившись взглядом с отцом, они вбежали с веселым шумом, и тотчас умолкли, увидев слезы на мамином лице. — Вы поругались, папа?! — осуждающе воскликнул Леон-младший — мама, прости его, он больше не будет!

— Папа, прости маму! — присоединилась к нему Зелла-младшая, смешно складывая губы трубочкой — мама самая добрая, самая красивая, она тоже никогда больше не будет!

— Что не будет, дети? — улыбнулась Зелла — вы ничего не знаете!

— Все, из-за чего ты плачешь, мама! — вместе ответили брат и сестричка — ничто на свете не может стоить твоих слез!

Леон встал из-за стола и подошел к жене.

— Кто бросит камень — подумал он, вспомнив библейскую притчу — не может осуждать тот, кто сам не праведнее. Она совершала это, боясь разоблачения передо мной и людьми — но не может быть справедливым, когда человек лжет и предает, чтобы остаться честным в чужих глазах, а стоит ему честно раскаяться, как все презирают его! Она была еще девочкой, случайно попавшей в вихрь, который подхватил ее и понес; мы же прожили вместе все эти годы, вырастив двух чудесных детей!

— Ты будешь и дальше любить меня, забыв о своей вине передо мной? — спросил он — не надо любить из совести или из жалости. Но запомни: у нас не будет отныне тайн друг от друга.

— О Леон, милый!

Директор тактично отвернулся, не вставая с глубокого мягкого кресла.

— Дети, идите играть! — сказал он через минуту — а вы отвлекитесь друг от друга, голубки! Наше дело не завершено: я тратил здесь свое время вовсе не ради ваших семейных забот!

Стоящие посреди комнаты Леон и Зелла повернули головы, продолжая держать друг друга в объятиях.

— Организация будет искать вашего гостя — продолжил Директор — и жестоко отомстит, если узнает. Но предположим, некий молодой человек на пустынной улице сам вонзил в себя кинжал, оставив в кармане письмо, объясняющее причину самоубийства. Завтра это письмо напечатают газеты, и читатели ужаснутся, что революционеры лишают своих последователей простого человеческого права на семейное счастье и даже на саму любовь. Пишите так, чтобы брало за сердце, но коротко; это все же не роман. И деликатно обойдите вопрос, была ли женщина провокатором — оставьте просто древнюю как мир историю, как он и она любили друг друга, но не могли соединиться, чтобы жить долго и умереть в один день.

— Почему я? — удивился Леон.

— Вы хотите, чтобы завтра к вам пришли другие товарищи? — спросил Директор — снимите с себя грех ваших прежних поджигательских воззваний, поработайте сейчас для себя, а заодно и для нас. Мы добудем образец почерка этого человека, перепишем письмо и найдем верных свидетелей, которые подтвердят случившееся у них на глазах самоубийство. Когда тело будет похоронено, и дело закрыто, вы сможете спокойно жить, наслаждаясь семейной идиллией — не в пример тем двоим, которые умерли в один день, да вместе пожили недолго!

— Ту девушку убьют? — спросил Штрих — может быть, ее можно спасти?

— Ее жизнь до некоего дня схожа с жизнью вашей супруги — изрек Директор — тоже из хорошей семьи, она могла бы принести счастье достойному молодому человеку, вроде вас, но наслушавшись о страданиях народа, пожелала его просвещать. Что ж, по молодости многие юноши и девушки, даже из благородных, прошли через это, затем остепенясь, сделав карьеры или выйдя замуж, и став примерными членами общества. Однако по прискорбию, с ней произошел досадный случай, когда урядник с околоточными очень скверно с ней обошлись, после чего ее увлечение приобрело характер личной мести. Фанатика проще убить, чем вернуть к нормальной жизни — мне искренне ее жаль, но ведь если взбесится ваша любимая собака, вы ее пристрелите?

Стоя посреди ковра, усыпанного осколками разбитой вазы, Леон молчал, не находя слов возражения. Зелла держалась за его руку. Директор, не вставая с кресла, продолжил:

— В свое время она хотела убить губернатора, явившись к нему с браунингом в сумочке; его превосходительство спасся по чистой случайности, из-за занятости не найдя времени принять посетительницу; она также замешана в других делах, где проливалась кровь таких как вы, законопослушных граждан. Потому она умрет и должна умереть: это мы устроили некоторые улики ее виновности перед Организацией. Думайте сейчас не о ней, а о том, что на ее месте могла бы оказаться ваша супруга, и лишь моя заслуга, что этого не случилось! И еще о тех, кому пока не поздно помочь. Вас семеро приехало тогда из столицы в наш город; про Первого мы теперь знаем, а остальные пятеро тоже в Организации? И вероятно, занимают не последние места?

