Горячая точка (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Иван СЕРБИН
ГОРЯЧАЯ ТОЧКА

Пролог

Эти двое не испытывали друг к другу каких-либо чувств. За годы совместной службы ни симпатии, ни антипатии между ними так и не возникло. Они воспринимали друг друга только как средство разрешения собственных проблем. Начальник и подчиненный продвигались по служебной лестнице совместными усилиями. Первый тянул за собой второго, второй толкал первого. Как это ни странно, второй находился в более выигрышном положении — за ним стояли преданные люди. За первым же всегда стоял только второй, а карьера первых, как правило, во многом зависит от преданности вторых.

Сегодня первый изучал бумаги, представленные подчиненным, а тот ждал. Будучи человеком умным и рассудительным, второй нимало не сомневался в том, что начальник оценит его старания по достоинству. Он не ошибся.

Первый дочитал, отложил бумаги, посмотрел в окно, произнес задумчиво:

— Ну что же, хорошо. Как всегда, хорошо.

Однако второй уловил в голосе первого некую необычную тягучесть. То ли сомнение, то ли раздумье. Спросил:

— Что-то не так?

— Да нет, все в порядке, — ответил тот. — Все в полном порядке.

— В чем же дело?

Первый снова взял бумаги, пробежал глазами, отложил:

— Ты уверен, что все пойдет именно так, как ты тут расписываешь?

Второй едва заметно улыбнулся. Вот оно что. Начальник не до конца уверен в успехе... Ну что ж, разумно.

— Возможны небольшие отклонения, — ответил он. — Но они не могут существенно повлиять на исход дела.

— И ты утверждаешь, что твое... — еще один взгляд в бумаги, — «...изделие Икс» сработает?

— Я, разумеется, не могу утверждать этого со стопроцентной уверенностью, но расчеты доказывают, что все произойдет именно так, как описано в докладе. К тому же полевые испытания показали, что «изделие Икс» функционально.

— А в людях ты тоже уверен?

— В них я уверен даже больше, чем в приборе. Это — фанатики. Их энергию всего лишь необходимо направить в нужное русло, и они горы свернут.

— Хорошо. Мне нравится. — Первый потеребил листы. — Вот ты тут пишешь... о «мишенях». Какова гарантия того, что они...

— Если все пройдет удачно, то стопроцентная.

— Угу. Надеюсь, ты понимаешь, что это означает?

— Понимаю. Предупрежден, значит, вооружен. Все будет зависеть от того, кто и что успеет предпринять в первые часы после «попадания», — рассудительно заметил второй. — У нас очень неплохие шансы на успех.

— Вот именно. Учти, ответственность ляжет на твои плечи.

— Ответственности я не боюсь, — усмехнулся второй. — Большое дело предполагает большую ответственность.

— Но в случае выигрыша и награда за нее будет большой, — закончил первый.

— Скажем лучше, достойной, — заметил второй.— Но хочу оговориться. Вы должны понять, если даже что-то пойдет не так, но испытания «изделия Икс» окажутся успешными, то никто не помешает нам повторить их. В любом случае все козыри будут в наших руках. Важно убедиться в том, что эта штука работает, а уж как использовать ее — не вопрос.

— Это я понял, — кивнул первый. — И тем не менее мне придется предпринять определенные шаги на случай попадания в «яблочко».

Второй развел руками, что, очевидно, должно было означать: «Это ваши, начальственные, дела. Вам лучше знать, какие отдавать распоряжения и в какое время».

— Хорошо, действуй, — кивнул первый. — А доклад оставь, я еще почитаю. На какое число, говоришь, назначено твое мероприятие?

— На третье мая.

— Хорошо. Помечу себе. — Первый перелистнул странички календаря, обвел черную тройку жирным красным кружком. — Чтобы не забыть, — усмехнулся он и добавил: — Действуй.

3 мая. Суббота

Зима была похожа на подпившего незваного гостя. Разнузданно-слякотная, осточертевшая до оскомины, сыро-сопливая, моталась из стороны в сторону, ударяясь то в трескучие морозы, то в вульгарные оттепели. И, как водится, «загостилась» до конца апреля, прежде чем отвесить прощальный поклон. Казалось уже, ей не будет конца, и вдруг, как-то сразу, загалдели нахальные воробьи, а голуби, чердачно-помоечные жители, нахохлившись совсем по-куриному, гордо выпятили груди. Заорали под окнами очумевшие коты, а счастливые собаки носились по улицам, оглашая дворы звонким лаем. Зима, не оглядываясь, утекала талым снегом в ручьи, и люди, спохватившись и вроде бы даже стесняясь своей нерасторопности, принялись сдирать с тщедушно-замерзших тел пальто и шубы. Весна пришла.

05:30 утра

Он сидел на жестком табурете — напряженно-прямая спина, чуть выгнутая поясница, руки на бедрах, голова высоко поднята — неподвижный, как Будда, мудрый, всепонимающий, постигший тайны человеческого бытия. Сидел и смотрел в окно, за которым горизонт разрешался от бремени рассвета. Солнце еще пряталось за краем плоской, как тарелка, земли, хотя подбрюшья низких облаков уже окрасились в розово-золотое. Башни новостроек кутались в теплую шубу тумана. А между облаками и туманом протянулась чистая полоска перламутрового неба. По улицам сонно поползли первые машины, подслеповатые, осторожные, как глупые молодые овечки. Однако он смотрел не на них и не на прохожих, воровски, едва ли не ощупью, крадущихся вдоль домов, а на маячащий поодаль яркими прожекторами шпиль Останкинской телебашни. Все время рядом, все время мозолит глаза.

Наверху, над самой головой, прошаркали шаги, тонко скрипнула дверь, забухтел унитаз. «Полшестого», — подумал он. В утренней побудке соседи были на редкость пунктуальны. Хоть часы сверяй. И тут же за его спиной колыхнулась человеческая фигура. Дуновение ветра. Он чуть повернул голову. Ровно настолько, чтобы краем глаза увидеть их всех. Крепких, плечистых, затянутых в камуфляжные костюмы. Солдат. Воинов. «Смир-рно!» Это не его желание. Это их личная дань уважения своему командиру. Они достаточно быстро перешагнули за грань родного армейского «раздолбайства» и поднялись над суетой. Именно тогда через непробиваемо-толстую скорлупу новобранства проклюнулись настоящие воины. Он всего лишь помог им. Протянул руку, чтобы этим парням было проще и легче сделать первый шаг. Дальше пошло само. Его ребята говорили: «Товарищ капитан», и в их устах слово «товарищ» звучало не оскорбительно, а уважительно. «Дух», «чичик», «чех» — только в бою, когда нет времени на долгие разговоры. В остальном — «чеченец», реже — «противник» и никогда — «враг». Его ребята не глупы и не слепы. Аномалия для армии. Для этой армии. Солдаты. Он уважает их. Он гордится ими. Он их любит.

Расплывчатая фигура беззвучно приблизилась, замерла за спиной. Солдат словно бы не решался прервать его размышления.

— Что? — Вопрос прозвучал чуть напряженней, чем ему хотелось.

— Товарищ капитан, время, — спокойно напомнил высокий стройный красавец с погонами сержанта и медалью «За мужество» на широкой груди.

— Благодарю, я слежу.

Он достал из кармана сложенный вчетверо лист, развернул, еще раз перечитал написанный от руки убористый текст. Рассмотрел схему. Ничего сложного. Они справятся. Его парням случалось выполнять задания и потруднее.

Капитан сложил лист и снова спрятал в карман кителя. Все, обратной дороги нет. Наступил день отмщения, страшного суда. Тревожило только наличие в команде чужаков, но без этого не обойтись. Для успешного выполнения возложенной на них задачи людей понадобилось больше, чем было в данный момент под его началом. Да и оружие пришлось доставать, аппаратуру, связь, обмундирование. Хорошая экипировка — пятьдесят процентов успеха.

Капитан поднялся. За последний год он прилично сдал. При росте метр семьдесят девять вес его не превышал шестидесяти килограммов. Подбородок, и ранее острый, заострился еще больше и теперь напоминал мысок сапога-«казака». Скулы выпирали, щеки ввалились, глаза запали. Кожа шершавая, тонкая и желтая, как папиросная бумага. Кроме того, в последнее время он стал замечать за собой необычную рассеянность. Сейчас вот, например, капитан так и не смог вспомнить, побрился он или его подбородок до сих пор украшает вчерашняя щетина. Словно между прочим провел ладонью по щекам. Побрился, слава богу. Хоть это-то не забыл.

— Готовы? — спросил капитан, поворачиваясь к неподвижным камуфлированным фигурам.

Строй едва заметно колыхнулся.

— Так точно, — ответ был незамедлительным и единодушным.

Многие из его ребят выглядели не лучше, чем он сам. Такие же худые, злые, словно дворовые псы, потрепанные в жестокой драке. Впрочем, насчет драки почти правда. Почти, потому что им пришлось хуже, чем в драке. Гораздо хуже. Зато они с честью выдержали самое сложное испытание. Испытание огнем.

Он внимательно осмотрел солдат, отвернулся и вперился взглядом в стену, заговорил спокойно, без эмоций и напряжения:

— Сейчас тот рубеж, на котором любой из вас еще может остановиться. Через час будет поздно. Я хочу, чтобы каждый честно ответил себе на один-единственный вопрос: готов ли он выполнить свой долг перед страной, перед товарищами и перед самим собой? Готов ли он отстоять честь солдата? Хорошенько подумайте. От нас отвернутся все. И друзья, и враги. Нас назовут преступниками. Наши имена станут символом позора. Вашим родным будут шипеть в спину проклятия за то, что они произвели на свет выродков. А вам самим, возможно, придется всю жизнь провести в бегах. Много, очень много времени понадобится остальным, чтобы понять: мы сделали то, что должны были сделать. Возможно даже, они вовсе не поймут этого. Учтите, сейчас последний шанс уйти. Вас никто не станет осуждать. Итак, те, кто передумал... — капитан на секунду замолчал, затем резко выдохнул: — ...шаг вперед, марш!

Строй не дрогнул. Как хорошо, что они не могли видеть его лица, на котором застыла смесь гордости и отчаяния. Они остались его детьми. Преданными и сильными. А он... он так и не смог сказать им страшную правду: после этого, последнего, задания в живых останутся единицы. Если вообще кто-нибудь останется.

— Я так и думал, — произнес капитан глуховато. И тут же голос его начал набирать силу, становиться, как и раньше, зычным, бодрым, подчиняющим: — Хорошо. В таком случае личному составу разобрать оружие. — Капитан вскинул руку и посмотрел на хронометр. — Сверим часы. Без семи минут шесть. Начинаем точно по плану. И удачи нам, парни.

07:30. Москва. Ленинградский проспект

Роман Валентинович Ледянский не любил завтракать. Но в семье так повелось, что собирались все по утрам в кухне, желали друг другу доброго утра, кушали яичницу и поджаренные хлебцы с маслом, пили — на западный манер — обязательный апельсиновый сок, кофе со сливками и разговаривали. Когда было о чем. Сегодня темы не находилось. Да и где ж ей найтись, когда у дочери свои интересы, у жены — свои, а у него — свои.

Вяло ковыряя вилкой яичницу, Роман Валентинович сидел, тупо глядя в тарелку, и удивлялся про себя, почему он, без малого пятидесятилетний мужик, должен делать то, чего ему делать совсем не хочется? Когда в этом есть необходимость, по службе, например, пожалуйста, он готов поступиться своими привычками. Но когда такой необходимости нет и в помине?..

Наташка чувствовала сгущающуюся за столом тяжелую атмосферу и пыталась разрядить ее анекдотом, абсолютно не понятым Ледянским-старшим. Анекдот вплотную касался нравов нынешней молодежи, а это было одной из немногих тем, в которых Роман Валентинович не смыслил совершенно. Когда тебе двадцать один, на мир смотришь несколько иначе, чем в сорок восемь. Что-то меняется, что-то забывается, и вот уже возникает фатальное непонимание.

Наташка рассказывала анекдоты и сама же над ними смеялась, торопливо допивая кофе. Она была куда умнее, чем считали ее родители, и давно подмечала такие вот тяжелые паузы, все чаще возникавшие за семейной трапезой. Анекдоты, подслушанные на работе и записанные в блокнотик, перечитывала по дороге домой, чтобы не забыть к утру. Тяжеловесные байки не могли разрядить грозовую тучу. Это девушка тоже поняла. Зато они служили превосходным громоотводом. Наташа рассказывала их одну за другой, не давая родителям раскрыть рта и тем самым избегая скандала. Хотят ссориться? Ради бога, накопилось, бывает. Но не при ней.

Допив кофе, вскочила, чмокнула родителей в щеку — «мама, папа, ведите себя хорошо» — и упорхнула мгновенно этаким мотыльком. Р-раз — и нету.

Роман Валентинович, мучаясь, как галерный гребец, заглотил кусок яичницы, уже не сдерживаясь, отодвинул тарелку и поднялся. Кружку он держал в руке и прихлебывал из нее мощными глотками, стремясь заглушить омерзительный привкус глазуньи во рту.

— Я тоже, пожалуй, побегу.

— Доешь хоть, — взмолилась Алина Яковлевна Ледянская. — Совсем ведь голодный. Так ничего и не съел.

— Опаздываю уже, — промычал Роман Валентинович и пошел в коридор, допивая по дороге кофе. У самой двери он остановился, повернулся к жене и выпалил: — И впредь попрошу не готовить глазунью. Я терпеть не могу яичницу! И вообще, я не ем по утрам! Запомни это, пожалуйста, раз и навсегда; я не ем по утрам!

Произнося сей прочувствованный, эмоциональный монолог, Роман Валентинович помогал себе широкими взмахами руки. Кофе выплескивался через край и звонко шлепался на паркет небольшими светло-коричневыми лужицами.

Так началось утро в семье Ледянских.

07:54. Москва. Алтуфьевское шоссе

Зиновий Ефимович Беклемешев открыл глаза, но, вопреки привычке, не поднялся сразу, а еще несколько минут лежал, прислушиваясь к ощущениям. Как там, внутри его, чувствует себя новоиспеченный майор, он же заместитель начальника подотдела физических воздействий управления «Т»? Нормально чувствует. Хорошо даже. Проснулся и был готов хоть сейчас в бой.

Беклемешев откинул одеяло, сел. Сегодня он придет на работу на час позже. Начальство ведь не опаздывает, начальство задерживается. Вчера его опоздание было благодушно одобрено сверху. «Банкет-с? Понимаем. Все когда-то были молодыми».

За год, прошедший с того трагического дня, когда была предпринята попытка ограбления Алмазного фонда и когда он, будучи еще капитаном, застрелил своего непосредственного начальника майора Котова, многое переменилось в управлении. Сначала на место Котова и погибшего полковника Рощенкова пришли спротежированные кем-то «варяги» со стороны. Но как пришли, так и ушли, довольно быстро, наверх, в непроглядную тень, руководить, а их места заняли свои. Беклемешев, например, не далее как вчера сменил четыре маленькие звездочки на одну большую и занял удобное кресло заместителя начальника подотдела физических воздействий и оперативных разработок. То самое кресло, в котором всего лишь год назад сидел майор Котов. Ирония судьбы. И довольно злая, надо заметить. Судьба вообще девица ироничная, злая и странная.

По факту убийства майора Котова не было возбуждено уголовного дела, однако служебное расследование провели и списали все на несчастный случай. К чему лишний шум, тем более что смерть эта пришлась как нельзя кстати. Похищенные камни вернулись в хранилища Алмазного фонда, история с терактом благополучно угасла. Не сразу, конечно, со временем, но подогревать к ней интерес ни у кого желания не возникло. Капитан Беклемешев был на месяц отстранен от работы, а затем вернулся на прежнее место, где и получил... благодарность за бдительность и мужество, проявленные в экстремальной ситуации. У него даже состоялась беседа с очень высоким начальством, в которой это самое начальство прозрачно ему намекнуло: «Стране нужны умные, толковые специалисты, а у вас, несомненно, большое и светлое будущее. Если, конечно, вы не проявите себя последним дураком и забудете обо всем, что происходило в ТОТ день». Вот так. Ни больше ни меньше.

Этот-то намек и грыз его изнутри. Выходило, что он купил карьеру, заплатив за нее молчанием. Но что выходило — то выходило. Действительно ведь купил, чего там.

Оставалось утешать себя тем, что подобная «покупка» оправдана, если человек, «купивший» место, оказывается его достоин. Надо быть профессионалом. Стараться, во всяком случае.

Беклемешев сунул ноги в тапочки и побрел умываться. Проходя мимо кухни, мельком посмотрел в окно. Погода вполне. Сквозь облака, затянувшие небо, вдруг проглянуло солнце, и мир стал попригляднее. Даже никудышные шаблонные высотки смотрелись изящнее. Благороднее. «Хороший день, — подумал Беклемешев. — Распогодится».

08:42. Москва. Кутузовский проспект

Евгений Павлович Семеруков проснулся в приподнятом настроении. Сказывалась привычка молодости, въевшаяся навсегда. Перед большим делом его охватывала странная эйфория. В груди что-то сладко сжималось, слегка кружилась голова. Странно, он давно уже не сопливый пацан, и деньгами Евгения Павловича не удивишь, а вот глянь-ка. Сегодня пришло ощущение чего-то особенного, приятного, как в Новый год. День рождения? Дни рождения давно уже не вызывали у него приятных эмоций.

Евгений Павлович принял душ, оделся и вышел в гостиную, где, кроме «горилл», его дожидался советник — мышиной внешности человек с серым невыразительным лицом. Дорого одетый, с кожаным атташе-кейсом в руке, советник напоминал тень, неотступно следующую за хозяином. Звали «мышку» Анатолием Анатольевичем.

Евгений Павлович прошел к столу, присел, поманил советника:

— Присоединяйся, Анатолий.

Сам он по утрам выпивал лишь кофе или стакан сока. Последнее — исключительно по настоянию врачей. Возраст, знаете ли, возраст.

Анатолий Анатольевич подсел, аккуратно взял чашечку, отпил, вытянув тонкие бесцветные губы трубочкой. Он не обманывался насчет хозяина. Евгений Павлович смотрел «сквозь него». Он на многих так смотрел. Почти на всех.

— Что скажешь, Анатолий? — спросил Евгений Павлович, делая глоток кофе. — Чем порадуешь?

— Мм... Хотелось бы напомнить, что сегодня ТОТ САМЫЙ день, — глядя в сторону, произнес Анатолий Анатольевич.

— А чего ж на меня-то не смотришь? — вроде бы вскользь, но тяжело поинтересовался Евгений Павлович. — Плохо выгляжу?

— Да нет, — ответил советник и посмотрел в прозрачные, как льдинки, глаза хозяина. — Выглядите вы, как всегда, превосходно. Просто...

— Что?

— Да нет, ничего, — Анатолий Анатольевич вздохнул.

Попробуй объясни хозяину, почему у тебя погано на душе, если эта поганость прячется за мерзкими границами предчувствия. Попробуй скажи, что не нравится тебе сегодняшнее мероприятие, если оно безоговорочно нравится Евгению Павловичу. Более того, хозяин говорит, что ему подсказывает «чутье», и гордится тем, что чутье это хваленое ни разу его не подводило. В самом деле, ошибок у Евгения Павловича практически не бывает, но... раз ты пользуешься чутьем, зачем тебе советник?

— Говори, Анатолий, не смущайся.

— Да, в сущности, ничего. Все как .обычно. Возникли разные мелкие проблемы, но они решаемы. Ничего страшного.

— Тогда чего ж ты беспокоишься? — спросил Евгений Павлович, допивая кофе.

— Меня немного смущает сегодняшнее... э-э-э... мероприятие.

— А что с ним? — с притворным удивлением спросил хозяин.

— Мне кажется, вам не стоило соглашаться. Вы можете оказаться втянутым в неприятнейшую историю. Если ваше участие в этом деле всплывет, неприятностей не миновать. В самом худшем варианте можно откупиться, но зачем вам лишняя морока?

— Мне? — Евгений Павлович засмеялся. — А при чем здесь я? Лично я к этому, как ты выразился, мероприятию не имею ни малейшего отношения.

Анатолий Анатольевич задумался на секунду, затем спросил:

— А если за этим человеком, за Воробьевым, следили? Видели, как он приходил к вам?

— Не надо никаких «если», — ответил Евгений Павлович. — Что бы ни случилось, я этого капитана первый раз в жизни вижу. А что приходил он сюда, так мало ли кто в мою дверь стучит. Это еще не значит, что я со всеми веду дела.

Евгений Павлович засмеялся. Впрочем, смех быстро сошел на нет. Стоило хозяину вспомнить глаза гостя. Странные, отрешенные какие-то, пустые. Не было в них главного — огня жизни. Зато в избытке присутствовали холод и вселенская пустота. За такими глазами прячут выжженную до пепла пустыню души. Он, Евгений Павлович, и согласился-то поучаствовать в авантюре только после того, как заглянул капитану в глаза. Были бы они у Воробьева другие, живые, нормальные, уходить бы ему от Евгения Павловича несолоно хлебавши. Атак... поверил Евгений Павлович, поверил, что этот человек действительно сделает то, о чем говорит. Добьется капитан своего, чего бы это ни стоило. А значит, и он, Евгений Павлович, получит свое. Десять миллионов долларов. И потом, у него все козыри на руках, чем бы дело ни кончилось, он-то все равно останется в выигрыше.

Оружие? Так пушки сейчас не проблема. И стоят дешевле апельсинов.

Грузовик? Такую рухлядь можно по остаточной стоимости на любой автобазе приобрести. Было бы желание.

Четверо придурков из «бойцов»? В любой подворотне сотню за рупь навербовать можно. Бери, капитан Воробьев, пользуйся, не стесняйся.

Тем более ему, Евгению Павловичу, и платить-то ни за что не пришлось. Все достали другие. Достали и принесли, можно сказать, на дом. И никакого тебе риска.

Евгений Павлович откинулся в кресле, сложил руки на животе и благодушно взглянул на советника.

— Знаешь, Анатолий, какого человека с полным основанием можно назвать убогим, а?

— Дурака, — ответил тот.

— Нет, Анатолий. Не дурака. Дурак — счастливчик. А убогий человек — это человек неосведомленный. Вот так-то, Анатолий. Люди проинструктированы?

Советник взглянул на босса внимательнее. К чему была сказана фраза о неосведомленности? Но тот, как всегда, смотрел куда-то в пространство.

— Конечно, — наконец ответил советник.

— Молодец, Анатолий. Хорошо. Только Полынь замени. Он еще понадобится.

— Но... — растерялся Анатолий Анатольевич. — Капитан уже беседовал с ним вчера, определил задачу...

— Меня это не волнует. Я сказал: Полынь заменить. Вместо Полыни, знаешь, кого пошли? Геру вон пошли вместо Полыни. Ненадежный он, «отмороженный». Все одно долго не протянет. Завалят. Не чужие завалят, так свои. К тому же на игле сидит. Возьмут — за дозу всех сдаст.

— У меня нет подобной информации, — слегка потерялся советник.

— Зато у меня есть, — отрубил Семеруков. — Пусть Полынь объяснит ему, что нужно сделать, и закончим с этим.

— Конечно, Евгений Павлович, — Анатолий Анатольевич записал в блокнот.

— Значит, это дело решенное. Теперь дальше...

10:11. Грунтовая дорога. 7 километров от поселка Алферово

Со стороны Васильевского к Алферову полз грузовик. Длинный, как кишка, рефрижератор «МАЗ». Тяжелый «холодильник» время от времени увязал в грязи «плывущей» дороги. Мощный мотор взревывал надсадно, вытягивая неповоротливое автомобильное тело из жидкого глинистого месива. Перед Алферовом грузовик свернул на уходящую в сосново-березовый лес плотно утрамбованную дорогу, засыпанную гравием. Теперь дело пошло на лад. Машину потряхивало и чуть «водило», но это было куда лучше, чем купание в жирных лужах. Километра через три путь преграждал полосатый красно-белый шлагбаум со скучающим часовым, сидящим в крохотной будочке. Дальше шла закрытая зона, подведомственная Министерству обороны. Проезд гражданских машин на территорию объекта был строжайше запрещен. Часовой стоял на тот случай, если какой-нибудь гражданский «чайник» сдуру решит свернуть на эту, к слову сказать, не отмеченную ни на одной карте дорогу.

Не доехав до шлагбаума примерно километр, рефрижератор принялся разворачиваться. Длинный кузов мешал, все норовя сползти в кювет. Однако минут через семь этих автостраданий задача наконец была выполнена.

Капитан, выпрыгнувший из кабины рефрижератора, огляделся. Собранный, быстрый, деловитый. В нем не осталось и капли от давешней задумчивости. Напротив, он казался окрыленным. Следом за ним появился сидевший за рулем широкоплечий красавец сержант. За спиной у него висел «вал». Такими автоматами была вооружена вся группа. Более тяжелое оружие до поры лежало в грузовике. На данном этапе операции в нем не было необходимости.

Сержант обошел грузовик и открыл дверь кузова. Сидящие внутри солдаты, затянутые в пятнистые камуфляжи, выпрыгивали в солнечный день, останавливались, разминая мышцы, потягиваясь, проверяя оружие. Хрустел под ногами гравий, урчал мощный двигатель грузовика, в голом еще лесу очумело орала ранняя пичуга. Капитан вдохнул полной грудью, подошел к солдатам, которые вытягивались в подобие шеренги. Четырнадцать человек, не считая его и сержанта. Один из этих четырнадцати — верткий, отчаянный парень по прозвищу Кокс — с обезьяньей ловкостью вскарабкался на крышу кузова, распластался, чтобы не быть увиденным с земли. Крикнул:

— Порядок!

Сержант прикрыл створку, повернулся к капитану. Тот скомандовал коротко:

— Личному составу проверить оружие.

Солдаты отщелкивали магазины, проверяли наличие патронов, вставляли снова и клацали затворами, загоняя патроны в стволы.

— Занять боевые позиции,— спокойно добавил капитан.

— Жека, — сержант повернулся к невысокому рыжему парню с фигурой борца, — встанешь дозорным. Связь каждые десять минут.

— Понял, Бугор, — кивнул тот и потрусил к шлагбауму.

Сержант, а его прозвище в группе было именно таково — Бугор, — проводил солдата взглядом, затем обернулся к остальным:

— Работаем, ребята. Если кто забыл, напоминаю: первая точка — Пастор и Волк...

Рванули с места, перевалили через дренажную канаву и скрылись за «подгнившим» сугробом.

— ...вторая — Фриц и Яцек...

Эти нырнули за куст по другую сторону дороги. Так и шло: пара вправо — пара влево.

— ...третья — Поляк и Гусь, четвертая — Змей и Профессор, пятая — Минай и Март, шестая — Моцарт и Удав. Седьмая — Дело и я. Поехали!

Солдаты отбегали к обочинам, прятались. Да так, что и не углядеть. Каждый из них знал роль, отведенную ему в операции. Все было оговорено еще несколько недель назад. Укрытия присмотрены и подготовлены. Оставалось только делать дело. Выполнять приказ. Через несколько секунд на дороге остался лишь грузовик и две фигуры — капитана и сержанта.

Сержант прошелся, вглядываясь в мертвые заросли кустов, в уродливые шапки черных сугробов, пытаясь различить за ними человеческие фигуры, ничего не заметил и, удовлетворенно кивнув, вернулся к грузовику.

— Все готово, — доложил он капитану.

— Хорошо, — тот смотрел мимо сержанта, на дорогу, на темнеющий хвоей лес, на ноздреватые проплешины тающего снега. — Расчетное время появления колонны... — быстрый взгляд на часы, — ...двадцать одна минута. Проверь связь, и пусть парни держат нос по ветру, — капитан повернулся к сержанту, собираясь сказать что-то еще, но передумал, только махнул рукой.

Красавец кивнул — понимаю, мол, — и торопливо зашагал к кювету.

Оставшись в одиночестве, капитан вытащил из кабины грузовика мегафон и повесил на грудь. Следом на свет появилась кепка-бейсболка. Ее капитан натянул так, чтобы тень падала на глаза. Он боялся прямого солнечного света, поскольку тот приносил с собой боль. Приступы ужасающей боли, при которых практически полностью терялась способность контролировать собственные действия. Строго говоря, в такие минуты он вообще переставал быть человеком, превращался в безвольную тряпку, в груду бесполезной жалкой плоти. В воющий, исходящий криком клубок нервов. Не хотелось бы, чтобы это произошло с ним сейчас, в самый ответственный момент. Однако было еще кое-что похуже, чем боль. Нечто такое, о чем он не хотел думать.

Капитан извлек из кобуры пистолет, спокойно навинтил на ствол глушитель, передернул затвор и спрятал оружие за спиной. Он стоял посреди дороги абсолютно неподвижно, словно изваяние. Стоял и смотрел вперед, как будто видел нечто, чего другим увидеть не дано никогда. Лицо его было спокойно, дышал он ровно. В нем не ощущалось волнения, только безграничная, чуть отстраненная уверенность, присущая фанатикам, поднимающимся по ступеням эшафота, но знающим, что правда все-таки на их стороне. Солнце очерчивало его фигуру золотистым ореолом, отчего капитан стал похож на святого, нарисованного на голубовато-сером небе великим иконописцем.

Это был его день. День расплаты по счетам.

10:22. Там же

— Дозор — Базе, — вдруг пробормотала рация голосом Жени. — Они едут.

Звук был очень чистым. Импортные передатчики, несмотря на близость высоковольтных линий и антенных полей, обеспечивали отменную связь.

Капитан поднял свою рацию:

— Всем приготовиться. Колонна на подходе. Дозор, доложите порядок продвижения машин.

Женя начал перечислять:

— Впереди черная «Ауди», затем три «Волги» и «Вольво», бронированный «Ивеко», «Газель» с охраной, замыкают четыре легковухи.

Капитан, слушая его, едва заметно кивал. Информация, полученная ими, оказалась недостаточно точной. «Ивеко» и «Газель» должны были идти второй и третьей. Впрочем, то, что порядок машин в колонне изменился, не могло существенно повлиять на общий ход операции.

Капитан нажал клавишу «Передача»:

— Дозор, ведите отсчет. Для всех групп — готовность номер один.

Опустив рацию, он пробормотал тихо:

— С богом, парни.

Миновав последний кордон, колонна увеличила скорость, насколько позволяло гравийное покрытие. Мелкие камешки стучали о днища, машины немного «водило».

Крупный бесформенный мужчина в военной форме с генеральскими погонами, устроившийся на заднем сиденье «Ауди», поглядывал на расположившегося рядом моложавого преемника. Он скучал. Ему не нравилось ездить в машинах. Не любил генерал машин. Даже таких комфортабельных. К тому же то, что он увидел сегодня, не совсем соответствовало его ожиданиям, и значит, на горизонте мутным облаком замаячили проблемы. В его ведомстве, как, впрочем, и в любом другом, все строилось на интригах. Крохотные фигурки, пешки, плели сети заговоров и старались избежать ответных ударов, постепенно превращаясь в фигуры посолиднее, а самые ловкие проходили в ферзи. Становились значимыми, уважаемыми, могущественными членами общества. Задача архисложная. Угодить, проглотить свою долю жизненных благ и при этом не подавиться.

Внезапно машина остановилась. Генерал, оторвавшись от не слишком приятных размышлений, тяжело посмотрел в коротко стриженный затылок водителя, спросил вязко, с отчетливым недовольством:

— Ну, что там еще?

— Дорога перекрыта, товарищ генерал, — извиняющимся тоном пробормотал тот. — Рефрижератор какой-то стоит. Полдороги перегородил. Не проехать.

Генерал вздохнул и сложил руки на животе.

— Выясните, что к чему, и устраните, — скомандовал он. — Да поживее. Мне в двенадцать нужно в министерстве быть. Говорил же, предлагал перекрыть дорогу еще на въезде, чтоб не шлялись тут всякие...

— Позвольте мне, Александр Евгеньевич, — вызвался преемник и полез из машины.

— Давай, Данилыч, давай, — благословил Александр Евгеньевич и кивнул напутственно. — Разберись там.

Шофер «Вольво», крепкий мускулистый мужчина, не поворачиваясь, спросил у жилистого капитана:

— Они, что ль?

— А то кто же? Как по расписанию, — утвердительно кивнул тот и, повернувшись к сидящим позади троим спутникам в штатском, скомандовал: — Готовьтесь, мужики. И ни пуха нам.

— К черту, — нестройно ответили те.

...Андрей Данилович Супонин выбрался из машины. Человек, стоявший посреди дороги, у самого кузова грузовика, обратил на его появление не больше внимания, чем на дуновение ветра. Стоял себе, глядя под ноги, забросив обе руки за спину.

— Эй! — позвал Данилыч. — Эй, товарищ! — «Товарищ» и ухом не повел. — Товарищ, я к вам обращаюсь! — Никакой реакции. — Черт!

Оглянувшись на сидящего в салоне «Ауди» шефа, Данилыч пошел, почти побежал, к грузовику. Уже на ходу он вдруг краем глаза заметил движение на крыше здоровенного холодильника, но не оценил этого. Ему и в голову не пришло, что кто-то согласится прятаться там, в дорожной грязи, состоящей из снега, песка и соли. Согласиться на такое мог только полный идиот. Да и не волновался особенно Данилыч. Кто осмелится тронуть их, «неприкасаемых»?

Дальнейшее произошло за доли секунды. Стоявший посреди дороги поднял голову. Когда-то мужчину, наверное, можно было назвать симпатичным, даже красивым, но только не теперь. Сейчас он напоминал тифозного больного, как их любили показывать в старых фильмах о Гражданской войне. Козырек бейсболки отбрасывал на костлявое, угловатое лицо густую тень, однако Данилыч все равно разглядел воспаленные темные глаза, наблюдавшие за ним внимательно и цепко. Не произнося ни слова, мужчина поднял правую руку, и Данилыч увидел смотрящий ему в лицо ствол пистолета. Генерал остановился, глаза его расширились. Он еще не почувствовал страха. Только бескрайнее изумление.

— Товарищ, что вы...

Незнакомец нажал на курок. Выстрел был почти неслышным. Словно из зажатого насоса вдруг вырвался воздух. Пуля с визгом прошла над самой головой Данилыча, продырявив тулью форменной фуражки.

Второй выстрел был таким же тихим и потерялся за шумом моторов. Прятавшийся на крыше холодильника Кокс в мгновение ока оказался на ногах, за долю секунды вскинул к плечу автомат, прицелился и открыл огонь. Стекло броневика треснуло и повисло, словно мокрая тряпка. Следующий выстрел выбил его из рамы. Охранники, сидящие внутри «Ивеко», попадали на пол, принялись доставать оружие. Кокс лихо скатился с крыши и помчался, оглашенный, к головной машине, держа автомат наперевес. Секунду спустя из-за кустов, из кювета, со всех сторон, вывалились истошно орущие, с выпученными глазами и перекошенными от крика лицами автоматчики. На бегу они рассредоточивались, выцеливая намеченные машины. Худой, жилистый альбинос Фриц метнулся к броневику и швырнул что-то в оконный проем. Послышался звонкий хлопок. Салон «Ивеко» заполнился едким, душащим дымом. Серые клубы повалили из окна. Отдельные струйки сочились из бойниц. Фриц быстро отступил к двери и опустился на колено, взяв автомат на изготовку. А за его спиной Змей и Профессор уже вытаскивали из «Газели» оторопевших от неожиданности охранников.

Через полсекунды из броневика начали вываливаться задыхающиеся, кашляющие, давящиеся слезами и собственным дыханием люди. Они падали на колени, бросали оружие, раздирали на груди одежду, стремясь впустить чистый воздух в заполненные дымом легкие. Фриц, уже не таясь, шагнул к ним и принялся собирать лежащие на дороге пистолеты.

Пастор и Волк высадили стволами окна «Вольво». То же происходило и с остальными машинами. Стекла вышибались стволами, прикладами, людей буквально за шиворот вытаскивали на улицу и бросали в грязь.

— Выходить! Пластом на землю! — доносилось отовсюду. — Руки на затылок! На затылок, я сказал! Быстро, б..! Перестреляем к такой-то матери. Живо, б..! Считаю до трех. Раз, два... Полез живее, сука! Бегом, б..!

Растерявшиеся генералы и полковники, те, кого не успели выволочь силой, торопливо выбирались из удобных, уютных, таких безопасных машин и ложились лицами в слякотную грязищу.

— Живее, б..! — подгоняли их.

Один из охранников, как раз выбиравшийся из фургона, внезапно повернулся и сказал, обращаясь к стоящему у машины парню с выцветшими, воспаленными глазами, Змею:

— Петька, вы совершаете ошибку. Сейчас приедет милиция и вас всех арестуют!

Тот покосился на говорящего, но ничего не ответил.

Охранник шагнул вперед.

— Петька, послушай меня! Сейчас приедет...

Сероватое худое лицо Змея вдруг перекосила дикая, нечеловеческая ярость, он шагнул вперед и что было сил ударил охранника прикладом в лицо. Тот рухнул в грязь, зажимая ладонью рассеченную щеку. По пальцам его текла кровь. Тем не менее он продолжал повторять:

— Что ты делаешь, Петька... Сейчас приедет милиция...

— Заткнись! — заорал Змей. — Заткнись, если не хочешь, чтобы я пристрелил тебя! Заткнись, понял?

Профессор тронул его за локоть:

— Успокойся, Змей. Все нормально.

— Точно, корифан, — поддержал стоящий у соседней машины Пастор. — Хрен с ним, с этим чучелом. Потом разберешься.

Тяжело дышащий от ярости Петька брезгливо посмотрел на охранника, сплюнул, буркнул:

— Живи пока, пес.

Две секунды — и все было кончено.

Стоящий до сих пор неподвижно человек с пистолетом посмотрел на Андрея Даниловича Супонина и спокойно приказал:

— Встать на колени. Руки на затылок.

Тот и не думал возражать. Рухнул как подкошенный, преданно, по-песьи глядя на незнакомца. Его не пришлось предупреждать о последствиях возможного сопротивления. Для Данилыча власть переменилась. Теперь у него был новый хозяин, способный казнить и миловать. Его власть была выше, чем власть прежнего шефа, а значит, и слушаться нужно лучше, ловить каждый взгляд, жест, выражение лица, чтобы успеть предугадать, выполнить, не прогневить.

Тем временем мужчина поднял висящий на груди мегафон.

— Внимание всем, — сказал он. — Колонна полностью блокирована. Дальнейший порядок действий будет таков. Те, кто имеет при себе холодное и огнестрельное оружие, достают его — осторожно, двумя пальцами — и бросают на дорогу. Затем снова становятся лицом к машинам, обеими руками упираются в крышу, ноги — на максимальную ширину. На все отводится ровно пятнадцать секунд. Тот, у кого оружие обнаружится после сдачи, будет расстрелян на месте. В случае общего неповиновения мы открываем огонь на поражение. Итак, отсчет начался. Пятнадцать секунд. Четырнадцать. Тринадцать.

Первыми выбросили свое оружие охранники. Затем пришла очередь офицеров. Они озирались, немного затравленно, с легко угадываемым налетом испуга. Их взгляды то и дело натыкались на темные силуэты автоматчиков. Очередной пистолет шлепался в грязь, а его владелец мгновенно поворачивался лицом к машине. Капитан поднял мегафон:

— Собрать оружие!

Соломенноволосый румяный толстяк в потрепанном гражданском костюме, пыхтящий рядом с высоким худощавым бородачом, оглянулся украдкой, через плечо, пробормотал тихо:

— Трахать-то, я надеюсь, они нас не собираются?

Он почувствовал, как ловкие руки ощупали его одежду, пробежали от плеч к ногам.

— Ну вот, началось, — буркнул толстяк.

— Молчать, — раздалось за спиной.

— Уже молчу, — отреагировал тот. — Я всю жизнь молчу. Это другие разговаривают.

Под затылок ему уперся ствол автомата, и напряженный голос зло произнес:

— Ты что, урод, русского языка не понимаешь?

— Понимаю.

— Тогда закрой хлебало.

— Уже закрыл.

Генерал все еще пытался сохранить хорошую мину при откровенно плохой игре. Александр Евгеньевич гордо отклячивал зад и прямил спину, давая понять всем: «Не корысти ради стою я тут, по-бл...и растопырив ноги, а лишь подчиняясь подлой вражеской воле...», крутил головой, пытаясь отыскать взглядом главного. Не приходилось сомневаться — это был тот самый, с мегафоном. Только вот где он сейчас? Генерал повернулся и сразу заметил того, кого искал. Капитан шел вдоль колонны, отдавая приказания и время от времени посматривая на часы.

Александр Евгеньевич крикнул громко, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало и капли того страха, который похабно буйствовал сейчас в его генеральской груди:

— Эй, вы, с мегафоном!

Капитан остановился, обернулся удивленно, коснулся пальцем груди, словно спрашивая: «Это вы мне?»

— Вы, вы! Я к вам обращаюсь! — с ноткой надменности продолжал кричать генерал. Остальные заложники начали оглядываться на него, и от этого у Александра Евгеньевича приятно защекотало в носу. — Подойдите!

Капитан подошел к генеральской «Ауди», положил пистолет на крышу машины. Солнечный луч коснулся его глаз. Он сморщился, словно от приступа зубной боли, и торопливо опустил голову так, чтобы козырек кепки заслонял лицо. Облокотившись о дверцу, поинтересовался глуховато и без всякого интереса:

— Вы что-то хотели мне сказать?

— Судя по всему, вы главарь всей этой шайки...

— Не главарь, а командир, и не шайки, а боевого подразделения, — равнодушно пояснил капитан.

— Нет, именно шайки! Я хотел бы знать, что происходит.

— Это совершенно не обязательно.

— Разговаривайте со мной соответственно! Вам известно, кто я такой? — прежним тоном продолжал Александр Евгеньевич.

— Александр, Евгеньевич Якушев, один из многочисленных замов министра обороны. Еще какие-ни- будь вопросы?

— Вы хоть представляете себе последствия этого... этого вопиющего преступления? Вас всех посадят в тюрьму!

— А мы-то думали, на толчок, — засмеялся стоящий за спиной генерала Кокс. Налетчики — те, кто слышал, — засмеялись тоже. Остальные начали переспрашивать.

Капитан посмотрел на них, и смех моментально смолк.

— Александр Евгеньевич, смею вас заверить, происходящее сейчас — не самое противозаконное из того, что мы запланировали на сегодня, — капитан повернулся и оглядел строй. — Теперь вы и все эти люди — наши заложники, гарантирующие безопасность моего подразделения, выполняющего боевую задачу в соответствии с приказом непосредственного начальства.

— Какую боевую задачу? — растерялся Александр Евгеньевич. — Что вы несете?

— Обычную боевую задачу, — повторил капитан. Вам что, неизвестно, что такое боевая задача? Впрочем, вы скорее всего плохо представляете себе войну вообще и открытое противостояние в частности.

— Какая война? — теряясь еще больше, спросил генерал. — Никакой войны нет.

— Вас плохо информировали, — возразил капитан и посмотрел на часы. — К сожалению, время, которое я мог потратить на беседу с вами, истекло. — Он взял пистолет, сделал шаг от машины, но повернулся и добавил: — Совет: будьте послушны. Поверьте, если моим людям придется пристрелить вас, они нажмут на курок без малейших колебаний. Эти парни вас ненавидят. Я, кстати, тоже. — Он пошел вдоль ряда машин, командуя на ходу: — Кофры и заложников в грузовик. У нас осталось мало времени. .

А генерал растерянно смотрел ему вслед. Постепенно до него доходил смысл сказанного. Его ненавидят! Это же почти смерть. Случись что — и он умрет первым. Господи, надо же случиться такому! И именно с ним. За что?

Капитан остановился в центре колонны, наблюдая, как солдаты отводят заложников в кузов грузовика. Подняв рацию, спросил:

— Дозор, что у вас?

— Чисто, товарищ капитан. Никаких признаков активности.

— Хорошо. Подтягивайся, мы отходим.

— Есть.

Женя появился через полминуты. К этому времени пленники уже сгрудились в дальнем конце кузова, опустились на колени, сцепив поднятые руки на затылке. Март присматривал за заложниками, остальные доставали из недр броневика стальные кофры и перегружали их в рефрижератор. Словно трудолюбивые муравьи, солдаты сновали от «Ивеко» к «МАЗу» и обратно. Дозорный Женя тоже не стал стоять в стороне, а занялся делом: принялся менять номера. Вместо прежних, гражданских, навесил военные, с двумя буквами аббревиатуры. На обе дверцы кабины наклеил заранее приготовленный российский триколор в виде щита с двумя буквами — «ВС».

Погрузку закончили за шесть минут. Солдаты забрались в рефрижератор, и красавец сержант опечатал дверь. На случай, если грузовик остановит ВАИ, у капитана имелись настоящие «липовые» накладные на груз. А ВАИ, как известно, не ГАИ, кузова не проверяет.

«МАЗ» тронулся в обратный путь.

На дороге осталась только вереница брошенных, не нужных теперь «Волг», иномарок, «Газель» и броневик с выбитыми пуленепробиваемыми стеклами.

10:38. Там же

Продуктовый склад дивизиона находился совсем рядом. Минут пятнадцать езды по основной дороге. Игорь предъявил дежурному по КПП путевой лист и, пока звонил в штаб, отбивал по рулевой колонке ритм рэповой песенки, услышанной вчера по «ящику». У него не было повода жаловаться на судьбу. Неплохо устроился. При столовке. Всегда жрачка есть. Хлеборез Витек, здоровый, как буйвол, по-крестьянски мощный сержант-второгодок, «поддержку» дает.

А Игорь ему маслице, хлебушек ручного замеса. Пацаны в дивизионе для себя пекут, стараются, ну и про корешей не забывают. Мясцо вместе «налево», картофанчик. В том же Алферове берут охотно, хоть и по дешевке норовят, падлы. А хлебопекам Игорек через своих покровителей пару раз увольнилки устраивал. Тут с этим строго, так что оценили по достоинству. Хорошие мужики его покровители. Как говаривала бабуля, дай им бог здоровья. Местечко нашли, с должностью подсобили. И тут помогают, коли нужда есть.

Здорово все-таки. Не то что у некоторых пацанов со двора. Одни в грязище под танками валяются, другие эту же грязищу в пехоте месят. И голодуха страшная. Это он все из писем знает. И пишет в ответ охотно, потому как не жизнь у него, а лафа сплошная. Пусть завидуют. Во дворе он у них в «шестерках» бегал, а теперь они на его житуху слюни глотают. И правильно. Но то ли еще будет. Дальше, по словам офицеров, его ждали такие перспективы — голова кругом. И все из-за чего? Из-за того, что момент поймал. На работенку кайфовую подписался. Ну, не поспишь три ночи. Сделаешь ездку-другую в «командировку», десяток «теляток» привезешь. На следующую ночь, а то и через одну, вывезешь. И всего делов. Так ведь не каждый же день, а раз в два-три месяца. Да и интересно на мир посмотреть. И платят цивильно. Как настоящему командированному. Главное, предупредили: держи язык на замке. А он что? Он завсегда пожалуйста. Он понимает. Потому-то и выбрали именно его, а не кого-то там еще. Хотя и не доверяли поначалу. Первый-то рейс он порожняком сгонял, понял. Присматривались к нему, видать. Не трепанет ли. А он не дурак. Где был? А в командировку на армейские склады подписался. Хочешь — верь, хочешь — нет.

Зато второй и третий раз точно вез. «Мычали» в кузове «телята». Он слышал, когда пос...ть останавливался. Ночь ведь. Тихо. Слышно все, как у себя в квартире. Правда, и тогда ничего никому не сказал. Болтанешь так — и самому недолго следом за «телятами» отправиться.

Игорь представил, что на его месте мог оказаться любой из дворовых пацанов, а он, Игорь, чистил бы в войсках параши да подшивал, как последний «чмош-ник», подворотнички «дедам», и аж зажмурился. Подшивал бы, куда бы делся.

Подошел дежурный — тоже второгодок, — хлопнул по дверце ладонью, сунул в окошко накладную:

— Алло, спишь, что ли, чижара? Проезжай.

Игорь усмехнулся. Не любят его тут, не любят. Но не схамил «дедок», сдержался. Знает, в случае чего — с хлеборезом Витюшей придется дело иметь. Да и за «дэпэ» их «молодые» прибегут еще не раз. А он, Игорек, шепнет Витьку, чтобы не давал. «Молодым»-то, конечно, могут и морду набить, но голодным-то самим придется сидеть.

Подождал Игорек, пока ворота откроются, нажал на газ, выкатился за пределы части. Порулил, напевая все тот же рэп. От полноты чувств даже окно открыл.

Миновал шлагбаум, помахал часовому. Тот не отреагировал. Дрых, падла, на посту. На повороте притормозил и... увидел колонну машин, грузовик рядом. «МАЗ». И человек со странной винтовкой. Или, может, это автомат был. Игорек таких даже на картинках не видел.

Затряслись ручки. Заходили ходуном пальцы. И тут до него донесся свист. Игорек медленно повернул голову и заметил человека, стоящего за кустами. Тот тоже держал диковинный автомат, но только с оптическим прицелом. Громадным, как телескоп. Человек махнул Игорю рукой. Можешь возвращаться. Игорек кивнул. Понял, мол, не дурак. Уже в пути. Уцепился за рукоять переключателя скоростей, перебросил на заднюю и дал полный газ.

10:47. Лубянская площадь

Телефон заверещал резко и громко, как истеричка при виде мыши. Звонок застал Беклемешева в крайне странной позе: стоящим на четвереньках перед служебным столом. Майор разбирался в хламе, оставшемся после предшественника. Того самого, из варягов. Нервные трели, словно пули, рикошетили от стен, требуя от хозяина кабинета немедленно вскочить, вытянуться по стойке «смирно» и рявкнуть истошно: «Майор имярек по вашему приказу к труду и обороне...» Ну и так далее.

Беклемешев, не сумев подавить в себе этот инстинкт, честно попытался выпрямиться, но ударился затылком о крышку стола и едва не рухнул без чувств.

В общем, бравой гусарской красоты не получилось. Зажимая ладонью гудящий затылок, Беклемешев снял трубку и, сморщившись, ответил:

— Майор Беклемешев. Слушаю.

Удивился про себя. Не оговорился ведь, не сказал: «Капитан Беклемешев». Быстро усвоил, быстро.

— Майор? Это Чесноков. Как на новом месте, Зиновий Ефимович?

Полковник Чесноков уже полгода занимал должность начальника отдела. Вместо Рощенкова, погибшего в той же передряге, что и Котов.

— Спасибо, нормально, — соврал Беклемешев, потирая затылок. «Похоже, будет шишка», — решил он. — Осваиваюсь помаленьку.

— Это хорошо. — Чесноков отчего-то вздохнул. — Слушай, майор, тут такое дело... Не хотелось тебя сегодня дергать, но, сам понимаешь, человек предполагает, а начальство располагает. Короче, возьми пару ребят и поезжайте в Алферове. Знаешь, где это?

— Алферово? Нет, не знаю.

— Северо-западное направление. Короче, водитель в курсе.

— А что случилось-то хоть? — спросил Беклемешев, оглядываясь в поисках ручки: водитель хоть и в курсе, а записать не мешает.

— Тут такое дело, — Чесноков снова замялся. — Ты еще не получил высший допуск, майор?

— Нет пока, — Беклемешева раздражала манера начальства ходить вокруг да около. — А вам нужен человек с высшим?

— Хотелось бы... Могут возникнуть определенные сложности... Ну да ладно. Бог с ним, с допуском.

— Я позвоню, поговорю. В общем, дело обстоит следующим образом. Сегодня, примерно в половине одиннадцатого утра, в семи километрах от поселка Алферово было совершено нападение на колонну Министерства обороны.

— В смысле? На какую колонну? — не понял Беклемешев. — На солдат, что ли, напали?

— Да нет, в том-то и дело, что не на солдат, — вздохнул Чесноков. — Если бы на солдат, стали бы тебя дергать. Послали б кого помельче. Видишь ли, майор, в той колонне весь наш генералитет ехал. Даже один из замов министра обороны.

Беклемешев присвистнул:

— Ничего себе.

— Вот именно, — похоже, Чесноков почувствовал большое облегчение, выговорившись. — Вот именно, ничего себе. Короче, машины на месте, а людей нет.

— То есть?

— То есть нет. Похитили. Начальство предполагает захват заложников.

— А что они там делали?

— Инспектировали воинскую часть, — отрубил Чесноков. — Из-за них, как я понимаю, и весь сыр- бор. Военные считают, что это теракт, и настаивают на подключении Антитеррористического центра, наши, естественно, отбиваются обеими руками, но совсем закрыть глаза на такое мы, конечно, не можем. Короче, твоя задача, майор: возьмешь пару-тройку ребят потолковее, поедешь туда, посмотришь, что к чему. Дело это проходит по высшему допуску, поэтому сам понимаешь...

— Ясно, — Беклемешев продолжал массировать затылок, размышляя. — Интересно, что это за часть такая, что ее заместитель министра лично инспектировать едет...

— Это уж не твоя забота, майор, — ответил полковник не без некоторого раздражения. — Ты поменьше интересуйся да вопросов задавай и побольше делай. И еще. Дело на контроле у начальства. Так что, как вернетесь, сразу ко мне на доклад. Все ясно?

— Все, — ответил Беклемешев и, услышав короткие гудки, повесил трубку. — Поменьше вопросов задавать? — пробормотал он сам себе. — Так ведь моя работа в том и заключается, чтобы интересоваться да вопросы задавать...

11:48. Улица Академика Королева.

Экскурсионный корпус радиотелевизионной передающей станции «Останкино»

Наташа Ледянская, оформлявшая очередную группу акселеративного вида школьников, заметила этих парней сразу. Трое крепких, спортивного вида ребят, похожих и непохожих одновременно. Совсем молодые, лет двадцати — двадцати двух. Одеты практически одинаково: длинные стильные плащи и бутсы. Армейского образца, высокие, на шнуровке, Странное сочетание и абсолютно безвкусное. Серьезны, сосредоточенны. Зашли, огляделись, потолкались у касс, покупая билеты, затем разбрелись по фойе.

— Слушай, подруга, — с ходу обратился к Наташе один из них, огненно-рыжий, скуластый, с бычьей шеей и накачанно-широкими плечами, — не в службу, а в дружбу, где здесь сортир у вас?

— Туалет направо, вторая дверь, — ответила она.

— А ты экскурсовод, да?

— Да, — Наташа оглянулась на своих школьников.

— Слушай, а ничего, если мы к вашей группе примкнем?

— У вас билеты на индивидуальное посещение?

— Ну да, но мы можем доплатить.

— Не надо, — Наташа подумала о том, что придется вносить в список еще три фамилии, и ответила:

— Знаете что, у нас экскурсия начинается в двенадцать. Вы просто пойдете вместе с группой.

— Спасибо, подруга. Договорились. А сортир, стал быть, направо? Надо посетить. Какая ж экскурсия без сортира? — Парень, бормоча на ходу, двинулся в указанном направлении. — Сортир — лицо фирмы.

Двое его приятелей отошли к витрине, посвященной истории строительства Останкинского комплекса.

Девушка, направляясь к кабинету администратора, еще раз пробежала глазами список группы.

11:54. Проезд Дубовой Рощи

Грузовик припарковали в проезде Дубовой Рощи, у гаражей. Неподалеку от пропускного пункта, за которым начиналась хозяйственная зона «Останкино».

Капитан, сидящий в кабине рефрижератора, посмотрел на часы.

— Опаздывают, — констатировал он не без раздражения.

— «Тормоза», товарищ капитан, — ответил сержант. — Гражданские, что с них взять.

Внезапно с Новомосковской, истошно визжа тормозами, свернула вишневая «девятка». «Жигуль» подлетел к самому борту грузовика, залихватски тормознул, перегородив половину проезжей части. Даже при закрытых окнах было слышно, что в салоне грохочет музыка. Стекла сотрясались от басов.

— Придурки отмороженные, — лаконично прокомментировал это событие сержант.

Стекло со стороны водителя опустилось, и музыка вырвалась на улицу. Оглушающе громкая, истошно нервозная. Водитель «девятки» высунулся в окно и гаркнул:

— Здорово, братки! Мы задержались маленько. Тут пробки, бля, на каждом перекрестке.

Не говоря ни слова, капитан выпрыгнул из машины, сделал шаг к «Жигулям», достал из-под куртки пистолет, сунул руку в салон и нажал на курок. Выстрел совершенно потерялся за грохотом бас-бочки, а уже через мгновение воцарилась абсолютная тишина.

— Ты чего делаешь, баран? — спросил водитель «девятки», изумленно глядя на развороченный магнитофон. — Это ж «Сони».

— Ты кто такой? — Капитан заглянул в машину, обвел взглядом пассажиров и снова посмотрел на водителя. — Я тебя раньше не видел.

— Я тя тоже, — огрызнулся тот.

— Вместо Полыни он, — пробасил один из сидящих сзади бугаев. — Сегодня утром заменили.

— Зачем? — насторожился капитан. К подобным переменам он относился с подозрением.

— Шеф сказал, — пророкотал все тот же басок. — Мы не в курсах. Да не волнуйся, командир. Он знает, что делать. Ему объяснили.

— Че пялишься? Не нравлюсь? — зло осклабился водитель.

— Нет, — ответил капитан, выпрямляясь. — Машину с дороги убери.

— Да ладно, — огрызнулся водитель. — Кто тут че вякнет.

— Убери машину, — жестко приказал капитан.

— Отгони тачку, Гера, — подал голос второй пассажир, по прозвищу Губа. — Ты что, не видишь, этот бык совсем армежкой ушибленный.

— Ладно, начальник... — сказал Гера, недобро поглядывая на капитана. — Так и быть.

— Через минуту начинаем, — напомнил капитан. — Ещё раз повторяю для особенно «сообразительных». Делать все так и только так, как я скажу. Если, конечно, хотите остаться в живых. Я говорю: «Стоять» — вы стоите. Я говорю: «Мочиться» — вы мочитесь. Я говорю: «Повиснуть в воздухе» — вы... что? — он тяжело уставился на Геру.

— Повисаем в воздухе, — нехотя буркнул тот.

— Правильно. И учти: провалишь дело, я тебя пристрелю. Лично.

— Ну ты базар-то фильтруй, начальник, — вскинулся Гера. — Я те не фраер дешевый.

— Заткнись! — отрезал капитан и полез в кабину грузовика.

11:55. Экскурсионный корпус

Список был завизирован. Наташа вышла из комнаты администратора и первым делом окинула взглядом зал. Двое парней по-прежнему стояли у витрины «История строительства башни». «Туалетный ходок» вернулся и теперь с любопытством смотрел мультики по «Космос-ТВ».

Наташа прошла через фойе, обратилась к учительнице:

— Соберите, пожалуйста, группу.

— Ребята, — учительница несколько раз хлопнула в ладоши. — Артюхов Вова! Иди сюда. Что вы там рассматриваете? Артюхов, я кому говорю? Ребята, все подойдите ко мне. Экскурсия начинается. Артюхов, ты доиграешься.

Плавно подтянулись родители: трое затюканных пап и одна очень деловая, активная мама. Парни в плащах тоже подошли поближе. Остановились чуть сбоку, тихо переговариваясь между собой.

