Дело о непрерывных самоубийствах (fb2)


Настройки текста:



Джон Диксон Карр Дело о непрерывных самоубийствах

1

В этот вечер поезд в девять пятнадцать на Глазго ушел с Юстонского вокзала с получасовым опозданием — через сорок минут после того, как завыли первые сирены воздушной тревоги.

При звуке сирен погасли синие лампы, тускло горевшие вдоль путей. По темному перрону, толкаясь и ругаясь, обдирая друг другу кожу ранцами и чемоданами, почти на ощупь двигались толпы людей, одетых большей частью в мундиры цвета хаки. Голоса не были слышны из-за железного рева локомотивов.

Собственно говоря, особых причин для страха не было. Дело происходило первого сентября, и большие налеты на Лондон еще не начинались. В то время воздушная тревога означала лишь небольшое неудобство, просто где-то гудел одиночный вражеский самолет, а заградительного огня зениток еще не было и в помине.

Молодой профессор истории Алан Кемпбелл, доктор Оксфордского и Гарвардского университетов, работал локтями, с усердием проталкивался сквозь толпу, пытаясь найти свое купе в спальном вагоне поезда. Спальные вагоны первого класса, судя по всему, находились в самом конце длинного состава. Он успел обратить внимание на увешанного багажом носильщика, шагавшего впереди, когда в дверях вагона кто-то зажег спичку, осветив табличку с номерами купе.

Подойдя ближе, он тоже зажег спичку и, убедившись в том, что четвертое купе находится именно здесь, поднялся в вагон. В коридоре едва светились надписи, указывавшие дорогу. Открыв, наконец, дверь своего купе, профессор облегченно вздохнул.

«Неплохая штука — купе первого класса», — подумал он. Это была комнатка из металла с выкрашенными в зеленый цвет стенами, постелью, никелированным Умывальником и высоким зеркалом на двери в соседнее купе. Светомаскировочная штора полностью закрывала окно. Было душновато, но над постелью он заметил прикрытое металлической решеткой вентиляционное отверстие.

Алан сунул чемодан под сиденье и сел, чтобы отдышаться. Он захватил с собой в дорогу какой-то роман и воскресную газету, но едва развернул ее, желчно воскликнул:

— Чтоб ему вечно гореть в аду! Чтоб его… — адресуя свои слова тому, кто был его единственным врагом.

Однако ой тут же успокоился, вспомнив, что у него самого есть все причины для хорошего настроения. В конце концов, ему предстоит недельный отпуск, и хотя с определенной точки зрения его поездку нельзя назвать увеселительной, все же это будут каникулы.

Алан Кемпбелл был из тех шотландцев, которые отродясь не ступали на землю Шотландии. За исключением года, проведенного в американском университете, да короткого визита в Европу, он не выезжал за пределы Англии. Это был 35-летний довольно красивый, хотя чуть полноватый мужчина, любитель книг, серьезный, но не лишенный чувства юмора. Его представления о Шотландии были почерпнуты из романов Вальтера Скотта и книг Джона Бьюкена. К ним надо добавить смутную картину гранитных скал и зарослей вереска да еще несколько легкомысленных шотландских анекдотов, так что шотландцем его можно было считать с большой натяжкой.

Раздался стук, и в дверях показалась голова проводника.

— Мистер Кемпбелл? — осведомился он, бросив взгляд на прикрепленную к двери табличку.

— Доктор Кемпбелл, — не без достоинства поправил Алан. Он был еще достаточно молод, чтобы чувствовать волнение, называя свой титул.

— В котором часу разбудить вас, сэр?

— Когда мы прибываем в Глазго?

— В шесть тридцать, сэр. По расписанию.

— Тогда в шесть часов.

Проводник кашлянул. Правильно поняв намек, Алан уточнил:

— В общем, за полчаса до прибытия.

— Слушаюсь, сэр. Прикажете подать утром чай и сухарики?

— А полный завтрак здесь можно получить?

— Нет, сэр. Только чай и сухарики.

Хорошее настроение Алана начало улетучиваться. Он так спешил упаковать вещи, что не поужинал и сейчас чувствовал, что его внутренности напоминают сжатую гармошку.

— На вашем месте, сэр, я бы сходил в буфет и перекусил, — посоветовал проводник.

— Но ведь поезд уходит через пять минут!

— Не беспокойтесь, сэр. По-моему, так быстро он не отправится.

Решив, что это самое разумное, Алан вышел из вагона. Проталкиваясь в темноте сквозь гудящую толпу на перроне, он попал на огороженную площадку в конце путей. Стоя у буфета с чашкой жидкого чая и парой сендвичей с тонкими, как бумага, ломтиками высохшей ветчины, он вновь бросил взгляд на воскресную газету, и настроение его снова испортилось.

Мы уже сказали, что на всем белом свете у Алана Кемпбелла был один единственный враг. Правду говоря, за исключением одной школьной потасовки, закончившейся синяками и разбитыми носами (тот парень стал впоследствии его лучшим другом), он не мог припомнить случая, когда бы испытывал к кому-либо особую неприязнь.

Врага, о котором идет речь, тоже звали Кемпбелл, хотя, как надеялся Алан, между ними не было никакого родства. Тот, другой Кемпбелл, жил в какой-то глухой дыре — Харпендене, графстве Хертфордшир. Алан никогда не встречался с ним и не знал его, но ненавидел от всего сердца.

Беллок заметил как-то, что нет более жаркого, ожесточенного и забавного для постороннего зрителя спора, чем спор между двумя учеными мужами о каком-нибудь частном вопросе, никого, кроме них самих, не интересующем.

Каждому из нас случалось с улыбкой наблюдать подобные диспуты. Кто-нибудь напишет в почтенной газете или литературном еженедельнике, что Ганнибал, переходя Альпы, проходил мимо деревни, именовавшейся Вигинум. В ответ другой ученый читатель пишет, что деревня эта называлась не Вигинум, а Бигинум. Через неделю первый вежливо, но довольно ядовито выражает сожаление по поводу невежества автора письма и просит разрешения представить доказательства своей правоты. Тогда второй отвечает, что сожалеет о том, что господин NN забыл о хороших манерах, но, несмотря на это, он считает своим долгом добавить… И так далее. Иногда перебранка тянется два-три месяца.

Нечто подобное случилось и с Аланом Кемпбеллом, смутив его покой.

Алан Кемпбелл был доброй душой, никому не желавшей зла, но по временам он писал рецензии на книги по истории в одной уважаемой воскресной газете. В середине июня редакция прислала ему толстый труд под названием «Последние дни Карла Второго», посвященный политическим событиям периода 1680–1685 годов и подписанный К. И. Кемпбелл. Рецензия Алана появилась через неделю и содержала, между прочим, следующие слова:

«Нельзя сказать, что книга мистера Кемпбелла проливает новый свет на рассматриваемый вопрос, к тому же она не свободна от мелких неточностей. Вряд ли сам мистер Кемпбелл верит, что лорд Вильям Рассел не был осведомлен о заговоре в Рай Хаузе. Барбара Вильерс, леди Кастлмен, стала герцогиней Кливлендской в 1670 году, а не в 1680-м, как можно прочесть в книге. Не ясно, на чем основано поразительное утверждение мистера Кемпбелла о том, что указанная дама была невысокой женщиной с каштановыми волосами?»

В пятницу Алан вернул книгу в редакцию и забыл о ней, но ровно через девять дней в газете появилось адресованное ему ответное письмо из Харпендена, Хертфордшир. Оно заканчивалось так:

«Разрешите заметить, что утверждение, которое Ваш рецензент находит столь «поразительным», можно найти у биографа упомянутой дамы Штейнмана. Если Ваш рецензент не знаком с этой работой, ему наверняка стоило бы потрудиться заглянуть в Британский музей».

Это уже вывело Алана из равновесия.

«От всего сердца благодаря мистера Кемпбелла, — писал он, — за то, что тот обратил мое внимание на книгу, и без того, впрочем, мне известную, и сожалея, что приходится напоминать столь тривиальные вещи, я полагаю все же, что экскурсия в Британский музей была бы менее полезной, чем посещение Национальной картинной галереи. Там мистер Кемпбелл сможет увидеть портрет одной маленькой гарпии работы Лели. На портрете изображена весьма полная дама с волосами цвета воронова крыла. Можно, конечно, предполагать, что художник хотел польстить своей модели, но вряд ли можно поверить, что он изобразил блондинку темноволосой или что придворная дама хотела быть нарисованной более полной, чем была на самом деле».

Алан полагал, что ответ ему удался, более того, был просто сокрушительным.

Однако змея из Харпендена нанесла удар ниже пояса. Новое письмо после разбора ряда известных портретов заканчивалось так:

«Между прочим, Ваш рецензент был так галантен, что назвал даму «гарпией». На каком основании? Похоже, только потому, что она была женщиной темпераментной и любила швырять деньгами. Если мужчину до такой степени поражает наличие у женщины этих качеств, позволительно спросить — был ли он когда-нибудь женат?»

Дочитав письмо, Алан подпрыгнул от ярости. Задело не сомнение в его исторических познаниях, а скрытый намек на то, что он не разбирается в женщинах — как оно и было на самом деле.

«К. И. Кемпбелл неправ, — думал Алан, — и отлично понимает это, а потому, как водится, пытается затуманить главный вопрос второстепенными подробностями».

В довершение всего в диспут ввязались многочисленные читатели. Письма сыпались градом. Какой-то полковник писал, что его семье уже много поколений принадлежит портрет, изображающий якобы герцогиню Кливлендскую, и там у нее волосы шатенки — не то чтобы светлые, но и не слишком темные. Какой-то ученый требовал, чтобы они точно сформулировали, что понимают под словом «полный», и было ли тело герцогини таковым по современным понятиям.

— У нас давно не было такого отличного материала, — сказал редактор газеты. — Только бы они проделали.

Диспут тянулся весь июль и август. Несчастная возлюбленная Карла Второго вновь стала почти такой же известной, как при жизни, и ее анатомия обсуждалась во всех подробностях. В диспут вмешался еще один ученый, доктор Гидеон Фелл, находивший, казалось, удовольствие в том, чтобы окончательно все запутать и сбить с толку обоих Кемпбеллов.

Наконец и сам главный редактор затрубил отбой. Во-первых, потому что увлечение анатомическими деталями стало граничить с пошлостью, во-вторых, стороны настолько запутались в споре, что никто уже толком не знал, кто кого обругал и за что.

К концу диспута Алан чувствовал, что с наслаждением изжарил бы К. И. Кемпбелла в кипящем масле. Дело в том, что каждую неделю К. И. Кемпбелл безжалостно преследовал Алана на страницах газеты, и тот медленно, но верно приобретал репутацию человека, способного нагрубить дамам, оклеветать давно умершую женщину и, вполне возможно, возвести напраслину на любую свою знакомую. В последнем письме К. И. Кемпбелла на это намекалось достаточно прозрачно. Коллеги по кафедре подшучивали над ним, а студенты, надо полагать, уже сочиняли анекдоты. Одно из прозвищ, которое ему приклеили, было «живодер».

Когда диспуту пришел конец, Алан с облегчением прочел молитву, но и сейчас, в дымном вокзальном буфете, прихлебывая бледный чаек с высохшими сендвичами и глядя в воскресную газету, мысль о том, что ему на глаза может попасться имя герцогини Кливлендской и что К. И. Кемпбеллу, возможно, вновь удалось проникнуть на газетные столбцы, приводила его в дрожь.

Нет. Ничего. Хорошее предзнаменование для его поездки.

Часы возле буфета показывали без двадцати десять. Алан вдруг вспомнил о поезде. Он большими глотками допил чай (а когда спешишь, кружка всегда кажется больше и горячее) и пошел назад по темному перрону. Проходя барьер, он потратил несколько минут, чтобы найти билет, — пришлось обшарить все карманы, а в результате билет оказался именно в том, с которого он начал. Протискиваясь между людьми и багажными тележками, Алан не без труда обнаружил свой вагон как раз в тот момент, когда начали захлопываться двери вагонов, и прозвучал гудок. Поезд плавно тронулся.

Быть может, он был на пути к большому приключению. Немного успокоившись, Алан остановился в полутемном коридоре и отдышался. Ему вспомнились слова полученного из Шотландии письма: «Замок Шайра возле Инверари, на берегу Лох Файна». Это звучало, как волшебная музыка. «Замок Шайра возле Инверари, на берегу Лох Фаина», — повторял Алан, подходя к своему купе. Он открыл дверь — и остановился как вкопанный.

На койке лежал открытый чемодан, но это был не его чемодан. Он был полон каких-то предметов женского туалета, и над ним наклонилась темноволосая девушка лет двадцати восьми — двадцати девяти. Распахнувшись, дверь толкнула ее, и теперь она, выпрямившись, с недоумением смотрела на Алана.

— Ну и ну! — подумал Алан.

Его первой мыслью было, что он ошибся вагоном, но быстрый взгляд на дверь убедил его в обратном. На табличке стояло: «Кемпбелл».

— Прошу прощения, — сказал он. — Мне кажется, тут какое-то… э-э-э… недоразумение.

— Не думаю, — холодно ответила девушка, потирая ушибленную руку.

Она показалась Алану очень привлекательной, хотя почти не пользовалась косметикой, а выражение ее круглого лица было весьма решительным. Он отметил отличную фигуру, рост примерно метр шестьдесят, довольно глубоко посаженные синие глаза, красивый высокий лоб, приоткрытые губы, которые она пыталась сейчас плотно сжать. На девушке была твидовая юбка, синий пуловер, а на» ногах коричневые чулки и туфли на низком каблуке.

— Но ведь это четвертое купе, — объяснил Алан.

— Да, я знаю.

— Я хочу сказать, что это мое купе. Меня зовут Кемпбелл. Вот, видите, на двери…

— Меня тоже случайно зовут Кемпбелл, — возразила девушка. — И это мое купе. Будьте добры уйти отсюда. — Она показала на чемодан.

Алан тоже посмотрел на него. Вагон покачивался, поезд, громыхая на стрелках, набирал скорость, «и Алану с трудом удалось ухватить смысл написанных маленькими белыми буквами на стенке чемодана слов: «К. И. Кемпбелл, Харпенден».

2

Алан откашлялся. Растерянность постепенно уступала место чему-то совершенно иному.

— Позвольте спросить, — сказал он сурово, — что означают буквы «К. И.»?

— Кетрин Ирена, естественно. Двойное имя. Но вы будете так любезны?..

— Нет! — сказал Алан. Он показал газету. — Разрешите еще узнать, не принимали ли вы недавно участия в скандальной переписке на страницах «Санди Уотчмен»?

Мисс К. И. Кемпбелл поднесла руку ко лбу, будто стараясь защитить глаза от света. Другой рукой она оперлась о край умывальника. Поезд трясся и гремел. В ее синих глазах отразилось сначала подозрение, а потом уверенность.

— Да, — сказал Алан. — Я — А. Д. Кемпбелл из Хайгетского университета.

Его слова прозвучали зловеще и гордо, словно строка из баллады: «Страшись же, перед тобой я — сэр Родерик Дью». Он подумал, что угрюмый взгляд, жест, которым он швырнул газету на койку, и скрещенные на груди руки могут выглядеть несколько смешно, однако девушка восприняла все иначе.

— Хулиган! Мерзавец! Гнусный червяк! — выкрикивала она взахлеб.

— Учитывая, что до сих пор я не имел чести быть вам представленным, эти слова ставят нас в такие отношения, которые…

— Глупости, — отрезала К. И. Кемпбелл. — Мы четвероюродные брат и сестра. Но у вас нет бороды!

Алан непроизвольно дотронулся до подбородка.

— Конечно, нет. С чего бы ей быть?

— Мы думали, что у вас борода. Вот такая длинная, — она коснулась рукой своей талии, — вы носите очки в железной оправе, у вас угрюмый, противный, ехидный характер. Так оно, впрочем, и есть. И в довершение, вы врываетесь сюда и сбиваете меня с ног…

Она вновь начала растирать руку.

— Среди всех противных насмешливых, похлопывающих по плечу критиков, — продолжала девушка, — вы…

— Вы меня превратно поняли. Я — специалист-историк, и моим долгом было указать на некоторые ваши ошибки, грубые ошибки.

— Ошибки! — возмутилась девушка. — Да еще и грубые!

— Совершенно верно. Я не имею в виду проблему оттенка волос герцогини Кливлендской — дело в самой сути. То, как вы описываете выборы 1680 года, откровенно говоря, рассмешило бы и младенца, а то, что вы пишете о лорде Вильяме Расселе, просто бесчестно. Я не говорю, что он был такой же плут, как ваш герой Шафтсбери. Рассел был просто болван, «круглый дурак», как записано о нем в судебных протоколах. Если хотите, это достойно сожаления, но ни в коей мере не дает вам права утверждать, что он не был изменником.

— Да вы просто мерзкий тори! — с яростью воскликнула К. И. Кемпбелл.

— В ответ могу лишь процитировать такого авторитета, как доктор Джонсон: «Не гнусный ли вы виг, миледи?»

Они умолкли, глядя друг на друга.

Мы уже знаем, что подобные перепалки не были в характере Алана, но сейчас злость и сознание собственной правоты переполняли его настолько, что ему сам черт был не брат.

— Да кто вы такая, собственно говоря? — спросил он чуть погодя, уже более спокойно.

Этот вопрос вновь задел Кетрин Кемпбелл. Она сжала губы и с достоинством выпрямилась во весь свой стошестидесятисантиметровый рост.

— Хотя я и не считаю своим долгом отвечать на ваши вопросы, — произнесла она, надевая очки в роговой оправе, от которых стала еще симпатичнее, — могу сообщить вам, что работаю на кафедре истории Высшей женской школы в Харпендене…

— Ага…

— Да. И знаю свой предмет не хуже любого мужчины, если не лучше. А сейчас я очень прошу вас проявить элементарную вежливость и покинуть купе.

— Чтоб мне провалиться, если я уйду! Это не ваше купе!

— А я говорю — мое.

— Ну, а я утверждаю, что не ваше.

— Доктор Кемпбелл, если вы не уйдете, я позову проводника.

— Пожалуйста, зовите, не то я сам его позову.

Проводник, прибежавший сломя голову на звук звонка, который поочередно нажимали оба противника, выслушал сбивчивые объяснения двух солидных ученых.

— Прошу прощения, мисс, — озабоченно сказал проводник, — прошу прощения, сэр, но только, похоже, тут что-то напутали. Написано просто «Кемпбелл», а «мисс» или «мистер» неясно. Уж и не знаю как быть.

Алан выпрямился.

— Ничего не нужно. Я ни за что не стану отбирать у дамы место, даже если оно захвачено обманным путем, — добавил он высокомерно. — Проводите меня в другое купе.

— Нет, доктор Кемпбелл, об этом не может быть и речи. Благодарю вас, но я не нуждаюсь, чтобы мне уступали только потому, что я женщина. Пожалуйста, проводите меня в другое купе.

Проводник развел руками.

— Прошу прощения, господа, ничего не выйдет. Ни одного свободного купе, да и сидячих-то мест нет. В третьем классе даже стоят.

— Неважно, — сказал Алан. — Дайте мне взять чемодан из-под койки, я буду стоять в коридоре.

— Глупости, — возразила девушка. — До самого Глазго? Глупости! — Она села на край сиденья.

— Остается одно, — продолжала она. — Мы поделимся купе, придется только посидеть всю ночь.

На лице проводника отразилось явное облегчение.

— Это же просто замечательно, мисс! И этот господин, я же знаю, от всей души вам признателен. Верно? Разумеется, на конечной станции вам вернут разницу в цене билетов. Правда ведь, очень мило со стороны барышни?

— Нет! Я отказываюсь…

— В чем дело, доктор Кемпбелл? — ледяным тоном осведомилась Кетрин. — Вы меня боитесь? Или не осмеливаетесь смотреть в глаза историческим фактам?

Алан повернулся к проводнику. Было бы побольше места, он показал бы ему на дверь тем драматическим жестом, которым отец в старинных мелодрамах изгоняет из дома детей, а так он только ударился рукой о вентилятор. Проводник понял его.

— Значит, все в порядке, сэр. Спокойной ночи, — он улыбнулся. — Может, она и не будет такой уж тяжелой…

— Что вы этим хотите сказать? — резко спросила Кетрин.

— Ничего, мисс. Спокойной ночи. Приятных… в общем, спокойной ночи.

Алан и Кетрин вновь поглядели друг на друга и одновременно уселись на противоположные концы койки. Разговорчивые за минуту до этого, сейчас, когда дверь за проводником закрылась, они смущенно замолчали.

Поезд медленно катился вперед, готовый в любой момент набрать скорость, по-видимому, где-то неподалеку кружил вражеский самолет. В вентилятор шел свежий воздух, и в купе стало прохладнее. Кетрин первой нарушила натянутое смущенное молчание. На ее лице появилась улыбка, и через мгновение она неудержимо хохотала. Алан вторил ей.

— Тс-с! — прошептала она. — Не будем мешать соседям. Но до чего же мы все-таки смешны!

— Не согласен. Хотя впрочем… Кетрин сняла очки и нахмурила лоб.

— А зачем вы едете на север, доктор Кемпбелл? Или, может быть, называть вас кузен Алан?

— Возможно, по той же причине, что и вы. Я получил письмо от некоего Данкена — носителя очаровательного титула хранителя печати.

— В Шотландии, — ироническим поучающим тоном сказала Кетрин, — хранитель печати значит адвокат. Какое невежество! Вы никогда не были в Шотландии, доктор Кемпбелл?

— Нет. А вы?

— Только в детстве, но я потрудилась навести справки, особенно о своих родственниках. А что еще было в письме?

— Только то, что неделю назад умер старый Энгус Кемпбелл, о чем уведомляются все известные члены семьи, и не найду ли я возможным приехать в замок Шайра возле Инверари на семейное совещание… Из письма совершенно очевидно, что о наследстве нет речи, а вот что понимать под «семейным совещанием»? Во всяком случае, у меня оказался отличный предлог получить давно заслуженный отпуск.

Кетрин состроила гримасу:

— Фи, доктор Кемпбелл! А голос крови?

Алан почувствовал, что опять начинает злиться.

— Послушайте! Я в жизни не слыхал об Энгусе Кемпбелле. Я изучил наше ужасно запутанное родословное древо и установил, что он был двоюродным братом моего отца, но я-то никогда не был знаком ни с ним, ни с другими родственниками. А вы?

— Ну…

— Собственно, я и о замке-то Шайра не слыхал. Сейчас мне пришло в голову, что я даже толком не знаю, как туда добираться.

— Пересядете в Глазго на гурокский поезд, а из Гурока паромом переправитесь в Данун. В Дануне наймете такси и в объезд Лох Файна поедете в Инверари. Раньше туда можно было добраться и на катере, но с начала войны этот рейс отменен.

— А этот замок Шайра, — продолжал расспрашивать Алан, — действительно что-то вроде крепости?

— В Шотландии, — ответила Кетрин, — замок — понятие растяжимое. Конечно, он поменьше, чем замок герцогов Аргайльских. Он стоит у входа в Шайрское ущелье, невдалеке от Инверари, на берегу озера. Довольно запущенное каменное здание с высокой башней и богатой историей. Но это прошлое. Вы как историк о нем, разумеется, понятия не имеете. Сейчас вопрос о том, как умер Энгус Кемпбелл.

— Да? И как же он умер?

— Покончил самоубийством, — хладнокровно ответила Кетрин. — Или был убит.

Книга, которую Алан захватил в дорогу, была детективом. Такого сорта книги он читал редко, только во время отпуска, чтобы развлечься. Он посмотрел на книгу, потом снова на Кетрин.

— Простите, как вы сказали?

— Был убит. Энгус Кемпбелл то ли выпрыгнул, то ли был выброшен из окна верхнего этажа башни.

Алан оторопел.

— А каково мнение коронера?

— В Шотландии их нет. Если обстоятельства смерти внушают подозрения, прокурор назначает так называемое открытое расследование, разумеется, если нет веских оснований предполагать убийство. Я всю неделю следила за газетами, в них ничего не было о расследовании. Хотя, конечно, это еще не значит, что его не было.

Алан порылся в кармане.

— Сигарету? — он протянул ей пачку.

— Спасибо. Не знала, что вы курите сигареты, думала — трубку.

— С какой стати? — не очень дружелюбно спросил Алан.

— Пепел падает на бороду, — объяснила Кетрин. — И вообще рассыпан всюду… Даже страшно представить… И все из-за этой большегрудой шлюхи!

— Большегрудой шлюхи?! Какой?

— Герцогини Кливлендской.

Алан только удивленно заморгал.

— Но, мисс Кемпбелл, до сих пор мне казалось, что вы боретесь за честь этой дамы! Целых два с половиной месяца вы клеймили меня, утверждая, что я ее оклеветал.

— Ну да. Похоже было, что у вас зуб на нее, значит, я должна была стать на ее сторону, разве нет?

Алан посмотрел на девушку.

— И это, — сказал он, хлопнув себя по колену, — это вы называете честным интеллектуальным подходом?

— А вы, наверно, считаете честным, когда книгу чернят и поносят только потому, что ее написала женщина?

— Да откуда же я знал, что вы женщина? Я все время ссылался на вас как на «мистера Кемпбелла» и…

— Только чтобы ввести всех в заблуждение.

— Постойте-ка, — произнес Алан, чуть дрожащими руками подал огонь Кетрин, а потом закурил сам. — Давайте разберемся. Я не имею ничего против женщин-ученых, среди наиболее уважаемых мною в науке имен есть и женские.

— Какая снисходительность!

— Суть в том, мисс Кемпбелл, что для науки безразлично — написана книга мужчиной или женщиной. Ошибка остается ошибкой, кто бы ее ни сделал.

— Да?

— Да. И ради истины признайтесь по секрету, между нами, что ошиблись, утверждая, будто герцогиня Кливлендская была невысокой шатенкой!

— И речи быть не может! — упорствовала Кетрин. Она вновь надела очки и постаралась придать своему лицу самое суровое выражение.

— Да послушайте же! — в отчаянии воскликнул Алан. — Взгляните на факты! Возьмем, например, историю, о которой я не мог упомянуть в газете. Я имею в виду рассказ Пеписа…

Кетрин удивленно посмотрела на него.

— Так-так, мистер Кемпбелл! Вы считаете себя серьезным историком и верите сплетне, которую Пепис услышал от третьих лиц, от какого-то цирюльника?

— Нет, нет. Вы постоянно все путаете. Важно не то, правдива история или выдумана, хотя Пепис, часто видевший эту леди, верил в нее. Пепис пишет, что Карл Второй и герцогиня Кливлендская (тогда она еще была леди Кастлмен) мерились весом и «леди оказалась тяжелее, ибо носила в чреве дитя». Если мы вспомним, что Карл был хотя и худощавым, но высоким и мускулистым мужчиной, то леди могла быть только очень крупной женщиной.

— Чистое предположение.

— Предположение, согласен, но основанное на фактах Возьмем затем свидетельство Рерсби…

— Штейнман говорит…

— Рерсби ясно утверждает…

— Эй! — прервал их сердитый голос из соседнего купе, сопровождавшийся стуком в металлическую перегородку — Эй!

Спорщики притихли. Наступило долгое виноватое молчание, которое нарушал лишь перестук колес.

— Погасите свет, — шепнула Кетрин, — поднимите штору и гляньте, что там снаружи.

— Хорошо.

Щелчок выключателя, по-видимому, успокоил воинственного соседа.

Алан отодвинул чемодан Кетрин и поднял штору.

Поезд мчался сквозь будто вымерший мир, вокруг была тьма, лишь на пурпурном горизонте лучи прожектора, переплетаясь, двигались то вправо, то влево, согласованно, как танцоры. Стук колес заглушал жужжание летавших где-то бомбардировщиков.

— Как вы думаете, они нападут на поезд?

— Не знаю.

Стесняющее и одновременно волнующее чувство интимности овладело Аланом Кемпбеллом. Их головы тесно прижались к окну, две сигареты отразились в стекле красными точечками, дернулись вверх-вниз и снова погасли. Он успел мельком увидеть лицо Кетрин.

Внезапно они заговорили шепотом.

— Герцогиня Кливлендская…

— Лорд Вильям Рассел…

Поезд набирал скорость.

3

В три часа мягкого, как бархат, теплого дня лучшего в Шотландии времени года Кетрин и Алан Кемпбелл медленно поднимались в гору по единственной улице Дануна.

Поезд, прибывавший по расписанию в Глазго в половине седьмого утра, пришел только около часу дня. К тому времени они уже чувствовали зверский голод, но пообедать им так и не удалось.

Приветливый носильщик, говоривший на жаргоне, который Кемпбеллы понимали с трудом, сообщил им, что поезд на Гурок уходит через пять минут. Они втиснулись в вагон и, голодные, отправились дальше.

Для Алана было немалым потрясением, проснувшись после неудобного сна на вагонном сиденье, увидеть дремлющую на его плече миловидную девушку. Однако, поразмыслив, он решил, что ситуация, скорее, приятная. Приключение неожиданно взволновало его начинающую черстветь душу. Нет лучшего способа прогнать неловкость, чем провести с девушкой ночь под одной крышей. Выглянув в окно, Алан был немного разочарован тем, что пейзаж ничем не отличался от английского: не было ни гранитных утесов, ни тучных нив, а он так искал какого-нибудь предлога, чтобы вспомнить Бернса.

Молодые люди умылись и переоделись, продолжая спорить через дверь, перекрикивая шум текущей воды, о финансовой политике герцога Денби в 1679 году. По дороге в Гурок им еще удавалось скрывать свой голод, но, узнав, что на нижней палубе пароходика с закопченной трубой, переправлявшего их в Данун, можно пообедать, они жадно набросились на шотландский бараний суп и жаркое.

Данун с его белыми, серыми и коричневыми крышами лежал на берегу серо-стального озера, окаймленного лиловым холмом. Он был похож на более удачный вариант одного из тех халтурных пейзажей Шотландии, которые можно увидеть во многих квартирах, разве что там, как правило, изображен еще и олень.

— Теперь я понимаю, откуда берется вся эта мазня, — заметил Алан. — Плохой художник просто не может устоять перед Шотландией. Всего и дела — мазнуть лиловым и желтым, а потом для контраста пририсовать воду.

Кетрин заявила, что он говорит ерунду. Кроме того, когда пароход остановился, стукнувшись бортом о причал, она заметила, что сойдет с ума, если Алан не прекратит немедленно насвистывать «Лох Ломонд».

Они оставили чемоданы на причале и вошли в пустынную контору на другой стороне улицы — узнать, нельзя ли нанять машину до Шайра.

— Шайра? — переспросил клерк с унылым лицом и хорошим английским произношением. — Начинает становиться популярным. — Он бросил на них странный взгляд, но Алан понял это только много позже. — Сегодня туда отправляется еще один клиент. Если не возражаете разделить с ним машину, обойдется дешевле.

— Плевать на расходы! — это были первые слова Алана в Дануне, и упоминания они заслуживают лишь потому, что от их звука чуть не сорвались со стен плакаты. — Не будем, однако, невежами. Он что — тоже Кемпбелл?

— Нет, — ответил клерк, заглянув в блокнот, — его зовут мистер Сван. Чарльз Э. Сван. Он был здесь минут пять назад.

— Никогда о нем не слыхал. — Алан посмотрел на Кетрин. — Это, случайно, не наследник?

— Чушь! — отрезала Кетрин. — Наследник — доктор Колин Кемпбелл, брат Энгуса.

Клерк бросил на них еще более странный взгляд.

— Да. Мы вчера перевозили его — очень решительный джентльмен. Так как, сэр, поедете вместе с мистером Сваном или наймете отдельную машину?

Вмешалась Кетрин:

— Разумеется, мы поедем вместе, если он не будет возражать. Что за разговор! Так сорить деньгами! Когда он едет?

— В половине четвертого. Возвращайтесь сюда через полчаса, он уже будет ждать вас. До свидания, мадам, до свидания, сэр! Благодарю вас.

Они беззаботно прогуливались под мягким солнцем, разглядывая витрины. Магазины торговали в основном сувенирами, и в глазах рябило от национальных костюмов в крупную шотландскую клетку. Были и клетчатые галстуки, клетчатые пледы, переплетенные в клетчатую ткань книги, чайные сервизы в клетку, одетые в клетчатые платья куклы и разрисованные в клетку пепельницы, как правило, в цвета Стюартов — самые яркие.

Аланом овладел азарт покупок, перед которым не устоит ни один путешественник. Кетрин пыталась удерживать его, пока сама не увидела магазинчик, В витрине которого были выставлены щиты с гербами шотландских кланов (Кемпбеллы из Аргайла, Гордоны, Мак-Леоды, Мак-Интоши, Мак-Квины). Щиты, которые можно повесить на стене.

— Чудесно, — не выдержала она. — Давайте зайдем. Колокольчик в дверях звякнул, но его никто не

услышал из-за шума у стойки. За прилавком стояла, сложив крест-накрест руки, невысокая женщина с суровым лицом, а перед ней молодой человек лет тридцати с загорелой дубленой кожей, в сдвинутой на затылок мягкой шляпе. Перед ним кучей лежали клетчатые галстуки всевозможных расцветок.

— Очень красивы, — вежливо говорил он. — Но не то, что мне нужно. Я хочу галстук цветов клана Мак-Пуфферов. Понятно? Мак-Пуффер. М-а-к П-у-ф-ф-е-р. Можете показать мне их цвета?

— Нет Мак-Пуфферов, — отвечала продавщица.

— Послушайте, — Настаивал молодой человек, опираясь локтями о прилавок и размахивая костлявым указательным пальцем перед носом женщины. — Я канадец, но в моих жилах течет шотландская кровь, и я этим горжусь. Когда я был мальчишкой, отец всегда говорил мне: «Чарли, если когда-нибудь попадешь в Шотландию и будешь в Аргайлшире, разыщи клан Мак-Пуфферов. Я много раз слышал от своего дедушки, что мы родом из Мак-Пуфферов».

— Могу только сказать, что клана Мак-Пуфферов не существует.

— Но ведь их так много! — доказывал молодой человек. — Почему не быть и клану Мак-Пуфферов? Столько кланов, почему не может быть и клана Мак-Пуфферов?

— Может-то может, но такого нет.

На лице молодого человека появились такая растерянность и уныние, что продавщица сжалилась.

— Как ваша фамилия?

— Сван. Чарльз Э. Сван.

Женщина подняла глаза к небу и задумалась.

— Сван… Точно, это будет клан Мак-Квинов.

Мистер Сван радостно ухватился за надежду:

— Вы думаете, что я в родстве с Мак-Квинами?

— Это уж я не знаю. Может, да, а может, и нет. Но родичи Сваны у них есть.

— У вас есть цвета Мак-Квинов?

Продавщица вытащила галстук. В его броской расцветке преобладал ярко-алый цвет, и это сразу же вызвало одобрение мистера Свана.

— Вот это да! — воскликнул он восторженно и повернулся к Алану. — Что вы о нем скажете, сэр?

— Чудесно! Только, пожалуй, чуть ярковато для галстука, как вы думаете?

— Да, но мне все-таки очень нравится, — задумчиво сказал мистер Сван, держа галстук в вытянутой руке, словно картину, которую нужно рассматривать в перспективе. — Да, это мне подходит. Попрошу у вас дюжину.

Продавщица уставилась на него.

— Дюжину?

— Ну да. А что?

— Три шиллинга шесть пенсов штука! — предупредила она покупателя.

— Неважно. Заверните — я беру.

Пока продавщица рылась на полках, мистер Сван дружелюбно повернулся к Кетрин и галантно приподнял шляпу, обнажив густую, жесткую рыжую шевелюру.

— Знаете, — сказал он доверительным тоном, — я в своей жизни немало поездил, но в такой занятной стране еще не бывал.

— Да?

— Точно. Все как будто только тем и занимаются, что рассказывают шотландские анекдоты. Я заглянул в бар гостиницы, и там какой-то местный шутник срывал аплодисменты исключительно на шотландских анекдотах. И еще — я здесь всего несколько часов, приехал утром из Лондона, а ко мне уже четыре раза приставали с одной и той же шуткой.

— Нам еще этого не пришлось испытать.