— К сожалению, я не могу ничем быть вам полезен — ответил с облегчением Леон — я долго не видел никого из них и не имею понятия об их планах, адресах и именах, под которыми они живут. Мои давние знания не имеют для вас никакой цены.

— Я не собираюсь обременять интеллигентного человека, как вы, столь грязной работой; для таких дел у нас достаточно людей иного сорта — сказал Директор — но, будучи их другом в течении многих лет, вы должны знать, что для каждого из них является самым сокровенным, наиболее желанной мечтой или недопустимой потерей. Если вы будете любезны изложить это на бумаге, то мы позаботимся, чтобы каждому из них пришлось выбирать — или это самое, или Организация. Тех, кто выберет правильно, мы не тронем — ваша судьба тому пример.

— А что будет с теми, кто выберет другое? — спросил Леон — сгорит чей-то дом с семьей, с женой и детьми, или случится что-нибудь, столь же ужасное?

— Это будет зависеть от вас: если вы не умолчите, не ошибетесь и не солжете. САМОЕ дорогое, это как раз то, что для данного человека превыше всего на свете, что он выберет наверняка, как вы — свою семью. Вы имели возможность убедиться, что мы не жаждем крови, воюя прежде всего с идеями, образом мысли — с тем, что можно назвать Традицией жизни и поведения. Здравомыслящий человек, как вы, выбирает жизнь, ну а фанатики виноваты сами.

Леон вспомнил слова Даира. Его не оставят в покое, не те, так эти; с вежливой улыбкой, но в него вцепятся мертвой хваткой, заставляя против воли играть в свою игру. Он вынужден будет предавать и предавать, пока не станет омерзителен сам себе. Его взгляд остановился на краю стола, где лежал пистолет. Надо спросить у Зеллы, куда она спрятала патроны, и незаметно взять лишь один.

— У ваш замечательный сынишка — заметил Директор, перехватив его взгляд — такой же мог бы сейчас сидеть на коленях у той женщины, не снеси она его в воспитательный дом. И дочка ему под стать. Что будет с ними, если с вами что-то случится: не секрет, что из воспитательных домов выходят или малолетние воры, или тупоумная рабочая скотина? Ваши бывшие товарищи не пощадят и вашу жену, если узнают про все!

Леон молчал, стиснув зубы и сжав кулаки. Всему живому присущ инстинкт выживания: угроза жизни обычно вызывает сопротивление, тем более яростное, чем ближе к последней черте прижат человек. Но когда этой мобилизующей и ожесточающей угрозы нет, этот же инстинкт подталкивает к согласию. Так ли уж плох был выбор жизни и тихого семейного счастья вместо вечных беспокойства, страха, борьбы неизвестно за что?

— Соглашайся, милый! — тихо сказала Зелла — ради меня и наших детей. Мы останемся вместе; с твоими товарищами это невозможно. Я хочу, чтобы у меня были дом, муж и дети; не счастье должно приноситься в жертву идеям, а идеям следует служить счастью людей! Если Организация отнимает право на простое человеческое счастье даже у своих последователей — можно ли верить их словам о благе всех людей? Многие секты, тайные общества и пророки говорили то же самое, может, и сами веря в свою непогрешимость — но кто рассудит, были ли они правы?

— Это сущая правда — подтвердил Директор — заметьте, что в отличие от Организации мы не требуем от вас положить всю жизнь без остатка борьбе с социализмом, забыв о семье, как не требуем того же и от наших сотрудников. Собственность, семья, религия, порядок — вот четыре столпа, на которых стояло и стоит любое общество, и глупо требовать от людей отрекаться от них, как это делают товарищи революционеры. Их самоотречение хорошо для фанатиков, вроде монахов-рыцарей древних Орденов — но можете ли вы представить общество, состоящее исключительно из таких людей? Если же такие фанатики-идеалисты будут лишь элитой, правящей над всеми прочими, то такая власть будет для горячо любимого ими народа намного тяжелее сегодняшней, при всех ее недостатках. И вам ли не знать, что некоторые вожди социализма открыто призывают не только к отмене собственности, но и упразднению семьи?