Наташа растянула губы в дежурной улыбке. Она привыкла к тому, что современные дети вызывали у нее если не чувство опасности, то близкое к нему. Однако надо держать марку.

Вышедший из подсобки сержант, в «бронике» и с автоматом, усмехнулся.

«Ребята», явно нехотя, сбивались в стаю и лениво мигрировали к витрине. Школьникам-то, конечно, были куда более интересны телевизоры, по которым транслировались кабельные каналы. На фиг им сдалась эта башня? Стоит себе и стоит. «Телик крутит» и хорошо. Их, молодых, волнуют совсем другие вещи.

— Артюхов! — рыкнула учительница.

Длинный, как коломенская верста, Артюхов оторвался от витрины сувенирного бутика и подошел к группе.

— Итак, ребята, мы начинаем нашу экскурсию, — заговорила Наташа. — Наверняка большинство из вас знает, — слукавила она, — что Останкинская телебашня была построена в 1966 году и являлась на тот момент самой высокой трансляционной башней в мире. На сегодняшний день первенство занимает трансляционная башня города Торонто, которая выше на тринадцать метров. Однако наша по-прежнему остается самой высокой в Европе.

— И самой безопасной, — добавил кто-то из-за спины.

Наташа обернулась. Прямо на нее смотрели интеллигентного вида юноша с ученически-серьезным лицом и рыжий ценитель туалетов.

— Да, — подтвердила девушка. — До сегодняшнего дня ни одной серьезной аварии. Кроме того, конструкторы башни давали гарантию на прочность на триста лет.

— О-о-о, — уважительно взроптала Наташина публика. Цифра произвела впечатление.

— Останкинская башня входит в мировую федерацию высотных зданий, — продолжил лекторским тоном интеллигент Март, не отрывая от Наташи внимательно-доброжелательного взгляда. — Это означает, что для ее поддержания не используются тросы-растяжки. На самом деле внутри башни имеется железобетонный «стакан», по которому проходят не только десять лифтовых шахт, силовые кабели, коммуникационные трубы и аварийная лестница, но и сто пятьдесят стальных тросов, гасящих горизонтальные колебания башни за счет силы сжатия. Натянуты они в пятидесяти пяти миллиметрах от стены, с усилием десять тысяч восемьсот тонн, что сравнимо с весом океанского лайнера. Сложность заключается в том, что конструкторы не могли предугадать столь резкого ухудшения экологической обстановки. Кислотные осадки, радиоактивный фон и прочее, прочее, прочее. Они делали расчеты, базируясь на экологической стабильности. Мы проверили.

Наташа почувствовала тревогу.

— Кто это мы?

— Я и мои товарищи, — рыжий усиленно закивал. — По нашим расчетам, на сегодняшний день фактическая усталость несущих железобетонных конструкций в несколько раз превышает максимально допустимые показатели. Башня сохраняет устойчивость исключительно благодаря сжатию. Но если одновременно лопнут две трети тросов — то есть около сотни, — она завалится, как карточный домик.

Школьники, внимательно слушавшие странного посетителя, загалдели. Понятное дело, они оценивали реальность перспективы увидеть собственными глазами обрушение самой высокой башни Европы.

— Тише, ребята, — попыталась угомонить их Наташа. — За тридцать лет существования башни не зафиксировано ни одного случая произвольного обрыва троса. Их периодически меняют. Вероятность описанного товарищем случая практически равна нулю.

По дружному вздоху девушка поняла: дети разочарованы. Несмотря на всю странность разговора, в нем был один несомненный плюс: юноша помог Наташе привлечь внимание слушателей. Они думали теперь только о башне.

— Я бы не стал утверждать этого категорически, — возразил Март.

— Вы архитектор? — не без легкого налета раздражения спросила Наташа. Продолжать обсуждение аспекта безопасности башни ей не хотелось.

— Вроде того, — ответил тот. — Студент-практикант.

— Откуда же вам тогда знать, что может случиться с башней, а чего с ней случиться не может?

— Мы специально просчитывали подобную возможность.

— Зачем?

— Для курсовой работы.

— Ах, для курсовой. — Наташа пожала плечами. — И что же вы получили за свою работу?

— «Зачтено».

— Действительно? — Девушка немного смутилась. Получи студент «незачет», было бы куда проще. Хотя, может быть, он врал? — Вполне возможно, что ваши расчеты в чем-то соответствуют истине, но далеко не во всем. И уж в любом случае этот разговор не имеет отношения к нашей экскурсии. — Она посмотрела на родителей: — Не волнуйтесь. У молодого человека просто слишком развитое воображение.

— Что есть, то есть, — улыбнулся Март.

Наташа вдруг поняла, что юноша сказал практически все из того, что собиралась сказать она. Повторяться было бы глупо.

— Продолжим, — пригласила девушка, обращаясь скорее к учительнице, чем к детям. — Перейдем в башню. Большая просьба не выходить за ограждение и не толпиться на пропускном пункте.

Все вместе они вывалились на улицу. Туман почти рассеялся. Над подгнившей травой еще висела жиденькая, серая, как вагонная простыня, пелена, но и ее постепенно уносил ветер.

Наташа поежилась, посмотрела вверх, на смотровую площадку башни. У нее вдруг испортилось настроение. Скисло, как молоко, оставленное на столе. Появилось дурное предчувствие.

«Ты что, боишься, что башня рухнет?» — спросила девушка сама себя. А ведь, пожалуй, боится. Мысль о том, что гигантское строение в один прекрасный день попросту завалится, не была для Наташи новой. Студент в нескольких фразах описал ее собственные размышления. Данная фобия появляется со временем у некоторых работников башни. Это вовсе не значит, что они в панике бегут со всех ног. Просто фраза «а что, если...» начинает всплывать в голове все чаще и чаще. Однако Наташа не рассказала бы о своих страхах никому. И уж студенту-практиканту тем более. Особенно в присутствии посетителей. Их-то это никак не касалось. Противодействуя живущему внутри ее кошмару, девушка повернулась к группе и, лучезарно улыбнувшись, пригласила:

— Пожалуйста, следуйте за мной.

Они зашагали по огороженной дорожке ко второму посту.

11:57. Грунтовая дорога. Семь километров от поселка Алферово

Когда служебная «Волга» притормозила у обочины, на месте происшествия собралось уже довольно много народа. Беклемешев даже удивился тому, насколько много. Ни о каких оперативных мероприятиях речи быть не могло. Если похитители и оставили следы, их давно уничтожила стихия в лице пары генералов, пяти или шести полковников, нескольких милицейских майоров, капитанов и целой армии малоприметных людей в штатском.

Здоровый, как медведь, оперативник Боря Сергеев, взиравший на эту толкотню сквозь боковое стекло машины, изумленно пробормотал:

— Я не понял. Мы что, на вечеринку приехали?

Его приятель, Володя Балков, сплюнул в сторону и буркнул зло:

— Все, арцы. Тут, если что и было, теперь уже нет ни фига.

— Откуда взялись все эти люди, черт бы их побрал? — задал риторический вопрос Беклемешев.

— Не знаю откуда, — поддержал беседу четвертый оперативник, Андрей Сытин, — но одно скажу точно: мы попали не на тот праздник.

— А эти, в штатском, кто? — поинтересовался Сергеев.

— Военные дознаватели небось, — ответил Сытин. — Ну и братья-славяне с Петровки, конечно же.

— Да, — согласился Беклемешев: — Наши друзья из Министерства обороны даром времени не теряли. Всех собрали, до кого сумели дотянуться.

— С другой стороны, их тоже можно понять, — добавил Сергеев. — Все-таки у нас не каждый день заместителей министров обороны похищают. Пока.

— Да уж, — поддержал приятеля Балков. — По всему видать, в штаны они наложили конкретно.

— Это все, конечно, хорошо, — сказал, глядя в пол, Беклемешев. — А нам-то теперь что делать?

Он подумал о том, что дело принимает очень и очень неприятный оборот. Начальство поставило задачу, а группа с ней не справилась. О какой-либо работе, естественно, не могло быть и речи. Во-первых, толчея. Во-вторых, их, похоже, не очень-то и ждут. Когда же начнутся разбирательства на самом высоком уровне, головы полетят у всех, независимо от того, прав или виноват, а если и виноват, то насколько. Итак, его первый день на новом посту начался с неудачи. А если быть более точным, провала.

В этот момент к «Волге» подошел поджарый полковник с благородной проседью в черной шевелюре.

— Полковник Третьяков, — представился он. — Министерство обороны. Вы из ФСБ?

— Оттуда, — буркнул себе под нос Сергеев.

— Какая проницательность, — пробормотал едва слышно Балков. — С ума сойти.

— Насчет вас звонили. — Полковник, видимо, ожидал какой-то реакции, но, поскольку ее не последовало, продолжил: — Вы можете осмотреть место происшествия.

— Зачем? — спокойно спросил Беклемешев, выбираясь из машины. — Тут, по-моему, все «осмотрели» до нас.

— Еще как, — поддержал его Сергеев.

— Нам, наверное, ничего и не осталось, — добавил Сытин.

Полковник посмотрел на оперативников, оценивая степень издевки, затем вновь обратился к Беклемешеву:

— Майор, прикажите, пожалуйста, своим подчиненным соблюдать субординацию. Перед ними все-таки старший по званию.

— Ну-у-у? — не сдержался Сергеев. — Кто бы мог подумать.

— Приказываю соблюдать субординацию, — невольно улыбаясь, «приказал» Беклемешев, поворачиваясь к «подчиненным».

— Есть! — выпучил глаза Сытин.

— Пошли работать, — проворчал Балков. — Хотя лично я ума не приложу, что здесь теперь можно сделать.

— Я понимаю, что присутствие такого количества людей вас немного обескураживает... — сказал полковник.

— Да уж, слегка так, — кивнул Сергеев.

— ...однако это не от желания помешать вам, а по стечению обстоятельств. Водитель продуктовой машины, идущей из военного городка, обнаружил брошенную колонну и позвонил в ВАИ. Те — в военную прокуратуру, на Петровку и в Генштаб. Мы вызвали вас, но пока доехали... — полковник повернулся и указал рукой на толпу. — Так получилось, извините. В любом случае вы в этом деле, что называется, играете первую скрипку. Вся необходимая информация будет передана вам незамедлительно, по первому требованию. Это касается обоих ведомств. Как нашего, так и МВД.

— Хорошо, — согласился Беклемешев. — Давайте так: мы пока посмотрим, что здесь к чему, а ваши дознаватели и парни с Петровки пусть подготовят рапорт об осмотре.

— Как скажете, майор, — скупо улыбнулся Третьяков.

— Кстати, можно вас на минуту?

— Конечно, пожалуйста.

Беклемешев и полковник отошли в сторону.

— Перед выездом мой начальник, полковник Чесноков, очень сокрушался по поводу того, что у меня нет высшего допуска. Намекнул, мол, без этого допуска возникнут определенные сложности. Проще говоря, нас не допустят к месту происшествия. Я смотрю, все эти люди расхаживают здесь, как по собственной квартире. У каждого из них имеется высший допуск? Или нет? Зачем он вообще нужен применительно к данному делу? Что за секретность?

Полковник растянул губы в тонкой, слегка напряженной улыбке:

— Уверяю вас, майор, это не более чем мера предосторожности. Кто-то из наших чиновников постарался. Однако, не скрою, нам бы действительно не хотелось, чтобы сведения о сегодняшнем происшествии просочились в прессу. Вы понимаете?

— Понимаю, — абсолютно серьезно сказал Беклемешев. — Более того, нам этого не хочется не меньше, чем вам, а может быть, даже и больше.

— Хорошо, — удовлетворенно кивнул Третьяков. — Это все, что вы хотели знать?

— Я бы хотел знать гораздо больше, — честно признался Беклемешев. — А пока еще один вопрос.

— Слушаю вас.

— Что это за воинская часть и что здесь делал заместитель министра обороны?

— Это уже два вопроса, — полковник посмотрел на бродящих среди машин оперативников Беклемешева. — Заместитель министра обороны инспектировал батальон связи, входящий в отдельный дивизион материально-технического обеспечения. А непосредственно батальон занимается тем, что обслуживает законсервированные на случай экстремальных обстоятельств вспомогательные средства и линии межвойсковой связи. Часть, как вы понимаете, особая, особое и отношение, — Третьяков повернулся к майору. — Надеюсь, я ответил достаточно полно? Большего, к сожалению, сказать все равно не могу, поскольку вы — тут ваш начальник прав — не имеете «верхнего» допуска. Хотя лично мне кажется, что большего и не надо. В конце концов, напали ведь не на батальонный городок, а на автоколонну.

— Вы правы, — согласился Беклемешев, внимательно разглядывая полковника. «Тот еще жук», — подумал он. Третьяков говорил только то, что хотел, умудряясь выдать ровно столько информации, сколько считал нужным, но при этом вроде как удовлетворяя интерес собеседника. Тютелька в тютельку и ни грамма лишнего. Однако и Беклемешев был не лыком шит. Чему-чему, а уж настырности Котов его научил. — Большего не надо, — подтвердил он и тут же добавил: — Пока в этом нет необходимости. Значит, мы осматриваем машины, а вы подготовьте, пожалуйста, список заложников. Я имею в виду...

— Я понял, что вы имеете в виду, — ответил Третьяков. — Хорошо. Через двадцать минут список будет готов. Работайте, майор.

11:58. Первый КПП

Группа подошла к пропускному посту и остановилась. В насквозь прозрачной будке сегодня дежурили трое постовых. Двое парней и девушка. Девушку Наташа знала. Ее звали Галя, работала она тут чуть больше года. Трое студентов мялись позади. Из-за возникшей толчеи им не пришлось проходить контрольное «кольцо» детектора металла. Дородный здоровяк с погонами сержанта, улыбающийся, добродушный, пыхтя, поднялся со стула и выполз на свежий воздух. Около года назад сержант занял у Наташи пять тысяч «на недельку», но то ли он раньше был полярником, то ли имелся в виду какой-то астральный календарь, короче, «неделька» еще не прошла и, судя по всему, проходить не собиралась. Наташе было неловко напоминать ему о долге, а сержанту; очевидно, по ночам не икалось. Во всяком случае, выглядел он весьма и весьма довольным. Собой и жизнью.

— Приветствую, — поздоровался сержант с Наташей и посмотрел на детей. — Большая группа.

— Большая, — согласилась она.

— Списочек, — он протянул руку и взял у Наташи список экскурсионной группы.

Дети нетерпеливо завозились, загомонили. В этот момент «туалетный ходок» сделал быстрый шаг вперед и оказался за кольцом-детектором. В будке противно зазвенело. Галя, лениво листавшая последний номер «Лизы», отложила журнал и потянулась за автоматом, висящим на спинке стула. Пересекший «кольцо» хмурого вида молчаливый парень, Пастор, рванул из-под плаща «вал» и почти без замаха ударил сержанта прикладом. Тот взмахнул руками и шлепнулся на бок. Белые листы списка разлетелись и, словно раненые чайки, начали быстро опускаться в густо замешенную чужими ногами грязь. Секунду спустя Март прыжком подскочил к будке и наставил на постовых оружие. Те опешили. Галя застыла в нелепейшей позе: полусидя, еще не дотянувшаяся до автомата рука за спиной, на излете. Совсем как памятник генетическому ублюдку — девушке-дискоболу — в совдеповском парке развлечений.

Террористы разделились. Март ворвался в будку. Пастор быстро зашагал к стеклянной четырехэтажной «таблетке» — входу в башню. Третий — рыжий плечистый Женя — остался с группой.

На первом этаже телебашни охранялся только служебный вход. На обычном, для посетителей, дежурил только «сменный пост», состоящий из трех лифтерш легендарного возраста, который обычно принято называть «пенсионным», и молоденькой продавщицы сувениров.

Войдя в холл, Пастор спокойно достал автомат, сказал негромко и вежливо, почти увещевающе:

— Минуту внимания. Прошу всех отойти к левому лифту. Если кому-то тяжело стоять, можете взять стулья и присесть. Руки поднимать не нужно. Просто положите их на колени, чтобы я видел. Убедительная просьба: не делать резких движений. Сидите и молчите. Если вы выполните наши требования, с вами ничего плохого не случится.

Лифтерши отреагировали на редкость спокойно. Ларечница управилась быстрее всех. Не прошло и пяти секунд, а она уже сидела у лифта — спина неестественно выпрямлена, поясница выгнута, руки на бедрах, глаза выпучены от старания. Две лифтерши подхватили стулья и покорно присели по соседству с ларечницей. Зато третья попыталась «качать права».

— Ишь ты, «присели»! — возопила она. — Ухарь какой! Я шпану и почище видала! И не боюсь! Ни тебя, ни дружков твоих проклятых! Ни пистолетов этих ваших! Грозить он мне будет. Вот сейчас вызову милицию, они тебе, шалопуту, ума-то вставят!

Пастор, спокойно наблюдавший за крикливой лифтершей, сунул руку за пазуху и вытащил нож. Длинный, с острым, отливающим голубоватым серебром лезвием.

— Ты что делаешь? — Лифтерша остановилась. При виде ножа она испугалась куда больше, чем при виде автомата. — А ну положь тесак!

Пастор, глядя ей в глаза и не говоря ни слова, закатал рукав плаща и легко, спокойно полоснул себя по предплечью. Порез был пустяковым, но кровь хлынула ручьем. Глаза у лифтерши закатились, она издала странный протяжный всхрап и кулем рухнула на пол.

Пастор посмотрел на ее разом побледневших товарок:

— Ничего страшного. Обычный обморок. Помогите ей сесть. — Затем он достал из кармана передатчик и поднес к губам: — Третий — Острову. Первый КПП — чисто. Холл первого этажа — чисто.

— Отлично, Третий, — отозвался через секунду передатчик. — Мы начинаем.

Рыжий Женя пнул ногой все еще лежащего здоровяка-сержанта и приказал:

— Ты, в будку, быстро.

Тот завозился, застонал, словно смертельно раненный, и начал медленно подниматься.

— Живее, тварь! — рыкнул боевик. — Бегом!

Сержант, зажимая одной рукой разбитое лицо, а второй слепо шаря вокруг, торопливо, на подгибающихся ногах потрусил к двери поста.

— Все. — Террорист повернулся к Наташе и без особой симпатии сообщил: — Короче, так, мы захватываем здание. Вы пойдете с нами. Не будете рыпаться, сделаете все, что говорят, — останетесь жить. Рты не открывать, руками не махать.

— Что происходит? — возмутилась «деловая мама». — Я требую, чтобы нас и наших детей немедленно отпустили!

— Требуй, чего хочешь, — безразлично хмыкнул рыжий. — Только недолго. Как достанешь — дам по морде. Поняла?

— Вы не посмеете ударить женщину! — запальчиво выкрикнула та.

Женя спокойно шагнул к ней и без тени эмоции залепил звонкую затрещину. Женщина взвизгнула и отлетела к стене. Из толпы школьников выступила хрупкая, болезненного вида девчонка и так же спокойно влепила террористу ответную пощечину:

— Не смей трогать мою маму, ублюдок!

Женя, на щеке которого разгоралась красная пятерня, ухмыльнулся и сжал запястье школьницы цепкими сильными пальцами.

— Я сказал: руками не махать, — не без насмешки сообщил он и легко оттолкнул девчонку в толпу. — Всем стоять на месте.

Террорист отвернулся, потеряв всякий интерес к заложникам. Он был абсолютно уверен, что те и шагу не сделают без его команды. Впрочем, его уверенность имела под собой почву.

Не прошло и десяти секунд, а Март уже спеленал троих постовых, как младенцев. Руки их были стянуты за спиной липкой лентой, рты забиты кляпами.

Террорист сбросил плащ, натянул форменную куртку сержанта, нахлобучил шапку и через стекло подмигнул Наташе:

— Хорош? — Девушка промолчала. — Работай, Жека.

— Пошли, — Женя в упор уставился на Наташу.

— Куда?

— Предупреждали же, — с легким раздражением ответил террорист. — Весь ваш кагал прокатится с нами наверх.

— Не волнуйтесь, — подал голос из будки Март. — Относитесь к данному происшествию, как... хотя бы как к простуде. Не слишком приятно, но ничего не поделаешь. Просто экскурсия на смотровую площадку немного затягивается, только и всего. И давайте обойдемся без возражений.

— Ладно, хорош пургу гнать. Ты — Март, а не декабрь, — ухмыльнулся Жека и кивнул заложникам: — За мной, птенчики.

— Мужчины, — снова подала голос «деловая мама», — ну сделайте же что-нибудь.

— А что тут сделаешь? — хмуро пробормотал потасканный очкарик, пялясь в пол.

Март засмеялся:

— Это верно. Делать тут нечего. Придется идти.

Рыжий мотнул головой в сторону стеклянной «таблетки» — входа в башню.

— Давайте, давайте. Ну, чего смотришь? — спросил он одного из пап.

— Я...

— Головка от... патефона. Копытами шевели живее, умник.

— Заканчивай, Жека, — обрывая смех, серьезно предупредил его Март. — Здесь дети все-таки.

— Да нас...ть мне на них, — отмахнулся рыжий.

— Остынь, говорю.

— Ах, какие мы нежные, — Женя неприязненно посмотрел на заложников. — Прошу пожаловать, господа.

Группа двинулась к башне. Март, перетащив связанных охранников поближе к пульту, устроился у окошка и принялся наблюдать за дверьми экскурсионного корпуса башни.

12:00. Проезд Дубовой Рощи. Второй КПП

— Начали, — сказал капитан в микрофон передатчика.

Из кабины «девятки» вылез здоровый бугай, одетый в милицейскую форму с погонами сержанта на плечах. Поверх толстой куртки на нем красовался бронежилет. Коротковатый, для естественности. Среди своих его прозвище было Леся. Следом за ним показался Гера.

Оценив вид приятеля, хохотнул:

— Ништяк, жиган. Может, тебе в мусора пойти?

Громила ничего не ответил. Он был новеньким и самым молодым в «команде», посланной Евгением Павловичем. Не освоившись, не знал, как реагировать на подобные подколки. Потоптался несколько секунд на месте, прежде чем заметил капитана, махнувшего ему из кабины рефрижератора: «Пошел».

В то же время сержант выбрался из кабины грузовика и, открыв дверь кузова, сказал одному из солдат:

— Удав, время.

Удав кивнул серьезно. Подхватив небольшую дерматиновую сумку, он выпрыгнул из «холодильника» и быстро зашагал в сторону платформы «Останкино». Деловито миновав стоянку и высотное здание ЦГУМС, Удав вошел во двор фирмы «Совинтел». Между строением, в котором размещалась фирма, и башней Центрального государственного управления междугородной связи существовал закрытый переход. У дверей террорист нацепил фирменный значок-визитку и независимо прошествовал мимо бдительно читающего газету пенсионера-вахтера. Тот на секунду оторвался от чтения и запоздало крикнул в удаляющуюся спину:

— Вы куда, молодой человек?

— На работу, — почти не оборачиваясь, откликнулся тот.

— А-а-а, — вахтеру, очевидно, полегчало, после чего он вновь «уснул» в передовице «Совраски».

Удав на ходу сменил одну визитку на другую и, пройдя длинным коридором, начал подниматься по лестнице на самый последний этаж высотного здания ЦГУМС.

Лжесержант тем временем топал ко второму КПП. Гера легко шагал рядом. Руки он сунул в карманы плаща. По всем расчетам, проблем не должно было возникнуть. Обеденное время, охрана наверняка расслабилась, закусывает, но кто знает. Гера сжал рукоять пистолета. Автомат он оставил в машине. Таскать тяжело, а пацаны потом захватят.

Выйдя из-за стены гаражей, парочка направилась к строению поста. Место для нападения — лучше не придумаешь. От дороги будку отгораживал густой кустарник. В двух шагах стой, а ничего не увидишь. Да и жалюзи на окнах.

Леся двигался сосредоточенно, посапывая от усердия широким, чуть приплюснутым носом. Гера, напротив, свободно, раскованно, не волнуясь. Несмотря на возраст и небольшой стаж, он уже успел лично завалить троих. И ничего. Даже понравилось. Приятно ощущать себя сильным, всемогущим. В его власти отнимать у других людей жизнь либо оставлять ее. А оставить жизнь, ведь это почти то же самое, что даровать. Выходит, он — бог. Или почти бог. Разница невелика.

Войдя в будку, Леся шагнул к окошку, забормотал торопливо, баском:

— Ребят, тут грузовик, аппаратуру какую-то привез. Водила интересуется, куда выгружаться.

Двое молоденьких парней непонимающе уставились на «коллегу». Было им лет по двадцать, как, собственно, и лжесержанту. Наверняка сразу после армии.

— Какую аппаратуру? Откуда? — спросил один.

— Нам ничего не сообщали, — поддержал напарника второй.

— Да из Риги, — Гера придвинулся поближе к окошку, чтобы охранники не могли видеть его рук. — Ща накладную покажу... — Он принялся сосредоточенно рыться в карманах плаща, бубня по ходу дела: — Я здесь часа три уже кантуюсь. Никто ничего толком сказать не может...

Охранники слушали Геру, утопая в бесконечном, торопливом потоке слов. Когда он начал поднимать руку, оба подумали, что в ней долгожданная накладная, что сейчас все выяснится, и этот безудержно болтливый тип уберется наконец разгружать свою колымагу... Это было последнее, о чем они успели подумать.

Обед. Рядом с будкой никого не было, поэтому никто не услышал звонких хлопков.

Рация в кабине «МАЗа» потрескивала несколько минут, а затем выплюнула голосом водителя:

— Все ништяк, начальник. Принимай работу.

— Поехали, — кивнул сержанту капитан.

Рефрижератор взревел двигателем, сдал назад, развернулся. Неровно заработал электромотор. Стальные ворота, дрожа, словно в падучей, откатились в сторону. За ними начиналась подъездная дорога, тянущаяся до третьего КПП, служебного. Через него обычно доставляли продукты для ресторана и аппаратуру.

Грузовик медленно вполз на территорию Останкинского комплекса и поехал к пропускному посту. Мимо покрытых грязными потеками «Урала» и автокрана «Ивановец», стоящих здесь, должно быть, со времен великого потопа, мимо оградки телебашни, подключенной к сигнализации, вдоль высокого забора, отделявшего башню от хозяйственной зоны.

Капитан посмотрел на сидящего за рулем сержанта:

— Как только зачистим КПП, пошли Быкова, пусть займется воротами и галереями.

— Я помню, — кивнул тот.

Задачи были поставлены заранее, однако никогда не лишне напомнить. Все мы люди, все человеки. Любой может упустить какую-то мелочь, и, кто знает, не сыграет ли именно она роковую роль.

Капитан понимал: когда дело дойдет до штурма — если, конечно, дойдет, — сломанные ворота не остановят спецназ, но он не видел смысла облегчать жизнь противнику.

— Только чтобы туда и обратно. Бегом.

— Ясно, товарищ капитан.

— Хорошо, что ясно.

Капитан посмотрел в боковое зеркальце. «Девятка» ползла следом. Спокойно ползла, ровно, уверенно. Как будто так и надо.

Солнечный луч, отразившись в зеркальце, ударил ему в глаза, вызвав в голове яркую вспышку. Капитан торопливо отодвинулся в сторону. Не хватало еще, чтобы ЭТО началось сейчас. Нужно избегать яркого прямого света, иначе снова придет боль. Боль нестерпимая, разрастающаяся быстро, как пожар, и такая же жгущая. Мешающая думать. Солнечный шар, колющий виски, выдавливающий глаза из глазниц, несколько секунд жил у него под черепом, затем начал быстро закукливаться, пока не исчез вовсе. «Хорошо», — подумал капитан. Солдаты не должны знать о его слабости. Он не имеет права быть слабым.

Машины подъехали к третьему пропускному посту и остановились.

Внимание капитана вновь переключилось с ожидания боли на работу. Дальнейшее представлялось ему не столько сложным, сколько забавным. На подъездной дороге, вдоль ограждения, под треугольными массивными опорами башни были установлены телекамеры. Не было их лишь на КПП. Ни на одном из трех. Странно, смешно и глупо. Как будто террористы — мальчишки деревенские, в колхозный сад за яблоками лезут. Нет, дураки-то, возможно, так и сделают, но умные рисковать не станут. Зачем? Чтобы проникнуть в башню, не поднимая шумихи, достаточно всего-навсего скрутить десяток зеленых салаг. Тривиально, как шлагбаум. Единственное, что их ограничивало, — время. К тринадцати ноль семи все должно быть готово. Иначе два часа ожидания. Непозволительная роскошь. Все рассчитано до минут.

Распахнув дверцу, капитан спрыгнул на асфальт и деловито зашагал к посту. «Спокойно, — говорил он себе, — спокойно». За ним выбрался из кабины и красавец сержант. Оба они — и начальник, и подчиненный — были одеты в длинные плащи, скрывающие военную форму. На лицах едва ли не безмятежность. Капитан видел, как сидящий за консолью охранник повернулся и принялся наблюдать за ними. Второй стоял у окна, положив руки на автомат. В будке должен быть еще и третий патрульный, но его что-то не видно. Может, вышел куда?

Капитан рывком распахнул дверь, шагнул к окошку. За его спиной возвышался сержант.

— Привет, парни, — поздоровался капитан деловито.

Стоящий у окна патрульный не ответил. Продолжал смотреть на вошедших с настороженным интересом. Второй пробурчал:

— Добрый день. Вы по какому вопросу?

— По животрепещущему, — ответил капитан, вынимая левую руку из кармана плаща. — Посмотрите- ка, что у меня есть, мальчики. — «Мальчики» дружно уставились на зажатую в пальцах капитана... осколочную гранату. — Как видите, кольцо выдернуто, — продолжал спокойно капитан. — Сейчас мой товарищ подойдет к вам, и вы спокойно, без лишней суеты, отдадите ему оружие. Будете слушаться — с вами ничего не случится. Нам нет смысла вас убивать. Однако, если вздумаете поиграть в пионеров-героев, мне никто не помешает бросить гранату в окошко. Я и мой товарищ успеем выскочить. А вы?

Он говорил быстро и спокойно, зачаровывая охранников. Они так и стояли с приоткрытыми ртами, неотрывно наблюдая за чуть побелевшими от напряжения пальцами капитана. Тем временем сержант быстро вошел в комнату и снял с часовых оружие.

— Руки назад, — приказал он.

Охранники повиновались моментально. Сержант скотчем скрутил им запястья, заклеил рты и глаза.

— Расслабьтесь, ребята. Вольно, — усмехнулся он, усаживая патрульных на пол у окна. — Граната ненастоящая.

Один из охранников замычал что-то возмущенно, но сержант хлестко ударил его пальцами по щеке:

— Успокойся, говорят тебе. Обделался? Обтекай теперь.

Капитан осмотрел крытую кровельным железом галерею, тянущуюся от КПП до служебного входа в башню, затем повернулся к подчиненному:

— Сержант, оставишь кого-нибудь из наших и четверых этих... — он кивнул на «девятку», — для выгрузки. Остальные за мной.

— Так точно.

— Используй для переноски груза заложников. Им полезно жирок растрясти.

— Есть использовать заложников, товарищ капитан, — усмехнулся тот.

— На все про все у вас... — капитан посмотрел на часы, — максимум десять минут. Уложитесь раньше — молодцы.

— Есть.

— Работай.

Капитан вышел из КПП и зашагал через галерею к башне. По имеющейся у него информации на служебном входе должен дежурить один охранник, однако когда он толкнул дверь холла, то увидел не одного, а двоих патрульных. Вторым, очевидно, был тот, с КПП, которого они не обнаружили на месте. Судя по всему, до его появления патрульные мирно болтали «за жизнь». Увидев входящего, оба замолчали, обернулись. Однако капитан не заметил на их лицах настороженности. Это радовало.

— Братцы, — громко и внятно заговорил капитан, — на каком этаже у вас аппаратная? Привезли вот барахло разное, выгрузить бы.

— Какая аппаратная? — переспросил охранник, сидящий за низким столиком. — У нас тут их несколько. Радио, телефонная, телевизионная. Какая нужна?

— Телевизионная. — Капитан шагнул ближе, быстро вытащил муляж гранаты из кармана плаща и коротко ударил стоящего охранника точно под срез шапки, в висок.

Удар был не смертельным, но достаточно сильным, чтобы выключить человека минут на двадцать. Патрульный странно согнулся и повалился на пол. Второй рванул «АКМС-У», висящий на боку. Если бы он стоял, может, и успел бы, но у сидящего не было ни одного шанса. Толстая куртка и бронежилет, обхватывающий тело подобно панцирю, делали охранника неповоротливым, словно черепаха. Эта неповоротливость свела на нет все усилия патрульного. Мгновением позже он уже лежал рядом со своим «собеседником», а капитан связывал обоих липкой лентой. Посмотрев мельком в сторону галереи, он увидел бегущих к башне солдат. Через секунду они ввалились в холл, остановились в ожидании дальнейших приказаний.

Капитан выпрямился.

— Этих двоих, — он кивнул на связанных патрульных, — в главный холл. Поляк и Свиридов, блокируете служебный лифт.

— Так точно.

Поляк — худой странноватый парень с непропорционально вытянутым унылым лицом, и Свиридов — Фриц — мускулистый, крепкий, с внешностью борца, отошли к служебному лифту.

— Остальные за мной.

Капитан направился к двери, ведущей в центральный холл. Моцарт и Минай подхватили все еще бесчувственных охранников и зашагали следом. Волк, Кокс, Яцек, Профессор и Дело обступили капитана полукольцом.

В холле было спокойно. Лифтерши и продавщица сувениров по-прежнему сидели на стульчиках, положив руки на колени. Экскурсионная группа толпилась чуть дальше под присмотром бдительного Жени. Дети, немного разочарованные тем, что ничего не происходит, переговаривались между собой вполголоса, тихий монотонный гул висел под потолком.

Пастор, на предплечье которого уже красовалась аккуратная повязка, обследовал кабину лифта. Вторая стояла с открытыми дверьми. Увидев подошедшего капитана, Пастор вышел в холл.

— Все в порядке, товарищ капитан, — доложил он. — Два пассажирских лифта заблокированы, третий сейчас подойдет. В нем еще одна группа, похоже. Могут возникнуть проблемы. Остальные отключаются наверху.

Капитан кивнул лифтершам:

— Добрый день. — И тут же задал очередной вопрос, обращаясь к подчиненному: — Что с рукой?

— Ерунда. Порезался.

— Хорошо, что ерунда. С управлением разобрался?

— Да, там все просто. Кнопок, правда, много, а так все понятно,

— Хорошо, — капитан посмотрел на одну из лифтерш. — Сколько человек охраны на данный момент находятся в здании? Мне нужна точная цифра.

— Так на каждом этаже по двое, — ответила одна.

— Всего, стало быть, двенадцать, — согласилась вторая.

Третья промолчала, поскольку все еще пребывала в обмороке.

— А спецкомнат?

— Две, — вновь взяла слово первая.

— На пятом этаже. Они там, кагэбэшники, сидят весь день напролет. Подслушивают, — подслеповато щурясь, доверительно поделилась вторая.

Капитан сверился со своим планом, кивнул удовлетворенно:

— Все верно. Сколько человек берет лифт?

— Двенадцать взрослых.

— Тысячу пятьдесят килограммов, — уточнил Пастор.

— Шестеро наших, да экскурсовод, да один из родителей, — принялся загибать пальцы рыжий Женя. — Восемь, выходит, так? И детей... — он огляделся. — Ну... скажем, семеро. Для отвода глаз. Да лифтерша. Лист в лист и получается. Без второго заезда не обойтись, товарищ капитан.

— Значит, будет второй заезд, — лаконично ответил тот. — Женя, сейчас подъедет группа, займись.

— Бу сделано, командир, — улыбнулся тот.

— Напоминаю всем. Расклад следующий. Саша, — капитан повернулся к Пастору, — в служебном холле Поляк и Свиридов. Сейчас подойдет еще Быков. Вы берете на себя второй и третий этажи. Там народу много. Кухню внимательно осмотрите. И вообще держитесь настороже. У них там ножи, то, се. Не дай бог, кто дурить вздумает.

— Вздумают дурить — успокоим, — пообещал Пастор.

— Как закончите, грузите всех в лифт и поднимайте на смотровую площадку.

— Так точно, — серьезно ответил тот.

— И не забудьте потом заблокировать остальные кабины.

— Не забудем, товарищ капитан.

— Вот и ладно. Минаев, Гусев и Коваль. Подниметесь второй группой. — Минай, Гусь и Моцарт отошли в сторону. — Ваш этаж — пятый. Заложников наверх. И как следует обыщите гэбистов. У них должно быть оружие, а нам ни к чему неожиданности. Остальные со мной. Зачищаем смотровую площадку и рестораны. Все все помнят? Хорошо. Поехали. Время не ждет.

12:06. Место происшествия

Беклемешев прошелся вдоль ряда машин, внимательно осматривая стекла, дверцы, салоны. В первую очередь его интересовал броневик. Небольшая приземистая «Нива». Дверцу открыли до него. Кто-то из коллег по оперативной работе уже побывал внутри, облазил все углы.

Беклемешев забрался в салон. Внутри едко пахло выветрившимся слезоточивым газом. На рулевом колесе повисло смятое стекло с двумя мутно-белыми пятнами вокруг аккуратных пулевых пробоин. Два откидных сиденья для сопровождающих опущены. В хвосте салона стационарный сейф — мощный тяжелый куб. На распахнутой дверце прожженные пятна и сине-черная окалина, оставленная аргоновым резаком. Беклемешев опустился на корточки, внимательно осмотрел дверцу, затем поднялся, ощупал стены броневика, затянутые кевларовыми матами. В самом центре салона, правее встроенной в потолок лампы, они были чуть надорваны, видимо, сюда ударила пуля и, несмотря на вязкость кевлара, срикошетила. В дальнем от кабины углу еще одна царапина, точная копия первой, только чуть подлиннее.

— Зиновий, — в дверной проем заглянул Балков. — Ты тут?

— Да, — ответил майор, оборачиваясь. В этот момент у него мелькнула какая-то мысль, но, так и не успев окончательно оформиться, вновь нырнула в подсознание, оставив после себя лишь слабое ощущение некой недодуманности. Мутный след в чистой воде. — Что у тебя, Володя? Нашли что-нибудь интересное?

— Есть кое-что. Значит, так. Нападавших, по самым скромным прикидкам, не меньше десяти человек. Боря делает слепки с отпечатков обуви. Отправим экспертам, они дадут точный ответ. Засада была организована грамотно, по всем правилам. Колонну остановили — предположительно большегрузным автомобилем, — а затем атаковали с флангов. Явных следов крови не обнаружено, но это ничего не значит. Тут все затоптано так, словно стадо слонов пробежалось. Очевидно, мы имеем дело с профессионалами. Скорее всего с военными профессионалами. Они у нас на такие штуки мастаки. Опять-таки протектор на обуви, похоже, военного образца.

— Похоже?

— Без заключения экспертов ничего нельзя утверждать наверняка.

Беклемешев вздохнул. «Снова здорово, — подумал он. — Дети войны, черт бы их побрал». Майор снова вспомнил прошлогодний случай с ограблением Алмазного фонда. Тогда тоже были военные. Чем все закончилось? Столько народу погибло — страшно вспомнить. К тому же эти ребята, как правило, в военном деле сильны и изобретательны. Так что... Чует его сердце, у них впереди громадные неприятности.

Пока он размышлял, Балков продолжал что-то говорить, но Беклемешев не уловил последних слов.

— Прости, что ты сказал?

— Я говорю, группой командует офицер. Вне всяких сомнений. Думаю, все эти парни из одного подразделения. Не собирал же он их на улице. На такие дела малознакомых не берут.

— Да, верно, — согласился Беклемешев. — Составь запрос в Министерство обороны. Списки демобилизованных и комиссованных из «горячих точек». За этот год и вторую половину прошлого.

— Шутишь? — усмехнулся Балков. — Мы по этим спискам год ползать будем.

— Пока других вариантов нет, используем этот, — ответил майор. — Не думаю, что террористы станут прятать заложников очень долго. Не сегодня-завтра объявятся, помяни мое слово. У них должна быть какая-то цель. Не зря же они захватывали заложников. Если хотели убить — убили бы здесь.

— Тут ты прав, — утвердительно кивнул Балков. — Вооружены, судя по всему, прилично. В стекло броневика стреляли из «вала» или «винтореза». В салоне найдены две пули от бронебойного патрона «СП-6». Подходит как для того, так и для другого. Первым выстрелом стекло разбили, чтобы лишить запаса прочности, вторым — вышибли из рамы.

— Наваждение какое-то, — пробормотал Беклемешев.

— Что?

— Прошлогоднюю бойню помнишь? С Алмазным фондом.

— Еще бы.

— Там террористы тоже использовали «валы» и «винторез».

— Я уже об этом подумал, — снова усмехнулся Балков. — Но тогда все погибли. Это не они. Хотя, конечно, приходят на ум дурные мысли. Реинкарнация там, трали-вали разные. Та-ак. Что у нас еще? На обочине, метрах в двадцати, отпечатки протекторов. Четкие и совсем свеженькие. Похоже на грузовик. Водитель разворачивался и съехал задними колесами в кювет. Слепок будет готов минут через десять.

— Еще что-нибудь есть?

— Пока все. Мало?

— Много, — серьезно ответил Беклемешев. Он действительно так считал. — Значит, вот что, нужно прошерстить контакты заложников. Друзья, родственники и так далее. Их должны были проверять по нашей линии.

— Наверняка.

— Необходимо установить каналы утечки информации. Откуда у террористов сведения о времени и маршруте передвижения колонны.

— Сделаем.

— Займись этим сразу, как только вернемся в управление.

— Понял, — ответил Балков.

— Хорошо. Кстати, надо проверить номера всех машин. И особенно этого вот броневика и «Газели». На балансе какой организации числятся, где бронировались, словом, все. А теперь мне необходимо побеседовать с этим полковником... Третьяковым.

— Тоже что-нибудь нашел?

— Пока еще не уверен, но похоже на то.

— Расскажешь?

— Позже.

Беклемешев выбрался из броневичка, огляделся. Дознаватели, забравшись в салоны машин, строчили рапорты. Выглядело это довольно забавно. Взрослые люди, словно вновь усевшиеся за парту. Старательные, как школьники. А вот полковник Третьяков ничего не писал. Стоял в голове колонны, отдавая распоряжения.

«Интересно, — подумал Беклемешев. — Очень интересно».

Он быстро зашагал к полковнику. Тот заметил приближающегося майора и что-то сказал вполголоса стоящим рядом штатским и милицейским чинам. Те ретировались. Беклемешев обернулся на ходу и увидел Балкова, все еще стоящего у «РАФа» и внимательно глядящего в их сторону. Поймав взгляд майора, тот изобразил изумление и многозначительно шевельнул бровями, словно говоря: «С каких это пор?» Беклемешев кивнул: «Сам удивляюсь».

Третьяков пошел ему навстречу, спросил озабоченно:

— Возникли сложности?

— Возникли, — подтвердил майор.

— Слушаю.

— Как вас по имени-отчеству?

— Дмитрий Гаврилович, — представился Третьяков.

— Скажите, Дмитрий Гаврилович, что перевозил броневик?

Третьяков усмехнулся:

— Я знал, что вы об этом спросите.

— Откуда?

— Ну, вы же профессионал, в конце концов.

— Решали, как вежливее отказать?

Третьяков засмеялся:

— Ну зачем так сразу. Думал, как ответить полнее и при этом не сболтнуть лишнего.

— Надумали?

— Разумеется.

— И что же?

— Броневик перевозил секретную документацию.

— Если в броневике действительно находилась секретная документация, то транспортировкой и охраной занималось бы наше ведомство, — возразил Беклемешев. — Конкретно, Четвертый отдел. При чем здесь Министерство обороны?

— Тут вступает в силу чиновничья казуистика, — ответил полковник. — Сложная схема. Если упростить, то выглядит так: разработка особо секретна и проходит по нашей линии, однако документы не носят прямо информативного характера, не попадают под категорию «высшего» допуска и, соответственно, могут перевозиться и охраняться собственными силами разработчика. Вы же не первый день на службе, знаете, сколько проблем возникает при межведомственных согласованиях. У нас же, чего скрывать, бюрократия та еще. Именно поэтому все стараются лишний раз не лезть в чужой огород, а заодно и не пускать чужих в свой.

— Но если документы не секретны, тогда почему вы так волнуетесь?

— Будем до конца откровенны. При большом желании и наличии хорошего технического аналитика по этим бумагам все-таки можно составить общую картину о характере разработки.

— Ладно, опустим пока. Документы, разумеется, украдены?

— И это нас беспокоит не меньше, чем непосредственно захват заложников, — утвердительно кивнул Третьяков. — Скорее всего похитители просто не догадываются о ценности документов. Оговорюсь, ПОКА не догадываются.

— Но возможен и другой вариант. Нападение организовано именно ради бумаг, а захват заложников — трюк для отвода глаз.

— Возможно и такое. Но лучше бы вы ошиблись, поскольку в таком варианте заложники наверняка уже мертвы.

— Кто ехал в «Газели»?

— Техники и люди, обеспечивающие их безопасность.

— Техники?

— Конечно. Захваченная террористами документация носит сугубо технический характер.

— Ясно. И что же, вся ваша охрана не справилась с десятком террористов?

— Во-первых, как я уже упоминал, это была не наша охрана. Во-вторых, нападение, очевидно, оказалось слишком хорошо организовано и абсолютно внезапно.

— Ваши люди уже сняли отпечатки пальцев?

— Пока нет. Я запретил прикасаться к чему-либо до вашего прибытия. Но тут успели поработать до нас. В основном это относится к броневику.

— И тем не менее, раз уж ваши эксперты здесь, пусть снимут отпечатки и проведут дактилоскопическую экспертизу.

— Хорошо, я отдам соответствующие указания.

— Список заложников готов?

— Через пару минут вам его принесут, — ответил Третъяков.

— Пожалуйста.

12:07. Третий КПП

Красавец сержант подошел к рефрижератору, заглянул в кузов. Генералитет все еще сидел на полу у задней стенки, а над ним, держа на изготовку автомат, стоял один из солдат. Внушительно так стоял, как Колосс Родосский.

— Змей, — позвал сержант караульного, — пленных пока отведи в фойе, чтобы под ногами не путались. И пусть ящики захватят. Только осторожно.

Змей ничего не ответил. Кивнул только и качнул стволом автомата:

— На выход, козлы. — Те задвигались, невнятно забухтели, начали пробираться к двери, бочком, с опаской. — Все команды выполняются бегом, — бесцветно сообщил Змей. — Ясно, уроды? Бегом.

— Вы как разговариваете со старшим по званию? — попытался было возмутиться кто-то из генеральской свиты, но, наткнувшись на отсутствующий взгляд террориста, сразу же умолк.

— Бегом, козлы! — продолжал тот. Тон у Змея был непередаваемо-особенный. Так разговаривают опытные сержанты с зелеными новобранцами. Устало — от беспредельной тупости новоявленных воинов, но нравоучительно. — На счет «раз» хватаете по ящику и срываетесь с места. На счет «три» я вхожу в башню и удивляюсь: вы стоите у лифтов в колонну по два, по стойке «смирно». Ящики сложены рядом, четко и аккуратно. Не дай божок, уроните хоть один, козлы. Опоздавшим — пулю в затылок. Выполняем!

И откуда только прыть взялась. Подхватили генералы кофры с аппаратурой, рванули, словно бегуны-спринтеры, расталкивая друг друга, к выходу, посыпались, словно горох, из полумрака кузова на свет и помчались, боясь опоздать, к стеклянным дверям. А в спину им неслось чуть насмешливое:

— «Раз» уже прошло, «два» теперь! Смотрю за временем.

Разминающиеся у «девятки» громилы загоготали.

— Во, б..., бараны.

Красавец сержант посмотрел на них.

— Так. Ты и ты, — он ткнул пальцем в Геру и Губу. — Берете вон тот ящик и следом за заложниками. Вы двое, — тычок в Лесю и четвертого бугая по прозвищу Гулкий, — несете следующий.

— Какого х...? — прищурился Губа. — Я че, сюда носильщиком, что ли, нанялся?

— Я сказал, берешь и несешь, — жестко ответил сержант. — Возражения не принимаются.

— А не шел бы ты на х..., братан, — издевательски ухмыльнулся Гера. Почувствовав поддержку своих, он стал держаться раскованно-хамски, явно работая на публику. Гера вообще любил, когда на него смотрели и восхищались.

Сержант, однако, не восхищался. Он поднял автомат, передернул затвор.

— Взять ящики и бегом.

Гера несколько секунд смотрел на него, затем кивнул, соглашаясь:

— Базара нет, братан. Но учти, еще не вечер.

— Вперед, — сержант указал на кузов. Угроз он не боялся.

Пассажиры «жигуля» подхватили ящики и, отдуваясь, понесли к дверям.

— Эй, «упал-отжался», — окликнул сержанта Гулкий. — Что в этих гробах? Кирпичи, что ли?

— Оружие, — коротко ответил тот. — Боеприпасы. Полезные вещи.

Через три с половиной минуты и кофры, и ящики были перенесены в фойе и составлены у лифтов. Дело спорилось. Следом за первой группой наверх отправилась вторая.

12:08. Седьмой этаж. Смотровая площадка

Все произошло очень быстро. Сидящие на вахте охранники разгадывали кроссворд. Один из них взглянул на выходящих из лифта мужчин, экскурсовода, школьников и снова повернулся к напарнику:

— «Известный заряжатель печатных изданий». Тэ-экс... Пять букв, последняя «кэ».

— Других нет? — предположил тот.

Рыжий плечистый парень остановился у него за спиной, спокойно достал из-под плаща автомат и, не замахиваясь, опустил «вал» на затылок охранника. Мгновением позже ткнулся лицом в стол и второй любитель кроссвордов, получивший увесистый удар фальшивой гранатой по темечку.

— Чумак, придурки, — хмыкнул Женя.

Недолго думая, он сгреб кроссворд, сложил его и сунул в карман.

— Э, что за дела тут?..

К Жене двинулся один из экскурсантов — квадратный, с бульдожьей физиономией парень, сияющий блестящей кожей и золотом. Террорист мгновенно повернулся, ткнув ему стволом автомата в лицо. Тот опешил.

— Что? — Женя сделал шаг вперед. — Ты че? Че ты, а? Я не понял! Сильно смелый, да? Жить надоело, пес? Скажи, надоело, да? Я тя положу сейчас, прям тут, ты понял? Ты, пес, я тебя запомнил, понял? Я тебя запомнил!

— Да я ничего, — «квадратный» побледнел, невольно отступил на шаг. — Я так...

— Внимание, — капитан достал из-под плаща пистолет. — Попрошу минуту тишины.

Жека и Волк остались рядом с капитаном. На всякий случай. Яцек, Профессор и Дело пошли по кругу, собирая экскурсантов в единую группу. Тем, кто еще не до конца понял, в чем дело, тыкали стволами под ребра. Доходило быстро. Даже самые недогадливые соображали: вооруженные люди пришли сюда не за тем, чтобы любоваться красотами столицы с высоты птичьего полета. Тем более что ничего привлекательного в этом зрелище не было.

— Здание захвачено, — продолжал капитан. — Все вы теперь являетесь нашими заложниками. Прошу соблюдать спокойствие и не совершать опрометчивых действий.

В толпе послышался ропот.

— Недовольным сделать шаг вперед, — повышая голос, сказал капитан. Ропот моментально стих. — Я вижу, мы поняли друг друга. Женя, присмотри пока за порядком. Мы занимаемся рестораном. Потом заложников в конференц-зал. Кроме тех, что внизу. Их сперва ко мне.

— Хорошо, — ответил Женя и, повернувшись, вперился тяжелым взглядом в «квадратного». — Всем сесть на пол по-турецки, руки на затылок, пальцы сцепить. И чтобы я ни слова не слышал. Кто вздумает шептаться — пеняйте на себя.

Никто не заставил просить себя дважды. Через пять секунд заложники сидели на полу, скрестив ноги и положив руки на затылок. Еще через минуту к ним присоединились официанты всех трех залов ресторана «Седьмое небо».

Седьмой и шестой — ресторанные — этажи были захвачены полностью.

12:09. Место происшествия

— Куда отбуксируют машины? — спросил Беклемешев, складывая список заложников и пряча его в папку.

— В автопарк Министерства обороны, — ответил Третьяков.

— Если понадобится...

— Звоните в любое время. И по любым вопросам. Лучше непосредственно нашему оператору. Кстати, у нас отлично налажены каналы по обмену информацией с Министерством внутренних дел. Вот номер телефона нашего оператора, — полковник протянул картонную карточку. — Вас сразу же соединят либо со мной лично, либо с моим заместителем. Я предупрежу. Так будет быстрее и безопаснее во всех отношениях.

— Хорошо. Спасибо.

— Не за что, — ответил полковник.

Беклемешев зашагал к «Волге», забрался на переднее пассажирское сиденье. Машина резко взяла с места.

Третьяков остался стоять на дороге, холодно глядя ей вслед. Подошедший генерал-майор остановился рядом:

— Как вы думаете, Дмитрий Гаврилович, они поверили? — В генеральском голосе присутствовал легкий коктейль из лакейского подобострастия и рабского преклонения перед недосягаемым хозяином.

— Это не имеет абсолютно никакого значения, — рассеянно ответил Третьяков. Он разговаривал тоном профессионала, вынужденного объяснять элементарные вещи откровенному дилетанту. — Даже если нет, старательнее будут.

— Вы уверены, что им не удастся ничего разнюхать?

Третьяков усмехнулся:

— Им не дадут подойти ближе, чем они подходить не должны. В любом случае их действия несложно контролировать. — Полковник потянулся, поиграл плечами. — До чего же приятно работать с федеральными службами, когда знаешь, за какие ниточки дергать.

12:14. Ярославское шоссе. Сергиев Посад — Голыгино

— Ну и какие будут соображения? — спросил Беклемешев, поворачиваясь к устроившимся на заднем сиденье «Волги» Сергееву и Сытину.

— А какие тут могут быть соображения? — Сытин посмотрел в окно. — Дело явно нечистое. Не пойму, правда, в чем подколка, но нюхом чую — что-то не так.

— Полковник этот, Третьяков, очень уж странный мужик, — констатировал ведущий машину Балков. — Сдается мне, что никакой он не полковник. Генералы перед ним на цырлах бегают и полковники эмвэдэшные. Много чести для простого офицера из Министерства обороны.

— Тогда вопрос, — вмешался в разговор Сергеев.— Правда ли, что документы похищены?

— С этим-то как раз все ясно, — оживился Сытин. — Тут не подкопаешься. У них действительно есть повод волноваться. Разработка-то, как ни крути, велась под их «крышей». Значит, и отвечать им. Так что по шапке Министерство обороны получит конкретно.

— Это верно, — поддержал его Сергеев. — Допустим, документы каким-то образом попадают в прессу. Пусть даже не подлинники, а копии, и не целиком, а только пара страничек. Те, конечно, не выдержат соблазна и опубликуют выжимки. Все! Тайна перестала быть тайной. А утеря секретных документов означает уголовное дело. И скорее всего не одно. Понятно теперь, почему они так суетятся? Случись что-нибудь подобное в нашем ведомстве, тоже, небось, все запрыгали бы, как вши на гребешке.

— Знаешь что, Боря, — задумчиво произнес Беклемешев, — когда приедем в управление, пошерсти насчет этого батальона. Кто командир, когда сформирован, чем занимается личный состав, когда в последний раз проводились проверки, результаты, словом, всю подноготную вытащи.

— Попробую, — ответил Сергеев.

— Нет, попробую тут не годится, — отреагировал Беклемешев любимой котовской присказкой. — Пробовать не надо. Надо вытащить.

— Есть, товарищ начальник. — Тот засмеялся.

12:17. Пятый этаж. Аппаратная радиотелефонной связи

К двенадцати пятнадцати башня перешла под контроль террористов полностью. Захват завершился именно так, как задумывалось. Гладко, без сучка и задоринки. Заложников препроводили в конференц-зал, расположенный этажом выше смотровой площадки. Пока за ними присматривал рыжий Женя, но чуть позже капитан рассчитывал возложить эту обязанность на людей «со стороны». Вместе с обслугой народу набралось больше двух сотен человек, на смотровой площадке они мешали бы, оставлять их совсем без контроля было нельзя. Однако капитан понимал: во время штурма, если до него дойдет, будет дорог каждый ствол. Он очень мало знал о «неандертальцах», которых выделил ему Семеруков, и не хотел рисковать понапрасну. Безоговорочно капитан доверял только своим, неоднократно проверенным парням. В конце концов, убивать их пошлют профессионалов, а значит, и противостоять группе захвата должны профессионалы.

Обо всем этом капитан думал, спускаясь в лифте на пятый этаж. За его спиной стоял Волк, держащий на изготовку автомат.

Аппаратная радиотелефонной связи — большое кольцеобразное помещение с круглыми окнами и ламповым потолком — была сплошь заставлена высокими шкафами, вытянувшимися вдоль стен, из-за чего зал напоминал научную лабораторию.

Капитан вышел из лифтового холла и огляделся. Четверо техников стояли лицом к стене, опершись руками об аппаратную стойку. За их спинами невозмутимо прохаживался Моцарт. Гусь наблюдал за экскурсионным корпусом.

— Как там? — поинтересовался капитан.

— Все чисто, товарищ капитан.

— Хорошо. Приветствую вас. — Капитан подошел к техникам, остановился, осмотрел спины заложников. Кто более напряжен, кто менее, кто побледнел, а у кого, наоборот, красная шея. Сделав какие-то понятные только ему выводы, он сообщил: — Можете опустить руки и повернуться.

Техники повернулись, переглядываясь растерянно. Телефонисток уже отправили наверх, к остальным заложникам, они остались вчетвером, и это вызывало тревогу. Капитан же начал переходить от одного заложника к другому, внимательно вглядываясь в глаза.

— Что с нами сделают? — наконец спросил один из них, рослый крепыш с густой шевелюрой, падающей на лоб, и жесткой, как проволока, курчавой бородкой.

— Ничего, — ответил капитан, заглядывая ему в лицо особенно пристально. — Совершенно ничего. Если, конечно, вы окажете нам определенную помощь.

— Какую помощь? — недоумевающе спросил техник. — В чем она заключается?

— Кто и каким образом обслуживает антенны спутниковой связи?

— Радиотелефонные?

Теперь уже наступил черед капитана недоумевать.

— Ну, естественно, — ответил он. — Это ведь аппаратная радиотелефонной связи. Или я ошибаюсь?

— Нет.

— Тогда почему вы задаете идиотские вопросы? — Техник промолчал. — Итак, я повторяю вопрос: кто и каким образом обслуживает антенны спутниковой связи? Меня интересуют прежде всего антенны передающие, а не принимающие. Прошу учесть, у нас очень мало времени.

— Ну, вообще-то мы все обслуживаем, — промямлил техник.

— Хорошо. В таком случае изложу задачу: необходимо подключить к вашим передатчикам кое-какую аппаратуру и переориентировать антенны. Причем сделать это нужно в ближайшие полчаса.

— В каком смысле переориентировать? — все больше удивлялся техник. — Зачем?