— А мне пришлось. Понимаете, они слышат мой акцент и спрашивают: «Вы американец, да?» Я отвечаю: «Нет, канадец», но это их не смущает, они все равно продолжают: «Вы уже слыхали о моем дядюшке Энгусе Банке, который никогда никому не давал денег?»

Он умолк, ожидая реакции. Лица слушателей оставались непроницаемыми.

— Не поняли? — спросил Сван. — Банк, и никогда никому не давал денег.

— Соль остроты, — ответила Кетрин, — довольно тривиальна, но…

— О, так я же не говорю, что это смешно, — поспешил успокоить их Сван. — Я только сказал, что это чудно. Ведь, например, никогда не увидишь тещ, которые только и знали б, что рассказывать друг дружке последние анекдоты о тещах. Англичане обычно не рассказывают историй об английской привычке вечно перевирать суть анекдота.

— А что, по общему мнению, англичане всегда ее перевирают? — с любопытством спросил Алан.

— Ну да, в тех историях, которые ходят о них в Канаде и Штатах. Только в этом нет ничего обидного. Знаете, вроде как вместо «Возлюби отца и мать свою, и продлятся дни твои» они говорят: «Возлюби дни свои, и продлятся отец и мать твоя». Да постойте же! Я ведь и слова не сказал, что это смешно. Я только…

— Ничего, ничего, — успокоил Алан. — Я, собственно, хотел только спросить, не тот ли вы мистер Сван, который нанял машину до замка Шайра?

Странное, недоверчивое выражение промелькнуло на загорелом лице Свана в мелких морщинах вокруг глаз и рта. Он, казалось, принял оборонительную стойку.

— Да, это я. А что?

— Мы тоже туда направляемся и подумали, не согласитесь ли вы ехать вместе. Меня зовут Кемпбелл, доктор Кемпбелл. Эта девушка — моя кузина мисс Кетрин Кемпбелл.

Сван поклонился ей, выражение его лица изменилось: теперь оно светилось доброжелательностью.

— Естественно! Это будет честью для меня, — проговорил он сердечно. Светло-серые глаза его быстро бегали по сторонам. — Вы члены семьи?

— Дальние родственники. А вы?

Настороженное выражение появилось вновь.

— Ну, раз вы знаете мое имя и что я в родстве с Мак-Пуфферами или Мак-Квинами, вряд ли я могу назвать себя членом семьи, верно? Но скажите, — он понизил голос, — вы могли бы мне что-нибудь рассказать о мисс или миссис Элспет Кемпбелл?

Алан только покачал головой, но Кетрин пришла ему на помощь.

— Тетя Элспет, — объяснила она, — собственно, не настоящая тетя, и она не Кемпбелл, хотя все ее так зовут. Никто не знает толком, кто она и откуда взялась. В один прекрасный день, лет сорок назад, она появилась в доме и с тех пор стала чем-то вроде домоправительницы Шайра. Сейчас ей, наверняка, лет девяносто, и говорят, что она настоящий деспот. Я с ней никогда еще не встречалась.

— Ага, — сказал Сван, но ничего больше не добавил. Продавщица протянула ему пакет с галстуками, и Сван расплатился.

— Пожалуй, пора идти, — поспешил он, — если не хотим опоздать. Он весьма галантно распрощался с продавщицей и распахнул перед Кемпбеллами дверь.

— Дорога довольно длинная, и мне хотелось бы попасть туда до темноты: я остановлюсь не в замке, а здесь тоже, наверно, затемнение. Надо же, наконец, как следует выспаться, прошлой ночью в поезде я не сомкнул глаз.

— Не можете спать в поезде?

— Не в том дело. В соседнем купе ехала супружеская пара, и они всю ночь отчаянно бранились из-за какой-то кливлендской шлюхи.

Кетрин и Алан обменялись быстрыми виноватыми взглядами, но, к счастью, Сван был слишком поглощен своими огорчениями.

— Мне приходилось жить в Огайо[1], я хорошо знаю те места и прислушивался внимательно, но так ничего и не понял. Речь шла о каком-то типе по имени Рассел и еще о другом, которого звали Чарльз, но я так и не разобрался, крутила эта кливлендская баба шашни с Расселом, Чарльзом или, может, мужем моей соседки. Они так орали, что трудно было понять. Я постучал в стенку, но и потом, когда они погасили свет…

— Доктор Кемпбелл! — предупреждающе бросила Кетрин, но было уже поздно.

— Прошу прощения, — сказал Алан, — но это были мы.

— Вы? — изумился Сван. Он замер, не отрывая взгляда, будто фотографируя ее, от левой руки Кетрин, на которой не было кольца.

Он попытался переменить тему, но так неуклюже, что трудно было этого не заметить.

— Похоже, что нехватка продовольствия здесь не очень ощущается. Посмотрите только на эту бакалею! Тут есть, например, хаггис[2]. Хаггис…

Лицо Кетрин сделалось пурпурным.

— Мистер Сван, — сурово сказала она, — могу вас заверить, что вы ошиблись. Я работаю на кафедре истории Харпенденской женской высшей школы…

— Я увидел хаггис первый раз в жизни, но мне он понравился: очень аппетитно выглядит. А вот то чудо из рубленого мяса здесь называют жарким по-ульстерски. Жаркое по-ульстерски…

— Будьте добры, мистер Сван, выслушать меня. Это доктор Кемпбелл из Хайгетского университета, и мы оба можем заверить вас, что…

Сван снова остановился, огляделся вокруг, будто желая убедиться, что их никто не подслушивает, и торопливо заговорил тихим серьезным голосом:

— Послушайте, мисс Кемпбелл. Я человек понятливый, знаю, как оно в жизни бывает, и очень прошу прощения, что завел речь об этом.

— Но…

— Это все ерунда, что я не мог уснуть. Как только вы погасили свет, я сразу заснул и больше уж ни словечка не слышал. Забудьте об этом.

— Это, пожалуй, действительно самое разумное, — кивнул Алан.

— Алан Кемпбелл, как вы смеете…

Чтобы успокоить их, Сван показал вперед. У конторы стояла удобная пятиместная синяя машина, а к ней прислонился шофер в кепке и гетрах.

— Карета подана, — сказал Сван. — Путеводитель у меня есть. Пошли — все будет как надо.

4

Машина мчалась по длинному прямому участку дороги между покрытыми лесом горами, а потом по берегу глубокого озера.

Шофер понравился им сразу: это был коренастый краснолицый разговорчивый мужчина с удивительно синими глазами и неистощимым запасом юмора. Сван сидел рядом с ним, а Алан и Кетрин устроились на заднем сиденье. Сван с восторгом прислушивался к произношению шофера, и в конце концов стал подражать ему.

Показав на сбегавшую по горному склону узкую полоску воды, шофер сказал: «ручей». Сван ухватился за это слово, и теперь вода во всех ее формах, даже если это был горный поток, который мог бы унести и дом, была ручьем. Сван показывал всем на нее и произносил «р-ручей» с «р», напоминавшим хрип умирающего или невероятно долгое полоскание горла.

Алан чувствовал себя при этом крайне неловко, хотя шофер не обращал никакого внимания на Свана. «Тем, кто верит в суровость и немногословность шотландцев, надо послушать этого человека», — подумал Алан. Заставить шофера умолкнуть было невозможно, он подробно комментировал все места, мимо которых они проезжали, и его пояснения, как выяснил позже Сван с помощью путеводителя, были необыкновенно точны.

Шофер рассказал им, что обычно именно он водит катафалк, и начал развлекать их описанием пышных похорон, в которых на его долю выпала честь везти труп. Сван воспользовался случаем:

— А это не вы, случайно, вели катафалк на похоронах, — так, с неделю назад?

Слева от них, как старинное, ослепительно сверкающее зеркало, лежал среди холмов Лох Экк. На его поверхности не было ни рябинки. Вверху, на поросших хвойным лесом горных склонах, все было неподвижно, вплоть до голых скал на горизонте. Стояла глубокая тишина, у человека перехватывало дыхание от этого одиночества, за которым чувствовалось что-то первобытное, будто эти горы и сейчас еще скрывали обтянутые войлоком щиты.

Шофер молчал так долго, не отрывая больших красных рук от руля, что они решили, будто он не расслышал или не понял вопроса. Потом он заговорил.

— Это мог быть только старый Кемпбелл из Шайра.

— Ну да, — очень серьезно сказал Сван. Это «ну да» было таким выразительным, что Алан и сам невольно чуть не повторил его.

— Я думаю — вы и сами Кемпбеллы, верно?

— Эти двое — да, — сказал Сван, кивая на заднее сиденье. — А я из Мак-Пуфферов, тех, которых иногда называют Мак-Квинами.

Шофер смерил его колючим взглядом, но Сван был совершенно серьезен.

— Я и вчера отвез одного, — неохотно сказал шофер. — Колин Кемпбелл, настоящий шотландец, как я, хоть и говорит, как англичанин.

Он нахмурился.

— Таких нелепостей вы в жизни не слыхали! Безбожник, и самому не стыдно признаваться в этом! А на меня наговорил все, что на язык пришло, — окончательно вскипел шофер, — когда я случайно сказал, что Шайра — все-таки очень загадочное место. А ведь оно так и есть.

Шорох колес — и снова наступила тишина.

— А в чем же дело с Шайра? Привидения?

Шофер угрюмо хлопнул по рулю, будто прикладывая печать.

— Что привидения, этого я не говорю. Не знаю я в чем там дело, но только место это темное, уж точно.

Сван присвистнул сквозь зубы и взял путеводитель. Пока машина, покачиваясь на ухабах, мчалась вперед в золотистых лучах вечернего солнца, Сван нашел главу, посвященную Инверари, и начал громко читать: «Прежде чем главная дорога приведет вас к городу, вы увидите слева замок Шайра. С точки зрения архитектуры он не представляет особого интереса. Здание построено в конце шестнадцатого века, но отдельные его части пристроены позже. Замок можно узнать по возвышающейся в юго-восточном углу круглой башне с конусообразной, покрытой шифером крышей. Эта башня высотой шестьдесят футов является якобы первой частью планировавшегося огромного здания, от постройки которого, однако, отказались. Согласно устным преданиям, в 1692 году, том самом, в феврале которого произошла резня в Гленко…»

Сван прервал чтение.

— Подождите-ка! — сказал он, потирая подбородок. — Я уже слышал об этой резне в Гленко. Помню, когда ходил в школу в Детройте… Черт побери, что с ним? Эй!

Шофер, к которому вернулось хорошее настроение, раскачивался за баранкой, беззвучно смеясь, так, что слезы выступили у него на глазах.

— Что случилось, старина? — спросил Сван. — В чем дело?

— Я знал, что вы американец! — проговорил, задыхаясь от смеха, шофер. — И не спорьте! А вы уже слыхали о моем дядюшке Энгусе Банке — том, что никогда никому не давал денег?

Сван стукнул себя кулаком по лбу.

— Не поняли? Или чувства юмора нет? Он был Б-а-н-к.

— Как ни странно, — ответил Сван, — шутку я понял. И я не американец — я канадец, хотя и учился в Детройте, но если мне сегодня попадется еще один племянник дяди Энгуса, я его убью. Уж об этом я не позабуду. И, пожалуйста, перестаньте хихикать, будьте серьезнее, вы же шотландец.

— Резня в Гленко. Когда-то в школе мы ставили пьесу об этом. Кто-то кого-то вырезал. Не помню уж только: то ли Мак-Дональды Кемпбеллов, то ли Кемпбеллы Мак-Дональдов.

— Естественно, Кемпбеллы Мак-Дональдов, — сказала Кетрин. — Надеюсь, сейчас это уже никого не задевает?

Шофер вытер глаза и, улыбаясь, заверил Кетрин, что ни чуточки. Сван продолжал:

— «Согласно устным преданиям, в 1692 году, том самом, в феврале которого произошла резня в Гленко, Ян Кемпбелл, сражавшийся в рядах Кемпбеллов или Глейнлайонов, терзаемый угрызениями совести, совершил самоубийство, выбросившись из верхнего окна башни и расплескав свой мозг по каменным плитам двора».

Он поднял взгляд от книги.

— Кажется, то же произошло на днях и со старым джентльменом?

— Да.

— «Согласно другому преданию, причиной самоубийства были не угрызения совести, а призрак одной из его жертв, изрубленный труп которой преследовал его из комнаты в комнату, пока, наконец, не оставалось другого выхода, чтобы избежать его прикосновения, кроме…»

Сван с треском захлопнул книгу.

— По-моему, хватит. — Он прищурил глаза, и голос его внезапно стал ласковым. — Что там, собственно, случилось? Старик, надо полагать, не имел привычки спать в башне?

Однако шофер не дал втянуть себя в разговор. «Не спрашивайте, — говорило его лицо, — если не хотите, чтобы вам солгали».

— Еще минутку и покажется Лох Файн, а потом и Шайра, — сказал он. — Ну вот!

На перекрестке они повернули вправо. Перед ними простиралась сверкающая водная гладь. У всех троих вырвались восхищенные восклицания.

Озеро было широким и, казалось, тянулось бесконечно. Сжатая высокими берегами, залитая золотыми лучами солнца гладь воды уходила на много миль к югу, до самого Клайда. Однако с севера стальную, спокойную с незапамятных времен водную гладь запирали горы, обрамляя ее, словно оправа драгоценный камень. Плавные линии горных хребтов, сплошь черные и темно-лиловые, за исключением тех мест, где блуждающий луч солнца вырывал бледно-лиловое пятно или падал на темно-зеленый лес, были словно вырезаны человеческой рукой.

На дальнем берегу озера, у самой воды, проглядывали в дымке белые домики города. Были видны колокольня и небольшое здание на вершине господствовавшего над городом холма. Воздух был так чист, что Алан готов был поклясться, что даже на таком расстоянии различает отражения белых домиков в неподвижной воде.

Шофер провел рукой:

— Инверари.

Машина помчалась дальше. Зрелище, очевидно, настолько увлекло Свана, что он забыл даже о «р-ручье».

Ровная дорога бежала на север, параллельно берегу озера. Чтобы попасть в Инверари, лежавшее на дальнем берегу, нужно было доехать до конца озера и, обогнув его, по параллельной дороге вернуться примерно до того места, где они были сейчас.

Так, во всяком случае, думал Алан, Инверари казалось совсем близко, прямо перед глазами, на противоположной стороне самого узкого места озера.

Алан удобно откинулся на сиденье, любуясь картиной величественных гор, когда машина остановилась и шофер вышел из нее.

— Приехали! — буркнул он. — Насколько я знаю, у Дональда Мак-Лейша есть здесь лодка.

Они удивленно глядели на него.

— Лодка, вы говорите? — вырвалось у Алана.

— Ну да.

— На кой черт нам лодка?

— Чтобы переправиться.

— Так ведь есть дорога! Разве нельзя объехать озеро и попасть в Инверари по тому берегу?

— Жечь зря бензин, когда у меня есть руки? — искренне возмутился шофер. — Еще чего! Высаживайтесь! По дороге тут миль пять-шесть, не меньше.

— Ладно, — улыбнулась Кетрин, по лицу которой было видно, что она с большим трудом справляется с усталостью. — Я не против для разнообразия проехаться по воде.

— Я тоже, — согласился Сван, — если грести будет кто-то другой. Только скажите, дружище, на кой вам это? Бензин-то не ваш, а компании, верно?

— Верно, только уж это все равно. Высаживайтесь!

Повеселевший шофер сел на весла, и в тишине вечерних сумерек они торжественно тронулись в путь.

Кетрин и Алан, поставив под ноги чемоданы, сидели на корме лодки, лицом к Инверари. В этот час вода казалась светлее и ярче, чем небо, по ее поверхности плыли тени.

Кетрин задрожала.

— Замерзли?

— Немножко, но дело не в этом. — Она посмотрела на шофера. — Вон там, это Шайра? Там, где маленький причал.

— Да, — кивнул шофер, глянув через плечо. Уключины жалобно скрипнули. — Не так уж много там интересного, и говорят, что после старого Энгуса Кемпбелла и того меньше останется.

Они молча смотрели на замок, становившийся все больше по мере приближения.

Замок стоял немного в стороне от города и смотрел на озеро. Он был построен из камней и серого кирпича, с крутой шиферной крышей. Больше всего бросалась в глаза башня. Круглое, с конусообразной крышей сооружение, сложенное из поросших мхом камней, возвышалось в юго-восточном углу замка. Похоже, что окна в нем выходили только к озеру. Это были два створчатых, закрытых жалюзи окна под самой крышей, примерно в шестидесяти футах над неровными каменными плитами двора.

Алан представил падение с головокружительной высоты и вздрогнул.

— Мне кажется… — Кетрин заколебалась, — он немного… примитивен.

— Вот еще! — с чувством превосходства возразил шофер. — Там и электричество есть.

— Электричество?

— Вот-вот. И ванные тоже, хотя за это я не ручаюсь. — Он снова посмотрел через плечо и нахмурился. — Видите человека, который стоит на пристани и глядит на нас? Тот самый доктор Колин Кемпбелл, о котором я вам рассказывал. Получил степень то ли в Манчестере, то ли еще в каком Богом забытом месте.

Стоявшая у причала фигура почти сливалась с серо-коричневым фоном. Это был невысокий, широкоплечий, коренастый, грубо сколоченный мужчина, одетый в поношенную охотничью куртку, бриджи и гетры. Усы и борода у него были коротко подстрижены, в рыжеватой шевелюре пробивались желтые или даже, скорее, серые пряди. Колин Кемпбелл был младшим из двух братьев Энгуса Кемпбелла и, хотя ему шел уже седьмой десяток, выглядел гораздо моложе.

Он пытливо разглядывал их, пока Алан помогал Кетрин выйти из лодки, а потом Сван выкарабкался вслед за ними.

— Кто вы такие? — спросил Колин Кемпбелл глубоким басом.

Алан представил всех. Колин вытащил руку из кармана, но никому не подал.

— Что ж, тогда пойдемте. Все здесь: прокурор, стряпчий, страховой агент, старый Том Кобли. Разумеется, заправляет всем Алистер Данкен.

— Это адвокат?

— Стряпчий, — поправил Колин со злой ухмылкой. — У нас в Шотландии — стряпчий. Да, это он.

Колин повернулся к Свану и нахмурил косматые львиные брови.

— Как вас зовут, сказали вы? Сваном? Сван? Я не знаю никакого Свана.

— Я здесь по приглашению мисс Элспет Кемпбелл, — сказал Сван, будто подбадривая себя.

Колин удивленно посмотрел на него.

— Вас пригласила Элспет? — прорычал он. — Элспет? Раны Христовы! Не верю!

— Почему?

— Потому что за всю свою жизнь она, исключая врача и священника, никогда никого не приглашала.

Всю ее жизнь мой старший брат Энгус был единственным человеком, а лондонский «Прожектор» — единственной вещью, которые ее интересовали. Раны Христовы! Старушка прочитывает «Прожектор» от корки до корки, помнит на память фамилии всех репортеров и болтает о свинге и Бог знает о чем еще.

— «Прожектор»? — изумленно воскликнула Кетрин. — Этот грязный листок?

— Ну-ну-ну! Осторожней на поворотах! — запротестовал Сван. — Речь идет о моем листке!

Сейчас пришла очередь удивляться остальным.

— Неужели вы… — ловя ртом воздух, спросила Кетрин.

Сван попытался успокоить ее.

— Выслушайте меня, — сказал он очень серьезно. — Ничего страшного. Я не собираюсь использовать маленькую информацию о том, как вы и док Кемпбелл провели ночь в поезде, если меня не вынудят к этому. Я только…

Колин внезапно прервал его идущим откуда-то из глубины рычащим хохотом. Он хлопнул себя по колену, согнулся и закричал, будто обращаясь ко всей вселенной:

— Репортер? А почему бы и нет? Пошли! Добро пожаловать! Почему не сообщить обо всем Манчестеру и Лондону? Народ должен знать все! А что это за чудеса вытворяли два ученых члена нашей семьи в поезде?

— Я сейчас все объясню вам…

— Ни слова больше. Мне это нравится. Раны Христовы! Я счастлив видеть, что огонек, который был в нас, есть еще и в младшем поколении. Раны Христовы!

Хлопнув Алана по спине, он обхватил его тяжелой рукой и хорошенько встряхнул. Его приветливость была бурной, как и все предыдущее. Хотя до сих пор он громко выкрикивал слова в вечерние сумерки, сейчас заговорщически понизил голос.

— К сожалению, здесь не удастся уложить вас в одной комнате. Приходится соблюдать приличия, но я позабочусь, чтобы ваши комнаты были рядом. Только осторожно, не проболтайтесь перед мамой Элспет!

— Но пожалуйста, ради Бога…

— Она внимательно следит за условностями и, хотя сорок лет была любовницей Энгуса, сейчас считает себя его женой. Пошли! Не стойте же с таким лицом! Идемте в дом! Хватай чемоданы, Джок, и пошевеливайся!

— Никакой я не Джок, — сказал сидевший на веслах шофер, однако поднялся на ноги в покачивающейся лодке.

Колин выпятил грудь.

— Джок, — осадил он шофера, — раз я говорю, значит Джок. И хорошенько запомни это, парень. Заработать хочешь?

— Не у вас. Меня зовут…

— Ну и ладно, — сказал Колин, беря чемоданы под мышки так, будто они были крохотными пакетиками, — и все равно, разрази меня гром, если я знаю, чем расплачиваться!

Он обернулся к остальным.

— Дела у нас обстоят так. Если Энгуса убили — Алек Форбс или еще кто-то, или он случайно выпал из окна, то Элспет и я богаты, Элспет и работящий участковый врач с дырявыми карманами — на коне. А вот если Энгус покончил самоубийством, тогда, скажу вам, у нас ломаного гроша за душой нет.

5

— Но насколько я знаю… — начал Алан.

— Насколько ты знаешь, старый скряга был богат? Еще бы! И другие так думали. Знакомая история. Дальнейшие слова Колина были таинственны и туманны. — Мороженое! — сказал он. — Тракторы! Золото Дрейка! Любой скупец глупеет, когда вообразит, что может стать еще богаче.

— Не то чтобы Энгус и впрямь был таким уж скупердяем. Понимаешь, Энгус был скрягой, но скрягой порядочным. Он помогал мне, когда я нуждался, и помогал бы и нашему братцу, если бы только знал, куда девался этот замечательный тип после того, как с ним стряслась беда.

— Почему, однако, мы застряли? Пошли в дом! А вы, где ваш чемодан?

Сван, тщетно пытавшийся до сих пор вмешаться в разговор, оставил безнадежные попытки.

— Спасибо, но я не собираюсь здесь задерживаться, — ответил он и повернулся к шоферу. — Вы можете подождать меня?

— Ладно. Подожду.

— Тогда с этим уладили, — воскликнул Колин. — Эй ты, Джок! Заверни на кухню и скажи, чтобы тебе поставили полушку. Только будь поосторожнее: это лучшее виски Энгуса. Остальные, за мной!

Оставив шофера, отчаянно объяснявшего в пространство, что его зовут не Джоком, они последовали за Колином. Сван тронул Колина за руку.

— Послушайте, — сказал он. — Мне до этого нет дела, но скажите, вы уверены, что поступаете правильно?

— То есть как это? Что вы имеете в виду?

— Ну, — сказал Сван, сдвигая на затылок серую фетровую шляпу, — я, конечно, слышал, что шотландцы не дураки выпить, но это превосходит всякое воображение. Неужели у вас полпинты виски залпом означает маленькую выпивку? Он же не найдет дороги домой.

— Полушка, темный вы англичанин, означает полстакана виски. А вот вам, — обернулся Колин к Кетрин и Алану, — надо поесть. Силы понадобятся.

Комната, куда ввел их Колин, была просторной, но от старых каменных стен несло затхлостью. Трудно было что-нибудь разглядеть в полумраке. Колин левой рукой распахнул дверь.

— Вы двое подождите здесь, — распорядился он, — а вы, Сван, пойдемте со мной. Попытаюсь разыскать Элспет. Элспет! Элспет! Где, в чертовой заднице, она есть, Элспет? Ах да, услышите какую-нибудь ссору в задней комнате, так это всего лишь стряпчий Данкен и Уолтер Чепмен из страхового общества «Геркулес».

Алан и Кетрин остались одни в длинной, невероятно низкой комнате, пахнувшей отсыревшей клеенкой. В комнате, несмотря на летний зной, горел огонь. Огонь и проникавший через два окна бледный свет позволяли разглядеть старую мебель, огромную картину в позолоченной раме на стене и красный выцветший ковер.

На столе лежала огромная семейная Библия, а на каменной полке, покрытой красным покрывалом, стояла обтянутая черным крепом фотография. Изображенный на ней мужчина, несмотря на гладко выбритое лицо и седые волосы, настолько напоминал Колина, что не возникало никаких сомнений, кто это.

Слышно было тиканье часов. Они невольно заговорили шепотом.

— Алан Кемпбелл, — прошептала Кетрин, красная, как помидор, — вы олух!

— Почему?

— Господи, неужели вы не понимаете, что о нас подумают? И еще напечатают что-нибудь в этом ужасном «Прожекторе». Вас это совершенно не волнует?

Алан задумался.

— Честно говоря, нет, — сказал он наконец и сам удивился своему ответу. — Жаль только, что это неправда.

Кетрин чуть покачнулась и, будто желая сохранить равновесие, ухватилась за столик с Библией. Алан заметил, что девушка покраснела еще больше.

— Доктор Кемпбелл! Что с вами?

— Не знаю, — прозвучал искренний ответ. — Не знаю, на всех ли так влияет Шотландия…

— Надеюсь, что нет!

— Но только я с удовольствием снял бы со стены какие-нибудь латы и щеголял в них. Кстати, вам уже кто-нибудь говорил, что вы удивительно обаятельная девица?

— Девица! Вы сказали: девица?

— Классическая терминология семнадцатого века.

— Но, конечно, мне далеко до вашей дорогой герцогини Кливлендской?

— Готов признать, — сказал Алан, окидывая Кетрин критическим взглядом, — что ваша фигура не из тех, которые приводили в восторг Рубенса. Однако…

— Тс-с!

Дверь в другом конце комнаты, напротив окна, была приоткрыта. Оттуда внезапно послышались голоса, как будто те, кому они принадлежали, только что вновь заговорили после долгого перерыва. Один голос был сухим и старческим, другой — моложе и живее. После взаимного обмена извинениями тот, что помоложе, продолжил разговор.

— Дорогой мистер Данкен, — сказал он, — вы, видимо, неправильно поняли мое положение во всем этом деле. Я всего лишь представитель страхового общества «Геркулес», и мой долг расследовать…

— Но по-честному.

— Естественно. Я должен провести расследование и затем высказать фирме свое мнение о том, следует ли принять или отвергнуть ваши претензии. Никакие, личные мотивы не играют здесь роли! Я готов сделать все от меня зависящее, чтобы помочь вам. Я знал и любил покойного мистера Энгуса Кемпбелла.

— Вы знали его лично?

— Да.

Старческий голос, все время сопровождавшийся пыхтением, вдруг стал агрессивным.

— Разрешите тогда, мистер Чепмен, задать вам один вопрос.

— Пожалуйста.

— Мистер Кемпбелл казался вам человеком в здравом уме?

— Да, конечно.

— Человеком, который, так сказать, — пыхтящий голос стал еще суше, — знает цену деньгам?

— И еще как.

— Так. Ясно. Совершенно ясно, мистер Чепмен, помимо страхового полиса вашего общества, у него были еще два полиса двух других обществ.

— Мне об этом ничего не известно.

— Так я вам говорю об этом, — резко произнес старческий голос. — Два страховых полиса на крупные суммы обществ «Гибралтар» и «Планета».

— Ну и что?

— Сейчас все его состояние, мистер Чепмен, — эти страховые полисы. Все состояние, сэр. Среди всех его безумных денежных комбинаций это была единственная благоразумная сделка. В любом страховом полисе есть оговорка насчет самоубийства…

— Это естественно.

— Совершенно с вами согласен. Однако смотрите: за три дня до смерти мистер Кемпбелл вновь купил в вашем обществе полис на три тысячи фунтов. Полагаю, что в его возрасте страховой сбор должен быть чудовищным.

— Сбор, действительно, высок, но наши врачи сочли, что с мистером Кемпбеллом стоит рискнуть — он мог прожить еще лет пятнадцать.

— Хорошо. Так вот, вместе с этим полисом, — продолжал мистер Данкен, — полная сумма страховки составляет тридцать пять тысяч фунтов.

— Серьезно?

— И каждый страховой полис содержит оговорку о самоубийстве. Ну, уважаемый сэр! Можете вы себе как разумный человек представить хоть на мгновение, чтобы Энгус Кемпбелл через три дня после того, как приобрел новый полис, совершил самоубийство и тем превратил его в ничто?

Наступило молчание.

Алан и Кетрин услышали, как кто-то медленно расхаживает взад-вперед. Они почти видели перед собой суровую улыбку адвоката.

— Ну, сэр! Ну же! Вы англичанин, но я-то шотландец и прокурор.

— Я признаю, что…

— Вы вынуждены признать, мистер Чепмен.

— Что же вы предполагаете?

— Убийство, — отрезал стряпчий. — И совершил его, по всей вероятности, Алек Форбс. Вы слышали об их ссоре. Знаете, что Форбс был здесь в ночь, когда умер мистер Кемпбелл. Слышали о загадочном чемодане или ящике, все равно как его называть, и исчезнувшем дневнике.

Вновь наступило молчание. Слышны были лишь медленные шаги по комнате, и их охватило беспокойство. Мистер Чепмен из страхового общества «Геркулес» заговорил изменившимся голосом:

— Но, черт возьми, мистер Данкен! Мы не можем полагаться на такие доказательства!

— Нет?

— Нет. Когда мы здесь говорим о том, «возможно ли, что это было так или иначе», это прекрасно, но действовать надо, основываясь на фактах. Вы не возражаете, если теперь несколько минут буду говорить я?

— Согласен.

— Труп нашли во дворе на рассвете следующего дня. Причиной смерти были перелом позвоночника и другие многочисленные повреждения, вызванные падением.

— Да. Как показало вскрытие, он не был под действием наркотиков или еще какой-нибудь дряни. Следовательно, возможность несчастного случая мы можем исключить.

— Я никогда ничего не исключаю, сэр. Продолжайте, однако.

— Теперь, что касается убийства. Утром дверь была по-прежнему заперта изнутри на ключ и закрыта на засов. Окно, вы не можете отрицать это, мистер Данкен, совершенно недосягаемо. Мы привозили из Глазго эксперта и осматривали место вместе с ним. Окно находится в пятидесяти восьми с четвертью футах над землей. Других окон там нет. От самой земли до окна — гладкая стена. Выше — покрытая скользким шифером коническая крыша башни. Эксперт готов присягнуть, что никто не мог добраться до окна или выбраться из него даже с помощью веревки или других приспособлений. Если хотите, могу подробнее…

— Не нужно, сэр.

— Таким образом, предположение о том, что кто-то влез в окно, вытолкнул оттуда мистера Кемпбелла, а затем снова спустился, или что кто-то спрятался в комнате (разумеется, никто там не прятался), а потом выбрался через окно, также можно исключить.

Однако мистер Данкен не смутился и даже не удивился.

— В таком случае, — спросил стряпчий, — как попал в комнату ящик для перевозки собак?

— О чем вы говорите? — В голосе адвоката появились недружелюбные нотки.

— Мистер Чепмен, разрешите на этот раз мне освежить вашу память. В тот вечер, в половине десятого, произошла бурная ссора между мистером Кемпбеллом и Алеком Форбсом, который силой ворвался в дом и проник даже в спальню мистера Кемпбелла. Его удалось выставить только с… гм… некоторым трудом.

— Да.

— Но потом мисс Элспет Кемпбелл и служанка Кристи Мак-Тейвиш испугались, что Алек Форбс мог вернуться и спрятаться в доме, чтобы причинить какой-либо вред мистеру Кемпбеллу. Мисс Кемпбелл и Кристи обыскали спальню мистера Кемпбелла. Они заглянули в платяной шкаф и во все возможные места, даже под кровать. Как вы и говорили, в комнате никто не прятался. Обратите внимание на это, сэр! Хорошенько обратите внимание! Когда на следующее утро взломали дверь в комнату, под кроватью нашли сделанный из кожи и металла предмет, что-то вроде большого чемодана с проволочной сеткой с одной стороны. В таких ящиках обычно перевозят собак, если хозяева хотят взять их с собой в дорогу… Обе женщины клянутся, что накануне вечером, когда они заглядывали под кровать непосредственно перед тем, как мистер Кемпбелл закрыл дверь на ключ и засов, ящика там не было! Голос его звучал сейчас твердо.

— Я хотел бы спросить у вас, мистер Чепмен, как попал туда ящик?

Страховой агент угрюмо молчал.

— Повторяю, сэр, я всего лишь задаю вопрос. Если вы соблаговолите пойти со мной и поговорить с мистером Мак-Интайром, прокурором…

Алан услышал шаги. Кто-то, наклонив голову, чтобы не удариться о невероятно низкую раму двери, вошел в комнату и повернул выключатель. Когда вспыхнула лампа, Кетрин и Алан оказались на виду. В огромной бронзовой люстре было место для шести ламп, но горела только одна.

Представление, сложившееся у Алана об Алистере Данкене и Уолтере Чепмене, оказалось более-менее точным, за исключением того, что стряпчий был еще выше и сухощавее, а страховой агент приземистей и коренастей, чем он воображал.

Чепмен, румяный моложавый в двубортном пиджаке модного покроя, был любезен, но очень озабочен. Его гладко причесанные светлые волосы поблескивали в свете лампы. Человек из тех, которые во времена юности Энгуса Кемпбелла, достигнув совершеннолетия, отпускали бороду, а потом строили свою жизнь в соответствии с этим знаком солидности.

— Гм… — сказал Данкен, неуверенно моргая и глядя на Кетрин и Алана. — Вы не видели… э-э-э… случайно здесь мистера Мак-Интайра?

— Вроде нет, — ответил Алан и попытался было представиться. — Мистер Данкен, мы…

Взгляд стряпчего направился к дверям другой комнаты.

— Я собираюсь, — продолжал он, обращаясь к Чепмену, — подняться в башню. Может быть, вы пойдете со мной? — Данкен вновь посмотрел на приезжих. — Как поживаете? — осведомился он вежливо. — До свидания.

Он открыл дверь перед Чепменом, пропустившим его вперед, и они вышли. Кетрин стояла, глядя им вслед.

— Ну и ну!.. — только и сказала она.

— Да, — кивнул Алан, — пожалуй, он достаточно решителен, когда речь идет о делах. По-моему, лучшего адвоката нечего и желать. В любой момент готов поставить на него пару фунтов.

— Но, доктор Кемпбелл…

— Может, перестанете, наконец, величать меня доктором Кемпбеллом?

— Ладно, если вы настаиваете, Алан. — Глаза Кетрин светились любопытством и волнением. — Положение ужасное, и все же… Вы слышали о чем они говорили?

— Разумеется.

— Невозможно представить, чтобы он покончил самоубийством, и также немыслимо предположить убийство. Все это…

Она не окончила, так как в комнату вошел Чарльз Э. Сван. Сейчас в нем проснулся настоящий репортер. Обычно внимательно следивший за своими манерами, он забыл снять шляпу, и она каким-то чудом держалась на затылке. Он шагал осторожно, словно ступая по хрупкому льду.

— Ну, какова история? — задал он чисто риторический вопрос. — Какова история? Господи, голова кружится… Послушайте только! Я не верил, что в этом что-то есть, но мой редактор, я его, прошу прощения, зову главным сплетником, решил, что, может быть, какой-нибудь материалец тут и найдется. И разве он не был прав?

— А где вы были сейчас?

— Разговаривал с горничной. Всегда нужно прежде всего расспросить служанок. А теперь слушайте внимательно.

Оглядев комнату и убедившись, что они одни, он все-таки понизил голос до шепота.

— Доктор Кемпбелл, я имею в виду Колина, только что разыскал старуху. Сейчас он приведет ее сюда устроить нам смотрины.

— Вы еще не встречались с ней?

— Нет. Мне нужно любой ценой произвести на нее хорошее впечатление. Должно выгореть, ведь старуха отличного мнения о «Прожекторе», которое некоторые — он бросил на них выразительный взгляд — кажется, не разделяют. К тому же из этого может получиться настоящая сенсация. Если все пойдет как надо, старая карга в конце концов еще пригласит меня остановиться в замке. Тогда не зевай, Чарли Сван, берись за дело! Так или иначе, надо поладить с ней, а то ведь, похоже, она здесь за домашнего дракона. Внимание, друзья! Идет доктор Кемпбелл.