В кабинет вбежал Леон-младший, держа в руках свернутый лист бумаги. Он потянул отца за рукав, прося помочь сделать лодочку. Зелла наклонилась к сыну, и что-то тихо ему сказала, ласково, но настойчиво выпроваживая обратно в детскую.

— Не я, а сама реальность требует продолжения нашего сотрудничества: одиночки не выживают, затоптанные с двух сторон сразу — продолжил Директор — вам нет пути обратно, мы же предлагаем вам свою честную поддержку, без которой ваша истинная роль во всем случившемся рано или поздно станет известна Организации. И что тогда будет с вами и вашей семьей?

Леон молча кивнул. Он цеплялся, как за последнюю соломинку, что он все же не штатный агент, не числящийся в списках и не получающий денег, но Директор положил на край стола конверт.

— Не думайте, что у нас служат исключительно за деньги: такие люди стоят дешево, потому что очень ненадежны — пояснил он — но по справедливости, всякий труд должен быть оплачен: вам, вашей очаровательной супруге и милым детям надо на что-то жить. Многие уважаемые господа — ученые, инженеры, журналисты — не состоя у нас в штате, отнюдь не брезгуют за плату делать для нас чистую работу научного характера. Мы же заинтересованы в продолжении нашего плодотворного сотрудничества: между своими все должно быть честно.

Между своими… Леон взял деньги, словно переступив при этом некую грань внутри себя и зримо видя, как его затягивает в водоворот. Лишь теперь он осознал, что обратной дороги ему нет, и товарищ Второй умер окончательно и бесповоротно. Зелла тревожно взглянула ему в глаза, Директор удовлетворенно кивнул и поднялся с кресла.

— Когда закончите работу, позвоните по известному вам номеру, к вам подъедут — сказал он обыденным тоном, словно заказывая обед — советую однако не тянуть: будет подозрительно, если отсутствие товарища Даира окажется слишком долгим. Живите счастливо, искренне желаю вам всех благ; если возникнут проблемы — звоните! Честь имею!

С этими словами он вышел из комнаты. Леон взглянул на Зеллу, она же смотрела на него с надеждой и любовью. Для нее случившееся значило конец ее притворства, но Штрих физически чувствовал, как на его плечи наваливается двойной груз. Они молча стояли посреди комнаты, взявшись за руки и глядя друг на друга; внезапно дверь распахнулась, и вбежали дети.

— Вот то, ради чего стоит жить! — сказала Зелла с улыбкой — ради них мы пройдем через все, милый; эти маленькие человечки для нас дороже всех людей на свете!

Стоял яркий солнечный день, тротуары были заполнены нарядной публикой, вышедшей на прогулку. Отцы семейств, с тросточками и в котелках, неспешно шли под руку с нарядными дамами в огромных шляпах, в окружении стаек весело резвящихся детей. Черный автомобиль мирно ехал среди этой картины, возвращаясь в большой дом на бульваре Принц-Альберт.

— Они не ведают, чем оплачен их покой, как не обязаны знать, кто убирает нечистоты — думал Директор, смотря из окна машины — но кто-то должен делать и грязную работу; мы — золотари общества. Не только обыватели, но даже высокие столичные чины представляют наше дело исключительно как выследить, арестовать и повесить; но война психологическая столь же важна и нередко более эффективна. Фанатики всегда малочисленны, и опасны не столь сами, сколь толпой, идущей за ними даже к эшафоту. Но — бойся равнодушных! — если выставить их не героями, а авантюристами, самыми грязными средствами прокладывающими путь к власти, то толпа отвернется — и этих проклятых идеалистов можно будет полностью истребить, обеспечив мирному обывателю мертвую тишину и порядок. Господин Штрих не ведает, что он положил начало сразу двум операциям, губительным для подполья не меньше ареста нескольких его членов. Надо кстати дать им имена — пусть это будут "Шиповник" и "Золотая рыбка".