— Затем, чтобы переданный ими сигнал более-менее точно пришел на нужный спутник. Понимаю, что идеального попадания добиться практически невозможно. Рассеивание в пределах пятидесяти процентов нас вполне устроит.

— Ну, во-первых, для начала необходимо знать, по какой орбите движется спутник. Потом придется рассчитать точные координаты его местонахождения на момент передачи, вплоть до секунд. Это под силу только очень мощной вычислительной машине. Затем...

— Орбита стационарная, а все необходимые данные, включая точные координаты, вы получите, как только дадите свое согласие, — перебил нетерпеливо капитан.

— Но дело даже не в орбите и не в координатах,— оговорился торопливо техник. — Дело в том, зачем вам это нужно?

— Вас не касается. Вы можете сделать то, о чем я прошу?

— Нет, — упрямо заявил бородач. — То есть, наверное, могу, но не стану. И мои товарищи тоже не станут. Не надейтесь.

Двери лифтового холла открылись, и из них показались двое семеруковских чужаков, несущих кофр.

— Куда ставить, начальник? — спросил один.

— На пол. Прямо посреди зала и ставьте.

— Хорошо.

Следом за первым кофром появился второй, потом третий и четвертый.

— Коваль, — не поворачиваясь, позвал капитан.

— Я.

— Приведи заложников... — капитан подумал. — Тех, что в «Газели» ехали, приведи. Спросишь там, кто обслуживал аппаратуру, и живенько сюда их.

— Хорошо, товарищ капитан, — ответил Моцарт и быстро пошел к лифту.

— Значит, так, — капитан снова повернулся к техникам. — Времени у нас очень мало. На уговоры, во всяком случае, его нет. Даю вам три минуты на размышление. Прошу учесть, наверху две сотни заложников. Среди них почти восемьдесят детей. Нам — мне и моим людям — терять нечего. Через десять минут вам принесут ухо первого убитого заложника. Еще через пять — второго. Потом, как вы, наверное, уже догадались, третьего. Народу много, хватит надолго. Двенадцать человек в час. Ровно через час я прикажу расстрелять вас лично плюс еще десять заложников из числа обслуживающего персонала. Внепланово. Рано или поздно вы согласитесь, — он обвел взглядом техников и ткнул пальцем в грудь одного из них. — Это будете вы. Нам не хочется никого убивать. Не вынуждайте же нас делать то, чего мы делать не хотим. Итак, каков же будет ваш положительный ответ?

— Сволочь, — выдохнул техник зло. — Фашист, зверь.

— Мне плевать на ругань, — равнодушно парировал капитан. — Первая минута на исходе. Думайте скорее.

Волк и Минай внимательно смотрели на него.

— Чтоб вы все сдохли, — пробурчал бородатый. — Давайте координаты.

— Вот и славно, — скупо улыбнулся капитан, доставая из кармана свернутый вчетверо лист. — Надеюсь, вы понимаете, что неправильная переориентация антенн чревата огромными неприятностями как для заложников, так и для всей вашей бригады.

— Скотина, — видимо, техник собирался поступить именно так, как сказал капитан.

— Что поделать. Надо же в этой стране хоть кому- нибудь быть скотиной, гадом и сволочью, — язвительно заметил тот. — А то ведь тут одни святые проживают. — Он повернулся к Минаю. — Вы с Ковалем останетесь здесь. Сейчас прибудут заложники. Пусть распакуют свое барахло и помогут правильно подключить. Станут упираться — заставьте. Только смотрите, не переусердствуйте.

— Хорошо, командир, — ответил Минай.

Капитан поднял рацию.

— Остров вызывает Первого.

В холле сержант вытащил из нагрудного кармана «пенальчик» передатчика.

— Первый слушает.

— Что с грузом?

— Отправляем последнюю партию.

— Хорошо. Как закончите, скажи Марту, чтобы отходил. И поторопитесь. У нас еще куча дел.

12:32. Смотровая площадка

Капитан и Волк вышли из лифта как раз в тот момент, когда «звездное общество» закончило складировать у стены последнюю партию ящиков и выстроилось в две неровные шеренги.

Сержант критически осмотрел строй, гаркнул без всякого почтения:

— Равняйсь, смирно!

Капитан подошел ближе, указал кивком на молодого полковника.

— Я вас не знаю. Кто вы?

— Полковник Епишев, — представился тот.

— Медик? — капитан бросил взгляд на шевроны полковника.

— Да.

— В «горячих точках» были?

— В Афганистане. С восемьдесят третьего по восемьдесят пятый год.

— В тылу?

— В полковом госпитале. Под Кандагаром.

— Ясно. Товарища полковника к гражданским. Отдельно от этих... — капитан кивнул на строй и огляделся. Рядом, явно не зная, что делать дальше, мялись пятеро боевиков Семерукова. За их спинами — сержант и Волк. Март, Поляк и Гусь распаковывали ящики, разбирали груз. — Вы двое, — капитан посмотрел на Геру и Губу. — Пойдете наверх. Будете приглядывать за заложниками. Заодно отведете этих, — еще один короткий кивок в сторону пленников. — Посадить их отдельно от остальных.

— Нам сказали все время быть рядом с тобой, начальник, — начал Гера, но капитан перебил его.

— Мы что, сынок, пили на брудершафт? — прищурился он. — Не припомню. Значит, будешь обращаться ко мне, как предписывает устав. А именно: «товарищ капитан». Это первое. Второе: кто и что вам приказывал раньше, меня не волнует. С этой минуты вы либо беспрекословно выполняете мои приказы, либо катитесь к едрене матери. Выбирайте.

Гера оглянулся. Солдаты прекратили разбирать ящики, выпрямились, положили руки на оружие. Смотрели с вызовом, словно только и ждали момента, чтобы нажать на курок.

— Ладно, ладно, — скривился Гера.

— Отконвоируйте пленных наверх и скажите моему парню, чтобы спускался. Он понадобится здесь.

— Ништяк, Бугор.

— Не слышу! — вдруг рявкнул капитан.

— Я говорю...

— Не слышу!

— А-а-а, понял. Есть, так точно, — Гера ернически прищелкнул каблуками. — Можно выполнять?

— Выполняйте.

— Поплыли, жопы, — Гера повернулся к пленным. — Быстро.

Группа направилась к лестнице. Сержант, капитан и Волк смотрели им вслед.

— Гнать эту сволочь, пока не поздно, — мрачно заметил Март, вынимая из ящика «РПГ».

— Лучше уж пристрелить, — философски предложил сержант. — Так проще. Горбатого сколько ни корми, а все равно могила исправит.

— Займитесь тросами и задним двором, — приказал капитан, не отрывая взгляда от удаляющихся боевиков. — И, сержант, организуйте посты. На втором этаже и здесь. Особое внимание — сквер, хоззона, технические строения. Если к нам пожалуют «гости», то скорее всего именно с той стороны.

— Но их будет ждать сюрприз, — усмехнулся сержант.

— Отставить веселье, — коротко бросил капитан. — Выполняйте. Личный состав полностью переходит в ваше распоряжение.

— Так точно.

12:34. Конференц-зал

Женя стоял у дверей, то и дело поглядывая на лестницу, прислушиваясь к разговорам, доносящимся со смотровой площадки. Однако он постоянно был начеку. Стоило кому-нибудь пошевелиться, и тут же следовал грозный окрик:

— Сидеть!

Наташа могла бы поклясться, что у этого парня есть вторая пара глаз. На затылке. Народу в зале собралось очень много. На первый взгляд человек полтораста. Экскурсантов разместили у самых дверей. Дети, несмотря на запрет, болтали вполголоса, но на них рыжий не обращал внимания. Он следил за взрослыми.

— Что они собираются с нами делать? — спросила шепотом сидящая рядом с Наташей женщина-телефонистка.

— Потребуют у властей выкуп, — предположил с видом знатока молодой парень из обслуги. — Точно. Террористы всегда так делают. Деньги, наркотики и самолет.

— Нас убьют? — с собачьей тоской в глазах продолжала телефонистка. — У меня дочка дома. Маленькая. Три годика.

— Не волнуйтесь, — попробовала успокоить ее Наташа. — Зачем им нас убивать?

На лестнице послышался шум, и в зал ввели группу людей в военной форме. Большинство из них сияло генеральскими звездами. Выглядели они не то чтобы жалко, а как-то растерянно. Рыжий мгновенно оживился. На широком лице его заиграла злая улыбка.

— Какие люди. И под охраной. Милости прошу к нашему шалашу, — громко и весело возвестил он.

Следом за пленными в зал вошли двое парней развязно-уголовного вида. Один тонколицый пижон, с короткой стрижкой и ухмылкой, кривой и острой, как бритва. Второй покрепче, пошире в плечах, повыше ростом, на бычьей шее золотая цепь. Верхняя губа рассечена уродливым багровым шрамом, сползающим на щеку. Узкий, в палец шириной, лоб. Запястья украшают массивный браслет, часы и татуировка. У обоих короткие автоматы. Остановившись посреди зала, парочка огляделась. Наташе не понравилось то, как они смотрели — откровенно оценивающе, выбирающе.

— Сдавай пост; братан, — обратился худолицый пижон к рыжему. — Бугор вниз кличет.

— А заложники? — прищурился Женя.

— Об овечках теперь мы заботимся, — ухмыльнулся второй. — Не колготись, жиган.

— Кто сказал?

— Бугор. Лично. Б... буду.

— Ладно, проверим, — Женя вышел.

Худолицый прикрыл за ним дверь и, неприятно улыбаясь, повернулся к заложникам.

— Ну че, бараны. Власть переменилась. Вы, уроды, в тот угол, — указал он генералам на дальний, еще пустой угол. — Ты, полкан, к остальным.

— Ага, — подтвердил второй. — И чтоб как по струнке у нас...

12.37. Лифтовая шахта

Створки лифта раскатились в стороны, и в образовавшуюся щель хлынули слабые потоки света электрических фонарей. Основные лампы уже отключили, а аварийные, те, что горели постоянно, на случай внезапного возникновения экстремальной ситуации, были довольно тусклыми, неприятными. И свет давали соответственный. Дряблый, как вековая паутина, пыльный; размазанный поблекшим поддельным золотом по шершавым бетонным стенам. Две темные фигуры возникли на самом краю провала. Волк и Поляк задержались на секунду, посмотрели вниз. Кабинки лифтов, застывшие на полпути между землей и небом, черная узкая лестница, уже через двадцать метров сливающаяся с полумраком, вибрирующие под жестким напором ветра стальные тросы. Только в самом низу мерцал голубоватый огонек: кто-то из их товарищей демонтировал первые пролеты аварийной лестницы. Проще говоря, нарезал ломтями при помощи ацетиленовой горелки, как вареную колбасу в магазине.

— Ну что, пошли? — Волк посмотрел на напарника.

— Поехали, — ответил тот.

Закрепив на поясах карабины, пропустив сквозь них нейлоновые тросы, оба повернулись и, оттолкнувшись от края провала, скрылись в пустоте. Между седьмым и шестым этажами парочка зависла. Лучи электрических фонарей высветили из полумрака стабилизирующие тросы, чуть звенящие от напряжения, свитые в своеобразные стальные канаты и крепящиеся к стене специальными скобами. Пятнадцать пучков. Те самые тросы, гасящие горизонтальные колебания башни.

— Ты — слева направо, я — справа налево, — скомандовал Поляк. — Начали.

Достал из специального подсумка тротиловый брикет, закрепил его на первой связке, вставил карандаш детонатора и прицепил к нему детонационный шнур. Получилось ловко и быстро, словно он с самого детства только и занимался тем, что минировал такие вот шахты. Покончив с первым тросом, террорист переместился к следующему. То же самое проделал и Волк. Только раза в полтора медленнее.

Двигаться по кругу вдоль стены было довольно сложно и требовало недюжинной ловкости и силы. Солдаты напоминали гигантских пауков. Цепляясь за тросы, используя в качестве опор крепежные скобы, а иногда и просто неровности стены, парочка медленно, но верно продвигалась по кругу. Через десять минут на всех пятнадцати пучках уже красовалась взрывчатка.

Закончив работу, террористы полезли наверх.

12.42. Смотровая площадка

Капитан стоял у окна и смотрел вниз, на город. На комплекс ВВЦ — мертвый «золотой» фонтан, тяжеловесно-хвастливые павильоны, аляповато-невесомое колесо обозрения и пестрые вкрапления ларьков-лотков, на утонченно-аристократичный Шереметевский дворец, на темно-зеленый, даже по весне, парк Дзержинского. На смог, стелющийся над домами и взбирающийся у горизонта в небо черным мутным пологом. На торчащие из него верхушки легендарных московских высоток. На телевизионные антенны, установленные внизу. На группы, бестолково топчущиеся у первого КПП. Конечно, двери заперты, будка пуста. Разочарование. Можно было бы запустить их в башню и тоже использовать в качестве заложников, но... не достаточно ли? Эти люди злы. Кто-то с непониманием оглядывается, кто-то ругается, и все они пытаются найти человека, который объяснил бы: почему их лишили удовольствия посмотреть на город сверху, полюбоваться надуманным изяществом мегаполиса. Это позже они поймут, что им просто повезло. Просто повезло.

— Товарищ капитан.

— Слушаю, — он резко повернулся на каблуках.

— Все готово, — доложил Поляк. — Тротиловые заряды установлены, детонаторы подсоединены.

— Отлично, — капитан кивнул, решительно и твердо, словно отсекая какие-то неприятные мысли, сжигая за спиной мосты. Поднял передатчик: — Сварщики, что у нас с лестницей?

— Первые четыре пролета готовы. С остальными сложнее. Минут на сорок еще работы, не меньше.

— Поторопитесь.

— Стараемся, товарищ капитан.

— Как с антеннами?

В разговор вклинился Моцарт:

— Только что закончили, товарищ капитан.

— Проблем не было?

— Поначалу были чуть-чуть, маленько.. Но я им быстро все объяснил. И доходчиво. Шуршат теперь, как миленькие.

— Отлично. — Капитан опустил передатчик, обвел взглядом стоящих рядом солдат. Они смотрели на него выжидающе. — С богом, парни, — сказал, как перекрестился. — Время?

— Двенадцать сорок пять! — тут же отозвался сержант.

— Пора. Телефон!

— Телефон! — продублировали эхом.

Поляк спешно кинулся к ящикам с амуницией и тут же вернулся, держа в руке объемистый пузатый чемоданчик. Щелкнули замки, откинулась крышка. Капитан спокойно наблюдал, как с сухим треском разворачивается зонтик спутниковой антенны. . Солдат быстро перебросил тумблеры, протянул трубку:

— Пожалуйста, товарищ капитан.

Тот спокойно, без тени эмоций, набрал номер.

12.52. Лубянская площадь. ФСБ

— Товарищ майор, — в кабинет Беклемешева заглянул Сергеев.

— Что такое, Боря? Срочное что-нибудь?

Убедившись, что в кабинете никого, кроме майора, нет, оперативник почувствовал себя свободнее.

— Зиновий, только что был звонок по «ноль-два», на Центральную. Сообщение о бомбе, заложенной на площади Тверской Заставы. Это перед Белорусским вокзалом.

— Та-ак, — Беклемешев даже присел.

«Это уже не просто совпадение, — пронеслось в голове. — Таких совпадений не бывает. Военные террористы, «винторез», заминированный вокзал. Тогда, правда, Курский, теперь Белорусский, но все равно это больше похоже на бред. Почему вокзал? Почему именно вокзал?»

— Саперов вызвали? — спросил он, поднимаясь и подхватывая со спинки стула пиджак.

— Да, — кивнул Сергеев. — Дежурный по городу сначала позвонил им, а уж потом нашим. Взрывотехники тоже минут семь как выехали. Взрыв назначен на тринадцать пятнадцать. Слишком мало осталось времени. Бомбу скорее всего обнаружить не успеют. Там на стоянке машин всегда — пропасть. Дай бог хотя бы народ вывести.

— Все правильно, — кивнул Беклемешев. — «Волгу» вызвал?

— У подъезда уже. Ждет.

— Молодец. Поехали.

Они вместе пронеслись по коридору и затопотали вниз по лестнице.

— Ребята где?

— Володя насчет броневика выясняет, Андрюшка устанавливает контакты заложников. Я не стал их дергать. Макара еще за пленкой послал.

— За какой пленкой?

— Запись разговора террориста с дежурным.

— А-а. Правильно. Номер засекли?

— Не успели. Спутниковая связь. Ее спецаппаратурой и то не всегда поймать удается, а уж обычным определителем... вообще дохлое дело.

— Это плохо, — прокомментировал сообщение Беклемешев, предъявляя дежурному прапорщику удостоверение и выбегая на улицу. — Это даже хуже, чем плохо.

— Сам знаю, да ничего не попишешь, — мгновенно откликнулся Сергеев. — У смежников аппаратура в этом отношении не очень. Говенная, прямо скажем, аппаратура у них. Но я Чеснокову стукнул, он туда ребят из контрольки отправил. Пусть посидят, послушают. Мало ли, вдруг террористы снова объявятся.

— Вдруг...

Служебная «Волга» действительно ждала у подъезда. Беклемешев нырнул на переднее сиденье, Сергеев — на заднее.

Водитель ударил по газам, одновременно включая сирену. Истошный вой прокатился по Кузнецкому Мосту.

— Знаешь, куда ехать-то? — поинтересовался Беклемешев.

— Сказали уж... — ответил тот безразлично. Ему было все равно куда. Прикажут в центр — повезет в центр. Прикажут в Тулу или во Владивосток — поедет туда. А что сделаешь? Работа такая.

Беклемешев посмотрел на часы: 12.58.

— Успеем? — спросил тоже вроде бы без напряга, но чуть с нажимом, чтобы водитель не слишком расслаблялся.

— Запросто, — ответил тот. — С запасом еще обернемся.

«Волга» мчалась по Театральному, распугивая попутки истеричным визгом сирены и сполохами маячков. Свернув на Тверскую, водитель легко выжал сто десять, да так и держал до самого Белорусского.

На площади уже вовсю кипела работа. Бдительные гаишники перекрыли Тверскую и Ленинградский проспект, перегородили все боковые улицы и выставили оцепление у вокзала. На стоянке между машинами бродили наряды с поисковыми собаками, у выхода «Белорусской-Кольцевой» приткнулся оранжевый «Мерседес» саперной команды. Милицейский кордон, протянувшийся от самого вокзала до моста, выпроваживал пассажиров. Люди шли, подобно беженцам, груженные безразмерными тюками, чемоданами и сумками-баулами. Некоторые тащили гигантские тележки с неподъемной поклажей. Двое челноков с пеной у рта доказывали, что им всенепременнейше необходимо добраться до своих колымаг и уехать, но кто их станет слушать, когда тут такое... Лоточницы с товаром, бабульки с букетиками, торговки, сгибающиеся в три погибели под весом «семечко-каленых» мешков. Выбираясь из машины, Беклемешев увидел, как один из пассажиров опрокинул в грязную лужу тележку. Веревка, удерживающая барахло в неподвижности, не выдержала и лопнула. Обернутые бумагой чемоданы и сумки посыпались на проезжую часть. Хозяин кинулся было подбирать, но его подтолкнули, без жалости, да и без внимания. «Дурень, сам живой останься, о сумках после думать будешь». Тот же либо слишком много терял, а может, просто жаль стало товара своего заграничного больше, чем здоровья, а того глядишь, и жизни, попер внаглую на цепь, потянулся — отчаянный — к сумкам своим... и получил, конечно же. Помитинговал еще минуту, порыпался, да так и пошел дальше, с заломленными до затылка руками, сопровождаемый парой молодцеватых ребят. «Не хочешь по-хорошему, придется по- плохому. Там проверим, кто ты и откуда. А о товаре своем забудь. Не видать тебе больше товара своего, как собственных ушей. Так-то, братец. Не спорь с властью, хоть и маленькой». А на лицах молодцеватых Беклемешев вдруг отчетливо прочитал явное облегчение. Боялись они и рады были до зубной боли, что нашелся повод унести ноги подобру-поздорову.

Беклемешев вздохнул. Наваждение в четвертый раз за утро посетило его. Увидел он вдруг пыльное лето, привокзальную площадь да глянцево-черные фигуры, размахивающие дубинками и прячущие лица за плексигласовыми забралами. Чувство какой-то дурной вины колыхнулось в груди. Мерзкое, как теплый перестоявший квас. И не только за омоновцев тех, состарившихся теперь на год, а и еще за что-то уже почти умершее, пережитое, превратившееся в камень. Что с ним происходит?

Подошедший торопливо милиционер, совсем молодой парень, козырнул:

— Лейтенант Перфильев. — И без всякой паузы: — Ваши документы, пожалуйста.

Показал ему Беклемешев «корочки», и лейтенант Перфильев козырнул еще раз, но уже четко; как положено, доложился, без особой вины, впрочем:

— Извините, товарищ майор. Обстановка...

— Да уж, обстановочка, — согласился за Беклемешева Сергеев.

— Лейтенант, доложите, как обстоят дела со взрывчаткой, — совсем сухо приказал Беклемешев. Получилось бесцветно, но — как ни странно — от этого особенно выразительно.

— Пока ничего, товарищ майор, — обстоятельно, с толком, принялся излагать лейтенант. — Вокзал очищен. Пассажиры и служащие эвакуированы. В настоящий момент прочесываем здание вокзала и стоянку.

— Ну, это-то мы видим, — заметил Беклемешев.

Чувство провала во времени не проходило, а вроде бы даже усиливалось. И солнце стало припекать не по-весеннему, и дышалось отчего-то тяжело, как на пропитанном бензиновыми выхлопами Садовом кольце. Голова закружилась, и в ушах зазвенело, тонко, комарино. Не удержавшись, Беклемешев открыл рот и вдохнул полной грудью.

— Что с вами, товарищ майор? — встревожился лейтенант. — Вам плохо? Побледнели...

— Нормально все, — Беклемешев тряхнул головой и отер холодный пот со лба. Дурнота тяжелым комом сползла к горлу. — Вы мне о результатах лучше доложите. Удалось обнаружить бомбу?

— Никак нет. Пока не обнаружили.

— А время между тем подходит к контрольному сроку, — многозначительно сказал Сергеев, глядя на часы. — Шесть минут осталось.

— Спасибо, мы помним, — неприязненно отрубил лейтенант. — Нам бы часик еще. Обязательно б нашли.

— А лучше бы денек, — снова подал голос Сергеев. — Да только нет у нас ни денька, ни часика.

— Знаю, что нет, — уже почти враждебно ответил лейтенант. — Тоже не пальцем деланный.

— Заканчивай, Борь, — пресек дальнейшие препирательства Беклемешев.

— Да я не к тому, Зиновий. Уводить людей надо. Рванет — все полягут.

— Надо. Насчет рванет ты точно подметил. Если, конечно, бомба вообще существует.

— А зачем террористам с нами шутки шутить? Они что, ненормальные?

— А с чего мы вообще взяли, что это именно наши террористы? — Беклемешев, прищурясь, разглядывал стоянку и суетящихся на ней людей. — Может, школьник из «новорусской» семейки папочкиным телефоном решил поозоровать?

— Голос-то взрослый, сказали...

— Ну, «бык» какой-нибудь, наркоты обожравшийся... Лейтенант, передайте старшему... Кто здесь у вас старший? Какой майор? Федулов? Артемий Демидыч? Ну как же, сколько лет... Так вот, передай Артемию Демидычу, что майор Беклемешев из Седьмого отдела ФСБ приказал поиски немедленно прекратить и эвакуировать людей в безопасное место. Понял, голуба? Вот и действуй, раз понял.

Лейтенант откозырялся и потрусил через стоянку к саперам и милицейским чинам.

Федулова Беклемешев знал, сталкивались пару раз по аналогичным делам. В основном это были звонки «бомберов», чей возраст плавал в отрезке от девяти до семнадцати. Ну и год назад встречались на Курском, конечно же. Существовали в одной плоскости, бок о бок, в течение сумасшедшего дня. Хотя тогда Федулов, как и Беклемешев, еще носил погоны капитана. Теперь вот снова встретились. И обстоятельства схожие.

Засуетились саперы, оттягиваясь к своему огненному «Мерседесу», поисковики с собаками потрусили к мосту. Федулов же подошел к фээсбэшной «Волге», улыбнулся скуповато, протянул руку для пожатия:

— А-а, Зиновий Ефимыч, здоров. Смотрю, ты майора получил. Давно?

— Вчера, Артемий Демидыч, — ответил, в тон ему Беклемешев, пожимая шершавую крепкую ладонь.

— Ну-у-у? Первый день, значит? Поздравляю.

— Есть с чем! Хорошо денек начался. Если так и дальше пойдет, завтра большие звездочки снова на маленькие поменяю.

Федулов повернулся, окинул внимательным взглядом стоянку.

— Так это дело на вас навесили? М-да... Повезло. Да ты не расстраивайся раньше времени-то. Может, и нет никакой бомбы, — сказал так, что стало понятно: лично он, майор милиции Федулов Артемий Демидович, ничуть не сомневается, что бомба есть и рванет она точно по расписанию.

— Я и не расстраиваюсь. Может, и правда, нет ее, — ответил Беклемешев. — Кто знает.

— Господь бог знает. Да этот еще... звонарь. И ведь что непонятно, — Федулов огляделся. — Здесь ни хрена, кроме вокзала, и нет. Чего взрывать-то? А если хотели взорвать вокзал, то зачем звонили?

— Год назад бомба тоже на вокзале была.

— Год назад ее заложили так, что машинку эту адскую обнаружили практически сразу. За пять минут, — Федулов нравоучительно шевельнул бровями. — Там у террористов была четкая цель. Здесь же совсем другое дело. Бомбу не нашли.

— У вас просто не хватило времени на поиски.

— Это ОН не дал нам времени на поиски. Специально, зараза, позвонил за полчаса до назначенного срока. Мы едва успели эвакуировать людей.

— Если бомбы нет, то будем считать звонок дурной шуткой, а вот если бомба есть... Придется вычислять цели террориста. Почему именно здесь и сейчас? Почему сообщил только за полчаса? Ну и так далее. Кстати, он ничего больше не говорил? Насчет выкупа или еще что-нибудь?

— Нет. Позвонил, отрапортовался, и все. Умолк.

— Ясно. Боря, сколько до взрыва?

Стоящий за спиной Беклемешева Сергеев посмотрел на часы:

— Полминуты.

Федулов поднял мегафон:

— Внимание! Всем приготовиться!

Время шло. Секундная стрелка карабкалась по делениям циферблата к роковой отметке. Десять секунд, девять, восемь...

Над площадью повисла напряженная тишина. Стало даже слышно, как гудят троллейбусные провода над головой. Стоящие у кордонов зеваки превратились в неподвижные изваяния. На их лицах застыло жадное любопытство.

Семь секунд, шесть, пять...

Внезапно с Первой Брестской улицы выскочила черная взбалмошная дворняга. Тощая, как швабра, вислоухая, с острой капризной мордочкой. Псина торопливо, как солдат под обстрелом, потрусила через площадь к стоянке, но остановилась на полпути и изумленно уставилась на людей блестящими глазами- пуговицами. Видать, не понимала, дурында, почему никто не гонит, почему не визжат тормоза, почему ей не приходится уворачиваться от летящего на полном ходу транспорта.

— Кто пустил собаку на площадь? — Федулов поднял рацию. — «Маяк-три», вы проворонили? Ну, вашу мать, получите у меня премиальные.

— Так, товарищ майор, разве ж за всем усмотришь... — виновато ответила рация.

— Потому что смотреть надо глазами, а не ж..ой! Вы поставлены в оцепление, а не анекдоты травить!

Беклемешев повернулся, чтобы что-то сказать, да так и застыл с приоткрытым ртом, ибо в эту минуту на площадь выбежал человек. Вероятно, это был один из солдат оцепления. Он бежал к собаке, придерживая одной рукой фуражку, а второй полы плаща.

— Куда? — страшно заорал Беклемешев. — Назад!

— Сержант, назад! — завопил, вторя ему, Федулов.

Собака, заметив бегущего человека, весело припустила к спасительным автомобилям. Сержант заметался, сбился с шага, снова побежал, растерянно оглянулся и остановился. Он понял, что псину ему уже не догнать, но теперь в нем проснулся ужас от того, что можно не успеть укрыться самому. Наверняка в эту секунду парень проклинал и псину, и себя за совершенно идиотский, неоправданно рисковый поступок...

Две секунды...

— Не успеет, — произнес Сергеев. — Гринписовец, мать его...

— Сержант, назад! — продолжал орать Федулов.

Одна секунда...

Беклемешев обреченно подумал, что если парню повезет, то его не заденет, контузит только динамической волной...

Тот сделал всего один шаг, прежде чем секундная стрелка достигла отметки «12». В это мгновение и прогремел взрыв.

Припаркованную в самом центре стоянки машину — стопятидесятилетние «Жигули» второй модели — приподняло в воздух на метр. Вылетели жемчужно-матовыми брызгами стекла соседних автомобилей. Беклемешев увидел, как рвется крыша «двойки», а из образовавшейся трещины выплескивается столб огненно-желтой раскаленной плазмы. Сорванная с петель задняя дверца пикапа подлетела вверх метров на пять и, описав дугу, грохнулась на капот белой «семерки», вдребезги расколотив лобовое стекло. Следом за первым взрывом прогремел второй — рванул бензобак «двойки». Черным смерчем взвился в небо столб копоти.

Сержант — любитель животных — стоял на том самом месте, где его застал первый взрыв. Он втянул голову в плечи, крепко зажмурился и ссутулил спину.

Беклемешев перевел дух. Похоже, обошлось. Парнишка остался жив — самое главное. А машины... да черт с ними, с машинами. Могло быть и хуже. Поскупились террористы на взрывчатку. И хорошо. И спасибо им за жадность.

Беклемешев повернулся, собираясь отдать команду экспертам и саперам: «За работу», как вдруг увидел лицо Федулова. Бледнеющее, с отвисающей челюстью и расширяющимися глазами.

— Это что еще за такое? — пробормотал Сергеев, и в голосе его слышалось даже не изумление, а благоговейный трепет, смешанный с ужасом. Такое, вероятно, испытывает каждый здравомыслящий человек, столкнувшийся нос к носу со сверхъестественным.

Они оба видели что-то, происходящее сейчас за его спиной. Беклемешев резко развернулся и успел заметить ЭТО, прежде чем все кончилось. Автомобили вдруг начинали дымиться. Краска на них трескалась, скручивалась в тонкие трубочки, коробилась и темнела, сгорая. Закипела в грязных лужах вода. За долю секунды большая часть «непроходимых привокзальных озер» испарилась, оставив после себя только сухие пятна соляных разводов. Лопался асфальт, сгибались и переламывались пополам стальные столбики ограждения, будто сделанные из соломы, крошились бетонные бордюры. А еще майор увидел лежащего у стоянки сержанта. Уже мертвого, с белыми страшными глазами. Руки погибшего задымились и обуглились. А еще чуть дальше лежала собака, и напоминала она ворох скомканных черных тряпок.

Секунда, доля секунды, и вместо привокзальной стоянки перед ними простерлась свалка, заставленная дымящимися остовами автомобилей. Стекла непрозрачно-туманные, покрытые сеточками мелких трещин, от раскаленных кузовов валит пар. И стояли машины наперекосяк. Резина шин растеклась черными уродливыми лужами. По площади плыл тошнотворный едкий запах, смешанный с вонью размягченного гудрона.

— Что... — Федулов сглотнул. — Что это было?

— Ни разу ничего подобного не видел, — признался Сергеев. — Сколько живу, но такого...

Первым пришел в себя Беклемешев, сорвался с места и побежал к стоянке, точнее, к погибшему сержанту, оборачиваясь и размахивая рукой:

— Отодвинуть оцепление! Всех убрать! До прибытия спецкоманды никому ничего не трогать!

На ходу он отметил, что мягкий асфальт «плывет» под его весом.

— Расширить оцепление на квартал! — тоже крикнул Федулов и помчался следом за «смежником».

А Сергеев, бегущий третьим, ничего не кричал. Кто он тут, чтобы приказы отдавать?

Завывая сиреной, подлетела карета «Скорой». Тяжело катившая следом за ней «пожарка» притормозила, заглушила оповещатель, погасила маяк. Расчет принялся подключать и разматывать «рукава» и спешно заливать догорающий в центре стоянки изувеченный пикап.

Санитары склонились над трупом сержанта.

Подбежавший Беклемешев гаркнул во всю силу легких:

— Руки! Ничего не трогать руками! — И, обернувшись к Федулову, скомандовал: — Майор, вывести всех этих людей за ограждение! Немедленно!

Санитары оборачивались, пожимали плечами, переглядывались. А к ним уже спешили крепкие парни, ранее стоявшие в оцеплении.

Беклемешев посмотрел в сторону пикапа, оценивая расстояние, и вдруг заметил...

— Смотри! — крикнул он Сергееву.

Тот прибавил шаг, подбежал, спросил, отдуваясь, внимательно оглядывая стоянку:

— Что такое?

— Уже ничего. Поздно.

— А что было-то?

— Что было, то было.

Беклемешев наклонился над трупом, присел на корточки. Не требовалось много ума, чтобы понять: сержанту помощь санитаров уже не нужна. Но как он выглядел... Вблизи зрелище оказалось еще более ужасным. Майор осторожно протянул руку, дотронулся до плеча убитого и... от легкого прикосновения китель милиционера пополз по ниткам. Под пальцами Беклемешева за секунду образовалась внушительная дыра, то же самое произошло и с форменной рубашкой. И с футболкой. Тело парня казалось разбухшим, словно его проварили на пару. Тем необычнее смотрелись серо-черные, сгоревшие кисти рук. От ушей, ноздрей и рта тянутся кровавые потеки, но кровь, как ни странно, уже свернувшаяся, темно-коричневая. Однако больше всего Беклемишева заинтересовало даже не это, а кожа. И на лице, и на шее мертвого она была одинаковой: странного белесо-матового оттенка.

— Не понимаю, — пробормотал над ухом майора Сергеев. — Этот парень выглядит так, словно его только что вытащили из пароварки.

— С ним что-то произошло, — поддержал его Беклемешев. — Что-то очень странное.

— Газ? — предположил Сергеев.— Или радиация?

— Ты знаешь газ, который действует подобным образом? — не глядя на собеседника, спросил майор.

— Да хрен его знает. С тех пор, как я закончил академию, этого дерьма понаделали, как грязи. Может, и такой есть.

— Ну допустим, а на машины тоже воздействовал газ? Или радиация? Чувствуешь?

Он поднял голову и посмотрел на Сергеева.

— Что? — не понял тот.

— Жар! Жар от раскаленного металла! — Действительно, от машин, несмотря на холодный ветер, а может быть, именно благодаря ему, все еще докатывались волны густого, душного жара. — Они же раскалились почти докрасна, и вода в лужах закипела. Какой, к чертям собачьим, газ. Артемий Демидович, — Беклемешев повернулся к стоящему чуть в стороне Федулову, — кто-нибудь это снимал?

— В каком смысле?

— Телевизионщики, газетчики, радио, кто-нибудь здесь был?

— Я никого не видел. Слишком быстро все произошло. Да и оцепление мы сразу же, почитай, выставили, так что, если бы кто из этой шайки-лейки сунулся, все одно мимо меня бы не просочились.

— Вот и хорошо. А если приедут — не пускать. Ни под каким видом. Это приказ.

— Понял, Зиновий Ефимович.

Над домами, высоко в небе, затарахтели лопасти вертолета. Через две минуты юркий «Белл» красно-белого цвета — окраска спасательной службы — вынырнул из-за крыши соседнего дома и завис над площадью.

— Их-то кто сюда звал? — пробурчал Сергеев.

Вертолет качнулся и начал быстро снижаться. Мощный поток воздуха, поднятый лопастями, взбаламутил лужи, поднял с земли тучи мелких водяных брызг пополам с песком и солью и погнал по ветру.

— Уберите их! — закричал Беклемешев, вскакивая. — Уберите кто-нибудь!

«Белл» упрямо шел на снижение.

Беклемешев, Сергеев и Федулов торопливо зашагали к вертолету, уже коснувшемуся полозьями растрескавшегося асфальта. Дверь пассажирского отделения откатилась в сторону, и из него посыпались автоматчики. В темно-зеленых касках и бронежилетах они были похожи на тайваньские игрушки. Солдаты мгновенно вытягивались в цепь, охватывая стоянку широким кольцом. Причем оперативники оказались за оцеплением.

Следом за автоматчиками из вертолета выбрались несколько очень серьезных мужчин с чемоданчиками. Эти прошли мимо Беклемешева, Федулова и Сергеева, даже не взглянув в их сторону. Двое сразу занялись трупом сержанта, один подошел к погибшей собаке, еще двое принялись отколупывать кусочки асфальта, бетона, снимать пинцетом краску с машин и складывать все это в пластиковые пакетики, которые с ловкостью фокусников извлекали из недр чемоданчиков.

— Ну, блин, началось, — прокомментировал Сергеев.

Дверца кабины вертолета приоткрылась, и Беклемешев увидел... Дмитрия Гавриловича Третьякова. Собственной персоной. Спрыгнув на землю, он подал знак пилоту, и тот заглушил двигатели. Лопасти описали еще несколько кругов и остановились.

— Приветствую вас еще раз, — Третьяков шагнул к Беклемешеву.

Впрочем, в голосе полковника не прозвучало особенной радости.

— Что все это значит? — спросил Беклемешев, указывая на оцепление и на людей в штатском.

— Потрудитесь уточнить, что именно вы имеете в виду?

— Все. Автоматчики, люди с кейсами?

— Автоматчики оцепляют запретную зону. Люди с кейсами — эксперты. Они собирают образцы для исследований.

— Я имел в виду вовсе не это. Какого черта они вообще здесь делают? Это расследование проходит по линии ФСБ. Вы сами неоднократно мне об этом говорили.

— Говорил, — согласился Третьяков. — И по-прежнему не отказываюсь от своих слов.

— Тогда почему вы прибыли сюда с этой своей... командой?

— Не забывайтесь, майор. Я все-таки старший по званию, — напомнил Третьяков. — А прибыли мы сюда потому, что документы все-таки украдены у нас. И пострадавшая сторона — именно наше ведомство. Плюс к этому, будучи заинтересованными в скорейшем проведении расследования, мы хотим оказать вам максимально посильную помощь. Отсюда — наши эксперты. Насколько я в курсе, ФСБ не располагает специализированной лабораторией, позволяющей производить оперативное исследование материалов на молекулярном уровне. Вы могли бы обратиться в гражданские организации, но дело проходит под грифом «секретно». У нас же имеется вся необходимая для этих целей аппаратура. Вывод: ваши эксперты могут собрать образцы, но потом эти образцы все равно попадут к нашим специалистам в наши же лаборатории. Только произойдет это на два, а то и на три часа позже. В сложившейся ситуации подобная потеря времени недопустима.

— Что касается лаборатории, будем считать — вы меня убедили, — Беклемешев не смог возразить. Подведомственные Министерству обороны лаборатории были оснащены лучше многих других. — Но я хотел бы знать, с чем мы имеем дело?

— О чем вы?

— Обо всем. Я хочу знать, откуда вам известно о взрыве; почему растрескался асфальт и раскрошился бетонный бордюр; отчего погиб этот парень, — кивок на труп, — почему он так выглядит; и, наконец, что же у вас похитили? Только ли ради документов вы потащили сюда роту солдат и позаимствовали у спасательной службы вертолет?

— О взрыве нам стало известно от сотрудников МВД. Слава богу, в этом ведомстве работают более ответственные люди, чем в вашем, — сухо отрезал полковник. — Это первое. Второе: я понятия не имею ни о растрескавшемся асфальте, ни о раскрошившихся бордюрах, ни об этом погибшем парне, поскольку мне не довелось быть непосредственным свидетелем происходящего. Случилось же это по вашей, майор, вине, поскольку ни вы, ни ваши коллеги не сочли нужным известить нас о готовящемся взрыве. В связи с чем мне, очевидно, придется подать рапорт на имя вышестоящего начальства. Это третье, — Третьяков четко отбивал каждое слово; глядя Беклемешеву в глаза. — Ну и, наконец, четвертое: заявляю со всей ответственностью, похищены только документы. Надеюсь, я удовлетворил ваше любопытство полностью?

Беклемешев, не ожидавший от полковника подобной атаки, поначалу даже растерялся, но быстро пришел в себя:

— Насчет рапорта вышестоящему начальству — это угроза?

— Можете расценивать мои слова как угодно. Я беспокоюсь только об одном. О том, чтобы террористы были задержаны в кратчайшие сроки. И у меня, в отличие от вас, нет времени на удовлетворение личных амбиций.

— В чем вы видите удовлетворение личных амбиций? — искренне изумился Беклемешев.

— Вам самому это отлично известно. — Третьяков козырнул и направился к оцеплению.

— Может быть, кто-нибудь объяснит мне, что происходит? — сказал с неприятным смешком Сергеев. — Я, похоже, вообще перестал что-либо понимать.

— Полковник обвиняет нас в том, что мы не сообщили о взрыве из корыстных побуждений, — спокойно ответил Беклемешев, глядя в удаляющуюся спину Третьякова. — Вряд ли удастся доказать ему обратное, хотя он и не производит впечатления солдафона.

— М-да, — согласился Федулов.

— Но это как раз не самое странное, — продолжал Беклемешев. — Настоящая странность в другом: полковник Третьяков так и не ответил ни на один из поставленных мною вопросов.

Цепь окружавших стоянку автоматчиков рассыпалась. Они перегруппировались, образовав живой коридор от стоянки до места посадки геликоптера.

— И что будем делать? — поинтересовался Сергеев, наблюдая за тем, как штатские торопливо упаковывают трупы сержанта и собаки в пластиковые мешки и грузят в вертолет.

— Искать, — ответил Беклемешев.

— Неприятно, если тебя тычут носом в дерьмо, — поделился соображением Федулов.

— Во-во, — поддержал Сергеев. — А потом еще и говорят: «Сам виноват».

— Точно, — милицейский майор и фээсбэшный старший лейтенант нашли общий язык.

Подошедший Третьяков кивнул на вертолет и натянуто сообщил:

— Ставлю вас в известность, майор. Первые результаты экспертиз будут готовы примерно через два часа. Мы немедленно представим вам полный отчет. Если угодно, в письменном виде. Правда, это займет несколько больше времени.

— Для начала будет достаточно простого телефонного звонка, — в тон ему ответил Беклемешев. — А там видно будет.

— Хорошо, — полковник зашагал к вертолету.

Трупы были погружены, солдаты забирались в пассажирский отсек. Полковник открыл переднюю дверцу, но перед тем, как занять свое место, еще раз внимательно посмотрел в сторону Беклемешева. Тот демонстративно отвернулся. За его спиной сперва с натугой, потом все легче и легче загудели двигатели. «Белл» поднялся в воздух и несколько секунд висел над площадью. Затем резко взмыл вверх, перевалил через крышу дома и исчез. Остался только удаляющийся стрекот лопастей.

— Майор, у вас достаточно людей? — посмотрел на Федулова Беклемешев.

— Когда их бывает достаточно? — уклончиво ответил тот. — А что такое?

— Нужно отрядить человек тридцать, пусть обыщут все окрестности, осмотрят подземные коммуникации, зафиксируют повреждения. Каждую трещинку. Нужно вызвать экспертов, чтобы осмотрели машины, сняли соскобы с асфальта, взяли образцы поврежденных поверхностей, провели химический и спектральный анализ. Далее, составить протокол осмотра места происшествия. Короче, не мне вас учить, Артемий Демидович. Только работаем в три раза тщательнее и в пять раз быстрее.

— Обижаешь, Зиновий, — ответил тот.

— Не обижаю, а прошу.

Федулов серьезно кивнул и поинтересовался:

— Понимаю. Ладно. Поможем «смежникам». Когда все это нужно?

Беклемешев вдруг вспомнил одну из любимых фраз Котова и ответил:

— Вчера.

13:11. 7 километров от поселка Алферово

Прежде чем выскользнуть в пролом, Игорь огляделся. Не видит ли кто? Не видели. За «свинаркой» почти всегда тихо. Вонища тут страшенная. Кто ж сюда по собственной воле пойдет?

Игорь выбежал на дорогу и тут же увидел неприметный «жигуль». Привалившись к капоту, стоял высокий худощавый парень в кожаной куртке и джинсах, курил неторопливо, все время поглядывая в сторону ограждения. Заметив Игорька, он щелчком отбросил сигарету, отлепился от капота. Из салона, со стороны водителя, выбрался второй — пониже, покрепче, постарше. Волосы седые, короткие. Нос мясистый, крупный. Глаза внимательные. Взгляд неприятный, пронзительный. С ним Игорь разговаривать не любил. С молодым — другое дело. Тот хоть общительный. Словцо крепкое где надо вставит, хохотнет. А старший — хмурый всегда.

Игорь подошел торопливо, оглянулся за плечо.

— Никто тебя не видел? — спросил молодой, а старый уставился на Игорька так, что у того мороз пошел по коже.

— Никто, — ответил он. — Честно. Я проверил.

— Молодец, — похвалил молодой и взглянул как- то особенно, словно сомневался в правдивости собеседника.

— Честно. Я все сделал так, как вы сказали.

— Да мы знаем, знаем, успокойся, — молодой улыбнулся. Губы у него узкие, сухие, с мелкими трещинками, и, когда он улыбался, трещинки эти становились особенно заметны. — Садись в машину, на заднее сиденье. Поедешь с нами.

— Я не могу, — удивился Игорь. Он впервые получил подобное приглашение от покровителей. — У меня построение через пятнадцать минут.

— Не волнуйся, — буркнул старший. — С твоим командиром наше начальство договорилось. Садись.

— А... куда мы поедем? — спросил Игорь.

Ему почему-то не хотелось ехать куда-либо с этими двоими.

— Да не тушуйся, Игорек, — снова улыбнулся молодой. — В Москву. И не поедем, а поедешь. Ты один поедешь. Мы тебя только в Дмитров к электричке подбросим. Следующая только в три, а начальство, оно, сам знаешь, ждать не любит. Пока доберешься, пока доедешь через пол-Москвы, уже и рабочий день закончится, а наш шеф хочет с тобой сегодня побеседовать.

— А мой ротный точно знает, что я с вами?

— Знает. Ему оттуда, — старший указал пальцем в небо, — звонили насчет тебя.

— А-а-а, — протянул с облегчением Игорь. — Тогда, конечно. Поехали.

Он забрался на заднее сиденье «жигуля».

Его высадили не у станции, а чуть поодаль, за углом.

Молодой повернулся, подмигнул Игорю.

— Ну, давай, Игорек. Шустри. — Протянул записку. — В Москве поедешь вот по этому адресу. Найдешь? Скажешь вахтеру... Я там, короче, все написал. В электричке прочтешь. Садись только в пустой вагон. Не стоит, чтобы тебя кто-то видел. Для человека твоей профессии чревато. Давай беги, а то опоздаешь.

— Ага, — кивнул Игорь и выскочил из машины.

Он хотел спросить, что означает слово «чревато», но побоялся и правда опоздать. Электричка шумела уже где-то неподалеку. Похоже, яркие перспективы начали прорисовываться отчетливее.

Старший, равнодушно глядевший ему вслед, буркнул:

— Ну и м...к. Неужели еще встречаются такие М...КИ?

— Если бы ты знал, какие м...ки встречаются, ты бы подобных вопросов не задавал, — ответил молодой весело. Он вынул из кармана складной нож, выбросил лезвие, снова сложил и убрал на место. — Я пошел.

— Давай, — согласился старший. — В Яхроме тебя подхвачу. Успеешь?

— Чего тут успевать-то? — хмыкнул молодой и побежал следом за Игорем.

13:37. Смотровая площадка радиотелевизионной передающей станции «Останкино»

Капитан повесил трубку и, повернувшись к сержанту, спокойно сообщил:

— Все в порядке.

На самом деле он волновался. Слишком уж много было разных «если бы». Захват башни мог быть обнаружен раньше, чем рассчитывалось. Случись это и реши власти идти на штурм немедленно, у его ребят не было бы ни единого шанса на спасение. Координаты спутника, добытые Семеруковым, а точнее, кем-то из его компьютерных умельцев, вполне могли оказаться ошибочными. Смерть. Антенны, несмотря на предупреждение, могли быть сориентированы неверно. По злому умыслу или случайно, не имеет значения. В любом случае это означало бы полный провал операции. Смерть. И еще целая куча случайностей, которые не в состоянии предусмотреть никто, но результат которых одинаков — смерть. Однако господь бог сегодня, видно, играет на их стороне, и теперь он с полным правом может сказать: «Парни, у нас очень неплохие шансы».

— Странно, что никто до сих пор не поинтересовался, почему группы не могут попасть в башню, — задумчиво произнес сержант. — Больше часа уже прошло.

— Обычная расхлябанность, — ответил капитан, рассматривая здание экскурсионного корпуса, площадку для парковки машин и будку охранников у главных ворот. — Но нам это на руку. Есть время как следует подготовиться. Чем дольше они не будут чесаться, тем больше у нас шансов уйти целыми и невредимыми.

Он оглянулся. Коридор был практически пуст. Даже ящики с боеприпасами успели разнести по этажам. Ну и отлично. Справа и слева от него, у окон, фигуры солдат. Март и Гусь, определил капитан. Про себя он тоже называл их армейскими прозвищами. Оба с автоматами, на которых укреплены снайперские прицелы — предосторожность отнюдь не лишняя, учитывая, что вести огонь придется на максимальную для «вала» прицельную дальность — четыреста метров. И хотя стрельба «сверху вниз» дает меньшее вертикальное отклонение пули, чем при обычном выстреле, но вот ветер... Рядом с Мартом у стены стоит снайперская винтовка «дейзи-600». Черная, тускло отливающая сизым. Отличное, невероятно мощное оружие калибра 14,5 миллиметра, предназначенное для поражения легкобронированных целей и живой силы противника на дистанциях до полутора километров. Таких винтовок в группе две. Семеруков предлагал взять еще пару вместо менее мощных «ллайт фифти», не скупился — за десять-то миллионов долларов и черта в ступе добыл бы, «благодетель», — но он, капитан, отказался. Достаточно и двух. Вполне достаточно.

Под боком у Гуся «РПГ-7», а в специальных, перешитых из десантных, рюкзаках десяток «выстрелов». Пять кумулятивных, отечественных, и пяток осколочных, китайских. Это так, на всякий случай. «Будем надеяться, что до использования бронетехники не дойдет, — подумал капитан. — Наши власти, может, и не отличаются большим умом, но не полные же они кретины, в самом деле. Должны принимать во внимание жизни двух сотен заложников».

— Что у нас с людьми? — спросил он сержанта.

— Расстановка согласно плану. Змей, Жека и Пастор — у входа, в холле. После первой же атаки они минируют лифтовые двери и отходят на третий этаж. Там еще шестеро: двое с пулеметами — Фриц и этот... придурок мафиозный... Лесик, Дело с «эрпэгэшкой», Гулкий — у него автомат, Профессор и Яцек с «ллайтами». Задействован один лифт. После отхода наших кабину уничтожим. Электромоторы остальных кабин выведены из строя.

— Хорошо, дальше?

— Ну, с заложниками двое. На них можно особенно не рассчитывать. Те еще, похоже, вояки. Минай и Моцарт на пятом. У них два автомата и гранатомет. Присматривают за аппаратчиками. На всякий случай.

— Правильно, — одобрил капитан. — Эти парни хоть и «очкарики», а подстраховаться не мешает. Мало ли какая муха их может укусить.

— Я тоже так подумал, товарищ капитан, — улыбнулся сержант.

— Дальше?

— Кокс на шестой площадке, у люка.

Капитан кивнул понимающе. Шестая площадка располагалась на высоте четырехсот семидесяти метров и служила своеобразной зоной отдыха перед крутой лестницей, ведущей на шпиль. Часовой, разместившийся там, должен был докладывать о появлении воздушных целей. Хотя с такой-то верхотуры и все подступы к башне были у него как на ладони. Вероятность того, что власти попытаются штурмовать башню с воздуха, была крайне мала, но капитан не привык полагаться на случай. «Авось — это для ленивых и дураков», — говаривал он.

— Удав наблюдателем сегодня работает. И четверо здесь. Март и Гусь контролируют эту сторону, Волк и Поляк — противоположную. Ну и мы. Всего двадцать один человек. Полный расклад.

— Молодец, сержант, — поощрительно улыбнулся капитан. — Серьезно, молодец. Как с задним двором?

— Давно все готово.

— Превосходно. Смотри-ка, — вдруг пробормотал он, — засуетились наконец. Ну да лучше поздно, чем никогда. — Капитан резко повернулся и крикнул: — Внимание всем! Боевая готовность номер один!

Сержант торопливо поднял рацию.

— Первый вызывает всех. Боевая готовность номер один! Как поняли, прием?

— Второй здесь! — Третий, вас понял! — Четверка, жду указаний!

Капитан, слушая звучащие в эфире голоса, молчал и рассматривал нараставшую у экскурсионного здания суматоху. Он видел море голов — так и не попавших в башню экскурсантов, шустрого человечка в сером костюме — администратора и двоих охранников с автоматами, в бронежилетах, вальяжно-ленивых. «Смотреть противно, — подумал капитан вскользь. — И это солдаты в боевой обстановке. Пятьдесят процентов потерь приходится именно на таких вот, неуязвимых».

Администратор, сорвавшись с места, потрусил к первому КПП. За ним легко, вразвалочку, шествовали «бронированные добры молодцы». А уж следом, точно свита за королем, топотали экскурсанты.

— Шли бы вы от беды, — пробормотал себе под нос капитан.

— Вы что-то сказали, товарищ капитан? — не расслышал сержант.

— Я сказал, снайпера на позицию, — жестко приказал тот.

— Понял, — красавец снова поднял передатчик. — Шестой на линию огня.

— Шестой, вас понял. Я на линии, — отозвалась рация голосом Профессора. — Жду указаний.

— Цель, — сержант тоже посмотрел в толпу, сверху вниз, с недосягаемой, почти божеской высоты.

— Цель? — Толпа нырнула под крышу галереи, и капитан, словно нехотя, повернулся. Пробормотал, будто решая в уме сложнейшую задачу: — Цель...

На мгновение их глаза встретились — командира и подчиненного, — и сержанту вдруг показалось, что капитан ослеп.

— Цель, — повторил тот, глядя прямо перед собой. Он неожиданно усмехнулся и скрипуче добавил: — Снайпер их не видит. Не видит. Третьему. Предупредительный выстрел. — Зажмурился плотно, положил ладонь на висок и повторил: — Предупредительный выстрел. Предупредительный. Поверх голов. Быстрее!

— Понял, товарищ капитан.

— Третьему — поверх голов. Быстрее!!!

— Я понял, товарищ капитан, — ответил сержант и отвернулся.

Ему стало немного легче. Честно говоря, он побаивался этих «провалов» командира. В такие мгновения капитан переставал быть самим собой. С ним что-то происходило. Именно это ЧТО-ТО и пугало сержанта. Однако он знал, как с ЭТИМ бороться.

— Шестой, отставить, — звонко гаркнул сержант в микрофон передатчика. — Третий, предупредительный выстрел поверх голов! Как поняли, прием?

— Шестой, вас понял.

— Я — Третий. Понял тебя, Первый. Даю предупредительный поверх голов.

Это был Пастор.

— Почему Третий?

Сержант вздрогнул. Капитан смотрел на него настороженно, выжидая. Но это уже был капитан.

— Вы сами приказали, товарищ капитан. Третьему — предупредительный над головами. Снайпер не видит цель. Люди под крышей.

 — Ах да, верно, — словно нехотя согласился тот.— Верно.

Капитан медленно отошел в сторону, ткнулся лбом в прохладное стекло. С ним снова случилось то, чего он пугался. Чернота. Провал. Беспамятство. Он опять — в который раз? — потерял контроль над телом и, что стократ хуже, над разумом. Но это был не крик. Это гораздо, гораздо опаснее крика. Его слова? Насчет Третьего? Где они спрятались? В каком закоулке жалкого, убогого мозга? Пора с этим покончить. Раз и навсегда. Но только не сейчас. Признаться в собственной слабости в такую минуту... Нет. Он не может бросить своих ребят. Не бросил тогда, не бросит и сейчас. Нельзя. Для них он должен остаться сильным. Должен, значит, останется. «Ты решил это давно? — спросил капитан себя и сам себе ответил: — Да. — Твердо? — Твёрже не бывает. — Хорошо. Главное, чтобы в ту, самую ответственную, секунду ты был способен нажать на курок. Но это потом, потом».

Не шли лифты. И не было на смотровой площадке галдящих, плюющих на приличия школьников. В тишине капитану показалось, что он слышит докатившееся снизу, заглушенное шипение очереди «вала». Безумно далекое, дошедшее из предыдущей жизни. И почувствовал капитан едкий запах тлеющих тряпок и порохового дыма. Он даже знал, что это тлело. Одежда на теле расстрелянного человека.

И, обернувшись, заорал на всю площадку истошно, царапая криком горло:

— Я же приказывал — над головами! Над головами, вашу мать! Над головами!!!

Сержант рванул рацию:

— Первый — Третьему. Пастор, ты что там, охренел совсем?! Сказано ж было: предупредительный поверх голов!

Забубнила рация, а замолчавший капитан стоял, не шевелясь, чувствуя, как непонятный холод проникает в каждую пору кожи, заползает в каждую клетку его тела, стягивает ледяной маской лицо, мешая смотреть.

— Товарищ капитан, — шагнул к нему сержант. — Третий докладывает: никто не пострадал. Он специально на полметра выше взял, чтобы никого не зацепить.

13:56. Лубянская площадь

В коридоре Беклемешева поймал Сытин. Приноровился к шагу, потрусил рядом.

— Зиновий, ты куда?

— В химическую лабораторию.

— Уделишь пять минут? Я тут по слепкам результаты получил...

Беклемешев круто изменил траекторию движения, свернул к своему — как непривычно — кабинету, толкнул дверь:

— Заходи, только в двух словах. Времени в обрез.

Сытин шмыгнул к столу, присел.

— Эксперты закончили со слепками.

— И что же? — Беклемешев достал из кармана пачку сигарет, придвинул к себе пепельницу, закурил.

— Угостишь? — тут же «открыл огонь» Сытин. — Свои дома забыл.

— Угощу, — майор толкнул пачку через стол. — Ну так что со слепками-то?

— Террористы приехали на «МАЗе». Либо фургон, либо рефрижератор. Это стопроцентно. Слепок четкий, ошибки быть не может. Грузовик стоял в девятнадцати метрах от головной машины. Вот схемы. В вычислительном центре смоделировали на компьютере по протоколу осмотра.

Сытин закурил. Он постоянно и не стесняясь «стрелял» чужие по причине необъяснимой сигаретной забывчивости, а закуривал вкусно, с чувством, смакуя каждую затяжку. Что временами сильно раздражало.

Беклемешев взял схемы. Их было две. Вид справа и сверху. Сделанные на скорую руку, только для того, чтобы понять, как стояли машины в момент нападения. Обочины, кусты, сугробы отмечены приблизительно, форма неточная, но тут ничего не поделаешь. Компьютерщики ведь не были на месте происшествия лично. Им пришлось руководствоваться только протоколом. И снова у Беклемешева возникла та самая давешняя мысль, уже приходившая ему в голову в броневике.