6

Привлекать их внимание было совершенно излишне — голос тети Элспет уже слышался через приоткрытую дверь.

Колин Кемпбелл бормотал что-то своим глубоким басом, можно было лишь догадываться, что он пытается в чем-то убедить Элспет и поэтому понизил голос. Однако тетя Элспет, обладавшая исключительно пронзительным голосом, не склонна была следовать его примеру.

— Соседние комнаты! — негодовала она. — Еще чего! Разумеется, я не дам никаких соседних комнат!

Трубное гудение Колина стало еще неразборчивее, как будто он протестовал или угрожал, но тетя Элспет не поддавалась.

— Это порядочный богобоязненный дом, Колин Кемпбелл, и не пытайся вносить в него свои грешные манчестерские порядки! Соседние комнаты! Кто здесь жжет электричество среди бела дня?

Это была среднего роста сухощавая женщина в черном платье, казавшаяся выше, чем была на самом деле. По словам Кетрин, ей уже было «близко к девяноста», но Алан знал, что это ошибка. Тетя Элспет была семидесятилетней и к тому же очень хорошо сохранившейся женщиной. Ее пронзительные глаза глядели живо и проницательно. Платье шуршало при ходьбе, а под мышкой она держала номер «Прожектора».

Сван кинулся выключать свет, от усердия чуть не сбив с ног пожилую даму. Тетя Элспет бросила на него неприветливый взгляд.

— Включите только эту лампу, — строго сказала она. — Так темно, что я ничего не вижу. Где Алан Кемпбелл и Кетрин Кемпбелл?

Колин представил молодых людей. Тетя Элспет оглядела их долгим испытующим взглядом, потом кивнула.

— Да, — сказала она. — Вы Кемпбеллы. Из моих Кемпбеллов. — Она уселась на диван. — Покойный, — продолжала она, и взгляд ее скользнул по обтянутой крепом фотографии, — узнал бы Кемпбелла, моего Кемпбелла, и среди тысячи людей. Даже если бы они закоптили себе лица и говорили по-иностранному, Энгус все равно узнал бы их.

Она вновь надолго погрузилась в Молчание, не отрывая, однако, ни на мгновение взгляда от своих посетителей.

— Алан Кемпбелл, — внезапно сказала она, — какой ты веры?

— Ну… э-э… по-моему, англиканской.

— По-твоему? Ты не знаешь этого?

— Да нет же — англиканской.

— И ты тоже? — спросила тетя Элспет у Кетрин.

— Да!

Тетя Элспет кивнула так, будто подтвердились ее наихудшие предчувствия.

— И в церковь не ходите. Я уж знаю. — Все это говорилось ледяным тоном, потом она внезапно вспыхнула. — Папистские побрякушки! — воскликнула она. — Стыдись, Алан Кемпбелл, ты приносишь позор и печаль на головы всех твоих братьев и кровных, проводя дни в грехе и распутстве в доме разврата!

Слова Элспет привели Свана в замешательство.

— Но, уважаемая леди, я абсолютно уверен, что профессор Кемпбелл не бывает в подобных местах! И уж, разумеется, нельзя этого сказать о девушке…

Элспет повернулась к нему.

— А вы кто, — спросила она, тыча пальцем на Свана, — вы, жгущий среди бела дня дорогое электричество?

— Но я, право…

— Кто вы?

Сван глубоко вздохнул и с самой обаятельной из своих улыбок шагнул к Элспет.

— Мисс Кемпбелл, я представляю «Прожектор» — ту самую газету, которую вы держите в руках. Наш редактор с большим интересом прочел ваше письмо и был чрезвычайно рад, что у нас имеются столь уважаемые читатели. Мисс Кемпбелл, вы писали, что можете сделать сенсационные разоблачения совершенного здесь преступления…

— Что?! — рявкнул Колин, изумленно глядя на Элспет.

— …и редактор прислал меня сюда прямо из Лондона, чтобы взять у вас интервью. Я буду счастлив выслушать все, чтобы вы хотели сказать — хоть при всех, хоть наедине!

Тетя Элспет слушала его бесстрастно, приложив воронкой руку к уху. Наконец она заговорила.

— Одним словом, вы американец, верно? — спросила она, и глаза ее блеснули. — Вы уже слышали…

Это уж было чересчур, но Сван овладел собой и улыбнулся.

— Да, мисс Кемпбелл, — сказал он терпеливо. — Не надо рассказывать, я знаю. Я уже слышал о вашем дяде Энгусе, который не давал никому ни фунта.

Сван внезапно умолк. По-видимому, он чувствовал, что говорит что-то не то.

— То есть…

Кетрин и Алан с любопытством прислушивались к разговору, тетя же молча смотрела на Свана. Видимо, сообразив, что упорный взгляд Элспет направлен на его шляпу, он немедленно снял ее.

Тогда заговорила Элспет. Ее медленные, тяжелые слова падали размеренно и веско, как судебный приговор.

— А почему Энгус Кемпбелл должен был кому-то что-то давать?

— Я хотел сказать, что…

— Что вам надо от Энгуса Кемпбелла?

— Грош!

— Какой грош?

— Который он не давал!

— По-моему, молодой человек, — сказала тетя Элспет, — вы перегрелись на солнце. Вы несете какую-то чушь.

— Прошу прощения, мисс Кемпбелл! Не обращайте внимания, я просто пошутил.

Более неудачно выразиться он не мог. Теперь уже и Колин смотрел на него со злостью.

— Пошутил?! — угрожающе спросила охваченная гневом Элспет. — Тело Энгуса Кемпбелла еще не успело остыть, а вы приходите и оскорбляете погруженный в траур дом своими безбожными шутками? Вы самозванец, вы не из «Прожектора»! Кто такая Пип Эмма? — набросилась она на него.

— Простите?

— Кто такая Пип Эмма? Ага! Даже этого не знаете? — закричала тетя Элспет, размахивая газетой. — Не знаете девушку, ведущую рубрику в вашей собственной газете! Не пытайтесь увернуться! Как вас зовут?

— Мак-Пуффер.

— Что?!

— Мак-Пуффер, — ответил отпрыск сомнительного клана, настолько сбитый с толку тетей Элспет, что совершенно потерял привычную сообразительность. — То есть, Мак-Квин. Собственно говоря, Сван, Чарльз Эванс Сван, но я родом из Мак-Пуфферов или Мак-Квинов, и…

Тетя Элспет даже не стала отвечать. Она просто указала на дверь.

— Но я же говорю, мисс Кемпбелл, что…

— Убирайтесь, — сказала тетя Элспет. — Я дважды не повторяю.

— Слушайте, что я вам скажу, молодой человек, — вмешался Колин и, заложив большой палец в вырез жилета, смерил гостя уничтожающим взглядом. — Раны Христовы! Я человек гостеприимный, но некоторыми вещами в этом доме не шутят!

— Но клянусь, что…

— Вы выйдете в дверь, — спросил Колин, опуская руку, — или в окно?

Мгновение Алан действительно думал, что Колин сейчас схватит гостя за шиворот или за брюки и, словно трактирный вышибала, вышвырнет из дома.

Сопя и чертыхаясь, Сван очутился у двери ровно на две секунды раньше Колина и умчался прочь. Все произошло так быстро, что Алан не успел даже толком сообразить, в чем дело. Кетрин, однако, чуть не расплакалась.

— Что за семья! — воскликнула она и, сжав кулаки, топнула ногой. — Господи, что за семья!

— Что с тобой, Кетрин Кемпбелл?

Кетрин была воинственным существом.

— Тетя Элспет действительно хочет знать мое мнение?

— Ну?

— Тетя Элспет, вы — глупая старуха, вот что я думаю. А теперь можете вышвырнуть и меня!

К удивлению Алана, Элспет только улыбнулась.

— Может, все же не так горячо, — сказала она с величественным спокойствием и пригладила свою юбку. — Не так горячо! А как думаешь ты, Алан?

— По-моему, не стоило его выпроваживать. Можно было бы сначала спросить у него журналистское удостоверение. Впрочем, он настоящий журналист, только немного с ветром в голове. Еще, чего доброго, может впутать в какие-нибудь неприятности.

— Неприятности? — удивился Колин, — Какие?

— Не знаю, но я его опасаюсь.

Колин запустил руку в свою лохматую гриву и почесал нос.

— Слушай, — пробурчал он, — ты что, думаешь, я побегу вдогонку за этим типом? У меня есть немного восьмидесятилетнего виски, от которого и осел в пляс пустится. Сегодня вечером мы вышибем из него пробку, сынок. Если хорошенько хватить его…

Тетя Элспет топнула ногой с надменной непреклонностью.

— Я не желаю видеть это в моем доме!

— Я понимаю, старина, но…

— Я сказала, что не желаю видеть это в моем доме. И все! Я снова напишу редактору…

Колин взглянул на Элспет.

— Да, я как раз хотел спросить тебя. Что это за нелепость насчет таинственных разоблачений, о которых ты почему-то хочешь рассказать не нам, а газетчикам?

Элспет упорно сжала губы.

— Давай же! — понукал Колин. — Выкладывай!

— Колин Кемпбелл, — медленно сказала Элспет, и в голосе ее зазвучал металл, — делай то, что я тебе говорю. Проводи Алана Кемпбелла в башню и покажи ему, где нашел свою кончину Энгус Кемпбелл. И пусть он поразмыслит о Святом Писании. Ты же, Кетрин Кемпбелл, садись рядом со мной. — Она хлопнула по дивану. — Значит, ты не ходишь на эти безбожные лондонские танцульки?

— Конечно, нет!

— Тогда, значит, ты даже не видала свинга?

Алан так и не узнал, что последовало за этим благоприятным поворотом беседы. Колин вывел его из комнаты через ту же дверь, за которой несколько раньше исчезли Данкен и Чепмен.

Входная дверь башни была открыта. За ней оказалась просторная круглая темная комната с земляным полом и побеленными каменными стенами. Очевидно, когда-то она была конюшней. Закрывающаяся на цепь с висячим замком двустворчатая деревянная дверь в южной стороне комнаты открывалась во двор. Сейчас она была распахнута, пропуская снаружи слабеющий уже свет. За узкой дверью в стене каменная винтовая лестница вела в башню.

— Всегда кто-нибудь оставляет двери открытыми, — проворчал Колин. — Можете представить: в жилье можно попасть снаружи. Если у кого-нибудь есть ключи… Слушай, сынок, — продолжал он. — Старуха что-то знает. Раны Христовы! Она не глупа, ты это сам мог видеть, и она что-то знает. Но она рта не откроет, хотя, может быть, от этого зависят тридцать пять тысяч фунтов страховки.

— Не скажет даже полиции? Колин фыркнул.

— Полиции? Элспет, сынок, терпеть не может даже прокурора, а что уж тут говорить о полиции! Когда-то у нее были какие-то неприятности — из-за коровы или Бог весть чего, — и теперь она убеждена, что все полицейские — жулики. По-моему, этим объясняется вся история с газетой.

Колин вытащил из кармана клеенчатый кисет и трубку, набил ее и закурил. Спичка, вспыхнув, осветила растрепанную бороду, усы и горящие глаза.

— Что касается меня… я не очень рассчитываю На эти деньги. У меня есть долги, Энгус знал об этом, Но я как-нибудь выкручусь. По крайней мере, надеюсь. Но Элспет! Без гроша за душой! Раны Христовы!

— Как разделятся деньги?

— Это если мы их получим? Половина мне, половина Элспет.

— На том основании, что она считалась его женой?

— Тише! — прикрикнул на Алена Колин, быстро огляделся и погрозил ему погасшей спичкой. — Что за чепуха! Элспет никогда не станет ходатайствовать, чтобы ее признали супругой Энгуса — голову даю на отсечение. Старушка болезненно относится к таким вещам. Она никогда не признается, что в течение тридцати лет была больше, чем обычной родственницей. Даже Энгус никогда не делал явных намеков на это, хотя и был несдержан на язык. Нет, нет, нет. Он просто завещал ей деньги без всяких обоснований. Только маловероятно, что мы их когда-нибудь получим.

Колин отшвырнул спичку, пожал плечами и кивнул в сторону лестницы.

— Ну, пошли! Если хочешь, конечно. Тут пять этажей и сто четыре ступеньки. Ладно, пойдем. Береги голову.

Башня настолько увлекла Алана, что его мало обеспокоило количество лестничных ступеней. Винтовая лестница, казалось, никогда не кончится. Кое-где на нее падал свет из узких, расширяющихся наружу бойниц в западной стене — той, что не выходила на озеро. Воздух в башне был затхлым и спертым, аромат трубки Колина отнюдь не освежал его. В наступающих сумерках становилось все труднее подниматься по неровным каменным ступеням.

— Но ведь, наверно, дядя Энгус не каждую ночь спал наверху, в башне?

— Почему? Каждую ночь, уже много лет. Ему нравился вид на озеро, и он говорил, что там чище воздух, хотя, по-моему, это ерунда. Раны Христовы! Что-то я не в форме!

— А в других комнатах кто-нибудь живет?

— Нет. Они заполнены всяким хламом, реликвиями дурацких экспериментов Энгуса, «как быстро и легко стать богатым и счастливым».

Колин остановился передохнуть и заглянул в окно. Выглянул и Алан. Последние лучи кроваво-красного заката тускло пробивались сквозь деревья. Высота, хотя и не была такой уж большой, казалась головокружительной.

Под ними бежала дорога на запад, в Инверари, до ущелья Шайра и дальше — туда, где теснина Эрея тремя широкими полосами спускалась к Далмелли среди крутых холмов, покрытых гниющим строевым лесом. Этот мертвый лес, объяснил Колин, — след бури, несколько лет назад пронесшейся над Аргайлширом. На юге, над верхушками сосен, виднелись обмытые дождем скаты четырех огромных башен замка Аргайл. Богата эта земля, давшая столько исторических имен, песен, преданий и суеверий…

— Доктор Кемпбелл, — очень тихо сказал Алан, — как умер старик?

Из трубки Колина посыпались искры.

— Ты у меня спрашиваешь? Не знаю. Я только знаю, что это не было самоубийство. Чтобы Энгус покончил с собой? Ерунда!

Из трубки вновь посыпались искры.

— И все же я не хотел бы увидеть Алека Форбса на виселице, — добавил он невесело, — хотя тот этого и заслуживает: он вполне способен был перегрызть горло Энгусу.

— А кто этот Алек Форбс?

— Один тип, который поселился в наших местах, слишком много пьет и воображает себя изобретателем. Они вместе с Энгусом разрабатывали какую-то идею. Кончилось все, как и следовало ожидать, ссорой. Алек утверждал, что Энгус надул его. Может, и правда надул.

— Значит, Форбс пришел сюда и закатил сцену в… вечер убийства?

— Да. Добрался до самой спальни Энгуса и потребовал внести ясность во всю эту историю. Пьяный, как всегда.

— Но его выгнали, не так ли?

— Выгнали. Точнее, это сделал сам Энгус. Хотя Энгус был человеком грузным и в летах, но довольно сильным. Потом уже пришли женщины и обыскали спальню и другие комнаты, чтобы проверить, не пробрался ли Алек снова.

— Судя по всему, он не вернулся?

— Нет. Тогда Энгус закрыл дверь на засов и ключ, то-то произошло ночью.

Были бы у Колина ногти подлиннее, он, наверняка, начал бы грызть их.

— Если верить полицейскому врачу, смерть наступила не раньше десяти вечера и не позже часу ночи. Только что из этого следует? Что он не мог умереть раньше десяти, мы и так знаем, ведь тогда его в последний раз видели живым, но с большей точностью установить время смерти врач не смог. Он говорит, что Энгус не обязательно сразу умер от ран и мог некоторое время оставаться в живых после падения, хотя и без сознания. С другой стороны, мы определенно знаем, что Энгус был уже в постели, когда все произошло. Его нашли в ночной сорочке, и подушка была примята. К тому же он погасил свет и снял светомаскировку.

Алан удивленно поднял глаза.

— Я уж, было, забыл, что идет война и существует затемнение! Но послушайте! — Он показал на окно. — А эти окна чем-нибудь маскируются?

— Ничем. Энгус считал, что вполне может подниматься и в темноте, и не хотел выкидывать деньги на маскировку. Вот если бы свет просачивался из комнаты, его видно было бы за много миль, это даже Энгус должен был признать. Раны Христовы, хватит вопросов! Пошли, посмотришь комнату сам.

Колин выбил трубку и неуклюже одолел последние ступеньки лестницы.

7

Алистер Данкен и Уолтер Чепмен все еще продолжали свой спор.

— Уважаемый сэр, — сказал высокий сутулый адвокат и взмахнул пенсне так, будто дирижировал оркестром, — сейчас уже и для вас, наверное, очевидно, что мы имеем дело с убийством.

— Нет.

— Но чемодан, сэр! Чемодан или собачий ящик, который нашли под кроватью после убийства.

— После смерти.

— Может быть, ради точности мы все же будем говорить «убийство»?

— Согласен, но не беря на себя никаких обязательств. Я бы хотел знать, мистер Данкен, чего вы добиваетесь, говоря об этом ящике? Его нашли пустым, собаки в нем не было. Полиция осматривала все с микроскопом и показала, что в ящике ничего не было. Что вы хотите с его помощью доказать?

При появлении Алана и Колина они умолкли. Круглая комната наверху башни была просторной, но казалась низковатой. Замок единственной двери, выходившей на маленькую лестничную площадку, был сорван так же, как и ржавый засов. Единственное окно напротив двери вызвало у Алана неприятное ощущение. Оно оказалось больше, чем виделось снизу. Двустворчатое, со вделанными в рамы четырехугольными листами стекла, оно на французский манер открывалось наружу, словно маленькие двери: Очевидно, оно было результатом позднейшей переделки, когда расширили первоначальные окна. «Расположено опасно низко», — подумал Алан. За исключением электрической лампочки над столом да стоявшей у стены электроплитки, окно было единственной в комнате современной вещью. На огромной дубовой кровати лежали две перины и ватное одеяло. Шкаф, тоже из дуба, почти доставал до потолка. Видимо, когда-то комнату пытались сделать чуть веселее и для этого поштукатурили стены, а потом оклеили их обоями с изображением синих капустных кочанов.

На стене висели картинки, в основном старые семейные фотографии. Каменный пол был покрыт циновкой. Рядом с письменным столом стояли сделанный из скрепленных булавками листков экран и покрытый мраморной плитой туалетный столик под тусклым зеркалом. Вдоль стен свалены кипы журналов, между которыми с трудом умещались кресла-качалки. Хотя комната была завалена специальными журналами, книг, за исключением Библии и альбома открыток, заметно не было.

Это была комната старика. Разношенные, на кнопках ботинки Энгуса еще стояли под кроватью. Воспоминание словно ударило Колина.

— Добрый вечер, — сказал он голосом, в котором нова чувствовалось раздражение. — Это Алан Кемпбелл из Лондона. Где прокурор?

Алистер Данкен надел пенсне.

— К сожалению, ушел, — ответил он. — Подозреваю, то он избегает тетю Элспет. Наш молодой друг, — он с бледной улыбкой потрепал Чепмена по плечу, — тоже обходит ее, словно прокаженную, и ни за какие деньги не приблизится к ней.

— Никогда не знаешь, что она выкинет. Я ей глубоко сочувствую и все такое прочее, но какого черта!

Адвокат распрямил согнутые плечи и угрюмо посмотрел на Алана.

— Не встречались ли мы раньше, сэр?

— Конечно. И совсем недавно.

— О! И… разговаривали?

— Да. Вы сказали: «Как поживаете?» и еще «до свидания».

— Если бы только, — сказал стряпчий, покачивая головой, — если бы только все наши деловые контакты были такими простыми! Как поживаете? — Когда они здоровались, рукопожатие костлявой ладони адвоката показалось Алану очень слабым.

— Конечно, — продолжал адвокат. — Теперь я вспомнил. Я писал вам. Вы очень хорошо сделали, что приехали.

— Можно спросить у вас, мистер Данкен, зачем вы мне писали?

— Что вы хотите сказать?

— Я очень рад, что здесь, я знаю, что мне давно уже следовало познакомиться с этой ветвью нашей семьи, но мне кажется, что ни Кетрин Кемпбелл, ни я не можем ничем помочь в этом деле. Что вы, собственно говоря, понимаете под «семейным совещанием»?

— Расскажу позже, — быстро и почти весело, как показалось Алану, оборвал его Данкен. — Сначала разрешите представить вам мистера Чепмена из страхового общества «Геркулес». Очень упрямый человек.

— Мистер Данкен и сам достаточно упрям, — улыбнулся Чепмен.

— Мы явно имеем дело с несчастным случаем или убийством, — продолжал адвокат. — Вы уже слышали подробности трагической смерти Энгуса Кемпбелла?

— Лишь кое-что, — ответил Алан. — Но…

Он подошел к окну. Створки были приоткрыты. Поперечины между ними не было, так что если распахнуть окно, образуется проем по крайней мере в три фута высотой и четыре шириной. Отсюда открывался величественный вид на озеро и лилово-коричневые холмы, но Алан даже не взглянул на них.

— Можно задать вопрос? — сказал он.

Колин воздел глаза к небу, словно говоря: «Опять начинается!», но Чепмен вежливо кивнул.

— Пожалуйста.

Рядом с окном на полу стояла светомаскировка — сделанная точно по форме окна легкая деревянная рама, обитая клеенкой.

— Может быть, — Алан показал на нее, — Энгус упал случайно, снимая маскировку? Если чересчур прислониться к этому окну, легко можно выпасть. Там нет поперечины.

К его величайшему удивлению, Данкен, похоже, разозлился, а Чепмен только улыбнулся.

— Взгляните на эту стену, — сказал страховой агент. — В ней три фута толщины — старая, добрая феодальная стена. Нет, это невероятно, разве что он был мертвецки пьян или одурманен наркотиком. Однако вскрытие показало, с чем согласен и мистер Данкен…

Он бросил вопросительный взгляд на адвоката, но тот лишь что-то поворчал.

— …что этого не было. У Энгуса Кемпбелла было хорошее зрение, он крепко держался на ногах и находился в здравом уме.

Чепмен немного помолчал.

— Ну, господа, раз уж мы все здесь, я хотел бы разъяснить, почему, по моему мнению, не может быть и речи о чем-либо, кроме самоубийства. Прежде всего я желал бы задать вопрос мистеру Колину Кемпбеллу.

— Ну? — недружелюбно фыркнул Колин.

— Правда ли, что мистер Энгус Кемпбелл был в своих привычках человеком старомодным? Я имею в виду, что он всегда спал при закрытом окне.

— Да, это правда, — признал Колин.

— Никогда не мог этого понять, — сказал страховой агент. — У меня в таких случаях по утрам голова трещит, как бочка, но мой дедушка тоже спал так, не допуская даже дуновения ночного воздуха.

— Так поступал и Энгус. Он только снимал вечером светомаскировку, чтобы было видно, когда рассветет.

— Господа, сейчас я спрошу у вас одну вещь! Когда мистер Кемпбелл ложился спать в ту ночь, окно было закрыто, а его ручка, как всегда, повернута. Свидетели тому мисс Кемпбелл и Кристи Мак-Тейвиш. Позже полиция нашла на ручке отпечатки пальцев мистера Кемпбелла и только мистера Кемпбелла. Мы довольно точно знаем, как все было: чуть позже десяти он разделся, надел ночную сорочку, снял светомаскировку и, как обычно, лег спать. — Чепмен показал на кровать. — Сейчас эта постель застлана, но тогда она была смята. Алистер Данкен засопел.

— Это работа Элспет, — сказал он. — Она заявила, что приличия требуют привести комнату в порядок.

Чепмен жестом попросил молчания.

— Где-то между десятью и полуночью он встал, подошел к окну, открыл его и бросился вниз. Господа! Моя фирма обязана действовать по правилам. Этого хочу и я сам. Как я уже говорил мистеру Данкену, я знал мистера Кемпбелла лично — он был в нашей конторе, когда заключал последнюю страховку. И, наконец, вы знаете, что речь идет не о моих личных деньгах, не мне платить по полису. Буду только рад, если смогу сообщить фирме, что все в порядке, но скажите сами по чести, чем это можно доказать?

Наступило молчание.

Чепмен закончил речь, как заправский оратор, взял с письменного стола свою папку и цилиндр.

— Собачий ящик… — начал было Данкен.

Лицо Чепмена налилось кровью.

— Да к черту этот собачий ящик! — сказал он с не свойственной его профессии резкостью. — Можете вы сказать наконец, какую роль мог играть в деле этот ящик?

Колин Кемпбелл вне себя подскочил к кровати, запустил руку под нее, вытащил упомянутый предмет и посмотрел на него так, будто хотел лягнуть.

Ящик был похож на большой чемодан из темно-коричневой кожи, только немного пошире, с ручкой и двумя замками. На каждом торце был затянутый проволочной сеткой прямоугольник, чтобы находящееся в ящике существо, каково бы оно ни было, могло дышать.

Каково бы оно ни было…

Чудовищная мысль пришла в голову Алана.

— Вы не предполагаете, — услышал Алан свой собственный голос, — что, может быть, он от страха?..

Все трое повернули к нему головы.

— От страха? — повторил адвокат. Алан взглянул на кожаный ящик.

— Я не знаю этого Алека Форбса, — продолжал он, — но, похоже, это довольно неприятный субъект. И что же? Предположим, Алек Форбс принес этот ящик с собой, как обычный чемодан. Может быть, Форбс только притворился, что пришел «свести счеты» с Энгусом, а на самом деле хотел оставить здесь ящик. Он отвлек внимание Энгуса и затолкнул ящик под кровать. После ссоры Энгус не вспомнил о ящике, но ночью что-то выползло оттуда…

Судя по лицу Алистера Данкена, ему стало немного не по себе.

Чепмен, с большим вниманием слушавший Алана, иронически улыбнулся:

— Что вы, собственно, имеете в виду?

Алан неуверенно ответил:

— Я не хотел бы показаться смешным, но, правду говоря, я думал о… ну, о большом пауке или какой-нибудь ядовитой змее. Не забывайте, что в ту ночь было как раз полнолуние.

Снова наступило долгое молчание. Стемнело уже так, что едва можно было различать лица.

— По-моему, это заслуживает внимания, — сухо сказал адвокат. — Одну минутку.

Порывшись во внутреннем кармане пиджака, он вытащил потертый блокнот в кожаном переплете, подошел к окну, надел пенсне и, покачивая головой, начал листать его.

— «Выдержка из показаний Кристи Мак-Тейвиш, горничной», — прочел он, откашлявшись. — Послушайте: «Мистер Кемпбелл сказал мисс Кемпбелл и мне: «Ложитесь спать, кончайте эту ерунду. От этого хулигана я уже избавился. Видели, какой у него был чемодан?» Мы ответили, что не видели, потому что пришли уже после того, как мистер Кемпбелл выкинул Форбса из дома. И тогда мистер Кемпбелл говорит: «Держу пари, он хочет удрать за границу, чтобы спастись от кредиторов. Но куда он дел свой чемодан? Уходя, он отбивался обеими руками».

Данкен взглянул на слушателей поверх пенсне:

— У вас есть какие-либо замечания, господа?

— Вы забыли, что уже обращали на это мое внимание? — заявил страховой агент. — Когда мисс Кемпбелл и горничная осматривали комнату непосредственно перед тем, как мистер Кемпбелл лег спать, они не видели под кроватью никакого чемодана.

Данкен потер подбородок.

— Это так, — согласился он. — Тем не менее… Он покачал головой.

— Змеи! — фыркнул страховой агент. — Пауки! Слушайте, кто-нибудь из вас может показать мне такую змею или паука, который, выбравшись из ящика, аккуратно закрыл бы за собой замок? На следующее утро оба замка этой штуковины нашли запертыми. И куда этот гад делся потом?

— Не очень-то приятно, — ухмыльнулся Колин, — если он все еще прячется где-то в комнате.

Мистер Чепмен поспешно надел цилиндр.

— Мне надо уходить, — сказал он. — К сожалению, господа, уже очень поздно, а я, еще должен вернуться в Данун. Не можете ли вы уступить мне свою машину, мистер Данкен?

— Глупости! — рявкнул Колин. — Вы останетесь на чай! Оба!

— Чай? Господи помилуй, когда же вы ужинаете? — удивился Чепмен.

— Ужина, сынок, не будет, зато чай у нас поплотнее любого ужина. Есть немного по-настоящему крепкого виски, и я давно уже горю желанием попробовать его с кем-нибудь, а лучше всего — с англичанином. Ну, что скажете?

— Большое спасибо, но, к сожалению, я должен уйти, — с огорчением сказал Чепмен, хлопнув Колина по плечу. — Что же касается змей, пауков или каких-то там сверхъестественных сил…

Если потомок Мак-Пуфферов не мог в присутствии Элспет Кемпбелл найти более неудачного слова, чем «шутка», то Чепмен не мог выбрать выражения более неподходящего, чем «сверхъестественные силы».

Колин втянул голову в плечи.

— А кто говорит о сверхъестественном? — спросил он ледяным тоном.

Чепмен засмеялся.

— Разумеется, не я. Это вне компетенции моей фирмы. Но, кажется, в здешних местах серьезно верят, что в замке водится привидение или уж во всяком случае — что-то не в порядке.

— Да?

— Надеюсь, я вас не обижу, — подмигнул Колину страховой агент, — если скажу, что они здесь не очень хорошего мнения о Кемпбеллах. Говорят, что вы — «люди с дурным глазом» или что-то в этом роде.

— Значит, у нас дурной глаз. Раны Христовы! — воскликнул доктор-безбожник с некоторой гордостью. — Ну, этого я не стыжусь! Но чтобы в замке водилось привидение? Это уж… послушайте, вы-то сами, к слову сказать, верите, что Алек Форбс приволок в ящике какое-то пугало?

— Откровенно говоря, — ответил Чепмен, — я не думаю, что кто-нибудь приносил что-то в этом ящике. — На его лице вновь появилось озабоченное выражение. — Все же я почувствую себя лучше, если смогу обменяться парой слов с мистером Форбсом.

— А в самом деле! Где он? — спросил Алан.

Стряпчий, закрывший свой блокнот и до сих пор молча, с сухой улыбкой слушавший их, сейчас вмешался:

— Тут очень странная история. Мистеру Чепмену не вредно будет знать, что есть нечто несколько подозрительное в поведении Алека Форбса. Короче говоря, чтоб вы знали, Алека Форбса не могут найти.

— Значит, по вашему мнению, — спросил Алан, — Форбс все же удрал, чтобы избавиться от кредиторов?

Данкен взмахнул пенсне.

— Этого я не говорю. Нет, нет, я лишь придерживаюсь фактов. Возможно, он где-то пьянствует, легко могу себе представить. Во всяком случае, все очень странно. Не правда ли, дорогой Чепмен? Странно.

Страховой агент глубоко вздохнул.

— Господа, — сказал он, — мне кажется, сейчас нет смысла продолжать спор. Я ухожу, прежде чем так стемнеет, что я сверну себе шею на этой лестнице. Завтра буду говорить с прокурором. Он, конечно, уже принял решение: имело ли, с его точки зрения, место убийство, несчастный случай или самоубийство. Наши дальнейшие действия будут зависеть от того, что решит он. Я думаю, что не мог выразиться яснее.

— Спасибо. Это вполне нам подходит. Мы просим всего лишь немного времени.

— Но если вы так уверены, что речь идет об убийстве, — вмешался Алан, — почему прокурор не предпринимает никаких шагов? Почему бы, например, не обратиться в Скотленд Ярд?

Данкен посмотрел на него с укоризной:

— Скотленд Ярд в Шотландии? Дорогой сэр! Здесь действует шотландское право!

— И еще как! — сказал Чепмен, хлопая себя папкой по ноге. — Я здесь всего несколько месяцев, но успел это заметить.

— Что же вы предполагаете делать?

— Пока вы тут ковыряетесь и занимаетесь болтовней, — важно сказал Колин, — другие не бездельничают. Не буду говорить о том, что собираюсь предпринять. Скажу о том, что уже сделал. Я пригласил Гидеона Фелла.

Данкен задумчиво прищелкнул языком.

— Это тот, который…

— Тот самый. И мой хороший друг.

— А вы подумали о… э-э-э… расходах?

— Раны Христовы! Вы можете на пять минут забыть о деньгах? Хотя бы на пять минут? Вам ведь не придется ни гроша потратить. Он приедет ко мне погостить, вот и все. Попробуйте только предложить ему деньги и увидите, что будет!

Адвокат быстро перебил его.

— Дорогой Колин, все мы знаем, что свойственное вам пренебрежительное отношение к денежным делам уже не раз ставило вас в затруднительное положение. — Он многозначительно посмотрел на Колина. — Именно поэтому необходимо согласиться, чтобы счет фунтам, шиллингам и пенсам вел я. Только что этот джентльмен, — Данкен кивнул на Алана, — спросил, зачем я пригласил его на «семейное совещание». Сейчас отвечу. Если страховые общества откажутся платить, придется возбудить процесс, а это довольно дорогое удовольствие.

— Вы хотите сказать, — крикнул Колин, — что этих детей пригласили из Лондона в надежде, что они подадут нам что-нибудь на бедность? Раны Христовы, вы хотите, чтобы я вам голову оторвал?

Данкен побледнел.

— Колин Кемпбелл, я не привык, чтобы со мной так разговаривали.

— А я сейчас говорю с вами именно так, Алистер Данкен. Ну, что вы скажете?

— Колин Кемпбелл, я сорок, лет вел дела вашей семьи…

— Ха-ха-ха!

— Ну, пожалуйста! — пытался угомонить их Чепмен, смущенно переступая с ноги на ногу.

Алан шагнул вперед и положил руку на дрожащее плечо Колина. Он опасался, что в следующее мгновение кто-нибудь вновь будет выкинут из дома.

— Прошу прощения, — сказал Алан, — но я унаследовал от отца приличную годовую ренту и, если могу хоть чем-нибудь помочь…

— Да? Унаследовал от отца? — разъярился Колин. — И вы об этом отлично знали, Алистер Данкен?

Адвокат начал что-то бормотать скороговоркой. Насколько Алан мог понять, тот собирался сказать: «Вам бы хотелось, чтобы я умыл руки в этом деле?». Однако вместо этого получилось: «Вам бы умыться, чтобы я хотел свои руки в этом деле?» Впрочем, и он, и Колин Настолько вышли из себя, что не обратили на это внимания.

— Да, — сказал Колин. — Да, именно этого я и хотел бы. Пойдемте?

В неловкой тишине, спотыкаясь, они на ощупь спускались по лестнице. Чепмен попытался спасти положение, спросив у Данкена, сможет ли уехать на предложенной ему ранее машине, потом сделал несколько замечаний о погоде, но так и не получил на них ответа.

Колин и стряпчий холодно пожелали друг другу спокойной ночи, и машина отъехала.

— Элспет и маленькая Кет уже, наверно, пьют чай, — с кислым видом сказал Колин. — Ну, пошли.

Столовая понравилась Алану. В камине трещал огонь, а тетя Элспет и Кетрин сидели под низко висящей лампой за столом, уставленным колбасой, яйцами, вареным картофелем, чаем и огромным количеством поджаренного хлеба с маслом.

— Элспет, — сказал Колин, угрюмо придвигая себе стул, — Алистер Данкен снова сказал, что уходит.

Элспет протянула руку за маслом.

— Не беда, — ответила она с философским спокойствием, — это не в первый и не в последний раз. Неделю назад он и мне так говорил.

Напряжение, которое чувствовал Алан, медленно спадало.

— Надо понимать, — спросил он, — все это не было так уж серьезно?

— Да нет. Назавтра он обо всем забудет, — успокоил его Колин и, смущенно ерзая, окинул взглядом накрытый стол. — Знаешь, Элспет, характер у меня дурацкий, как у француза. Если б я только умел владеть собой.

Тетя Элспет накинулась на него: она не потерпит подобных речей в этом доме, и особенно перед детьми — надо полагать, она имела в виду Кетрин. Досталось и остальным за опоздание к чаю.