Леон положил на стол шесть листков бумаги, успокаивая себя тем, что он все же не мерзкий иуда, за сребреники продающий планы и адреса. Он взялся за дело тотчас же, спеша скорее стать честным гражданином, мужем и отцом; позвонив по телефону, он отдал бумаги пришедшему человеку с неприметным лицом; едва закрыв дверь, он с облегчением позвал жену, и они наконец остались в комнате одни, наказав детям не мешать. По истечении часа они оделись и вышли всем семейством на прогулку. Леон постукивал тросточкой по тротуару, Зелла придерживала край шляпы от игривого ветерка, дети то чинно шли рядом, то весело носились вокруг. Возле моста они купили мороженое. Всем было весело и хорошо, и они старались не вспоминать о происшедшем.

А в это самое время близ Угольной Гавани, в неприметном домике собирались другие люди, в их числе одна женщина. Они были уполномочены провести революционный суд; ждали лишь старшего из судей, чтобы начать. Женщина недвижно сидела в углу, глядя в одну точку и не веря в реальность происходящего.

Может быть, она вспоминала беззаботную жизнь в родительском семействе, балы и наряды, от которых она безжалостно отреклась, чтобы избежать удушливой скуки родительской семьи. Или собрания молодых людей, страстно желающих просветить темный, забитый народ; странствия по деревням, переодетыми в крестьянское платье, что поначалу казалось лишь возбуждающим приключением. Они шли мимо лесов и полей, молодые и веселые, как через лужу по колено; иногда задерживаясь на одном месте и снова пускаясь в путь; крестьяне добродушно посмеивались над их оплошностями попавших в непривычную среду горожан. Поначалу они пытались лечить и учить грамоте — но медики и учителя быстро оставили группу, осев в попавшихся на пути земских больницах и волостных школах, где всегда не хватало образованных людей. За ними последовали все, владеющие применимой профессией — годы спустя кого-то снова встречали в городе, вспоминающего тот поход со смехом или с ужасом, а кто-то так и остался в деревне, заведя дом и семью. А наиболее упорные, не знающие никакого полезного ремесла и оттого гордо зовущие себя "интеллигенцией", шли дальше, занимаясь уже исключительно революционной пропагандой.

Сначала они умилялись, видя что крестьяне охотно просят у них литературу — "побольше и потолще". В одной деревне вдруг выяснилось, что мужики, даже грамотные, их книг не читают, а используют бумагу на совсем иные нужды. Они пытались пристыдить — в ответ на них, готовых отдать все во благо народа, набросились толпой — избили, связали, потащили в околоток.

Она не хочет вспоминать, что там было. С ними, не пожелавшими назвать имена, обошлись, как с беспаспортными бродягами. Одна она бы сломалась, назвав свое имя и звание, после чего ее с извинениями и поклонами вернули бы в постылый родительский дом — но поступить так, бросив здесь остальных, было еще страшнее, чем вынести все, что с нею сделали эти скоты в сиреневых мундирах. После их по этапу отправили в город, вместе с ворьем и душегубами; после опознания родственниками всех отпустили, мало пострадавшими телом, но жестоко опозоренными душой.

Она снова сбежала из дома. Вступая в Организацию, она с легкостью дала клятву: у нее не было ничего, кроме жизни, которую она ценила не больше, чем снаряд, летящий в цель. За то свое поругание она жестоко мстила палачам и сатрапам. Ее называли фурией и "Красной девой".

Потом появился Даир — впрочем, тогда у него еще не было этого имени. Она уже считалась опытным агентом, а он — только что пришедшим новичком; вместе они везли на пароходе груз литературы, изображая только что вступивших в брак супругов и имея билеты в одну общую двухместную каюту-"люкс". Они стояли на палубе, не решаясь спуститься, хотя уже наступала ночь.

В небе горели звезды, как драгоценные камни на черном бархате, виденные ей когда-то давно, в иной жизни, у матери на столе. Она не знала названий звезд и созвездий, и он говорил ей их, а после вдруг попросил выбрать одну звезду, и она указала на ту, что показалась ей самой яркой и близкой — Альтаир в созвездии Орла, ту, что на его родине звали Звезда Даир. Они стояли на пустой палубе, подняв глаза вверх и словно увлекаемые в небесную бездну, и им не надо было слов, чтобы понять друг друга; затем они сошли в каюту, и она впервые забыла про огонь мести, сжигающий ее непрерывно с того самого, страшного дня, как забыла и про данный тогда же обет не принадлежать больше никому.