— Процент износа шин большой, — бодро продолжил Сытин. — Имеется поврежденный фрагмент — след вулканизации. Короче, если грузовик будет найден, идентифицировать его не составит труда. Я позвонил в ГАИ. За последние полмесяца всего два случая угона «МАЗов». Тринадцать дней назад и пять.

— Это не они, — быстро отрубил Беклемешев, досадуя, что Сытин вновь сбил его. Однако теперь мысль не ушла окончательно, а колыхалась где-то совсем рядом. Для того, чтобы «поймать» ее, нужно было лишь пять минут тишины. — Пять дней, а тем более тринадцать — слишком много. Машину надо где-то прятать. Это же не «Жигули». Их «МАЗ» пришел по другим каналам. Дальше?

— Насчет продаж я тоже почву прозондировал. Еще сигареточку можно? Спасибо. Так вот. За месяц по Москве и области продано четыре подходящие машины. Компьютерщики прошерстили фамилии покупателей. К армии ни они, ни их родственники отношения не имеют, работают либо в фирмах, занимающихся автоперевозками, либо подхалтуривают частным образом.

— Ясно.

— Есть соображения? — Сытин подался вперед, навалился грудью на стол.

— Есть. С машиной мы тянем пустышку. Перебирать все варианты нет времени, а «МАЗ» скорее всего приобрели легально, по остаточной стоимости у какой-нибудь автобазы на подставное лицо или, что еще вероятнее, арендовали. — Беклемешев взглянул на часы. — Закроем пока этот вопрос. Давай дальше. И перестань мне дым в лицо пускать.

— Извини, не хотел. С обувью тоже ясно. Стандартная, армейская. Обрати внимание, не имитация «под», а родная. Даже ГОСТ указан. В принципе, если побегать, такие можно купить и на толкучке. Но не то чтобы на каждом углу валялись. Износ, по слепкам, примерно одинаков — от года до шести месяцев, а обноски на рынке теперь, как правило, не продают. Обуть же десять человек в родные армейские ботинки, к тому же поношенные, не так просто.

— Число подтверждено?

— На самом деле террористов может быть и больше, но отличающихся слепков только десять.

— Так. Что-нибудь еще?

— Насчет пуль. Две. Обе стандартные, от патронов «СП-6». Механические повреждения на обеих идентичны. В нашей картотеке ствол не значится. Криминала на нем нет. «Винторезы», как и «валы», проходили обкатку в Афганистане. И в Чечне ими пользовались, в других «горячих точках», и за бугор их тоже продавали, так что при известном старании, связях и деньгах добыть подобную «игрушку» можно. Тут зацепиться особенно не за что.

— Все?

— Ничего себе. Между прочим, Зиновий Ефимович, товарищ майор, всю эту непосильную работу я провернул за час с небольшим.

Сытин откинулся на стуле, уже не спрашивая разрешения, с чувством заслуженной награды, достал третью сигарету, закурил.

— Хорошо. Молодец. Хвалю. — Беклемешев поднялся, вытащил несколько сигарет и придвинул Сытину. Пачку спрятал в карман. — Когда закончим с террористами, отмечу в приказе. — Он еще раз посмотрел на часы и пробормотал: — Времени нет, совсем нет времени. Значит, вот что, Андрей. Подними-ка всю нашу агентуру по торговле оружием. Пушки откуда-то привезли. А это означает, что была задействована целая цепочка — поставщики, курьеры, торговцы. Кто-то что-то должен знать. Информация не могла не просочиться наружу.

— А если террористы воспользовались своими каналами?

— Маловероятно. Допускаю, что они сами сумели раздобыть обмундирование, но «валы» и «винторезы» не числятся в реестре штатного общевойскового вооружения. Следовательно, оружие им предоставил кто-то, имеющий контакты с криминальной средой.

Вопрос: кто и за какую плату. Сомневаюсь, чтобы бывшие армейцы смогли сами расплатиться за десять автоматических стволов. И это, заметь, минимум. Отставники — народ в основной массе небогатый, если не сказать больше. А богатые в такие дела не лезут. Им и так неплохо живется, а спокойствие дороже денег. И потом, ни один торговец оружием, не только в Москве, но и в области, не продал бы нашим террористам даже ржавого пугача, не говоря уж о «валах». Побоялся бы. Слишком велик риск. Это ведь не огурцами на базаре торговать.

— Понял. Может быть, — Сытин закивал, выпуская дым из ноздрей, и сразу стал похож на Змея Горыныча, выползшего из тифозного барака. — Наверное, ты прав, Зиновий. Вот что значит майора получил. Согласен. Не зря.

— Не мороси. Иди лучше, делом займись, — Беклемешев приоткрыл дверь. — Кстати, где Балков?

— Последний раз я его видел у компьютерщиков, — Сытин шумно задвигался, извлекая свое нескладное худое тело из-за стола. — Он поднимал информацию по контактам заложников.

— И вот еще, относительно заложников. Свяжись, пожалуйста, с Министерством обороны и поинтересуйся, только ненавязчиво, работает ли у них полковник Дмитрий Гаврилович Третьяков. И если работает, то в какой должности.

— Хорошо.

— Пока все.

— Иду, иду. — Сытин сгреб оставленное Беклеме- шевым курево и бережно засунул в нагрудный карман, на манер газырей. — Значит, контакты по торговцам оружием и Третьяков?

— Вот-вот. И по возможности оперативнее.

— Понял. Бегу.

Сытин странным образом просочился в узкую щель приоткрытой двери. Беклемешев, хмыкнув, вышел следом и запер дверь на ключ. Он пытался решить для себя, что сейчас важнее — сходить в химическую лабораторию или уж зайти сперва к компьютерщикам, найти Володю Балкова, порасспросить.

«Пожалуй, к химикам, — решил Беклемешев, сгребая принесенные Сытиным схемы. — А на ходу посмотрим все это добро еще раз. Может, и вспомнится то, о чем думалось».

14:06

Химическая лаборатория размещалась в правом крыле комплекса. Она занимала три комнаты, отделенные друг от друга непрозрачными стеклянными перегородками. Входная дверь с красной надписью «Не входить!» была сделана из такого же матово-дымного стекла, и увидеть снаружи, что происходит внутри, не представлялось возможным.

Беклемешев постучал и подумал вдруг, что сейчас он похож на школьника, опоздавшего к началу урока.

— Входите, входите! Там не заперто, — послышалось из-за двери. Плевал говорящий на предупреждающие надписи.

Беклемешева не надо было просить дважды.

— А-а-а, Зиновий Ефимыч, — обрадовался ему высокий, профессионально сутулый человек, облаченный в белый халат и тонкие резиновые перчатки. — Прошу.

Химика Беклемешев знал. Ему случалось несколько раз бывать здесь, получать заключения, и всегда его встречал именно этот человек.

— Добрый день, Денис Сергеевич, — поздоровался майор.

— Присаживайтесь, — сутулый указал на кошмарного вида черный табурет, укрепленный на единственной вращающейся ноге. — У вас какое-то дело? Я так и подумал. Верите, работаю здесь уже двенадцать лет, и еще ни разу за эти двенадцать лет никто не зашел просто так, посидеть, поболтать. Все только по делу, только по делу.

«Устраивать приятельские посиделки в химической лаборатории? — изумился про себя Беклемешев. — Это что-то новенькое».

Сутулый оседлал второй табурет, стянул перчатки и бросил на стол.

— Итак, что же привело вас сюда, Зиновий Ефимович?

Беклемешева иногда раздражала манера разговора химика, однако ничего не поделаешь, не у тещи на блинах.

— Денис Сергеевич, у меня к вам вопрос... э-э-э... несколько странный.

— Странных вопросов, Зиновий Ефимыч, не бывает. Все вопросы кажутся странными, пока на них не получен точный ответ. Поверьте моему опыту.

— Хорошо. Верю. — Доказывать обратное Беклемешев не хотел, времени не было. — Денис Сергеевич, скажите мне, существует ли химическое вещество, способное за доли секунды раскалить корпус автомобиля, расплавить резину, заставить закипеть и испариться воду и убить человека таким образом, чтобы тело разбухло, словно его варили полтора часа.

— Любопытно, — заинтересовался химик. — В принципе, все, что вы описали, возможно, но по отдельности. А вместе... И за долю секунды, говорите? Любопытно, любопытно. Поподробнее можно?

Беклемешев в двух словах обрисовал увиденное им на площади Тверской Заставы.

— Хм, интересно, — пробормотал химик. — В целом картина укладывается в схему действия вакуумной бомбы. Сами по себе такие бомбы далеко не новинка, но не так давно, точнее, лет семь или восемь назад, проводились испытания новой модели. Принцип действия у нее тот же, что и у обычных вакуумных бомб, но только, наряду с газом, в них использовалось химическое соединение, полученное на основе напалма. Вам известно, что такое напалм?

— Разумеется.

— Так вот, в одном институте попробовали использовать напалм, но в виде аэрозоли. — Химик устроился поудобнее. — При взрыве такой бомбы аэрозольное облако накрывает определенную территорию. Микроскопические капли проникают в каждую щель, в любую трещинку и неровность почвы. Через доли секунды срабатывает дополнительный заряд, воспламеняющий газовое облако, которое, в свою очередь, воспламеняет аэрозоль. Мгновенная вспышка. Напалм горит с очень высокой температурой и абсолютно бесцветно. То, что вы приняли за колебания воздуха, на самом деле могло быть пламенем. Грязь, влага, конечно же, выпарились. Какие-то из трещин в асфальте, вполне возможно, образовались под воздействием высоких температур, но большая часть, уверяю вас, появилась значительно раньше. Вы просто не обращали на них внимания из-за грязевой жижи.

— И что же стало с этими бомбами?

— Насколько мне известно, они так и не были запущены в производство ввиду слишком высокой себестоимости и, как выяснилось, чрезмерной трудоемкости получения вышеупомянутой аэрозоли. Однако не исключено, что несколько штук сохранилось где-нибудь на Украине или, скажем, в Белоруссии. Испытывали-то их в разных местах. Кто-то вполне мог и умыкнуть одну такую.

— А как быть с погибшим сержантом? После взрыва его кожа приняла странный белесый оттенок. Обуглились только кисти рук.

— Разумеется, — подтвердил химик. — Процесс полного сгорания аэрозоли протекает настолько быстро, что кожа просто не успевает обуглиться. Кроме кистей рук, поскольку в этом случае одновременное температурное воздействие с тыльной и внешней стороны ладони слишком велико. Руки погибшего, простите за невольный цинизм, «пригорели». А причина странной, как вы выражаетесь, белесости связана с одномоментным выделением большого количества пота. Кожа как бы проваривается естественным образом. В организме человека достаточно влаги, чтобы дать такой эффект.

— Допустим. А волосы?

— А что с ними?

— Они не сгорели.

— Не сгорели? Вы уверены? — недоверчиво переспросил эксперт.

— Нет. И там еще была собака. Ее шерсть тоже уцелела. Я сам видел. Она лежала между машинами и вспыхнула, когда уже все это закончилось. И то только потому, что пламя сдуло ветром. Но до того, клянусь, ее шерсть была в полном порядке.

— Какого цвета пес?

— Черного.

Химик подумал, затем предположил без уверенности:

— Может быть, вы ошиблись? Черная шерсть — черный пепел...

— Нет, — категорично ответил Беклемешев. — Подбежав к трупу сержанта, я оказался как раз напротив, метрах в шести от нее, и четко видел, что это была именно шерсть.

— М-да, странно, странно. А в момент взрыва на сержанте не было головного убора? — спросил химик и тут же осекся: — Хотя это не объясняет наличие шерсти у погибшей собаки. Странно. Первый раз о подобном слышу, — он причмокнул. — Боюсь, Зиновий Ефимыч, что не смогу дать вам внятного ответа, поскольку и сам такового не нахожу. Увы. Я подумаю еще на досуге и, если придут в голову интересные мысли, позвоню вам.

— Хорошо, спасибо, — Беклемешев поднялся, улыбнулся натянуто. — Кстати, отрицательный результат — это ведь тоже результат.

— М-да, я знаю эту поговорку, но она, согласитесь, малоутешительна. М-да, — химик вдруг улыбнулся. — В любом случае, когда вам удастся выяснить, что же это было, сообщите мне. Договорились?

— Сообщу, — пообещал Беклемешев, выходя в коридор. — Всего доброго, Денис Сергеевич.

— Да-да. Удачи вам, — откликнулся тот.

14:08. Новомосковская улица

Первыми подъехали три патрульные машины. Два «козлика» и знавший куда лучшие времена «жигуленок». Они остановились у ворот. Еще через несколько минут появились два автобуса. Первый припарковался на углу Новомосковской и проезда Дубовой Рощи, второй встал на Королева.

Омоновцы в бронежилетах, тяжелых касках, с автоматами перекрывали прилегающие улицы. Они были похожи на пластмассовых солдатиков. Снайперы занимали позиции для стрельбы, укрываясь от возможного ответного огня за деревьями и машинами. Поднимали «СВД», заранее выцеливая невидимые пока мишени.

Седоватый, добродушно-плотный полковник, наблюдавший за башней от желто-синего «уазика», покосился на толпящихся неподалеку работников экскурсионного бюро, на бывших экскурсантов, а теперь просто зевак, на администратора, с потерянным видом топчущегося чуть в стороне от остальных, и неожиданно жестко позвал:

— Товарищ. Да-да, вы. Подойдите, пожалуйста.

— Чем могу? — Администратор, утопая по щиколотки в талом снегу, приблизился, встал за спиной милиционера.

— Сколько человек находилось в башне на момент захвата?

— М-м-м... Видите ли, трудно сказать с абсолютной точностью...

— Мне абсолютная точность не требуется. Назовите хотя бы приблизительное количество.

— Обслуга. Это сто двадцать человек. И еще экскурсионные группы. Тут вот какое дело... М-м-м... Неизвестно, успела ли какая-нибудь из групп покинуть башню, прежде чем... прежде чем случилась эта трагедия. Видите ли, некоторые задерживаются...

— Вы можете отвечать по существу? — раздраженно оборвал вялую речь милиционер.

— Да, конечно. В лучшем случае, четыре группы, плюс сопровождающие, плюс экскурсоводы... Никак не меньше восьмидесяти человек.

— Итого, около двухсот, — подвел итог полковник.

— Нет, еще посетители ресторана. Там, по-моему, было человек двадцать... — Администратор повернулся к стоящей поодаль перепуганной девушке: — Машенька, сколько билетов у нас было продано в ресторан?

— Двадцать два, — быстро, почти не задумываясь, откликнулась та.

— Видите, двадцать два, — развел руками администратор, словно именно он и был виноват в том, что народу в башне оказалось слишком много. И, непонятно к чему, добавил: — Утро.

— Какое, к чертям, утро, — тяжело откликнулся полковник. — День уже. Во сколько была захвачена башня?

— Не знаю точного времени, но мы обнаружили... э-э-э... час назад. Обратили внимание, что группы не могут попасть в башню, отправились посмотреть, в чем дело, а эти люди, захватчики, стреляли в нас.

— Из какого оружия? — насторожился стоящий тут же капитан-омоновец.

— Э-э-э... Видите ли, я не очень хорошо разбираюсь...

— Выстрелы были одиночные? Или очередями? Звук высокий или низкий? Сухой или звонкий? — настаивал капитан.

— Э-э-э... По-моему, длинная очередь. Тихая. Совсем тихая. Почти неслышная. Насчет остального... я, честно говоря, как-то не обратил внимания. Такая ситуация, сами понимаете.

— Кого-нибудь задели?

— Нет. К счастью, обошлось.

— Почему не сообщили о нападении немедленно? — нахмурился полковник.

— Видите ли, э-э-э... Мы сначала растерялись... стали проверять, нет ли раненых. А потом уже сразу позвонили «ноль-два».

— Люди из экскурсионного бюро выведены?

— Да. Мы сразу же, не дожидаясь вашего приезда, вывели всех за ворота.

— Хорошо. Не уходите пока. Вы можете понадобиться.

— Да, конечно, — закивал администратор. — Я понимаю.

Полковник, разом потерявший к нему всякий интерес, посмотрел на капитана-омоновца.

— Ну, какие будут предложения?

Тот огляделся, сплюнул под ноги:

— Сначала, понятное дело, надо эвакуировать жителей из соседних домов. Если начнется пальба, жертв может быть много. Затем посадим в одну из квартир наблюдателя с монокуляром, фотографа с телевиком, пусть поснимают, посмотрят, что к чему. Информацию хоть какую-нибудь получим, тогда и решать будем. Одно ясно: террористов не меньше десятка. Иначе бы им башню не захватить.

— Две с половиной сотни заложников. Ё-мое, — вздохнул полковник. — Не дай бог, кто-нибудь погибнет, с меня начальство три шкуры снимет. Вот еще что, пошли кого-нибудь из своих бойцов проверить второй КПП. Что там с охраной.

— Хорошо, — кивнул капитан.

— Я пока свяжусь с Центральной диспетчерской, пусть пришлют свободных людей для эвакуации и в оцепление. Нам своими силами, пожалуй, не справиться.

— Надо бы сообщить в Антитеррористическую комиссию и в Антитеррористический центр, — предложил омоновец.

— Не один хрен? И те и другие под ФСБ работают, — пробурчал полковник. — Ох и скандал будет, ох и скандал. Тут же вокруг что ни здание — то недоразумение. Телецентр — раз. Ославят, значит. На всю страну раззвонят. Им теперь рот-то не заткнешь. Не те времена. Управление междугородной связью — два. Ты, кстати, пошли туда пару снайперов. Здание высокое, с крыши весь парк просматривается. И еще скомандуй своим орлам, чтобы газетчиков, если появятся, гнали взашей. Ни к чему нам шум лишний.

— Сделаем.

— Вот и давай, делай пока. А я оргвопросами займусь. — Полковник полез в кабину «уазика», бормоча: — И за что мне под пенсию такое наказание? Не могли они осенью эту башню чертову захватить. Или где-нибудь на другом участке. Послужной список теперь псу под хвост. Сволочи. — Он снял трубку встроенного телефона и набрал номер: — Алло, Центральная? Север на связи.

14:12. Смотровая площадка

— Ну что там? — Сержант подошел к окну, посмотрел вниз, в сторону центрального входа.

— Ничего стоящего, — ответил капитан. За прошедший час он немного успокоился и теперь выглядел куда более энергичным и бодрым. — Скомандуй всем, чтобы надели маски.

— Думаете, они станут следить за нами, командир?

— Не сомневаюсь, — капитан повернулся. — Из какого-нибудь жилого дома. С верхнего этажа. И скажи еще, чтобы не подходили без нужды близко к окнам. На улице снайперов, как муравьев.

— Хорошо.

— Как заложники?

— Пока тихо, — усмехнулся сержант. — Моцарт спрашивает, что с аппаратчиками делать? Внизу держать или, может быть, отправить к остальным?

— Скажи, пусть спустятся в аппаратную телевизионной связи и подключат видеокамеру. Передача должна пройти по всем каналам. Чтобы к четырем все было готово.

— Хорошо, командир.

14:15. Кутузовский проспект

Сегодня Евгений Павлович решил не напрягаться. Совсем уж неотложных дел, требующих его личного присутствия, нет, нужные звонки он сделал.

В два часа Евгений Павлович включил телевизор, стереокомплекс и сел обедать. Поедая телячью отбивную с отварным картофелем, он наблюдал за тем, как один из охранников пытается поймать волну на встроенном в музыкальный центр приемнике. Несмотря на все старания «гориллы», та упорно не ловилась. Динамики выдавали только характерное потрескивание и шипение. Охранник нервничал и матерился сквозь зубы, а Евгений Павлович довольно забрасывал в рот куски сочной телятины с укропчиком и мощно работал челюстями. Он был куда более рад услышать это потрескивание, чем самую приятную музыку. Отсутствие волны означало, что капитан Воробьев справился с первым и вторым этапами операции. Ну а раз ему удалось это, значит, должно получиться и остальное. Евгений Павлович вперился в телевизор. В последнем выпуске новостей ни слова не было сказано о взрыве, а ведь капитан запланировал его на пятнадцать минут второго.

Внезапно на экране возникла дергающаяся картинка: море людских голов, зажатое между высокими монументами сталинских домов. Это была Тверская. Самое начало улицы, примерно в квартале от площади Тверской Заставы. На фоне толпы стоял телерепортер, и лицо его выглядело печально-суровым, хотя в глазах горел почти радостный огонь.

— В наше время терроризм становится явлением почти обыденным... — начал вещать репортер тоном «мне неприятно и больно об этом говорить, но я обязан...».

Евгений Павлович отложил вилку и, взяв пульт дистанционного управления, добавил громкость.

— ...на площади Тверской Заставы прозвучал взрыв, — продолжал репортер. — Доступ на площадь пока закрыт, однако уже сейчас можно утверждать, что мощность заряда превышала пятьсот граммов тротила. Это напоминает прошлогоднюю трагедию, в которой террористами был разрушен Курский вокзал и повреждены линии метрополитена...

Картинка пропала, и на экране возникла миленькая дикторша:

— Федеральной службе безопасности совместно с подразделениями Министерства внутренних дел удалось вовремя эвакуировать пассажиров, и все же теракт унес по меньшей мере одну человеческую жизнь. — В кадре появилась чуть размытая фотография, сделанная «Полароидом»: скопление дымящихся машин, в центре которого бушует пламя, и распростертый на асфальте человек. — Погибший — офицер МВД. Кроме того, нами получена информация о том, что сегодня утром группа хорошо вооруженных людей совершила нападение на автоколонну Министерства обороны. Все пассажиры исчезли. Видимо, их захватили в качестве заложников. Среди пропавших один из заместителей министра. Делом занимается ФСБ. По сведениям, полученным из достоверного источника, сотрудники Службы безопасности имеют достаточно веские основания полагать, что нападение на автоколонну и взрыв на площади — дело рук одной и той же группы. Хочется надеяться, что на этот раз преступникам не удастся...

Евгений Павлович выключил телевизор, резко отодвинул тарелку и поднялся. «Гориллы» напряглись, но он только махнул рукой и перешел в кабинет, плотно закрыв за собой тяжелую дверь. На столе стоял специальный телефон. Этим аппаратом Евгений Павлович пользовался крайне редко. По нему можно было разговаривать, не беспокоясь о подслушивании.

Евгений Павлович снял трубку и набрал номер.

— Алло? Семеруков. Нет, я один. Не волнуйтесь. По телевизору только что передали... Уже слышали? — Он плюхнулся в тяжелое мягкое кресло. — Насчет нападения на колонну... Ага. Значит, в курсе. Откуда у них информация? Да я-то не беспокоюсь, но..., Перезвонить позже? Ну-у хорошо. Ладно.

Евгений Павлович повесил трубку и несколько секунд сидел в задумчивости. От него отмахнулись. Заткнули ему рот. Партнеры явно знали больше, чем он, однако не хотели делиться сведениями. Что-то пошло не так. Кто-то рассказал телевизионщикам о нападении на колонну. Наверняка эмвэдэшные крысы. У них там все схвачено. Репортеры чувствуют себя на Петровке, как в собственной постели. Хо-озяева, мать их. Стоило бы выяснить, кто именно снабжает их информацией. Явно ведь не пресс-служба.

Чрезмерная осведомленность других всегда вызывала у Евгения Павловича тревогу. Особенно когда дело касалось случаев, в которых так или иначе фигурировал он сам. Можно сказать, что в нем просыпался неприятный мандраж, смешанный с дремлющей ненавистью. Какого черта эти проныры лезут не в свои дела? Зажились, сволочи, на белом свете? Хорошая, хотя и набившая оскомину своей расхожестью фраза: «Как говорил один мой знакомый, покойник: «Я слишком много знал». Сейчас у Евгения Павловича появилось желание напомнить кое-кому жутковатую присказку. Впрочем, поразмыслив с минуту, он успокоился. Его это в любом случае не коснется. А вот «благодетелям-покровителям» стоит задуматься о будущем. А он... Что он? Если даже на него и выйдут — а Евгений Павлович имел все основания полагать, что этого не произойдет, — то именно партнерам придется его отмазывать. Они понимают, что существует способ нажать и на них.

14:56. Лубянская площадь

— Значит, так. — Балков придвинул стул, присел и положил на стол .несколько листов с убористо отпечатанным текстом. — У меня две новости. Плохая и плохая. С которой начнем?

— С плохой, — ответил Беклемешев, откладывая в сторону схемы.

— Плохая новость: контактов у заложников никаких. То есть перспективных с точки зрения следствия. Большинство из них — важные шишки из Министерства обороны, Генштаба и так далее. А там, в кого ни ткни пальцем, — все военные. Криминала, по нашим данным, ни на ком нет. Подозрительных связей — тоже. Не думаю, чтобы у кого-нибудь из них был повод организовывать нападение на колонну. Во всяком случае, очевидных нет.

Гражданских среди заложников семеро. Трое техников и четыре охранника. Все работают в НИИ высокоточных технологий. Техники из отдела перспективных исследований. Нормальный отдел, каких много. Занимается разработкой различной аппаратуры, в основном военного предназначения. Финансируется процентов на шестьдесят, работа идет ни шатко ни валко. У них с контактами среди военных, как ты понимаешь, все в порядке. Очень узкий круг общения. Среди военных — генералитет. Подозрительных контактов в быту не замечено. Информация годичной давности, но такие люди редко меняют привычки и еще реже друзей. Людям со стороны общаться со специалистами-техниками довольно скучно и сложно. Рано или поздно застольные беседы сводятся к обсуждению технических проблем, причем узкоспециализированных. Никто ничего не понимает. Тоска. Поэтому они предпочитают компанию коллег. Можно поболтать всласть, не рискуя при этом раскрыть ненароком какую-нибудь военную тайну. С охранниками дело обстоит чуть получше. Они все из «бывших». Бывшие омоновцы, морпеховцы, десантники и так далее. Здесь все чисто. У одного кто-то из друзей в погранцах ходит. Но они почти не контачат. У второго брат погиб во время августовского штурма Грозного.

— Брат? — переспросил Беклемешев. — По идее, этот охранник должен испытывать большую любовь к представителям Министерства обороны. Так?

Балков пожал плечами:

— Может быть, а может, и нет. Чужая душа — потемки. Если и так, он тщательно скрывал свои чувства. Штурм-то эвон когда был. Его с тех пор проверили-перепроверили сотню раз. И если уж он все еще работает, значит, ничего подозрительного в нем не углядели, — Балков подумал, цыкнул зубом. — Ты полагаешь, месть?

— Вряд ли. Но у нас со всех сторон «мертвяки». Ни одной толковой зацепки. Надо же за что-то ухватиться.

— Поедем сами или сюда вызовем? — деловито поинтересовался Балков.

— Сами, конечно. Ждать времени нет.

— Лады.

Беклемешев взял бумаги, заглянул:

— Ясно. Ладно. Давай теперь плохую новость.

— Хорошо. Итак, плохая новость: тебя искал Чес- ноков. И он, похоже, не в настроении. Приказал, чтобы ты явился к нему, как только появишься.

Беклемешев кивнул, давая понять, что принял информацию к сведению. «Наверняка Третьяков постарался, — подумал он. — Невзлюбил нас этот парень. Очень невзлюбил». Впрочем, его это мало волновало. Исходя из собственного опыта, Беклемешев давным-давно сделал вывод: если человеку что-то втемяшилось в голову — особенно если он считает, что его обошли, — спорить совершенно бесполезно. Людей склада Третьякова невозможно переубедить. Они не признают цветовых градаций и всегда стоят на своем, непоколебимо, как скала.

— Пойдешь? — поинтересовался Балков безразлично.

— Не сейчас, — ответил Беклемешев, складывая бумаги в ящик стола.

— Как знаешь. Предупреждаю, он тебя живьем съест.

— Что делать, — Беклемешев отодвинул стул и поднялся. — Помчались?

И в этот момент зазвонил телефон, но не местный, а городской. Секунду Беклемешев сомневался, стоит ли отвечать, однако трубку все-таки снял:

— Беклемешев, слушаю.

— Майор, — Третьяков явно был в бешенстве, — я хотел бы получить от вас объяснения! И немедленно!

— По поводу?

— По поводу ваших контактов с прессой.

— Моих контактов с прессой?

— Майор, вы что, плохо слышите? Я могу перезвонить.

— Нет, слышу я нормально, — ответил Беклемешев, слегка теряясь. — Но о каких контактах идет речь? Не понимаю.

— Ах, вы не понимаете! — Третьяков только что не скрипел зубами от злости. — Я имею в виду разглашение служебной, в том числе секретной, информации.

— Да о чем вы говорите?

— О последнем выпуске новостей!

— Я не смотрел последний выпуск новостей, и прекратите на меня орать. В конце концов, я не ваш подчиненный и не обязан перед вами отчитываться.

— Ах, вон как, — Третьяков внезапно успокоился. Тон его стал абсолютно ровным и ледяным. Если бы голос мог материализоваться, то в кабинете на подоконниках и карнизах наросли бы сосульки. — Ну что же... Вынужден признать: мое первое впечатление о вас было в корне ошибочным.

В трубке запищали гудки. Беклемешев положил трубку и озадаченно хмыкнул:

— Взаимно. Но хотел бы я знать, что происходит.

— Кто это был? — поинтересовался Балков.

— Тот самый полковник из Министерства обороны. Третьяков.

— А кто это? А-а-а, да. Вспомнил. Не обращай внимания. Они вечно чем-нибудь недовольны, — Балков поднялся. — Ну что, поехали?

— Поехали, — согласился Беклемешев..— Только по пути зайдем в информационный отдел.

— Зачем?

— Хочу узнать, что показали в последнем выпуске новостей.

Он успел сделать всего один шаг от стола, когда телефон зазвонил снова. На сей раз служебный.

— Это Чесноков, — Беклемешев чертыхнулся. — Если уж неприятности, то по полной программе. — Он снял трубку. — Слушаю.

— Товарищ майор, — прозвучал встревоженный голос дежурного по управлению. — По Седьмому отделу введен план «Набат».

— А что случилось? — спросил Беклемешев.

— Из МВД звонили: в половине второго дня группой неизвестных захвачена Останкинская телебашня. Сейчас создается сводный оперативный штаб. Чесноков там. Он приказал разыскать вас немедленно и передать, чтобы вы отвезли в «Останкино» акустиков и специалистов по видеоконтролю. Нужно обеспечить оперативные мероприятия до прибытия спецгрупп.

— М-да, — хмыкнул Беклемешев. Спецгруппа Седьмого отдела ФСБ, более известная среди широких слоев населения как «Отряд «Альфа», являлась «кулаком» Антитеррористического центра. — Когда Чесноков освободится, передайте, что я выехал.

14:57

Роман Валентинович Ледянский вышел из конференц-зала и направился в свой кабинет. Плотно закрыв дверь, он сорвал трубку телефона и быстро набрал номер.

— Аля? Алина? Это я. Наташка не звонила? — выкрикнул он и тут же, спохватившись, понизил голос: — Я спрашиваю, Наташка не звонила? Да знаю, что до вечера. Она не звонила? Нет? Да ничего страшного. Пустяки. Да нет же, говорю тебе. Просто перепутала видеокассеты. Вместо своей взяла мою. Вот и спохватился... Чего нервничаю? Да я не нервничаю. Просто кассета чужая, неудобно. Да, если объявится, сразу перезвони мне.

Роман Валентинович повесил трубку, рывком ослабил галстук, налил из графина воды и жадно, в три глотка, осушил стакан.

14:58. Улица Новомосковская

Несмотря на спешно проводимые меры по эвакуации жителей соседних домов, народу на улице не становилось меньше. Каждую минуту подъезжали машины и автобусы, высаживающие дополнительные наряды милиции и солдат. Кордоны отодвигались все дальше, кольцо оцепления расширялось. И в центре его находилась башня.

Милицейский полковник сидел в микроавтобусе «РАФ», припаркованном у главных ворот Останкинского комплекса. Шторки на окнах были отдернуты, и он мог видеть площадку перед башней, второе КПП и стеклянную «таблетку» входа.

В микроавтобусе разместился передвижной штаб. На данный момент в него входили трое: сам полковник, капитан-омоновец как представитель силового подразделения и потасканного вида тип из Москомархитектуры.

Ситуация не казалась слишком сложной. Напротив, все укладывалось в предельно ясную, отработанную не раз и не два схему. Захват заложников, затем требование наркотиков, крупной суммы в инвалюте и самолета. Потом, конечно, будут долгие переговоры, в результате которых террористам придется освободить часть заложников в обмен на требуемое, а когда они, сволочи, потеряют бдительность и будут считать, что все «на мази», — штурм. Как правило, эти гады шалеют от денег. Требуют десять миллионов, получают два и дуреют. Им кажется, что они уже на Гавайях, попивают виски и щупают девочек. Эти ребята больше ста долларов и в руках-то ни разу не держали, а тут два миллиона разом! Вот и забывают про свое оружие, начинают «пасти» друг друга, как бы кто больше других не упер. Тут-то их и берут тепленькими. Подобное случается практически всегда. Исключения редки.

Полковник посмотрел на развернутые листы. Башня в разрезе. Разобраться бы еще, что здесь к чему. Коммуникации, канализации, вентиляции... Черт ногу сломит.

Дверца приоткрылась и в машину заглянул один из патрульных:

— Товарищ полковник, здесь представитель Министерства обороны.

— Пусть заходит, — откликнулся тот, отрываясь от изучения чертежей.

В салон протиснулся широкоплечий моложавый мужчина с погонами полковника.

— Приветствую. — Он спокойно пожал руки присутствующим, представляясь: — Полковник Третьяков, Министерство обороны.

— Полковник Детяткин, — назвал себя эмвэдэшник и пригласил: — Присаживайтесь.

— Спасибо, — тот устроился на откидном сиденье, огляделся. — ФСБ еще нет?

— Пока нет, — ответствовал Детяткин. — Но скоро должны быть. Мы им звонили.

— Мы тоже, — кивнул Третьяков. — Террористы уже выдвинули требования?

— Нет еще.

— А вы сами не предпринимали попытки провести переговоры?

— Э-э-э... — эмвэдэшник замялся. — Понимаете, мы решили дождаться специалистов из ФСБ.

— И правильно сделали, — одобрил Третьяков. — Это их прерогатива. Введите пока в курс дела.

15:07. Смотровая площадка

— Это кто? — поинтересовался сержант, глядя, как на стоянке, прямо перед главными воротами, разворачивается целая кавалькада, состоящая из «Волги» и нескольких микроавтобусов. — ФСБ, что ли?

Машины остановились. Из салона «Волги» выбрались двое мужчин в штатском, из фургона показался еще один, и все трое зашагали к «РАФу». Секунда — и они исчезли из поля зрения.

— ФСБ, — подтвердил капитан, опуская бинокль. — Больше некому. Похоже, что в этом «рафике» у них штаб. — Он подумал и добавил: — Знаешь что, скомандуй-ка снайперам, чтобы засекли расстояние до микроавтобуса. На всякий случай.

— Хорошо, командир.

Капитан поднял бинокль. Фээсбэшных оперативников всего трое? Похоже на то. Впрочем, от армии прибыл всего один — смешно сказать — полковник. Наверное, у шишек сегодня полно других дел. Поважнее. Ну да не страшно. Они успеют явиться позже, когда сообразят: стандартная операция по освобождению заложников проваливается. Все идет совсем не так, как им хотелось бы. Ничего, не опоздают. Они привыкли к шаблонам, и в этом их минус.

— Будьте наготове, — сказал капитан через плечо, не сомневаясь, что сержант внимательно слушает. — Скоро они пришлют человека для переговоров. Пусть выйдет кто-то один, а остальным сидеть тихо, не высовываться. Этим типам вовсе ни к чему знать наши огневые точки.

— Давайте я пойду, товарищ капитан, — предложил сержант. — Заодно проверю, как дела на первом этаже.

— Иди, — согласился капитан. — Только медаль сними. Не стоит светиться.

За спиной послышались удаляющиеся шаги. «Долго», — подумал капитан. Нет, у них-то времени навалом. Вагон и тележка, но власти реагируют очень уж вяло. Привыкли, что ли, к террористам? Конечно, можно было бы подстегнуть ход событий, влепив по «РАФу» из «эрпэгэшки», однако в этом случае они рассекретят свою огневую мощь, а внезапность еще сыграет им на руку во время штурма. Хотя... Капитан перевел бинокль вправо. Нет, телевизионщиков пока не видно. Но он не видел также, чтобы телецентр эвакуировали. Значит, придут. А уж если появятся телекамеры, властям придется действовать куда осмотрительнее. Хотят они того или нет. Не покажешь же всему миру бездарный штурм, в результате которого гибнут две с половиной сотни заложников. Не война все-таки.

Впрочем, может быть, штурма и вовсе не будет. В наших коридорах власти все мнят себя самыми главными и кричат об этом на каждом перекрестке, а когда доходит до серьезного выбора, стараются быстренько и незаметно слинять в тень. Дабы потом, когда все закончится, гладко примазаться к тем, кто окажется прав. Сказать: «Я мысленно все время был с тобой и никогда не поддерживал этих, которые... Нет-нет, тебе просто послышалось». Первый раз, что ли? Возможно, до полуночи и не отыщется человек, способный взвалить на себя такую ответственность и скомандовать: «Вперед, парни!»

Внезапно дверца «РАФа» приоткрылась, и из салона выпрыгнул человек. Это был один из тех двоих, что приехали последними.

«Фээсбэшник», — подумал капитан и, подняв рацию, скомандовал:

— Остров — всем. Наблюдаю активность у противника. Будьте предельно внимательны, парни. — И тут же, почти без паузы, продолжил: — Остров вызывает Маяк. Маяк, ответь Острову, прием.

— Маяк, слышу вас, — мгновенно отозвалась рация.

— Доложите обстановку.

— Пока все тихо, Остров. Никакой активности. — Секунду в эфире висело сухое потрескивание, а затем наблюдатель добавил: — Если не считать, что над головой двое «чумовых» с «СВД».

— Больше никого?

— Нет.

— Хорошо, Маяк, отбой.

Позывной «Маяк» носил наблюдатель Леня Удав, залегший сейчас среди труб на чердаке здания Управления междугородной связью. О том, что высотное строение может быть задействовано в качестве наблюдательной вышки, подумал не только эмвэдэшный полковник. С чердака просматривался парк и проезд Дубовой Рощи. Наиболее вероятное направление штурма.

Тем временем стоявший у «РАФа» человек поднял белый платок и спокойно зашагал через главные ворота к галерее.

И тут же эфир взорвался градом сообщений:

— Второй — всем. Активность слева. Ориентир — угол ограждения.

— Третий, он у меня на мушке. Жду указаний.

— Пятый — Острову, заметил движение на крыше высотного белого дома напротив.

Капитан и сам все это видел. Он допускал мысль, что власти могут предпринять попытку освободить заложников, отвлекая внимание фальшивым «парламентером». Однако для штурма активность противника все-таки была слишком низкой.

Капитан вдруг подумал о том, что и он, ожидая от силовых структур строго определенных действий, стал заложником шаблона. Это напоминало розыгрыш шахматной партии, в которой первые ходы известны заранее. Противники прекрасно об этом осведомлены и точно знают, чего ждать друг от друга. Но в глубине души оба опасаются, что партнеру вдруг попадет шлея под хвост и он сделает нестандартный ход. Когда-же это все-таки происходит, вторая сторона, несмотря на ожидание, впадает в непозволительную растерянность. Кто же в растерянности сейчас?

15:08. Галерея

Беклемешев все же не удержался, заскочил в информационный отдел, полюбопытствовал. Вполне понятно, почему у него окончательно испортилось настроение.

На протяжении всего пути от Лубянки до «Останкино» он молчал, обдумывая сложившуюся ситуацию, и только под конец спросил Балкова:

— Володя, ты не в курсе случайно, кто из наших имеет близкие контакты с прессой?

— Шутишь? — тот засмеялся. — Никто. Любой, кого ни возьми, эту пишущую братию терпеть не может. А в чем дело?

— У нас произошла утечка информации, — ответил Беклемешев.

Он в двух словах рассказал о выпуске новостей.

Балков хмыкнул озадаченно, задумался и наконец спросил:

— А ты уверен, что это наши? Может, Третьяков за своими не уследил и решил перевалить с больной головы на здоровую?

— Не похоже, — ответил Беклемешев. — В программе новостей прошел не один «закрытый» факт, а два. Нападение на колонну — раз и похищение замминистра — два. Так что случайности исключены. Причем Министерство обороны, а значит, и Третьяков, меньше всех заинтересованы в огласке. Это ведь на их колонну напали. Их документы похитили. И ссылка на нашего сотрудника: «достоверный источник». Какой источник более «достоверно» поведает о делах управления, чем непосредственный сотрудник этого управления? Опять же, речь в репортаже шла о нас. О наших версиях, о наших предположениях. Так й сказано было: «Следственная бригада склонна полагать, что нападение на колонну и взрыв — дело одних рук».

— А мы склонны так полагать? — усмехнулся Балков.

— Склонны, склонны, — ответил Беклемешев. — Я склонен. Только никому об этом пока не говорил.

— Вот и не говори, а то еще решат, что это ты болтаешь.

— Уже решили. Третьяков и решил.

— Да, — Балков усмехнулся. — Он — парень ушлый. Проглотит вместе с потрохами, не поморщится.

Разговор сам собой скомкался и сошел на нет. Тем временем колонна миновала оцепление и свернула на Новомосковскую. За окнами замелькали фигурки солдат, снайперов, милиции. «Волга» и микроавтобусы остановились у главных ворот. К машине сразу же подошел милиционер, козырнул:

— Добрый день, сержант Зима.

— Майор Беклемешев, ФСБ, — ответил майор, демонстрируя документы. — Где ваш старший?

— Временный штаб расположен вон в том «рафике», — указал сержант.

— Хорошо, занимайтесь своим делом.

Балков посмотрел в сторону башни и прокомментировал:

— Отличное место. Просто так не подступиться. — Подумал чуть-чуть и добавил: — А если мы не ошиблись и террористы — профессионалы, тогда не подступиться вообще никак.

Из неприметно-серого фургончика вышел низенький, взъерошенного вида мужчина лет пятидесяти, внешне похожий на драчливого воробья, страдающего похмельем. Тишайший человек, между прочим. Это был специалист из отдела акустического проникновения. Он морщился от яркого света и старательно заворачивал в плащ хлипкое тщедушное тело.

— Пошли, — позвал Беклемешев, направляясь к указанному сержантом микроавтобусу.

Балков и акустик заторопились следом.

Открыв дверцу, они забрались в салон, поздоровались с сотрудниками МВД, кивнули Третьякову. На недоуменный взгляд эмвэдэшного полковника Балков цыкнул зубом и неопределенно шевельнул бровью. Тот понял как надо: «Ну не любят друг друга силовики. Понятное и вполне обыденное явление».

— Майор, — вдруг спокойно, без малейшей тени неприязни, произнес Третьяков, — наши эксперты закончили работать с телом сержанта. Очевидно, на стоянке была взорвана вакуумная бомба с газовоаэрозольным наполнителем. В качестве взрывателя подрывник использовал таймер, аккумуляторную батарею и тротиловую шашку. Схема в принципе не сложная, но наши эксперты утверждают, что изготовил и установил адскую машинку военный.

— Из чего они сделали подобный вывод? — поинтересовался Беклемешев, стараясь выдерживать максимально дружелюбный тон.

— Некоторые характерные особенности в цепи подключения позволяют сделать подобный вывод. Плюс то, что человек разбирается в военных боеприпасах. И не просто разбирается, а досконально. Ведь выбрали террористы не тротил и не пластит, которые куда как проще достать и которые не требуют особо осторожного обращения. И, наконец, сама бомба. Причем экспериментальная модель. Мы, кстати, сейчас выясняем ее происхождение, но это надолго, потому что она пришла из какой-то «братской» республики… Свои мы уничтожили еще несколько лет назад.

— А как быть с собакой? — спросил Беклемешев.

— С какой собакой? — удивился Третьяков.

— С трупом собаки. Насколько я помню, шерсть на ней осталась цела. Как и волосы у погибшего сержанта. Это совершенно не вписывается в схему действия бомбы.

— На сержанте в момент взрыва был головной убор. Это удалось установить по специфичным повреждениям кожного покрова. А шерсть на собаке сгорела полностью.

— Сгорела?

— Ну да, — подтвердил полковник. — От ушей и до кончика хвоста.

— Но я собственными глазами видел...

— Да нет же, шерсть сгорела, уверяю вас. Мы увозили труп, и я тоже хорошо разглядел его. Вам просто показалось.

— Ну, может быть, — нехотя согласился Беклемешев. — Хотя... Ладно, потом выясним. Давайте обсудим сложившуюся ситуацию. Сколько человек в башне?

— Примерно двести двадцать заложников и не менее пятнадцати террористов, — торопливо ответил Детяткин.

— Удалось установить расположение огневых точек?

— Пока нет. Мы решили повременить до вашего приезда.

Беклемешев повернулся к звуковику:

— Олег Юрьевич, необходимо прослушать каждый этаж и установить точное местонахождение каждого террориста.

— Хорошо, Зиновий Ефимыч, — ответил тот.

— А пока стоит послать парламентера. Не нужно понапрасну нервировать этих сволочей.

— Подобрать подходящего человека? — спросил Детяткин.

— Нет. Я пойду сам. — Беклемешев откинул полу пиджака, вытащил из кобуры пистолет, из кармана документы и положил на стол. — Дело, в любом варианте, теперь официально переходит в юрисдикцию Антитеррористического центра и Антитеррористической комиссии. Наши специалисты заснимут переговоры и запишут голос террориста. Возможно, удастся установить его личность. Вычислим имена-фамилии — появится лишний козырь в переговорах. Попробуем построить их тактику, исходя из личных качеств старшего группы.

— Да, в этом есть смысл, — согласился Третьяков.

Беклемешев поднялся и шагнул к выходу, у дверей повернулся, скомандовал Балкову:

— Володя, позвони пока в управление, узнай, нет ли свежей информации у Сергеева и Сытина.

— Хорошо, — ответил тот.

— Дмитрий Гаврилович, — Беклемешеву с трудом дался спокойный тон при обращении к Третьякову. — Я буду вам благодарен, если вы совместно с товарищем полковником, — кивок на Детяткина, — и товарищем капитаном пока составите список двух штурмовых групп.

— А разве штурм будет осуществляться не вашими группами? — удивился Третьяков.

— Очевидно, «Альфой», хотя окончательное решение о необходимости штурма и о составе групп будет принимать Антитеррористическая комиссия и сводный штаб, — подтвердил Беклемешев. — Но, так или иначе, потребуются группы поддержки.

— Правильно, мои парни будут рисковать головами, отвлекая террористов, а «альфовцы» повесят медали на грудь, — буркнул капитан-спецназовец.

— От меня-то вы чего хотите? — жестко поинтересовался Беклемешев. — Чтобы я послал на штурм именно вашу группу? У меня нет полномочий отдавать подобные приказы.

Беклемешев открыл дверцу и выпрыгнул на улицу. Налетевший порыв холодного ветра заставил его поежиться. Он сунул руки глубоко в карманы и быстро зашагал к галерее.

В «рафике» Детяткин поднял рацию:

— Всем постам, внимательно наблюдать за окнами башни.

— Лишнее, — прокомментировал Третьяков. — Они не станут стрелять в парламентера. Им необходимо передать требования.

— На всякий случай, — ответил милиционер. — Да и для людей полезнее. Чтобы не расслаблялись.

— Ну, если только за этим, — хмыкнул Третьяков и повернулся к окну.

Беклемешев миновал ворота, прошел мимо пустынного экскурсионного корпуса и оказался у крытой галереи. Громада башни, ее незыблемость и обособленность лишь усилили общее ощущение заброшенности. Казалось, теперь она НАД миром, НАД городом, холодная, неприступно-надменная. Перед тем как вступить в галерею, Беклемешев остановился и посмотрел вверх. И вновь на него накатила ирреальная тревога. Майор не смог бы объяснить своего чувства словами, ибо оно лежало за гранью рационального человеческого мышления. Что-то свыше, почти мистическое. Он словно смотрел на ящик Пандоры, долгие годы копивший в себе зло и наконец выпустивший его наружу. Башня, как черная колдунья, наблюдала за делом своих рук.

Майор вздохнул. Никогда она ему не нравилась. И раньше-то в нее не ходил, а теперь так и подавно не пойдет.

Чтобы сделать первый шаг, ему понадобилось буквально переступить через себя. Преодолеть тот невидимый, но, наверное, знакомый каждому барьер, который отделяет надвигающуюся беду от беды уже пришедшей.

Он зашагал вперед, внимательно глядя на вход. От мысли, что на него сейчас направлены автоматные стволы, готовые каждую секунду изрыгнуть сотни стальных кусочков смерти, Беклемешев ощущал неприятную пустоту под желудком.

Уже проходя через сигнальный турникет первого КПП, майор увидел, как раскатились створки одного из лифтов и в холл вышел высокий, отлично сложенный парень. Одет он был в обычную полевую форму и армейские бутсы. На голове черная вязаная маска-чулок. На плече — короткий мощный «вал».

Террорист спокойно прошагал через холл, миновал узенький застекленный предбанник и толкнул дверь, ведущую на улицу.

— Ближе не подходить! — крикнул он, предостерегающе поднимая руку. — Оставайтесь там!

Беклемешев остановился у самого КПП и огляделся. Подъездная дорога и третий КПП отсюда как на ладони. Из башни террористы не смогут увидеть их полностью, поскольку обзор им перекрывают широкие «ноги»-опоры, но этого и не требуется. Те, кто «засел» наверху, отлично контролируют и то, и другое. Стрелки, занявшие позиции на первом этаже, — добивающие. Их задача — уничтожать тех, кто прорвется к самой башне.

Террорист передвинул оружие на грудь, положил палец на спусковой крючок и, внимательно посматривая по сторонам, пошел к Беклемешеву. Остановился в метре, поинтересовался равнодушно:

— Что надо?

— Мне поручено выяснить ваши требования, — спокойно ответил майор.

Два безразличных человека, встретившиеся и говорящие в силу необходимости.

— А-а, ну валяй, выясняй. Только учти, тебя держат на мушке.

— Знаю. Что вы хотите?

— Десять миллионов долларов, — просто ответил террорист. Затем он достал из кармана сложенный лист и принялся читать: — Кроме того, должен быть организован телемост, на который вы пригласите: Президента; министра обороны на декабрь девяносто четвертого года; министра внутренних дел на декабрь девяносто четвертого года; командующего внутренними войсками на декабрь девяносто четвертого, занимающего теперь пост министра внутренних дел; председателя правительства; руководителя администрации Президента на декабрь девяносто четвертого года; директора Федеральной службы безопасности на декабрь девяносто четвертого года и на май девяносто шестого. Всего восемь человек. Мы собираемся задать им несколько вопросов. Остальные требования вы узнаете после того, как будут выполнены эти.

— Ничего себе задачка, — хмыкнул Беклемешев,— На то, чтобы собрать десять миллионов долларов, нам понадобится время.

Его как-то сразу «отпустило». Он понял если и не все, то многое. И из этого многого одно было поистине бесценным: он понял, КАК и О ЧЕМ разговаривать с террористами.

— А я что, сказал, чтобы ты вытащил их из кармана? — Парень пожал плечами.

— Вопрос с деньгами можешь считать решенным. Со вторым, врать не стану, дело обстоит куда сложнее, — протянул майор. — Надеюсь, ты понимаешь, что я не правомочен приказывать высшим лицам страны.

— В списке только три высших лица, — возразил террорист и усмехнулся ернически. Сквозь маску смешок звучал глухо, как через вату. — Остальные пятеро давно получили пинка под ж...у. Если в течение часа мы не получим положительного ответа, то подключимся к передатчику и продублируем наше требование на всю страну, благо возможность есть, а потом станем расстреливать заложников. Пусть наши люди полюбуются на «мудрых и справедливых». А начнем мы, ясное дело, с этого жирного м...ка.

— Кого ты имеешь в виду? — прищурился Беклемешев.

— Заместителя министра обороны, конечно. Кого же еще, — тон террориста стал напряженным. — Ну а после расшлепаем и остальных. Пятнадцать минут — заложник, пятнадцать минут — заложник. Дошло?

— Вполне. За час нам не успеть. Надо созвониться со всеми указанными вами лицами, договориться, организовать студию, операторов.

— Я не сказал: организовать телемост в течение часа. Я сказал: получить положительный ответ. Телемост пойдет в лучшее эфирное время. Вечерком, когда все с работы придут. Пусть смотрят.

— Все равно. Час на согласование — это слишком мало.

— Это твои трудности, — равнодушно пожал плечами тот.

— Нам не успеть.

— Захочешь — успеешь. У этих... телефончики прямые, дозваниваться не надо. Трубочку снял — и пожалте, чирикай на здоровье.

Спорить было бесполезно.

— Хорошо, мы попробуем, — ответил Беклемешев, понимая всю абсурдность данного заявления и тем не менее не желая раздражать террориста.

— Попробуй, попробуй.

— Теперь насчет заложников.

— Живы-здоровы, — отрубил парень. И добавил: — Пока. Как пойдет дальше, зависит от вас.

— Среди заложников много женщин и детей, — терпеливо продолжал Беклемешев. — Ты не производишь впечатления уголовника, тем более «отмороженного». Зачем вам дети? С ними всегда куча проблем. Истерики, слезы. Вам нужна лишняя головная боль? Отпустите их. Мы не станем рисковать жизнью заложников. Даже если их останется не двести, а двадцать. Даже если всего двое.

— Да уж, — недобро хмыкнул террорист. — В Первомайском вы это наглядно продемонстрировали.

— Первомайское — трагическая ошибка.

— Это, — террорист указал на башню, — тоже ошибка. Только не наша, а ваша.

— Ладно. Я так понимаю, ты — солдат?

— Может быть.

— Тогда давай уж начистоту. Может, не стоит втягивать женщин и детей в мужские игры? Что же вы за солдаты, мать вашу, если за спины баб да детей попрятались?

— Мы? — напрягся террорист. — Попрятались за бабские спины?

— Не нервничай. Докажи лучше, что вы настоящие солдаты. Отпусти детей и женщин.

Несколько секунд террорист смотрел на Беклемешева в упор, и в прорезях маски страшно поблескивали его темные глаза. Наконец он выпрямился, выдохнул и... засмеялся.

— Блин, а ведь зацепил. Ей-богу, зацепил.

— Ладно, — продолжал напористо майор. — Если уж для вас так важно сохранить определенное число заложников, мы можем обменяться.

— Обменяться? — Террорист снова засмеялся. — Что на что? Детей на жвачку?

— Ну зачем так? Допустим, на взрослых.

— Мы что, похожи на дураков?

— Нет, — честно признался Беклемешев.

— Тогда чего ж ты мне лапшу на уши развешиваешь? — Он посерьезнел. — Короче, так. Детей в обмен на баксы. Насчет женщин тоже подумаем. Кстати, не вздумайте штурмовать башню. Мы заложили в шахту почти килограмм тротила. Вы не успеете моргнуть, а башня уже завалится и заложники разлетятся, как птички, в разные стороны.

— И вы тоже, — заметил Беклемешев.

— И мы, — ответил террорист. — Что поделаешь. Видать, судьба у нас такая — умирать. Короче, ты понял. Деньги и телемост. Как договоритесь с «высшими лицами» — сообщи. Мы назовем остальные условия.

— Хорошо.

— Все.

— Нет, не все. Каковы гарантии того, что вы действительно отпустите заложников, когда ваши требования будут удовлетворены?

— А ты пригласи наблюдателя от ОБСЕ, пусть он проконтролирует, — террорист усмехнулся. — Все, закончили базар. Как соберете деньги — шли телеграмму.

Он повернулся и пошел к башне. Дверь за ним захлопнулась. Беклемешев несколько секунд стоял, наблюдая, как парень идет к лифтовым дверям, на ходу доставая из кармана рацию. Вот он беззвучно сказал что-то и тут же снова спрятал пенальчик в карман.

Беклемешев дождался, пока террорист войдет в лифт, и только потом направился к стоящим у ворот машинам. Честно говоря, он и не надеялся, что разговор получится настолько плодотворным. Сам того не желая, террорист выложил гору информации. Узнай его командир о том, как именно подчиненный провел «передачу требований», наверняка голову бы оторвал.

Впрочем, не ему, майору, жаловаться. Для него-то все складывается как нельзя удачнее, чего никак не скажешь о террористах.

Он подошел к «РАФу», возле которого нервно курил потасканный, открыл дверцу и забрался в салон.

Третьяков, Детяткин и капитан-спецназовец сидели вокруг небольшого магнитофона, на котором крутилась кассета с записью разговора. Чуть в стороне устроился звуковик. Олег Юрьевич делал какие-то пометки на листе бумаги.

Услышав щелчок замка, все повернулись к двери.

— Молодец, майор, — похвалил Третьяков и улыбнулся. — Классический вариант разговора. Молодец, — он указал большим пальцем себе за спину, туда, где за окном маячила башня. — А этот парень мало того что дилетант, еще и лох, каких мало.

Беклемешев подсел к столу, снял фуражку, утер пот со лба. Волновался все-таки, хотя и храбрился.

— Более того, — сказал он. — Эти ребята — военные. Нападение на колонну их рук дело.

— Это мы слышали, — подтвердил Третьяков.

— Плюс к тому, все они принимали участие в чеченском конфликте. Их требования как нельзя ясно говорят об этом. Между прочим, у террориста, с которым я разговаривал, на груди слева дырочка от орденской планки. Далее. Штаны от комбеза хоть и чистые, но далеко не новые. И носили их куда дольше, чем куртку. Окончание чеченской кампании приходится на август. Жара. И вот еще что, по меньшей мере двоих наших террористов видели посетители и кассирша. Надо опросить всех, кто еще не успел разбежаться.

— Думаешь, они пришли легально? — заинтересовался Балков.

— Не сомневаюсь. Если бы террористы подъехали к третьему КПП на грузовике, то парни с первого поста неизбежно заметили бы их. Существовал определенный риск, что, заметив подходящих со стороны башни людей, охрана насторожится. А вот с третьего КПП увидеть то, что творится внутри первого, практически невозможно. Охрана сидит полубоком. Террористам прямой расчет захватить сначала первый КПП, а затем уже заняться остальными. В любом случае пришли они со стороны экскурсионного корпуса, скорее всего под видом обычных туристов. Наверняка даже «пристали» к какой-нибудь группе. В толчее внимание рассеивается, охрана обратила бы на них меньше внимания, чем если бы они заявились в гордом одиночестве.

Детяткин, тяжело пыхтя — тесновато ему здесь было, — протопал ко входу, приоткрыл дверь и крикнул кому-то:

— Сержант! Быстро к оцеплению, доставь эвакуированных из экскурсионного корпуса сюда. Возьми еще пятерых ребят и опросите всех, до последнего. Террористов — двоих или троих — должны были видеть. Особенно кассирша и самая первая, не попавшая в башню группа. С нее и начните. Действуй.