Алан слушал вполуха. Он уже понял, что выпады тети Элспет не всегда следует принимать всерьез. Запивая виски крепким темным чаем, Алан почувствовал, что настроение его улучшается.

— Ах! — расслабленно вздохнул Колин, отодвинул стул, потянулся и хлопнул себя по животу. Между бородой и косматыми волосами огнем горело лицо. — Вот теперь я чувствую себя лучше. Черт возьми, мне почти хочется вернуть старого лиса и извиниться перед ним!

— Ну, как, вы пришли к чему-нибудь там наверху, в башне? — нерешительно спросила Кетрин. — Решили что-нибудь?

Колин почесал бороду зубочисткой.

— Нет, Кетти, ничего мы не решили.

— Пожалуйста, не зовите меня Кетти! Вы все обращаетесь со мной, как с ребенком!

— Ты и есть ребенок! — твердо сказала Элспет.

— Ничего мы не решили, — продолжал Колин, хлопнув себя по ноге, — но в этом и нет необходимости. Завтра приезжает Гидеон Фелл, а уж если он будет здесь…

— Гидеон Фелл? — переспросила Кетрин. — Доктор Фелл?

— Ну, конечно, он.

— Тот ужасный человек, который иногда пишет в газеты? Вы его знаете, Алан!

— Доктор Фелл — известный ученый, Кетти, — сказал Колин, — и ты можешь снять перед ним шляпку. Однако своей известностью он больше всего обязан раскрытию преступлений.

— Во всей этой истории я не вполне понимаю одну вещь, — задумчиво проговорил Алан. — Дневник.

— Дневник? — переспросил Колин. — Скорее всего, его кто-нибудь стащил.

— Но что это за дневник?

— Дневник Энгуса, черт возьми! Он каждый год аккуратно вел дневник, а в конце года сжигал его, чтобы кто-нибудь не нашел и не узнал его истинных мыслей.

— Мудрая и осмотрительная привычка.

— Это так. Каждый вечер перед тем, как лечь спать, он делал записи в дневнике, не пропуская ни одного дня. Утром дневник должен был лежать на столе, но его там не было, по крайней мере, мне так сказали. Верно, Элспет?

— Пей чай и не болтай глупостей.

Колин выпрямился.

— То есть как не болтать глупостей? Дневника ведь не было, верно?

Элспет осторожно, грациозно и аристократично — было видно, что ей не чужды светские манеры, — налила чай в блюдечко, подула на него и выпила.

— Беда в том, — продолжал Колин, — что пропажу дневника заметили только через несколько часов, за это время его мог забрать кто угодно. Иначе говоря, нет никаких доказательств, что дневник унес таинственный убийца. Это мог сделать любой. Правильно, Элспет?

Тетя Элспет мгновение смотрела на пустое блюдце, а потом вздохнула.

— Я думаю, — сказала она с видом самоотречения, — сейчас вы не прочь выпить немного виски, а?

Лицо Колина просияло.

— Скажи, сынок, — обернулся он к Алану, — хотел бы ты отведать «горной росы», от которой у тебя волосы дыбом встанут? Ну, что скажешь?

— Желал бы я хоть раз увидеть такое виски, от которого у меня встанут дыбом волосы.

— Что ты говоришь?

— Я провел три года в Соединенных Штатах во времена сухого закона. Кто это пережил, того уже не испугаешь никакой выпивкой.

— Ты думаешь? — таинственно сказал Колин. — Ты думаешь? Элспет, это требует экстренных мер. Принеси нам «Рок Кемпбеллов».

Элспет без возражений встала.

— Капелька не повредит и мне — ночи теперь прохладные, — произнесла она и вышла. Вскоре она вернулась с бутылкой, наполненной коричневой жидкостью, отсвечивающей золотом. Колин нежно поставил ее на стол и налил Элспет и Кетрин на полпальца, а себе и Алану примерно по четверти стакана.

— Как будешь пить, сынок?

— По-американски. Чистое, а потом стакан воды.

— Вот это разговор! Ну, поехали! Пей до дна!

Все, во всяком случае Колин и Элспет, с живым интересом наблюдали за Аланом. Кетрин с явным подозрением понюхала налитую в стакан жидкость, но, очевидно, запах ей понравился. В лице Колина проступило жадное нетерпение, в широко раскрытых глазах горели хитрые искорки.

— За ваше здоровье! — сказал Алан.

Он поднял стакан, залпом осушил его и буквально завертелся.

Напиток был таким крепким, что сбил бы с курса и боевой корабль. Он чувствовал, что вены вздулись на висках, в глазах потемнело, казалось, его душат. Когда через какое-то время, показавшееся невероятно долгим, он открыл глаза, на них выступили слезы. Колин с гордостью глядел на него.

А потом все изменилось.

После того как ощущение взрыва бомбы прошло и Алан вновь начал дышать и видеть, по его жилам потекла какая-то веселящая бодрость. Начавшийся было в голове шум сменился кристальной ясностью, такой, какую, очевидно, чувствовали Ньютон или Эйнштейн, принимаясь за решение запутанной математической задачи.

Прошла первая минута.

— Ну? — спросил Колин.

— А-ах-ах! — ответил его гость.

— За ваше здоровье! — прогремел Колин и тоже выпил свой стакан залпом. Эффект и здесь был хорошо заметен, хотя Колин пришел в себя чуть-чуть раньше.

— Понравилось? — крикнул Алану Колин.

— Понравилось.

— Не слишком крепко?

— Нет.

— Еще по одной?

— Спасибо. Не откажусь.

— Ай-я-яй, — сокрушенно заметила Элспет.

9

Алан Кемпбелл приоткрыл глаза. Его душа откуда-то издалека, по каким-то подземным ходам с муками возвращалась в тело. Потом началась какофония звуков молота и вспышек света. Алан проснулся.

Открыть даже один глаз было достаточно мучительно, но, когда он открыл второй, его захлестнула такая боль, что он поспешил закрыть оба.

Алан успел отметить, что лежит в постели в незнакомой комнате, на нем пижама и в комнате совсем светло. Ему казалось, что голова медленно спиралью вытягивается к потолку, в животе ад, горло пересохло так, что из него вырывалось лишь карканье, а каждый волосок на теле был как будто из проволоки. Алан Кемпбелл, проснувшийся в двенадцать часов утра, лежал и страдал. Он попытался вылезти из кровати, но голова закружилась, и он снова лег, лихорадочно пытаясь припомнить вчерашнее.

Вспомнить ничего не удавалось, и от этого он наконец пришел в себя. Несомненно, он совершил целый ряд ужасных глупостей, тысячи глупостей, но вспомнить их не мог. Он знал, или, по крайней мере, предполагал, что все еще находится в Шайра и что Колин подвел его, уговорив пить «Рок Кемпбеллов» наперегонки, но это было все, что вернула ему память.

Открылась дверь, и вошла Кетрин.

Она принесла черный кофе и какую-то отвратительную бурду в стаканчике. Кетрин была аккуратно одета, Но ее бледность и потухший взгляд слегка обеспокоили Алана.

Кетрин подошла к кровати и поставила поднос на столик.

— Ну, доктор Кемпбелл, — сказала она зловеще, — вам не стыдно?

Алан вложил всю силу своих чувств в один-единственный глубокий, горестный вздох.

— Впрочем, не мне упрекать вас, — сказала Кетрин и сжала голову руками. — Я была почти такой же ужасной, как и вы. Господи, до чего отвратительно я себя чувствую! — простонала она. — Еле держусь на ногах. Но я, по крайней мере, не…

— Что не? — прокряхтел Алан.

— Вы не помните?

— Сейчас… нет. Ничего не помню.

Кетрин показала на поднос.

— Выпейте сырое яйцо. Станет легче.

— Нет. Сначала скажите, что я наделал. Я вел себя очень страшно?

Кетрин смерила его мрачным взглядом.

— Ну, не так, как Колин. Когда я попыталась покинуть общество, вы и Колин как раз фехтовали.

— Что мы делали?

— Фехтовали, настоящими шпагами. По всей столовой, а потом в зале и на лестнице. Вы накинули на плечи скатерть, словно клетчатый плед своих предков. Колин говорил по-гельски, а вы, доктор Кемпбелл, декламировали отрывки из «Мармиона» и «Девы озера». Я только не могла понять, кто вы: Родерик Дью или Дуглас Фербенкс.

Алан закрыл глаза, шепча про себя молитву.

— Подождите немножко! — сказал он, прижимая руку ко лбу. — У меня не было конфликтов с Элспет? Я ее не обидел? Мне как будто мерещится, что…

Он снова закрыл глаза.

— Это единственное приятное последствие вечера, дорогой Алан. Вы стали любимцем тети Элспет. Она убеждена, что после покойного Энгуса вы — самый выдающийся член семьи.

— Что?

— Вы действительно не помните, что по крайней мере полчаса читали ей лекцию об оборонительных союзах шотландских пресвитерианцев, что-то из истории шотландской церкви? Вы совсем обворожили тетю Элспет. Она сказала, что человек, способный так высмеивать папистов, не может быть безбожником. Потом вы, доктор Кемпбелл, настаивали, чтобы и Элспет выпила полбокала этого ужасного пойла, а затем тетя, как леди Макбет, удалилась спать. Может, вы не помните и того, что вытворял Колин с этим несчастным Сваном?

— Сваном? Мак-Пуффером Сваном? Он-то что здесь делал?

— Ну, это выглядело примерно так, хотя я вспоминаю все, как в тумане. После того как вы профехтовали по всему дому, Колин решил дать выход своим чувствам. Он сказал: «Алан, этой ночью нас ждет грязная работа. Пойдем и найдем Стюартов». Вы сочли это достойной задачей и вышли через черный ход на улицу. Первый, кто вам встретился, был мистер Сван, слонявшийся по двору и при ярком свете луны разглядывавший дом. С какой целью, это уж я не знаю. Колин крикнул: «Вот жалкий Стюарт!» и бросился на него со шпагой. Мистер Сван, взглянув на Колина, кинулся бежать, да так, как я еще в жизни не видывала. Колин мчался за ним, а вы за Колином. Я уже к тому времени дошла до такого состояния, что могла только хихикать. Колин не сумел догнать мистера Свана, но ему удалось несколько раз ткнуть его в… в…

— Да, да.

— Потом Колин упал, и мистеру Свану удалось спастись, а вы с песнями вернулись домой.

По лицу Кетрин было видно, что ей хочется что-то добавить. Она не отрывала взгляда от пола.

— По-моему, — вымолвила она, — вы не помните и того, что я провела ночь здесь.

— Провели ночь здесь?

— Да. Колин и слышать не хотел о том, чтобы я осталась где-нибудь в другом месте. Он просто запер за нами дверь.

— Но мы не… то есть?..

— Что не?

— Вы понимаете, что я имею в виду.

Судя по цвету лица Кетрин, она, надо полагать, понимала.

— Ну… нет. Впрочем, к тому времени мы оба уже чересчур много выпили. Я была в таком дурмане и так слаба, что даже не протестовала. Вы продекламировали что-то вроде: «И пусть со мной умрет моя святая тайна, мой вересковый мед», потом вежливо пробормотали «извините», растянулись на полу и сразу уснули.

Тут Алан обратил внимание на свою пижаму.

— А это откуда взялось?

— Понятия не имею. Похоже, что ночью кто-то заходил сюда. Я проснулась в шесть часов с таким ощущением, что меня избили. Мне удалось вытолкнуть ключ на лист бумаги и втащить его сюда. Я сразу же ушла в свою комнату, так что не думаю, чтобы Элспет что-нибудь узнала. Но когда я открыла глаза и увидела, что нахожусь здесь…

Кетрин чуть не расплакалась.

— Алан Кемпбелл, ради господа Бога, что с нами происходит? Вы не думаете, что самым разумным было бы срочно покинуть Шотландию, пока мы не успели совсем развратиться?

Алан выпил сырое яйцо. Как ему удалось его проглотить, он так и не понял, но он его проглотил и действительно почувствовал себя лучше. Помог и черный кофе.

— Да поможет мне Бог, — поклялся он, — больше я никогда ни капли не выпью! Ну, а Колин? Очевидно, он испытывает адские муки. Надеюсь, что сегодня…

— Сегодня? Он свеж, как роза! Говорит, что от хорошего виски голова никогда не болит. Между прочим, приехал этот ужасный доктор Фелл. Вы сможете выйти к завтраку?

Алан заскрипел зубами.

— Попробую, — сказал он, — если вы будете достаточно воспитаны, чтобы выйти, пока я оденусь.

Спустя полчаса, побрившись и приняв ванну, он вышел в зал, чувствуя себя уже намного лучше.

Через полуоткрытые двери гостиной слышались два громких голоса: Колина и доктора Фелла. От шума у Алана вновь начала раскалываться голова. За завтраком ему удалось проглотить только ломтик поджаренного хлеба. Потом они с Кетрин виновато прошли в гостиную.

Доктор Фелл сидел на кушетке, положив руку на рукоять трости. Крупные седые брови прикрывали глаза, а двойной подбородок трясся от смеха.

— Доброе утро! — прогудел доктор Фелл.

— Доброе утро! — пробасил Колин.

— Доброе утро… — простонал Алан. — А это обязательно так кричать?

— Ерунда. Вовсе мы не кричали, — махнул рукой Колин. — Как ты себя чувствуешь?

— Мерзко.

Колин посмотрел на него.

— Голова болит?

— Еще как!

— Ерунда, — фыркнул Колин. — От хорошего виски еще ни у кого голова не болела.

Алан и не пытался вступать в спор по этому поводу. Доктор Фелл с большим трудом приподнялся и произвел нечто вроде поклона.

— Приветствую вас, сэр, — сказал доктор Фелл. Затем он повернулся к Кетрин. — И вас тоже, барышня. — Его глаза плутовски сверкнули. — Уверен, что вам уже удалось решить вопрос о цвете волос герцогини Кливлендской. Или сейчас вас больше занимает масть бешеной коровки?

— Смотрите-ка, неплохая мысль, — подхватил Колин.

— Нет! — взвыл Алан, и голова его вновь затрещала от боли. — Никогда я больше не выпью и глотка вашей отравы! Это я решил бесповоротно.

— Ты только так думаешь, — весело улыбнулся Колин. — Сегодня вечером мы и Феллу предложим глоточек.

— Нам непременно нужно обсуждать это? — с тоской спросила Кетрин.

Ко всеобщему удивлению, доктор Фелл отнесся к этому весьма серьезно.

— Как ни странно, по-моему, очень даже нужно. Вполне возможно, что данный вопрос каким-то образом связан…

Он немного замялся.

— С чем?

— С убийством Энгуса Кемпбелла.

Колин присвистнул, и все притихли.

— Самое лучшее будет, — продолжал Фелл, — объяснить мои слова. Я очень обрадовался приглашению моего друга Колина. Некоторые подробности его письма крайне заинтересовали меня. Я сунул в карман книжку и зубную щетку и сел в поезд. По дороге для развлечения я почитывал высказывания о Шотландии великого доктора Джонсона. Вы, конечно, знаете его ответ на вопрос, почему он так сурово относится к Шотландии, ведь и она — Божье творение: «Господа, всякая аналогия хромает, но ад — тоже Божье творение».

Колин нетерпеливо махнул рукой:

— Вернемся к делу!

— Вчера к вечеру я приехал в Данун, — продолжал Фелл. — Попытался нанять автомобиль, но мне сообщили, что единственная машина уже повезла какую-то компанию в Шайра. Я поинтересовался, когда вернется машина. Клерк ответил, что сегодня она уже не придет — как раз перед этим ему позвонил из Инверари шофер, некий Флеминг…

— Джок, — объяснил остальным Колин.

— … и сообщил, что один из пассажиров, какой-то мистер Сван, решил провести ночь в Инверари и задержал машину, чтобы на следующее утро можно было вернуться в Данун. О соответствующем вознаграждении они договорились.

— Чертова ищейка, — выкрикнул Колин.

— Одну минутку. Клерк сказал еще, что, если утром, сегодня утром, в половине десятого я подойду к конторе, машина уже будет там и отвезет меня в Шайра. Ночь я провел в гостинице, а утром явился в назначенное место. Тут я обратил внимание на несколько необычное зрелище: по главной улице приближалась легковая машина и сзади в ней стоял единственный пассажир — мужчина в серой шляпе и невероятно ярком галстуке.

Колин Кемпбелл сосредоточенно разглядывал пол. Доктор Фелл откашлялся.

— Меня очень заинтриговало, почему этот мужчина стоит, и стал расспрашивать. Мне коротко ответили, что на заднем сиденье больной. Немного потрудившись, я узнал всю историю. Гм-м-м…

Алан застонал.

Доктор Фелл посмотрел поверх очков сначала на Алана, а потом на Кетрин. Пыхтя, он с величайшим удовольствием разглядывал их.

— Можно узнать — вы уже обручились?

— Да что вы! — воскликнула Кетрин.

— Тогда, ради Бога, женитесь, — глубоким басом посоветовал Фелл, — и поскорее. Ведь то, что, по всей вероятности, можно будет прочесть о вас в сегодняшнем «Прожекторе», вряд ли произведет хорошее впечатление и в университете, и тем более, в Харпендской женской школе. Ужасно волнующий рассказ о гонке при лунном свете, когда за репортером охотятся двое вооруженных шпагами убийц, а женщина громко подбадривает их… Это уж, действительно, венец всего!

— Я их не подбадривала! — возмутилась Кетрин.

Доктор Фелл подмигнул ей.

— Вы так уверены?

— Ну…

— Извини, но ты-таки подбадривала нас, Кетти, — грустно сказал Колин. — Это я во всем виноват. Я…

Доктор Фелл махнул рукой.

— Неважно, — сказал он. — Я не об этом хотел сказать. Услышав о таком своеобразном возрождении древних обычаев горцев, я побеседовал с шофером, мистером Флемингом.

— Да?

— Сейчас мы подходим к сути дела. Никто из вас, случайно, не поднимался ночью в башню?

Все переглянулись.

— Нет, — ответила Кетрин.

— Нет, — твердо сказал Колин.

— Вы в этом вполне уверены?

— Абсолютно.

— Мистер Сван утверждает, — продолжал Фелл, — о мужчины были в каких-то маскарадных костюмах.

— Это все Алан! — вмешалась Кетрин. — Только маскарадных костюмов не было. Они набросили на плечи пестрые скатерти вместо клетчатых пледов, вот и все.

— Больше ничего?

— Ничего.

Выражение лица доктора Фелла оставалось серьезным. Никто не смел и пикнуть.

— Я вновь, — продолжал Фелл, — начал расспрашивать шофера. Слова приходилось вытаскивать из него клещами, но кое-что я узнал. Он сказал, что это темное место».

Колин нетерпеливо нахмурился, но Фелл жестом успокоил его.

— Поздно вечером, после того как они устроились в Инверари, Сван попросил шофера еще раз привезти его сюда. Свану хотелось снова попытаться уговорить тетю Элспет. Дорога из Инверари проходит позади замка, не так ли?

— Да.

— А главный вход глядит на озеро, как и мы сейчас. Сван попросил шофера пройти вперед и постучать в ворота, а он пока останется за домом. Шофер так и сделал. Как вы помните, ярко светила луна.

— Ну и что?

— В тот момент, когда шофер хотел постучать, он случайно взглянул вверх на окно башни. И в окне он кого-то или что-то увидел.

— Но это невозможно! — воскликнула Кетрин. — Мы все…

Доктор Фелл смотрел на свои руки, сложенные на рукояти трости. Потом поднял взгляд.

— Флеминг клянется, что видел кого-то, одетого в шотландский национальный костюм. У этого человека не было половины лица, и он глядел прямо на шофера.

10

Обычно человек мыслит трезво, даже если у него болит голова и нервы издерганы до предела. Сейчас, однако, все почувствовали дуновение суеверного страха.

— Вы помните, — спросила Кетрин, — что произошло после резни в Гленко? Когда призрак одной из жертв загонял до смерти Яна Кемпбелла, который…

Лицо Колина побагровело.

— Призраки! — вскричал он. — Духи! Послушайте. Прежде всего, такого предания никогда не существовало. Его втиснули в этот лживый путеводитель просто потому, что оно хорошо звучит. А во-вторых, в той комнате привидения не водятся. Энгус много лет спал там каждую ночь и ничего не видел. Доктор Фелл, вы-то хоть не верите в эту ерунду?

Фелл оставался спокойным.

— Я просто повторил, — мягко ответил он, — что услышал от шофера.

— Чушь. Джок просто решил пошутить.

Доктор Фелл покачал головой.

— Вряд ли он стал бы шутить такими вещами. Я по опыту знаю, что шотландцы способны шутить над чем угодно, кроме привидений.

На секунду наступило молчание.

— Когда все это произошло? — спросил Алан.

— Как раз перед тем, как двое убийц и наша дама вышли через верхний ход и погнались за Сваном. Флеминг так и не постучал в ворота. Услышав крики, он вернулся, завел машину и где-то по дороге подобрал Свана. Он говорит, что чувствовал себя скверно. После того как шофер увидел в окне это диво, он еще несколько минут стоял сам не свой.

— А как оно выглядело? — робко спросила Кетрин.

— Шапка, клетчатый плед на плечах, а вместо половины лица — просто дыра.

— На нем был тартан?

— Этого Флеминг заметить не мог. Он видел его только выше пояса. Говорит, что это было что-то вроде изъеденного молью, разложившегося трупа с одним глазом. — Доктор снова откашлялся. — Кто еще находился ночью в доме, кроме вас троих?

— Тетя Элспет и горничная Кристи, — ответила Кетрин. — Но к тому времени они уже спали.

— Я же говорил, что все — это чушь, — разозлился Колин.

— Если хотите, можете расспросить Джока. Он сейчас здесь, на кухне.

Колин как раз встал, чтобы пригласить Джока и положить конец этой бессмыслице, когда в дверях появились Кристи — девушка с тихим голосом и испуганными глазами, Алистер Данкен и Уолтер Чепмен.

Адвокат не забыл вчерашнюю стычку с Калином. Он остановился, неподвижный, как статуя, и начал:

— Колин Кемпбелл…

— Слушайте, — прервал Колин. Он сунул руки в карманы и втянул голову в плечи. — Я приношу вам свои извинения, черт побери. Извините. Вы были правы. Вот так.

Данкен громко перевел дыхание.

— Я рад, сэр, что вы достаточно честны, чтобы признать свою ошибку. Только старая дружба, связывающая меня с вашей семьей, делает для меня возможным закрыть глаза на ваше скандальное и в высшей степени неучтивое поведение…

— Эй! Подождите! Я не говорил, что…

— Не будем больше об этом, — сделав великодушный жест, подвел черту адвокат. — Я думаю, следует сообщить вам, — продолжал он, — что полиция, судя по всему, отыскала Алека Форбса.

— Да ну! Где?

— Его видели у фермерского дома возле Гленко.

— Нельзя ли нам убедиться в этом, — вмешался страховой агент. — Гленко, насколько я знаю, не так далеко отсюда. На машине мы можем попасть туда еще до полудня. Я с удовольствием предложу вам свою машину, мы съездим в Гленко и повидаем Форбса.

— Терпение, дорогой друг, — махнул рукой адвокат. — Терпение, терпение, терпение! Пусть прежде полиция выяснит, действительно ли этот человек — Алек. Такие сообщения уже были — из Эдинбурга и Эйра. Но я приехал не только из-за этого, признаюсь, меня привлекла ваша особа, доктор, — сказал Данкен, разглядывая Фелла через пенсне. — Я уже много слышал о вас. Разумеется, — улыбнулся он, — перед нами очевидное убийство, но пока что дело выглядит несколько запутанно. Вы, конечно…

Доктор Фелл ответил не сразу. Он нахмурил брови, вырисовывая концом трости какие-то узоры на ковре.

— Гм, — сказал он, и кованый конец трости стукнул по полу. — Искренне надеюсь, что это убийство. Если нет, тогда в данном деле для меня нет ничего интересного, разве что этот Алек Форбс!

— А что он?

— Ну, кто этот Алек Форбс? Чем занимается? Я бы не прочь узнать о нём побольше. Например, из-за чего он поссорился с мистером Кемпбеллом.

— Из-за мороженого, — ответил Колин.

— Чего?

— Мороженого. Они хотели делать его по новому способу — в больших количествах и притом в шотландскую клеточку. Не смейтесь, я говорю серьезно. Идеи Энгуса всегда были такого рода. Они построили лабораторию, сорили деньгами, используя безумно дорогой синтетический лед, и, разумеется, ссорились. Другой идеей Энгуса был трактор, который сам и сеет, и жнет, кроме того, он финансировал общество, разыскивающее спрятанное пиратами золото.

— А что за человек этот Форбс?

— Человек с некоторым образованием. Как и Энгус, не умеет обращаться с деньгами. Сухощавый, смуглый. Угрюмый, не прочь выпить. Хороший велосипедист.

— Гм, да, — доктор Фелл ткнул тростью в сторону камина. — Если я правильно угадал, там на каминной полке фотография Энгуса Кемпбелла?

— Да.

Фелл тяжело поднялся с кушетки и, шаркая ногами, подошел к камину. Поднеся к свету затянутую в креп фотографию, он надел очки и стал рассматривать портрет.

— Человек с таким лицом, — сказал он наконец, — вряд ли покончит с собой.

— Конечно, — улыбнулся адвокат.

— Да, но все же… — начал Чепмен.

— А вы, сэр, который из Кемпбеллов? — вежливо спросил Фелл.

Чепмен развел руками.

— Я не Кемпбелл, я — представитель страхового общества «Геркулес», мне нужно поскорее вернуться в свою контору в Глазго, чтобы окончательно не разорить нашу фирму. Прошу вас, доктор Фелл, выслушать и меня. Говорят, вы — человек беспристрастный. Я спрашиваю вас: как можно исходить из того, мог ли человек совершить нечто или не мог, если есть доказательства того, что он это действительно сделал?!

— Любые доказательства, — сказал Фелл, — можно истолковать двояко. Как два конца палки. В этом вся беда.

Фелл с рассеянным видом вернулся к камину и поставил фотографию на место, выглядел он довольно смущенно. Пошарив в кармане, он вытащил исписанный каракулями листок.

— Основываясь на изумительно ясном письме Колина, равно как и на тех фактах, о которых я услышал от него сегодня утром, — сказал доктор Фелл, — я попытался подытожить то, что мы знаем наверняка, и то, что мы предполагаем.

— Мы слушаем вас! — сказал адвокат.

— С вашего разрешения, я зачитываю по пунктам. Прошу поправить меня, если я в чем-то ошибусь.

Первое. Энгус Кемпбелл всегда ложился в девять часов.

Второе. У него была привычка запирать дверь изнутри на засов и ключ.

Третье. Он привык спать при закрытом окне.

Четвертое. У него был обычай каждый вечер перед сном делать записи в дневнике.

Доктор Фелл поднял взгляд:

— До сих пор все правильно?

— Вполне, — кивнул Колин.

— Тогда перейдем к обстоятельствам преступления.

Пятое. В девять часов вечера Алек Форбс посетил Энгуса Кемпбелла.

Шестое. Он ворвался в дом и поднялся в спальню Энгуса.

Седьмое. В это время ни одна из двух женщин его не видела.

Доктор Фелл потер подбородок.

— Любопытно, — заметил он, — как же тогда вошел Форбс? Надо полагать, дверь он не взламывал?

— Вы все поймете, если выйдете в эту дверь, — ответил Колин. — Она ведет на первый этаж башни, а оттуда другая дверь выходит во двор. Там бы следовало висеть замку, но она почти всегда открыта. Поэтому Форбс мог войти так, что его никто не увидел.

Фелл сделал какую-то пометку.

— Понятно. Тогда перейдем к менее ясным пунктам.

Восьмое. С Форбсом был предмет, напоминающий чемодан.

Девятое. Форбс поругался с Энгусом, и тот выкинул его из дома.

Десятое. Когда Форбс уходил, при нем ничего не было.

Одиннадцатое. Элспет Кемпбелл и Кристи Мак-Тейвиш появились как раз вовремя, чтобы быть свидетелями ухода Форбса.

Двенадцатое. Они опасались, что Форбс может вернуться.

Тринадцатое. Они осмотрели как комнату Энгуса, так и пустые комнаты.

Четырнадцатое. Под кроватью в спальне Энгуса тогда ничего не было. Это тоже соответствует действительности? — спросил Фелл.

— Нет! — раздался высокий, резкий и решительный голос, при звуке которого все вздрогнули.

Никто не заметил, как вошла тетя Элспет. Она стояла позади всех, серьезная, полная достоинства, со сложенными на груди руками.

Доктор Фелл взглянул на нее.

— А что же здесь не так?

— Неверно, что собачьего ящика не было под кроватью, когда мы с Кристи заглядывали туда. Он лежал там.

Все шестеро удивленно посмотрели на нее, потом разом заговорили, подняв такой гвалт, что лишь Данкену с его авторитетом удалось их утихомирить.

— Слушайте, Элспет Кемпбелл. Вы утверждали, что там ничего не было.

— Я говорила, что там не было чемодана. Ни о чем другом речь не шла.

— Вы хотите сказать, что собачий ящик уже находился под кроватью, когда Энгус запирал дверь?

— Да.

— Элспет, — сказал Колин, и в его глазах блеснула внезапная уверенность, — ты лжешь. Раны Христовы! Ты утверждала, что под кроватью ничего не было. Я слышал своими ушами.

— Я говорю святую правду, и Кристи скажет то же самое. — Она смерила их неприязненным взглядом. — Обед уже почти готов, а вы тут спорите!

Она вышла из комнаты с надменным видом, захлопнув за собой дверь.

Алан был согласен с Колином в том, что Элспет лжет. Только меняет ли это что-нибудь?

На этот раз утихомирил страсти доктор Фелл.

— Мы еще вернемся к этому, — успокоил он спорщиков. — А сейчас продолжим. Пятнадцатое. Энгус запер дверь изнутри на засов ключ.

Шестнадцатое. Труп был найден молочником в шесть утра на следующий день у подножия башни.

Семнадцатое. Смерть наступила вследствие повреждений, полученных при падении.

Восемнадцатое. Смерть наступила между десятью вечера и часом ночи.

Девятнадцатое. Энгус Кемпбелл не находился под действием наркотиков и не был отравлен.

Двадцатое. Утром дверь была по-прежнему заперта «а ключ и засов. Ржавый и плотно пригнанный засов ходит с трудом, и вряд ли кто-либо пытался открывать его.

Двадцать первое. По мнению эксперта, взобраться в окно невозможно.

Двадцать второе. В комнате никто не прятался.

Двадцать третье. Постель была смята.

Доктор Фелл нахмурился и постучал карандашом по своим заметкам.

— В связи с этим я должен задать еще один вопрос. Когда Энгуса Кемпбелла нашли, он был в халате и домашних туфлях?

— Нет, только в ночной рубашке.

Доктор Фелл отметил у себя и это и продолжал:

— Двадцать четвертое. Дневника на месте не оказалось, однако возможно, что он был взят кем-то позже.

Двадцать пятое. На оконной ручке обнаружены отпечатки пальцев Энгуса и только Энгуса.

Двадцать шестое. Под кроватью нашли ящик из тех, которые обычно служат для перевозки собак. Он не принадлежал никому из обитателей замка, возможно, его принес с собой Форбс, однако накануне ничего подобного там не было. Из всего этого мы должны сделать вывод…

Доктор Фелл замолчал.

— Продолжайте, — резко поторопил его Алистер Данкен. — Какой вывод должны мы сделать?

Доктор Фелл засопел.

— Господа, другого выхода нет — мы неизбежно приходим к выводу, что либо Энгус Кемпбелл покончил самоубийством, либо в этом ящике находилось нечто такое, спасаясь от чего, он выпрыгнул из окна и погиб.

Кетрин задрожала, но на Чепмена все это не произвело впечатления.

— Знаю, — сказал он. — Змеи. Пауки. Вчера вечером мы уже говорили об этом, только ни к чему не пришли.

— Вы ставите под сомнение мои факты? — спросил Фелл, похлопывая по своим записям.

— Нет. А вы мои? Змеи! Пауки!..

— А теперь еще и привидения, — ухмыльнулся Колин.

— Что?

— Один ненормальный — некий Джок Флеминг, — объяснил Колин, — утверждает, что ночью видел в окне кого-то в шотландском костюме и без лица.

Чепмен как будто слегка побледнел.

— Об этом я ничего не знаю, — сказал он, — и верю в привидения не больше, чем в пауков и змей, умеющих запирать за собой ящики. Я англичанин и мыслю трезво. Однако это странный край и странный дом, и скажу честно, я бы не хотел провести ночь в той комнате.

Колин вскочил с места.

— Хватит! — взревел он. — Это уже слишком!

Доктор Фелл посмотрел на него с легкой укоризной. Лицо Колина налилось кровью, на висках выступили вены.

— Послушайте, — сказал он, беря себя в руки. — С тех пор, как я сюда приехал, все только и делают, что пугают меня привидениями. Я сыт этим по горло. Скажу вам, что я собираюсь сделать: еще сегодня переберусь в башню и буду спать там. И если только какое-нибудь привидение высунет свою мерзкую морду, если оно попробует выбросить из окна меня…

Его взгляд остановился на семейной Библии. Безбожник Колин подбежал к ней и положил руку на книгу.

— Клянусь, тогда я целый год каждое воскресенье буду ходить в церковь. И на вечерние службы тоже!

Он подскочил к двери в зал и распахнул ее.

— Ты слышишь, Элспет! Каждое воскресенье и еще на вечерние службы по средам. Привидения! Пугала! Колдуны! Неужели люди лишились всякого здравого смысла?

Его голос, отдаваясь эхом, прозвучал на весь дом. Кетрин напрасно пыталась унять Колина, конец этой сцене положила Кристи Мак-Тейвиш — она просунула голову в дверь и взволнованно объявила:

— Этот репортер снова здесь!

11

Колин широко раскрыл глаза.

— Тот тип из «Прожектора»?

— Тот самый, сэр.

— Скажите, что я к нему выйду, — сказал Колин, расстегнул воротник и глубоко вздохнул.

— Нет! — вмешался Алан. — В вашем состоянии вы, пожалуй, готовы вырвать ему сердце, а потом съесть. Лучше я поговорю с ним.

— Да, пожалуйста! — воскликнула Кетрин, бросая на Колина умоляющий взгляд. — Если он осмелился вернуться сюда, значит, Наверно, еще не написал о нас в газету никаких гадостей! Сейчас удобный случай извиниться перед ним, и все будет в порядке! Пожалуйста, прошу вас, пусть с ним поговорит Алан!

— Ладно, — согласился Колин. — Ты хотя бы не тыкал его шпагой в задницу. Может, тебе удастся его утихомирить.

Алан поспешил выйти. У входа, переминаясь с ноги на ногу, стоял Сван. Алан осторожно закрыл за собой дверь.

— Послушайте, — начал он, — я искренне сожалею о том, что произошло вчера вечером. Представить себе не могу, что нам стукнуло в голову. Мы, конечно, немного выпили…

— Это вы мне говорите? — спросил Сван беззлобно. Он посмотрел на Алана с любопытством. — Когда-то и я занимался спортом, но даже в молодости мне не приходилось видеть, чтобы кто-нибудь мчался так, как этот толстый старый пьяница. Что вы, черт возьми, пили? Нитроглицерин?

— Нечто в этом роде.

Лицо Свана посуровело.

— Вы понимаете, что я могу подать на вас в суд за нанесение серьезных телесных повреждений?

— Да, но…

— Скажите спасибо, доктор Кемпбелл, что я человек незлопамятный. Я уж не говорю обо всем прочем. Вообще, что вы за профессор? Шатаетесь с профессоршей из другого университета, ходите в публичные дома…

— Постойте! Черт меня побери…

— Не спорьте, — сказал Сван. — Я слышал об этом от мисс Элспет Кемпбелл в присутствии свидетелей! Вдобавок вы напиваетесь и с обнаженным оружием гоняетесь на улице за порядочными людьми! Скажите, док, в Хайгетском университете это принято или вы ведете себя так только на каникулах?

— Клянусь, что все это недоразумение! Я как раз хочу поговорить с вами об этом. Мне все равно, что будут говорить обо мне, но обещайте, что ни словом не упомянете о мисс Кемпбелл.

— Не знаю, — сказал Сван и покачал головой. — Я должен помнить об интересах газеты.