Она не смогла забыть ту ночь, как ни старалась. Он взял себе то имя — Даир. Скрывая свои чувства, они встречались тайно, на случайных квартирах или в дешевых номерах, до того петляя по улицам, стараясь не попасться на глаза как полицейским шпикам, так и своим же товарищам. Потом родился сын — их сын. Она не выдала товарищам отца, сказав, что это была случайная связь в дороге.

Она думала, какой бы хорошей она была матерью, если бы революция уже победила. Пока же она, не желая к себе снисхождения, работала с удвоенным рвением, сама вызываясь на трудные и опасные дела. В тюрьме по приказу губернатора были высечены политические; решено было наказать зарвавшегося сатрапа. Боясь, что о ней плохо подумают, она настояла тоже участвовать в выборе исполнителя; жребий выпал ей.

Даир шел рядом с ней по пустынному берегу, у самого края воды; резкий сильный ветер дул в лицо, трепал непокрытые волосы, волны смывали следы на песке. Она была легко одета и промочила ноги, но не думала о простуде. Губернатора хорошо охраняли, и не было надежды остаться в живых; ей были отпущены еще сутки. Она молчала, боясь что Даир заподозрит ее в малодушии, и не знала, что он едва сдерживался просить ее отказаться, так же боясь ее презрения. Она думала, что революционер идет на смерть, молча стиснув зубы, а он считал, что его долг сказать ей одно слово — иди! Так они и расстались, уверенные, что больше никогда не встретятся, и так и не сказав тех единственных слов, которые влюбленные говорят друг другу. Но нужны ли были им эти слова?

Утром того дня, уже принаряженная к аудиенции, она отвезла своего ребенка в воспитательный дом. И поспешно убежала, чтобы не слышать его удивленного писка "мама" — других слов выговаривать он еще не умел. После, еще не веря, что осталась в живых, она хотела его забрать — но товарищ Первый сказал: выбирай. Пусть лучше нас будет меньше, зато на каждого можно положиться, как на солдата, готового без промедления выполнить любой приказ. и не имеющего ничего лишнего. С ребенком ты должна будешь тотчас уехать из Зурбагана и забыть про всех нас.

Она осталась, стыдясь признаться самой себе, что ее удержала в рядах Организации не только и не столько преданность революционному делу, а желание видеть Даира и встречаться с ним. Она не раз приходила в воспитательный дом, принося сыну лакомства и подарки, и утешая себя тем, что так будет лучше. У нее не было тогда постоянной квартиры, зато она с нетерпением ждала и делала революцию — когда богачей выгонят из их дворцов, и все будет по-другому. Она ненавидела сытых, вместе с их женами и детьми — и ее беспощадность стала в Организации легендой; мало задумываясь об идейных вопросах, она жестоко мстила за свою поломанную жизнь.

Все рухнуло в одночасье. Их встречи с Даиром проходили в глубокой тайне; откуда Организации стало известно о ее самовольных приездах в Зурбаган? Для товарищей все было ясно: она встречалась с кем-то, нарушив приказ. Она отказалась назвать этого человека. Как раз в то время полиция захватила груз "Зоры". Вывод был однозначен. Товарищ Первый не раз повторял: целесообразность должна быть сейчас выше справедливости. Должно пожертвовать одним товарищем, может и невиновной, чем ставить под угрозу всю Организацию — при опасении гангрены подозрительные ткани безжалостно отсекают, чтобы не погиб весь организм!

Она молчала, не произнося имени Даира, потому что знала — даже если ей поверят, их тотчас же разлучат, и они никогда больше не встретятся. Его пошлют, к примеру, в западную губернию, устраивать переброску через границу "Красного Петуха", а ей дадут поручение где-то в другом конце страны. Она этого не вынесет: лишь он и ребенок, до сего дня привязывали ее к жизни — но сейчас она с ужасом подумала, что если после победы имена погибших за правду и счастье будут высечены на стене, к которой станут приходить потомки, жалеющие, что им не пришлось жить в пору великих свершений, то где будет имя той, кто умрет изменницей? Но изменить что-либо было нельзя, и оставалось лишь надеяться, что сейчас придет Даир, бывший как раз тем, ожидаемым членом суда, и сумеет убедить остальных в ее невиновности. Она ждала — и не знала, что Даир не придет никогда.