Он присел на узенькое сиденье прямо у двери, достал платок, промокнул пухлую шею.

— Ну, и последнее, — добавил Беклемешев, пережидавший словесную атаку эмвэдэшника. — Есть вероятность, что кому-то из этих парней-террористов уже выписывалась «похоронка». Правда, это не точно, — тут же оговорился он.

— На чем базируется ваше предположение? — заинтересованно спросил Третьяков.

Беклемешев нажал кнопку магнитофона, отыскал нужный кусок записи.

— Вот, слушайте.

В динамике всплыл приглушенный маской голос: «...как птички, в разные стороны». Затем беклемешевское: «Вы тоже». Короткая пауза и ответ: «Мы тоже. Что поделать. Видать, судьба у нас такая — умирать. Короче, ты по...» Беклемешев нажал «стоп».

— Ну и что? — спросил капитан-омоновец. — Я лично не понял. Чего здесь такого-то?

— Он сказал: «умирать», — пояснил Третьяков.

— Ну и что? — продолжал недопонимать капитан.

— Фраза: «Видать, судьба такая — умирать» — предполагает гибель в будущем. Фраза же, сказанная террористом, скорее подразумевает какой-то факт из их общего прошлого, — «разжевал» Третьяков, глядя на капитана. — Понятно?

— Теперь понятно.

— Хотя, конечно, нуждается в проверке, — добавил Детяткин.

— Жаль только, что эта информация слишком абстрактна, — добавил Третьяков. — Вряд ли мы сумеем ею воспользоваться. Кто погиб? Один человек? Два, три? Действительно погиб или впоследствии оказался жив? Я, разумеется, могу позвонить в Центральный архив министерства, они поднимут личные дела всех погибших солдат и офицеров, но это займет кучу времени и заведет нас в тупик. Предположим, мы получили список, — и что? Будем раскапывать каждую могилу? Устраивать эксгумацию трупов? Официально в чеченской кампании погибли пять тысяч военнослужащих различных родов войск. Всех раскопать — работы года на два. Единственное, что тут реально можно сделать, — поднять дела по людям, числившимся ранее погибшими, но нашедшимся среди живых, демобилизованным и вставшим на воинский учет по месту прописки. Особо выделим орденоносцев. Это, пожалуй, все.

— Хоть так.

— Хорошо. Пойду позвоню, распоряжусь, — Третьяков поднялся и выбрался из «РАФа».

Беклемешев покосился на звуковика, все еще вычерчивающего на листе схемы.

— Олег Юрьевич, у вас что-нибудь важное?

— Жду очереди, — Скупо усмехнулся тот. — По данным акустического проникновения, террористов ориентировочно двадцать один человек, — он протянул схему. — Настаиваю, ориентировочно. Позывные, соответственно, с Первого по Девятнадцатый, плюс двое — Остров и Маяк. Остров — главный. Один раз к нему обратились: «Товарищ капитан».

— Это информация для Третьякова, — сказал Беклемешев.

Детяткин кивнул:.

— Я передам ему.

— Двое, номера тринадцатый и четырнадцатый, в общей перекличке не участвовали, — продолжал акустик. — Засечь Маяк мы тоже не смогли, хотя слышали, как его вызывал Остров. Очевидно, именно эти трое охраняют заложников. В каком помещении и на каком этаже, пока установить не удалось.

Беклемешев взглянул на схему. Звуковик толково, хотя и схематично, вычертил план башни и крестиками отметил на нем расположение каждого террориста, подписав рядом позывные.

— На шестой площадке тоже?

— Да. Но там люк с этой стороны. Противоположную сторону террористы контролируют только со смотровой площадки. Это самая высокая точка.

— Отлично. Продолжайте прослушивание.

Дверь открылась, и в салон забрался Балков. Остановился, согнувшись в три погибели.

— Ну и что? — спросил легко, словно и не о террористах речь шла, а о походе в кино. Он же, Балков, просто отлучился на пару минут по нужде и пропустил общее решение.

— Ничего, — отрезал Беклемешев. Несмотря на общее дело, ему не хотелось обсуждать сугубо служебную информацию при остальных. — Ты в управление позвонил?

— А как же. У ребят что-то наклюнулось, но темнят, черти.

Умница. Сразу лишние вопросы со стороны «смежников» побоку. Что тут спросишь, если темнят. Почему? А из вредности. Они у нас такие. У-у-у.

Беклемешев повернулся к звуковику:

— Олег Юрьевич, мы сейчас поедем в управление, если хотите, можем ваши записи отвезти в лабораторию. Пусть специалисты над ними поколдуют.

— Да-да, — тот поднялся. — Буду признателен.

— Отдайте Володе, а я пока схожу выясню, что там со свидетелями.

Звуковик и Балков вышли. Детяткин и капитан молча наблюдали за Беклемешевым, словно ждали убедительных объяснений по поводу столь спешного отъезда. Понимали, конечно: вовсе не в темнящих ребятах дело.

Майор же ощущал некоторую неловкость. Как будто соврал принародно и был пойман на собственном неумелом вранье. Наверное, ему с самого начала следовало объяснить, что он, майор, занимается не разработкой плана штурма и освобождения заложников, а похищением людей и установлением личности террористов, даже применительно не к захвату башни, а к нападению на колонну. Он здесь только поэтому.

Новоиспеченная команда распадалась, а ведь уже возник между ними какой-то контакт. И даже «расстановка фигур» произошла. Собрались, обсудили ситуацию, сделали часть работы, которую так или иначе пришлось бы делать, но другим людям и чуть позже. Теперь же... А что теперь? С минуты на минуту прибудут парни из Антитеррористического центра и начнут устанавливать свои правила. Наверняка и Детяткина, и Третьякова, и иже с ними мягко попросят не мешать. А им снова придется искать свое место в команде, даже не зная наверняка, есть ли оно. Его, Беклемешева, вины в этом нет, но... почему же так погано на душе?

— Я подъеду через пару часов, — сказал он, сам не понимая, зачем говорит. То ли извинялся, то ли подбадривал. А зачем подбадривать? На нем что, свет клином сошелся, что ли? Глупо.

Беклемешев поспешно приоткрыл дверь, вышел и, только оказавшись на улице, вдохнул наконец полной грудью. С ним сегодня явно происходило что-то не то. Что-то непонятное и поэтому тревожащее. Он, как зверь, ощущал приближение беды. Различал не слышимый пока никем гул набата.

— Это депрессия, — пробормотал майор тихо. — Пора на отдых. — Все еще продолжавший курить потасканный встрепенулся, каркнул вопросительно:

— Простите?..

— Это я не вам, — ответил Беклемешев. — Это я себе.

— Ах, себе, — будто переспрашивая, произнес потасканный и затянулся торопливо.

— Да.

Майор подумал пару секунд, потом тоже закурил и пошел мимо неподвижных, как статуи, снайперов к оцеплению.

Идти пришлось далеко, оцепление отодвинулось уже к Аргуновской улице. Шестеро милиционеров, возглавляемые тем самым сержантом, что встретил Беклемешева у машины, опрашивали «несостоявшихся экскурсантов» и сотрудников экскурсионного бюро. Толпа собралась весьма внушительная. Впрочем, стоило ли этому удивляться? Люди всегда, во все времена, были жадны до зрелищ. Им наплевать на возможную опасность, когда речь идет о подобных происшествиях. Стоят, охают-ахают, закатывают глаза от ужаса, а все равно не уходят.

— Сержант, — позвал Беклемешев.

Тот оторвался от записей, кивнул и, сказав что-то пожилому мужчине-свидетелю, подошел:

— Здравь желаю, товарищ майор.

— Так виделись ведь уже, — улыбнулся натянуто тот. — Как дела? Есть что-нибудь путное?

— В основном никто террористов не заметил, а если и заметили, то не запомнили. Последних посетителей мы отсеяли сразу, — сержант полистал протоколы опроса. — Кассирша дала хорошие описания. Говорит, террористов было трое. Она бы на них внимания не обратила, но они билеты взяли без посещения ресторана, вот и заметила.

— А при чем здесь ресторан?

— Она сперва решила, что это бандиты. «Шестерки». Но те обязательно билеты берут с посещением ресторана. Шикуют.

— Вон как, — Беклемешев усмехнулся. — Дай-ка мне ее показания.

— Пожалуйста, товарищ майор, — сержант вытащил из стопки листов нужный, протянул.

Беклемешев принялся читать. Судя по протоколу, кассирша была девушкой на редкость внимательной. Описания оказались толковыми, четкими, с сочными деталями.

— Отлично, — прокомментировал Беклемешев.— Она еще не ушла?

— Нет. Мы не стали никого отпускать. Подумали, вдруг вы лично захотите побеседовать.

— Правильно подумали. Где она?

— Во-он. Справа от оцепления. С администратором разговаривает. Видите?

— Вижу, — ответил майор.

Кассирша — невысокая симпатичная девица, похожая на студентку-старшекурсницу, стояла чуть в стороне от остальных служащих, с виноватым видом выслушивая нравоучения чернявого администратора.

Беклемешев направился к ним, поздоровался, представился. Его звание и место работы подействовали на администратора почти шокирующе. Тот как-то сразу сник и пробормотал горестно:

— Ну вот. Что я говорил?

Не обращая внимания на стенания чернявого, Беклемешев повернулся к кассирше:

— Маша, вам придется проехать с нами.

— Зачем? — Девушка побледнела, но держалась твердо.

— Ваши показания отличаются редкой точностью, — объяснил майор. — Мы хотели бы попросить вас помочь в составлении фоторобота.

— Я уже дала описание.

— Описание — одно, а фоторобот — совсем другое, — терпеливо возразил Беклемешев. — У всех ведь разное видение. Не волнуйтесь, это не займет много времени.

— Поезжайте, Машенька, — торопливо пробормотал администратор. — Поезжайте.

Еще немного, и он бы добавил: «От греха подальше. И увозите этого гэбэшника». Впрочем, майор не обижался. На что? Гэбэшник — он гэбэшник и есть.

— Хорошо, — вздохнула обреченно девушка. — Где ваша машина?

— На стоянке, перед башней, — кивнул Беклемешев.

15:34. Конференц-зал радиотелевизионной передающей станции «Останкино»

Гера потихоньку зверел. Поначалу ему было даже интересно, но потом разом навалилась скука, а затем, без ширева, пришло злое напряжение. В самом деле, сидят бараны, даже не вякают. Иногда пошепчутся себе чего-то. Гера широко и нервно зевнул. Эти, внизу, хоть развлекаются. Пострелять можно или еще чего, а они здесь сидят, как два... Может, все-таки ширнуться прямо тут? Так Губа стуканет потом козлу-бригадиру, а тот Толь Толичу. А Толь Толич мужик резкий. Выставят, как пить дать. Десять «лимонов» баксов — это тебе не хрен собачий.

Он повернулся к Губе.

— Слышь, брат, мне надо выйти.

Гера почувствовал, как от нервного напряжения начинает чесаться все тело. Ему захотелось сорвать с себя одежду и скрестись до одури, раздирая ногтями кожу в кровь.

— Че? — Губа, мерно прохаживающийся по залу, остановился.

— Выйти мне надо, — изо всех сил сдерживая рвущуюся наружу злобу, повторил Гера.

«Какой м...к, — подумал он. — Сволочь, гад, б...ь продажная, стукач х...в. Он же все понимает. Все понимает, только делает вид. Специально, чтобы поиздеваться».

— А-а-а, ну иди, — Губа отошел к стене, поднял автомат. — Кто шевельнется, падлы, мозги вышибу.

А Гера все сидел, унимая неприятную дрожь в руках и ногах. Он понимал: если сейчас встанет, то все увидят, как его колотит. И если на этих козлов ему было плевать, то как быть с Губой? Придурку в его боксе ср...м все мозги отбили. Вякнет кому ненароком — кранты. Толь Толич не терпит ширева. Считает, что ширяющийся за дозу сдаст всех и вся. Вранье. Вот он, Гера, никого еще не сдал. Ни одного человека.

— Ну ты че? — спросил Губа недоуменно. — Идешь?

— Иду, иду.

Напрягшись, неестественно зажато, Гера поднялся со стула. Он был похож на ожившее чучело. Даже Губа это заметил, спросил изумленно:

— Че такое, братан?

— Ничего, — Гера растянул губы в улыбке, такой же естественной, как жар от снега. — Пойду.

Он медленно, контролируя каждое движение, открыл дверь и вышел из конференц-зала. Спустившись на смотровую площадку, глянул вправо, затем влево. Главного армейского долбо...а нет. Хотя один из его выб...ков стоит, смотрит.

— Че пялишься? — рыкнул Гера, не сдержавшись.

Тот не ответил. Продолжал смотреть, внимательно, настороженно. Разве что чуть плотнее сжал рукоять автомата.

Ну и пошел он в жопу. Пусть смотрит себе, пока зенки не повыпадают.

Мощная железная дверь с пластиковым значком — черная фигурка мужчины — была приоткрыта. Гера влетел в туалет, заперся и перевел дух. Трясущимися от возбуждения пальцами полез в карман и достал металлическую коробочку, перетянутую резинкой.

15:35. Автостоянка

— Есть, — один из акустиков повернулся, улыбаясь. — Мы засекли оставшихся. Они над смотровой площадкой. Заложники там же. Превосходно! — Олег Юрьевич открыл блокнот и подписал: «Трое + заложники... — сверился со схемой башни и закончил: — ...конференц-зал».

— Разговаривают странно, — прислушиваясь к голосам в наушниках, сообщил акустик. — «Братан», «падлы». На солдат не похоже.

— Сводная группа? — предположил второй. — Такое случается.

В «РАФе» Детяткин изучал схему башни. Третьяков курил, рассеянно поглядывая в окно. Капитан- омоновец ушел составлять вспомогательные группы на случай штурма. Потасканного тоже «попросили». Собственно, его миссия и так уже давно закончилась. Если его до сих пор не отправили восвояси, то только потому, что могли понадобиться уточнения относительно инженерных особенностей конструкции.

— Расстановка сил у них хорошая, — задумчиво бормотал Детяткин, ползая пальцем по карте. — Они контролируют практически все пространство вокруг башни.

Третьяков оторвался от медитации, стряхнул пепел в бумажный кулек и предложил:

— Бросьте, полковник. Не занимайтесь ерундой. С минуты на минуту приедут люди из сводного штаба, Антитеррористической комиссии, Антитеррористического центра, ОДОН, «Альфа», «Вега», еще кто-нибудь, и такое начнется — дым коромыслом. Все сначала. Ни меня, ни вас они слушать не станут, поскольку считают себя самыми лучшими специалистами в подобных вопросах. И справедливо, кстати сказать, считают. Мы для них не авторитет. Беклемешева еще послушали бы, поскольку его начальник — директор ФСБ — по совместительству возглавляет все эти «анти»-организации. А нас — нет.

Детяткин посмотрел на собеседника:

— Думаете?

— Уверен, — ответил Третьяков. — А вам бы я посоветовал выйти на улицу и подышать свежим воздухом. У вас уже глаза, как у кролика.

— Красные, что ли?

— Да нет, не красные. В кучу. Прошу прощения.

Детяткин несколько секунд смотрел на военного, а затем захохотал. Громко и басовито. Так, что стекла задрожали.

Из непроницаемо-ватной тишины наплыло монотонно-мерное «пение» мощных двигателей. Их урчание, сперва невнятно-жеваное, вдруг, в одну секунду, стало громким, превратилось в рев, который заполнил собой все. Машины сворачивали с Королева на Новомосковскую. Шум стоял такой, словно на «РАФ» надвигалась танковая колонна. Третьяков отодвинул занавеску и, поглядев в окно, хмыкнул:

— Всего-то три «Урала» да автобус, а шуму-то, шуму.

— Это они, да? — спросил Детяткин и тяжело вздохнул.

— Да, — подтвердил военный. — Они.

Машины остановились. Из кузовов начали выпрыгивать солдаты. Зелено-пятнистые, в одинаковых тяжелых касках и бронежилетах. Неимоверно похожие, несмотря на абсолютную непохожесть.

— Тьфу, — буркнул Детяткин. — Аж в глазах рябит.

Из автобуса показалась горстка офицеров. Человек пять. Они на мгновение задержались, расспрашивая что-то у подвернувшегося под руку сержанта, а затем бодрой кавалерийской рысью направились к «РАФу».

— Сейчас пожалуют, — прокомментировал Третьяков.

Дверь широко распахнулась, и офицеры забрались в салон.

— Добрый день, — громко поздоровался первый, внушительных габаритов, плечистый, осанистый мужчина лет пятидесяти.

— Для кого как, — едва слышно уронил Третьяков.

— Генерал-майор Ледянский. ФСБ. Я представляю сводный штаб по операции «Набат».

Детяткин и Третьяков представились.

— Здесь был ваш сотрудник. Майор Беклемешев.

— Да, он нас встретил у оцепления и в общих чертах доложил о проведенных мероприятиях, — Ледянский потеснился, пропуская остальных и представляя их по ходу дела. — Знакомьтесь, пожалуйста. Генерал Четвертаков, заместитель командующего внутренними войсками. — Сухощавый, выбритый до синевы мужчина лет сорока кивнул. Был он слегка бледен, строен и напоминал карточного шулера высшего класса. — Генерал Трошин, Генеральная прокуратура. — Серый, ничем не выделяющийся человек средних лет. Разве что лицо изрезано морщинами куда сильнее, чем обычно у людей его возраста. Они казались не естественным отпечатком лет, а результатом работы искусного резчика. — Полковник Седнев, УВД. — Худой, тонколицый, светловолосый, с белесым разводом катаракты на правом глазу. — Полковник Чесноков, ФСБ, Седьмой отдел. В данной операции выполняет роль координатора штурмовых групп. — Лысоватый, черноволосый, с высоким умным лбом, острым взглядом и тонкими блеклыми губами человек в штатском шагнул вперед и пожал Детяткину и Третьякову руки. — Итак, — Ледянский подался вперед. — Давайте подробнее. Как обстоят дела на данный момент?

15:42. Смотровая площадка

Капитан вытряхнул из пластикового пузырька две таблетки, закинул их в рот и принялся ожесточенно жевать. Он не признавал фармакологию — разумеется, речь не шла о боевых ситуациях, когда укол стимулятора или противошокового мог спасти жизнь раненому, — никогда не пил таблеток, микстур и прочей дряни. Но вот поймали его. Скрутили по рукам и ногам. Таблетки — не что иное, как здоровенный безболезненный капкан. Если человек начинает их принимать — он готов. Организм пропитывается химией до самых костей. Здоровые, сильные люди превращаются в «овощей», живущих лекарствами и ради лекарств. Все остальное им только кажется,.

Зачем же он сам лезет в ловушку? «Раньше, всего только пару месяцев назад, капитан не принимал эту отраву, несмотря на уверения доктора: «Вам поможет!» И лишь когда головные боли стали слишком частыми и сильными, он первый раз проглотил таблетку. Не ради спасения — спасти его не смог бы уже никто, — ему было важно успеть завершить начатое. И ведь действительно помогало. Не врал докторишка. Боль стала появляться реже, хотя никогда не исчезала совсем. Капитан с ней свыкся. В навалившемся вселенском одиночестве боль осталась его единственной подругой, хотя временами он уже не мог понять, физическая она или «фантомная». Возможно, болела его ампутированная душа? Однако сейчас боль надо было гнать взашей.

Он еще ожесточеннее заработал челюстями. Зубы с хрустом перемалывали облатки, а капитан сидел и слушал этот отдающийся в затылок хруст.

Стук в дверь. Нерешительно-тихий, словно стучавший не хотел, чтобы его услышали.

— Входите! — гаркнул капитан, чувствуя на языке мерзкое таблеточное крошево.

Дверь приоткрылась, и в комнатку заглянул Март. Остановился у двери.

— Почему самовольно оставили пост? — жестко спросил капитан.

— Товарищ капитан, только что один из чужаков... тех, что охраняют заложников, прошел в туалет. Товарищ капитан, он — наркоман. Я такое уже видел. В учебке.

— Почему самовольно оставили пост? — повторил тяжело капитан.

— Я решил доложить... — слегка растерялся солдат. — Похоже, он там делает себе укол. Как бы потом не натворил чего.

— Черт побери, рядовой, я уже в третий раз задаю вам один и тот же вопрос! Почему самовольно покинули пост?

Тот вытянулся.

— Ввиду отсутствия прямого командира счел необходимым доложить лично.

— Идите, рядовой.

— Так точно, — Март козырнул и вышел из комнатки.

Капитан вздохнул. Он никогда не слыл в отряде «сапогом», болванчиком, бездумным приверженцем устава. Но сейчас, покинув пост, этот мальчик поставил под угрозу срыва всю операцию. Маловероятно, конечно, чтобы штурмовая команда нагрянула именно в эту секунду и именно с его стороны, но ведь из случайностей и складываются закономерности.

Капитан сунул флакончик с таблетками в карман и поднялся. Значит, среди них наркоман? Плохо. Наркоманы — люди практически непредсказуемые и плохо управляемые. От них можно ждать чего угодно. Тем более что это человек чужой, и капитан, в сущности, ничего о нем не знает. Вообще ничего.

Он вышел из комнатки и направился к туалету. Март и Гусь наблюдали за командиром краем глаза.

На ходу капитан поинтересовался:

— Он еще там?

— Так точно, — ответил Март без тени обиды.

Стало быть, понял, дошло до него. Капитан подергал ручку — заперто, затем что было сил грохнул кулаком по двери. Еще раз. Второй часовой выглянул из-за поворота, посмотрел с любопытством. Капитан, не оборачиваясь, приказал:

— Вызовите Первого. Быстро!

Тот поднял рацию, забормотал торопливо:

— Первый! Острову срочно требуется помощь на седьмом уровне.

Капитан еще раз опустил кулак на стальную крашеную плиту. По этажу прокатился вибрирующий гул.

— Ну че ломишься? — донесся из туалета визгливый голос. — Обоср...ся, что ли?

Капитан сразу понял, что Март был прав. Голос чужака расплывался, как масло по раскаленной сковороде.

— Тварь, — зло бормотнул капитан. — Сволочь, выродок. — И рявкнул: — Открывай, быстро!

— Пошел на х... — ответили из-за двери.

Створки лифта раскатились, и из кабинки, на ходу сдирая маску, выбежал сержант. Надо отдать ему должное, в ситуацию он вник быстро.

— Открывай, скотина! — заорал на всю башню,— Если мне придется выломать дверь, я тебя задушу собственными руками!

На стоянке, в фургончике, дежурный акустик повернулся и сказал тихо:

— Там что-то происходит.

Олег Юрьевич схватил дублирующие наушники.

...На площадке повисло напряженное молчание. В тишине было слышно, как за дверью прошаркали шаги. Щелкнул замок. Створка медленно, со скрипом начала открываться. Сержант поднял автомат, передернул затвор. В дверях стоял Гера. И улыбался глупо. Глаза его постоянно двигались, и их движение порождало движение всей головы. Глаза влево — через полсекунды и голова начинает поворачиваться в ту же сторону. Взгляд вправо — голова следом.

— Ну вы, пацаны, и шумите... — промямлил Гера и хихикнул: — Я же чуть в штаны не наклал, так торопился. Заходите, кто там следующий.

Он было шагнул в сторону, пропуская следующего «посетителя», но капитан, крепко ухватив его за шиворот, швырнул на стену.

— Шприц! — гаркнул он. — Шприц и наркотики сюда, быстро!

— Да ты че, старый, ох...л? Какой шприц?

Гера улыбнулся еще шире. Вот этого-то ему делать и не следовало. Лицо капитана внезапно перекосила ярость. Почти не размахиваясь, он ударил Геру под дых. Тот поперхнулся смешком и начал медленно складываться пополам. Лицо его побелело. А капитан уже бил, не останавливаясь, раз за разом, с придыханием, безжалостно, выплевывая на замахе: «Гад! Сволочь! Скотина! Выродок!» Гера вряд ли испытывал страх, да и боли почти не чувствовал, однако инстинкт самосохранения все-таки в нем теплился. Он попытался уползти, но, получив увесистый пинок, растянулся на полу. Перевернулся на спину, выставив на всеобщее обозрение разбитое, залитое кровью лицо, и потянул автомат.

Сержант, сделав шаг вперед, ударил ногой по стволу «вала». Шипящая очередь взрезала потолочное покрытие. По полу покатилась вереница золотистых гильз. Подхватив избитого Геру, сержант одним рывком, словно тряпичную куклу, вздернул его на ноги и, прижав лопатками к стене, сунул руку за пазуху. Вытащил заветную стальную коробочку и протянул капитану. Тот сорвал резинку, поднял крышку и, убедившись в том, что это именно то, что нужно, опустил себе в карман.

— Надо было сказать сразу, сука, — прошамкал разбитыми губами Гера. — Я бы и так тебя угостил.

— Что? — капитан оторопел.

— Ты «колесами» задвигаешься, я видел, — ответил тот, роняя на пол кровавые капли.

Сержант криво усмехнулся;

— Совсем мозги не работают, урод?

— Я предупреждал: никакой «травы», таблеток, ампулок и прочей дряни, — глядя в пол, сказал капитан. — Ты мог и не слышать, но исключений не будет все равно. Пока вы среди нас, придется выполнять общие правила, хочется вам того или нет.

— Мы с тобой потом разберемся, падло, — мутно пообещал Гера.

— Один раз я тебя предупредил. Это — второй. Третьего не будет. Я трижды не повторяю, можешь спросить у ребят. Они подтвердят. Учти это. — Капитан повернулся к сержанту: — Отправь его наверх. Заодно проверь, в порядке ли второй. Как бы он тоже не... того.

— Может, пусть лучше отоспится? — предложил тот, удерживая Геру за шиворот.

— А вместо него кого поставить? У нас каждый человек на счету. — Капитан подумал секунду, покачал головой. — Пусть там сидит. Если, конечно, второй в норме. И вытащи у него из обоймы патроны. От греха подальше.

— Хорошо. — Сержант потащил Геру к лестнице.

Март молча смотрел им вслед.

Олег Юрьевич стянул с головы наушники, прищелкнул пальцами.

— Превосходно. — Повернувшись к девушке-акустику, скомандовал: — Тома, распечатайте последний разговор.

Та с усердием принялась дублировать текст на компьютере. Через минуту Олег Юрьевич уже стучал в дверь штабного «рафика», держа в руках распечатку — длинный перфорированный лист с неровными рядами коротких строк.

На брошенное вскользь «входите, входите» налег на ручку и проворно запрыгнул в салон. Совещание началось совсем недавно. Третьяков явно скучал, выслушивая по второму разу все те же «а как» да «а где». Детяткин объяснял и выглядел все-таки довольным. Ледянский, Четвертаков и Седнев изучали карты и схемы, прикидывали расстановку сил. Капитан-спецназовец вместе с Чесноковым обсуждали составы групп. Трошин разговаривал по телефону. На откидном столике мерцал крохотным экраном портативный телевизор «Касио». Заметив вошедшего, Трошин прикрыл микрофон ладонью:

— Что у вас?

— Распечатка последнего разговора террористов, — Олег Юрьевич протянул листы. — Там очень любопытные детали всплыли.

Ледянский обернулся:

— Что за детали?

— Это не единая команда. Среди террористов по меньшей мере двое чужаков. Причем один из них — наркоман и сейчас находится в состоянии наркотического опьянения. Именно эти люди охраняют заложников.

Штабисты переглянулись.

— Плохо, — прокомментировал Седнев. — Неизвестно, что им взбредет в голову.

— Спасибо за информацию, — поблагодарил акустика Ледянский. — Если появятся новые сведения о перемещениях террористов или их взаимоотношениях, немедленно дайте нам знать. Немедленно.

— Да-да, конечно. — Олег Юрьевич обратил внимание на то, что генерал кажется чересчур напряженным, подумал и добавил: — Их старший, Остров, все время находится на смотровой площадке. Никуда не уходит. Вот, собственно, и все...

Он повернулся и вышел.

Ледянский посмотрел на коллег и сказал:

— Кто у нас занимается выяснением личностей террористов?

— Майор Беклемешев, — ответил быстро Чесноков.

— Он не объявлялся?

— Нет еще. Да вы не волнуйтесь. Как только что-нибудь прояснится, он сразу же сообщит.

— Беклемешев, Беклемешев... Знакомая фамилия, — задумчиво повторил Четвертаков и, вдруг вспомнив, прищурился: — Постойте-ка, это не тот ли капитан, что в прошлом году?..

— Он самый, — подтвердил Чесноков. — Он как раз вчера майора получил. Да вы не волнуйтесь. Его уже проверили, и медкомиссию он прошел. С ним все в порядке. А как оперативник Зиновий Ефимыч работает на «пять с плюсом». Не зря же его Котов выделял.

Четвертакову даже не пришлось рыться в памяти. Котова он вспомнил сразу и не слишком радостно протянул:

— Вы как скажете иногда, полковник. Котов. Хорош наставничек. Вы бы еще Иуду вспомнили.

15:57. Театральный проспект

Уже подъезжая к Лубянке, Беклемешев повернулся к сидящим на заднем сиденье Балкову и свидетельнице.

— Вот что, Володя. Ты и Маша сейчас займетесь составлением фотороботов террористов, а мне пока дай свой список.

— Какой список? — не понял Балков.

— Тот самый. С контактами заложников.

— А-а, я про него и забыл уже, — он полез в карман пиджака, достал список.

Беклемешев развернул его, пробежал взглядом по строкам.

— Обрати внимание: кроме этого погибшего парня, только у одного из заложников сын принимал участие в чеченской кампании. Остальные либо проходили службу в других регионах, либо служили раньше. Так что прямых подозреваемых у нас не так уж и много.

Водитель припарковал «Волгу» у бровки тротуара, метрах в пяти от дверей управления.

— Не уезжай, — предупредил его Беклемешев. — Я скоро вернусь.

Они вошли в здание. Балков и Маша остановились у бюро пропусков, а майор, миновав дежурного и пропускной пост, направился в информационный центр. В коридоре взглянул на часы. Начало пятого. Как время летит. Все бегом, бегом. Не замечая того, майор перешел на рысь. Минуты уплывали одна за другой — не успеваешь оглянуться.

В информационный центр он ворвался, как ураган. Кое-кто даже оглянулся: что стряслось?

Беклемешев посмотрел по сторонам. Сколько людей. Все в халатах, словно не к компьютерщикам, а в больницу попал. На фоне белого отчетливо выделялись строгие костюмы. Правила остались незыблемы даже сейчас. «Консервативная все-таки у нас организация», — подумал Беклемешев на ходу. Он искал глазами Сергеева и Сытина и не находил ни одного, ни второго. Не дай бог, ушли обедать.

— Своих ищете, товарищ майор? — спросил парень-компьютерщик. Громко спросил. Почти прокричал. Работали компьютеры, жужжали принтеры, факсы. Словом, шуму хватало.

Беклемешев помнил почти всех. Еще по прошлогодним событиям, когда они гуртом просидели почти сутки в здании телецентра. Тогда телецентр, теперь телебашня. Определенно, странный день.

— Ищу, — так же громко ответил он. — Ты их видел?

— Да. Только недавно здесь были. Борька пошел в «Четверку» что-то там выяснять. Насчет Андрея не знаю. Он ничего не сказал.

— Хорошо, спасибо.

«Четверка», или, как его еще называли, «Армейский отдел», занимался контролем «секреток» всех родов войск. Несложно было догадаться, что Сергеев нащупал что-то относительно инспектируемой воинской части. Знать, не все с ней в порядке. Чуяло нутро. Чуяло.

Беклемешев скатился по лестнице на второй этаж и трусцой побежал по коридору. Четвертый отдел полностью занимал левое крыло. У «армейцев» имелся даже свой компьютерный центр, в котором хранилась база данных практически на все воинские части.

Беклемешева раздражало такое «разделение» труда. В банке данных Четвертого отдела имелась информация, которой не было больше ни у кого. Даже у Министерства обороны, хотя, казалось бы, это их огород. Как только появлялась нужда в оперативных сведениях, касающихся армии, приходилось лезть не в созданный недавно Единый межведомственный банк данных, а идти «на поклон» в «Четверку». Но уж зато чего там только не было!

Очевидно, Борю Сергеева совсем припекло, если пошел он в «Четверку». Компьютерный центр располагался в угловом кабинете, выходящем окнами во двор. На двери красовалась горделивая табличка: «Информационный центр. Вход только работникам отдела». «Только, только», — хмыкнул Беклемешев. Кто здесь только не ночевал. Он собрался было постучать, когда дверь открылась и на пороге возник Сергеев собственной персоной. Взъерошенный, но довольный. Впрочем, он вообще славился безудержным, как кашель, оптимизмом.

— Зиновий! — завопил Сергеев. — А я-то тебя ищу. Федулов звонил раза три. И Андрей оставил записку. Она в кабинете, на столе. Я тебе по этому броневику все выкладки сделал.

— А где Андрей?

— Обедать пошел. Работа работой, а о желудке забывать нельзя. Не емши до гастрита доплыть можно. А оттуда и до язвы недалеко.

— Поехали, — скомандовал Беклемешев.

— А отчет?

— Бери свои бумаги, по дороге отчитаешься.

— Постой. Давай хоть в буфет заскочим, я бутерброд какой-нибудь сжую. С утра ведь не жрамши.

— Куплю я тебе что-нибудь пожевать, куплю. Помчались.

— Ну тогда ладно, — оживился Сергеев. — Тогда помчались.

Они пошли — почти побежали — к выходу. Уже на лестнице Беклемешев вспомнил:

— Боря, ты спускайся к машине, а я забегу в кабинет, записку возьму.

— Может, я все-таки в буфет успею?

— Не успеешь. Иди в машину. Я сейчас.

Он побежал вверх по лестнице, перепрыгивая сразу через две ступеньки. Кто-то здоровался, Беклемешев бормотал в ответ рассеянное «здравствуйте» и мчался дальше. Пулей до кабинета, схватить со стола записку и так же, пулей, назад. Вниз по ступенькам, как танец на барабане. На ходу посмотреть: «Дмитрий Гаврилович Третьяков». Почерк-то какой у Сытина никудышный. Надо сказать, чтобы в следующий раз писал поразборчивее. «Воинское звание: полковник. Хозяйственно-финансовая служба. Плановый отдел». Интересно, при чем здесь хозяйственники? Да еще плановый отдел? Расспросить бы Сытина поподробнее. Надо же ему было уйти обедать именно сейчас! Черт!

А что это на обороте? Для себя писал Андрей, поэтому и вовсе не старался. Буковки и так-то величиной с блоху, да еще и пляшут.

Дежурный на вахте козырнул. Козырнуть в ответ. А где шапка? В кабинете забыл. Не возвращаться же из-за нее... Так что здесь написано? Больно уж коряво и мелко. «Проверить: пробивная способность «СП-6» относительно линии выстрела и вир... вер...» Черт! Сытин, убью, когда все закончится! «...вертикального угла наклона цели». Это было похоже на проблеск молнии в непроглядной южной ночи. Беклемешев словно на столб налетел. Остановился, потряс головой. Ай да Сытин, ай да сукин сын. Молодец, Андрей. Спасибо, что не забыл. Все забыли, ты помнил. И еще записал на память: «Проверить». Вот и пришла мысль, не дававшая покоя утром и совершенно потерянная в связи с глобальностью последних событий.

Как же он сразу не сообразил?! Майор хлопнул себя по лбу. Голова садовая. Закралось же подозрение, когда осматривал броневик. Что-то тут не то. Увидел ведь, а не сообразил.

Он развернулся и вновь побежал наверх. Время закрутилось в бешеном темпе.

Беклемешев подбежал к баллистическому отделу как раз в тот момент, когда знакомый ему эксперт запирал дверь на ключ. Это был пожилой полный человек преклонных лет. Достаточно обаятельный, улыбчивый и отлично знающий свое дело.

— Георгий Павлович, не закрывайте, пожалуйста, — выдохнул Беклемешев.

— А, Зиновий Ефимович, — улыбнулся добродушно эксперт. — С назначением вас.

— Спасибо, Георгий Павлович. Не могли бы вы уделить мне несколько минут?

— Вообще-то я думал сходить перекусить чего-нибудь. Вы, кстати, уже обедали?

— Нет еще. Георгий Павлович, очень срочное дело, — взмолился Беклемешев и добавил на всякий случай: — Промедление смерти подобно, в прямом и переносном смысле.

Баллистик вздохнул и решительно повернул ключ:

— Ну заходите, раз так.

Они вошли в лабораторию — средних размеров комнату, заставленную мощными микроскопами, со стенами, сплошь увешанными плакатами с изображенными на них патронами всех калибров и производителей и таблицами с параметрами отклонений и деформационными схемами. У дальней стены — специальные застекленные столы, в которых хранятся образцы. И прямо на стенах — множество черно-белых фотографий с изображенными на них изуродованными пулями.

— Итак, что у вас за дело, Зиновий Ефимович?

Майор достал из кармана схемы, принесенные Сытиным, разложил их на столе.

— Георгий Павлович, скажите, пожалуйста, с какой линии должен быть произведен выстрел, чтобы гарантированно разбить стекло броневика?.

Баллистик достал очки, протер стекла, водрузил на мясистый нос и, выпятив нижнюю губу, взглянул на схему.

— М-м-м... Все зависит от типа оружия. Скажем, из гладкоствольного вы гарантированно не пробьете его вовсе. И не пытайтесь. Из нарезного... М-м-м, только при низших степенях защиты либо при использовании достаточно крупного калибра.

— Положим, из «вала». Патроном «СП-6».

Эксперт внимательно посмотрел на собеседника.

— Речь идет о тех двух пулях, которые мы исследовали сегодня днем?

— Именно, — подтвердил Беклемешев.

— Тогда и думать нечего. Я, кстати, уже составил заключение. Можете его забрать.

— А разве Сытин не забрал?

— Нет. Он дождался только предварительного, об идентичности повреждений на «рубашках». Так вот, молодой человек. — Баллистик взял карандаш и прочертил на схеме тонкую, почти незаметную линию. — Стреляли с этой точки. Это грузовик?

— Рефрижератор.

— Вот с него и стреляли. — Баллистик снял очки и принялся грызть дужку. — Видите ли, для того, чтобы повредить бронированное стекло и тем самым снизить его прочность, выстрел должен быть произведен, что предпочтительнее, фронтально к цели, строго под прямым углом, либо с расстояния до двадцати пяти метров с отрицательным горизонтальным углом отклонения. Как вы, очевидно, уже знаете, в изделиях АО «Безопасность» используются тройные стеклопакеты на поликарбонатовой основе и конструкции рам с углом наклона более сорока градусов, что снижает вероятность повреждения при стрельбе с положительным горизонтальным углом практически до нуля. Даже при использовании боеприпаса с повышенной пробивающей способностью.

— Типа «СП-6»? — уточнил Беклемешев.

— Вот именно. Я знаком с их изделиями. Очень качественная работа. Честно говоря, тройных стеклопакетов я вообще больше нигде не встречал. Это довольно дорогая штука, и не каждая организация может позволить себе такую роскошь, тем более с шестым классом защиты. Сейчас стандарт: третий, максимум четвертый класс. В таких машинах можно разбить стеклопакет, используя высокоточную снайперскую винтовку калибра 7,62 миллиметра с расстояния, скажем, восемь-десять метров. Даже если горизонтальный угол отклонения будет положительным. Здесь же, при аналогичном выстреле с дистанции, превышающей полтора метра, пуля неизбежно срикошетит, не причинив стеклопакету сколь-нибудь значительного ущерба. В нашем случае работали люди, разбирающиеся в подобных вопросах. Они расположили стрелка на высоте трех с лишним метров, добившись тем самым практически идеальной линии выстрела.

— А с земли разбить стекло совершенно невозможно?

Задав этот вопрос, Беклемешев замер. От ответа эксперта зависело очень многое.

— Вы спрашиваете абстрактно или вас интересует данный броневик?

— Данный.

— Зиновий Ефимович, возможно все. Если вы выстрелите из гранатомета кумулятивным зарядом или из противотанковой винтовки бронебойным патроном калибра 12,7 миллиметра либо, что еще лучше, 14,5 миллиметра, то, разумеется, пробьете и с земли.

— А из «вала»? — терпеливо повторил тот.

— В принципе тоже возможно, но необходимо, чтобы пуля обладала максимальной кинетической энергией и при этом линия выстрела не должна иметь отклонения по вертикали больше трех-четырех градусов. Иначе говоря, стрелок должен стоять максимум в полуметре от цели и, насколько это возможно, прямо перед ней.

— А вы уверены, что стреляли именно с грузовика?

— Ну, молодой человек, — эксперт обиженно надул щеки. — Я все-таки работаю почти тридцать лет и кое-что понимаю в баллистике. Пуля — это книга. Если вы умеете «читать», она расскажет вам очень и очень многое. О стрелке, о его привычках, характере и, разумеется, об оружии, которым он пользуется. Вам останется только сделать выводы. То есть подвести черту под «прочитанным». Возьмем, к примеру, механическую деформацию сердечника...

— Георгий Павлович, а нельзя ли покороче? Меня машина ждет.

— Покороче так покороче. Хотя должен вам сказать, молодой человек, спешка при вашей профессии — непозволительная роскошь. Но если коротко: характерные повреждения сердечника позволяют утверждать со стопроцентной вероятностью, что выстрел произведен практически под прямым углом к стеклопакету. Все, мне пора обедать.

Обращение «молодой человек» означало, что эксперт обиделся, а Беклемешеву этого не хотелось. Во- обще-то баллистик обижался всякий раз, когда ему казалось, что пренебрегают результатами его работы.

— Простите, Георгий Павлович, я сейчас действительно очень тороплюсь. Но, когда вернусь, буду рад обсудить с вами эту деталь. Она чрезвычайно существенна. Вы даже не представляете, насколько.

— Я-то как раз представляю, молодой человек. Это вы, похоже, иногда пренебрегаете деталями, — Георгий Павлович посмотрел внимательно на собеседника и махнул рукой. — Ладно. Прочь обиды. Обратите внимание, Зиновий Ефимович, что стрелок был прекрасно осведомлен о степени защищенности машины и имел полнейшую информацию не только о маршруте передвижения броневика, но и о его конструкции. Поэтому и стрелял сверху.

— Спасибо, Георгий Павлович. Вы мне очень помогли.

Беклемешев сгреб со стола схемы и торопливо направился к двери.

— А вы разве не возьмете заключение, Зиновий Ефимович?

— Андрей Сытин потом заберет.

— Ну, как знаете, молодой человек.

Старик снова обиделся. Впрочем, был он отходчив. Беклемешев не сомневался, уже через полчаса баллистик и думать забудет о нанесенном ему «страшном оскорблении».

Через минуту майор уже забирался на заднее сиденье «Волги», называя адрес:

— Каспийская, дом 24, корпус 7.

— Царицыно, — протянул разочарованно водитель, ударяя по газам. — Ближний свет.

— Ты еще скажи: «Два счетчика», — засмеялся Сергеев.

«Волга» вылетела на Садовое и покатила в сторону Таганки.

— Ну, давай, рассказывай. Что накопал? — поинтересовался Беклемешев, устраиваясь поудобнее.

— Насчет броневика. Числится за НИИ высокоточных технологий. Бронировался год и два месяца назад в АО «Безопасность». На совесть, я тебе доложу, парни работают. Гетерогенная броня, шестой уровень защиты, трехслойная обшивка салона и кабины кевларовыми матами, тройной укрепленный стеклопакет на поликарбонатовой основе, сигнальный маяк с индивидуальной настройкой на нужную радиочастоту. В случае чего заперся внутри, кнопку нажал и жди себе, пока кавалерия прискачет. Хорошая штука.

— И дорогая, — заметил Беклемешев.

— Естественно.

— Любопытно, откуда у НИИ деньги на такое шикарное авто?

— Хм, не знаю. Надо будет поинтересоваться. Копии технической документации я уже получил. Вернемся, сможешь посмотреть подробнее. Теперь насчет батальона, — Сергеев потер ладони. — Тут дело такое. Влезли мы в межведомственную базу данных, проверили реестр Министерства обороны. Нет батальона. Точнее, батальон-то есть, но дислоцируется совсем не там. Отправили официальный запрос. Есть, отвечают, такой, а в единую межведомственную базу данных не внесен, потому как является не самостоятельной воинской частью, а лишь отдельным подразделением того самого батальона, который, в свою очередь, входит в состав того самого дивизиона обеспечения и к тому же засекречен. То есть, фактически отдельная часть есть, а по документам ее вроде как и нет вовсе. На деле — нормальный батальон. В прошлом году даже какой-то там проступок зарегистрирован. Дезертирство, если не ошибаюсь. «Бегунка», как ни странно, довольно быстро поймали и осудили. Без шума, как говорится, и пыли. Занимается батальон обслуживанием средств связи, законсервированных на случай ядерной войны. В общем-то, ничего особенного, если бы не одно «но». Батальон ведь секретный, они сами сказали, значит, в нем обязательно должен присутствовать свой представитель Четвертого отдела. Не дивизионный, а свой. Пошел я к «армейцам» узнать по поводу «секретчика» и выяснил...

— Нашего представителя там нет, — закончил Беклемешев.

— Откуда знаешь?

— Ты уж больно театрально рассказываешь. Как детектив читаешь. Ну, дальше давай.

— Ладно, думаю, «зевнули» мы. Они забыли сообщить, наши забыли проверить. Должны и у нас когда-нибудь проколы случаться, да? Но тогда, скажи мне, что же это за сумасшедший командир такой, который выносит сор из избы, если его не контролируют сверху, а?

— Во-первых, его контролировали. Командир подразделения был обязан сообщить о случившемся непосредственному, а именно — батальонному командованию, а комбат — командиру дивизиона. В дивизионе же, как я понимаю из твоего рассказа, «секретчик» имеется. А во-вторых, может, он и не сумасшедший вовсе, — ответил Беклемешев. — Может, он честный?

— В том-то и дело, что информация о «бегунке» пришла не через дивизионных «армейцев», а по каналам батальона, и то не к нам, а в Министерство обороны. В «Четверке» ни о побеге, ни об этом обособленном подразделении и слыхом не слыхивали. А если уж там такой честный комбат, что сам голову на плаху кладет, то мы о нем все знали бы давным-давно. Таких в войсках недолюбливают. И «стучат» на них все кому не лень. Вот я и подумал: а что, если это все — фикция?

— В смысле?

— А в прямом. Допустим, что никакого отдельного подразделения нет. Ни на бумаге, ни фактически. И дезертирство это — липовое.

— И зачем оно было нужно?

— Подумай сам, часть, в которой вообще нет дисциплинарных нарушений, неизбежно вызывает кривотолки. Всплывет какая-нибудь информация, поедут комиссии. Буча начнется. А дезертирство по нынешним временам — проступок не из самых страшных. Вот если бы с оружием, тогда да. А так — рядовое происшествие. Тем более что и пресекли вовремя. Зато все как у всех. Не слишком много, не слишком мало. А технику и людей можно использовать по своему усмотрению. Вот так. И сразу становится понятно, почему части нет в межведомственной базе данных. И почему представителем Четвертого отдела там не пахнет, — Сергеев победно посмотрел на Беклемешева. — Что скажешь?

— Скажу, что ты в последнее время слишком много туалетного чтива листаешь. Шпионских романчиков.

— Почему это? — вскинулся тот.

— Да потому. Скажи мне, если этого подразделения фактически не существует, куда, в таком случае, ездил замминистра? Свежим воздухом подышать? Шашлыков покушать? Что-то же он там делал?

— Может, колонна возвращалась совсем из другой части, — запальчиво возразил Сергеев.

— Да ты не кипятись, Боря. Я просто проверяю твою версию на состоятельность. Так вот, если колонна возвращалась из другой части, почему Третьяков не сказал об этом? Зачем ему врать?

Беклемешев осекся, вспомнив о броневике. Один-то раз Третьяков им соврал точно. Почему? Что он прячет?

— Может, не хотели раскрывать, куда он ездил, потому, что тогда пришлось бы объяснять зачем.

— Ну, допустим. Тогда эта часть должна находиться совсем рядом. Террористы — профессионалы. Если они устроили засаду в одной точке, значит, другой дорогой колонна пройти к шоссе не могла.

— Я так же подумал.

— Ты не проверял, какие еще части расположены поблизости?

— Проверил. Конкретно по этой дороге больше частей нет. А вот если на грунтовку не сворачивать, а проехать километров двенадцать по основной, то попадешь как раз к тому самому дивизиону обеспечения.

— Ну а еще какие-нибудь части рядом есть?

— Больше никаких.

— Понятно, — Беклемешев повернулся и посмотрел в окно. — Стало быть, ехали они все-таки из батальона. Не выдерживает твоя версия серьезных вопросов, Боря.

— Ладно, хорошо. Допустим, есть он, батальон этот. Стоит. Но ведь чем-то эти информационные странности должны быть оправданы? Ты же не думаешь, что это все случайность?

— Не думаю. Слишком много случайностей.

— Вот. А что, если батальон существует, но занимается вовсе не связью? Связь — прикрытие. Для таких, как мы, любопытных.

— А чем же они в таком случае занимаются?

— Да кто их, военных, разберет. Мало ли у них занятий. Да господи, хотя бы машины частные ремонтируют, используя госфонды. Но это я так, абстрактно, для примера. Бумаги вот они какие-то перевозили. Что за бумаги?

— Не было никаких бумаг, — ответил Беклемешев. — И вообще, это не тот броневик.

— Не тот?

— Нет.

— Откуда ты знаешь?

— Царапины от пуль на потолке. Обшивка порвана.

— И что? — все еще не понимал Сергеев. — Она и должна быть порвана. «СП-6» — мощный патрон.

— По заключению баллистической экспертизы, выстрелы производились практически под прямым углом, по линии «сверху вниз», с высоты примерно трех метров. На потолке не может быть царапин. Пули должны были пробить стекло и ударить в пол. Примерно у задней стенки салона. Вот так-то, — Беклемешев перевел дыхание. — Нам подсунули фальшивку в надежде на то, что мы не станем проверять. Они нашли пули, но времени на то, чтобы просчитать правильную траекторию, у них уже не было. Эти люди пригнали другой броневик, прострелили стекло и подбросили в салон настоящие пули.

Сергеев подумал, прикидывая что-то в уме, затем принялся перечислять:

— Подменный броневик; батальон, которого нет ни в одном списке; НИИ высокоточных технологий, у которого нет денег на зарплату сотрудникам, но которое покупает баснословно дорогие машины; секретный груз... Ты сможешь связать все это в один узел?

— Просто. В НИИ разрабатывают какую-то технику, которую периодически возят на броневике в этот самый батальон. Броневик скорее всего куплен на средства Министерства обороны. Точнее, отдела, курирующего разработку. Этот отдел и есть связующее звено, объединяющее всех действующих лиц.

— Хорошо. Что может разрабатывать НИИ? Новое секретное оружие?

— Исключено. Обо всех разработках подобного рода мы имеем полную, всестороннюю информацию.

— Но, если не оружие, что тогда?

16:01. Улица Новомосковская. Стоянка у главных ворот «Останкино»

— Итак, что же мы имеем? — Ледянский еще раз внимательно посмотрел на схему. — Двадцать террористов, очевидно, хорошо вооруженных и отменно подготовленных. Условия их нам известны. Через семь минут истекает час с момента начала переговоров. С деньгами все в порядке. Через час-полтора требуемая сумма будет подготовлена Центробанком. Но нам нужно что-то ответить террористам насчет телемоста. Какие будут предложения?

— Вполне ясно, что мы не можем рисковать жизнями двух сотен заложников, — задумчиво произнес Четвертаков. — Но согласиться на условия террористов означает расписаться в собственной слабости. Сегодня мы отпустим этих, а завтра еще какая-нибудь банда решит последовать их примеру. Захватят заложников и потребуют личных переговоров с Президентом и мешок денег. Вон в Лиме власти отказались вести переговоры с террористами и доказали всем, что на них не поездишь. Предлагаю следующее: отвечаем террористам согласием. Пока Центробанк собирает нужную сумму, готовим штурмовые группы. Обмениваем заложников на деньги, а затем захватываем башню. Сил у нас достаточно.

— А если они не согласятся отпустить всех заложников? — спросил Чесноков. — Как тогда?

Четвертаков повернулся к нему, опершись локтем на спинку кресла:

— Значит, надо заставить. Важно перехватить инициативу. Мы будем диктовать условия, а не они. Деньги только в обмен на заложников.

— А вы, как я погляжу, оптимист, — вздохнул Чесноков. — Лично мне задача не кажется такой уж простой. И в мгновенном результативном штурме я тоже не слишком уверен. Если начать штурмовать башню в открытую, оставшиеся заложники погибнут. Но соглашаться на телемост надо. Это однозначно. Даже если нам не удастся уговорить Президента и остальных лиц, указанных в списке, мы выиграем время. Но, мне кажется, было бы много лучше, если бы телемост состоялся. Затем дадим террористам выйти из здания и скрутим их. Так будет безопаснее и для спецназовцев, и для заложников.

— Я согласен с полковником, — буркнул капитан- спецназовец. — Здесь их спеленать проще и риск меньше.

— А вы как считаете? — Ледянский повернулся к Трошину.

— Надо согласиться на их условия, а там посмотрим. Получится обойтись без жертв — хорошо. Не получится — хуже, но ведь это не катание на санках с горки, а штурм. Фактически — война в миниатюре.

— Что скажет Министерство обороны? — Ледянский смотрел на Третьякова, а тот — в окно. На башню.

— Мы имеем дело с профессионалами, — не поворачиваясь, произнес тот. — Людьми, уже убивавшими. Для них не составляет проблемы нажать на курок. Душевных колебаний здесь не будет, и не надейтесь. Это не предположение, а проверенный факт, — Третьяков вздохнул и повернулся лицом к собравшимся. — Вариантов всего два, хотя многим здесь кажется иначе. Первый — мы отдаем им деньги, устраиваем телемост, а затем отпускаем всю эту шайку-лейку. Затребуют самолет — даем самолет. Пусть летят, куда им вздумается. Возможно, удастся договориться с местными властями о выдаче. Это оптимальный вариант. Есть еще второй, худший, но куда более реальный: Президент и остальные не соглашаются на проведение телемоста. В таком случае нам останется только отдать деньги в обмен на детей, а затем штурмовать башню. Скорее всего террористы все-таки успеют взорвать шахту, и вся конструкция попросту обвалится, похоронив под собой и заложников, и спецназовцев, и самих террористов.

— Кстати, относительно разрушения башни, — заметил Трошин. — Я отправил людей за специалиста- ми-архитекторами. Они должны дать заключение о последствиях взрыва. Возможно, все не так страшно, как кажется на первый взгляд.

— В свое время в прессе была полемика как раз по этому поводу, — вступил в разговор Седнев. — Так вот, там очень убедительно доказывалось, что подобные страхи совершенно не обоснованы.

— Террористам наплевать, что именно было написано в той газете, — усмехнулся Третьяков. — Они просто взорвут башню, и все. Других вариантов нет. И, к сожалению, мы ничего не решаем. Все зависит от Президента и его окружения. Либо они соглашаются на телемост и заложники остаются живы, либо отказываются и заложники, практически гарантированно, погибают.

— По-моему, вы рисуете картину в слишком уж мрачных тонах, — заметил Четвертаков.

— А вы как думали? — подался к нему Третьяков.— Тут вам что, филателистский клуб? Вы сюда марками меняться приехали? «Заставить», — передразнил он. — Кого вы собрались заставлять? Там два десятка хорошо вооруженных людей. Судя по всему, участников чеченской войны. Бог вам в помощь, конечно, но учтите: любой из этих парней взнуздает вас, как лошадь, и прокатится по кругу. Каждый из них за последние три года убил столько народу, сколько вам не придется и за десять жизней! У этих парней вот здесь, — он постучал себя по груди, — ничего нет, кроме ненависти. Они злы на весь мир и на генералов в особенности.

— С чего это вы взяли?

— У вас есть дети?

— Предположим, есть.

— Сын? Дочь?

— Сын.

— Сколько ему лет?

— Допустим, двадцать один. Я не пойму, какое это имеет значение?

— А я вам объясню. Ваш сын ведь был призван в армию как раз в разгар чеченской кампании, не так ли? Где он проходил срочную службу? В Кантемировской? В Тамани? В Театре Советской Армии? В ЦСКА? Или вообще не проходил? Списан в запас по плоскостопию? — Четвертаков промолчал. — Вот за это они вас и ненавидят. А вы собираетесь их что-то там заставлять. — Третьяков вновь отвернулся к окну, подпер подбородок ладонью. — Не смешите людей, генерал.

— Выбирайте выражения, полковник, — побагровел тот.

— Да я только этим и занимаюсь, — ответил Третьяков, не поворачиваясь.

— Полковник, давайте не будем переходить на личности, — спокойно произнес Ледянский. — Итак, если я вас понял правильно, то в случае решения штурмовать башню делать это нужно при первой же удобной возможности, не оттягивая и не считаясь ни с чем, поскольку террористы не отпустят оставшихся заложников, как бы мы ни настаивали. Правильно?

Третьяков изумленно обернулся и уважительно хмыкнул:

— Абсолютно. Но только прежде чем вы отдадите соответствующий приказ, представьте, что там, в башне, среди заложников, ваша жена и ваши дети.

Ледянский едва заметно вздрогнул и в упор посмотрел на Третьякова. А тот уже снова уставился в окно, так что взгляду генерала открылась только широкая, обтянутая шинельным сукном спина.

Несколько секунд генерал смотрел в эту безразличную спину, а затем коротко скомандовал:

— Время. Командиров штурмовых групп в автобус. Снайперам приготовиться.

— Вы пойдете сами? — спросил Четвертаков. — Может быть, кого-нибудь из офицеров послать?

— Нет, — ответил тот. — Как командир штаба я имею полномочия принимать оперативные решения, это раз. Второе: если на переговоры придет генерал, это убедит террористов, что к ним и их угрозам отнеслись серьезно.

16:06. Конференц-зал

Гера «выплывал» из наркотической дымки плавно, словно рассеивался золотой туман перед глазами. И так же плавно приходила боль в разбитом лице, в боку, в руках. Он так и не ширнулся нормально. Вторую половину дозы вколоть не успел. Не дали, гады. И «баян» отобрали. Кэп, сука. Сам на «колесах» сидит, решил на халяву поживиться. А там кайфа было на полштуки баксов. Тварь. Морду еще разбили. Ладно, припомнится. Когда все закончится, он, Гера, достанет этих двоих — начальника и выб...ка-сержанта даже из-под земли. Достанет и закопает снова. Тепленькими.

Он пошевелился, и боль резким скачком рванула вперед. Растеклась по телу. Все болело, все. Падлы, твари дешевые. Гера поднял руку, коснулся лица и застонал, не столько от боли, сколько от злости. Не морда, а что-то страшное, распухшее, бесформенное.

— Че, Герыч? — подсел рядом Губа. — Больно, да?

— Пошел на х..! — заорал тот и снова застонал. Сморщился.

Подсохшие было ссадины и царапину полопались, и по разбитому лицу снова потекли капельки крови. Эти еще, заложники хреновы, пялятся, пялятся. Морды, что ли, никогда разбитой не видели, козлы? Забыли, что такое разбитая морда? Сейчас напомним.