— Ерунда!

— Но вот что я скажу, — проговорил внезапно Сван, будто это только что пришло ему в голову. — Чтобы убедиться с кем имею дело, я заключу с вами договор.

— Договор?

Сван понизил голос.

— Этот тип там внутри, такой толстяк, — это доктор Гидеон Фелл, верно?

— Да.

— Я узнал об этом уже после того, как он удрал от меня. Когда я потом позвонил в газету, всех в жар бросило. Оказывается, там, где появляется он, можно получить такой матерьяльчик, что пальчики оближешь, и мне велели оставаться здесь. Слушайте, док. Я должен получить этот материал! Я здорово потратился — нанял другую машину, а она прямо-таки жрет бензин, если я останусь в стороне, издательство не вернет мне деньги, мало того, я могу и с работы вылететь.

— Стало быть?

— Стало быть, помогите мне. Снабжайте меня информацией, только и всего. Обо всем, что бы ни произошло…

Сван умолк с несколько испуганным видом — в дверях показался Колин. Однако тот был настроен дружелюбно и даже улыбался.

— Значит, сообщайте мне обо всем, что бы ни случилось, — повторил Сван, — а я, хотя моя жизнь и была в опасности, постараюсь забыть о вашей выходке!

Лицо Колина прояснилось.

— Чертовски порядочно с вашей стороны, молодой человек! Чертовски порядочно! Я был виноват и прошу у вас прощения.

Алан тоже кивнул.

— По-моему, это вполне разумный выход. Придерживайтесь нашего договора, мистер Сван, и вы не пожалеете. Если материал будет, вы его получите.

Сван наморщил лоб.

— Короче говоря, мы договорились?

— Да, — сказал Колин.

— Вот и хорошо, — успокоился Сван. В это время над их головами со скрипом открылось окно. Нацеленное с математической точностью, большое ведро воды плотным сверкающим потоком обрушилось на голову Свана, на мгновение буквально исчезнувшего в нем.

В окне показалось ехидное лицо тети Элспет.

— Вы не поняли намека? — спросила она. — Я же говорила вам, чтобы вы убирались! Я дважды не повторяю!

Сван ничего не ответил. Он неподвижно глядел прямо перед собой. Его новый костюм медленно темнел, Пропитываясь водой. Шляпа напоминала кусок мокрой промокашки, из-под отвисших полей глаза Свана смотрели так, будто еще чуть-чуть и он лишится рассудка.

— Дружище! — воскликнул Колин. — Это же старая ведьма! Я ей шею сверну, видит Бог, сверну! Вы хоть не ранены?

Колин сбежал к нему вниз по ступенькам. Сван сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее пятился от него.

— Постойте, дружище, постойте. Вам надо переодеться в сухое!

Сван продолжал пятиться.

— Зайдите в дом, дружище. Идемте…

К Свану вернулся голос.

— Чтобы я вошел в дом? — взвизгнул он, все еще пятясь. — Чтобы у меня украли одежду, а потом снова выгнали? Вот уж нет. Не приближайтесь ко мне!

— Осторожно! — крикнул Колин. — Еще шаг — и вы окажетесь в озере. Осторожно!

Каким-то чудом Свану удалось остановиться на самом краю причала.

— Вы думаете, я хоть ногой ступлю в этот сумасшедший дом? — неистовствовал Сван. — Банда ненормальных преступников, я о вас все напишу! И тогда…

— Вы лее не можете уйти в таком виде! Замерзнете насмерть! Идемте! По крайней мере, вы будете на месте происшествия, верно? — пытался уговорить его Колин. — В самом центре событий. Рядом с доктором Феллом!

Эти слова несколько отрезвили Свана, и он заколебался. С его костюма все еще ручьями стекала вода. Дрожащей рукой он протер глаза и почти умоляюще посмотрел на Колина.

— Я могу на это рассчитывать?

— Клянусь! Только предоставьте мне эту старую ведьму! Идемте.

По лицу Свана видно было, что его раздирают противоречивые чувства, но в конце концов он дал Колину ухватить себя за рукав и потащить к двери. Проходя под окном, незадачливый репортер быстро втянул голову в плечи, словно ожидая, что сейчас на него хлынет кипящий свинец.

Неприятная сцена продолжалась и внутри. Адвокат и страховой агент быстро исчезли, а Колин буквально уволок своего подопечного на второй этаж, чтобы переодеться. Алан пошел в гостиную, где уже были доктор Фелл и Кетрин.

— Я не сомневаюсь, сэр, — вежливо сказал доктор Фелл, — что вы знаете, что делаете. Но не считаете ли вы, что неразумно так настраивать прессу против себя? Что вы сотворили с этим несчастным? Окунули в бочку?

— Ничего мы с ним не делали. Это работа Элспет, она вылила ему из окна на голову ведро воды.

— И теперь он?.. — вскрикнула Кетрин.

— Он обещал, что, если мы будем регулярно информировать его о происходящем, не скажет ни слова. Имеется в виду то, что происходит в этом доме: было ли тут самоубийство или убийство, и каково мнение доктора Фелла. — Алан на мгновение умолк. — А кстати, каково ваше мнение?

Доктор Фелл покачал головой.

— Не будем упрощать факты, — проворчал он. — Не верю я в их простоту — где-то здесь подстерегает ловушка. Хотел бы я знать, почему мисс Элспет Кемпбелл решила изменить свои показания, почему сейчас она клянется, что собачий ящик был под кроватью перед тем, как заперли комнату.

— Вы полагаете, что правдива вторая версия?

— Нет, ни в коем случае! — ответил Фелл, постукивая по полу своей тростью. — По-моему, правдива первая, но от этого загадка запертой комнаты становится только запутанней. Разве что…

— Разве что?

Доктор Фелл не удостоил реплику Алана даже взглядом.

— Похоже, что бесполезно снова и снова повторять все двадцать шесть пунктов. Повторяю, чересчур уж это просто. Человек закрывает свою комнату на ключ и засов, ложится спать, а среди ночи встает, даже не надев (обратите на это внимание) шлепанцы, выскакивает в окно и погибает. Кроме того, — продолжал он, — не нравится мне, что Колин любой ценой решил провести ночь в башне.

— Вы считаете, что там и сейчас есть какая-то опасность? — спросила Кетрин.

— Дети мои! Разумеется! — ответил Фелл. — Опасность всегда существует, когда какая-то неведомая сила убивает человека. Разгадай загадку, и ты будешь безопасности, но пока ты ее не разгадал…

Он задумался.

— Что могло находиться в собачьем ящике? Что это было, не оставившее после себя никаких следов? И зачем на концах ящика отверстия? Скорее всего, чтобы через проволочную сетку к кому-то проникал воздух. Но к кому?

В голове Алана мелькали, сменяя одна другую, какие-то нелепые картины.

— Вы не думаете, что ящик мог служить только для отвода глаз?

— Вполне возможно. Но, если ящик ничего не значит, все дело рассыпается и мы не можем отправляться по домам. Он должен что-то значить.

— Какое-нибудь животное? — вмешалась Кетрин.

— Которое выползло из ящика, заперев за собой замок? — спросил Фелл.

— Это, быть может, не такой уж трудный вопрос, — заметил Алан, — если животное было достаточно тонким, чтобы пролезть сквозь сетку. Хотя постойте! Невозможно! Сетка настолько плотная, что самая тонкая змея не проскользнула бы сквозь нее.

— Затем, — продолжал Фелл, — есть еще это одетое в национальный костюм привидение с половиной лица.

— Уж не верите ли вы в сказку?

— Я верю, что Джок Флеминг действительно видел то, что рассказал. В конце концов, подобный трюк при лунном свете и на расстоянии тридцати футов от зрителя — не такая уж сложная штука. Старая шапка, клетчатый плед, немного краски…

— Но зачем?

— Вот именно, — кивнул Фелл. — Суть дела не в том, была ли эта сцена сверхъестественной или нет, а в том, зачем она вообще затеяна. Вот в чём вопрос. Кое-что в этом деле, однако, прояснилось, например, вы уже догадались, кто украл дневник?

— Конечно, — вмешалась Кетрин. — Разумеется, Элспет.

Алан удивленно уставился на Кетрин.

— Великолепно! — пришел в восторг доктор Фелл. — Навык делать умозаключения, приобретенный при научных исследованиях, может пригодиться и в работе детектива. Вы угадали! Это была Элспет.

— Но почему? — полюбопытствовал Алан.

Кетрин, нахмурившись, постаралась придать своему лицу самое серьезное выражение, словно они вернулись к своему давнему спору.

— Дорогой доктор Кемпбелл! — сказала она уничтожающим тоном. — Поразмыслите же, наконец, о том, что нам известно. Элспет много-много лет была для Энгуса Кемпбелла в определенном смысле больше чем обычная домоправительница. Верно?

— Ну и что?

— Сейчас же она уже до чертиков почтенная матрона и представить себе не может, чтобы кто-то поведал всему свету о ее истинных чувствах. Верно?

Алан сдержал искушение вставить: «Точь-в-точь, как ты».

— Да.

— Энгус Кемпбелл был человеком откровенным и вел дневник, в котором отмечал самые интимные… Вы же понимаете!

— Ну?

— За три дня до смерти Энгус купил новый страховой полис, чтобы обеспечить свою старую возлюбленную на случай, если умрет. Можно быть почти уверенным, что, делая запись о покупке полиса, он упомянул и о том, почему его приобрел.

Она на мгновение умолкла.

— Таким образом, естественно, что Элспет украла дневник, опасаясь огласки. Вы не забыли, Алан, что произошло вечером? Как она повела себя, стоило вам с Колином заговорить о дневнике? Элспет сначала заявила, что все это чушь, а потом отвлекла ваше внимание своим ужасным виски. На господ мужчин это, разумеется, подействовало.

Вот и все.

Алан присвистнул.

— Клянусь небом, так оно и было!

— Очень благодарна, господин профессор. Если бы вы еще иногда помогали делу, — заметила Кетрин, морща свой носик, — замечая кое-что другое и делая выводы, побуждающие остальных к воздержанности…

На этот раз Алан не принял вызова. Он не прочь был сделать пару замечаний относительно герцогини Кливлендской и не слишком глубоких умозаключений некоторых исследователей, но в конце концов решил оставить в покое несчастную придворную даму.

— Значит, дневник не имеет никакого отношения к делу?

— Хотел бы я быть уверенным… — сказал доктор Фелл.

— Ясно, — задумчиво произнесла Кетрин, — что тетя Элспет что-то знает, скорее всего, именно из дневника. Иначе какой смысл имело писать в «Прожектор»? А раз она им написала, то, по всей вероятности, в дневнике нет ничего, компрометирующего ее. Но тогда к чему молчать? Если из какой-то записи в дневнике можно сделать вывод, что Энгус убит, почему не сообщить об этом?

— Разве что, — сказал Алан, — разве что в дневнике написано, что Энгус собирался покончить самоубийством.

— Алан, Алан! Не говоря уже о других страховках, Энгус купил новый полис, выплатил проценты, а потом написал, что хочет покончить с собой? Это же просто… противоестественно!

С этим Алан был вынужден нехотя согласиться.

— Тридцать пять тысяч фунтов поставлены на карту, — вздохнула Кетрин, — а Элспет не хочет раскрыть правду. Почему никто не поговорит с ней? Почему бы не сделать это вам, доктор Фелл? Похоже, что все остальные просто боятся ее.

— С удовольствием, — радостно улыбнулся Фелл и тяжело повернулся на кушетке. Надев очки, он увидел Элспет Кемпбелл, стоявшую в дверях. На ее лице было смешанное выражение гнева, боли, неуверенности и страха перед судьбой, но уже через мгновение они уступили место твердой, как скала, непреклонной решимости.

Доктор Фелл не дрогнул.

— Ну, — спросил он как бы между прочим, — значит, все-таки это вы взяли дневник?

12

Сумерки над озером совсем сгустились, когда они спустились в серый, призрачный мир мертвого леса и свернули к северу, на дорогу, ведущую в Шайра.

Алан чувствовал приятную усталость от вечера, проведенного на свежем воздухе. Лицо Кетрин раскраснелось, голубые глаза блестели. Она ни разу не надела свои очки, чтобы вступить в спор, даже когда Алан вогнал ее в краску, уличив в незнании истории убийства Рыжей Лисицы — Колина Кемпбелла в 1752 году. Неизвестно, кто был убийцей на самом деле, но перед судом в Инверари предстал Джеймс Стюарт.

— Беда в том, — объяснил Алан, медленно спускаясь с холма, — что Стивенсон настолько основательно ощипал наши лавры, что мы склонны забывать, кем в действительности был этот «герой», знаменитый Алан Брек. Хотя бы раз кому-то следовало для разнообразия стать на сторону Кемпбеллов. Самый невероятный вариант этой истории я видел в фильме «Похищенный». Алан Брек, Девид Бальфур и какая-то совершенно лишняя там девица спасаются от красных мундиров. Переодевшись, они едут на телеге по дороге, забитой солдатами, и распевают «Лох Ломонд», а Алан Брек шепчет на ухо Бальфуру: «Теперь уж они нас не заподозрят». Мне хотелось встать и крикнуть им в экран: «Еще как заподозрят, если вы, несмотря ни на что, будете петь якобинскую песню!» Это всё равно, как если бы переодетый английский агент разгуливал по Унтерден Линден с группой гестаповцев, напевая «Правь, Британия».

Кетрин ухватилась за самую «существенную» деталь.

— Значит, девушка была там совершенно лишней, так?

— Я только хотел сказать, что в книге никакой девушки не было и что они испортили всю историю. А вы и на пять минут не можете забыть о священной войне против мужчин?

— Это вы всюду ее впутываете.

— Я?

— Да, вы! Не могу понять — ведь вы можете быть так милы, если захотите. — Она отбросила с дороги опавший лист и внезапно тихо засмеялась. — Я вспоминаю вчерашний вечер.

— И не напоминайте!

— Но это действительно был чудесный вечер. Вы же забыли, что сказали мне?

Алан надеялся, что всё уже предано забвению, но казалось, что нет.

— Что же я сказал?

— Ничего. Мы снова опоздаем к чаю, и тетя Элспет пять будет сердиться, как вчера.

— Тетя Элспет, — сухо заметил Алан, — сегодня не выйдет к чаю, и вам это отлично известно: у нее истерика, и она заперлась в своей комнате.

Кетрин вздохнула.

— Знаете, я и сама не знаю — люблю я эту женщину или готова убить ее? Доктор Фелл спросил Элспет, что случилось с дневником, а она пришла в ярость и начала кричать, что это ее дом, что она не потерпит, чтобы ей угрожали, и что собачий ящик на самом деле был под кроватью… По-моему, она просто хотела поставить на своем. Элспет, кажется, вообразила себя будущей главой семьи. Она ведь вышла из себя и тогда, когда Колин настоял, чтобы этот несчастный Сван остался в доме.

— Не увиливайте от ответа, мисс Кетрин. Что это я сказал вам вчера?

«Она нарочно строит из себя ведьмочку», — подумал Алан, но не мог сдержать своего любопытства. Они уже вышли на дорогу в каких-нибудь десяти шагах от Шайра. Кетрин ехидно посмотрела на Алана.

— Я не помню, — с невинным видом сказала она, — право же, не могу припомнить! Но я могу сказать, что бы ответила, если, конечно, стала бы отвечать.

— Ну?

— О, что-нибудь вроде: «Так почему бы вам этого не сделать?»

Кетрин резко повернулась и убежала.

Алан догнал ее только в зале, на продолжение беседы времени уже не было: из столовой доносился звук голосов, напоминавший, что они опаздывают. В приоткрытую дверь они увидели Колина.

Яркая лампа горела над уютным столом, за которым после плотного обеда отдыхали Колин, доктор Фелл и Чарльз Сван. Тарелки были отодвинуты, и посреди стола возвышалась бутылка с чудесной коричневой жидкостью. Перед Феллом и Сваном стояли пустые стаканы, а на их лицах было такое выражение, будто они только что испытали огромное наслаждение. Колин подмигнул вошедшим.

— Заходите! — воскликнул он. — Садитесь, ешьте, пока все еще не остыло. А я только что дал нашим друзьям попробовать «Рок Кемпбеллов».

Торжественное выражение лица Свана исказилось от мелкой икоты. Одет он был довольно оригинально: в широкую с куцыми рукавами рубашку Колина и шотландскую юбку в цветах Кемпбеллов — широкие зеленые и синие клетки с тонкими желтыми и белыми полосками, ничего более подходящего в доме не нашлось.

— Черт возьми! — пробормотал Сван, мечтательно глядя на пустой стакан.

— Замечание, — сказал доктор Фелл, потирая покрасневший лоб, — не лишенное оснований.

— Выпьем?

— Ну… — сказал Сван.

— Еще по одной? А ты, Алан? Ты, Кетти?

— Нет, — решительно сказал Алан. — Я бы хотел сначала поесть. После закуски можно и выпить, только совсем немного и не сейчас.

Колин потер руки.

— Ну конечно, ты не прочь! Каждый хочет повторить эту штуку. А как тебе нравится костюм нашего друга? Мило, правда? Я его отыскал в шкафу в нашей самой лучшей спальне. Древний наряд клана Мак-Пуфферов.

Сван нахмурился.

— Вы шутите?

— Честное слово, — поклялся Колин, поднимая руку к небу, — я так же верю в то, что это наряд Мак-Пуфферов, как и в свое вечное спасение!

Это вновь вернуло Свану отличное настроение.

— Чудно, — сказал он, поглядывая на юбку. — В старину люди так и разгуливали без штанов. Черт возьми! Подумать только, что я, Чарли Сван из Торонто, сижу в настоящем шотландском тартане, в настоящем шотландском замке и пью «горную росу», как истинный шотландец. Надо будет написать об этом отцу. Очень обязан вам за разрешение остаться здесь на ночь.

— Вот еще! Ведь ваш костюм не высохнет до утра. Еще одну?

— Спасибо. Не возражаю.

— А вы, Фелл?

— Гм, — сказал доктор Фелл, — от такого предложения, или в данном случае, скорее, вызова, я редко уклоняюсь. Спасибо. Но…

— Но что?

— Мне пришло в голову, — продолжал Фелл, с видимым трудом закидывая ногу на ногу, — не лучше ли вместо nunc bibendum est[3] последовать благоразумному sat prata biberum[4]. Проще говоря, не думаете ли вы устроить новый кутеж? И не отказались ли от мысли спать сегодня в башне?

Колин удивленно посмотрел на него. Предчувствие беды ветерком пронеслось по старинному залу.

— А почему бы мне от нее отказываться?

— Просто потому, что я не понимаю, зачем вам это нужно, — искренне ответил Фелл, — и очень хотел бы, чтобы вы все-таки не спали там.

— Ерунда! Я полдня чинил в башне замок и засов, да и барахло свое уже перенес. Уж не думаете ли вы, что я покончу с собой?

— Ну а если? — ответил вопросом на вопрос Фелл.

Гнетущее предчувствие беды стало сильнее, теперь оно передалось и Свану. У Колина готово было вырваться громкое возражение, но доктор Фелл остановил его.

— Одну минутку. Предположим лишь это или, чтобы быть точнее, представим, что завтра утром вас найдут при точно таких же обстоятельствах, как и Энгуса, мертвым у подножия башни. Э-э… вы не возражаете, мисс Кемпбелл, если я закурю, пока вы обедаете?

— Ну что вы, пожалуйста, — ответила Кетрин.

Доктор Фелл вытащил огромную, с изогнутым черенком трубку, набил ее табаком из пухлого кисета и закурил. Затем откинулся на спинку стула и приготовился к спору.

— Вы верите, — спросил он у Колина, — что ваш брат стал жертвой убийства, не так ли?

— Разумеется! И надеюсь, что так оно и было! Ведь если это убийство и я сумею его доказать, мне достанутся по наследству семнадцать с половиной тысяч.

— Так. Но если Энгус был убит, та же сила, которая уничтожила его, может погубить и вас. Вы об этом подумали?

— Хотел бы я увидеть ту силу, которая сумеет меня убить! Раны Христовы, хотел бы! — выкрикнул Колин.

Однако замечание Фелла произвело должный эффект — голос Колина звучал уже не так уверенно.

— Если с вами что-нибудь случится, — продолжал Фелл, — что произойдет с вашей долей наследства? Перейдет к мисс Элспет Кемпбелл?

— Отнюдь. Она останется в семье, ее получит Роберт или его наследники, если Роберта уже нет в живых.

— Роберт?

— Третий брат. Он впутался в какую-то историю и эмигрировал много лет назад. Мы не знаем, где он, хотя Энгус не раз пытался разыскать Роберта. Известно только, что он был женат и имел детей. Из нас троих он единственный женился. Сейчас ему шестьдесят четыре — он на год моложе меня.

Доктор Фелл, глядя на лампу, задумчиво сосал трубку.

— Если мы считаем, что это было убийство, надо искать его причины, хотя найти мотивы, по крайней мере материальные, здесь очень нелегко. Предположим, что Энгус убит из-за страховки. Вами. (Ладно, ладно, не бросайтесь на меня!) Или Элспет. Может быть, Робертом или его наследниками. Ну, так при данных обстоятельствах ни один преступник, если только он в здравом уме, не станет маскировать убийство под самоубийство, убийство, ведь этим он сам себя лишает денег. Вернемся к личным мотивам. Алек Форбс. Полагаю, он способен был убить Энгуса, верно?

— Еще как!

— Гм. К вам он не питал зла?

Колин гордо выпрямился.

— Алек Форбс, — ответил он, — ненавидел меня почти так же, как Энгуса. Однажды я высмеял его прожекты, а этого такие полоумные, как он, не переносят. Больше между нами ничего не было.

— Вы согласны, что то, что убило Энгуса, может убить и вас?

Колин вобрал голову в плечи и потянулся за бутылкой. Он налил доктору Феллу, Свану, Алану и себе, и налил помногу.

— Если вы хотите отговорить меня спать в башне…

— Очень хочу.

— Тогда бросьте это. Я всё равно буду спать там, — Колин обвел сидящих за столом сверкающими глазами. — Что с вами? Какая вас муха укусила сегодня? Вчера тут было много веселей. Выпьем! Я самоубийством не покончу, можете не сомневаться. Выпьем же, и хватит об этом вздоре!

Когда чуть позже десяти они расстались, чтобы отправиться на покой, никто из них не был вполне трезв.

Степень опьянения была разной: от Свана, пившего без меры и теперь едва державшегося на ногах, до доктора Фелла, по которому ничего не было заметно. Колин, несомненно, был пьян, хотя шел твердыми шагами, выдавали его только налитые кровью глаза. Однако до бесшабашного, с гоготом и выкриками, опьянения прошлого вечера было далеко. Такой уж был этот вечер, что даже табачный дым прокисал, свертываясь в воздухе, а мужчины снова и снова пили по последней, хотя уже никому пить не хотелось. Когда перед десятью Кетрин тихонько выскользнула из комнаты, никто не пытался ее удерживать.

Алану выпивка не пошла впрок. Сняв физическую усталость, она вызвала мучительную бессонницу. Его спальня на втором этаже выходила на озеро. Алана чуть пошатывало, когда он поднимался по лестнице. Он пожелал спокойной ночи доктору Феллу, шедшему (к изумлению Алана) в свою комнату с пачкой журналов под мышкой.

Ноги были легкими, в голове шумело, растущая духота не давала уснуть, и Алан расхаживал в темноте по своей спальне. То ли ради экономии, то ли для светомаскировки электричество в комнате было заменено одной-единственной сальной свечой. Он зажег эту свечу, стоявшую на ночном столике, и от чахлого огонька окружающая темнота стала еще плотней. Алан чувствовал, что было безумием вновь пить это виски. Его мысли вращались по кругу, перепрыгивая с одного на другое, словно горные козы. Когда-то люди читали при свечах. Странно, что они не слепли от этого. Ему вспомнился мистер Пиквик в ипсвичской гостинице. Вспомнился Скотт, портивший глаза светом газовой лампы. Вспомнился…

Не помогло — сон не приходил.

Алан наощупь разделся и надел комнатные туфли и халат. Он прислушивался к тиканью часов. Половина одиннадцатого. Одиннадцать. Четверть двенадцатого…

Алан сидел на стуле, уронив голову на руки, и ему страстно захотелось почитать. В Шайра он почти не видел книг, но ведь Фелл привез с собой «Босуэлла»! Как пригодилась бы сейчас эта книга! Листать ее, мысленно беседовать с автором, пока не придет сон, было бы в такой вечер верхом наслаждения. Чем больше он думал, тем сильнее ему хотелось этого. Неужели доктор Фелл не даст книгу на время?

Алан встал, отпер дверь и бесшумно пошел по холодному коридору. Увидев тонкий луч света, пробивавшийся из-под двери комнаты доктора Фелла, он чуть не вскрикнул от радости и постучал. В ответ раздалось: «Войдите!», но Алан с трудом узнал голос доктора.

Увидев выражение лица Фелла, Алан, нервы которого уже были напряжены до предела, почувствовал, что волосы у него становятся дыбом.

Доктор Фелл сидел рядом с комодом, на котором горела свеча, на нем был поношенный лиловый халат, изо рта свисала трубка. Вокруг в беспорядке валялись журналы и письма. Сквозь табачный дым Алан увидел неподвижные, устремленные вдаль глаза Фелла и разинутый рот, в котором еле держалась трубка.

— Слава Богу, что вы пришли! — пробормотал доктор Фелл, внезапно приходя в себя. — Я как раз хотел идти за вами.

— А в чём дело?

— Я уже понял, что было в ящике, — сказал Фелл. — Знаю, что напало на Энгуса Кемпбелла, и как это было сделано.

Огонёк свечи вспыхнул, сделав тени еще темнее. Фелл потянулся за своей тростью, и, нервно шаря в темноте, наконец нашел ее.

— Надо увести Колина из той комнаты! — прошептал он. — Может быть, опасности уже нет, скорее всего нет, но нельзя идти на такой риск!

Кряхтя и тяжело дыша, Фелл встал.

— Сегодня я один раз уже совершил подвиг, поднимаясь в эту башню, еще на одно восхождение меня уже не хватит. Вы могли бы пойти и разбудить Колина?

— Конечно.

— Других будить не стоит. Просто стучите в дверь, пока он не впустит вас, не уступайте, что бы он ни говорил. Возьмите фонарик, только прикрывайте его на лестнице, а то приведете к нам на голову всю противовоздушную оборону. Спешите!

— Но что…

— Сейчас нет времени на объяснения. Поспешите!

Алан взял фонарик и, пройдя через зал, в котором стоял запах, напоминавший о старых дождевых зонтах, вышел на лестницу. Ногам стало холодно от сквозняка. Он спустился в гостиную. Из другого конца комнаты с фотографии на каминной полке, куда упал луч фонарика, на него глядел Энгус Кемпбелл. Алану казалось, что белое, жирное, с двойным подбородком лицо Энгуса словно скрывает какую-то тайну.

Дверь, ведущая в башню, оказалась заперта. Алан дрожащими руками повернул со скрипом ключ и открыл ее. Земляной пол под ногами был холоден, как лед. От озера полз белесый туман. Сводчатый проход к башенной лестнице казался мрачной черной дырой, и Алану стало жутковато. Он бегом бросился к лестнице, но вскоре вынужден был замедлить шаги.

Второй этаж. Еще этаж, еще бросок вперед. Четвертый этаж, и он уже с трудом ловил ртом воздух. Тонкий лучик света только усиливал ощущение того, что он замурован. Не очень-то приятно было бы сейчас встретить что-то одетое в шотландский костюм и без половины лица… Или если бы оно вышло из одной из комнат башни и прикоснулось сзади к плечу. Погонись оно здесь за человеком, и спасаться было бы некуда.

Наконец Алан добрался до того поворота душной, лишенной окон, лестницы, где находилась дверь в комнату. Дубовая дверь была закрыта. Он подергал ручку, но дверь была заперта и закрыта изнутри на засов. Алан громко постучал кулаком в дверь.

— Колин! — крикнул он. — Колин!

Ответа не последовало.

От поднятого шума, казалось, не только в доме, но и в Инверари все должны проснуться. Он продолжал стучать и кричать, но ответа все не было.

Алан уперся плечом в дверь и толкнул ее, потом опустился на пол и попытался заглянуть под дверь, но не увидел ничего, кроме полоски лунного света. У него закружилась голова. Появившееся ранее подозрение стало принимать все более мрачные очертания. Конечно, может быть, Колин просто крепко уснул после выпитого виски, но, с другой стороны…

Алан повернулся и бегом бросился с лестницы. Он чувствовал, что ему больно дышать, и несколько раз вынужден был останавливаться, чтобы собраться с силами. Ему казалось, что прошло по крайней мере полчаса, хотя в действительности всего через две-три минуты он снова был у двери, ведущей во двор. Она была закрыта, но не заперта. Алан толкнул ее, она, изгибаясь, заскрежетала по каменным плитам. Он выскочил во двор, бросился к выходящей к озеру стене башни и замер на месте. Он знал, что ему предстоит найти, и нашел это.

История повторилась.

Колин Кемпбелл, вернее, нечто, одетое в красно-белую полосатую пижаму и бывшее когда-то Колином, лежало на плитах двора. В шестидесяти футах над ним створки распахнутого настежь окна поблескивали в свете идущей на убыль луны. Редкий белый туман, висевший над озером, падал капельками росы на растрепанные волосы Колина.

13

Уже рассветало, серовато-лиловый небосвод начал играть радужными красками, когда Алан вновь поднимался по лестнице башни. Утренний осенний воздух можно было ощущать почти на вкус, но сейчас Алан не обращал на него внимания. Он нес долото, сверло и ножовку. Позади шагал Сван, взволнованный, в высохшем сером костюме, некогда элегантном, а сейчас выглядевшем так, будто его вырвали из собачьей пасти.

— Скажите, вы действительно решили войти туда? — спросил Сван. — Мне бы не очень хотелось.

— Почему? — ответил Алан. — Теперь уже светло и обитатель ящика не может причинить нам вреда.

— Какой еще обитатель?

Алан не ответил. Он хотел сказать, что доктор Фелл уже знает правду, хотя и не открыл ему ее, и что, по мнению Фелла, опасность миновала, но затем решил, что лучше, чтобы такие вещи пока не попадали в газеты.

Сван держал фонарик, а Алан принялся за работу. Шла она медленно. Сначала он просверлил ряд дырок, расположив их четырехугольником вокруг замка, потом выбил долотом дерево между двумя дырками и, вставив ножовку, начал пилить вдоль отмеченной дырочками линии.

— Колин Кемпбелл, — неожиданно проговорил торжественным тоном Сван, — был славным парнем. Просто замечательным.

— Почему вы говорите «был»?

— Ну, о мертвых ведь…

— Но он ведь не умер.

Наступила долгая пауза.

— Не умер?

Пила визжала, вздрагивая. Алан с ожесточением штурмовал дверь, чувствуя при этом какое-то облегчение. Он надеялся, что Сван заткнется. Колин Кемпбелл слишком полюбился Алану, чтобы выслушивать чью-то сентиментальную болтовню о нем.

— У Колина, — сухо сказал он, — сломаны обе ноги и бедро. В его возрасте это не шутка. Кроме того, еще что-то очень беспокоит доктора Гранта. Однако Колин не умер, и жизнь его вне опасности.

— После такого падения?

— Случается. Вы сами, наверняка, слышали о подобном.

— И он выбросился из окна по своей воле?

— Да.

Осыпанный опилками, Алан кончил пилить, выбил вырезанный четырехугольник и просунул руку в образовавшуюся дыру. Ключ все еще торчал в замке, ржавый засов находился на месте. Алан повернул ключ, отодвинул засов и, полный какого-то тяжелого предчувствия, открыл дверь.

Часть одежды Колина висела на спинке стула, часть валялась на полу так, как он бросил ее вчера вечером. Ручные часы тикали на комоде. Кровать была в беспорядке: одеяло отброшено, на смятых подушках еще заметен след головы. Створки распахнутого окна тихо поскрипывали от ветра.

— Что теперь будем делать? — спросил Сван. Сначала он лишь просунул голову в дверь, но в конце концов решился войти.

— То, что велел доктор Фелл.

Хотя голос Алана звучал уверенно, ему пришлось собрать все свое мужество, прежде чем стать на колени и заглянуть под кровать. Он вытащил кожаный собачий ящик, в котором обитало Нечто.

— Надеюсь, вы не будете возиться с этой дрянью? — спросил Сван.

— Доктор Фелл велел открыть его. Он сказал, что никаких отпечатков пальцев на нем все равно нет, так что можно не церемониться.

— Уж очень вы верите его словам. Что ж, открывайте.

Это было самой неприятной частью операции. Алан расстегнул оба замка и поднял крышку. Как он и ожидал, ящик оказался пуст.

— Что же в нем могло быть? — воскликнул Сван. — Я, наверно, с ума сойду, ломая голову. Я… — Сван запнулся, зажмурившись от неожиданности, и молча показал на письменный стол. На краю стола лежала небольшая книга в кожаном переплете, на которой поблескивало золотом: «Дневник, 1940».

— Это не то, что мы все время искали?

Оба бросились к дневнику, но Алан опередил репортера. Имя Энгуса Кемпбелла было выведено на заглавном листе мелкими буквами неуклюжим детским почерком, и Алан подумал, что пальцы хозяина дневника были поражены подагрой. Энгус добросовестно заполнил разнообразные рубрики, касавшиеся, например, размера рубашки или номера ботинок (похоже, издатели боятся, как бы мы случайно не забыли собственный год рождения), а в графе «номер водительского удостоверения» значилось: «Не имею».

Для Алана всё это не представляло особого интереса. Последняя запись в дневнике была сделана в день смерти Энгуса: «24 августа, суббота». Увидев ее, Алан почувствовал, как у него пересохло в горле и заколотилось сердце.

— «Суббота. Банк разменял чек, все в порядке. Элспет снова прихворнула. Не забыть фиговый сироп. Написал Колину. Сегодня вечером приходил А. Форбс. Утверждает, что я его надул. Ха-ха-ха. Я сказал, чтобы он больше здесь не появлялся. Он ответил, что так и сделает, тем более что в этом больше не будет нужды. Такой-то странный затхлый запах сегодня в комнате. Не забыть написать в военное министерство о тракторе. Пригодится для солдат. Надо это сделать завтра же».

Потом следовало пустое место — жизнь автора дневника оборвалась.

Алан перелистал дневник. Других записей он не читал, но обратил внимание, что в одном месте листок вырван. Алан думал о коренастом седом старике, писавшем эти строки в то время, как что-то подстерегало его.

— Гм, — сказал Сван. — Не очень-то много от этого проку, верно?

— Не знаю.

— Ну, — заметил Сван, — если вы уже увидели или, вернее, не увидели то, что хотели, мы можем уйти. Возможно, в этой комнате ничего и нет, но у меня мурашки по спине бегают.

Алан сунул дневник в карман, собрал свои инструменты и вышел вслед за Сваном. Доктора Фелла они нашли в гостиной. Алан заметил, что дождевик и широкополая шляпа доктора лежат на диване, хотя вечером он оставил их на вешалке в зале. Казалось, Фелл полностью поглощен скверным пейзажем, висящим над пианино. При звуке шагов он обернулся и с простодушным видом обратился к Свану:

— Послушайте, гм, вы не могли бы заглянуть к больному? Не дайте доктору Гранту спровадить вас. Мне хотелось бы знать, пришел ли в себя Колин и говорил ли он уже что-нибудь.

— Бегу, — с жаром ответил Сван и бросился из комнаты так, что картины задрожали на стенах.

Доктор Фелл быстро накинул плащ.

— Дайте мне шляпу, сынок, — сказал он. — Мы отправляемся в небольшую экспедицию. Присутствие прессы вдохновляет, но иногда здорово мешает. Сейчас нам, пожалуй, удастся незаметно удрать от нашего друга Свана.

— А куда мы отправляемся?

— В Гленко.

Алан удивленно посмотрел на доктора.

— В Гленко? В семь часов утра?

— Очень жаль, — сказал Фелл, вдыхая аромат яичницы с салом, — что мы не можем подождать завтрака, но лучше один воробей сегодня, чем дюжина завтра.

— Да, конечно, но как, черт возьми, мы сейчас попадем в Гленко?