— Че пялишься? — заревел Гера, глядя на амбалистого мордоворота. Тот поспешно опустил глаза. — Че смотрите, суки? Не нравлюсь?

Он оперся ладонью об пол, встал, хотя боль уже разгулялась вовсю. Заложники торопливо отворачивались. Сработал инстинкт: ни в коем случае не смотреть в глаза. Прямой взгляд в глаза — вызов. Не дразни зверя. Каждый надеялся, что пронесет и психопат выберет для вымещения ярости кого-нибудь другого. Главное, не его. Даже школьники перестали шептаться. Сжались. Им впервые за день стало по-настоящему страшно. Окровавленная, пошатывающаяся фигура приблизилась. Сейчас Гера был похож на кинозлодея в последнем, финальном эпизоде. Уже избитый, почти мертвый, но отчего-то все еще полный сил и готовности убивать. Только здесь нет храбреца-героя с безразмерным «питоном», готового разнести чудовищу башку решающим выстрелом.

Гера подошел ближе, ткнул пальцем:

— Ты. Ко мне.

Амбал растерянно оглянулся, все еще надеясь, что террорист имеет в виду кого-то из сидящих рядом. Даже спросил упавшим голосом:

-Я?

— Ты, падло. Глухой, что ли? Плохо слышишь, что ли? Плохо, да?

Гера полез через ряды заложников, наступая на ноги, на руки, не обращая ни на кого ни малейшего внимания.

— Глухой, да?

— Я? — Амбал побледнел, руки у него затряслись. — Нет... Я... Просто не это... Просто не понял...

— Не понял? — Гера наконец прорвался к нему и, широко размахнувшись, ударил прикладом по голове. — Щас поймешь, падло. Щас ты у меня поймешь!

Амбал завизжал, страшно и тонко, как умирающий кролик. Гера же продолжал колотить его автоматом, не особенно разбираясь, куда бьет, приговаривая:

— Щас, падло, ты у меня все поймешь!

— Гера... — нерешительно позвал Губа. Он первый раз увидел приятеля в таком состоянии. Тот перестал что-либо соображать.

На лица заложников, сидящих по соседству, полетели кровавые брызги. Амбал уже даже не визжал. Только мычал что-то, закрывая голову перебитыми пальцами.

— Герыч, ну хватит уже, — снова подал голос Губа. Он, похоже, был напуган не меньше заложников.

Наташа, в ужасе наблюдавшая за избиением, не удержалась:

— Остановитесь! Вы же его убьете! — Девушка вскочила и начала пробираться к Гере. — Остановите его кто-нибудь, — едва сдерживая слезы, бормотала она. — Остановите его.

Губа поднял автомат. В общем-то, он предвидел что-то подобное. Всегда отыщутся один-два придурка, считающие себя самыми храбрыми. В таких ситуациях Губа точно знал, что предпринимать. Рукояткой пистолета по башке — и все дела. Хотя можно и так. Ногой. Или железкой какой-нибудь. Обрезком трубы, например. А еще лучше свинчаткой. Свинчаткой аккуратнее получается. Кровь не брызжет во все стороны. Когда трубой — всегда перепачкаешься по самые уши. А вот с бабами возиться он не любил. Живучие, б...и, как кошки. Да еще и визгу всегда бывает.

— Э-э-э, а ну села на место, быстро, — Губа качнул стволом «вала».

— Оставь парня в покое, — прозвучал вдруг чей-то напряженный голос. — Слышишь меня?

Гера не слышал. Он продолжал наносить удар за ударом по уже бесчувственному телу. И тогда из толпы заложников поднялся полковник. Тот самый медик, с которым капитан разговаривал на смотровой площадке.

— На место! — крикнул Губа, поднимая автомат.

Не обращая внимания на окрик, полковник начал быстро пробираться к обезумевшему от ярости террористу.

— Я сказал, сесть! — повторил Губа, передергивая затвор.

Полковник подобрался к Гере вплотную, перехватил того за руку и коротко, но сильно ударил в челюсть. Гера рухнул плашмя, прямо в кучу заложников. Люди испуганно посторонились. Они вообще были в стороне. Вот пришел герой. Если он справится  с убийцами — хорошо. Честь ему и хвала. Нет — плохо, но главное — не злить. Главное — сидеть тихо, как мышки. Главное — выжить.

— Сядь, б..., на место! — продолжал орать Губа, а полковник, наклонившись над Герой, сгреб его за шиворот и ударил еще раз. Прямо в раскровавленную лепешку лица. Гера подавился кровью, выплюнул бурые сгустки, оскалился, обнажив кровоточащую рану на месте выбитого зуба, и потянул автомат.

Полковник выпрямился, глядя на убийцу сверху вниз:

— Ты никого больше не тронешь, шакал. Ясно тебе? Никого. Иначе я тебя убью.

Гера поднял «вал» и нажал на курок. Однако вместо жирного плевка выстрела послышался лишь сухой металлический щелчок. Убийца рывком отстегнул обойму и... увидел пустое гнездо.

— Гады! — заорал он и вскочил.

— У него нет патронов, — изумленно проговорил полковник. — У него нет патронов в обойме!

Гера, пригнувшись, расталкивая заложников, метнулся к Губе и, ухватившись за автомат, потянул на себя:

— Дай!

Тем временем полковник торопливо начал пробираться через толпу к террористам. Эх, знай он раньше, что эти сопляки не вооружены, разве стал бы ждать? Навалял бы обоим, скрутил да оттащил вниз.

— Дай автомат, — Гера рванул оружие с такой силой, что Губа потерял равновесие и грохнулся на пол.

— Сволочи, — полковник быстро шагнул вперед. — Ну-ка, положите оба пушки! Я приказываю.

— Щас, сука, положу, — Гера поднял оружие к плечу, прицелился и...

В этот момент полковник понял, что во втором автомате патроны есть. Это было интуитивное понимание. Несмотря на это, предпринять он уже ничего не успел. Хлопок. Из ствола «вала» вырвался короткий язычок пламени. Пуля попала полковнику чуть выше правой брови, пробила голову насквозь и вонзилась в стену. Труп упал на руки заложникам, и не меньше трех секунд те ошарашенно молчали. Это было первое убийство, произошедшее на их глазах, и основная реакция оказалась у всех одинаковой — шок. А затем кто-то завизжал. Тело полковника мелко дрожало в агонии, кричали женщины, а над всем этим стоял торжествующий Гера. Он добился своего. Заставил их трястись от страха.

— Молчать! — рявкнул убийца, обводя взглядом зал.

Визг тут же оборвался, перешел в сдавленные рыдания. Всхлипы да стон избитого до полусмерти амбала — вот и все звуки.

Гера обвел взглядом толпу, кивнул:

— Ты и ты, оттащите эту падаль в угол.

Губа медленно поднялся, посмотрел на мертвого полковника, на изувеченного амбала и спросил с отчетливой нотой тревоги:

— Че делать-то будем, Герыч? За «полкана» этого «сапог» нас обоих завалит.

— Я его сам завалю, — сказал Гера, и по тону его Губа понял: приятель не бравирует. — Зае...л он меня.

— Да? А бабки? За бабки Толь Толич нас обоих закопает живьем.

— Ладно, не баклань, — отмахнулся Гера. — Придумаем что-нибудь.

На стоянке, в фургоне акустиков, Олег Юрьевич торопливо записал в блокноте: «Гера» — «Толь Толич». Деньги (часть?) для него». Затем он направился в штаб, чтобы сообщить первую неприятную новость: несмотря на договоренность, террористы только что убили одного из заложников.

16:06. Пятый этаж. Телеаппаратная

Капитан посмотрел на часы. Время истекло. Из «рафика» никто не вышел. Ну что же, именно этого он и ожидал.

Подняв рацию, капитан нажал кнопку вызова.

— Остров — Первому, готовьтесь. Через пять минут мы выходим в эфир. Как поняли, прием?

— Понял вас, Остров. Передатчик готов.

— Хорошо. Я сейчас спущусь.

Капитан в последний раз посмотрел в сторону стоянки. Никого. Интересно, почему они не пришли на переговоры? Отказались власти или какой-то умник решился на штурм? Неужели отыскался в многочисленных пыльных коридорах министерств и ведомств отчаянный человек?

Капитан вошел в лифт и спустился на пятый этаж. Здесь все было как и раньше, с той лишь разницей, что аппаратчики не стояли, сбившись испуганной кучей, а работали. Тянули провода, подсоединяли штекеры, переходники, включали аппаратуру, что-то налаживали, прилаживали, отлаживали.

Моцарт стоял у окна, привалившись плечом к стене, поглядывая попеременно то вниз, то на заложников. В маске он смотрелся весьма сурово. Этакий гладиатор конца двадцатого века.

Посреди зала на стальной черной треноге была установлена видеокамера. Напротив, метрах в трех, старенький стул, обтянутый бордовым, вытертым кое-где до розового дерматином.

Сержант возился с камерой. Он приникал к видоискателю, нажимал какие-то кнопки, что-то поправлял, снова всматривался в крохотный экранчик и в этот момент был похож на опытного оператора, тщательно выверяющего сложнейший кадр. Наконец он хмыкнул, довольней своей работой, и выпрямился.

— Все готово. Можно начинать.

Капитан подошел к стулу, коснулся пальцами прохладной стальной спинки и замер.

Ему еще никогда не доводилось выступать перед телекамерой, не считая момента, когда однажды, в самый разгар боя, за их спинами вдруг выросли две фигуры: оператор с камерой и репортер с микрофоном. Тогда он не смущался и очень быстро подобрал нужные слова. Теперь же осознание факта, что эго начиненное электроникой устройство олицетворяет собой миллионы людей, повергло капитана в трепет. Он словно касался плахи, на которую спустя несколько мгновений ему предстоит положить голову. Десятки миллионов зрителей услышат каждое его слово, увидят каждый жест. Заготовленная заранее речь показалась капитану глупой, косноязычной, лишенной каких-либо эмоций. Но если он начнет придумывать новую, на ходу, получится еще хуже. Ему придется жалеть о каждом слове. Впрочем, это произойдет в любом случае. Потом покажется, что самое важное так и осталось несказанным. У него просто не хватит слов, чтобы описать все то, что произошло с ним и с его взводом. Все, что им довелось пережить вместе и по отдельности. Он не сможет рассказать об этом так, чтобы другие увидели.

— Все готово, — напомнил сержант.

— Я слышал, — капитан медленно опустился на стул.

Его худое, иссеченное морщинами и морщинками лицо стало еще угловатее, костлявее, и от этого глаза обрели жуткую выразительность. В них, больших и темных, застыла растерянность и отчаяние.

— Внимание, Шестой — всем, — неожиданно ожила рация. — Активность со стороны противника! Ориентир — главные ворота.

И тут же динамик затараторил десятком голосов, повторяя одно и то же: «Вижу!»

Техники переглянулись. Пришипились. Напряглись, как перед штыковой атакой. Очевидно, ими овладел загадочный героический порыв: а ну-ка, парни, с гранатой под танк, с шашками на пулеметы, грудью на амбразуру, вперед! Ура-а-а!

Сержант ловко выхватил из кобуры пистолет, наставил на одного из заложников и лаконично сообщил:

— Хоть один дернется — положу всех.

Стоящий за спинами техников Минай протянул миролюбиво:

— Кончайте, мужики. Вас же не трогают, вот и не нарывайтесь.

Капитан, продолжая смотреть в радужный объектив видеокамеры, спросил отрывисто:

— Кто?

Моцарт, все еще стоявший лицом к окну, повернулся:

— Парламентер.

— Он опоздал, — последовал короткий комментарий.

В самом деле, разве не этого они добивались? Не к этому готовились? Не на это рассчитывали? Разве не по этой причине отвели так мало времени на согласование? Разве не на этом строился их план? Почему же теперь, когда дело, можно считать, почти удалось, он, капитан, так нервничает?

— Вошел под галерею, — сообщил Моцарт.

Капитан еще раз посмотрел в объектив и поднялся.

— Я могу поговорить с ним, — предложил сержант.

— Не стоит. — Капитан пошел к лифту, бросив на ходу: — Не выключайте камеру. Вернусь — продолжим.

Он спустился на первый этаж, посмотрел на троих автоматчиков, укрывшихся в разных концах холла, и толкнул дверь, ведущую на улицу.

Парламентер остановился у КПП.

Капитан подошел ближе.

— Вы опоздали.

— Вас об этом предупреждали с самого начала, — парировал тот.

— Мы сказали: через час.

— Это был нереальный срок, и вы это понимали.

— Оставим. У вас есть что сказать мне?

— Да. Деньги будут готовы примерно через час. Максимум через полтора.

— Через час или через полтора?

— Возьмем для верности полтора.

— Возьмем, — согласился капитан. — Сейчас 16.09. Если в 17.40 на вашем месте не будет стоять человек с деньгами, в 17.41 мы расстреляем первого заложника. Как насчет второго требования?

— Названные вами лица согласны провести телемост. Но не раньше, чем в 22.00. До этого они заняты. У них, как вы понимаете, есть дела и помимо вас.

— Вы хотите сказать, помимо двухсот двадцати заложников? — тускло усмехнулся капитан. — Охотно верю. Если уж они бросили на произвол судьбы полторы тысячи человек, что для них еще двести.

— Каковы дальнейшие требования?

— Узнаете после телемоста.

— Лишняя трата времени. Какая разница, сейчас или пятью часами позже?

— Хорошо. Возможно, вы правы. Требование первое: вертолет с полным баком горючего. Он должен сесть на площадку перед башней. Сразу за КПП. Внутри — никого. Двое пилотов. Оба без оружия. Предупреждаю: обыщем обоих и осмотрим машину. Если у нас возникнут какие-то подозрения — погибнет десяток заложников, а вам придется подогнать новый вертолет. Понятно?

— Вполне. Дальше?

— Вы очистите площадь от солдат, милиции и уберете снайперов. Всех. И снизу, и с крыш.

— Договорились.

— Беспрепятственный перелет до Северного Кавказа.

— Дальше?

— Дозаправка на аэродроме Воронежского военного училища. Знаете такое?

— Предположим.

— На дозаправку пятнадцать минут. Там мы выпустим половину оставшихся заложников. Вторую половину отпустим, как-только окажемся в точке назначения. Если вы сделаете все, что от вас требуется, и не станете совершать глупостей, заложники будут живы и здоровы.

— Почему я должен вам верить?

— А почему я должен верить вам? Может быть, вы блефуете? Что, если Президент и иже с ним до сих пор слыхом не слыхивали о телемосте? Откуда мне знать, может быть, вы обманываете нас, рассчитывая захватить башню прежде, чем наступит время телемоста?

Генерал внимательно посмотрел в темные глаза капитана. Но тот не отвел взгляд. Стоял спокойно, даже безразлично. Похоже, ему было плевать на возможность штурма.

— Я говорю только то, что уполномочен сказать, — наконец промолвил Ледянский. — Не больше.

— Вы можете дать мне слово офицера, что разговаривали с Президентом и он дал согласие на телемост? — спросил требовательно капитан, и впервые в его глазах промелькнул странный проблеск. — Если вы говорите правду, поклянитесь честью офицера, и я отпущу пятерых заложников. Даю слово. Любых, которых вы назовете.

Ледянский на секунду потерялся. Возможно, его нельзя было упрекнуть в абсолютной честности, но сейчас вдруг, неожиданно для него самого, возникло понимание, что врать нельзя. Соврав, нарушив СЛОВО ОФИЦЕРА, он навсегда потеряет уважение к самому себе. Но кто бы в такой ситуации не соврал? Пятеро заложников — это пять спасенных людей. Допустим, он сейчас скажет правду, что, если террорист взбесится и перестреляет полсотни детей? Или расстреляют его дочь? Убьют Наташку? Как тогда?

— Ну же? — требовательно сказал капитан. — Правду.

— Даю слово, — ответил Ледянский. И что-то в нем оборвалось. — Даю слово офицера, что мы разговаривали с Президентом и он дал согласие на телемост.

Капитан несколько секунд смотрел на него. Губы в прорези маски кривила улыбка, но глаза были абсолютно серьезны.

— Пятерых заложников, — потребовал Ледянский. — Вы обещали.

— Конечно. Называйте.

— Любых?

— Я, как и вы, дал слово и не собираюсь его нарушать.

Генерал подумал о том, что лучше бы на эти переговоры пошел кто-нибудь другой.

— Вы отпустите детей и женщин в обмен на десять миллионов долларов?

— Этот вопрос уже оговаривался.

— Я уточняю.

— Только детей.

— Тогда выпустите пятерых женщин.

— Вы хотите, чтобы я освободил кого-то конкретно?

Ледянский снова осекся. Он должен был сказать: отпустите экскурсоводов. Их там всего три. Наташка так или иначе оказалась бы в их числе. Генерал подумал еще секунду и наконец закончил холодно:

— На ваше усмотрение.

Капитан подметил резкую перемену в настроении парламентера и удивленно хмыкнул. Тем не менее он поднял рацию и скомандовал:

— Пятерых женщин вниз. — Затем осведомился: — Назовите вашу фамилию, генерал.

— Ледянский.

— Я запомню.

— Кого? — поинтересовалась рация.

— Пять любых женщин, — скомандовал капитан. — И побыстрее.

16:12. Конференц-зал

Губа озадаченно обвел взглядом толпу заложников. Легко этому «сапогу» распоряжаться. Они ведь, стервы, внизу «вякать» начнут.

— Чего делать, Герыч?

— Выбери пятерых и отправь вниз, — Гера мрачно уставился на заложников, указал стволом автомата на Наташу. — Эту суку оставь. Я с ней еще разберусь.

Наташа похолодела. Она боялась не меньше, а может быть, даже больше других. После случившегося бандиты ее не оставят в покое: Ждать от них человечности не приходится. Эти двое — выродки, чудовища, заслуживающие только смерти и ничего больше. И заступиться за нее будет некому. По-видимому, полковник был здесь единственным мужчиной.

Тем временем Губа отобрал пятерых женщин: двух экскурсоводов и троих телефонисток.

Гера подошел к ним вплотную.

— Слушайте внимательно, стервы. Если кто-нибудь стукнет «сапогу» про «полкана», достану из-под земли. Ясно? — Молчание. — Я спрашиваю: ясно?

— Ясно, — нестройно ответили заложницы, все еще не до конца верящие в счастливое освобождение.

— Отведи их, — обратился Гера к Губе.

Тот кивнул и подтолкнул одну из женщин в спину:

— Пошли к дверям. Шевелитесь, пока я добрый.

Заложниц не надо было уговаривать. Пошли. Медленно, втянув головы в плечи, каждую секунду ожидая выстрела.

Губа открыл дверь, крикнул:

— Старшой, принимай коз. Пять, как заказано.

На последней ступеньке появился Март. Увидев человека в маске, заложницы в нерешительности остановились. Он приглашающе махнул им рукой:

— Не бойтесь. Я провожу вас вниз.

Говорил Март спокойно, даже доброжелательно. И эта доброжелательность, хоть и могла оказаться фальшивкой, подействовала на женщин сильнее самых ласковых слов. Затопотали торопливо по ступенькам, желая пока только одного: оказаться подальше от двух психопатов-убийц.

16:15. Первый этаж

Ледянский смотрел на стеклянную «таблетку», силясь разглядеть сквозь стекло двери лифта. Капитан же смотрел на него. Когда наконец в холле замаячили фигуры заложниц, генерал непроизвольно подался вперед.

— Ее вывели? — внезапно спросил капитан.

Генерал напряженно всматривался, стараясь углядеть фигуру дочери. На вопрос капитана он только неопределенно пожал плечами:

— Не понимаю, о чем вы.

— О вашей родственнице. Кто она? Ваша сестра? Или жена? Или, может быть, дочь?

— Уверяю вас, вы ошибаетесь.

— Не думаю, — капитан усмехнулся. — Почему вы прямо не попросили освободить ее?

— Я не знаю, о чем вы говорите, — твердо ответил Ледянский, ибо в этот момент заложницы вышли на улицу, и он наконец смог убедиться в том, что Наташи среди них нет.

Теперь, если террористы узнают, кто она, у них появится второй козырный туз в колоде. Заместитель министра обороны генерал Якушев будет первым — для всех остальных, Наташа — для него персонально.

— Ну что же, не знаете так не знаете, — улыбнулся капитан. Он подумал секунду и добавил: — Рано или поздно я все равно это выясню.

Заложницы подошли ближе. Они все еще боялись выстрела в спину. Генерал улыбнулся им ободряюще, спросил капитана:

— Они могут идти?

— Разумеется, — подтвердил тот.

— Идите к машинам, — Ледянский мотнул головой в сторону КПП. — Вам окажут медицинскую помощь. И, — тут же предостерег он, — ни в коем случае не бегите. Идите спокойно.

— Да пусть бегут, если им очень хочется, — хмыкнул капитан. — Мы не психопаты. Стрелять в них никто не станет.

— Идите, — Ледянский мотнул головой, глядя капитану в глаза.

Заложницы осторожно, мелкими танцевально-«березовскими» шажками «вплыли» в будку первого КПП, миновали отключенные уже турникеты, тут шаг их ускорился, они пулей вылетели на улицу и побежали по галерее к главным воротам.

— Эти женщины не могут заставить себя НЕ БЕЖАТЬ, — капитан смотрел в удаляющиеся спины. У них шок, и им сейчас нужен психотерапевт.

— Какой вы заботливый, — бормотнул генерал.

— Наверное, не слишком, — согласился тот, и глаза у него стали отсутствующими, пустыми. — Но мы и не звери. Я мог бы отпустить остальных заложников прямо сейчас. Нам лично они не нужны.

— Так отпустите, — сказал Ледянский, тщательно маскируя спокойствием волнение.

— Нет. Мы оба понимаем: как только я это сделаю, телемост отменят, а ваши идиоты-начальники отдадут приказ о штурме. У нас превосходная позиция, большое количество боеприпасов, мы предприняли определенные меры предосторожности и можем обороняться очень долго, но не вечно. В конце концов вы, очевидно, убьете всех. Но еще больше потеряете своих. А я не хочу ни того, ни другого. Ваши парни — такие же солдаты, как и мои.

— Они не захватывали заложников, — возразил Ледянский.

— Это так. Но мы не виноваты, что по-другому до вас достучаться невозможно. Власти обращают внимание на шум только в том случае, если этот шум — оружейная пальба. Все остальное время они почивают на лаврах. Поймите же, наконец: удерживая заложников, мы не прячемся, а избегаем ненужного кровопролития. Тем более что Президент все-таки проявил неслыханное благоразумие и согласился на телемост. — Капитан подумал и добавил: — Вам не о чем беспокоиться. Просто сдержите слово — и заложники останутся целы и невредимы. Итак, через полтора часа я жду вас с деньгами.

— Хорошо, — Ледянский оглянулся, убеждаясь, что заложницы достигли стоянки, повернулся и спросил: — Но вы гарантируете мне, что до назначенного времени с заложниками ничего не случится?

— Обещаю, — твердо ответил капитан.

16:16. Стоянка перед главными воротами радиотелевизионной передающей станции

— Как насчет подступов к башне? — спросил Четвертаков.

— Да пока, собственно... — Детяткин замялся. — Мы изучали схемы, но без вас не стали принимать каких-либо решений.

— Давайте посмотрим, — Четвертаков раскатал схемы на откидном столике.

Явно заинтересовавшись, Третьяков тоже придвинулся ближе.

— Самое лучшее направление для штурма — со стороны хозяйственных построек, — задумчиво заметил он. — Но террористы, особенно если это военные, наверняка подстраховались. Они должны были просчитать наиболее уязвимые места в обороне. Там, конечно, ловушка. И усиленные огневые точки. Эта сторона, от ворот и до самого КПП, простреливается практически полностью.

— Но ведь можно попробовать пройти через хоздвор, — предложил Седнев.

— Можно, — согласился Третьяков. — Ну а дальше что? Для того чтобы попасть к башне, штурмовой группе понадобится взобраться на крыши автомобильных боксов, затем перелезть через четырехметровый забор, преодолеть десять метров подъездной дороги — совершенно открытой, заметьте, — и потом еще пройти порядка тридцати метров по галерее. С первого этажа она простреливается насквозь. При наличии у террористов крупнокалиберного стрелкового оружия они смогут бить и через крышу. Дай бог, чтобы хоть один из ваших солдат добежал до башни. И то один, как известно, в поле не воин.

— Смотря какой один, — буркнул капитан-спецназовец.

— А это что? — Чесноков ткнул в схему.

— Коммуникационные трубы, — ответил Детяткин.

— По ним можно проникнуть в башню?

— Затрудняюсь сказать точно.

— Чтобы попасть в башню, — вновь взял слово Третьяков, — вашим людям необходимо выкопать котлован, снять бетонный «кожух», доползти под землей до фундамента, подняться на восемь метров вверх, и только тогда они окажутся во внутреннем «стакане». Проще говоря, в шахте. Но из него тоже придется выбираться. Я уже обдумывал этот вариант. По-моему, он бесперспективен.

— Восемь метров? — произнес капитан-спецназовец. — Мои парни могли бы это сделать.

— Семь шестьдесят пять, — уточнил Третьяков. — Прижимаясь к трубам, в тесноте, по одному. Причем, если уж быть до конца честным, я вовсе не уверен, что им вообще удастся там протиснуться. Технические допуски зачастую не соблюдаются. Вы же знаете наших строителей.

— У нас есть другие варианты? — спросил Чесноков.

— Можно попробовать с воздуха, — предложил капитан-спецназовец. — Высадить десант на крышу.

— Вы уверены, что у нас есть люди, способные десантироваться с такой точностью? — спросил Седнев.

— Не на шпиль, конечно же, а вот сюда, — капитан указал нужную точку на схеме.

— Это шестая площадка, — прокомментировал Детяткин.

— Какова ее ширина? — уточнил Третьяков.

— От основания до края чуть больше четырех с половиной метров.

— Нормально, — громко сказал капитан. — Нет проблем. Мои парни при десантировании с малых высот попадают в круг диаметром тридцать сантиметров. Они самые лучшие.

— Вы не учитываете того, что купола парашютов опустятся не на площадку, а повиснут в воздухе и потянут десантников вниз. Это первое, — начал Третьяков. — И насчет малых высот тоже бабушка надвое сказала. Не следует забывать, что террористы контролируют небо. На шестой площадке у них наблюдатель. Но рев вертолетных винтов услышат и все остальные.

— Значит, не надо прятать вертолеты, — заметил Чесноков. — В конце концов, мы можем использовать их в качестве огневой поддержки...

16:17. Царицыно

Нужный дом оказался стандартно-убогой «хрущевкой», с черными влажными «наплывами» на торцах и стыках. Закрытый, огороженный такими же панельными пятиэтажками двор напоминал крохотный деревенский мирок. Беззастенчиво полоскалось на веревке свежевыстиранное постельное белье, перемежающееся нижним, как мужским, так и женским. Молодые мамаши сплетничали, поглядывая вполглаза за детьми и собаками. Трое мужичков азартно забивали козла и запивали пивом дешевую водку. Как только машина въехала во двор, все дружно повернулись в ее сторону, насторожились. Взгляды у «аборигенов» стали внимательно-острыми. Приехала не просто машина. Приехал объект вечерней беседы, тема для разговоров.

Сергеев, выбравшийся из «Волги» следом за Беклемешевым, огляделся и хмыкнул весело:

— Почти Рембрандт. «Забивание «козла» на глазах у блудного сына». Класс.

— Пошли, знаток живописи.

Они поднялись на третий этаж, остановились у выкрашенной в неприятный густо-коричневый цвет двери. Беклемешев нажал кнопку звонка. Гу-гу-у-у-у-у, — лениво отозвался звонок. Тишина, наполненная шорохами, потрескиваниями. Особая, насыщенная тоскливым ожиданием неминуемой, уже случившейся беды. Беклемешев чувствовал ее физически. Он знал, что за дверью кто-то есть, ощущал осторожное дыхание человека. Казалось, стоит немного напрячься, сосредоточиться — и можно будет его увидеть. Сквозь дверь.

— Открывайте, — громко сказал майор, и снова пришло ощущение, что он видит, как человек крадучись отходит от двери.

Сергеев передернулся:

— Как бацилла под микроскопом.

— Думаешь, слушают? — спросил Беклемешев, снова нажимая кнопку звонка.

— А как же. Тут подобные развлечения в порядке вещей. Вместо театра. Культурный досуг называется. Соседи скандалят — они хвать стакан и бегом к стенке. Вникают. Из-за чего ссорятся да кто победит. Морды били или обошлось без артиллерии. Вот так. Все про всех все знают. А как ты думал? Старый «коммунальный» район. Это тебе не «спальник», не Алтуфьево-Митино-Новокосино. Здесь, Зиновий, люди на этом взрощены. У них во дворе вся жизнь проходит. — Никто не открыл. В новеньком «глазке» не мелькнула тень. Ни шороха, ни скрипа. — Может, никого дома нет?

— Есть, — ответил Беклемешев. Он не мог объяснить свои «предчувствия-предвидения» и поэтому сказал просто: — Я слышал шаги.

— Слесаря будем вызывать? — деловито потер руки Сергеев.

— Подождем пока. Пошли во двор. Побеседуем.

— С кем?

— Да вот с почтенными родителями, забивающими «козла» на глазах у блудного сына.

— А-а-а, — Сергеев засмеялся. — Ну пойдем.

На сей раз отреагировали на чужаков спокойнее. Мамы, правда, примолкли, подобрались, и взгляд у них стал тягостливо-ожидающим, но мужички проигнорировали приезжих. У них была своя шкала важности новостей, и появление двух незнакомцев занимало в ней далеко не первое место.

Беклемешев подошел к ним, остановился рядом. Пожилой одутловатый «козлист» в мятой кепке, коричневой болоньевой куртке, не отрываясь от игры, коротко поинтересовался:

— Ну?

— Светлана Ивановна Полесова, — просто ответил Беклемешев.

— Дома, — ответил одутловатый.

— Не откроет, зря ломитесь, — добавил второй, скуластый, простолицый, с соломенными жидкими волосами, крепкими, хоть и маленькими руками и мощным торсом.

— Почему?

— А так, — хохотнул третий — молодой, опухший, расхлябанный парень в грязноватом плаще, джинсах и свитере, из-под которого торчал воротник грязноватой же рубашки.

— С тех пор, как Петька вернулся, она никому не открывает, — пояснил первый. — Если хотите с ней поговорить, дождитесь Илью.

— Ага, — снова влез молодой. — Тетка Света в него как в бога верит.

— Боится, что Петьку снова увезут, — пояснил соломенноволосый.

— Петька — это Петр Ильич? — уточнил Беклемешев.

— Чего? — удивился одутловатый. Видимо, подобное обращение применительно к людям Петькиного возраста было здесь не в ходу. — Какой Ильич? — И тут до него дошло. — А-а-а, точно. Ильич. И правда, Ильич. — Он звонко шлепнул «костью» о стол и победно возвестил: — Рыба!

Молодой полез под стол, достал бутылку водки, снял с лавочки дешевые рюмки, налил, и они выпили. Без тостов, молча.

— Будешь? — спросил, морщась, соломенноволосый у Беклемешева.

— Я на работе. А разве Петр не погиб? — «удивился» майор.

— А вы им кто? — Одутловатый закончил считать «очки», повернулся и уставился на Беклемешева. Снизу вверх, но тяжело.

— Коллега Мити, — соврал тот на ходу. — Он сегодня на работу не вышел, и меня послали узнать, в чем дело.

— Врет? — спросил соломенноволосый.

— Ясное дело, врет, — ответил молодой, пряча бутылку и рюмки. — Знает Митяя и не слышал про то, что Петька вернулся? Врет, как водой хлещет.

— И не краснеет, — добавил соломенноволосый.

— Он на работе не слишком откровенничает. — Беклемешев достал сигарету, закурил и, наткнувшись на ожидающие взгляды, предложил новым знакомцам. Те, не благодаря, приняв все как должное, согласились и закурили тоже.

— Митька-то сегодня с утра уходил, — одутловатый пригреб к себе новую порцию «костей». Выложил дубль. — Я как раз за газетами вышел. И он тут, к метро торопится. «Здорово, — говорю, — Митяй». — «Здорово, — говорит, — дядя Егор». — «На службу торопишься?» — спрашиваю. «На службу», — отвечает. И дальше побежал.

— А Петра вы давно не видели? — спросил Беклемешев.

— А тебе зачем? — спокойно, оценивая сложившуюся на столе позицию, ответил одутловатый. — Тебя ведь насчет Митяя послали разузнать?

— И все-таки?

— Вчера вечером он ушел. Да поздно. Мне жена сказала, она видела.

— А давно он из армии вернулся?

— Да месяца три уже. А может, и больше. Толком-то не вспомнишь. Тетка Светлана его вообще прятала, как в войну. Илья поделился. Мы с ним под это дело «пятисотку» приняли, вот он и рассказал, что Петро жив. А потом уж и сам его видел. Он рано утром куда-то уходил и возвращался поздно ночью. Идет в пальто новом, Митяй ему справил, а из-под пальто солдатские башмаки торчат да брюки. Заросший. Бороденка у него такая жидкая была. Глаза погасшие, — одутловатый болтал легко, между делом, замолкая, чтобы выложить очередную костяшку. — Спрашиваю: «Чего не переоденешься? На шмотку заработать не можешь? Иди к нам, в гараж, машины делать. Всегда при деньгах. Оденешься быстро». А он мне показывает на форму эту свою и отвечает: «Она у меня вместо кожи теперь». Я так и не понял, к чему это он. А тут давеча курил у подъезда, смотрю — летит. Сияет аж. Увидел — не узнал. Побритый, постриженный, весь такой... такой... Как на крыльях, одним словом. Но в форме по-прежнему.

— Когда это точно было?

— Дня три уже. С тех пор и не видел. Слыхал только. Мы же над ними живем, на четвертом. Петро-то после войны, как опрокинет с Ильей «по граммульке», так все к Митяю драться лезет. Он в армии, говорят, здорово намастырился. Ну и Митяй тоже не лыком шит. Вот и начинаются у них скачки. Не заснешь.

Я уж ходил раз, предупреждал обоих по-хорошему.

«Не дело это, — говорю, — чтобы брат брату морду бил. Не срамитесь, мужики». И ребята вроде оба хорошие, спокойные. Что на них нашло?

— Война нашла, — вставил соломенноволосый.

— Может, — согласился тот. — Сходил, замирились вроде, угомонились. Да не надолго. Через неделю снова здорово. Как кошка с собакой. Ивановна плачет, Илья на обоих орет. А-а, — одутловатый махнул рукой, словно комара отгонял, и шлепнул «костяшку» на стол. — Считаем, мужики. И милиция к ним приезжала, и военные, и Митяй сам в военкомат ездил — все без толку, — закончил он.

— И все из-за брата? — спросил недоверчиво Беклемешев.

— А то из-за кого же? — ухмыльнулся молодой, перемешивая «кости». — Из-за Петрухи. — И запел фальшиво и неожиданно тонко: «Восток — дело тонкое, Петруха-а-а...Восток — дело тонкое, Петруха- а...». Еще партеечку? Поехали. — Он набрал в ладонь костяшки и продолжил: — Петька вообще психованный оттуда вернулся. Чуть че за Чечню при нем скажешь — сразу кулаками махать и в крик. Меня вот надысь тоже зацепил.

— А что случилось?

— Да поддали мы с Дмитричем в гаражах. Я взял еще фуфырек и во двор. Думаю, посижу, дождусь кого-нибудь. Не в одиночку же. А тут Петруха вот за этим самым столиком. Я его спрашиваю: «Выпьешь?»

Он и говорит: «Наливай»... А мы шесть-шесть... От так от.

— И что дальше? — напомнил о себе майор.

— А дальше накатили мы с ним по полстакана, курнули, я и спрашиваю: «Чего ж это ты, герой, с войны да без медальки вернулся? Там вроде вам всем медальки давали. Или очередь не дошла?» Спросил-то я шутейно, для поддержания, так сказать, а он вскакивает, оглашенный, да в ухо мне. Ни с того ни с сего, прикинь? Потом «бабки» за фуфырь на столе оставил и шмыг в подъезд. Только я его и видел. Испугался небось, что встану — зашибу. Говорю же: психованный.

— Не психованный, конечно, но малость не в себе, это точно, — подвел черту одутловатый Дмитрич. Историю он выслушал со скучающим видом. Очевидно, рассказывалась она не впервые и обсудить ее успели не один раз. — А вот и Илья идет. За разговором время скоротали.

Илья Викторович оказался низкорослым жилистым мужчиной лет пятидесяти пяти. Фигура его наводила на мысль о постоянном физическом труде. Толстые плоские желтые ногти с темно-серым, несчищаемым налетом грязи под ними. Кожа грубая, красноватая, шершавая. На тыльной стороне ладони и запястьях татуировки. Но не зековские, а сделанные по молодой дури. Кривоватое «Ваня». Сердечко, тоже неровное, с пронзающей его изогнутой стрелой и титанической каплей синей крови, повисшей на острие. Шел Илья Викторович тяжело. С характерной тягучей медлительностью.

— Илья, — позвал одутловатый. — Тут к тебе товарищи приехали.

Илья Викторович остановился, тускло, по-змеиному, из-под полуопущенных век взглянул на Беклемешева, спросил низким хрипловатым голосом:

— Вы?

— Я, — ответил майор.

— И что нужно? — В тоне Ильи Викторовича сквозила откровенная враждебность.

— Одну минуточку, — Беклемешев повернулся к «козлистам».

—  Спасибо за интересный разговор.

— Не на чем, — гыкнул молодой.

— А когда Митя в военкомат ездил, не вспомните?

— Да он раза три ездил, — рассеянно ответил одутловатый, начиная новую партию. — Месяца два назад, потом еще раз, с пару недель уж будет, и последний, дня четыре, наверное. Да, Семен? Ты ж его тогда видел?

Соломенноволосый кивнул:

— Точно. Четыре дня, как в копеечку. В тот день футбол еще показывали: «Спартак» — «Динамо». Чемпионат России. Ничья.

— Спасибо еще раз.

Беклемешев вышел на дорогу. Илья Викторович стоял не двигаясь, внимательно наблюдая за незваным гостем. Он, несомненно, оценил и черную «Волгу», и консервативно-строгие костюмы, понял, что эти двое приехали не чайку с ним попить, и по виду — типичные «менты».

— Здравствуйте, Илья Викторович, — поздоровался майор.

— Здрасьте, — ответил тот с вызовом.

— Я из Службы безопасности. Майор Беклемешев.

Он намеренно не сказал «ФСБ», понимая, что подобное «представление» только отпугнет собеседника. У них в семье, судя по рассказам соседей, и так не все в порядке.

— Да уж вижу, что не из библиотеки.

— Тут вот какое дело, Илья Викторович, — Беклемешев оглянулся на «козлистов», на мамаш и предложил: — У меня к вам очень важный разговор, может быть, мы поднимемся к вам? Неловко при народе.

— Неловко знаешь что? — оскалился желто-коричневыми зубами Илья Викторович. — Трахаться на потолке, вот что. Одеяло спадывает. Говори, что нужно, да я пойду. С работы, чай, не с гулянки.

— Дело касается вашего сына.

— Петьки? Он погиб.

Казалось, нервы Ильи Викторовича сейчас прорежут задубевшую кожу и вылезут наружу. Натянутые, звенящие, как гитарные струны.

— Тогда зачем вы спросили? — прищурился Беклемешев. — Илья Викторович, ваши соседи уже сказали мне, что Петр Ильич жив. Не нужно врать. Мы вовсе не собираемся причинять ему зла.

— Вы не собираетесь, — едко заметил тот. — Вон, приятель Петькин, как вернулся, помыться еще не успел, а его ваши дружки уже цоп за воротник — и на нары!

— Наши? — удивился Беклемешев.

— Ваши — не ваши, откуда мне знать. В штатском.

— Как фамилия дружка?

— Зачем вам?

— Выяснить насчет приятеля.

— Ну, Олейников. Генка. Одноклассник Петькин. И что?

— Боря, — повернулся к Сергееву Беклемешев, — позвони в управление, пусть быстренько поднимут данные на Олейникова Геннадия... Отчество его как? — спросил у Ильи Викторовича.

— Ну, Борисыч.

— На Олейникова Геннадия Борисовича. А заодно выясни все об их отделении. Кто сейчас где, фамилию командира, звание. Ну и так далее. Не мне тебя учить.

— Понял. Сделаем. — Тот нырнул в салон «Волги», снял телефонную трубку.

— Но я хотел бы с вами поговорить не о Петре. Точнее, не только о нем, но и о Дмитрии.

— Ты только Митьку не трожь, — подступив ближе, вдруг ядовито зашептал Илья Викторович. — Я за Митьку голову кому хошь откручу. Он у нас единственный в люди выбился. Армию отслужил как надо. Работа хорошая. Девушка. Свадьбу собрались справлять. Все как у людей. Не то что этот Петька, шалопут. Так что ты Митьку не погань мне. Он ничего такого сделать не мог. Врут все, сволочи.

— А я разве утверждаю, что Дмитрий в чем-то виноват? — серьезно спросил Беклемешев.

Илья Викторович оторопел, заморгал растерянно.

— Чего же приехал тогда?

— Ваш Дмитрий, — а теперь я уверен, что и Петр тоже, — попали в беду. Вы, и только вы, сейчас можете им помочь.

— Что случилось?

— Может быть, все-таки поднимемся к вам?

— Илья, — донеслось от доминошного стола, — нужна помощь?

Одутловатый, соломенноволосый и молодой смотрели на Беклемешева, и в глазах их можно было прочесть что угодно, кроме большой братской любви.

— Нет, нормально, — махнул рукой Илья Викторович и кивнул: — Ну, пойдем, раз так.

16:25. Стоянка перед главными воротами Останкинского телерадиокомплекса

— И вы сами это видели? — спросил Ледянский, чувствуя, как по спине ползут неприятные холодные капли пота. — Они застрелили полковника Епишева?

Заложница всхлипнула и зарыдала снова. Басовито-низко, вытирая лицо тыльной стороной ладони.

— Ей не следует много разговаривать, — заметил вполголоса молодой врач, держа в руке наполненный транквилизатором шприц. — Вы должны понимать. Этой женщине пришлось провести под угрозой смерти больше четырех часов. У нее нервный срыв.

— Да-да, — генерал помассировал кончиками пальцев висок. — Я понимаю.

Все было предельно ясно. Он уже сто раз успел пожалеть, что не потребовал освободить дочь. Женщина оказалась рассказчицей весьма посредственной, но и того, что она поведала, Ледянскому хватило, чтобы составить общую картину положения заложников. Черт побери, а ведь он почти поверил этому террористу и даже устыдился собственной лжи. Разве можно им верить? Этих... надо отстреливать, как бешеных собак. Всех, без исключения. Чтобы другие боялись и понимали — пощады не будет. Встав на путь терроризма, ты поставил себя вне закона. Капитан освободил пятерых женщин? Жест эффектный, конечно, но ни о чем не говорящий. Отпустив пятерых заложниц, преступник ничего не потерял. Наверху по-прежнему оставалось две с лишним сотни перепуганных до смерти людей, большинство из которых — женщины и дети. Все они могут погибнуть в любой момент. «Избежать ненужного кровопролития» — удобная отговорка, рассчитанная на провал. Этот капитан, как последняя потаскуха, виляет хвостом. И нашим, и вашим. Потом, когда террористы — те, кто уцелеет, конечно, — взглянут на зал суда через стальные прутья клетки, этот ублюдок станет взывать к справедливости. Мол, я не хотел! Генерал подтвердит! Я даже выпустил женщин без всяких условий! Ну уж нет. Пусть не надеется. До суда ему не дожить. Разговаривать с террористами нужно только на языке пуль. Иного они не понимают.

— Вы закончили? — спросил медик.

— Что? — оторвался от собственных мыслей генерал.

— Я спросил: вы закончили?

— Да, спасибо.

Ледянский проследил за тем, как санитары грузят носилки в карету «Скорой помощи», повернулся и пошел к штабному «РАФу». Его ждали с нетерпением. Как только он забрался в салон, Четвертаков громко и зло воскликнул:

—Эти уроды все-таки вышли в эфир.

— Когда? — без особого интереса осведомился Ледянский, присаживаясь и снимая с головы фуражку.

— Несколько минут назад. Мы записали передачу, вы можете посмотреть.

— Потом, — отмахнулся тот. — Это ничего не меняет. Что у нас со штурмовыми группами?

Третьяков повернулся и принялся наблюдать за генералом.

— Осталось только утвердить составы и определить конкретные задачи для каждой группы, исходя из общего плана штурма, — ответил Чесноков.

— Да, — Ледянский вдруг стал энергично-собранным. Казалось, в его могучем теле заработал мощный мотор. — Что у нас с выкупом?

 — Будет готов через два — два с половиной часа, — моментально отозвался Трошин.

— Они же обещали уложиться в полтора?

— Э-э-э... Возникли непредвиденные трудности.

— Час двадцать максимум. Это все, что мы можем себе позволить. Через полтора они убьют первого заложника.

— Боюсь, что мы здесь ничего не можем поделать, — развел руками Трошин. — Им нужно согласовать с директором, составить необходимую документацию, завизировать у руководства. В Центробанке сказали, меньше чем в два часа они не уложатся.

— Мне плевать, что сказали в Центробанке! — внезапно крикнул Ледянский. — Ясно вам? Я командую операцией, и мне необходимо, чтобы деньги были здесь максимум через час двадцать! В противном случае виновные в гибели заложников пойдут под суд в качестве соучастников убийства! Так им и передайте!

— Хорошо, — натянуто ответил Трошин. — Только прошу учесть, я не имею ко всему этому никакого отношения. Это ваша личная инициатива!

— Я командую операцией, принимаю решения и отвечаю за них перед вышестоящим начальством, — отрубил Ледянский. — Все. Обсуждение закончено. И попробуйте дозвониться до аппарата Президента, договориться о телемосте. Объясните, что ситуация складывается более чем серьезная. Катастрофическая.

— Попробую.

Трошин потянулся за телефоном, а Ледянский вновь повернулся к Чеснокову, капитану-спецназовцу и Детяткину.

— Вы разработали план штурма?

— Только в общих чертах. Так сказать, вчерне. Необходимо еще уточнить кое-какие детали, — ответил Чесноков.

— Докладывайте.

Чесноков придвинул схему башни:

— Значит, дело обстоит следующим образом. У нас три группы: условно «Альфа», «Бета» и «Дельта». Ровно в девять, когда внимание террористов будет рассеяно из-за предстоящего телемоста, мы выстреливаем из гранатометов дымовые гранаты и создаем вокруг башни завесу. Под прикрытием снайперов и бронетехники две группы предпринимают отвлекающую атаку с двух сторон. «Альфа» идет со стороны экскурсионного корпуса, «Бета» — со стороны второго КПП. При подходе к точке завесы штурмовые группы бросают в сторону башни свето-звуковые гранаты. От входа их будет отделять примерно пятнадцать метров. Пока террористы приходят в себя, обе группы преодолевают оставшееся расстояние, врываются в башню, обезвреживают посты террористов и закрепляются на первом этаже. Одновременно с этим, по сигналу «Штурм», в воздух поднимается звено «Ми-28» огневой поддержки с автоматчиками на борту. Точка первоначального базирования вот здесь, — Чесноков указал на перекресток улицы Королева и улицы Цандера. — Вот отсюда, — он ткнул в пересечение улиц Королева и Ботанической, — взлетают два «Ми-4». В них группа «Дельта». По пять человек в каждом. Они подходят к башне на предельно малой высоте, под прикрытием зданий и дымовой завесы. До точки выброски — секунд семь-десять. Вертолеты огневой поддержки зависают на месте и подавляют плотным пулеметно-автоматным огнем огневые точки противника, расположенные на смотровой и шестой площадках. Тут важно, чтобы террористы не могли поднять головы. В это время вертолеты десантирования мгновенно поднимаются вверх и высаживают на крышу башни «Дельту». Как только группа десантируется, вертолеты отходят на безопасное расстояние. Бойцы «Дельты» нейтрализуют наблюдателя, спускаются на тросах к конференц-залу и, ворвавшись через окна, обезвреживают террористов, после чего разделяются на две подгруппы. Первая выводит заложников на крышу, где их и подбирают вертолеты. Вторая, через отверстия для тросов и противовеса, проникает в лифтовую шахту и обезвреживает взрывные заряды. Эвакуировав заложников, «Дельта» начинает продвижение вниз, на смотровую площадку. В то же время «Альфа» и «Бета» поднимаются на третий и пятый этажи, где обезвреживают оставшихся террористов. Вот, в общих чертах, все.

— Хороший план, — согласился Ледянский. — И на первый взгляд вполне осуществимый.

— Да, за исключением некоторых весьма существенных деталей, — заметил Третьяков.

Он в основном молчал, и его уже успели выключить из зоны внимания. Сидит себе и сидит. Теперь же повернулись дружно, словно вспомнив. Ах, да. У нас же здесь еще и товарищ полковник есть...

— Например? — поинтересовался Ледянский.

— Например, вы совершенно упустили фактор поражающей силы оружия. Нам доподлинно известно, что в группе имеется, по меньшей мере, один «вал». Чем вооружены остальные террористы, мы не знаем, но если теми же «валами», то вертолеты не смогут подойти к башне ближе чем на триста метров — это максимальная дальность стрельбы с ночным прицелом, в противном случае их превратят в решето прежде, чем пилоты успеют нажать на гашетки. Рассмотрим второй фактор, а именно: точность попадания. Мы уже установили, что минимальное безопасное расстояние — три сотни метров. С такого удаления вести прицельный огонь невероятно сложно, тем более в темноте.

— Башня хорошо освещается, — возразил Четвертаков.

— Да, верно, — согласился Третьяков. — Но подсветка включается изнутри. Не думаю, что террористы настолько глупы, чтобы включить прожектора специально для нас.

— Однако есть еще и внешние осветительные планшеты, — Четвертаков отодвинул шторку и указал на плоские бетонные «планшеты». — В каждом из них более полусотни мощных прожекторов. Этого вполне достаточно.

— Я о них помню. Но рубильники находятся внизу, в самих «планшетах». Подойти к ним — все равно что провести еще один штурм. Итак, темнота. С одной стороны это плюс — террористы не смогут увидеть штурмовые группы «Альфа» и «Бета», с другой же... Конференц-зал находится как раз над смотровой площадкой. В случае непрерывного плотного огня неизбежен определенный разброс. К тому же необходимо учесть сильный боковой ветер. Вертолеты будет раскачивать, словно лодки в шторм. Боюсь, как бы не вышло, что мы убьем заложников собственными руками. Точнее, руками пилотов. Третье: на какую высоту поднимется дым до полного рассеивания при достаточно сильном порывистом ветре? На тридцать метров? На сорок? Допустим, в лучшем случае, на сорок. Окна же третьего этажа находятся на уровне шестидесяти трех метров. Если будет хоть немного света — даже от уличных фонарей, — террористы увидят атакующие группы и прикроют огнем товарищей, находящихся на первом этаже. Плюс к тому они могут воспользоваться прожекторами подсветки, развернув их в противоположную сторону и осветив прилегающую к башне территорию. Тем самым террористы ослепят атакующих и лишат возможности вести прицельный огонь. При таком раскладе, прежде чем группы «Альфа» и «Бета» достигнут башни, они потеряют как минимум две трети личного состава. Прошу учесть еще вот что: дым, каким бы густым он ни был, непроницаем только для взглядов, но никак не для пуль. «Слепой» огонь способен нанести урон не меньший, чем огонь прицельный. Итого, три важных минуса. И это только на первый взгляд. Думаю, можно копнуть глубже и отыскать еще ряд просчетов. Впрочем, — повернулся он к Ледянскому, — если вас устраивает извечное русское «авось», то...

— Но я же сказал, это всего лишь черновой вариант, требующий тщательной доработки, — напомнил Чесноков. — Вы указали нам на определенные минусы, спасибо. Мы их учтем при разработке окончательного плана штурма.

Ледянский задумался. Доводы Третьякова произвели на него впечатление.

— Можно ли решить эти проблемы? Меня в первую очередь волнует безопасность заложников.

— Свести риск к нулю вряд ли удастся, — заметил Третьяков, придвигая схему к себе, — но снизить до разумного минимума вполне возможно.

— Каким образом?

— Для начала необходимо решить проблему освещения, поскольку именно в ней ключ к удаче, — ответил Третьяков.

16:26. Царицыно

Квартира оказалась хоть и трехкомнатной, но совсем маленькой. Когда Илья Викторович открыл дверь, Беклемешев скользящим движением сунул руку за пазуху и положил пальцы на рукоять пистолета.

Он уже узнал все, что ему было необходимо, и зашел сюда лишь затем, чтобы убедиться — Петра в квартире действительно нет. Как говорится, доверяй, но проверяй.

В темной прихожей стояла низенькая, седая, напуганная женщина. Была она похожа на мышь, угодившую в мышеловку.

— Здравствуйте, Светлана Ивановна, — поздоровался Беклемешев.

Женщина, не сказав ни слова, повернулась и быстро ушла в комнаты. Майор услышал, как в глубине квартиры щелкнул язычок английского замка.

Илья Викторович включил свет, покосился на гостя, мотнул головой:

— Раздевайся, проходи. В кухню.

Выйдя из коридора в большую комнату, Беклемешев непроизвольно огляделся. Горел тускловатый торшер, но даже в его свете было видно, что квартиру любят. Порядок царил просто образцовый. Нигде ни пылинки, ни соринки. Все на своих местах. Беклемешев сразу представил себе крохотную, под габариты квартиры, хозяйку, скользящую, точно привидение, в полумраке по комнатам с кастрюлькой и тряпкой в руках. Трущую, трущую, трущую, до немыслимой, сводящей с ума чистоты, до стерильности.

— Это мать. У нее насчет чистоты строго. В кухню проходи, — напомнил Илья Викторович.

— Да, спасибо.

Они прошли в крохотную, чистенькую, как и вся остальная квартира, кухоньку. «Все как у всех», — вспомнилось Беклемешеву. Стандартная обстановка стандартной малогабаритной кухни. Таких в Москве миллиона четыре из девяти. Гарнитур «рогожка», холодильник «Минск».

— Садись, — буркнул хозяин и, встав у раковины, принялся мыть руки.

Беклемешев оценил. Но не улыбнулся.

— Что ты мне хотел сказать? — спросил Илья Викторович. — Чай будешь? — Он, не дожидаясь ответа, поставил чайник. Шлепнул на стол пачку «Примы», подсел, закурил.

Беклемешеву показалось, что в тишине квартиры снова, на сей раз едва слышно, щелкнул замок. Он напрягся.

— Иди к себе! — вдруг рявкнул Илья Викторович.

Тишина, затем шарканье подошв и все тот же металлический щелчок.

— Покоя от нее нет, — глядя в стол, пояснил хозяин. — Ну так и что?

— Видите ли, Илья Викторович, мы располагаем сведениями, что ваш старший сын, Дмитрий, был сегодня захвачен террористической группой в качестве заложника. Вместе с ним еще двадцать человек, в числе которых один из заместителей министра обороны.

— Митька? — недоверчиво посмотрел тот.

— Да. А еще мы предполагаем, что в составе группы террористов ваш младший сын — Петр.

Илья Викторович вскинулся.

— Петька? Стервец! Все не угомонится никак. Вон что удумал, паскудыш!

— Вы знаете людей, с которыми Петр поддерживал отношения в последнее время?

— Откуда ж мне знать? С Генкой вон поддерживал.

— С Олейниковым?

— С ним. Пока того не забрали. А уж с кем потом — и не скажу. Но ошивался где-то с утра до ночи, стервец. Говорил матери: глаз да глаз за ним нужен, так нет. Отощал, оголодал. Одеться мальчику, обуться. Позаботиться. Дозаботилась, — добавил он громко, явно рассчитывая на невидимого слушателя.

На пороге кухни, словно призрак, вдруг возникла та самая «серая мышка». Она подкралась абсолютно беззвучно, и при ее появлении Беклемешев вздрогнул.

— Все врешь! — заполошно каркнула женщина. Голос у нее оказался неприятно резким, с нервными рваными интонациями. — Все врешь! Петрушенька! Мой Петенька!

Она неожиданно шагнула вперед и, прямо через голову Беклемешева, хлестнула мужа сухой, покрытой пигментными пятнами рукой по лицу.

— Все ты врешь! — Женщина наклонилась к майору и вцепилась ему в запястье сухими горячими пальцами. — Спасите моего Петеньку. Спасите моего Петеньку, — зашептала она, заглядывая Беклемешеву в глаза. — Спасите.

Тот интуитивно отшатнулся. Во взгляде женщины он не увидел ни капли разума. Только вихревое безумие.

Илья Викторович, опомнившись от первого натиска, вскочил, схватил жену и повел, почти потащил в комнату. Беклемешев слышал, как он уговаривает жену, успокаивает, бормочет что-то тихо, а та рыдает отчаянно, с подвывом, со стоном утробным, но тоже едва слышно.

Засвистел закипевший чайник. Майор выключил его, закурил.

Илья Викторович вошел в кухню, тяжело сел, расстегнул пуговицы на рубашке. Посмотрел на гостя, словно был в чем-то виноват.

— Вот такие дела, — пробормотал он и добавил шепотом: — Все?

— В каком смысле?

— Они погибнут?

— Не знаю, — ответил Беклемешев.

— Погибнут, — Илья Викторович сник, потускнел. Казалось, из него вытащили стальной стержень, который удерживал, помогал не согнуться. — Петька так и сказал, когда уходил. Я слышал.

— Что сказал?

— «Я ухожу».

— Ну и что? — спросил Беклемешев.

— Он так никогда не говорил. Все «поплыл» да «почапал». «Пошлепал» еще. А «ухожу» сказал всего один раз, когда пошел в военкомат бумаги подписывать.

— Бумаги?

— Он же в Чечню по контракту вернулся, — Илья Викторович закурил жадно. — Два года срочной отбыл, даже с лишком. Четыре месяца ни за понюшку табаку там кантовался. Из них год в Чечне этой треклятой. Вернулся, еще за столом как следует не посидели, а он уже вещи собирает. Через четыре дня на учет встал, бумаги подмахнул — и снова туда. Митька говорил ему: «Не будь дураком, ты свое оттянул». А Петька только посмотрел на него так... странно, в общем, посмотрел — и все. Ни слова тебе, ни полслова. Тогда я ему и сказал: хватит, натерпелись. Уйдешь — считай, что остался без отца. Уехал, стервец. А через девять месяцев, аккурат в начале сентября, бумагу на него получили. Мол, ваш сын самовольно оставил часть, похитив штатное оружие. По данному факту возбуждено уголовное дело. Мать тогда рыдала — ужас. «Неотложку» вызывали. А потом все, как отрезало, — Илья Викторович жестко раздавил окурок в пепельнице и тут же закурил снова. Пальцы у него тряслись. — Петька, что ж ты наделал, стервец.

На сей раз «стервец» прозвучало не злобливо, а скорее жалостливо.

— А вы, Илья Викторович, ничего не путаете? По нашим данным, ваш сын числился в списках погибших.