— Я заказал по телефону машину из Инверари. Здесь, сынок, просыпаются раньше, чем в Лондоне. Вы помните, что сказал вчера Данкен: они нашли или думают, что нашли, Алека Форбса в фермерском домике недалеко от Гленко!

— Да.

Доктор Фелл сморщился и взмахнул своей тростью.

— Может быть, это ошибка. Возможно, нам не удастся отыскать этот дом, хотя я постарался получить от Данкена как можно более точное описание. Во всяком случае, попытаемся. Если мы хотим хоть чем-то помочь Колину, мы должны первыми попасть к Форбсу, прежде, чем кто-либо, даже полиция, доберется до него. Возьмите свою шляпу.

В комнату вбежала Кетрин.

— Вы не уедете без меня. Я слышала, как вы вызывали машину. Тетя Элспет — известный тиран, но то, что она вытворяет в комнате больного, невозможно выдержать, — Кетрин сжала кулаки. — Возьмите меня с собой!

Доктор Фелл великодушным жестом выразил согласие. На цыпочках, как заговорщики, они вышли из дома через заднюю дверь. Машина уже ждала их.

Сегодня у Алана не было ни малейшего желания болтать с шофером, и ему повезло. Шофер, костлявый невысокий человечек, был неразговорчив. Он, ворча, распахнул перед ним дверцу, и только за Далмелли они узнали, что он родом из Лондона.

Алан был настолько взволнован своими последними открытиями, что, забыв о присутствии постороннего, вытащил из кармана дневник и протянул его Феллу Доктор, не успевший позавтракать, набил свою трубку и закурил. Они ехали в открытой машине, и ветер причинял немало забот: Феллу приходилось заниматься одновременно и своей шляпой, и трубкой. Тем не менее, он внимательно просмотрел дневник.

— Гм, да, — вымолвил он наконец и нахмурился. — Сходится. Все сходится! Ваши выводы, мисс Кемпбелл, попали в самую точку. Украла дневник действительно Элспет. Поглядите. — Он показал на место, откуда был вырван листок. — В последней записи перед этим листом стоит: «Элспет говорит, что Джанет Г. (понятия не имею, кто бы это мог быть) — безбожница и шлюха. Элспет в молодости…» Тут текст обрывается. Возможно, дальше следовал какой-то веселый анекдот из жизни Элспет, когда она была моложе и менее благонравна. Это Элспет уничтожила и больше ничего относящегося к себе не нашла. Она внимательно перечла все, чтобы быть полностью уверенной, а потом тайком подсунула дневник в такое место, где его легко нашли.

— А сенсационные разоблачения? — спросил Алан. — Зачем ей понадобилось связываться с газетой? Можно предполагать, что это имеет отношение к последней записи в дневнике, но ведь там мало что сказано.

— Да?

Доктор Фелл многозначительно посмотрел на Алана.

— По-моему, как раз наоборот: там сказано очень много. Смотрите: Энгус спокойно и беззаботно лег спать. Что бы на него ни напало, оно напало уже после того, как он сделал запись в дневнике и погасил лампу. Чего ради ожидать каких-то необычайных откровений именно в последней записи? Нет, сынок. Собака зарыта здесь. — Доктор быстро, словно колоду карт, пролистал страницы. — В записях, где-то в описании событий этого года.

Фелл угрюмо посмотрел на дневник и сунул его себе в карман.

— Черт побери. — Он топнул ногой. — Другого решения нет. Элспет взяла дневник, прочла его и, поскольку она не глупа, поняла…

— Что?

— Как в действительности умер Энгус Кемпбелл. Она всей душой ненавидит полицию и не доверяет ей, поэтому написала в свою любимую газету, рассчитывая взорвать бомбу. Однако внезапно, когда было уже слишком поздно, с ужасом поняла…

Доктор Фелл умолк. С глубоким вздохом он откинулся на спинку сиденья и потряс головой.

— Знаете, это уж верх всего, — удивленно сказал он. — Право, вершина!

— По-моему, верх всего, — сердито сказала Кетрин, — это то, что вы только задаете загадки, а ничего не объясняете!

Лицо Фелла стало еще печальнее.

— Извините, — сказал он, — что я подвергну ваше естественное любопытство новому испытанию и задам еще один вопрос. — Он посмотрел на Алана. — Несколько минут назад вы сказали, что, пожалуй, можно сделать кое-какие выводы из последней записи в дневнике. Что вы имели в виду?

— То, что эта запись не из тех, что делают люди, готовые покончить с собой.

Фелл кивнул.

— Да, — согласился он. — Тогда что вы ответите, если я сейчас скажу, что Энгус Кемпбелл все же покончил самоубийством?

14

— Я отвечу, — воскликнула Кетрин, — что чувствую себя обманутой. Знаю, что так говорить не следует, но это правда. Вы настолько приучили нас к мысли об убийстве, что другое и в голову не приходит.

Фелл кивнул. Минуту он молча пыхтел своей трубкой.

— Прежде всего, давайте посмотрим, каков был Энгус Кемпбелл. Хитрый, полный горечи усталый старик, немного капризный и очень любящий свою семью. Он разорен, у него ни гроша, его великие мечты теперь уже никогда не осуществятся, и он сам это понимает. Его младший брат Колин, к которому он очень привязан, по уши в долгах. Его прежняя возлюбленная, Элспет, которую он все еще любит, — нищая и останется ею. Легко представить, что Энгус с его сухим, трезвым северным складом ума считал себя только обузой. Человек, от которого никому нет пользы, — тот же мертвец, но Энгус здоров как бык, и врачи страхового общества дают ему еще лет пятнадцать жизни. Но на что, Господи, на что они будут жить до тех пор? Разумеется, если бы он умер сейчас…

Доктор Фелл пошевелил рукой.

— Но если бы он умер сейчас, он должен это сделать так, чтобы его смерть ни в коем случае не могла быть принята за самоубийство, а для этого нужна некоторая ловкость. Ставка огромна: тридцать пять тысяч фунтов, разделенных между опытными, склонными всех подозревать страховыми обществами. Просто несчастный случай не годился. Прыгнуть с утеса, надеясь, что это сочтут за несчастный случай? Возможно, пройдет, но риск слишком велик, а он не имеет права полагаться на удачу. Он должен стать жертвой убийства, заранее обдуманного, с такими уликами, чтобы не могло возникнуть и тени подозрения.

Фелл замолчал. Алан воспользовался случаем, чтобы быстро вставить:

— В таком случае, сэр, я обращу против вас ваши же доводы.

— Да? Каким образом?

— Вчера вечером вы заметили, что тот, кто убивает ради получения страховки, должен сделать все, чтобы убийство казалось именно убийством. Тогда чего ради Энгус хотел покончить с собой так, чтобы это выглядело самоубийством?

— Но ведь он и не хотел…

— Как?

Доктор Фелл наклонился вперед и снисходительно Похлопал по плечу сидевшего впереди Алана.

— Именно так. Он и не хотел этого. Вы еще не знаете, что было в собачьем ящике. Вы еще не сообразили, что поместил туда Энгус. И я скажу вам, — Фелл торжественно поднял руку, — я скажу вам, что если бы не одна-единственная ничтожная непредвиденная деталь, не одна случайность, настолько неправдоподобная, что ее математическая вероятность — всего одна миллионная, никогда не возникло бы ни малейшего сомнения в том, что Энгус был убит. Я уверяю, что Алек Форбс сейчас сидел бы в тюрьме, а страховым обществам волей-неволей пришлось бы раскошелиться.

— Вы хотите сказать, — прошептала Кетрин, — что Энгус намеревался покончить с собой, умышленно навлекая подозрение на Алека Форбса?

— Да. Вы считаете, что это так уж невероятно?

После короткой паузы Фелл продолжал:

— Рассмотрим факты в свете этой версии. Алек Форбс — несчастный человек, полный желчи и злобы. Идеальный козел отпущения. В тот вечер Форбс появился у Энгуса, не исключено, что тот сам вызвал его. Они поругались, причем Энгус постарался, чтобы их ссору услышал весь дом. Ну, а был ли тогда с Форбсом его «чемодан»? Женщинам, как мы знаем, об этом неизвестно, они увидели Форбса уже после того, как Энгус его выгнал. Кто может подтвердить, что у Форбса был чемодан? Только сам Энгус! Это он постарался обратить внимание женщин на чемодан и на то, что Форбс, по-видимому, оставил его в башне! Вы следите за ходом моих мыслей? Энгус внушил нам, что Форбс отвлек его внимание и сунул чемодан под кровать, где он как-то остался незамеченным, а позже нечто, находившееся там, закончило работу убийцы.

Алан задумался.

— Странно, — сказал он, — что позавчера я и сам предложил точно такое же объяснение и указал на Форбса как на убийцу, но мне никто не захотел поверить.

— Повторяю, — сказал Фелл, — что, если бы не одна-единственная совершенно непредвиденная случайность, Форбс сразу же был арестован за убийство!

Кетрин прижала ладонь ко лбу.

— Вы хотите сказать, — воскликнула она, — что, заглядывая под кровать перед тем, как Энгус заперся, Элспет видела, что там нет никакого ящика?

К их удивлению, Фелл покачал головой.

— Нет, нет! Это совсем другой вопрос, да он и не существен. Энгусу, скорее всего, и в голову не пришло, что Элспет заглядывала туда. Нет, нет! Я говорю о содержимом ящика.

Алан закрыл глаза.

— Полагаю, бессмысленно, — сказал он сдавленным голосом, — просить вас сказать, наконец, что же все-таки находилось в том ящике?

Доктор Фелл невозмутимо продолжал свою речь:

— Вскоре, надеюсь, мы встретимся с Алеком Форбсом. Я задам ему этот вопрос, а пока прошу вас поду мать — подумать об уже известных вам фактах, о технических журналах в комнате Энгуса, о том, чем он занимался весь год, и попытаться самим найти ответ. А пока вернемся к великому плану Энгуса. С Форбсом, разумеется, не было никакого чемодана. Ящик, заранее приготовленный Энгусом, стоял в какой-нибудь другой комнате башни. В десять часов Энгус отделался от женщин, украдкой вышел из комнаты, принес ящик, поставил его под кровать и снова запер дверь. Я считаю это единственно возможным объяснением того, как попал ящик в наглухо закрытую комнату. Затем Энгус взялся за дневник. Вы уже читали многозначительные слова о том, как он велел Форбсу больше не появляться и как тот ответил, что в этом не будет нужды. Добавлена еще одна важная деталь, забит еще один гвоздь в гроб Форбса. Затем Энгус разделся, погасил лампу, лег в постель с непоколебимой решимостью приготовился к тому, что еще оставалось ему сделать.

Теперь посмотрим, что произошло на следующий день. Энгус положил дневник на видное место так, чтобы его нашла полиция, но дневник увидела и забрала с собой Элспет.

Элспет верит, что Энгуса убил Алек Форбс. Прочитав дневник, она догадывается, на что и рассчитывал Энгус, как произошло убийство. Вот он, убийца — Алек Форбс, и Элспет решает, что преступник должен быть повешен. Она садится и пишет письмо в «Прожектор». Только уже отправив письмо, Элспет заметила свою ошибку. Ведь если убийца — Форбс, он должен был спрятать ящик под кроватью прежде, чем Энгус Выгнал его из дома. Но она сама заглядывала под кровать и не видела там никакого ящика! И, что самое ужасное, она уже заявила об этом полиции! Эта женщина прожила с Энгусом Кемпбеллом сорок лет и знала его как никто. Она сразу поняла, в чем дело. Убийца не Алек Форбс, а сам Энгус. Следовательно… Стоит ли объяснять дальше? Проследите до конца ее поведение, вспомните, как внезапно она передумала насчет ящика, как лихорадочно искала предлог, чтобы выгнать журналиста, которого сама же и пригласила. Представьте себе, в каком положении она оказалась: если откроет правду, то' останется без гроша, если же свалит все на Форбса — душа ее будет гореть в вечном огне. Подумайте и не слишком злитесь на Элспет, когда она выходит из себя.

— А теперь?.. — спросил Алан.

— Элспет не знает, что делать, — ответил Фелл. — Она отнесла дневник назад в башню и предоставила нам решать по своему усмотрению.

Машина взбиралась все выше, и пейзаж становился все пустыннее. Коричневый цвет голых плоскогорий резко контрастировал с гранитом хребтов. Небо нахмурилось, сырой ветер бил в лицо.

— Значит, я могу утверждать, — добавил Фелл после небольшой паузы, — что это единственное объяснение, которое согласуется со всеми фактами?

— Но тогда, раз мы теперь уже не ищем убийцу…

— Дорогой мой! — запротестовал Фелл. — Разумеется, ищем!

Алан и Кетрин повернулись к нему.

— Есть тут еще вопросы, требующие ответа, — сказал Фелл. — Кто играл роль привидения и почему? Кому и зачем была нужна смерть Колина? Не забывайте, ведь только благодаря счастливой случайности Колин не умер на месте.

Фелл задумался, грызя мундштук своей трубки.

— Фотографии, — заметил он, — иногда наводят на странные мысли.

Похоже, он лишь сейчас обратил внимание на то, что говорит при постороннем. В зеркальце он увидел глаза маленького костлявого шофера, на протяжении уже многих миль не проронившего ни слова. Что-то пробормотав, Фелл стряхнул с плаща пепел и огляделся, будто просыпаясь от тяжелого сна.

— Гм. Да. Одним словом… Одним словом, когда мы будем в Гленко?

— Это уже Гленко, — отозвался шофер. Все встрепенулись.

«На сей раз эти дикие горы и впрямь точь-в-точь такие, какими их рисуют», — подумал Алан. Ущелье Коу, представлявшееся ему раньше небольшим и узким, оказалось необыкновенно длинным и широким. Автострада лежала в его чреве черной, прямой, как стрела, лентой. По обеим сторонам поднимались гранитные, отсвечивающие тусклым лиловым цветом хребты с совершенно гладкими склонами. Ни одного ласкающего глаз уголка во всем пейзаже, словно природа иссушила себя, обратив в камень все зло и ненависть. В полной тишине гряда гор казалась еще более голой и пустынной. Лишь совсем редко встречались маленькие белые, выглядевшие безлюдными фермерские домики. Доктор Фелл показал на один из них.

— Мы ищем дом, — сказал он, — слева от дороги, на склоне горы. Он стоит среди елей, сразу после водопада. Не знаете случайно такого?

— Уже недалеко, — ответил шофер. — Через пару минут будем у водопада.

Миновав показавшийся бесконечным прямой участок дороги, они начали подниматься в гору и выехали на узкую колею, окаймленную справа каменной стеной. Стал слышен глубокий, сотрясающий влажный воздух гул водопада. Шофер резко притормозил машину и показал в сторону.

Они вышли из машины. Небо хмурилось все больше, в ушах не утихал шум падающей воды. То и дело поскальзываясь и спотыкаясь, они поднялись по склону, не без труда перебрались через ручей и подошли к сложенному из побеленных камней дому с соломенной крышей. Дом был невелик, снаружи казалось, что он состоит из одной-единственной комнаты. Дверь оказалась заперта, из трубы не шел дым. Вдали за домом поднимались бледно-сиреневые горы.

Все было неподвижно, лишь у дверей сидела на привязи дворняга. Сквозь далекий гул воды было слышно, как она тихо поскуливает. Одиночество и тоска томительным грузом давили на сердце человека в угрюмом безлюдье Гленко. Собака задрала морду к небу и завыла.

— Тише, дружок! — попытался успокоить ее Фелл. По-видимому, его голос подействовал на животное.

Собака стремительно бросилась к двери, а потом, подбежав к Феллу, начала прыгать вокруг него и, поднимаясь на задние лапы, царапать плащ; в собачьих глазах затаился испуг. Алану стало жутко. Доктор Фелл постучал в дверь, ответа не последовало. Он попытался повернуть ручку, но что-то держало ее изнутри. Окон с этой стороны дома не было.

— Мистер Форбс! — громко позвал Фелл. — Мистер Форбс!

Мелкие камешки похрустывали под ногами. Что-то бормоча, Фелл пошел вокруг дома. Алан следовал за ним.

Они обнаружили крошечное закопченное окошко. Оно было приоткрыто, но изнутри оказалась густая решетка из тонких ржавых железных прутьев. Они прижали лица к решетке, пытаясь заглянуть внутрь. Из комнаты несло затхлым запахом виски, керосина и сардинок. Глаза медленно привыкали к темноте, и понемногу начали проступать очертания предметов. Заставленный грязной посудой стол, торчащий в центре потолка большой железный крюк, наверно, для лампы. Теперь Алан разобрал и то, что свисало с крюка, покачиваясь каждый раз, когда собака царапала дверь когтями.

Алан опустил руку, отвернулся от окна и прислонился к стене, чтобы не упасть. Потом он вернулся к Кетрин.

— Вам лучше уйти отсюда, — сказал Алан.

— Что случилось?

Доктор Фелл медленно подошел к ним. Прежде чем заговорить, он несколько секунд тяжело, со свистом, дышал.

— Дверь — дрянцо, — сказал он, тыча в нее тростью — Выломать ее можно и, по-моему, так и следует сделать.

Дверь была заперта на небольшой, плотно пригнанный новенький засов. Тремя яростными ударами, в которые он вложил все свое ожесточение, Алан вырвал щеколду. Сейчас, когда труп был повернут спиной, они не испытывали такого страха, как при первом взгляде в окно, зато вонь стала нестерпимой.

На мертвеце был длинный грязный халат. Петля как раз и была сделана из пояса этого халата и привязана к крюку в потолке. Ноги болтались в метре от пола. Рядом валялся перевернутый пустой бочонок, когда-то, наверно, полный виски. Собака с бешеным воем вбежала вслед за ними и отчаянно запрыгала вокруг трупа, толкая его и заставляя раскачиваться все сильнее.

Доктор Фелл взглянул на сломанный засов, потом на решетку в окне. Его слова глухо прозвучали в смрадной атмосфере комнаты.

— Ну вот, — сказал он. — Еще одно самоубийство.

15

— Значит, это и есть, — прошептал Алан, — Алек Форбс?

Доктор Фелл указал тростью на походную кровать у стены, где лежал открытый чемодан, полный грязного белья с меткой «А.Г.Ф.», потом обошел вокруг покачивающегося тела, чтобы заглянуть ему в лицо. Алан остался на месте.

— Сходится с описанием. На лице недельная борода, а в сердце, наверно, по меньшей мере десятилетняя горечь.

Доктор Фелл вышел и, закрыв дверь, подошел к стоявшей снаружи смертельно бледной Кетрин.

— Нужно найти телефон. Если я хорошо запомнил карту, в паре миль отсюда есть деревня. Будьте добры, мисс Кемпбелл, позвоните с постоялого двора в полицейский участок в Данун, попросите инспектора Дональдсона и скажите ему, что мистер Форбс повесился. Сделаете?

Кетрин нерешительно кивнула, повернулась и побежала назад к машине.

Домик был площадью примерно три на три метра, с толстыми стенами, каменным полом и грубо сложенной печью. Это не был фермерский дом — видимо, Форбс пользовался им как своим тайным убежищем. Вся его мебель состояла из походной кровати, стола, двух табуреток, рукомойника и забитой истрепанными книгами книжной полки.

Собака прекратила, наконец, выть и легла, поглядывая преданными глазами на искаженное лицо трупа. По временам она вздрагивала.

— Это было самоубийство или что-либо другое? — после долгого молчания спросил Алан.

Доктор Фелл шагнул вперед и прикоснулся к руке трупа. Собака насторожилась, из ее пасти вырвалось угрожающее рычание, по телу пробежала дрожь.

— Тихо, собачка! — сказал Фелл. — Тихо!

Он отошел назад, вытащил часы и посмотрел на них. Что-то пробормотав про себя, он тяжелыми шагами подошел к столу. На краю стола стоял фонарь. Фелл осторожно, кончиками пальцев поднял его и встряхнул. Позади фонаря была банка с керосином.

— Пусто, — сказал Фелл. — Судя по всему, выгорел до конца. — Он показал на труп. — Еще не совсем окоченел. Смерть, видимо, наступила перед рассветом, часа в два или три. Час самоубийц. И посмотрите сюда.

Фелл показал на петлю на шее мертвеца.

— Любопытно, — продолжал он, нахмурившись. — Самоубийцы, все без исключения, самым тщательным образом следят за тем, чтобы не причинить себе лишних страданий. Например, уж если они вешаются, то не пользуются проволочной петлей или цепочкой — ничем таким, что могло бы порезать или натереть шею. Многие что-нибудь подкладывают под петлю, чтобы она не терла. Так вот, смотрите! Алек Форбс повесился на мягкой петле да еще и обернул ее носовым платком. Выглядит самым настоящим самоубийством либо…

— Либо?

— Либо выполнено гениальным убийцей, — закончил Фелл.

Он нагнулся и посмотрел на пустой бочонок от виски, а затем направился к окну. Просунув палец в решетку, дернув ее и убедившись, что она прочно прибита гвоздями изнутри, Фелл сердито махнул рукой, подошел к двери и, не притрагиваясь к засову, тщательно осмотрел его. Еще раз внимательно оглядев комнату, Фелл с силой топнул ногой.

— Черт побери! Это действительно самоубийство и ничто другое! Бочонок именно такой высоты, чтобы он мог стать на него, и лежит в точности там, где и должен. Через забитое окно или крепко запертую дверь никому нельзя ни войти, ни выйти.

Фелл мрачно поглядел на Алана.

— Знаете, мне известна пара штучек с окнами и дверями, но с помощью какого волшебства можно открыть засов, если нет замочной скважины, а дверь закрывается так плотно, что царапает по полу?

Доктор Фелл осмотрел дымоход и нехотя признал, что он слишком узок и забит сажей, чтобы кто-либо мог в него пролезть. Затем он обратился к книжной полке. На самом верхнем ряду книг стояла портативная пишущая машинка со вставленным листком бумаги. На нем было несколько слов: «Любому сыщику, который найдет это! Я убил Энгуса и Колина Кемпбеллов за то, что они обманули меня. Чего вам еще?»

— Есть даже прощальное письмо! — раздраженно сказал Фелл. — Последний штрих. Мастерский ход. Повторяю, сэр, это может быть только самоубийство, и все же, если это самоубийство, я отправлюсь в сумасшедший дом!

От стоявшего в комнате запаха, почерневшего лица трупа, подвывания собаки у Алана все переворачивалось внутри. Он чувствовал, что больше не вынесет, но постарался взять себя в руки.

— Не понимаю, почему вы так говорите, — заметил он. — Отчего не признать, доктор, что и вы можете ошибиться?

— В чем же?

— В том, что Энгус покончил с собой. Форбс действительно убил Энгуса и пытался покончить с Колином. Факты указывают на это. Никто не мог ни войти, ни выйти из этой комнаты, и перед нами признание Форбса, окончательно все проясняющее. Форбс до тех пор забивал себе голову всякой дрянью, пока не рехнулся, и, клянусь, в этих местах и со мной случилось бы то же самое, разве что я бы ударился в религию. Он покончил с обоими братьями, по крайней мере, он верил в это и, доведя дело до конца, повесился. Таковы факты. Что вы еще хотите?

— Правду, — упрямо ответил Фелл. — Я человек старомодный, мне нужна правда.

Алан задумался.

— Насколько мне известно, — сказал он, — вы приехали сюда, чтобы помочь Колину или тете Элспет. Какая же это будет помощь, если детектив, которого они пригласили, чтобы доказать, что Энгус убит, объявит всему свету, что Энгус, даже несмотря на признание Форбса все же был самоубийцей?

— Дорогой мой, — проговорил обиженно доктор Фелл, — уж не воображаете ли вы, что я хочу обратиться со своими подозрениями в полицию?

— Разве не об этом шла речь?

Фелл оглянулся, чтобы убедиться, что никто их не слышит.

— У меня, — сказал он конфиденциальным тоном, — очень темное прошлое. Гм. Несколько раз я запутывал улики, чтобы дать убийце возможность бежать. Пару лет назад я превзошел самого себя, устроив поджог дома. Сейчас, между нами, моя цель — провести за нос страховые общества, чтобы Колин Кемпбелл мог до конца дней своих курить хорошие сигареты и пить виски…

— Что?

Доктор Фелл озабоченно поглядел на Алана.

— Вас это удивляет? Ну, ну! Я добьюсь-таки этого. Но, черт побери! Ради собственного удовлетворения я хочу знать правду.

Фелл снова вернулся к книжной полке и осмотрел пишущую машинку, стараясь не притрагиваться к ней. Под машинкой на книгах лежало несколько банок рыбных консервов. Кроме того, на третьем ряду книг валялись велосипедный гаечный ключ, фара и отвертка. Фелл обвел книги взглядом знатока. Полка оказалась забита книгами по физике, химии и астрономии, по двигателям Дизеля и строительству. Виднелись каталоги и специальные журналы, были словарь, шеститомная энциклопедия и, как ни удивительно, несколько приключенческих книжек для юношества. На последние Фелл посмотрел с некоторым любопытством.

— Ну и ну! — сказал он. — Кто бы подумал, что в Алеке Форбсе жила столь романтическая душа? — Он потер нос — Хотя…

— Скажите, доктор, — решительно спросил Алан, — почему вы так уверены, что это не самоубийство?

— Потому что это не укладывается в мою версию. Если угодно, потому что я упрям, как мул.

— А ваша версия по-прежнему состоит в том, что Энгус покончил с собой?

— Да.

— И, следовательно, Форбс был убит?

— Совершенно верно.

Доктор Фелл вернулся на середину комнаты и осмотрел незастланную походную кровать и чемодан. Под кроватью лежала пара резиновых сапог.

— Не верю я в это прощальное письмо, сынок, ни капельки не верю. И для этого есть причина. Выйдем-ка наружу, подышим немного свежим воздухом.

Алан с радостью согласился. Собака подняла голову, проводила их тусклым, одичавшим взглядом, вновь уронила голову на лапы и продолжала терпеливо лежать под трупом хозяина. Издалека доносился звук падающей воды. Алан вдохнул сырой прохладный воздух и почувствовал, как по его телу пробежала дрожь. Доктор Фелл оперся на свою трость.

— Кто бы ни написал это письмо, — сказал он, — Алек Форбс или кто-то другой, он знал, как умер Энгус Кемпбелл. Это первое, что подозрительно. Скажите, вы уже догадались, как умер Энгус?

— Нет.

— Даже после того, как прочли так называемое прощальное письмо? Подумайте?

— Может быть, я тугодум, но не сердитесь — я все еще не знаю, что может поднять человека с постели среди ночи и заставить стремглав броситься из окна с высоты шестьдесят футов.

— Начнем с того, — сказал Фелл, — что Энгус в своем дневнике перечисляет все, что делал в течение года. Ну, так чем же, черт возьми, больше всего занимался Энгус все это время?

— Впутывался в самые дичайшие проекты, чтобы раздобыть денег.

— Да. Однако, насколько я знаю, существовал только один план, в котором участвовал Алек Форбс. Что это был за проект?

— Они собирались делать какое-то мороженое в шотландскую клеточку. Во всяком случае, так утверждал Колин.

— А какое охлаждающее вещество применяется в больших количествах при изготовлении мороженого? Колин говорил и об этом.

— Он сказал, что они использовали искусственный лед и добавил, что он был безумно дорог, его получали химическим путем…

Алан внезапно умолк. Полузабытые воспоминания всплыли в его мозгу, он представил школьную лабораторию, услышал звучавшие с кафедры слова.

— Вы знаете, — спросил Фелл, — что, собственно говоря, представляет собой искусственный, или, как его называют иначе, сухой лед?

— Белое вещество, похожее на обычный лед, только с опаловым оттенком. Сухой лед…

— …не что иное, как сжиженный газ. И вы можете сказать, как называется это вещество, твердые «снежные» блоки которого так легко резать и несложно перевозить?

— Двуокись углерода, — сказал Алан.

Хотя он и продолжал стоять как завороженный, ему внезапно почудилось, что перед ним с шумом поднялась завеса и он увидел то, что было скрыто.

— Предположим, — продолжал Фелл, — что вы вынете такой блок из герметически закрытого сосуда. Большой блок, скажем, такой, какой помещается в объемистый чемодан, а еще лучше — в ящик с отверстиями по бокам. Ну, что случится?

— Он будет медленно испаряться.

— А комната при этом, естественно, заполняться… чем?

Алан поймал себя на том, что почти кричит:

— Углекислым газом! Одним из самых смертельных и быстродействующих газов!

— Предположим, вы поставите этот ящик с сухим льдом под кровать в комнате, окна которой всегда закрываются на ночь. Что произойдет? С вашего разрешения, я оставлю свои сократовские манеры и отвечу сам. Есть только две возможности: либо случится так, что спящая или засыпающая жертва умрет в постели, либо, обратив внимание на чуть терпковатый запах, начнет дышать концентрированным газом. Причем как только газ попадает в организм, даже самый сильный мужчина начинает шататься и выписывать вензеля, словно пьяный. Ему нужен воздух, воздух любой ценой. У него кружится голова, он выбирается из постели и пытается, едва держась на ногах, дотащиться до окна. А если оно низкое, доходящее до колен, к тому же с двумя открывающимися наружу створками, которые, если броситься на них…

Доктор Фелл умолк.

Алан представил беспомощную мешковатую фигуру в ночной рубашке, падающую вперед, а потом стремительно летящую вниз.

— Сухой лед, естественно, испарится, не оставив никаких следов в ящике, и, поскольку окно теперь открыто, газ улетучится. Надеюсь, теперь ясно, почему Энгус был так уверен в своем плане. Кто же еще, кроме Алека Форбса, мог воспользоваться сухим льдом, чтобы убить своего бывшего компаньона. Если в моих рассуждениях все верно, Энгус вовсе не собирался прыгать из окна. Нет, нет, нет! Он планировал отравиться углекислым газом так, чтобы его нашли в постели мертвым. Он рассчитывал, что при вскрытии в крови обнаружат ясные «отпечатки пальцев» газа, надеялся, что его дневник будет прочтен и соответствующим образом истолкован. Выяснятся все обстоятельства, указывающие на вину Форбса, — в общем, все так, как я вам только что объяснял, и страховка будет так же гарантирована, как то, что завтра взойдет солнце. Алан поглядел на ручей и кивнул.

— Но в последний момент?..

— В последний момент, как и многие другие самоубийцы, Энгус испугался. Он задыхался, ему хотелось воздуха, и в панике он бросился к окну. И это как раз то, о чем я говорил, сынок. Был миллион шансов против одного, что Энгус либо умрет, отравленный газом, либо сразу же разобьется при падении. Однако этого не случилось — он был смертельно ранен, но умер не сразу. Вы помните?

Алан снова кивнул.

— Газ успел улетучиться из крови и при вскрытии не был обнаружен. Если бы Энгус умер сразу, следы газа остались бы, а так ничего, кроме самого факта, что пожилой мужчина вскочил с постели, подбежал к окну и…

— Подождите! — перебил его Алан. — Когда я поднялся в башню, чтобы разбудить Колина, я наклонился попытался заглянуть под дверь. Помню, что, когда встал, у меня кружилась голова. Спускаясь по лестнице, я буквально шатался. Возможно, и я глотнул раза…

— Разумеется. Комната была полна им. К счастью, вы вдохнули совсем немного. Сейчас мы подошли к главному. Энгус добросовестно записал в дневнике, что в комнате какой-то странный затхлый запах». Ну, так это чушь. Если бы он действительно уже почувствовал запах газа, то не смог бы закончить писать и лечь. Нет, это просто еще одна улика, которая должна была с еще большей гарантией привести Алека Форбса на виселицу. Вы понимаете, какой вывод следует из всего сказанного?

— Нет.

— Единственное разумное объяснение известных нам фактов в том, что Энгус — самоубийца. Но если Энгус покончил с собой, то Форбс не мог его убить, а если это так, то прощальное письмо Алека — фальшивка. До сих пор мы имели дело с самоубийством, похожим на убийство. Теперь перед нами убийство, которое в глазах всех выглядит, как самоубийство. Мы все ходим по кругу и кончим тем, что самым великолепным образом очутимся в сумасшедшем доме. У вас, случайно, не возникла какая-нибудь идея?

Алан покачал головой.

— Ничего не приходит на ум. Очевидно, то, что так беспокоило доктора Гранта у Колина, было отравление углекислым газом, не так ли?

Доктор Фелл утвердительно хмыкнул, вытащил трубку, набил ее и вновь закурил.

— Между прочим, — продолжал он, дымя, как вулкан, — тут кроется главная загадка. Это не тот случай, что с Энгусом. Сам собой ящик не мог наполниться сухим льдом. Кто-то, знавший, что Колин будет спать в башне, положил лед в ящик, все еще стоявший под кроватью. Он знал о каждом движении Колина и легко мог прокрасться в башню до него. Колин был пьян, ему и в голову не пришло заглянуть в ящик, и он спасся благодаря тому, что спал при открытом окне и вовремя проснулся. Вопрос: кто это сделал и зачем? Следующий вопрос: кто убил Алека Форбса и почему?

— Вы все еще не верите, что Алек Форбс был убит?

— Честно говоря, нет. Не понимаю, почему Форбс не мог убить обоих братьев или думать, что убил их, а потом покончить самоубийством?

— Это логический вывод? Или вам просто так хочется?

Алан ответил откровенно:

— Наверно, и то и другое. Не говоря о деньгах, не хочется верить, что Энгус был мерзавцем, который хотел отправить на виселицу невинного человека.

— Энгус не был ни мерзавцем, ни рыцарем без страха и упрека, — возразил Фелл. — Он мыслил реалистически и не видел, как еще может позаботиться о дорогих ему людях. Я его не защищаю, но рискнете ли вы осудить за это?

— Не об этом речь. Я не понимаю, чего ради он снимал с окна светомаскировку, если уж хотел убить себя наверняка и…

На лице Фелла появилось вдруг такое сосредоточенно-глупое выражение, что Алан замолк на полуслове. Доктор Фелл уставился в пустоту, выпучив глаза, трубка чуть не выпала у него изо рта.

— Господи! Я готов съесть свою шляпу! — прошептал Фелл. — Светомаскировка!

— В чем дело?

— Первая ошибка убийцы, — сказал Фелл. — Пойдемте со мной.

Он резко повернулся и, спотыкаясь, быстро пошел к домику. Алан с трудом поспевал за ним. Фелл быстро обыскал комнату. Рядом с кроватью на полу он с торжествующим видом обнаружил кусок набитого на легкую рамку толя. Кусок в точности подходил к окну.

— Мы оба можем засвидетельствовать, — сказал Фелл с непривычным оживлением, — что, когда мы сюда пришли, светомаскировки на окне не было. Согласны?

— Да.

— А ведь лампа, — Фелл показал на нее, — явно горела допоздна, до глубокой ночи. Еще и сейчас сильно пахнет горелым керосином.

— Да.

Доктор Фелл задумался.

— В этих местах всю ночь ходят патрули местной обороны. Такая лампа дает сильный свет, а на окне, когда мы пришли, не было ни светомаскировки, ни хотя бы занавески. Каким же образом никто не увидел свет?

— Может быть, просто не обратили внимания.

— Ну, дорогой мой! В этих горах малейший огонек привлекает внимание патрулей за целые мили. Нет, нет, нет! Это немыслимо.

— Возможно, Форбс перед тем, как повеситься, погасил лампу и снял маскировку. Хотя не понимаю, чем было это делать?

Фелл снова резко покачал головой.

— Я опять сошлюсь на обычаи самоубийц. Если есть хоть какая-то возможность, ни один самоубийца покончит с собой в темноте. Я не собираюсь анализировать психологические корни этого, а просто констатирую факт. Да Форбс и не смог бы в темноте сделать все нужные приготовления. Нет, нет! Это невероятно!

Доктор Фелл потер лоб рукой. Мгновение он только молча сопел.

— По-моему, — произнес он после долгой паузы, — убийца мог сам погасить лампу после того, как убил и повесил Форбса. Остатки керосина он вылил, чтобы все выглядело так, будто лампа догорела до конца, а потом снял светомаскировку.

— Но какого черта ему возиться с маскировкой? Почему он не оставил ее на месте? Он мог ведь уйти и предоставить лампе самой догореть до конца.

— По-видимому, потому, что для бегства ему понадобилось окно.

Это уж было слишком.