— Нет, не путаю, — напряженно ответил тот. — Слава богу, на голову никогда не жаловался. Вот твоего сына когда-нибудь начнут так же муд...ть, я посмотрю тогда, напутаешь ты чего-нибудь или нет.

— Бумага из части?

— Нет, из военкомата. Он же контракт там подписывал.

— А когда Петр вернулся?

— Да с полгода уж будет. Сидим дома, и вдруг звонок. Открываем — он: Живой. Только серый, худой, оборванный какой-то. В плену, говорит, был. Мать его прятала. До сих пор прячет, — Илья Викторович мотнул головой за плечо. — Никому дверь не открывает. Все думает, опять за Петькой пришли.

— Опять? А что, приходили?

— Да были тут двое из военкомата, — зло объяснил Илья Викторович. — С нарядом милицейским явились. Весь дом вверх дном перевернули, гады. Петьку искали. Он, слава богу, где-то шмонался как раз. Все расспрашивали. Говорят, мол, Генка Олейников признался, что они так отделением и вернулись. Теперь им, стало быть, всем статья светит.

— Какая статья?

— А то сами не знаете. Уголовная, какая ж еще. Самовольное оставление части с похищением оружия. С тех пор мать его и прячет. Никому, говорит, не отдам. — Он подумал секунду, смял в задубевших пальцах наполовину искуренную сигарету и добавил тихо, словно по секрету: — Я так скажу: если бы эти вояки хреновы надумали Петьку вязать, я бы их здесь своими руками всех положил. Силушкой, слава богу, батя с мамкой не обидели. Гвоздь-десятидюймовку на два узла завязываю. Полтинник железный могу в трубочку скрутить. Да и Митька бы встрял. Тоже за Петьку переживает. Он у меня на это дело резкий. Поднесет с правой — мало не покажется.

— Не сомневаюсь.

— Ишь ты, дело Петьке моему шить. Даром он полтора года в Чечне их говно подгребал, год в плену подыхал, теперь, значит, — в тюрьму? А это видали? — Илья Викторович сложил внушительный мозолистый кукиш и сунул под нос Беклемешеву. — У меня на шкафу «тульчанка» двуствольная лежит. В случае чего, достану, не побоюсь. Пойду в военкомат, выясню, кто там из них зажился-зажировал на мальчишечьих костях. Они, твари позорные, будут себе дворцы строить, а Петька в тюрьме сидеть? Хрена лысого.

И он снова ткнул кукиш под нос Беклемешеву.

— Разрешение на оружие есть? — спросил тот, отстраняясь.

— А как же. Охотбилет. Взносы исправно платим. Вы уж извините. За «дулю». Это я в пылу, — бухнул Илья Викторович.

— Хорошо. А как получилось, что Петр из плена вырвался?

— Этого я не знаю. Петька не рассказывал. Может, сбежали, а может, кто и вытащил — спасибо доброму человеку.

— И последний вопрос. Ваши соседи сказали, что за последние два месяца Дмитрия по меньшей мере трижды вызывали в военкомат.

— Вызывали. Точно. Три раза.

— А зачем? Срочную службу он, насколько я в курсе, прошел. На переподготовку его не забрали.

— Кто ж их знает. Митька тоже все трясся, что в «партизаны» забреют. Сейчас «партизанщину» на работе не очень любят оплачивать. Вернулся оттуда смурной такой. Я и подумал, что забирают. А он — хуже, говорит. А что может быть хуже тюрьмы да армии? Вот и я думаю, что ничего. Нет, не забрали его. Еще пару раз скатался, и все. И слава богу. Не хватало еще, чтобы его подгребли.

— Понятно, — Беклемешев поднялся. — А повестки не сохранились?

— Все три нужны? Нету уже, мать выбросила, точно. Она вообще бумажки не хранит, кроме квитанций за квартплату. Одна-то, последняя, может, и уцелела, а остальные уже в ведре.

— Одной будет вполне достаточно.

— Щас принесу.

Илья Викторович поднялся и ушел в комнату. Он долго двигал ящики, открывал секретер, бар, снова выдвигал ящики и наконец появился на пороге с повестками в руках.

— Повезло вам. Все три уцелели. Надо ж? Мать уборку генеральную делала с неделю назад. Как в ведро не отправила?

— Хорошо, спасибо, — Беклемешев поднялся, сунул повестки в карман. — Илья Викторович, у меня к вам последняя просьба. Не могли бы вы подъехать в «Останкино»?

— На ВДНХ?

— К телебашне. Я позвоню, чтобы вас пропустили через оцепление.

— Сейчас?

— Чем скорее, тем лучше.

— Понял, понял. — Илья Викторович вскочил: — Момент. Мне собраться минуту надо.

— Хорошо бы вместе с женой, — добавил Беклемешев.

Илья Викторович посмотрел на него тоскливо:

— Она не поедет.

— Почему?

— Так Петьку же стережет.

Беклемешев смутился, поднялся неловко.

— Ну, я пойду, пожалуй. Мне еще нужно успеть в несколько мест.

Он прошел к двери. Уже на пороге Илья Викторович пожал ему руку.

— Спасибо вам.

— Не за что, — ответил майор. — Вы лучше поторопитесь. От этого может многое зависеть.

— Да мы прям щас. Вот только вас провожу.

Беклемешев тускло улыбнулся и вышел на лестничную площадку.

16:34. Стоянка перед главными воротами

Ледянский вставил видеокассету в магнитофон и нажал «Пуск». По экрану крохотного телевизора побежала черно-белая рябь, затем возник кадр какой-то детской передачи. Куча детей в разноцветных маечках танцевали, стоя друг напротив друга. Внезапно по экрану пробежала пестрая волна, затем еще одна, а потом картинка сменилась вовсе.

Человек в маске сидел на стуле, глядя мимо камеры на кого-то, стоящего рядом.

— Можно. Готово, — сказал этот невидимый кто-то.

— Здравствуйте... — Человек в маске закашлялся смущенно, но тут же присел ровнее, сцепил руки на коленях. — Четыре часа назад я и возглавляемая мной группа захватили Останкинскую телебашню. В наших руках две с лишним сотни заложников. Мы не хотим никого убивать. Нам нужен лишь телемост с Президентом и людьми, окружавшими его на протяжении чеченской войны. Мы хотим задать им несколько вопросов. Парламентеры сообщили, что Президент уже дал согласие на проведение телемоста. Он начнется в десять вечера на первом канале. Я прошу вас переключить свои телеприемники на канал ОРТ ровно в десять вечера.

Человек перевел взгляд на невидимого собеседника:

— Все.

— Можно выключать?

— Выключай.

И снова по экрану пробежала волна, затем возникла серо-белая рябь и наконец вновь пошло прежнее детское шоу.

Ледянский выключил магнитофон и потер ладонью лоб.

— Сукин сын.

— Умный сукин сын, — поправил Чесноков. — Он подстраховывается везде, где только возможно. Что мы можем предпринять?

— Необходимо предупредить Президента, — задумчиво сказал Ледянский. — Через две минуты все наше телевидение будет стоять на ушах. Даже если им не удастся попасть в Горки-9, они наверняка прорвутся к премьеру и возьмут у него интервью.

— И премьер объявит на всю страну, что никакого согласия не давал и о телемосте первый раз слышит, — закончил Седнев. — Им ведь нужен не только Президент, но и остальные семеро.

— Пожалуй, Президент даже меньше других, — согласился Третьяков. — Кстати, я полагаю, что в Горки будут допущены все представители масс-медиа, кто только пожелает туда попасть.

— Вы думаете? — спросил Четвертаков.

— Уверен.

— Да, — вмешался Трошин. — У террористов наверняка есть телевизор. Они сразу же поймут, что мы блефуем. Как поведут себя эти парни в подобной ситуации, предсказать абсолютно невозможно.

— Похоже, нас усадили в такое дерьмо, что ни в сказке сказать, ни пером описать, — заметил Третьяков, не отрывая взгляда от схемы башни.

— Начнем с того, что это с самого начала не было конфеткой, — рассудительно поддержал его Седнев.

— Генерал, вы дозвонились до Президента? — спросил Ледянский Трошина.

— Я разговаривал с его пресс-секретарем. Сам Президент в данный момент не может подойти к телефону. Вопрос о телемосте по-прежнему остается открытым. Пресс-секретарь уже доложил Президенту о сложившейся ситуации. Они свяжутся с нами, как только примут конкретное решение.

— А остальным?

— Всем. В десять часов премьер вылетает в Вашингтон для встречи на высшем уровне с госсекретарем США, а в половине одиннадцатого бывший министр обороны — в Тулу. На встречу с избирателями. На данный момент ни один из семерых не дал даже потенциального согласия на телемост. Они выехали в Горки-9, чтобы лично обсудить с Президентом данное требование террористов.

— И не дадут, поверьте, — едва внятно пробормотал себе под нос Третьяков. — Полковник и вы, капитан, можно вас на минуту?

— Почему вы так считаете? — спросил резко Ледянский.

— Что?

— Почему вы считаете, что никто из семерых не даст согласия на телемост?

— А-а-а, — Третьяков на секунду оторвался от схемы и пояснил: — Да так, знаете. Жизненный опыт и здравый смысл. В чеченском конфликте каждый из восьмерых значащихся в списке людей имел определенный интерес, никак не касающийся государственных дел и безопасности военнослужащих. Аксиома. Надеюсь, это-то все понимают? — Собравшиеся промолчали. Никто не опроверг полковника. — Так вот. Им неизвестно, какой именно информацией располагают террористы. Они рассуждают примерно так: кто подготовил, вооружил и отправил группу на операцию? Неизвестно. Деньги деньгами, но если террористы — шайка обычных бандитов, то почему не требуют наркотиков и прочей стандартной чепухи? Почему настаивают именно на проведении телемоста? Значит, дело нечисто. Наверняка у них что-то есть. Скорее всего это что-то — документы. Причем документы такие, с которыми группа отважилась на такую рисковую операцию. Фактически на смерть. Что? Неизвестно. Кто снабдил документацией? Неизвестно. Каков характер документации? Не ясно. Ни агентурной, ни оперативной информации нет. Соглашаться в таком варианте на телемост — все равно что прилюдно положить голову на плаху. Заставить их никто, кроме Президента и премьера, не может. Ни тот, ни другой делать этого не станут, поскольку их фамилии тоже в списке. Помяните мое слово, скоро на нас обрушится поток косноязычных речей, соответствующих мировым взглядам на данную проблему. Вроде: красный свет терроризму! Пора, наконец, раздавить гидру международного терроризма и российского в том числе! Никаких потаканий бандитам и убийцам! Еще что-нибудь в том же духе.

— Да, — хмыкнул Чесноков. — Террористы добились обратного эффекта. Того и гляди, завтра все эти ребята снова появятся на политической арене. Конечно, они не преминут воспользоваться случаем, чтобы напомнить о себе.

— У нас есть только один выход, — продолжил Третьяков, вновь склоняясь над схемой. — Попробовать убедить террористов, что все это — лишь меры необходимой предосторожности. Правда, они вряд ли поверят.

— Может быть, стоит ввести временную цензуру на телевидении? — нерешительно предложил Трошин. — Я помню, на время прошлогоднего прецедента цензура была введена.

— Личным приказом Президента, — отрезал Ледянский. — Я же как командующий операцией не уполномочен отдавать подобных приказов. В моей власти отдать приказ на начало штурма, а цензура... Этого я не могу.

— А если попросить Президента?

— Он не согласится, — заметил, не поворачиваясь, Третьяков. — Им сейчас необходимо во всеуслышание выкрикивать патриотические лозунги, чтобы никто не успел всерьез задуматься о смысле действий террористов. Общественное мнение должно быть на их стороне.

— Но если погибнут заложники, общественность будет возмущена. Это ведь не война, черт побери!

— Совершенно верно. Не война. Общественность будет просто рвать и метать. Президент, кстати, тоже. И лица, ответственные за гибель заложников, сиречь за неудачный штурм, понесут заслуженное наказание. Вплоть до уголовной ответственности. Надеюсь, я достаточно ясно выражаюсь?

— Вы хотите сказать, что в гибели заложников обвинят нас? — мрачно спросил Четвертаков.

Я всегда говорю именно то, что хочу сказать, — Третьяков подумал и добавил медленно: — Причем в своем негодовании они будут абсолютно искренни, уверяю вас. — И тут же переключился на Чеснокова: — Полковник, а рядом с башней нет водосточных или канализационных люков? Нет? Жаль.

16:35. Райвоенкомат

— Повестки как повестки, — Сергеев покрутил листки в руках. — Ничего особенного. Мне, когда в военкомат вызывают, такие же выписывают.

— Видишь ли, Боря. У них дома порядок — с ума сойти. Как в правительственной больнице. Стерильность полная. Илья Викторович говорит: мать лишние бумажки сразу отправляет в ведро. А эти — ненужные уже, заметь! — повестки сохранила. Почему?

— Да мало ли причин.

— Нет! Для того, чтобы это оценить, надо увидеть их квартиру. Скорее всего их сохранили специально. По настоянию Дмитрия. Он ведь родителям ничего о своих визитах не рассказывал, хотя и возвращался мрачный.

— И что дальше?

— За этими повестками что-то такое, из-за чего Дмитрий решил их не выбрасывать. Что-то очень важное.

— Что?

— Кто знает.

— Понятно, — разочарованно протянул Сергеев. — Хотя, если честно, ни фига не понятно. — «Волга» вылетела на Каширское шоссе. — Родители парня приедут?

— Отец приедет, — ответил Беклемешев.

— А мать?

— Она больна.

— Ни фига себе, — изумился Сергеев. — Да если бы с моим ребенком такое случилось — я бы пулей прилетел. На все болезни бы наплевал. Сильно любит, видать.

— Сильно, — покачал головой Беклемешев. — Она просто очень и очень тяжело больна. Ладно. Закрыли тему. Твоя очередь. Что ты выяснил?

— Много чего. В «Четверке» на этих парней имеется полное досье. Геннадий Борисович Олейников арестован военной прокуратурой по обвинению в самовольном оставлении части, хищении и утере личного оружия. До двенадцати лет, короче. «Ведет» его военный дознаватель. Сейчас Олейников содержится в Лефортове. На допросах показал, что дезертировал не один, а в составе роты. Попали в плен. Как им удалось вырваться, не признается. Предположительно, отпущен. Военная прокуратура, понятное дело, вцепилась. Стали «крутить», проверили остальных. Показания Олейникова не подтвердились. Остальные ребята из его роты дома не появлялись.

— Или о спасшихся не сообщили. Скажем, родители их спрятали.

— Может быть. А смысл?

— А смысл таков: для военкомата что погибшие, что оставившие часть, что прячущиеся, что посаженные — все едино. С глаз долой — из сердца вон. Лишь бы молчали. Меньше ветер — меньше пыль. Родители же вовсе не желают, чтобы их дети пошли под трибунал, как этот Олейников. Он теперь в камере сколько угодно может доказывать свою правоту, никто слушать не станет.

— Мрачную ты картину выписываешь.

— Это не я выписываю. Это жизнь наша дурная выписывает, — ответил Беклемешев, размышляя о чем-то своем.

За окном проплыла высотка Онкологического центра, за ней потянулся бесконечный пустырь. Наконец «Волга» свернула на узкую улочку, носящую гордое название «проспект». Проплыли мимо серые кирпичные дома, тяжелые, гнетущие. У подъезда с красной вывеской «Райвоенкомат» машина остановилась.

Беклемешев повернулся к Сергееву.

— Вот что, Боря. Я пойду к начальству, а ты заверни в бухгалтерию, проверь ведомости компенсационных выплат. Конкретно — фамилии Полесов и Олей- ников.

— Лады, — Сергеев кивнул. — Это где-то с полгода назад?

— Да, примерно. Давай действуй.

— Понял.

Они выбрались из салона, поднялись по ступеням узенькой лестницы, толкнули дверь.

В этот час в военкомате было сравнительно тихо. Шатались по коридорам несколько неприкаянного вида допризывников. Мелькали озабоченные офицеры и прапорщицы.

Беклемешев остановился у огромного стеклянного окна, за которым маячил разбитной усатый дежурный прапорщик, грубо кокетничающий с молоденькой прапорщицей. Майор постучал костяшками пальцев в стекло.

— Не видите, занят, — отозвался, не оборачиваясь, усатый.

— Вижу! — вдруг зло и резко гаркнул Беклемешев. — А ну встать, смирно!

Тот перепуганно вскочил, выпучил от неожиданности глаза. Принялся заполошно поправлять галстук. Командный тон сработал.

Майор продемонстрировал корочки, пообещал:

— Вы, прапорщик, у меня на Землю Франца-Иосифа дослуживать отправитесь. Это я вам гарантирую.

— Будете с полярными медведями шашни водить, — добавил Сергеев, не надеясь на географические познания усатого.

— Извините, товарищ майор, не признал, — виновато пробормотал тот.

— А у вас здесь разговаривают только с теми, кого признают? Так, в каком кабинете военный комиссар?

— Товарищ майор... — загундосил прапорщик.

— Я спросил, в каком кабинете?

— В одиннадцатом, — окончательно сник тот.

— Где бухгалтерия?

— А... В четырнадцатом. Это по коридору направо.

— Кто заседает в... — Беклемешев заглянул в повестку, — ...во второй комнате?

— Никто. Это запасной кабинет. Вроде комнаты отдыха. Если комиссия из Генштаба или горвоенкомата приедет или еще кто. Чтоб было где разместить.

— Ясно. Благодарю, — сказал, как плюнул.

Прапорщик тяжело опустился на стул. Девица попыталась шепнуть ему что-то утешительное, но усатый лишь отмахнулся, гаркнул:

— Отстань, дура! Из-за тебя все.

Беклемешев и Сергеев вышли в фойе.

— Давай в бухгалтерию, а я пока навещу военкома.

Сергеев решительно направился к двери с цифрой «14» на табличке, постучал и, заглянув в кабинет, громко и весело поздоровался:

— Добрый вечер, девушки.

Беклемешев же заторопился к одиннадцатой комнате. Военкомы — люди важные. Засиживаться на работе не привыкшие. Вошел в приемную. Секретарша занималась общественно полезным трудом. В смысле, красила ногти.

— Военком у себя, — произнес майор и непонятно было, спрашивает он или утверждает.

— Да-а-а, — по-овечьи протянула секретарша и спросила: — А вы по какому вопросу?

— По служебному, — Беклемешев подумал полсекунды и приказал: — Принесите личные дела Полесовых. Петра Ильича и Дмитрия Ильича, а также Олейникова Геннадия Борисовича. Быстренько, быстренько.

— А-а, — начала было девица, но майор пресек возражения, продемонстрировав удостоверение.

— Быстренько!

— Одну секундочку, — лепетнула секретарша, вскочила и зацокала каблучками к двери.

Беклемешев наконец смог войти в кабинет.

Военком поливал цветы. Выглядело это весьма забавно. Крупногабаритный подполковник умиленно закачивал в многочисленные цветочные горшки воду из кефирной бутылки. При этом его пухлые, похожие на вареники губы шевелились, словно он разговаривал с любимыми детьми. Услышав звук открывающейся двери, подполковник, не отрываясь от важного занятия, озаботился:

— Вы ко мне?

— А тут, кроме вас, еще кто-нибудь есть? — в свою очередь спросил Беклемешев.

Подполковник задумался.

— Нет, — наконец ответил он.

— Выходит, что к вам.

— Прием населения по вторникам и четвергам с трех до пяти.

— Ну меня-то примете?

— А чем вы лучше других?

— Тем, что работаю в ФСБ и в данный момент занимаюсь расследованием должностных преступлений.

— А к нам-то зачем? Неужто и в военкоматах должностные преступления всплывают?

Подполковник засмеялся, но глаза его остались серьезными. Наблюдал настороженно, словно каждую секунду ожидал подвоха.

— Всплывают, всплывают. Где их сейчас нет?

Армейский «цветовод» с наигранно тяжелым вздохом — эвон, беды-то какие случаются — отставил бутылку, кряхтя, натянул китель, плюхнулся в кресло за столом и абстрактно взмахнул рукой.

— Садитесь. Так что у вас конкретно?

— Да вот, — Беклемешев достал из кармана повестки. — В течение последних двух месяцев вы трижды вызывали Дмитрия Ильича Полесова.

— Вы и о таких вещах знаете? — удивился подполковник.

— Профессия, — улыбнулся в ответ Беклемешев.

— А этот Полесов... Он вам кто? Родственник?

— Да нет. Знакомец просто.

— Ах, просто знакомец... Понятно, — многозначительно протянул военком. — И что же с ним такое случилось?

— Вот я и хотел поинтересоваться у вас. Что же с ним случилось?

— В «партизаны» не забрали? Нет? И слава богу. Он «срочную» уже прошел? Тогда чего вы волнуетесь?

— Но три раза, — напомнил Беклемешев. — И все во второй кабинет. В тот самый, где у вас «комната отдыха».

— Как, говорите, его фамилия? — снова озаботился военком.

По его глазам майор понял: помнит. Но по каким- то своим причинам не хочет признаваться. Скорее всего приказали. Кто?

— Полесов. Дмитрий Ильич.

— Полесов, Полесов... Нет, не припоминаю.

— Ну, раз не можете вспомнить Полесова, может быть, вспомните Олейникова Геннадия Борисовича? — жестко спросил Беклемешев.

Подполковник напрягся. Лицо его окаменело. Глаза сузились недобро. Пухлые губы поджались.

— Кстати, совершенно вылетело из головы, документик ваш можно?

— Разумеется, — майор в третий раз продемонстрировал корочки.

Подполковник потянулся, но Беклемешев убрал руку.

— И что? — спросил военком.

— На каком основании арестован Олейников?

— Не помню, — ответил тот не без вызова. — Но, раз арестован, то, наверное, за дело. У нас ведь просто так не сажают. Если нужно уточнить, я скажу секретарше, чтобы принесла личные дела. В них все должно быть указано. Когда, кого, за что.

— Не беспокойтесь. Я уже ей сказал.

— Ах, вот как?

— Да, вот так уж.

— Напрасно утруждались. Без моего звонка ей никто ничего не выдаст. Она у нас совсем недавно работает... — Подполковник снял трубку телефона, набрал трехзначный номер: — Алла Степанна? Ряхин. Я по поводу личных дел... как? — спросил он Беклемешева.

— Полесова Петра Ильича и Олейникова Геннадия Борисовича.

— Петра Ильича Полесова и Геннадия Борисовича Олейникова... Во-он что, — военком снова посмотрел на Беклемешева, но уже не скрывая враждебности.

«В бухгалтерию наверняка звонит», — догадался тот.

— Ну, тогда ладно, — подполковник повесил трубку и замолчал, задумался, потирая уголки губ. Наконец он напрягся, спросил глуховато: — И чего вы хотите?

— Ничего, — усмехнулся Беклемешев. — Вот посмотрим личные дела...

— Слушайте, майор, кончайте мне тут дурака валять, — с раздражением перебил военком. — Вы же знаете, что в этих личных делах. Что вам нужно? Зачем вы приехали? Расследовать должностные преступления? Чего же вы тут расследуете, а не в Министерстве обороны или не в Генштабе, например? Боитесь? Ручонки коротковаты, вот и хватаете тех, кого разрешат, а не тех, кто по-настоящему виновен.

— Вас послушать, так вы — один из двенадцати апостолов, — усмехнулся Беклемешев.

— Ну не апостол, не апостол, — окрысился тот. — И что дальше-то? Заломите руки и повезете в «Матросскую тишину»? Ну так везите. Только учтите, за меня есть кому заступиться.

— Посмотрим, — спокойно ответил майор. — Глядишь, и до заступников ваших доберемся.

— Чистка, значит, новая началась, — подполковник вдруг сник. — Так бы и говорили, — усмехнулся нервно. — Не расстреляют хоть?

— Вряд ли, — ответил Беклемешев. — Так кому понадобился Дмитрий Ильич Полесов? Что за люди, с какой целью вызывали?

— Из Министерства обороны, — мрачно ответил военком. — Майор и полковник. Двое их было. Фамилии — Середа и Зубов. С какой целью вызывали — не знаю. Они мне не докладывались. Звонок был из министерства. Сказали: от нас приедут люди, нужно оказать всяческое содействие. Нужно так нужно. Окажем.

— Кто звонил?

— Начальник финансово-хозяйственного управления.

— Значит, Середа и Зубов. — Беклемешев достал блокнот, записал фамилии, звания. — Сколько раз они приезжали?

— Шесть. В первый — личные дела изучали. Сразу два.

— Когда это было?

— Да уж с год, наверное. Точного числа не назову, но где-то в самом начале весны. Повестки выписали.

— Фамилии военнослужащих помните?

— Да я, собственно, краем глаза, — военком отчего-то смутился. — Полюбопытствовал, можно сказать, на всякий случай.

— Сказали «а», говорите уж и «б», — подбодрил Беклемешев.

— Зачтется? — без тени иронии поинтересовался военком.

— Обязательно.

— Секаев и Ремизов. Из допризывников. Их вообще не должны были призывать. У первого всей семьи — бабка одна. Но, — подполковник развел руками, — недобор. Тут не до церемоний.

— Это который?

— Секаев. А Ремизова отсеяли.

— Почему?

— Он как раз свадьбу играл. Невеста малолетняя, беременная к тому же. С разрешения родителей оформлялись. Старая песня. Все пробуют «откосить», извините, кто во что горазд. Родители приходили, скандалили даже. Папаша кричал тут, — военком усмехнулся. — «Мы свои права знаем! Мы свои права знаем!» Все умные, едрена мать. Только у них права, а у нас одни обязанности.

— Секаева тоже вызывали?

— Да. Два раза. Потом забрали личное дело. Сказали: у нас будет службу проходить. Я так понимаю, в спецвойска его. Или в спецсвязь. Странно, правда. Мальчик-то того... — подполковник покрутил у виска, — не очень, в смысле. Нервный слишком.

— Как имя-отчество Секаева?

— Игорь Игоревич. Семьдесят восьмого года рождения.

— Понятно. Теперь расскажите, что с Полесовым.

— Да откуда мне знать. Я не спрашивал. Месяцев пять назад этот Зубов, полковник, приехал снова. Интересовался вашим Полесовым, чтоб ему... Вызывал трижды. Я спросил тогда: он же «запасник», а полковник усмехнулся так... и говорит: «Много будете знать — на Севере состаритесь».

— Как они выглядели?

— Эти двое-то? Середа — молодой, худощавый, но такой, знаете... такой...

— Жилистый? — подсказал Беклемешев. — Подтянутый?

— Вот-вот, подтянутый. Точно. Сила в нем чувствуется. А Зубов, он в летах уже, с сединой, на Шукшина немного похож. Глаза у него такие... колючие, одним словом. Неприятный тип.

— Сколько длились встречи?

— Час. Полтора от силы.

В кабинет проскользнула секретарша:

— Товарищ подполковник. Тут просили личные дела...

— Просили, просили, — кивнул Беклемешев. — Давайте-ка их сюда.

Секретарша вопросительно взглянула на военкома. Тот буркнул хмуро:

— Ну давай, раз уж принесла.

Девушка подошла к столу, положила папки перед майором, похлопала длинными ресницами.

— Можно идти?

— Иди уж. Глаза б мои на тебя не глядели, — проворчал подполковник и тут же снова переключился на гостя.

Секретарша, почувствовав, что дело неладно, заторопилась к выходу и столкнулась нос к носу с Сергеевым. Ойкнула, непроизвольно отступила на шаг.

— Прошу, — оперативник галантно отошел в сторону, пропуская девушку. Та скользнула змейкой мимо, прикрыла за собой дверь.

— Заходи, Боря, — пригласил Беклемешев, раскрывая папки с личными делами. — Интересненькое что-нибудь есть?

— Есть кое-что, — Сергеев выразительно взглянул на военкома. — Эти орлы какую штуку придумали. Они погибших для родни как «С.О.Ч.» (самовольное оставление части) оформляли, а компенсацию клали себе в карман. Я так понимаю, если список прошерстить как следует, в нем таких вот «мертвых душ» с полсотни наберется. И за Полесова с Олейниковым кто-то автографы поставил. Очень удобно, скажу тебе. Вернется такой, можно в деле пометочку сделать: живой, мол. Кто ж станет компенсацию обратно требовать. На учет снова поставили, и шито-крыто. А коли права станет качать, то, как Олейникова, — в кутузку.

— Подписи фальшивые, конечно.

— Да уж ясно, не подлинные. Представь себе, Зиновий, Олейников почти полгода как в Лефортове, а по ведомостям родня до сих пор компенсационные выплаты получает. Ни стыда у людей, ни совести.

— Ты документацию изъял?

— Конечно, изъял, — Сергеев похлопал себя по карману и повернулся к военкому. — Им оставь. Они там, в бухгалтерии, все такие забывчивые-забывчивые, рассеянные-рассеянные. Того и гляди, потерялись бы документики. В трамвае сгорели бы. Или ураган бы унес. Тропическим ливнем опять-таки могло бы смыть. Да мало ли какая еще напасть на родной московский военкомат обрушиться может. Верно, товарищ подполковник? — Тот промолчал, только насупился еще больше. — Пришлось бы ночи не спать, восстанавливать. Вот так. Звоните жене, пусть сушит сухарики, носочки шерстяные довязывает. Экспертизку графологическую проведем и... Прощай, Москва. Здравствуй, родной Магадан, — Сергеев посмотрел на майора. — Ну что, Зиновий, оформлять гражданина будем?

Беклемешев перелистал личные дела. В каждом из них на последней странице красовалась твердая четкая надпись: «Сдать в архив в связи с гибелью».

— Ясно, — сказал майор, отодвигая папки. — Звони, Боря, в прокуратуру. Пусть выписывают ордер и подъезжают.

16:51. Кутузовский проспект

Чем ближе к вечеру, тем больше Евгений Павлович Семеруков волновался. Он вдруг увидел последний разговор с партнерами в совершенно новом свете. А что, если отторжение — признак вовсе не занятости, а его, Семерукова, ненужности?

Он сидел перед телевизором и обдумывал сложившуюся ситуацию. Полчаса назад капитан вышел в эфир. Это означало, что все идет по плану. Во всяком случае пока. Максимум через двадцать минут телевизионщики сориентируются в происходящем, похватают камеры и начнут «прямую трансляцию» с места происшествия. Семеруков слепо смотрел в экран. В голове у него роились тысячи мыслей. Они складывались в длинные цепочки умозаключений, каждая из которых в результате сводилась к одному и тому же. Он в гораздо большей опасности, чем ему казалось раньше. Душевное состояние Евгения Павловича можно было охарактеризовать одним словом — смятение. Деньги, деньги и еще раз деньги. Вот в чем заключалось его спасение.

Теперь он думал о куче случайностей, которые капитан Воробьев не мог учесть, разрабатывая план. В самой лучшей схеме зачастую возникают непредусмотренные «если». «Провальные» моменты, справиться с которыми весьма и весьма непросто. А ведь капитан, точнее, выкуп, который тот должен получить, необходим Евгению Павловичу, как воздух.

За прошедшие два с лишним часа он тщательно обдумал ситуацию и пришел к выводу, что ловить ему здесь нечего. Как бы ни повернулась ситуация, существует опасность, что благодетели решат избавиться от балласта. Евгений Павлович приносит им немало пользы, но ведь в его кресло вполне могут посадить и кого-нибудь другого. Анатолия, например. Партнерам все равно, кто будет править кораблем. Значит, для подстраховки ему следует на время исчезнуть. Если все пройдет гладко, вернуться он сможет в любой момент. Если же выяснится, что благодетели открыли на него охотничий сезон, то с такими-то деньгами он, Евгений Павлович Семеруков, не пропадет. Любая страна мира примет его. По фальшивому паспорту, зато с настоящей визой. Около четырех миллионов у него есть. Это не считая недвижимости... но до нее ли сейчас? Если повезет, он еще вернется, продаст все это барахло. Пару вилл — под Москвой и в Крыму, собственное судно, прочую ерунду. Плюс десять миллионов «воробьевских». При мысли об этих деньгах у него в груди вновь шевельнулся неприятный осадок волнения.

«Давай посмотрим на проблему серьезно, — подумал он. — С чего ты вообще взял, что Воробьев такой бессребреник, как говорит? А что, если капитан, получив деньги, решит не отдавать их, а оставит себе? Подобный поступок вполне вписывается в его имидж «крутого» мужика. Воробьев будет поступать так, как считает нужным, не заботясь о последствиях. Ему, конечно, плевать на то, что случится потом. Он «разгребает» проблемы по мере их возникновения. Ему было нужно оружие — он достал оружие. Люди — получил людей. Понадобятся деньги — возьмет деньги. Возникнут неприятности — будет разбираться с ними. Воробьев из той породы людей, которые не строят длинных последовательных цепочек. Им важно только то, что уже случилось или случится в следующую минуту. Максимум — в следующие полчаса. Именно поэтому благодетели-покровители и остановили свой выбор на нем. Конечно, пока нет стопроцентных оснований полагать, что капитан поведет себя именно таким образом, но... Страховка никогда и никому не мешала».

Евгений Павлович закурил и снова вперился в экран телевизора. Чтобы понять душевное состояние, в котором он пребывал, надо получить в подарок жизненно необходимые вам десять миллионов долларов, пересчитать их, перекреститься с облегчением, а затем внезапно узнать, что вышла ошибка. Денежки предназначены вовсе не вам.

Правда, он, в отличие от Воробьева, точно знал, чем все закончится. А ведь есть древняя мудрая поговорка: предупрежден — значит, вооружен.

Ну что же... Евгений Павлович резко вытолкнул тело из кресла. Телевизор есть и в машине. Передатчик тоже имеется. Мощный бинокль — и вовсе не проблема.

Qui pro quo. Услуга за услугу. Если даже что-то пойдет не так, он поможет Воробьеву избежать гибели. Капитан, конечно, вынесет деньги. Он, Евгений Павлович, заберет свои десять миллионов. Таким образом они спасут друг другу жизнь. Равноценный обмен.

Евгений Павлович подошел к стене, запустил руку за пазуху и извлек из-под рубашки изящную золотую цепочку, на которой висел золотой же нательный крестик и небольшой, но тяжелый ключ. Этот ключ он вложил в замочную скважину, расположенную между стеновыми панелями красного дерева. Послышался сухой щелчок, и одна из панелей мягко приоткрылась.

За ней располагался сейф. В нем-то Евгений Павлович и держал свои сбережения. Он мог бы положить деньги в любой банк, будучи абсолютно уверенным, что никакая налоговая инспекция к нему и близко не посмеет подойти, но... Свое Семеруков предпочитал держать при себе. На всякий случай.

Достав из сейфа тяжелый пузатенький «дипломат» и короткий пятизарядный «бульдог», Евгений Павлович вновь запер дверцу, спрятал ключ и вышел в гостиную.

Охранники смотрели телевизор, живо обсуждая происходящее на экране. Анатолий сидел в уголке, отстраненно от всех, щелкал что-то в своем «ноутбуке», подключенном через модем к телефонной сети. Время от времени он прерывался, чтобы сделать необходимый телефонный звонок, а затем снова принимался клацать клавишами.

При появлении Евгения Павловича все разговоры моментально смолкли. Охранники уставились на «хозяина», словно верные псы в ожидании приказа. Анатолий Анатольевич поспешно завершил работу и закрыл «ноутбук».

Семеруков остановился посреди комнаты, едва заметно кивнул в сторону одного из охранников:

— Ты. Выведи машину из гаража и жди у подъезда.

— Понял. — Охранник моментально исчез за дверью.

— Анатолий, поедешь со мной.

— Хорошо, — тот послушно поднялся.

— По дороге закажешь билет на самолет. Ночной рейс. Куда-нибудь в Европу. На «новую» фамилию. Экономичный класс. Подойдет любая авиакомпания, кроме российских.

— Ясно, — ответил Анатолий Анатольевич.

Евгений Павлович вновь повернулся к охранникам:

— И передатчик захватите. Мне нужно будет кое с кем поговорить.

16:54. Стоянка перед главными воротами радиотелевизионной передающей станции

Ледянский смотрел в сторону башни, слушая, как Третьяков, Чесноков и капитан-спецназовец обсуждают план будущего штурма. Дело наконец сдвинулось с мертвой точки, пошло. Говорили они оживленно, быстро, какие-то варианты откидывая и тут же предлагая новые.

Трошин участия в разговоре не принимал, только изредка  заглядывал в схему и с умным видом качал головой. Для него все эти «группа Альфа», «два борта с группой «Дельта», «три борта по направлению» звучало не яснее, чем китайская грамота. В плане звучных прокурорских речей и юридической казуистики генерал мог дать сто очков вперед любому, но в остальном...

Седнев инструктировал штурмовиков в автобусе. Делалось это опять-таки по настоянию Ледянского. Он хотел, чтобы каждый омоновец, спецназовец, «альфовец» понял, с кем ему придется иметь дело. Несомненно, штурмовики и так относились к задаче серьезно, но Ледянский считал, что этого мало. Они должны не просто относиться. Необходимо, чтобы каждый пропитался опасностью до самых костей. Не страхом, нет, но чувством максимальной опасности. Тогда и только тогда жертвы среди штурмовиков можно свести к минимуму.

Ледянский понимал, что совсем избежать потерь не удастся, но, может быть, впервые он взглянул на неизбежные жертвы не как профессионал, а как человек. Ему очень хотелось сказать: «Все, ребята. Вам придется обойтись без меня. Я не могу отдать приказ о штурме, и не только потому, что там, в башне, среди заложников моя дочь». Однако Ледянский знал, что никогда не сможет произнести ничего подобного. Весь груз ответственности за каждого погибшего в этом бою ляжет на него. И до конца своих дней ему придется сожалеть о своем поступке, о несказанных словах, о команде к началу операции. До последнего вздоха ему будет казаться, что существовало еще какое-то решение, лучшее, оптимальное, позволявшее сохранить жизнь, может быть, всего одному человеку, но разве этого мало? И он будет искать это решение всю жизнь, боясь найти, потому что, если оно все-таки отыщется, это будет означать конец всего.

— Товарищ генерал, — окликнул Ледянского капитан-спецназовец.

— Да? — Тот повернулся.

Он и сам не знал, чего ему больше хочется — получить приемлемую схему штурма или же услышать: «Штурм невозможен».

— Товарищ генерал, мы разработали план, — Чесноков придвинул вычерченную на бумаге схему, испещренную стрелками и пометками. — Вам необходимо взглянуть.

— Давайте взглянем, — улыбнулся Ледянский через силу. — Что у нас тут?

— В принципе эта схема не слишком отличается от предыдущей, — заметил Третьяков. — С той лишь разницей, что атака наземными силами будет проводиться не с двух, а с четырех сторон, под прикрытием бронетехники. Внимание террористов рассеется, а значит, им будет сложнее вести сосредоточенный огонь. Второе. Вертолетная атака также начнется не с одного, а с трех направлений. Точки взлета: группа 1 — три машины — пересечение Королева и Цандера, группа 2 — еще три борта — перекресток Аргуновской улицы и Звездного бульвара и, наконец, группа 3 — четыре борта — пересечение улицы Добролюбова и Огородного проезда. Вертолетный десант с группой «Дельта» взлетает, как и оговаривалось раньше, с перекрестка Королева и Ботанической. В этом варианте террористам будет сложно выделить десантные вертолеты, а значит, у «Дельты» больше шансов на удачную высадку. Плюс к тому, поднимутся два дополнительных борта с базовой площадки группы 1. На них мы посадим снайперов. Необходимо подобрать самых лучших стрелков, но это лишь вопрос времени.

— Которого, кстати, у нас не так много, — заметил Ледянский.

— Да, — согласился Третьяков. — Мы постараемся уложиться в минимально короткие сроки. Так вот, снайперы по команде к началу штурма снимут наблюдателя, расположившегося на шестой площадке, и главаря террористов. Насколько я понимаю, именно он держит палец на кнопке. Если мы убьем его одним выстрелом, некому будет взорвать башню. Остальным террористам, уверяю вас, придется настолько туго, что они забудут и о заложниках, и уж тем более о тротиловых зарядах.

— С какого расстояния придется стрелять?

— Чуть больше километра. Точнее — километр и сто метров.

— Это слишком далеко, — покачал головой Ледянский. — И потом, разве не вы говорили, что вертолеты будет качать? Какова вероятность того, что ваши люди убьют главаря с первого же выстрела? Я думаю, что ничтожно мала. А раз так, то не стоит и пробовать. Раненый этот человек даже более опасен, чем когда цел.

— Именно поэтому мы и берем двух стрелков, а не одного, — пояснил Третьяков. — Винтовка «ллайт фифти», которой вооружены снайперы из отряда спецназа, позволяет поразить цель с расстояния до полутора километров.

— Вы знаете не хуже меня, что подобные выстрелы практически нереальны. Они готовятся месяцами. И стрелок должен находиться в нормальных, а не экстремальных условиях. Снайперу необходимо сделать кучу расчетов, прежде чем он сможет произвести удачный выстрел. Вы же предлагаете им стрелять практически навскидку. Эти люди все-таки снайперы, а не ковбои.

— Скорость и направление ветра им сообщат пилоты, — возразил Третьяков. — Это существенно облегчит задачу стрелков. А стандартный баллистический обсчет они могут произвести и на земле. Им останется только произвести корректировку, но на это у опытного снайпера уходит всего пара секунд. Согласен, предложение несколько авантюрное, но оно полностью соответствует сложившейся ситуации.

— Можно попробовать сократить расстояние, — предложил Чесноков. — Если провести машины у самой земли вот до этой точки, — он ткнул в пересечение Королева и Аргуновской, — то расстояние от стрелка до цели составит не более пятисот метров. Под прикрытием домов можно даже подойти еще немного ближе. Метров до четырехсот. Расстояние для прямого выстрела более чем приемлемое. «Ллайт фифти» — очень мощная винтовка.

Ледянский внимательно изучал схему.

— Предположим. Как вы планируете доставить вертолеты на базовые точки?

— Понятно, что по воздуху перегонять их нельзя,— ответил Третьяков. — Придется везти по земле. Очевидно, понадобятся большегрузные тягачи.

— Нужно связаться с авиационными заводами,— предложил Чесноков. — У них должны быть такие.

— Хорошо. Свяжитесь и сразу же доложите, — закрыл тему Ледянский. — Пойдем дальше. Как вы решили проблему с освещенностью?

— Мощные встречные прожектора ослепят террористов и создадут световую завесу, под прикрытием которой наземные группы и начнут штурм, — объяснил Чесноков и улыбнулся. Это была его идея.

— Они увидят, что мы устанавливаем прожектора, и сообразят насчет штурма, — сказал Ледянский.

— Конечно, если ставить их в открытую, на улице, — согласился Чесноков. — Но мы этого делать не станем. Прожектора будут установлены в квартирах жилого дома, вот этого, — он указал на дом 23, — и в кабинетах ГЦУМС. Вот здесь. Плюс, как и говорилось раньше, дымовая завеса. Входы в оба здания — со двора. Террористы их видеть не могут. Мы подвезем юпитеры на обычных грузовиках, поднимем в квартиры, установим и подключим. Как только транспортные вертолеты войдут в освещенную зону, мы вырубим свет по всему кварталу. Террористы еще с полминуты не смогут ничего увидеть. Этого времени будет достаточно, чтобы группа «Дельта» высадилась на шестую площадку.

— В башне имеется собственный генератор, — возразил Ледянский. — Террористы наверняка включат его с наступлением сумерек и будут освещать прилегающую территорию. У них нет причин стопроцентно нам доверять. А даже если и так, они — профессионалы и не станут полагаться на случай. По крайней мере, их главарь производит впечатление человека, привыкшего держать ситуацию под контролем в любых обстоятельствах.

— Мы это учли, — снова улыбнулся Чесноков. — Необходимо связаться с Главным командным пунктом Гражданской обороны. В их систему экстренного оповещения на случай чрезвычайной ситуации входит не только аппаратура, позволяющая осуществить перехват всех телевизионных и радиоканалов, но и рубильник, полностью блокирующий энергоснабжение башни, включая и этот самый генератор. В бункере постоянно дежурят два офицера. Мы будем поддерживать с ними связь. В нужный момент они обесточат «Останкино», прожектора погаснут и террористы окажутся в темноте. Их предусмотрительность сослужит им дурную службу. После яркого света они не смогут различить даже собственного носа, не говоря уж о наших парнях. Более того, обесточив башню, мы лишим террористов возможности перемещаться с этажа на этаж. А нейтрализовать блокированные отдельные группы куда проще, чем единый боевой отряд.

Ледянский посмотрел на Третьякова:

— Ну, что скажете? Кажется, вы у нас выступаете в роли «адвоката дьявола»?

Тот пожал плечами:

— Мне нравится. Во всяком случае, этот вариант куда более реален, чем первый.

— Каков, на ваш взгляд, предполагаемый процент потерь среди личного состава и заложников?

— Ну, учитывая, что мы все-таки имеем дело с профессионалами... Двадцать на двадцать, соответственно.

— А ваш прогноз? — Ледянский посмотрел на Чеснокова.

— Я согласен с полковником.

— Уменьшить нельзя?

— Не думаю. Все-таки эти парни не зэки беглые, не алкоголики взбесившиеся, не наркоманы бытовые. Давить им на психику бесполезно. Это очевидно. Посмотрим правде в глаза. Мы имеем дело с убийцами. С хорошо подготовленными убийцами. У них неплохая реакция на стрессовые ситуации. С момента начала штурма до момента полной нейтрализации террористов, по нашим расчетам, пройдет от семи до десяти минут. За это время они могут успеть перестрелять всех заложников. Мы надеемся только на то, что им некогда будет поднять голову. Опыт показывает: террористы в первую очередь заботятся о собственных жизнях. Эти — не исключение.

— Почему вы так думаете?

— Психология. Как правило, люди, мнящие себя солдатами, выдвигают жесткие патриотические требования, лежащие в основном в области политики. Они не опускаются до меркантильных интересов, а если и опускаются, то опять же глобально. «Немедленно выплатить пособия всем солдатам, участникам...» Что-нибудь в таком духе. Эти же в первую очередь потребовали деньги и только во вторую — телемост. Думаю, что второе условие не так уж для них и важно. Террористы выдвинули данное требование скорее в качестве самооправдания. Они хотят доказать другим, что для них важны не деньги, а политика. Поэтому и добиваются телемоста. Деньги-то уже практически у них в руках. Их главарь —.человек умный. Он все рассчитал и поставил заведомо невыполнимые условия. Неужели хоть один из них всерьез полагал, что высшие лица страны согласятся на телемост? Конечно, нет. Это-то и требовалось террористам. Если бы передача все-таки состоялась, им было бы нечего сказать.

— Это ваши личные умозаключения, не подкрепленные доказательствами, — возразил Ледянский.

— Их поведение — лучшее доказательство моим словам. Избиение одного из экскурсантов, убийство полковника Епишева, расстрел двоих охранников со второго КПП. Они убивают ради развлечения, а это, согласитесь, как-то плохо увязывается с имиджем мужественных борцов за справедливость.

— Но если главная цель террористов — деньги, то, может быть, попытаться договориться об обмене оставшихся заложников на вертолет и безопасный перелет в любую точку, которую они укажут? — предложил Ледянский.

— Террористы не согласятся, — спокойно ответил Третьяков. — Они понимают, что заложники так и так у них. Значит, можно диктовать условия. Но если они договорятся о телемосте, а потом попадутся, у них будет хорошее оправдание для суда и общественности: «Наша цель — политический телемост, а деньги мы попросили для того, чтобы убраться из страны, затеряться, сделать пластическую операцию» и тому подобная чушь. Можно и политического убежища попросить. Уход же с деньгами, но без телемоста — это грабеж чистой воды. Значит, они автоматически переходят в категорию уголовников. А это означает, что их в лучшем случае осудят по законам страны, в которую они прибудут. В худшем — выдадут и здесь поставят к стенке. На этот случай террористы запаслись секретными документами, которые выкрали из броневика при захвате заложников. Документы в обмен на убежище. Имея эти бумаги, уже можно претендовать на жительство в цивилизованной стране. В США, например.

— А что это за бумаги? — поинтересовался Ледянский.

— Документация, из которой можно получить представление о системах военной связи на случай чрезвычайной ситуации.

— Ничего себе, — присвистнул Трошин.

— Будем откровенны, — ответил Третьяков. — Я лично склонен полагать, что данные бумаги имеют информационную ценность только внутри нашей страны. Поэтому и политическое убежище им вряд ли где-нибудь предоставят. Скорее скопируют документы, а затем выдадут террористов нам.

— Поэтому вы настаиваете на штурме? — жестко поинтересовался Ледянский.

— На штурме я бы настаивал в любом случае. Мое решение продиктовано исключительно здравым смыслом. Но, естественно, я гораздо охотнее получил бы назад документы, чем поит ел бы под суд.

— Все ясно,— Ледянский снова посмотрел на схему и решительно приказал: — Свяжитесь со штабом Гражданской обороны, с командованием Кантемировской дивизии насчет вертолетов, подготовьте снайперов. Что у нас с наземными командами? Разбейте людей на группы. Вызовите бронетехнику. Распорядитесь насчет прожекторов. Максимум к половине девятого все должно быть готово.

17:00. Каширское шоссе

— Итак, что мы имеем на данный момент? — спросил Беклемешев Сергеева, когда «Волга», набирая скорость, понеслась по шоссе в сторону центра. — Давай-ка пройдемся по фактам с самого начала.

— Давай попробуем, — согласился Сергеев. — Некая группа солдат, отмеченная в документах как погибшая во время августовского штурма, оказалась в плену. Каким-то образом им удалось освободиться и вернуться в Москву. Спустя полгода они нападают на колонну Министерства обороны, захватывают некий груз и заложников из числа генералитета. Затем группа едет в «Останкино», где берет под контроль телебашню. Так?

— Так.

— Дальше. Офицер из хозуправления министерства, перед которым полковники и генералы почему-то пляшут, как собачки перед дрессировщиком, подменяет броневики и рассказывает нам сказку о похищенных документах. Затем выясняется, что еще два офицера того же министерства за несколько месяцев до захвата «Останкино» трижды встречались с охранником той самой колонны и о чем-то с ним разговаривали. Причем по секрету, прикрываясь райвоенкоматовскими повестками. Вывод: Министерство обороны в доле с террористами. Ну, может, и не все министерство, но одно-то управление точно.

Сергеев засмеялся.

Беклемешев посмотрел на него искоса.

— Боря, чему ты смеешься?

— Да фигня какая-то получается, товарищ майор. Что, хозуправление Министерства обороны решило вышибать бюджетные деньги посредством терроризма?

Беклемешев вздохнул.

— Первый вопрос: зачем было террористам захватывать колонну? Какой в этом смысл? А смысл в этом несомненно был.

— Ну не знаю, Зиновий. Может, заложников побольше хотели захватить? Для гарантии.

— Ты как дитя малое, ей-богу. Если бы террористам были нужны дополнительные заложники, они бы просто-напросто запустили в башню несколько лишних групп. Гораздо меньше риска. Двести человек и так немало. Еще версии?

— Груз?

— Правильно. Колонну захватили именно ради груза. И только ради груза. Генералитет же взяли затем, чтобы тревога не поднялась раньше времени. Лично я склонен думать, что этим солдатам плевать на деньги. Выкуп они требуют для отвода глаз. Истинная суть захвата в чем-то другом.

— Телемост?

— Вряд ли. Если террористы не дураки, то должны понимать: шансы на то, что телемост состоится, ничтожны.

— Может быть, они рассчитывали использовать для давления заложников?

— Боря, перестань говорить глупости. У нас нет на это времени. Вопрос второй: зачем понадобился взрыв на площади Тверской Заставы? В этом тоже был железный смысл. Только не надо говорить о серьезности намерений, — предупредил он. — Это байка для тупиц. Серьезней захвата башни и двухсот с лишним заложников ничего быть не может. Террористам понадобилось устроить взрыв именно в это время и именно в этом месте. Почему? Что есть на площади Тверской Заставы такого, из-за чего понадобилось ее взрывать?

— Вокзал, — принялся перечислять Сергеев.

— Если бы им понадобилось взорвать вокзал, они бы взорвали вокзал, а не площадь, — возразил Беклемешев.

— Стоянка машин.

— Что было на стоянке?

— Кто ж ее знает. Машины были. Автобусы. Собачка еще, помнится, была. Черненькая такая.

— Я серьезно.

— Я тоже. Ничего там не было, кроме машин.

 — Что-то тут не клеится, — раздумчиво пробормотал Беклемещев. — Свою машину взрывать смысла нет. Ее можно было уничтожить в любое время в любом месте. Устраивать взрыв, чтобы уничтожить чужую, тоже бессмысленно. Слишком много натяжек. Машина могла уехать или не приехать.

— Ее вообще могли запарковать в другом месте, — поддержал Сергеев.

— Вот именно. Значит, было там что-то еще. Нечто такое, что всегда находится именно там. Что нельзя сдвинуть или увезти. Объект взрыва всегда на одном и том же месте.

— Ничего на ум не приходит.

— Ладно, отложим пока. Наконец, вопрос третий: какую взрывчатку использовали террористы? Третьяков утверждает, что это была боевая часть вакуумной бомбы, сдетонировавшая от тротилового заряда. Он пытался убедить меня, что шерсть на собаке сгорела. Но это не так. Я видел. Третьяков что-то скрывает. К тому же совершенно очевидно, что он не тот, за кого себя выдает. К хозуправлению этот полковник имеет такое же отношение, как я к Ватикану.

— А ты имеешь какое-то отношение к Ватикану? — изумился Сергеев.

Беклемешев пропустил остроту мимо ушей.

— Однако Министерство обороны охотно подтверждает его полномочия. Какие-нибудь соображения есть?

— ГРУ. Эти парни могут организовать любое прикрытие.

— Возможно. Ну и, наконец, четвертое: странный, даже более чем странный, батальон, из которого выехала захваченная колонна.

— Тут уже, как говорится, пока своими глазами не увидишь — не поймешь.

— Вот именно. Значит, так, Боря. Времени у нас всего ничего. Посему я буду дальше работать террористов, а ты бери машину и смотайся-ка в этот батальон. Посмотри, что там к чему.

— А ты?

— А я пока своим ходом. В крайнем случае, такси возьму.

— Лады, — согласился Сергеев. — Все одно лучше, чем в кабинете торчать или с этими компьютерными фанатами общаться. Хоть воздухом подышу.

— Высади меня у метро и поезжай.

«Волга» притормозила у «Тульской», напротив длинного и узкого, как корабль, дома. Беклемешев спустился в метро и поехал на Лубянку. Благо, что недалеко.

Машина же, отъехав от тротуара, мгновенно слилась с пестрым автомобильным потоком.

В ту же минуту из припарковавшихся поодаль неприметных «Жигулей» выбрался молодой парень в джинсах и кожаной куртке. Выглядел он спортивно-подтянуто, пострижен коротко. Быстро оглядевшись и отсалютовав водителю, парень побежал к метро.

Водитель же, серьезный, седоватый, с мясистым носом и пронзительными глазами, достал из кармана скремблер, набрал код:

— Крепость, вызывает Путник-1. Аварийная группа срочно нужна в «Первом доме». Повторяю, аварийную группу срочно в «Первый дом».

Ответил искаженный эфиром голос:

— Путник-1, я — Крепость. Понял тебя. Высылаю аварийную группу в «Первый дом». Характер поломки?

— Проникновение.

— Понял тебя, Путник.

Парень торопливо скатился по лестнице в вестибюль и почти сразу увидел того, кого искал. Беклемешев как раз проходил через турникет. Парень рванул за майором, нагнал без особого труда у эскалатора и пристроился метрах в пяти позади. Благо в вечерний час народу хватало.

Они спустились на платформу. Здесь парень постарался оказаться как можно ближе к объекту своего внимания. Со стороны все выглядело вполне естественно. Притерли. Толпа. Ничего не поделаешь.

Подошел поезд. Беклемешев пропустил объемистую даму бальзаковского возраста, сзади поднажали желающие уехать, и майора буквально вдавили в вагон, зажав с трех сторон. Кожано-джинсовый парень оказался справа. Он «притерся» к майору, словно ненароком толкнул плечом и на недоуменный взгляд улыбнулся:

— Извини, старик, сзади нажимают.

— Ничего, — Беклемешев улыбнулся в ответ.

На следующей остановке парень вышел из вагона и пересел в другой. Через два от того, в котором ехал Беклемешев.

17:01. Конференц-зал

— Ты.

Наташа вздрогнула. За последние полчаса уверенности в ней значительно поубавилось. Да и не только в ней.

Остальные тоже сидели молча, потупясь. Смотрели в пол, предаваясь пессимистичным мыслям. На окрики ежились и озирались быстро, исподволь. Не меня ли? Каждый — хотя и стыдно в этом признаваться — малодушно желал смерти соседу, ибо смерть соседа означала, что он сам еще некоторое время будет жить. Пусть недолго, всего пять минут, но ведь это не просто пять минут! Это целых пять минут! Почти вечность.

Тишина была гнетущей. Только стонал, протяжно и страшно, умирающий громила. Он давно уже потерял сознание, чему, вероятно, завидовали многие. Умирающий уже не боялся смерти.

Террористы устроились на полу у двери, разговаривали о чем-то между собой. Изредка кого-то окликали, поглядывали искоса на заложников. Несколько раз Наташа ловила на себе взгляд тонколицего. Неприятный, «плавающий». Он нервничал, заставляя нервничать остальных.

По позам террористов, по их жестам Наташа догадалась, что между ними идет спор. Тонколицый на чем-то настаивал, второй отговаривал.

А заложники ждали, прислушивались напряженно. О чем они говорят? Не обо мне ли? А может быть, хотят расстрелять всех? Когда? Их напряжение было по-кроличьи покорным и от этого особенно жутким, неестественным. Наташа впервые в жизни поняла, что должны были переживать люди в годы массовых репрессий, вслушиваясь в уверенные, всевластные шаги на лестнице. Это не просто ожидание смерти, а ощущение ее неминуемости. Ожидание становилось невыносимым. Оно достигло точки наивысшего накала. Казалось, еще секунда — и все, кто есть в зале, сойдут с ума от напряжения, закричат истошно и бросятся на стволы, под пули, радуясь смерти, ликуя по поводу избавления от собственного страха.

— Герыч, — вдруг громко и отчетливо сказал тот, что с рассеченной губой, — я тебе говорю, не об этом сейчас надо думать. Прикинь лучше, куда «полкана» девать.

— Отвали, — ответил тот, поднимаясь. Взгляд у тонколицего был отсутствующе-пустым, абсолютно невыразительным.

— Ну, как знаешь, братан, — пробурчал второй.

Глаза тонколицего ни о чем не говорили. По ним невозможно было понять, что сейчас произойдет. Однако он встал, и уже одно это было знаком смерти.

По рядам заложников словно ветер прошел. Какое-то совершенно невнятное волнение. Они будто съежились, вжались друг в друга. Их тела, позы кричали беззвучно: «Не меня! Умоляю, только не меня!»

Гера подошел ближе, остановился, уставился на Наташу:

— Ты. — Девушка подняла взгляд. — Пошли.

— Куда?

— Пошли, сука, пока я те башку не разнес.