— Посмотрите, — сказал Алан, с трудом сохраняя спокойствие, и подошел к окну. — Взгляните на это несчастное окно! Оно затянуто стальной сеткой, прибитой изнутри! Можете вы сказать, как убийца ухитрился пробраться сквозь нее?

— Ну… нет. И все же это произошло. Они посмотрели друг на друга.

Издалека послышались какие-то обрывки разговора, мужской голос крикнул «Эй!», и они поспешили к двери.

К домику приближались Чарльз Сван и Алистер Данкен.

— Ну и тип же вы, — сказал Алану с укоризной Сван. — Договорились, что обо всем будете рассказывать, а сами смылись. Хорошо бы я выглядел, не будь со мной машины.

Данкен махнул рукой, морщины вокруг его рта собрались в суровую, но довольную гримасу. Он слегка поклонился доктору Феллу.

— Господа, — сказал адвокат, приняв позу школьного учителя, — я только что узнал от доктора Гранта, что Колин Кемпбелл стал жертвой отравления углекислым газом.

— Так и есть, — кивнул Фелл.

— Газом, попавшим в комнату в форме сухого льда из лаборатории Энгуса Кемпбелла.

Доктор Фелл снова кивнул.

— Можем ли мы после этого сомневаться, — продолжал Данкен, потирая руки, — в том, как умер Энгус Кемпбелл и каким образом оказался в комнате газ?

— Не можем. А если вы зайдете на минуту в дом, — пригласил Фелл, показывая головой на дверь, — то увидите последнее доказательство, замыкающее дело…

Данкен быстро подошел к двери и также быстро вернулся. Сван оказался решительнее, а может быть, привычнее к подобным зрелищам. У него вырвалось какое-то восклицание, но затем он вошел внутрь. Наступила долгая тишина. Адвокат снял шляпу, вытер лоб платком, вновь надел шляпу, выпрямился, глубоко вздохнул и вошел вслед за Сваном. Они выскочили из дверей неожиданно быстро, вслед несся яростный лай, перешедший в злобное рычание. Собака смотрела из дверей налитыми кровью глазами.

— Зачем вы притронулись к трупу? — сказал Сван. — Разумеется, это разъярило собаку. Где тут телефон?! Господи, какой материал!

Данкен вернул себе утраченное было достоинство.

— Значит, это сделал Алек Форбс, — проговорил он.

Доктор Фелл наклонил голову набок.

— Дорогой сэр, — продолжал адвокат, подходя к Феллу и с жаром пожимая ему руку, — я… мы… я не знаю как благодарить вас! Неужели вы по тем журналам и бумагам, что взяли из комнаты Энгуса, догадались, как он был убит?

— Да.

— Не знаю, — сказал Данкен, — почему это не было с первой минуты очевидно нам самим — правда, когда нашли Энгуса, газ уже улетучился. Неудивительно, что замки собачьего ящика были закрыты! Смеяться хочется, когда вспомнишь, как мы воображали змей, пауков и Бог знает что еще. Когда сообразишь, в чем дело, все становится до смешного простым.

— По-моему, тоже, — сказал Фелл. — Громы небесные, до чего просто!

— Э-э… вы видели письмо Форбса?

— Да.

Данкен удовлетворенно кивнул.

— Страховым обществам придется взять свои слова обратно. Теперь уже им несомненно придется выплатить всю сумму!

Данкен заколебался.

— Есть во всем этом одна вещь, которую я не вполне понимаю. Если Форбс поставил ящик под кровать еще перед тем, как его выгнали, как же могло случиться, что Элспет и Кристи не заметили ящик, заглядывая под кровать?

— Вы забыли? — спросил Фелл. — Ведь Элспет уже позже сказала, что видела ящик. Мисс Элспет понимает все буквально. Вы спросили, видела ли она под кроватью чемодан, вот она и ответила, что нет.

Данкен недоверчиво посмотрел на Фелла.

— Вы полагаете, страховые общества примут эту поправку?

— Примет полиция, а значит, и страховые общества — хотят они этого или нет.

— Значит, все в порядке?

— В порядке.

— И мне так кажется. — Лицо Данкена прояснилось. — Теперь надо поскорей довести до конца эту невесёлую историю. Вы уже сообщили полиции… об этом?

— Мисс Кетрин отправилась звонить по телефону. Она вернется с минуты на минуту. Как вы видели, нам пришлось взломать дверь, но в доме мы ничего не трогали. В конце концов, у нас нет ни малейшего желания попасть в соучастники.

Данкен засмеялся.

— Эта опасность вам не грозит. Шотландское право не знает понятия соучастия в преступлении после его совершения.

— Действительно? — рассеянно произнес Фелл, вынул из кармана трубку и внезапно спросил: — Мистер Данкен, вы знали Роберта Кемпбелла?

— Роберта? — удивленно повторил Данкен. — Третьего из братьев?

— Да.

Адвокат недовольно поморщился.

— Но, сэр, к чему поминать старые скандалы…

— Вы знали его? — упрямо повторил Фелл.

— Знал.

— Что вы можете сказать о нем? До сих пор мне удалось узнать лишь, что он попал в какую-то историю и эмигрировал. Что он сделал? Куда уехал?

После недолгого раздумья Данкен сказал:

— Я знал Роберта еще молодым человеком. Он был, смею утверждать, самым одаренным и умным в семье, но с дурными наклонностями. К счастью, ни Энгус, ни Колин не переняли их у него. В банке, где он работал, возникли неприятности. Была, кроме того, еще история с поединком из-за какой-то официантки из бара. Где он сейчас, не могу сказать. Уехал за границу — в колонии или в Америку, не знаю уж куда. Пробрался зайцем на корабль в Глазго. Но неужели вы думаете, что всё это сейчас еще кого-нибудь интересует?

— Да нет, что вы.

В этот момент они увидели Кетрин: она, спотыкаясь, сбежала со склона, перешла через ручей и подошла к ним.

— Я поговорила с полицией, — сказала она, тяжело дыша. — Милях в двух отсюда, в Гленко, есть гостиница. Я разговаривала с инспектором Дональдсоном. Говорит, всегда знал, что Алек Форбс добром не кончит, и еще, что, если мы хотим, можем его не дожидаться.

Взглянув на дом, она, вздрогнув, отступила на шаг назад.

— Мы не могли бы заехать в гостиницу немного перекусить? Забавно, но хозяйка хорошо знала мистера Форбса.

Доктор Фелл с интересом повернулся к Кетрин.

— Правда?

— Да. Она говорит, что он был замечательным велосипедистом и мог, сколько бы ни выпил, проехать любое расстояние с невероятной скоростью.

У Данкена вырвалось восклицание. Сделав многозначительный жест, он зашел за дом, остальные невольно последовали за ним. За домом стоял сарай, к стенке которого была прислонена гоночная веломашина с приделанным багажником. Данкен показал на нее.

— Вот, господа, последнее звено, объясняющее, как Форбс мог в любое время попадать в Инверари и возвращаться обратно. Мисс Кемпбелл, хозяйка больше ничего не сообщила?

— Немногое. Сказала, что в этот домик он приезжал пить, ловить рыбу и заниматься созданием вечного двигателя и другими проектами в том же духе. В последний раз она его видела вчера в баре гостиницы. Когда бар закрывали, его пришлось вытолкать в прямом смысле слова. Еще сказала, что он был злым человеком, ненавидел всех и вся, кроме животных.

Фелл медленно подошел к велосипеду и положил руку на руль. На его лице появилось ошеломленное выражение, и Алан поймал уже знакомый ему пустой рассеянный взгляд. Некоторое время Фелл размышлял.

— Господи помилуй! — внезапно прогремел он, круто поворачиваясь. — Что я за болван! Осел! Дурак набитый!

— Хотя я и не разделяю вашего мнения, — вмешался Данкен, — можно узнать, почему вы так решили?

Доктор Фелл повернулся к Кетрин.

— Вы совершенно правы, — серьезно сказал он после короткого раздумья. — Нам надо заехать в эту гостиницу и не только, чтобы перекусить, хотя я голоден, как волк, но еще и потому, что должен позвонить по телефону и позвонить срочно. Разумеется, шанс один из миллиона, но однажды фортуна улыбнулась нам и, быть может, улыбнется снова.

— О каком шансе вы говорите? — раздраженно спросил Данкен. — Кому вы хотите звонить?

— В здешний штаб местной обороны, — ответил Фелл и зашагал напрямик к машине.

17

— Алан, — спросила Кетрин, — Алек Форбс действительно покончил с собой?

Был поздний вечер, шел дождь. Они сидели в гостиной Шайра, придвинув стулья поближе к жаркому огню камина. Алан листал большой, с золотым обрезом альбом семейных фотографий, Кетрин, облокотившись на ручку кресла и уперев голову в ладони, глядела на огонь. Алан пропустил вопрос мимо ушей.

— Почему, — размышлял он, — старые фотографии всегда кажутся такими забавными? Как только человек возьмет в руки семейный альбом, он начинает надрывать животик со смеху. Одежда тому причиной, выражения лиц или еще что? Что в них такого комичного?

Он листал альбом дальше.

— Женщины, все без исключения, выглядят лучше, чем мужчины. Вот молодой Колин: лицо такое, будто он проглотил по меньшей мере литр «Рока Кемпбеллов», прежде чем скосить глаза на объектив. А тетя Элспет в молодости действительно была очень мила, немножко напоминала миссис Сиддонс. Вот на этом снимке она в мужском костюме, да еще и шотландском: шапка с пером, клетчатый плед и всё прочее.

— Алан!

— А Энгус всегда хотел казаться таким благородным и возвышенным, что…

— Дорогой Алан!

— Как вы сказали? — воскликнул Алан.

— Самое обычное выражение, — ответила Кетрин заносчиво. — Или по крайней мере… ну да ладно. Мне надо кое-что сказать вам. Значит, Алек Форбс не покончил самоубийством?

— С чего вы это взяли?

— Вижу по вас, — ответила Кетрин, — а потом, — продолжила она, осторожно оглянувшись и понизив голос, — зачем бы он стал это делать? Насколько я понимаю, он никак не мог пытаться убить Колина.

Алан неохотно захлопнул альбом.

Он мысленно перебрал события всего дня: обед в гостинице в Гленко, скучные рассуждения Алистера Данкена о недостойной жизни и вызванной угрызениями совести смерти Алека Форбса, упорное молчание доктора Фелла, задумчивость Кетрин и восторженные излияния Свана, пославшего-таки в газету материал, который, по его мнению, должен был вызвать сенсацию.

— Почему это он не мог пытаться убить Колина? — поинтересовался Алан.

— Потому что он не мог знать, что Колин будет спать в башне.

(Вот это да! Она попала прямо в точку!)

— Вы помните, что сказала хозяйка гостиницы? — упрямо продолжала Кетрин. — Форбс вчера до самого закрытия находился в баре, а Колин только после обеда дал свою великую клятву спать в башне. Откуда, черт возьми, мог об этом узнать Форбс?

Алан нерешительно пожал плечами.

— Я не собираюсь кричать об этом на всех перекрестках! Алан, я отлично знаю мнение доктора Фелла. Когда мы ехали в машине, он сказал, что Энгус покончил самоубийством. Ужасно, но я ему верю, а теперь, зная про сухой лёд, верю еще больше.

Она вздрогнула.

— Теперь мы по крайней мере знаем, что во всём этом ничего нет… сверхъестественного. Когда змеи, пауки, привидения и Бог знает что еще приходило нам в голову, я, честно говоря, чуть с ума не сошла от страха. А это был всего-навсего кусок сухого льда!

— Это-то и самое страшное.

— Да? А кто сыграл привидение? Кто убил Форбса?

Алан задумался.

— Если Форбс был убит, то мотивы ясны: доказать, что смерть Энгуса была-таки убийством, и свалить все, в том числе и покушение на Колина, на Форбса.

— И получить страховку?

Алан молча кивнул.

Кетрин бросила быстрый взгляд на приоткрытую дверь зала.

— Но, Алан! В этом случае?..

— Да. Я знаю, о чём вы подумали.

— И всё-таки, как был убит Форбс?

— Об этом я имею представление не больше вашего. Фелл считает, что убийца исчез через окно. Да, конечно, я понимаю, что на окне — нетронутая стальная решетка! Но не забывайте, что на собачьем ящике тоже была нетронутая сетка. Двадцать четыре часа назад я готов был поклясться, что сквозь нее ничто не могло проникнуть, и всё же нашлось то, что проникнуть могло.

Из зала послышались шаги. Алан замолчал, бросив Кетрин предостерегающий взгляд. В гостиную вошел Сван, он был почти так же мокр, как после ведра воды, вылитого тетей Элспет. Стряхнув с себя воду, он протянул мокрые руки к огню.

— Буду считать, что повезло, если не схвачу воспаления легких, прежде чем всё это кончится, — заявил он. — Я попытался не отставать ни на шаг от доктора Фелла. Казалось бы, совсем нетрудная задача. — На лице Свана появилась кислая улыбка. — Ничего подобного, он и во второй раз улизнул от меня. Сейчас он с людьми из местной обороны. Во всяком случае, перед наступлением темноты он еще был с ними, но вот чем они занимались, не смог бы узнать и сам Шерлок Холмс. А вы что собираетесь делать?

— Ничего. Просто разглядываю старые фотографии. — Алан продолжал перелистывать альбом. Бросив взгляд на один из снимков, он перевернул страницу, но внезапно, охваченный любопытством, вернулся назад. — Постойте! — воскликнул он. — Это лицо я уже где-то видел!

На снимке был изображен красивый блондин с густыми усами и сверкающими глазами. В правом нижнем углу фотографии виднелась выцветшая надпись с завитушками и росчерками: «Желаю счастья!»

— Разумеется, видели, — сказала Кетрин. — Это же Кемпбелл, а они все более или менее похожи друг на друга.

— Нет, тут что-то другое…

Алан вынул снимок из альбома и перевернул его. На обороте тем же почерком было написано: «Роберт Кемпбелл, июль 1905».

— Значит, это и есть наш умница Роберт!

Свана, заглядывавшего Алану через плечо, привлекло совсем иное.

— Боже, вот это красавица! Кто это?

— Тетя Элспет.

— Кто?

— Элспет Кемпбелл.

Сван только присвистнул.

— Та старая ведьма, которая… — Он проглотил конец фразы, непроизвольно пощупал свой новый костюм и нахмурился.

— Ну да. Та самая, что устроила вам купель. Взгляните на этот снимок, где она в шотландском костюме и видны ее ножки. Разрешите обратить внимание на их великолепную форму, хотя по современным понятиям они, пожалуй, излишне мускулисты и крепки.

Кетрин не сумела сдержаться.

— Конечно, до вашей дорогой герцогини Кливлендской ей далеко!

— Послушайте, — решительно перебил Сван. — Я, право же, не из любопытных, но в конце концов хочу всё-таки узнать, кто эта кливлендская девица? Кто этот Чарльз? Кто такой Рассел? И что общего у вас с этой девицей? Знаю, что таких вопросов не задают, но я уже сколько ночей не могу уснуть ломая себе голову!

— Герцогиня Кливлендская, — объяснил Алан, — была любовницей Чарльза.

— Да это я и сам понял. А теперь она связалась с вами?

— Нет. Она не только родом не из Штатов, но еще и умерла лет двести назад.

Сван уставился на него.

— Вы смеетесь надо мной!

— Вовсе нет. У нас был спор об истории и…

— Я говорю, что вы надо мной смеетесь! — отрезал Сван. — Я ведь от вас самих слышал, что эта кливлендская девка существует на самом деле! Я так и написал о вас в «Прожекторе» в первой заметке из серии…

Он внезапно умолк, видно сообразив, что у него с языка сорвалось то, о чем не следовало бы говорить. В напряженной тишине две пары глаз впились в него.

— Так что же, — угрожающим тоном спросила Кетрин, — вы написали о нас в «Прожекторе»?

— Ровным счетом ничего. Честное слово, ничего! Право же, это была только шутка, в ней нет ничего обидного…

— Алан, — тихо сказала Кетрин, — вам не кажется, что самое время снова вытащить шпаги?

Сван непроизвольно начал отступать от них, пока не наткнулся на стену. Он произнес очень серьёзно:

— Вы же женитесь! Доктор Фелл сказал сам, что вы женитесь! Не понимаю, в чём дело? Я не хотел ничего плохого… Я только сказал, что…

— Как жаль, — продолжала Кетрин, внимательно рассматривая потолок, — что Колин не может встать на ноги. Но я слышала, что он исключительно меткий стрелок, а поскольку окна его комнаты выходят на дорогу…

Она сделала многозначительную паузу. В это время распахнулась дверь, и Кристи Мак-Тейвиш объявила:

— Вас приглашает Колин Кемпбелл!

Сван побледнел.

— С кем он хочет говорить?

— Со всеми вами.

— Но ведь ему нельзя принимать посетителей! — воскликнула Кетрин.

— Это уж я не знаю. Он лежит в постели и пьет виски, словно чистую воду.

— Ну, мистер Сван, — сказала Кетрин, беря его за руку, — после того как вы дали нам торжественное обещание, которое сразу же нарушили, да и, похоже, не собирались выполнять, после того как вы ответили коварством на наше гостеприимство; после того как вам преподнесли на блюдечке, наверно, единственный стоящий материал, который вам удалось получить за всю жизнь, — хватит ли у вас смелости пойти и посмотреть в глаза Колину?

— Да поймите же мое положение, мисс Кемпбелл! Колин поймет меня! Колин — парень, что надо! Колин… — Вспомнив о чём-то, он повернулся к горничной. — Скажите, он еще не нагрузился?

— Простите?

— Нагрузился. Надрался, — пояснил Сван. — Я имею в виду — нализался. Под градусом. Под мухой.

Кристи поняла и уверила Свана, что Колин не под мухой. Кристи была убеждена, что мужчину ни в коем случае нельзя считать под мухой, пока он может спуститься на пару пролетов лестницы, не натворив никакой беды, но этого Сван, к счастью, не знал.

— Я ни в чём не смолчу перед ним, — мрачно заявил Сван. — Да и перед вами тоже. Я приехал сюда, и что со мной сделали?

— Ничего, — сказала Кетрин, — по сравнению с тем, что с вами сделают сейчас. Продолжайте, продолжайте.

Это замечание не остановило Свана.

— За мной гонятся по дороге, нанося тяжелые увечья, от которых я мог даже получить заражение крови. Ладно. На следующий день прихожу в новеньком костюме, стоившем мне десять гиней, и эта полоумная выливает на меня ведро воды.

— Алан Кемпбелл, — раздраженно перебила Кетрин, — что здесь такого смешного?

Алан уже не мог удержаться. Откинувшись на спинку стула, он хохотал от всей души.

— Алан Кемпбелл!

— Не могу, — оправдывался Алан, утирая слезы. — Я понял, что теперь-то уж мне непременно придется жениться!

— Написать и об этом? — фыркнул Сван.

— Алан Кемпбелл! Я ничего подобного не имела в виду! Что за выдумки!

— Другого выбора нет — это единственный выход. Я не читал «Прожектора», но могу себе представить, какие там невинные намеки!

Лицо Свана прояснилось.

— Я знал, что вы не будете сердиться! Клянусь, там нет ничего такого, против чего хоть кто-нибудь стал бы возражать! Я ни слова не написал о том, что вы проводите свободное время в борделях, потому что это действительно было бы оскорблением личности…

— Что это значит?! — спросила, сверкая глазами, Кетрин.

— Извините, сорвалось, — поспешил объяснить Сван — Я ни за что на свете не произнес бы такого слова перед вами, мисс Кемпбелл, просто соскочило с языка. И, конечно, тут нет ни слова правды, так что больше и не думайте об этом. Я только хочу сказать, что у меня есть обязанности перед читателями.

— Вы идете? — спросила Кристи, всё еще терпеливо ждавшая у дверей.

Сван поправил галстук.

— Да, идем. Я знаю, что Колин Кемпбелл, лучший человек на свете, поймет мое положение.

— Надеюсь, — вздохнула Кетрин. — Господи, надеюсь, что поймет! Скажи, Кристи, там у него есть немножко виски?

Отвечать на такой вопрос было излишне. Пока они шли по лестнице, а потом через зал в задние комнаты замка, Колин сам дал на него ответ. В Шайра толстые двери, и звук, даже если и проникает сквозь них, не расходится далеко, но на этот раз они начали получать удовольствие уже на последних пролетах лестницы.

Любил я де-е-евицу-краса-авицу,

Невинную, как ли-и-илии цветок,

Со сла-адким го-лосом…

Когда Кристи открыла дверь, пение внезапно оборвалось. Колин Кемпбелл лежал в просторной спальне, обставленной дубовой мебелью. По настроению старого греховодника вряд ли кто-нибудь мог догадаться, что это ложе больного. Ниже бедер Колин был забинтован, одна нога с помощью какого-то устройства удерживалась на весу. Он был так обложен подушками, что голова еле выглядывала. Лицо Колина раскраснелось, из-под лохматых бровей глаза смотрели приветливо. В спальне стоял запах, словно в винокурне.

— Заходите! — воскликнул Колин. — Заходите же, не оставляйте старого боевого коня одного. Мерзкое состояние! Кристи, пойди принеси три стакана и еще одну бутылку. Ну, а все остальные придвигайте стулья поближе! Так, чтобы я мог вас видеть. А то у меня всего-то и дела, что вот это.

Он делил свой досуг между несколько уже поубавившимся содержимым бутылки и легким, двадцатого калибра, охотничьим ружьем, которое пытался почистить и смазать.

18

— Кетти, дорогая, очень рад снова видеть твою рожицу, — продолжал Колин, поднимая ружье и глядя на Кетрин через стол. — Чем ты занималась? Покажи мне что-нибудь, чтобы я мог пострелять в цель!

Сван перевел на него взгляд, круто повернулся и бросился к двери, но Кетрин мгновенно повернула ключ и прислонилась к двери спиной.

— С удовольствием, дядя Колин, — сладким голосом ответила она.

— Отлично, Кетти. А ты как поживаешь, Алан? Видел, что они со мной сделали? Запеленали, словно мумию. Хоть бы кресло дали, чтобы я мог немного передвигаться!

Он задумался, потом смущенно кашлянул и поставил ружье рядом с кроватью.

— Я счастлив, — сказал он неожиданно. — Может, это и неуместно, но я счастлив. Вы уже слышали, что, собственно, со мной произошло? Сухой лед. Так же, как и с Энгусом. Значит, все-таки это было убийство. Жаль всё же беднягу Форбса… Никогда я не питал к нему зла. Постойте, а где Фелл? Почему он не здесь? Что с Феллом?

Вне себя от отчаяния, Кетрин ответила:

— Ушел с людьми из местной обороны. Дядя Колин, пожалуйста, выслушайте меня. Я хочу кое-что рассказать вам. Этот мерзкий репортер, после того как обещал, что…

— Как это ему пришло в голову вступить в местную оборону, в его-то возрасте и при его весе? Глупо, более того — просто опасно для жизни.

— Ну, пожалуйста, дядя Колин, выслушайте меня!

— Конечно, дорогая, конечно. Вступил в местную оборону! В жизни не слыхал подобной глупости!

— Этот репортер…

— Недавно он заходил сюда, но ни словом не обмолвился. Всё расспрашивал о бедняге Роберте да еще о том, о чём, помнишь, мы беседовали в башне тогда, в понедельник. Вообще, чего ради он мог вступить в шотландскую местную оборону? Вы шутите?

Лицо Кетрин выражало такое огорчение, что даже Колин обратил внимание.

— Что случилось Кетти?

— Ничегошеньки. Просто я уже несколько минут прошу послушать меня! Вы помните, что мистер Сван обещал не проронить ни слова о наших делах, если получит нужный ему материал?

Колин сдвинул брови.

— Раны Христовы! Неужели он написал в своем грязном листке, как мы тыкали ему шпагами в то место, на котором сидят?

— Нет, Бога ради, нет! — вмешался Сван. — Об этом я и словом не помянул. Вот газета, можете убедиться.

— Тогда в чём же дело, Кетти?

— Он написал всякие гадости об Алане и обо мне. Что-то вроде того, что Алан находится со мной в интимных отношениях…

Колин взглянул на нее и взорвался смехом, даже слезы потекли у него из глаз.

— А что, разве нет?

— Нет! Всё это ужасное недоразумение. Мы вынуждены были провести в поезде ночь в одном купе…

— Но здесь-то в понедельник такой нужды не было, — заметил Колин.

— Провели здесь ночь в одной комнате? — обрадовался Сван.

— Ну, конечно, — прогремел Колин. — Будь мужчиной, Кетти! То есть, будь женщиной! Признайся! Не робей и защищай свои убеждения. Здесь все тебе сочувствуют!

— Знаете, мисс Кемпбелл, — оправдывающимся тоном сказал Сван, — в моем репортаже должна была присутствовать девушка, и это был единственный способ ввести ее. Вы меня поймете. И ваш друг поймет. А раз уж вы так или иначе женитесь, значит, всё в порядке!

Кетрин переводила взгляд с одного на другого. На ее раскрасневшемся лице появилось выражение безнадежности, на глазах выступили слезы, она опустилась на стул и закрыла лицо руками.

— Успокойтесь! — сказал Алан. — Я только что убеждал ее, Колин, что мы можем распроститься с хорошей репутацией, если только она не согласится стать моей женой. Я просил ее руки…

— Не просил!

— Ну так сейчас прошу, перед свидетелями. Мисс Кемпбелл! Окажете ли вы мне честь стать моей женой?

Кетрин подняла сердитое заплаканное лицо.

— Ну конечно, болван! — накинулась она на Алана. — Но почему ты не мог по-человечески попросить моей руки, когда я сто раз давала тебе для этого повод?

Колин широко открыл глаза.

— Вы хотите сказать, — с восторгом воскликнул он, — что будет помолвка?

— А написать об этом можно?

— На оба вопроса я отвечаю — да, — ответил Алан.

— Кетти, дорогая! Дорогой Алан! Черт побери! — закричал Колин, потирая руки. — Тут нужен такой праздник, какого эти стены не видели с тех пор, как однажды ночью, еще в тысяча девятисотом, пала добродетель Элспет. Где же Кристи с бутылкой? Раны Христовы! Есть ли еще в этом доме волынка? Давно я не брался за нее.

— Так вы на меня не сердитесь? — с беспокойством спросил Сван.

— На вас? Клянусь Богом, ничуть! Чего ради? Идите сюда, старина, и садитесь!

— Тогда к чему вам эта игрушка?

— Игрушка? Это, по-вашему, игрушка? — Колин схватил свое ружье. — А вы знаете, что оно требует гораздо большего мастерства, чем двенадцатый калибр? Не верите? Показать?

— Нет, нет! Конечно, верю, раз вы так говорите!

— Вот и хорошо. Давайте выпьем по одной. Но у нас здесь нет стаканов. Где Кристи? Где Элспет? Она тоже должна быть здесь! Элспет!

Кетрин пришлось открыть дверь. Сван облегченно вздохнул и сел, вытянув ноги, как у себя дома, но при появлении Элспет снова встревоженно вскочил. Она решительно скрестила с ним взгляд, и Сван поспешно отошел в сторону. Элспет обвела присутствующих непроницаемым взором. Веки ее были красными и припухшими, губы плотно сжаты. Алан напрасно пытался найти какое-нибудь сходство между ней и прекрасной девушкой со старой фотографии.

— Слушай, старина, — сказал Колин. — Есть новость. Великолепная новость! Эта парочка женится!

Элспет не ответила. Ее испытующий взгляд остановился на Алане, потом надолго задержался на Кетрин. Она подошла к Кетрин и быстро поцеловала ее. Две слезинки — неслыханное дело! — скатились из глаз Элспет.

— Эй! — заерзал Колин. — Если немедленно не прекратишь, я тебя стукну чем-нибудь. Не можешь сказать «поздравляю» или еще что-нибудь в этом роде? Да, вспомнил: в доме есть волынка?

— Здесь не будет никаких безбожных развлечений, Колин Кемпбелл, — отрезала Элспет, выдавливая из себя слова, словно с трудом справляясь со слезами.

Алану внезапно стало не по себе.

— Благословляю вас, — сказала Элспет, глядя сначала на Кетрин, а потом на Алана. — Если благословение беззубой старухи что-нибудь для вас значит.

— Ладно, — недовольно проворчал Колин, — хоть виски-то мы можем выпить? Надеюсь, и ты выпьешь за наше здоровье?

— Да. Сегодня это будет мне на пользу. — Она вздрогнула. — Кто-то прошел по моей могиле.

— В жизни не видывал, чтобы так портили праздник, — рассердился Колин, но, когда появилась Кристи со стаканами и бутылкой, его настроение улучшилось.

— Еще один стакан, девочка. Подожди-ка, пожалуй, лучше будет, если ты сразу же прихватишь и третью бутылку, верно?

— Минуточку! — вмешался Алан. Он с некоторым опасением посмотрел на охотничье ружье. — Вы ведь не собираетесь устраивать кутеж?

— Кутеж? Ерунда! — сказал Колин, налив себе в стакан и выпив залпом, видимо, для того, чтобы хватило сил налить и всем остальным. — Кто говорит о кутеже? Выпьем за здоровье жениха и невесты, вот и всё. Кто-нибудь возражает против этого?

— Я нет, — улыбнулась Кетрин.

— И я тоже, — вставил Сван. — Отлично себя чувствую! — добавил он. — Всех прощаю. И вас, мадам, — сказал он нерешительно, глядя в сторону — хоть вы и испортили мне костюм, стоивший как-никак десять гиней.

— Послушай, Элспет, — начал уговаривать Колин. — Мне тоже очень жаль Энгуса, но что случилось, то случилось, и надо жить дальше. Я не стыжусь признаться, что меня его смерть выручила из трудного положения. Знаешь, что я сделаю? Прежде всего перестану быть докторишкой в Манчестере, куплю яхту и отправлюсь по южным морям. А ты, Элспет, сможешь поехать в Лондон и поглядеть, что это за штука — свинг. Ты теперь обеспечена, старина.

Элспет побелела, как мел.

— Да, — хрипло сказала она. — А ты знаешь, почему мы обеспечены?

— Осторожно! — воскликнул Алан.

Несмотря на всеобщее веселье, он знал, что сейчас произойдет, знала это и Кетрин. Они оба подошли к Элспет, но она не обратила на них ни малейшего внимания.

— Я не хочу, чтобы на моей совести лежала ложь. Известно вам, почему мы теперь обеспечены?

Она повернулась к Свану и, в первый раз за вечер обращаясь прямо к нему, спокойно сказала:

— Потому что Энгус Кемпбелл ради этого покончил с собой! — Вслед за этим Элспет выложила всю историю.

— Право же, очень любопытно, мадам, — отозвался Сван, уже выпивший свое виски и как раз протягивающий стакан за следующей порцией. Внимание Элспет ему явно польстило. — Значит, вы уже на меня не сердитесь?

Элспет удивленно посмотрела на него.

— С чего мне на вас сердиться? Что за напасть! Вы что, не слышали мой рассказ?

— Ну конечно, слышал, — ответил Сван, пытаясь успокоить ее. — И разумеется, я понимаю, что всё это очень вас расстроило, но…

— Вы мне не верите?

Сван, откинув голову, засмеялся.

— Я не хотел бы спорить с вами, но если вы спросите у полиции или у доктора Фелла, или у любого из нас, то поймете, что кто-то подшутил над вами либо вы сами ввели себя в заблуждение. Неужели никто не сообщил вам, что Алек Форбс покончил самоубийством, оставив письмо, в котором признается, что убил мистера Кемпбелла?

У Элспет перехватило дыхание. Она повернулась и посмотрела на Колина.

— Это правда, Элспет, — подтвердил он. — Ты не знала? Где же ты была весь день?

Элспет тяжело подошла к креслу и села. Из-под маски, которую она все эти дни носила, выглянуло что-то человеческое.

— Вы меня не обманываете? — спросила она с тревогой. — Поклянитесь всеми святыми!

Потом она начала смеяться, медленно раскачиваясь в кресле-качалке, ее лицо порозовело и засияло. Она зашептала молитву. Энгус умер не в смертном грехе самоубийства. Он не попадет в ад — и Элспет раскачивалась и смеялась от счастья.

— Ты знаешь, — сказал Колин, сияя, — ни я, ни Фелл не верили ни на одну минуту в самоубийство, но всё же лучше, что всё разрешилось так просто. Мне и в голову не приходило, что ты можешь ничего еще не знать, а то я из кровати вылез бы, чтобы рассказать тебе. А теперь будь другом. Я знаю, что официально у нас еще траур, но, учитывая обстоятельства, может быть, ты принесешь мне волынку?

Элспет молча встала и вышла из комнаты.

— Клянусь Юпитером! — изумился Колин. — Она пошла за волынкой!.. Что с тобой, Кетти?

Кетрин смотрела на дверь странно блестящими глазами. Она прикусила губу и перевела взгляд на Алана.

— Не знаю, — ответила она, — я так счастлива. — Она вновь посмотрела на Алана. — Чувствую себя так странно, всё так перепуталось!

— Стиль у тебя ужасный, — сказал Алан, — но чувства твои понять можно. Элспет сейчас верит в это, и надо поддержать ее веру. Тем более, разумеется, что все правда.

— Конечно, — поспешно согласилась Кетрин. — Дядя Колин, вы мне окажете любезность?

— Всё, что угодно, дорогая!

Кетрин протянула ему стакан.

— Можно мне чуточку чистого виски?

— Вот это молодец, Кетти! — вскричал Колин. — Пожалуйста… Хватит?

— Еще немножко, пожалуйста.

— Еще немножко?

— Да.

— Просто чудо, — пробормотал Сван, у которого первый ошеломляющий эффект «Рока Кемпбеллов» уже прошел, и теперь он только заговорил быстрее обычного и был весь как будто наэлектризован, — вы, профессора, отлично понимаете друг друга. Может, споем что-нибудь?

Колин схватил свое ружье и начал размахивать им, словно дирижируя оркестром. От его баса задрожали окна.

Любил я девицу-краса-авицу…

Сван кашлянул, нашел нужный тон и, осторожно помахивая стаканом, включился в пение:

Невинную, как ли-и-лии цвето-о-ок!

«Всё идет как нельзя лучше, — думал Алан, — а завтра будь что будет». Радостное чувство любви к Кетрин сливалось с ощущением подъема от выпитого. Он улыбнулся Кетрин, Кетрин улыбнулась ему в ответ, и они запели:

Со сла-адким го-олосом…

У Алана был сильный баритон, а у Кетрин красивое сопрано. Комната наполнилась звуками квартета. Тете Элспет, вошедшей в комнату с большой волынкой, могло показаться, что вернулись старые добрые дни.

— Ай-я-яй! — сказала она с укоризной. — Ай-я-яй!

19

Алан Кемпбелл просыпался с трудом. Казалось, откуда-то из поднебесья его душа вселялась в грешное тело. Внезапно ему стало казаться, что он просматривает семейный альбом, где осталось одно лицо, — лицо, которое он где-то видел, и совсем недавно.

Алан проснулся. С трудом открыв глаза, он почувствовал, что опять хватил лишнего.

Откинувшись на подушку, он стал рассматривать щели в потолке. В комнате ярко светило солнце. Голова раскалывалась от боли, в горле пересохло, но все же, как ни странно, чувствовал он себя отнюдь не так плохо, как в первый раз. Неужели он начал привыкать к чертову пойлу? Неужели действие этого коварного яда, если верить листовкам общества трезвости, становится день ото дня все незаметнее? Он попытался что-нибудь вспомнить, но в памяти всплывали какие-то туманные картины, завывания волынки, Элспет, с довольным видом раскачивающаяся в кресле. На душе у Алана было спокойно, ничего страшного, он, вроде, не натворил.

В комнату вошла Кетрин. В отличие от Алана она выглядела виноватой и встревоженной. На ее подносе стояли две чашки черного кофе. Она поставила его на ночной столик и взглянула на Алана.

— Сегодня ты должен был бы принести мне кофе, — сказала Кетрин и кашлянула. — Но я знала, что в таком состоянии ты будешь спать до полудня. Ты, конечно, ничего не помнишь о вчерашнем?

Алан попытался присесть, чтобы немного унять боль в голове.

— Ну, не очень. Э-э… я не был?..

— Нет, не был. Алан Кемпбелл, такого великолепного существа, как ты, еще земля не видала. Ты сидел, излучая довольство и, разумеется, извергая потоки слов. Я приготовилась уже к наихудшему, когда ты заговорил о Теннисоне, но когда потом начал декламировать, поглаживая при этом мою руку… это уж было слишком!

Алан отвернулся и взял кофе.

— Не представлял, что я так хорошо знаю Теннисона.

— А ты и не знаешь. Просто, когда ты не мог вспомнить, то говорил «тамтара-рампам, тамтара-пам» и продолжал дальше.

— Не беда. Но в общем-то все в порядке?

Кетрин опустила уже поднесенную было к губам чашку.

— Все в порядке? — повторила она, широко раскрыв глаза. — Это при том, что несчастный Сван сейчас, может быть, в больнице?

Боль тупо запульсировала в голове.

— Неужели?..

— Нет, не ты. Дядя Колин.

— Господи, он опять накинулся на Свана? Они же стали лучшими друзьями! Что произошло?

— Все шло нормально, пока Колин не осушил пятнадцатый стаканчик «Рока», а Сван, который, пользуясь его выражением, был «под мухой», не вытащил статью, написанную им накануне. Он на всякий случай принес газету с собой.

— Ну и что?

— Версия Свана звучала примерно так. Ты помнишь, конечно, спор за столом в гостиной? Так вот, в газете написано: «Доктор Колин Кемпбелл, глубоко религиозный человек, положил руку на Библию и поклялся, что не ступит ногой в церковь до тех пор, пока родовое привидение будет блуждать среди унылых стен Шайра». Секунд десять Колин глядел на него, а потом показал на дверь и сказал: «Вон!». Сван не понимал в чем дело, пока Колин, весь красный, не крикнул: «Вон из этого дома, и чтобы ноги вашей здесь больше не было!». Колин схватил свое ружье и…

— Неужели?

— Тогда еще нет. Но когда Сван выбежал, Колин попросил: «Выключи свет и сними маскировку. Я хочу стрельнуть из окна, когда он выйдет на дорогу». Ты же знаешь, его кровать стоит у самого окна.

— Ты хочешь сказать, что, когда Сван направился в Инверари, Колин выстрелил ему в зад?

— Нет, — ответила Кетрин, — не Колин. Я.

Кетрин чуть не расплакалась.

— Алан, дорогой, мы должны уехать из этой непонятной страны! Сначала ты, теперь уже и я. Не понимаю, что со мной было, ну клянусь — не знаю!

Голова Алана болела уже гораздо меньше.

— Подожди-ка минутку! А я где был? Я не вмешался?

— Даже внимания не обратил. Ты декламировал Элспет «Сэра Галахада». Дождь перестал, было четыре часа утра, светила луна. Ты знаешь, во мне тоже все кипело от злости, а Сван был там передо мной, на дороге. Он мог услышать, как открывалось окно, и наверняка увидел, как блеснуло дуло в лунном свете. Он припустил так, как не бежал даже тогда, в понедельник. Я сказала: «Дядя Колин, дайте я попробую», а он ответил: «Ладно, только пусть он отбежит чуть дальше, а то будет неспортивно». Я всегда боялась ружей и не сумела бы попасть и в семиэтажный дом, но этот проклятый напиток помутил мне разум. Я выстрелила не целясь, потом из второго ствола — и попала… Алан, ты думаешь меня арестуют? И не смей смеяться!

Алан выпил свой кофе, сел в постели и попытался прийти в себя.

— Ничего страшного, — сказал он. — Поеду и успокою его.

— Но если?..

Алан посмотрел на перепуганную девушку.

— Большой беды стрястись не могло. Издалека, двадцатый калибр, заряд слабый. Он ведь не упал?

— Нет, только побежал еще быстрее.

— Значит, ничего страшного.

Кетрин вздохнула, подошла к окну и стала глядеть на озеро. Вода мирно поблескивала на солнце.

— И это, — продолжала Кетрин после короткой паузы, — еще не все. Сегодня утром я получила письмо. Алан, меня вызывают назад.

— Вызывают назад?

— Из отпуска. На работу. И я читала сегодняшний номер «Дейли Экспресс», похоже, скоро начнутся серьезные бомбардировки.

Солнечный свет поблек, горы стали лиловее, чем раньше. Алан закурил и глубоко затянулся. Голова закружилась, но он делал одну затяжку за другой, сидя в постели и глядя куда-то вдаль.

— Когда ты должна уехать? — спросил Алан после долгого молчания.

— Пожалуй, уже сегодня вечером.

— Тогда не будем терять время. Чем скорее мы уложимся, тем лучше. Надеюсь, нам удастся получить соседние купе. Здесь мы уже сделали все, что могли, хотя и не так уж много. Дело официально закрыто. И все же… мне хотелось бы увидеть настоящий конец, если он вообще будет.

— Может быть, еще увидишь, — произнесла Кетрин и отвернулась от окна.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Доктор Фелл еще здесь. Когда я сообщила ему, что сегодня вечером уезжаю, он ответил, что, по всей вероятности, тоже уедет. Тогда я спросила: «А как же с… вы знаете, с чем?» Он ответил: «С тем сейчас уже все в порядке без меня», но сказал это так странно, что у меня осталось чувство, будто что-то должно произойти. Что-то страшное. Он вернулся перед самым рассветом и очень хотел поговорить с тобой.

— Через полминуты я встану. Где все остальные?

— Колин еще спит, Элспет и Кристи куда-то ушли. В доме никого, кроме нас с тобой и доктора Фелла. Алан, это не с похмелья и не из-за Свана и не потому, что у меня расстроены нервы. Только… я боюсь. Пожалуйста, собирайся и выходи как можно быстрее.

Порезавшись при бритье, Алан старался убедить себя, что это лишь результат вчерашней выпивки, что причина всех его тревог — исключительно голодный желудок и так дурно кончившееся приключение со Сваном.

Когда Алан спустился позавтракать, Фелл уже сидел на диване в гостиной, залитый мягкими, золотистыми лучами солнца, с трубкой в зубах. Казалось, он обдумывает какой-то опасный план, но никак не может на него решиться. Алан и Кетрин позавтракали яйцами, гренками и черным кофе. Говорили мало, каждый из них не очень ясно представлял, как себя вести. Однако вопрос разрешился сам собой.

— Доброе утро! — прозвучал чей-то голос.

Они поспешили в зал. В открытых дверях стоял Алистер Данкен в легком, почти летнем костюме, на голове шляпа, в руках портфель.

— Я уж думал — никого нет дома. Можно войти? — вежливо спросил Данкен.

— П-пожалуйста, — заикаясь, ответила Кетрин.

— Спасибо.

— Проходите сюда, пожалуйста, — пробормотал Фелл. — И вы тоже, если хотите. Только закройте дверь.

В освещенной солнцем непроветриваемой комнате запах камня, старого дерева и сырой клеенки чувствовался еще сильнее. С каминной полки на них смотрела обернутая в креп фотография Энгуса.

— Уважаемый сэр… — начал адвокат, положив шляпу и портфель на столик, где лежала Библия. Он говорил раздельно и четко, словно диктуя.

— Садитесь, пожалуйста, — пригласил Фелл.

— Вы позвонили мне по телефону, — сказал Данкен с легким упреком, — и я здесь, но разрешите мне напомнить, что я — человек занятой. На прошлой неделе по различным поводам я приезжал почти каждый день. Однако, каким бы трудным ни было это дело, сейчас, когда оно закончено…

— Оно еще не закончено, — перебил его Фелл.

— Но ведь?!..

— Пожалуйста, садитесь, — попросил Фелл, откинулся на спинку дивана, сунул в рот трубку и затянулся.

— Господа, — продолжал он, громко сопя, — вчера, если вы помните, я говорил об одном невероятном шансе — одном из миллиона. Я не слишком верил в него, но все же надеялся, что судьба, давшая нам подобный шанс в случае с Энгусом Кемпбеллом, окажется благосклонной вновь. Так и случилось.

Фелл выдержал паузу и равнодушным тоном добавил:

— В мои руки попал инструмент, которым, в определенном смысле, был убит Алек Форбс.

Мертвая тишина длилась всего несколько секунд.

— Убит? — вырвалось у адвоката.

— Да.

— Не сердитесь, если я скажу, что…

— Сэр, — перебил его Фелл, вынимая трубку изо рта, — в глубине души вы считаете, что Алек Форбс был убит и что этим доказывается самоубийство Энгуса Кемпбелла. Разве я не прав?

Данкен быстро оглянулся вокруг.

— Не волнуйтесь, — успокоил его доктор. — Мы здесь пока одни. Я позаботился об этом. Можете говорить спокойно.

— Не собираюсь долго высказываться. — В голосе Данкена звучало раздражение. — Ваше утверждение абсурдно.

Доктор Фелл вздохнул.

— Не знаю, покажется ли оно таким уж абсурдным и после того, как я предложу вам одно соглашение.

— Соглашение?

— Сделку, если вам так больше нравится.

— Сэр, ни о какой сделке не может быть и речи. Вы сами сказали мне, что дело простое и ясное. Так считает и полиция. Сегодня утром я разговаривал с прокурором Мак-Интайром.

— Да. Это часть сделки. Данкен уже едва сдерживался.

— Не будете ли вы так добры, доктор, сказать, чего вы хотите? И прежде всего, на чем основано ваше опасное утверждение, будто Алек Форбс был убит?

Фелл обвел всех безучастным взглядом.

— Сначала, — сказал он, надувая щеки, — я обратил внимание на светомаскировку — кусок набитого на рамку толя, который должен был находиться в окне дома Форбса, но которого там не было. Однако ночью маскировка все же была на окне, иначе патруль заметил бы свет горевшей лампы. Зачем-то понадобилось погасить лампу и снять затемнение. С какой целью? Почему убийца не оставил горящую лампу и светомаскировку на своих местах? Напрашивается ответ, что он снял маскировку, чтобы иметь возможность бежать, а, оказавшись снаружи, уже не мог вставить ее назад в окно. Но можно ли представить себе, чтобы кто-то пролез сквозь стальную сетку, не повредив ее?

Данкен насупился.

— Это при том, что сетка прибита изнутри?

Фелл хмуро кивнул.

— Да, прибита и, следовательно, такое малоправдоподобно.

Данкен встал.

— Очень жаль, сэр, но у меня нет времени выслушивать ваши взятые с потолка предположения. Сама мысль о том, чтобы Форбс…

— Вам даже не любопытно, что за сделку я предлагаю? — спросил Фелл и сделал паузу. — Она была бы для вас очень выгодна. — Он снова выдержал паузу. — Очень выгодна.

Данкен протянул было руку к лежавшим на столике шляпе и портфелю, но внезапно опустил ее и выпрямился, глядя на Фелла.

— Господи Боже! — прошептал он, побелев, как стена. — Уж не хотите ли вы сказать, что это я — убийца?

— О, что вы, — ответил Фелл. — Нет, нет! Что вы…

Алан облегченно вздохнул.

— Право же, я очень рад, — сухо ответил Данкен. — Но, может быть, теперь вы скажете, в чем состоит ваше предложение, которое могло бы заинтересовать меня?

— Оно касается благосостояния ваших клиентов. Короче говоря, всей семьи Кемпбеллов, — Фелл снова рассеянно продул свою трубку. — Дело в том, что я могу доказать: Алек Форбс был убит.

— Доказать? Каким образом?

— В моих руках то, с помощью чего было совершено убийство Форбса.

— Но ведь Форбс повесился на поясе своего халата!

— Мистер Данкен, если бы вы познакомились с трудами лучших специалистов по криминалистике, то увидели бы, что все они сходятся в одном: нет ничего труднее, чем решить, повесилась жертва сама или была задушена и лишь потом повешена, чтобы создать видимость самоубийства. Именно так обстояло с Форбсом — на него напали сзади и задушили. Чем — я не знаю. Может быть, галстуком или шарфом. Потом убийца занялся оформлением сцены. Будь эта работа доведена до конца достаточно тщательно, никто не отличил бы от настоящего самоубийства, однако убийца допустил одну роковую ошибку, правда, в данном случае неизбежную.

— Да подумайте же еще раз, вспомните о зарешеченном окне… И что это за таинственное «доказательство»? Кто этот загадочный убийца? — Данкен нахмурился. — Вы знаете его?

— Разумеется, — сказал Фелл.

— И все равно, это еще не доказывает, — продолжал адвокат, постукивая косточками пальцев по столу, — что Энгус покончил с собой.

— Верно. Но если станет известно, что Форбса убили, это, естественно, дезавуирует оставшееся после него письмо — напечатать на машинке его мог любой, и сделано это на самом деле убийцей. Как посмотрит на все полиция?

— Что вы, собственно, хотите сказать?

— Стало быть, вы выслушаете мое предложение?

— Я выслушаю все, что угодно, — ответил адвокат, подошел к стулу и сел, — если вы дадите мне хоть какую-нибудь зацепку. Кто убийца?

— Собственно говоря, — ответил Фелл, — я думаю, что он уже в доме и в любую секунду может постучать в эту дверь.

Кетрин испуганно посмотрела на Алана. В комнате было жарко. Какая-то отчаянная муха жужжала на оконном стекле за накрахмаленной занавеской. В тишине они ясно услышали стук шагов в зале.

— Это может быть только наш друг, — все так же бесстрастно сказал Фелл. Потом он громко крикнул:

— Мы в гостиной! Входите!

Данкен привстал, от волнения сжав кулаки с такой силой, что Алан услышал, как хрустнули суставы. Между тем, как послышались шаги, и тем, как повернулась дверная ручка и открылась дверь, прошло всего пять или шесть секунд, но впоследствии Алан вспоминал о них, как о самом долгом в его жизни ожидании. Казалось, что таинственно поскрипывает каждая доска и все предметы в комнате преисполнены такого же нетерпеливого ожидания, как и бьющаяся о стекло муха.

Дверь отворилась.

— Вот убийца, — сказал доктор Фелл и показал на мистера Уолтера Чепмена, представителя страхового общества «Геркулес».

20

Яркий солнечный свет позволял различать малейшие детали. Невысокая коренастая фигура в темно-синем костюме, белокурые волосы, румяное лицо, голубые глаза. В одной руке Чепмен держал шляпу, другой поправлял галстук. Он дернул головой, словно уклоняясь от удара.

— Что вы сказали? — тихо спросил он.

— Я сказал — заходите, мистер Чепмен, — ответил Фелл. — Или лучше, мистер Кемпбелл? Ведь ваше настоящее имя Кемпбелл, не правда ли?

— О чем, черт возьми, вы говорите? Не понимаю!

— Два дня назад, — продолжал Фелл, — когда я увидел вас впервые, вы стояли точно на том же месте, что и сейчас, а я находился у окна — помните? — и рассматривал фотографию Энгуса Кемпбелла. Нас еще не успели представить друг другу. Я поднял глаза от фотографии и увидел такое поразительное, бросающееся в глаза семейное сходство, что спросил у вас: «А вы — который из Кемпбеллов?»

Алан тоже вспомнил это. Вместо стоявшей перед ним невысокой плотной фигуры он представил невысокую плотную фигуру Колина или Энгуса, а белокурые волосы и светлые глаза — вот оно! — превратились в волосы и глаза Роберта Кемпбелла со снимка в семейном альбоме. Все расплывалось и смешивалось, словно отражение в воде, пока не слилось в единое целое в находившемся перед ним человеке.

— А сейчас он никого вам не напоминает, мистер Данкен? — полюбопытствовал Фелл.

Адвокат бессильно опустился в кресло и, нащупав ручки, вцепился в них.

— Роберта Кемпбелла, — сказал он. Это прозвучало не как восклицание и не как вопрос, а как простая констатация факта. — Вы сын Роберта Кемпбелла.

— Я настаиваю, чтобы… — начал Чепмен, но Фелл прервал его.

— Разрешите напомнить вам еще кое-что.

Фелл взглянул на Кетрин и Алана.

— По-моему, это вам Элспет сказала, что Энгус Кемпбелл безошибочно узнавал родственника, даже если бы тот «закоптил себе лицо и говорил по-иностранному». Хотя и в меньшей степени, но этой способностью обладает и Элспет.

Теперь Фелл поглядел на Данкена.

— Поэтому мне показалось любопытным, что, по вашим словам, мистер Чепмен всегда избегал Элспет, я решил, что тут стоит присмотреться повнимательней. Шотландская полиция не может пользоваться услугами Скотленд Ярда, у меня же есть такая возможность. Несколько часов назад, когда мой друг, инспектор Хедли, получил ответ на посланный им запрос, я узнал правду о мистере Уолтере Чепмене.

Доктор Фелл вынул из кармана покрытый неразборчивыми каракулями конверт, надел очки и посмотрел на Чепмена.

— Ваше настоящее имя — Уолтер Чепмен Кемпбелл. Заграничный паспорт под номером 609348 выдан в Южно-Африканском Союзе. Восемь лет назад вы приехали в Англию из Порта Элизабет, где и сейчас живет ваш отец, Роберт Кемпбелл, хотя он уже очень слаб и тяжело болен. Вы отказались от своей фамилии, потому что она могла вызвать неприятные воспоминания в страховом обществе «Геркулес», где когда-то работал ваш отец. Два месяца назад (как вы сами говорили, насколько мне известно) вас перевели из Англии в Глазго и назначили руководить филиалом фирмы. Здесь вы, естественно, познакомились с Энгусом Кемпбеллом.

Уолтер Чепмен облизнул уголки рта, на его лице застыла недоверчивая улыбка. Бросив быстрый взгляд на Данкена, словно желая убедиться, как воспринял все это адвокат, он снова перевел его на Фелла.

— Не говорите глупостей, — сказал Чепмен.

— Вы ставите под сомнение эти факты, сэр?

— Кроме того, что я по причинам, касающимся только меня, не пользуюсь своим полным именем, что еще, ради Бога, я, по-вашему, совершил? — возразил Чепмен, чувствуя себя явно неловко. — Хотелось бы знать, доктор Фелл, неужели вы и двое офицеров подняли меня среди ночи в данунской гостинице только ради того, чтобы задать пару идиотских вопросов о правилах страхования? Но оставим это. Я повторяю: ради Бога, что, по-вашему, я сделал?

— Помогли Энгусу Кемпбеллу спланировать самоубийство, — произнес Фелл, — пытались убить Колина Кемпбелла и убили Алека Форбса.

Кровь отлила от лица Чепмена.

— Смешно. Я даже не знал Форбса.

— И никогда не бывали возле его дома на берегу Коу?

— Никогда.

Доктор Фелл опустил веки.

— В таком случае вы, вероятно, не рассердитесь, если я расскажу, как, по-моему мнению, все происходило. Как вы сами рассказывали, Энгус, заключая свою последнюю страховку; посетил вашу контору в Глазго. Я убежден, что он видел вас и раньше. Он заявил, что вы сын его младшего брата, вы, вероятно, отрицали, но в конце концов вынуждены были это признать. Этим Энгус, естественно, делал свой план втрое надежнее. Энгус никогда не полагался на случай. Он знал вашего отца как прожженного пройдоху и достаточно хорошо разбирался в людях, чтобы понять, что яблочко недалеко упало от яблони. И когда он заключал эту последнюю, дополнительную страховку, которая была, пожалуй, лишь предлогом для встречи с вами, он подробно объяснил, что ему нужно. Энгус был уверен, что страховое общество поручит вам расследование подозрительного случая. Если бы что-нибудь пошло не так, вы были бы на месте и уладили все. У вас имелось достаточно оснований помочь Энгусу, ведь он объяснил, как это поможет семье. После смерти Энгуса лишь шестидесятипятилетний Колин стоял бы между наследством почти в восемнадцать тысяч фунтов и вашим отцом, то есть в конечном счете вами. Энгус мог сослаться на семейную солидарность, которая для него была свята. Для вас, мистер Чепмен Кемпбелл, она святой не была. Однако вы сразу поняли, что можете изжарить на этом огне и свое собственное жаркое: если умрет Энгус, а потом и Колин…

Доктор Фелл умолк.

— Как видите, — добавил он, обращаясь к остальным, — попытка убить Колина делает очень правдоподобным то, что преступником является наш друг. Вы помните, что как раз мистер Чепмен натолкнул Колина на мысль спать в башне?

В комнате было жарко, на лбу Чепмена выступил пот.

— Вспомните две беседы. Одна из них происходила в понедельник вечером в башне, я знаю о ней только с чужих слов. Вторая — здесь во вторник, и я присутствовал при ней. Кто первый произнес слово «сверхъестественное»? Слово, всегда действовавшее на Колина, как красная тряпка на быка? Если не забыли, это был мистер Чепмен. В понедельник в башне он навел разговор на эту тему, хотя до этого никому и в голову не приходило ничего подобного. Колин поклялся, что здесь нет никаких привидений, и, следовательно, наш гениальный друг должен был подыскать ему хотя бы одно. На днях я спрашивал, в чем смысл фокуса с привидением в окне башни? Ответ прост: это должно было стать для Колина последним толчком. Устроить маскарад было нетрудно. Башня стоит особняком, и через дверь со двора может войти и выйти каждый, даже если он не живет в доме. Дверь обычно отперта, а если нет — простой висячий замок не представляет трудностей. Шотландский плед, шапка, немного воску и краски — и перед мистером Флемингом появилось привидение. Не окажись там Флеминга, подошел бы любой другой.

— А потом? В среду утром у мистера Чепмена все было готово. История с привидением распространилась с быстротой молнии. Чепмен приехал сюда и чуть не довел до исступления бедного Колина намеками на привидения. От какого замечания пришел в ярость Колин? На что он ответил: «Это уж слишком»? После чего поклялся, что будет спать в башне? После лукавого, коварного замечания мистера Чепмена о том, что «это странный край и странный дом, и, скажу честно, я бы не хотел провести ночь в той комнате».

— Для него было совершенно необходимо, — продолжал Фелл, — добиться, чтобы Колин спал в башне. Разумеется, отравить сухим льдом можно где угодно, но Чепмен не мог проникнуть куда угодно. Все должно было произойти в башне, куда со двора мог войти каждый. Прежде чем Колин распрощался со всеми и поднялся по лестнице, Чепмен мог спокойно поставить ящик с сухим льдом и исчезнуть. До этого Чепмен, однако, не должен был ни на минуту дать повод для подозрения, что имеет хоть малейшее понятие о том, как умер Энгус. Он обязан был делать вид, что так же сбит с толку, как и все остальные, должен был настаивать на том, что, по его мнению, речь может идти только о самоубийстве — и он действительно отлично сыграл эту роль. Естественно, пока он не мог допустить какого-либо упоминания о сухом льде. Пока — иначе не удалось бы заманить Колина в башню. И он продолжал утверждать, что Энгус покончил с собой, выбросившись из окна без всякой причины, или уж если причина существовала, то это могло быть лишь что-то роковое и ужасное. Так путались бы карты до тех пор, пока не удалось убрать с пути Колина. Вот тогда наступила бы полнейшая ясность. Колина нашли бы мертвым и установили, что причина смерти — отравление углекислым газом. Все немедленно вспомнили бы о сухом льде, а если бы никто не подумал, наш гениальный друг сообразил бы сам: ударил себя по лбу и заявил, что, разумеется, это было убийство и страховку, конечно, надо выплатить, и где этот проклятый Алек Форбс, который, вне всяких сомнений, виноват во всем? Поэтому немедленно, еще в ту же ночь, когда умрет Колин, следовало избавиться от Алека Форбса.

Трубка Фелла погасла. Он положил ее в карман и, засунув большой палец в вырез жилета, холодно посмотрел на Чепмена.

Алистер Данкен пару раз сглотнул слюну, его кадык ходил взад-вперед по длинной шее.

— Вы… вы можете все это доказать? — тихо спросил адвокат.

— Поскольку я могу подтвердить, что Форбс был убит, — сказал Фелл, — других доказательств мне не нужно. Когда человека ведут на виселицу, ему безразлично — повесят его за одно убийство или за два. Правда, Чепмен?

Чепмен немного пришел в себя.

— Ну, возможно, я пару раз разговаривал с Форбсом, — начал он слабым хриплым голосом.

— Еще бы! — воскликнул Фелл. — И даже очень заботились, чтобы никто об этом не знал! Только было уже поздно. До определенного момента ваш план был безупречен. Вы знали, что Энгус Кемпбелл в действительности покончил с собой и, если заподозрят убийство, единственный, на кого падет подозрение, — как раз вы. Я склонен думать, что на ту ночь, когда умер Энгус, у вас заготовлено безупречное алиби. Во вторник вечером вы не стали задерживаться здесь, чтобы убедиться в том, что Колин действительно умер. Это была грубая ошибка, но еще большую оплошность вы совершили, когда сели потом в свою машину и поехали на последнюю встречу с Форбсом. Какой номер у вашей машины, мистер Чепмен? Случайно, не MGM 1911?

— Не… не знаю. Да, кажется…

— Машину с номером MGM 1911 видели на берегу неподалеку от дома Форбса в половине третьего утра. Ее заметил патрульный местной обороны, который готов показать это под присягой.

— Ваши доказательства исчерпаны? — спросил адвокат.

— О, что вы, — ответил Фелл. — Это только начало. Он задумчиво поглядел на потолок.

— Теперь мы перейдем к убийству Форбса, — продолжал Фелл, — и к тому, каким образом убийце удалось выйти из запертой изнутри комнаты. Мистер Данкен, вы разбираетесь в геометрии?

— Геометрии?

— Должен сказать, — объяснил Фелл, — что я и сам помню немногое из того, чему меня когда-то учили. За исключением того, что квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов, всю остальную путаницу мне, к счастью, удалось забыть. Сейчас, однако, попробуем вспомнить о доме Форбса как о геометрической фигуре. — Фелл вытащил из кармана карандаш и очертил в воздухе квадрат. — Дом представляет собой квадрат размерами три на три метра. Представьте, что посредине противоположной от вас стены находится дверь, в центре той стены, что справа от вас, окно. Вчера я слонялся по дому и ломал себе голову над этим проклятым окном. Зачем понадобилось убирать светомаскировку? Уж, конечно, не для того, чтобы просунуть голову в зарешеченное окно, — это явная чушь. Следовательно, окно было использовано как-то иначе. Я внимательно осмотрел стальную сетку: попробовал ее прочность, просунул палец и подергал ее, но ни один проблеск света не появился в густом тумане, окутавшем мой разум. Я продолжал топтаться во мгле, пока не услышал от вас, — он повернулся к Кетрин, — фразу, которая засела в голове даже такого болвана, как я.

— От меня? — воскликнула Кетрин.

— Да. Вы сказали, что Форбс, по словам хозяйки гостиницы, часто ходил на рыбалку.

Доктор Фелл развел руками, в его громовом голосе прозвучала извиняющаяся нотка.

— Разумеется, все улики были у нас перед глазами. Все в домике, если можно так выразиться, пахло подозрительно: там были корзина для рыбы, наживки, резиновые сапоги, но только после вашего замечания я обратил внимание, что нигде во всем доме не видел удочки! Такой удочки, как, например, вот эта.

Фелл встал, заглянул за диван и, вытащив оттуда большую сумку, открыл ее. В сумке лежала разобранная на части черная металлическая удочка с выгравированными на никелированной ручке буквами «А. М. ф.» Однако на катушке отсутствовала леска, вместо нее на конце удилища маленьким проволочным колечком был прикреплен крючок.

— Очень простое приспособление, — объяснил Фелл. — Убийца напал сзади на Форбса и задушил его. Потом он повесил Форбса, создавая видимость самоубийства, потушил лампу, вылил остаток керосина, чтобы казалось, что лампа догорела сама, и снял маскировку. Закончив все это, он с удочкой в руках вышел из домика — через дверь. Подойдя к окну, он просунул удочку сквозь сетку — она прошла без труда — и начал двигать ее по диагонали от окна к двери. Убийца зацепил крючком за выступ засова и потащил к себе. Новый, блестящий (вы помните?) засов наверняка хорошо был виден при лунном свете. Вот так, легко и просто, потянув засов, он запер дверь.

Доктор Фелл осторожно положил сумку на диван.

— Для всего этого, разумеется, следовало снять маскировку, но поставить ее на место было уже невозможно. Кроме того, необходимо было забрать с собой удочку. Ручка и катушка не могли пройти сквозь сетку, а если бросить в комнату только остальные части, первый же увидевший их догадается, в чем дело. Затем Чепмен уехал, но тот же патрульный заметил, как он садился в машину, и узнал его.

У Чепмена вырвалось сдавленное восклицание.

— На обратном пути он разобрал удочку и разбросал ее части по кустам вдоль дороги. Я даже не смел надеяться найти их, но по просьбе полиции отряд местной обороны прочесал местность.

Доктор Фелл взглянул на Чепмена.

— На частях удочки есть отпечатки ваших пальцев. Когда ночью я навестил вас в гостинице, мне удалось получить их на пачке сигарет, и теперь я точно знаю, кто был человек, покинувший дом Форбса в то самое время, когда произошло убийство. Вы понимаете, что вас ждет, друг мой? Виселица.

Уолтер Чепмен все еще стоял, продолжая возиться с галстуком. На лице его было выражение мальчишки, пойманного, когда он лакомился вареньем в чулане. Руки его невольно коснулись горла, губы дрожали, по лицу катился пот.

— Это блеф, — нерешительно сказал он, кашлянув. — В том, что вы говорите, нет ни слова правды.

— Вы знаете, что это не блеф. Готов признать, что преступление достойно сына самого талантливого члена семьи. Если бы Энгус и Колин умерли и все удалось свалить на Форбса, вы могли бы сейчас спокойно вернуться в Порт Элизабет. Ваш отец тяжело болен и недолго наслаждался бы полученными по наследству тысячами. Потом они перешли бы к вам и все, что требовалось — это не появляться в Англии или Шотландии. Только сейчас надо позабыть обо всем этом, мой мальчик. Неужели вы еще на что-то надеетесь?

Уолтер Чепмен закрыл лицо руками.

— Я не хотел ничего плохого, — пролепетал он. — Господи, я не хотел ничего плохого! — Он умолк. — Неужели вы выдадите меня полиции?..

— Нет, — спокойно сказал Фелл. — Нет, если вы подпишете документ, который я сейчас продиктую.

Чепмен опустил руки и с надеждой посмотрел на Фелла. Вмешался Алистер Данкен.

— Что это значит, сэр? — спросил он резко.

— Это значит, — ответил Фелл, — что мы дадим Элспет дожить оставшиеся ей годы и умереть в счастливой уверенности, что душа Энгуса не горит в адском огне. Это значит, что мы обеспечим Элспет и Колина до конца их дней, как того хотел Энгус. Вот и все.

— Вы перепишете это, — спросил Фелл, вытаскивая из кармана листок бумаги, — или продиктовать? Вы должны признать, что с заранее обдуманным намерением убили Энгуса Кемпбелла…

— Что?

— Совершили попытку убить Колина Кемпбелла и убили Алека Форбса. Вместе с собранными мною уликами этого будет достаточно, чтобы страховые компании выплатили деньги. Я знаю, что вы не убивали Энгуса! И все же вы напишете, что убили его. Даже если бы и хотел, я не могу скрыть ваше преступление, но это не входит в мои намерения. Могу сделать вот что: в течение сорока восьми часов я не передам эти сведения полиции — вполне достаточно, чтобы вы могли скрыться. В нормальных условиях для выезда из страны нужно разрешение, но мы недалеко от Клайда, и наверняка найдется услужливый капитан, готовый за соответствующую мзду взять на борт лишнего пассажира. В наше беспокойное время за границей разыскивать вас не станут, можете быть уверены. Если вы согласны, я готов предоставить вам лазейку, если отказываетесь, через полчаса все улики будут в руках полиции. Каков будет ответ?

Чепмен молча смотрел на Фелла, на его лице смешались страх, растерянность и недоверие.

— Не верю вам! — выкрикнул он. — Откуда я знаю, что вы не отдадите мое признание полиции сразу же?

— Если бы мы сделали такую глупость, вы могли бы рассказать правду о смерти Энгуса и разрушить этим весь наш план. Колин и Элспет лишились бы денег, а Элспет узнала, что сделал ее любимый Энгус.

Чепмен вновь схватился за свой галстук. Фелл вытащил из кармана большие золотые часы и посмотрел на них.

— Подобный поступок является совершенно незаконным, — дрожащим голосом попытался возразить Алистер Данкен, — и нечестным!

— Вы все равно не решитесь отпустить меня! — воскликнул Чепмен. — Хотите обмануть! Вы же сами становитесь соучастником преступления!

— Не думаю, — вежливо ответил Фелл. — Если вы спросите мистера, он разъяснит вам, что в шотландском праве нет понятия соучастия в преступлении после его совершения.

Данкен открыл было рот, но ничего не сказал.

— Будьте спокойны, — продолжал Фелл, — я хорошо продумал все подробности. Только мы, присутствующие в этой комнате, знаем всю правду, и я предлагаю сохранить ее навсегда в тайне. Вы согласны?

— Я согласна! — воскликнула Кетрин.

— Я тоже, — сказал Алан.

Данкен стоял посреди комнаты, отчаянно жестикулируя. Его лицо выражало мучительное страдание.

— Прошу вас, сэр, — хрипло произнес он, — прошу вас, пока еще не слишком поздно, оставьте это, подумайте еще раз, что вы предлагаете! Ведь это, это… переходит все границы! Согласиться с этим мне, честному адвокату… как я вообще мог выслушать подобное предложение?!

Доктор Фелл был невозмутим.

— Надеюсь, что могли, — спокойно ответил он, — и уверен, что вы, мистер Данкен, до сих пор поддерживавший и самоотверженно помогавший нам, не обманете моих ожиданий. Неужели, сэр, вас, шотландца, надо убеждать вести себя здраво? Англичанин должен учить вас практичности?

Данкен застонал.

— Насколько я понял, — сказал Фелл, — вы присоединяетесь к моему предложению. Теперь вопрос жизни и смерти находится исключительно в руках мистера Уолта Чепмена Кемпбелла. Я не буду долго уговаривать вас, сэр! Каков ваш ответ? Признаете оба убийства и выйдете сухим из воды или будете отрицать и пойдете на виселицу за одно?

Чепмен на секунду закрыл глаза. Затем, оглядев комнату так, будто видел ее впервые, посмотрел в окно на блестящую гладь озера, бросил последний взгляд на ускользнувший из его рук дом и сказал: — Признаю.

* * *

Поезд из Глазго прибыл на Юстонский вокзал с опозданием всего в четверть часа. В золотистых лучах утреннего солнца даже закопченные здания станции выглядели веселее.

Поезд, пыхтя паром, остановился. Захлопали двери. Носильщик, просунув голову в одно из купе первого класса, с некоторым разочарованием увидел там двух очень чопорных, самоуверенных (наверно еще и скупых на чаевые) людей: молодую женщину в солидных очках, со строго сжатыми губами и профессорского вида мужчину с еще более надменным лицом.

— Носильщика, мадам? Носильщика, сэр?

Женщина холодно посмотрела на него.

— Пожалуйста, — произнесла она и невозмутимо продолжала: — Полагаю, и вам, доктор Кемпбелл, ясно, что граф Денби в своем меморандуме, предназначенном для французского правительства и завизированном самим королем, написавшим на нем «Одобряю. С. R», никак не мог пользоваться подобного рода патриотическими доводами, на которые вы намекаете в своей достойной сожаления трактовке.

— Это ваше ружье, мадам? Или господина?

Профессорского вида мужчина рассеянно посмотрел на носильщика.

— Э-э-э… да, — сказал он. — Прячем улики от властей.

— Простите, сэр?

Но мужчина уже не обращал на него внимания.

— Если вы вспомните, дорогая, речь, которую Денби в декабре 1689-го года произнес в палате общин, то, полагаю, разумные предположения, заключенные в ней, развеют туман предрассудков, которым вы, кажется, окутаны. Например…

Нагрузившийся чемоданами носильщик уныло плелся за ними по перрону. Floreat sciential[5] Колесо фортуны повернулось вновь.

Примечания

1

Город Кливленд находится в штате Огайо (США).

(обратно)

2

Шотландское мясное блюдо.

(обратно)

3

Давайте выпьем (лат)

(обратно)

4

Выпито достаточно (лат)

(обратно)

5

Да здравствует наука (лат)

(обратно)

Оглавление

  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • 6
  • 7
  • 9
  • 10
  • 11
  • 12
  • 13
  • 14
  • 15
  • 17
  • 18
  • 19
  • 20