Наташа поднялась, оглянулась на остальных заложников, надеясь, что сейчас кто-нибудь что-нибудь скажет и все закончится. Террорист одумается и снова отойдет к двери. А может быть, она проснется дома, в своей постели, и, проснувшись, поймет наконец, что это был всего лишь кошмар. Удивительно похожий на реальность, оставивший в ее душе нестираемый отпечаток, но все-таки сон.

— Кто шевельнется — замочу, — предупредил Губа.

Никто ничего не сказал. Заложники молчали, продолжая смотреть в пол. Некоторые переглядывались между собой, и на их лицах девушка отчетливо видела облегчение.

Гера быстро шагнул вперед и схватил Наташу за волосы, потянул, запрокидывая ей голову. Девушка застонала.

— Пошла, тварь! — На губах террориста появилась холодная змеиная улыбка. Бесстрастно-жестокая. Он передвинул автомат за спину, достал из кармана нож, выщелкнул длинное, серебристо-блестящее лезвие. — Шевелись, сука.

Он потащил девушку к двери.

Наташа все еще на что-то надеялась. Она ждала чуда.

— Наверх, — скомандовал террорист, проводя ей острием лезвия по шее. — И чтобы тихо. Иначе я тебя так изуродую — родная мама не узнает. Уши отрежу и губы. И нос тоже. Поняла?

Наташа промолчала и тут же получила резкий, невероятно болезненный удар по почкам. Она упала на колени, но Гера рывком снова поднял ее на ноги.

— Ты че, сука, язык проглотила? А когда «полкаш» полез — орала громче всех.

Еще один удар. У Наташи поплыло перед глазами. Конференц-зал закачался, начал опрокидываться вправо. Во рту появился солоноватый, вязкий привкус крови. Девушка потеряла бы сознание, если бы не новая вспышка боли в голове. Гера опять тянул ее вверх.

— Поняла или нет?

— Поняла, — едва слышно выдохнула она, понимая с ужасом, что это не смерть. Это хуже смерти.

— Тада пошла, сука.

Они вышли из конференц-зала, и Наташа увидела внизу, в щель между полом и лестницей, террориста, стоящего на смотровой площадке. Девушка подумала, что, может быть, ей повезет и тот обернется. Услышит шаги или просто почувствует, но стрелок стоял как и прежде, глядя в окно, покачиваясь с пятки на мысок, с мыска на пятку.

— Молчать, тварь, — зашипел Гера Наташе на ухо. — Вверх, быстро.

Справа от дверей конференц-зала располагалась лестница, ведущая на следующий ярус. Гера быстро пошел вверх, озираясь, дрожа, словно в лихорадке. Наташу он по-прежнему держал за волосы.

На следующем этаже было тихо и пусто. Только гудел глухо ветер в бетонном стволе шахты. По обе стороны коридора тянулись металлические двери с непонятными цифрами и буквами на них. Гера дергал каждую, убеждался, что они заперты, и от этого сатанел все больше. Последняя, расположенная в глухой торцевой стене, с табличкой «Балкон», неожиданно поддалась. За ней обнаружилась небольшая комнатка со стальным шкафчиком и парой стареньких стульев. Из нее вела еще одна дверь. За окном темнел балкон — крохотная площадка, огороженная стальными перилами. С его помощью обслуга мыла панорамные окна в башне. На балкончик вела железная дверь.

Гера заглянул в комнатку, убедился, что никого нет, и толкнул Наташу внутрь.

— Заходи.

Девушка остановилась на пороге, и тут же последовал новый удар — между лопаток.

— Я сказал: заходи, б...ь!

Наташа невольно сделала два шага, успела повернуться, а в следующую секунду Гера шагнул к ней, ухватился за блузку и рванул что было сил. Тонкая материя поползла. Пуговицы посыпались на пол, как сухой горох. Девушка попыталась запахнуть куртку, но Гера хлестко ударил ее по лицу.

— Руки, сука! Опусти руки!

Она машинально, защищаясь, вскинула ладони к лицу, и террорист рывком содрал с нее лифчик. Грудь у Наташи была красивая. Не большая, не маленькая, подтянутая, «киношная». Гера даже остановился, задышал тяжело.

Наташа, воспользовавшись заминкой, отступила к окну, предупредила тихо:

— Если подойдешь — разобью окно и прыгну.

— Прыгай, — Гера ухмыльнулся и тоже отступил к окну. — Прыгай давай, сука. Я бы тебя все равно мочканул, дура. Прыгай, че стоишь? Боишься сдохнуть? Правильно. Все боятся. Подыхать никому неохота. Ладно, так и быть. Будешь вести себя как надо, понравится мне, может, и пожалею. Оставлю жить. Вздумаешь брыкаться, я тя сам выкину. Полетишь у меня, как бабочка.

Не переставая говорить, он сделал шаг к девушке, еще один. В нем закипала давешняя сумасшедшая ярость. Ему захотелось схватить эту суку за волосы и ударить рожей о стекло, чтобы кровавые брызги разлетелись на три метра. Он ведь еще там, внизу, решил, что прикончит ее. Никто не смеет перечить ему, Гере. Эта тварь не исключение. «Убей, убей, убей, — бился у него в голове мутный голос. — Убей ее. Но сначала сделай то, ради чего привел ее сюда».

Да, Гера хотел трахнуть эту суку, но не потому, что она привлекала его как женщина, хотя и была достаточно красивой, а затем, чтобы унизить, раздавить ту силу, которую он видел в ее глазах. Заставить девушку визжать от страха и молить о пощаде. Вот что ему было нужно. Прежде чем подохнуть, она должна вылизать его башмаки, как делают это сломленные, избитые до полусмерти собаки, признающие хозяина. Благо здесь их никто не услышит, а значит, и не помешает.

— Прыгай, — повторил Гера. — Я даже не стану мешать. Даже нож уберу. — Он и правда убрал нож. Оружие ему сейчас не было нужно. Он решил, что убьет ее голыми руками. Просто запинает до смерти, как последнюю вокзальную проб...ъ. — Видишь? Прыгай. Или иди сюда. Считаю до трех. А потом, если ты будешь стоять на месте, я тебя изобью так, что ты пожалеешь о том, что не прыгнула. Раз.

Наташу колотило от ужаса. Ничего подобного она никогда не переживала раньше. Ей хотелось зарыдать, сесть в угол и сжаться в комок, как маленькой девочке. Или превратиться в муравья, ничего не понимающего, не знающего, что такое страх смерти.

Она сделала неуверенный шаг к окну.

— Давай, — Гера ухмыльнулся и облизнул сухим языком губы. — Два. Ты грохнешься вниз, и от тебя останется только кровавая каша. И твои маманя с папаней даже не попрощаются с тобой как следует, потому что не смогут открыть гроб. Стыдно показывать на похоронах мясной фарш. А если тебе повезет, — он шагнул вперед, — и ты случайно не разобьешься в лепешку, — еще шаг, — то эти придурки, там внизу, соберутся, чтобы поглядеть на твои сиськи. У тебя классные сиськи. Только тебе будет все равно. Ты подохнешь, когда шлепнешься об асфальт. Бах! — вдруг крикнул он и хлопнул в ладоши.

Хлопок прозвучал в тесной комнатке, как пушечный залп.

Наташа непроизвольно вздрогнула и втянула голову в плечи. В этот момент Гера рванулся вперед и изо всех сил ударил ее в лицо. Девушку отбросило к противоположной от окна стене. Убийца налетел на нее, словно ураган. Осыпая Наташу градом ударов, он выкрикивал ругательства, рычал, словно взбесившийся хищник, и бил, бил. Руками, ногами, не обращая внимания на ее стоны и всхлипы, шалея и возбуждаясь от вида крови. Когда же Наташа затихла, потеряв сознание, Гера нагнулся и сорвал с нее юбку. Тяжело дышащий, потный, забрызганный кровью, он стоял и смотрел на распростертую, у его ног полуобнаженную девушку. Ничего красивого в ней уже не было. Полу- труп с кровавой маской вместо лица. Сломанная кукла. Бурые подтеки на груди, плечах, на животе. Гера уже не хотел ее вовсе, но избиение еще не было окончательным торжеством. Обладание — вот последняя точка. Гера торопливо принялся стягивать с нее колготки, те не поддавались. Убийца рванул посильнее, и материя лопнула, так и оставшись висеть аляповатыми тряпками. Затем настал черед трусиков. С ними он тоже не стал возиться. Зачем снимать, не с любовницей же трахаться собрался. Не с валютной путаной. Рванул, как и колготки, отбросил в угол. Куртка, разодранная блузка... Хрен с ними. Гера потянул «молнию» на штанах. Заметил кровавые точечки брызг на коленях. Замер на секунду, разглядывая их, словно удивляясь: откуда взялись? Выругался глухо и зло. Размахнувшись, вонзил мысок туфли Наташе под ребра. Она застонала. Изо рта у девушки вылетел черный сгусток. Гера сморщился. Стянув штаны и трусы, он опустился на колени, рывком перевернул бесчувственное тело на живот — не в эту ж кровавую кашу дышать — и, подхватив Наташу под бедра, потянул к себе. Он не хотел ее, но бесплотный голос повторял: «Ты должен, должен, должен». Должен так должен. Приподняв Наташу, Гера вошел в нее. Принялся дергаться торопливо, не испытывая удовольствия, наоборот, чувствуя боль от вторжения, которому не подходило даже вульгарное «трахнул». Только мерзкое собачье слово «коитус». Он жаждал оргазма как никогда, но — издевка судьбы — облегчение все не наступало. Гера с остервенением тянул податливое тело на себя, входя в него до самого основания. Девушка стонала от боли в сломанных ребрах, однако даже ее стоны не возбуждали убийцу. Он не испытывал ничего, кроме отвращения. Все происходило совсем не так, как ему хотелось бы. Совсем не так. И закончилось насмешкой. У него вдруг пропала эрекция. Даже в этом полумертвая сука оказалась сильнее его.

— Б...ь! — выдохнул с ненавистью Гера, отталкивая Наташу и поднимаясь.

Постоял, пошатываясь, прошел в угол, поднял разорванные трусики девушки и принялся вытирать ими пенис. Он не хотел даже думать о ней. Ни единой секунды. Единственным желанием Геры было вычеркнуть Наташу из своей жизни. Раз и навсегда. Он стоял, оглушенный этой мыслью, и поэтому не слышал, как Наташа поднялась, опираясь рукой о стену, оставляя на краске кровавые пятна. Он не слышал, как она взяла стул.

Гера услышал только очередной стон, вырвавшийся у девушки, когда она поднимала стул сломанной рукой. Сперва убийца подумал, что этот стон — стон бессознательного, но потом, через долю секунды, пришло понимание, что стон звучит из-за спины и достаточно высоко. Эта тварь умудрилась встать! А ведь он был уверен, что ей уже не удастся подняться. Пулю в башку — и весь разговор. И «полкана» сюда. Кто заметит исчезновение двух из двухсот?

Гера извернулся, рванул с плеча автомат. Но со спущенными штанами особенно не попрыгаешь. Убийца еще успел увидеть окровавленную Наташу и надвигающуюся прямо на его лицо железную перекладину, скрепляющую между собой ножки стула. В следующую секунду мир в глазах Геры померк.

Наташа с минуту стояла, тупо глядя на валяющегося у ее ног Геру. Худая спина, белые поджарые ягодицы и тощие, поросшие тусклым темным волосом ноги, уходящие в сморщенные на коленях брюки. Его надо было бы добить. Как это делают в кино. Взять автомат и добить. Но Наташа понимала, что она не сможет выстрелить в человека. Пусть даже в такого ублюдка. С другой стороны, она боялась, дико боялась, что он очнется, и тогда все повторится.

Решение пришло само собой. Наташа, пошатываясь, побрела к окну, волоча за собой стул. Остановившись, превозмогая бушующую во всем теле боль, она вновь подняла импровизированное «оружие» и швырнула его в свое собственное отражение. Стекло пошло трещинами, раскололось на тысячи частиц, но устояло. И тогда Наташа ударила по нему еще раз, вложив в этот удар весь остаток сил, все отчаяние, всю боль, всю жажду жизни. Стул, кувыркаясь, полетел в тусклое закатное солнце, в крыши домов, в грязно-серое небо, а стекло осыпалось вниз, и в комнатку ворвался ветер.

17:05. Стоянка

Трошин стоял у штабного «РАФа», курил нервно. С минуты на минуту должен был подъехать броневик с деньгами. Генерал чувствовал себя весьма неуютно.

За последний час он уже дважды выслушал стенания работников Центробанка о том, что им не удается найти то или иное ответственное лицо, без которого выдать деньги ну просто абсолютно невозможно: «Заложники заложниками, а валюта валютой. Но вы не нервничайте. Время ведь еще есть, не так ли?» В конце концов Трошин взорвался и, копируя интонации Ледянского, прокричал в трубку и про уголовные дела, и про долгие сроки. Сразу и «товарищи ответственные за что-то там» отыскались, и машина нашлась. Деньги отгрузили со скоростью звука. Однако теперь вот новая напасть. Затерялся где-то в пути броневик. Может, пробки тому виной, а может, увязла дурища тяжеленная в какой-нибудь луже непролазной. Такую попробуй вытолкни. Пупок развяжется. Однако экипаж броневика пока на связь не выходил и от группы сопровождения информации не поступало.

Вот и курил теперь генерал, нетерпеливо поглядывая в сторону улицы Королева.

Краем глаза он заметил какое-то странное движение у башни, словно бы переливалось что-то, повернул голову, и тут же до его слуха донесся звук раскалывающегося об асфальт стекла.

Трошин хмыкнул озадаченно, задрал голову и... рванул дверь «РАФа».

— Товарищ генерал! — крикнул он заполошно. — Роман Валентинович! Посмотрите!

Ледянский, почувствовав, как сердце болезненно сжалось, выскочил из салона на улицу и посмотрел вверх. Парой этажей выше смотровой площадки кто- то выбил стекло и теперь размахивал рукой. Только вот кто именно? Мужчина, женщина? Пожилой человек или молодой совсем? Не разобрать. И бинокля, как назло, нет. Следом уже выбирались штабисты. Останавливались, тоже смотрели вверх. Из-под ладоней, прищурясь.

Ледянский огляделся, быстро подошел к ближайшему снайперу, протянул руку, потребовал:

— Винтовку. Дайте скорее винтовку!

Тот колебался лишь секунду, протянул генералу «драгунова». Роман Валентинович схватил оружие, вскинул к плечу, приник к оптическому прицелу. Разглядел подающего сигналы человека и застыл каменным изваянием.

Подбежал Трошин:

— Ну что там, Роман Валентинович? Видно что-нибудь?

— Видно.

Отвечая, Ледянский не опустил винтовку, не повернулся. Он не хотел, чтобы Трошин сейчас увидел его лицо. Это была маска отчаяния и лютой ненависти.

— Наверное, один, из заложников, — заключил вслух Трошин.

— Уж конечно, не террорист, — хмыкнул Чесноков.

От фургона акустиков коротким мелким шагом поспешал Олег Юрьевич. Приблизился, встал у Ледянского за спиной.

— Роман Валентинович. Наверху заложница. Судя по голосу, молодая девушка. Скорее всего ранена. Просит помощи.

Ледянский стиснул зубы, медленно опустил винтовку, вернул ее снайперу.

— Что мы можем сделать? — глухо поинтересовался он. — Техника еще не готова, штурм начинать не с чем. Да и нельзя, пока не стемнеет.

— Если террористы обнаружат ее, то скорее всего расстреляют, — громко сказал Четвертаков.

— Мы можем чем-то помочь ей? — еще жестче спросил Ледянский и сам же ответил: — Нет. Считаем вопрос исчерпанным. — Он хотел добавить: «Всем в машину», но не смог. Ему необходимо было видеть, чем все закончится.

Внезапно заложница перестала махать рукой, а в следующую секунду ее рывком оттащили от окна.

С минуту Роман Валентинович стоял, задрав голову, надеясь, что девушка появится снова, но тщетно. Она так и не появилась.

17:06. Лифтовая комната

Когда Наташа услышала, как убийца пошевелился у нее за спиной, она замерла от ужаса. Выхода не было. Только шагнуть вперед и упасть вниз с высоты четырехсот метров. Двадцать секунд полета и быстрая смерть. Но решиться на это было не так легко, как казалось. Чтобы сделать этот последний шаг в небо, девушке не хватало крохотной капли отчаяния.

Она чуть повернула голову и увидела, что Гера уже стоит, покачиваясь, зажимая ладонью рассеченное лицо, а по пальцам его текла кровь. Вот убийца отнял руку от переносицы, посмотрел на нее изумленно, словно не веря собственным глазам, и прохрипел:

— Сука. Ты меня ударила!

Он поднял взгляд на истерзанную заложницу, и девушка прочла в нем такую бешеную ярость, что невольно пробормотала:

— Не надо.

— Ты меня ударила, тварь, — повторил Гера. Он завел руку за спину, медленно вытащил автомат и щелкнул флажком предохранителя. — Ты меня ударила.

— Не надо. Ну, пожалуйста, — Наташа прижалась спиной к холодной ледяной раме.

Ветер заглушил ее слова, да Гера, наверное, и не послушал бы. Он рукавом отер с лица кровь, заливающую глаза, поднял автомат и прицелился.

— Ну не надо, прошу вас, — Наташа заплакала.

— Ты ударила меня, б...ь! — вдруг громко заорал Гера. В голосе его бушевала ненависть, заглушающая разум. — Ты ударила меня!

Убийца потянул спусковой крючок. В этот момент в затылок ему уперся ствол «вала» и чей-то спокойный голос сказал в самое ухо:

— Палец с курка, быстро.

Гера вздрогнул от неожиданности. Он не видел, сколько человек стоит у него за спиной, но не сомневался, что не один. Ему очень хотелось пристрелить эту тварь, но не хотелось умирать самому. Ладно, решил он. Разобраться с ней он еще успеет. До ночи времени много. С ней и с этими... уродами. Волками.

— Умница, — продолжал голос. — Теперь сними автомат, вытяни руки перед собой, поставь оружие на предохранитель, а потом отдай его мне. Только медленно, без резких движений.

Человек отступил на шаг. Гера изо всех сил боролся с искушением развернуться резко и полоснуть очередью, от живота, по дверному проему,, по коридору, валя этих в...ков, всех до единого. Как они ему надоели. Вояки сра...е. Сейчас ведь начнется. Они, бараны, за заложников больше переживают, чем за своих.

И все-таки здравый смысл перевесил. Гера стянул автомат. Человек за спиной ловко подхватил оружие. И тогда убийца повернулся. Он оказался прав. Их было трое. Сам «сапог», сержант-прихлебала и тот самый баран, что стуканул насчет кайфа.

— Иди умойся, — скучно предложил Гере капитан, — У тебя все лицо в крови.

— Сука эта стулом поднесла, — убийца перевел дух.

Похоже, обошлось.

— Умоешься и подожди меня на смотровой площадке, — продолжил капитан, глядя на девушку. — Мы быстро.

Гера тоже посмотрел на Наташу. От этого взгляда девушка съежилась, отступила на шаг, прижалась к стене.

Убийца ухмыльнулся понимающе.

— Вот так, тварь. Не хотела по-хорошему, теперь получишь по полной программе.

— Иди, — коротко скомандовал капитан.

— Ага. — Гера пошел к лестнице, остановился рядом с Мартом, протянул руку. — Братан, пушку отдай.

— Перебьешься, — ответил тот.

— Да ты че? Как я буду с этими уродами без пушки?

— Умоешься — заберешь, — отрубил Март.

— Иди, — повторил капитан.

— Ништяк, — Гера пошел вниз.

Капитан же подошел к девушке. Остановился в метре. Наташа сжалась в предчувствии удара, но капитан поднял руку, пробормотал успокаивающе:

— Ш-ш-ш. Успокойся. Все уже кончилось. Никто не сделает тебе больно. Пойдем вниз. Тебе тоже нужно умыться.

— Скотина, — произнес выразительно Март. — Хорошо, я заметил, как стекла посыпались. Он бы ее убил.

— Иди на пост.

Капитан протягивал руку к девушке. Все ближе и ближе, медленно, по сантиметру.

— Иду, — ответил Март.

— И присмотри за этим ублюдком.

— Присмотрю.

Пальцы капитана коснулись Наташиной щеки. Она вздрогнула, словно от удара.

— Ш-ш-ш. Спокойно, спокойно. Все уже кончилось. Все кончилось, — капитан осторожно погладил девушку по голове, как ребенка. — Ш-ш-ш. Ничего страшного.

Наташа вдруг зарыдала. Ее била крупная дрожь. Больше всего на свете ей хотелось умереть. Все пережитое разом обрушилось на нее, и тяжесть эта оказалась чрезмерной. Капитан мягко притянул девушку к себе, приобнял, погладил по волосам.

— Все нормально, — прошептал он. — Все в порядке. Тебе нечего бояться. Ты умоешься, а потом я отведу тебя вниз. — И, не глядя на сержанта, добавил: — Приготовь противошоковый укол. И возьми у кого-нибудь из ребят плащ.

— Хорошо.

— Пойдем, — капитан повел Наташу через коридор, к лестнице, по ступеням, мимо двери конференц-зала, на смотровую площадку. — Скоро ты будешь дома, — приговаривал он. — Поспишь.

Девушка шагала, словно сомнамбула, не замечая ничего вокруг, слепо глядя прямо перед собой. Капитан подвел ее к дверям женского туалета.

— Как тебя зовут? — Девушка не ответила. — Ладно, не хочешь отвечать — не отвечай. Умойся хорошенько. Договорились?

Наташа покорно кивнула. Ей было все равно. Она в крови? Значит, в крови. С нее сорвали одежду? Ну и пусть. Какая теперь разница? Хуже, чем сейчас, ей уже не будет. Не может быть хуже. Умыться? Она умоется.

Капитан открыл дверь, и девушка шагнула в небольшое, на удивление чистое помещение. Совершенно механически она подошла к раковине, пустила воду, зачерпнула ладонями и плеснула в лицо. Как только холодные капли коснулись кожи, она вдруг вновь обрела способность чувствовать, воспринимать реальность. Словно вынырнула из полосы густого маслянистого тумана. Заболело разбитое лицо, тело. Заныли сломанные ребра. Накатила волна жгучего стыда. Девушка закрыла лицо ладонями и заплакала снова. Ей было непереносимо плохо.

Капитан закурил, оперся спиной о стену, застыл, рассматривая лежащий на полу розоватый солнечный прямоугольник, длинный и узкий, как клинок стилета. Его затея постепенно оборачивалась какой-то жуткой стороной. В отлично разработанном плане возник перекос. Почему все произошло именно так? Возникло даже чувство нереальности происходящего. Неужели это он стоит здесь с оружием в руках? Неужели рядом его ребята и это именно он привел их сюда? Зачем? Для чего? Только ради того, чтобы лишить жизни каких-то выродков? Но «свято место пусто не бывает». Вместо них придут другие выродки, и спираль пойдет на очередной виток. Правда, те, следующие, будут жестче и безжалостнее. Сыграет свою роль неудачный опыт предшественников. Но тогда зачем все это?

От солнечного блика перед глазами у него поплыли желто-белые пятна. В висках снова проснулась и заворочалась боль. Она привела капитана в чувство. Он отвернулся.

Подошел сержант. Через правую руку у него висел длинный плащ. В левой он держал шприц-ампулу из индивидуальной аптечки.

— Умывается? — спросил он.

— Плачет.

— Пусть, — сержант оглянулся на дверь туалета. — Этот ублюдок еще не вышел?

— Нет пока.

— Ага. Ну ладно. Мы подождем.

Из мужского туалета появился Гера. Умытый, чистый. На переносице у него темнела неровная багровая рана. Глаза заплыли, отчего лицо стало напоминать поросячью морду. Капитан посмотрел на забрызганные кровью брюки и туфли Геры, вздохнул.

— Блин! Как шнобель-то разбила, сука, — громко возвестил тот, заметил капитана, сержанта, спросил удивленно: — Вы уже? Шустро. Пристрелили? — Оценил молчание. — Ну и правильно. Не х...я с ней валандаться. — Подошел ближе, поинтересовался у капитана по-свойски: — Сигаретка есть? Мои в кровище вымокли. — Капитан протянул пачку. Гера закурил с удовольствием. Полюбопытствовал: — Ну, и как она вам?

Капитан поднял взгляд, несколько секунд смотрел. Гере в глаза, а затем снова отвернулся равнодушно и приказал:

— Сержант, возьми кого-нибудь из людей, выведи этого человека в шахту и расстреляй.

— Чего-о-о? — Челюсть у Геры отвисла. Он не поверил своим ушам. — Ты ох...л, что ли?

Капитан не отреагировал. Сержант передвинул автомат на грудь, оглянулся.

— Волчара, поможешь? — Тот кивнул, соглашаясь. Сержант хлопнул Геру по плечу: — Докурил? Пошли тогда.

Волк подошел, цепко ухватил убийцу за предплечье.

— Да вы че, бараны, — растерянно прошептал Гера, бледнея. — Вас кончат всех за меня, ясно? Сучары позорные, вы и дня не протянете. Вам кишки вытащат через жопу и на шею намотают. Всем!

— Пошли, пошли, — подтолкнул его сержант. — Командир, подержите плащик, пожалуйста. Спасибо.

Волк потянул Геру к шахте.

Капитан постучал, приоткрыл дверь туалета, просунул внутрь руку с плащом:

— Возьмите. Наденьте.

Наташа, не глядя, протянула руку, нащупала плащ. Схватив его, девушка торопливо, дрожа, натянула поверх разорванной блузки и куртки, запахнула плотно, словно он мог согреть ее душу.

Гера вдруг понял, что его сейчас действительно расстреляют. Налет шестерочной приблатненности слетел с него, как по мановению волшебной палочки. Мертвенная бледность залила лицо. Голова у Геры закружилась. Он едва не упал в обморок. Волк и сержант поддержали его заботливо и настойчиво потянули к двери, за которой ждала смерть.

— Пацаны, — вдруг совершенно незнакомым голосом пробормотал Гера. — Не надо, а? Ну, пацаны!

— Пошли, пошли, — улыбнулся ему мертво сержант. — Ничего не поделаешь. Надо было думать раньше.

— Ну не надо, пацаны.

— Тамбовский волк тебе пацан, — мрачно ответил Волк.

— Ты, что ли? — спросил сержант.

— Не. Я — волк питерский.

— А в Тамбове что, волки другие?

— В Тамбове волки дикие. А я домашний.

Разговор происходил под аккомпанемент Гериного: «Пацаны, ну, пацаны, ну не надо, а?» Поняв, что пощады ждать не приходится, Гера уперся ногами в пол, попробовал упасть, вырваться, уцепиться за ковровое покрытие, но его легко, походя, подняли, вытащили в полумрак, на лестницу, поставили на ступеньки.

Сержант поднял автомат.

— Ну, бывай. Честно говоря, ты мне с самого начала не нравился.

— А я вообще таких, как ты, ненавижу, — поддержал товарища Волк. — Так что скучать не буду.

Гера попятился, сперва медленно, потом быстрее, повернулся и побежал вниз по лестнице. Сержант спокойно снял автомат с предохранителя, тщательно прицелился и нажал на курок. Сухой, как шелест осенней листвы, выстрел эхом прокатился по лестнице и затерялся в тоскливом плаче ветра.

Гера словно споткнулся. Ударился о бетонную шершавую стену, попытался зацепиться за нее скрюченными пальцами, но сполз на ступени, мягко, плавно, как в замедленной съемке, и завалился на спину, запрокинув голову. Его стеклянно-неподвижные угасающие глаза смотрели на мутный, пыльный фонарь, волосы трепал ветер. Губы шевельнулись последний раз, а затем он умер.

17:07. Лубянская площадь

Беклемешев открыл дверь своего кабинета и оторопел. В комнате было накурено до слезоточивости. Табачный смог висел непроницаемо-ватной завесой, и от этого казалось, что человек, сидящий за столом, парит в воздухе. Лежит на душных облаках, словно в гамаке. Это был Сытин. Он курил, старательно пуская дым кольцами, разгоняя неудавшиеся взмахами руки. Все время руками махал. Гнал смог в коридор. Увидев Зиновия, обрадовался, привстал:

— А-а-а, это ты, Зиновий. Заходи.

— Спасибо за приглашение, — буркнул тот. — Ну ты даешь, брат.

— А что такое? — вполне искренне изумился тот.

— Да так, знаешь.

— Сижу, курю, никого не трогаю, — Сытин по привычке навалился грудью на стол.— Слушай, куда вы все разбежались? Никого найти не могу. Борька где-то носится — не поймаешь. Все говорят: «Только что здесь был, только что здесь был». Прямо Неуловимый Джо какой-то.

— Я его в батальон услал, — объяснил Беклемешев, проходя к столу, присаживаясь и вынимая бланки. — Ты бы хоть фрамугу открыл. Дышать нечем.

— Сейчас сделаю, — Сытин полез открывать фрамугу, докладывая по ходу: — Из баллистической лаборатории приходили, заключение принесли. Я почитал, и вот у меня какая мысль родилась...

— У нас она тоже родилась, — сообщил майор.

— Фальшивка, да?

— Да, — Беклемешев взял из стаканчика ручку, начал заполнять какой-то бланк.

— Вот. Не ошибся я, значит. Балков тебе фоторобот оставил. На стол я положил. Вот, под папкой.

— Спасибо, — майор оторвался от писанины, взял фоторобот.

Три лица, что называется, без особых примет. Сунул карточки в кожаную папку, заодно и все остальные бумаги переложил. Без папки этой все-таки неудобно. Снова начал писать.

— А пока вы по ресторанам да девочкам променад совершать изволили, — продолжал тем временем Сытин, — я тоже не сидел сиднем, а смотался скоренько в НИИ, к которому броневик приписан.

— И что? — заинтересовался Беклемешев. — Рассказывай, рассказывай, я слушаю.

— У них две машины, — Сытин дернул за веревку, но фрамуга твердо стояла на своем. Даже не шелохнулась. — На второй возят некий крупногабаритный груз. Точнее, большие кофры. Модель «Ивеко». Машины только числятся за институтом, на самом деле их использует какое-то там управление Министерства обороны. Конкретно фамилий назвать не смогли. Заявка с фамилией шофера подавалась непосредственно перед самим выездом, а вечером аннулировалась. Так вот. Сегодняшней заявки у вахтера нет.

— Как нет? — удивился Беклемешев.

— А вот так. Нет, и все. Приехали какие-то люди с военными погонами и забрали. Директор не в курсе. Я так понял, что он вообще ни на что не жалуется, потому что Министерство обороны помогает им сводить концы с концами. Ни одного просроченного платежа, представляешь?

— Такого не бывает, — майор закончил заполнять бланк, сложил, сунул в папочку.

— А вот и бывает, как выяснилось. Институт совсем маленький, можно даже сказать, крошечный, но денежки поступают исправно. День в день. Все счета оплачены.

— Короче, сделано все, чтобы институт этот не мелькал.

— Правильно.

Сытин наконец совладал с фрамугой, но Беклемешеву этого показалось мало, и он включил вентилятор.

— Ну, Макар-следопыт, дальше давай.

— Их директор обо мне полчаса справки наводил. Звонил дежурному и всякое такое. Лично у меня сложилось впечатление, что этот научно-исследовательский институт ничего не исследует и вообще ничем не занимается. Сидят там, в шахматы играют, в шашки, в преферанс иногда. В получку. Работает только один отдел. Остальные выступают в качестве прикрытия. Для антуража. Вот так.

— Все?

— Ну, прошвырнулся я там, посмотрел, — Сытин хитро прищурился. — В лаборатории этой, действующей, приборов тьма. Какие-то редукторы, индукторы, хрен их разберет. Вольтметры-амперметры разные. Там бы со специалистом-физиком порыться, много ценного можно было бы узнать. Сигаретки нет?

Беклемешев достал из ящика нераспечатанную пачку сигарет, бросил Сытину:

— Держи, заслужил.

— Благодарствуйте. — Тот принялся торопливо срывать целлофановую обертку. — Но, прежде чем уйти, я заглянул еще раз в гараж, к вахтеру и в отдел кадров. «Ивеко» в гараже нет. Там вообще всего одна машина стоит. «Газон-66». На нем в их столовку обеды привозят. И место свободное. Как раз на два броневика. А в отделе кадров характеристиками охранников поинтересовался. Мне Балков списочек набросал, так я прям по нему и пошел. Все про всех. В подробностях. Приходили ли бумаги из милиции? Может, пьянки или еще чего. Нет, говорят. Ни на кого. Ни разу. Ничего такого. Вот совесть у людей, думаю. Господь бог позавидует.

— Насчет наводчика мы уже выяснили. Это Дмитрий Полесов. Его брат, Петр, как оказалось, не погиб, а попал в плен. Судя по всему, они оба сейчас в башне. Только один в качестве заложника, а второй в качестве террориста. Похоже, Дмитрий проговорился брату о том, какой груз они возят и когда. Ну, а тот не преминул воспользоваться информацией в собственных целях.

— Полесов? — Сытин от удивления «втянул» полсигареты разом. — Нет, Зиновий. Это вы чего-то напутали. Полесовым-то я как раз больше всех и интересовался. На работе характеризуется исключительно положительно. Серьезный и исполнительный, без вредных привычек. Не пьет, не курит. На работу всегда приходит тютелька в тютельку. Молчун, каких мало. Каждое слово из него приходится клещами вытаскивать. За весь день только «здрасьте» и «до свидания». Вахтер поделился. Да и девушки из отдела кадров подтвердили. Он ведь парень симпатичный, к тому же холостой. Понимаешь?

— Понимаю.

— У него невеста в отделе кадров работает. Остальные сидят, завидуют. Еще бы, такой жених перспективный из рук уплывает. Так вот, он даже невесте своей не рассказывал, над чем работает отдел. Хотя, казалось бы, заявление подали, без пяти минут жена. Из «своих». Нет, говорит. Как только речь о работе заходит — все. Словно воды в рот набирает.

Беклемешев потянулся к телефону:

— Дежурный? Заместитель начальника оперотдела ФСБ майор Беклемешев беспокоит. Федулов у себя еще? Соедини, пожалуйста.

— Тебе что, неинтересно? — спросил Сытин.

— Очень интересно. Только не нравится мне все это.

— Почему?

— Да потому, что получается, будто нападение на колонну организовало Министерство обороны, а это не только абсолютно неправдоподобно, но и противоречит элементарной логике.

— Почему? — снова требовательно спросил Сытин.

— Понимаешь... Алло? Артемий Демидович? Беклемешев. Мне передали, что ты звонил? Давно? Да весь в разъездах. Тут такая каша заваривается — жуть. Уже слышал? Вот и я говорю. Твои орлы что-то нашли? Нашли? Кого-о-о? — На лице Беклемешева отразилось столь явное недоумение, что Сытин не выдержал, придвинулся поближе, повернулся ухом к трубке. — А при чем здесь крысы?

— Крысы? — переспросил шепотом Сытин.

— Приехать? Артемий Демидович, дорогой, времени в обрез. Так нельзя рассказать? Надо самому видеть? Ладно, сейчас буду.

Беклемешев поднялся, достал из кобуры пистолет, проверил обойму. Подхватил плащ.

— Постой, ты куда?

— На Петровку. А ты, Андрей, сделай пока вот что. Подними всю информацию на... — он полез в карман, вынул список, отыскал нужную фамилию, — ...на Воробьева Валерия Яковлевича. Капитана. Предположительно — погиб или пропал без вести в Грозном во время августовского штурма. Вся подноготная его нужна.

— Воробьев, Воробьев, — Сытин задумчиво пожевал губами, посмотрел в потолок и вдруг спросил: — Постой-ка, а он покойному генералу Воробьеву не родственник, случайно?

— Случайно вряд ли. А нарочно... Вот ты и выясни. Дальше. Секаев Игорь Игоревич, семьдесят восьмого года рождения. И два офицера. Майор Середа и полковник Зубов. Предположительно работают в одном из отделов хозуправления Министерства обороны. Выяснишь и сразу перезвони Федулову. В УГРО. Усек?

— Усек, — мотнул головой Сытин. Они вышли из кабинета. — Постой, ты так и не объяснил, почему Министерство обороны не могло организовать нападение на колонну?

— А, ты все об этом, — протянул Беклемешев. — Подумай сам. Какой смысл им организовывать нападение?

— Непосредственно министерству, может, и незачем, а вот отдельная группа вполне могла на это пойти, — вывел умозаключение Сытин.

— Слушай, Андрей, я тороплюсь. Пойдем, проводишь до дверей, заодно и поговорим. — Они зашагали по коридору к лестнице. — Смотри, допустим, ты прав, — быстро говорил Беклемешев на ходу. — Группа организовала похищение. С какой целью? Существует единственный ответ на данный вопрос: украсть нечто, представляющее для кого-то другого большую ценность. Может быть, это какое-то новейшее оружие, прибор или что-то еще в том же духе. Кто в таком случае покупатель? Кого можно заинтересовать не оружием, не партией икон или картин, не наркотиками, а новейшим прибором?

— Да кого угодно, господи, — усмехнулся Сытин.

— Если этот прибор действительно нов, то им в первую очередь заинтересуются спецслужбы. Так?

— Наверняка заинтересуются.

— Хорошо. Первая неувязка — зачем они обратились к Полесову? Чтобы он помог им? В чем? Открыть броневик? Обезоружить остальных охранников? Не клеится. Охранники и так открыли бы броневик и отдали прибор. Для них эти офицеры — свои. Министерские кураторы, — Беклемешев загнул первый палец. — Пойдем дальше. Зачем понадобилось организовывать похищение при таком скоплении народу? Замминистра, куча сопровождающих лиц, сплошь одни генералы. Ясно же, что пойдет шум на весь лес. Но это еще и гора ненужных свидетелей. Куда как проще организовать какие-нибудь испытания, учения, что-то еще в том же духе, вывезти легально прибор, перебить охрану и уйти. Обращаясь к Полесову, они слишком рисковали. А если бы он отказался? И стукнул кому следует? Что тогда? Убили бы? Но их помнят в военкомате. Значит, опять свидетели. Нет. Они не стали бы так подставляться. В таких делах играют наверняка. — Второй палец. — Третье: зачем им понадобилась вся эта байка с террористами? Солдаты, тем более побывавшие в бою, не стали бы варить кашу с чинушами из министерства. Это же ясно как день. А между тем на колонну напали именно террористы. — Третий палец. — Ну и последнее. — Беклемешев остановился у двери, взялся за ручку. — Допустим, все самым невероятным образом срослось. Полесов согласился и не донес о готовящемся ограблении, солдаты включились в дело. Что дальше? Министерство обороны должно помочь террористам уйти за границу. Для этого нужен самолет.

— Они затребовали вертолет, — сообщил Сытин.

— Тем более. До границы им не дотянуть. Они должны будут приземлиться на дозаправку. Тут-то их и схватят. Либо, если они оставят часть заложников, дадут им добраться до конечного пункта назначения. Власти пошлют официальный запрос — а именно так они и поступят, — террористов выдадут, те на допросе расколются — и вот вам готовые кандидаты на скамью подсудимых. Значит, этот вариант отпадает. Вариант номер два: террористы летят туда, где их ждет покупатель. Однако, и это вне всяких сомнений, самолет или вертолёт, что уж они там затребуют в конце концов, будут вести до границы и дальше. Прибор выкидывать с борта нельзя. Это не деньги. Разобьется. Парашют заметят. Значит, покупатель ждет в конечной точке полета. Если это спецслужба, зачем ей платить деньги, когда можно «повязать» террористов и получить товар даром? Заодно и доброе дело сделают. А если это не спецслужба, а частное лицо, то оно, это лицо, должно понимать: точку посадки окружат прежде, чем оно успеет хотя бы высморкаться. Его схватят вместе с террористами. А если и не схватят, то прибора-то ему уж точно не видать. Так или иначе, а продавец не получит своих денег. Стало быть, и этот вариант отпадает тоже. Вариант номер три: власти решают штурмовать башню...

— Уже решили.

— Серьезно? И на который час назначен штурм?

— Пока на десять.

— Ясно. Так вот, террористов скорее всего перебьют, уйти им не удастся, и прибор останется в башне. То есть до покупателя не доедет. Его вернут туда, откуда он «прибыл». А именно, в лабораторию НИИ. Начнется следствие. Что за прибор, откуда террористы узнали, что перевозит колонна. Рано или поздно на организаторов нападения выйдут, и, как говорится, пишите письма. Вот и все. Ни один из трех перечисленных вариантов не может устроить похитителей, а других нет. Вывод: Министерство обороны к ограблению не имеет никакого отношения.

— Однако расследование доказывает обратное, — возразил Сытин. — Замкнутый круг. Факты говорят одно, по логике получается совсем другое.

— Именно, — согласился Беклемешев. — Значит, либо я сошел с ума, либо...

— Сошел, сошел, точно, — охотно подтвердил Сытин. — И я тоже. Мне вообще уже ни фига не понятно. Так что насчет второго «либо»?..

— Либо все-таки существует четвертый вариант. Истинный. Но я его пока не нахожу.

— Я тоже, — победно возвестил Сытин, словно похвалился.

— Вот и подумай на досуге, — Беклемешев приоткрыл дверь и шагнул за порог. — Значит, выясни насчет Воробьева и остальных и немедленно свяжись со мной.

— Хорошо, — ответил Сытин, повернулся и спокойно пошел вверх по лестнице, приговаривая себе под нос: — Мы все сошли с ума. Мы все сошли с ума...

17:29. Стоянка перед главными воротами радиотелевизионной передающей станции

Броневик вполз на стоянку неторопливо, важно. Без визга колес и прочей киношной шелухи. Остановился у самых ворот.

— Наконец-то, — вздохнул с облегчением Трошин. — Где вас носило до сих пор?

Вопрос адресовался двоим мордоворотам, выбирающимся из броневика с объемистыми мешками в руках. Одетые в черную униформу с эмблемами Службы безопасности Центробанка на рукавах, с черными же кобурами на ремнях, они смотрелись внушительно, как боги-громовержцы.

— Кто будет расписываться? — равнодушно спросил один.

— За деньги-то, — раскатистым баском добавил второй.

Трошин заглянул в штабной «РАФ», обратился к Ледянскому:

— Товарищ генерал, там деньги привезли. Нужно расписаться.

Ледянский выпрыгнул из микроавтобуса, подошел к охранникам:

— Где ведомость?

— Мешок подержите, товарищ генерал. — Второй полез в карман, достал мятую изрядно ведомость. — Внизу там. Где галочка.

— Ручку. — Рядом с этими двоими Ледянский чувствовал себя не слишком уютно.

— Ща, — охранник порылся в кармане, достал замусоленную дешевую ручку. — Пжалста.

Ледянский быстро расписался.

— Это все?

— Все, — подтвердил первый. — Два мешка. В каждом по пять миллионов долларов. В новых сотенных купюрах.

— Хорошо.

Трошин подхватил второй мешок. Весил тот килограммов сорок, и не отличавшийся богатырским сложением генерал согнулся в три погибели.

— Ого.

— Сорок два кило, — прокомментировал первый охранник и сообщил: — Мы поехали.

— Поезжайте, — согласился Ледянский.

Охранники забрались в броневик, машина развернулась и медленно покатила к улице Королева.

17:30. Смотровая площадка

Март, не поворачивая головы, сказал:

— Кажется, деньги привезли.

Сержант тоже подошел к окну, посмотрел вниз:

— Точно, два мешка. Тяжелые.

Капитан, все еще стоявший у дверей туалета, постучал, осторожно приоткрыл дверь и, не заглядывая внутрь, спросил:

— С вами все в порядке? — Ему не ответили. Он постучал еще раз. Снова молчание. — Черт!

Капитан открыл дверь шире, просунул голову в щель. Девушка спала, сидя на полу, закутавшись в плащ.

— Что там? — встревожился сержант.

Он тоже чувствовал себя если и не опекуном девушки, то, по меньшей мере, старшим братом.

— Спит, — ответил капитан. — Реакция на шок.

— И долго она будет спать?

— Не знаю. Может быть, сутки, а может быть, и двое.

— И что теперь? — поинтересовался сержант.

Он-то, честно говоря, в первый момент решил, что девушка перерезала себе вены или совершила еще какую-нибудь не менее страшную глупость. Заволновался. Хотя, если рассудить, какое ему до нее дело?

Капитан пожал плечами.

— Надо отнести ее вниз.

— Отнести?

— Ну да. Взять на руки и отнести, — с легкой долей раздражения объяснил капитан. — Ты что, никогда девушек на руках не носил?

— Никогда, — ответил сержант. — Они меня — бывало. В госпитале, после ранения.

— Я видел, — засмеялся Март. — Две такие сестрички — с ума сойти. Одуванчики. Дунь — улетят. Тащат этого облома на носилках к хирургической палатке, под ногами грязь, они шатаются обе. Ну, думаю, рухнут. Нет, до операционного стола доперли, а там ка-ак кинут его... Он матом, да на весь госпиталь. А хирург посмотрел так внимательно и говорит: «Юноша, хочу вам напомнить, что вы — мужчина и солдат, а здесь женщины». А этот облом и отвечает ему сквозь зубы: «Я, доктор, все это отлично понимаю, да только мне одной пулей всю задницу разворотило, а вторая в бочине сидит. Тут, мол, не до женщин уже!. А что касается моего героического солдатского прошлого...»

— Да ладно пургу-то гнать, — возмутился сержант совсем по-мальчишески. — Я ничего такого не говорил. Тебя вообще в это время в палатке не было.

— Говорил, говорил, — продолжал веселиться Март. — Ты так орал, что на весь госпиталь слышно было.

— Все. Вечер воспоминаний закрыт, — резко перебил Марта капитан и обратился к сержанту: — Они тебя на руках носили, теперь твоя очередь.

— Как скажете, командир, — ответил сержант.

— Внимание всем, — ожила рация. — Вижу парламентеров. Их двое. Несут какие-то мешки.

— В окно смотри! — рявкнул на Марта капитан. — Все на свете проворонишь. — Тот отвернулся к окну. — Волк!

— Здесь, командир.

— Выводи детей. Спускай вниз.

— Хорошо.

Капитан кивнул сержанту:

— Бери девушку, и пошли.

— Понял.

Сержант вошел в туалет, постоял несколько секунд, не зная, как подступиться к раненой.

— Давай, — ободрил его капитан.

Сержант наклонился, осторожно подхватил спящую Наташу под колени и спину, выпрямился. Ее голова откинулась на его плечо, и он смутился окончательно. Выглядел сержант весьма странно. Лицо напряженно-неподвижное, даже вздохнуть лишний раз боится, мышцы словно одеревенели.

— Черт, — прошептал он. — Чего теперь-то?

Капитан едва заметно улыбнулся:

— Пойдем. И можешь не шептаться. Она не проснется.

— Понял.

Сержант сделал шаг, второй, с осторожностью канатоходца, первый раз ступившего на проволоку без страховки. Девушка спала, едва слышно постанывая.

Остановились у лифтовой площадки, дожидаясь кабину. Стоящий в трех метрах от них Гусь повернулся:

— Вы бы «броник» надели, товарищ капитан.

Тот повернулся удивленно:

— Зачем? Стрелять они не станут. Все ведь идет нормально, как договаривались. Детей в обмен на деньги. Насчет остального тоже вопрос решенный. Часть заложников освободим после телемоста, остальные сами разбегутся.

— Береженого бог бережет, — продолжал настаивать солдат. — На душе у меня чего-то неспокойно.

— Не волнуйся, — ответил капитан. — Их старший, генерал, мужик, похоже, не глупый. Должен понимать: пальба никому не выгодна. Так что переживать повода нет. — Двери лифта открылись. — Ребята, — прежде чем шагнуть в кабинку, сказал капитан, — смотрите тут в оба. Помогите Волку отправить вниз детей.

17:32. Первый этаж

 Ледянский подхватил мешок, кивнул спецназовцу:

— Возьмите второй, капитан. Мне сразу два не унести.

Тот с готовностью подхватил мешок, легко поднял. Жилистый, гибкий, он оказался невероятно сильным. Даже испарина на лбу не выступила и дыхание осталось ровным.

— Пойдемте.

Они прошли через ворота, зашагали к галерее. Метров через пятьдесят Ледянский умаялся окончательно. Остановился, перебросил мешок из руки в руку. Вытер пот со лба.

— Тяжело.

— Давайте я понесу, — предложил капитан-спецназовец. — Мне привычней. У нас штурмовая амуниция девяносто килограммов весит.

— Спасибо. Я сам.

За их спинами Чесноков отдавал по рации распоряжения. Снайперы опускали пальцы на спусковые крючки. Солдаты досылали патроны в патронники.

Четвертаков и Седнев тоже выбрались из «РАФа», стояли у дверей, смотрели вслед генералу и капитану.

— Лотос — Центральному, — верещала рация. Вижу двоих террористов. Выходят из лифта. Прикрываются заложницей.

— Центральный — Лотосу, — Чесноков вглядывался в мутное стекло «таблетки». С расстояния, превышающего сотню метров, он не мог видеть террористов. — Все время держите их на мушке. Без моей команды огонь не открывать.

— Понял вас.

17:34. Нейтральная полоса

Капитан и сержант остановились у дверей, но на улицу не выходили. Наблюдали за приближающейся парой.

— Командир, — позвал прячущийся за перевернутым деревянным столом Пастор. — Их снайперы активизировались.

— Это нормально, — ответил капитан, почти не разжимая губ.

— На всякий случай я скомандую нашим, чтобы были наготове.

Генерал и спецназовец прошли КПП и тоже остановились, выжидая. Само собой получилось, что именно это место стало точкой встречи.

Капитан показал жестом: «Развяжите мешки». Те развязали, наклонили, чтобы террористы смогли убедиться: внутри действительно пачки банкнот.

— Все в порядке. Пошли, — скомандовал капитан сержанту.

Они вышли на улицу. Приблизились.

— Здесь все, — сказал спокойно Ледянский. — Десять миллионов, как договаривались. Вы обещали отпустить детей.

— Я помню. Сейчас их приведут, — ответил капитан.

— Почему вы не взяли детей сразу? — враждебно поинтересовался спецназовец.

— Их слишком много. Больше ста двадцати человек. В одну кабину мы бы не влезли, а этой девушке срочно требуется помощь врача.

Капитан посмотрел на спецназовца.

Тот не отвел взгляд. В его глазах читалось презрение и даже брезгливость. Словно перед ним стоял не человек, а омерзительная гадина.

— Может быть, вы возьмете ее и отнесете к машине, черт побери? — спросил капитан.

Спецназовец покосился на Ледянского. Тот кивнул, ни единым жестом не выдав своего волнения. Разве только дыхание немного участилось да на щеках выступил легкий румянец.

— Давайте, — спецназовец принял все еще спящую Наташу из рук сержанта, потопал через КПП к воротам.

На подмогу ему уже спешили трое милиционеров. Подбежали, засуетились бестолково вокруг. А спецназовец шагал, невозмутимо-сильный, несгибаемо-стальной, как растиражированный персонаж дурной монументальной агитки: «Советский пожарник выносит из огня многодетную мать».

Ледянский же даже не оглянулся. Он успел рассмотреть, во что эти изверги превратили лицо его дочери. Увидел генерал и край разорванной блузки. В груди у него образовалась гулкая пустота. Перед глазами поплыли круги. Он чувствовал, что сходит с ума от ненависти. Дикая, совершенно нечеловеческая злоба душила его, сдавливала грудь, прерывала ход всякой мысли, кроме одной: он должен отомстить.

Ледянский молил бога о том, чтобы террористы ничего не говорили. Просто стояли молча, пока не приведут детей. Иначе — этого генерал боялся больше всего — он может не сдержаться и кинуться на главаря. Вцепиться ему в горло руками, зубами, рвануть так, чтобы захрустели позвонки и кровь хлынула из раны фонтаном. Именно такой смерти заслуживали террористы. Страшной и мучительной, а главное — медленной.

Окруженный милиционерами спецназовец вышел на стоянку. И тут же, завывая сиреной, подлетела карета «Скорой помощи». Двое дюжих медбратьев сделали Наташе укол, уложили на носилки. И все это под предостерегающие окрики капитана:

— Осторожнее, мужики. Осторожнее.

Сержант, неотрывно наблюдавший за санитарами, покосился на генерала:

— Знаете, вы скажите родне, что ее... ну, словом, изнасиловали. Нужно, я слышал, в таких случаях к врачу идти.

Капитан хотел предостеречь сержанта, даже сделал останавливающий жест рукой, но было уже поздно.

Тот воспринимал реалии по-своему. Не чувствовал за собой вины, но чувствовал ответственность. Потому и сказал то, чего говорить никак не следовало.

Ледянский посмотрел на сержанта и вдруг все понял. Террористы издевались. В прошлый раз — главарь, теперь — этот... Они, как и многие другие выродки, упиваются своей властью и безнаказанностью. Этот день — самый главный день в их жизни. Крохотные, подлые калифы на час. Они утверждают себя унижением других. В такие моменты в человеке — если, конечно, их можно назвать людьми — проявляются самые скрытые стороны его натуры. Эти не исключение. Они стали зверями. Подлыми, кусающими исподтишка. И не считающими зазорным глумиться над уже поверженной, беззащитной жертвой.

— Что вам еще нужно? — резко спросил Ледянский. — Вы получили деньги, может быть, хватит? Забирайте свои доллары и убирайтесь. Оставьте в покое заложников.

— Да мы... — начал было сержант, но капитан успел остановить его, прежде чем тот выдал очередную порцию доброжелательности.

— Что вы? Сволочи, — Ледянского прорвало. Он понимал, что совершает непоправимую ошибку, недопустимую для мало-мальски грамотного профессионала, но ничего не мог с собой поделать. Профессиональные навыки задавило родительское отчаяние. — И вы еще называете себя офицерами? Офицеры не насилуют женщин, не избивают и не расстреливают пленных! Дьявол вас разбери. Какие вы солдаты? Вы — чудовища! Монстры! Кто угодно, но только не солдаты. Таких, как вы, надо втаптывать в землю! Сажать в клетки, чтобы другие могли посмотреть на вас и плюнуть вам в лицо! Вы! — Генерал повернулся к капитану. — Вы дали мне слово! Хотя... о чем это я? Какое может быть слово у террориста!

Капитан смотрел на него, прищурившись, и неприятная туманная улыбка блуждала по его губам.

— Что это с ним? — спросил сержант.

Капитан не ответил.

— Что со мной? — продолжал Ледянский, подступая к сержанту вплотную. — Ты спрашиваешь, что со мной, ублюдок? Эта девушка — моя дочь! — Он указал рукой в сторону площадки, с которой как раз выезжала «Скорая».

Спецназовец заметил изменение в позах разговаривающих. Он не мог слышать слов, но понял: что-то пошло не так. Напряглись еще больше снайперы, засуетился как-то странно Чесноков, рация заверещала на полтона выше.

Спецназовец побежал к КПП, вытаскивая на ходу пистолет и пряча его за спину.

В башне, на втором этаже, Фриц заметил это, заорал на всю аппаратную:

— Сволочи! Ребята, у них пушки! — поднял рацию: — Мужики, у этого придурка пистолет!

Рация в кармане у капитана выпалила голосом Фрица:

— Мужики, у этого придурка пистолет!

— Черт! — Сержант отступил на шаг, вскидывая автомат и целясь в Ледянского. — Нас подставили, командир!

И тотчас внутри «таблетки» выросли в полный рост еще три тени. Одинаково черные, со вскинутым к плечам оружием.

На втором этаже посыпались стекла. Кто-то выдавил их стволом.

Спецназовец уже подбежал к КПП, рванул на себя стеклянную дверь, одновременно выпрямляя руку, ловя на мушку сержанта.

— База, там еще трое! Они целятся в наших, — кричал чей-то надрывный голос. — База, что делать?

Чесноков поднес передатчик к самым губам, но все не решался отдать приказ, способный изменить ситуацию кардинально. Поставить все с ног на голову.

— База, ответь! Что делать? — В крике этом звучало такое напряжение, что полковник разом взмок. Ему на плечи словно сбросили мешок с песком.

Третьяков мрачно наблюдал за разворачивающимися событиями, стоя в дверном проеме «РАФа». Рядом с ним в таких же напряженных позах застыли остальные штабисты.

— Активность справа! — кричал в микрофон Моцарт. — Ориентир — одинокое дерево.

— Активность справа, — вторил ему Яцек. — Голубой «жигуль»!

— Слева, — влился в общую какофонию голос Профессора. — Угол экскурсионного корпуса.

Гусь выдохнул хрипло:

— Вот, б... Так я и знал. Штурмовать будут, сволочи! Март, — он повернулся к товарищу, — держи первый сектор, я возьму второй. — И тут же губами в коробочку передатчика: — Кокс, что у тебя?

— Чисто!

— Маяк?

— Все чисто, — откликнулся Леня Удав. — Никакой активности!

Тем временем Март, задвинув автомат за спину, схватил тяжелую снайперскую винтовку. Перевернув ящик, установил сошки.

— Ну давайте, гады, идите. Мы вас встретим, — бормотал он себе под нос.

Из подсумка, висящего на поясе, Март извлек длинный, похожий на небольшую ракету патрон, оттянул затвор, вложил его в ствол и приник к прицелу, ловя в перекрестье крохотную фигурку внизу.

— Готов! — крикнул для порядка. Сейчас все были готовы.

На площадку спустился Волк, выводящий первую группу детей, вызвал лифт.

— Волк, — заорал Гусь, — бросай их на хрен! Ща начнется!

Тот по тону понял, что надвигается большой переполох.

— А-а-а, чтоб тебя, — повернулся к школьникам, присел на корточки: — Значит, так, дети. Живо в конференц-зал. И скажите там всем, чтобы легли на пол и закрыли головы руками. Ясно? Вперед. Шагом марш.

Дети поспешили к лестнице, а Волк потрусил на свое место.

Лифт ушел вверх. Замигало световое табло. Змей матюкнулся натянуто. Отсутствие лифта означало, что им некуда отходить. Они оказались в ловушке. Пастор быстро, держа автомат на уровне плеч, двинулся к двери.

— Змей, прикрой меня.

— Давай! — Змей прицелился в маячащую за стеклянной дверью КПП фигуру спецназовца. — Жека, держи генерала!

— Понял!

Пастор миновал «вертушку», ведущую в предбанник, шагнул на улицу, придержал дверь ногой, оставляя ее открытой. Ледянский оглянулся. На лице его отразилась растерянность. Ситуация, похоже, вышла из-под контроля. Вопрос уже заключался не в том, стрелять или нет, а в том, кто первым допустит ошибку и получит пулю. У него, как и у спецназовца, был при себе пистолет, но достать его сейчас и означало бы сделать тот самый неверный ход. Террористы откроют огонь немедленно. Он не успеет даже вытащить оружие. Пять стволов против одного — это слишком много.

— Командир! — крикнул Пастор, выцеливая спецназовца. — Отходите! Я прикрою!

Четвертаков зло выругался:

— Если они откроют огонь первыми, наши погибнут.

— Что вы предлагаете? — спросил Седнев.

— Медлить больше нельзя. Надо уложить этих скотов прежде, чем они успеют пустить в ход оружие.

— Может быть, вышло недоразумение? Что, если террористы не собираются стрелять?

— Да? А из-за чего в таком случае весь переполох? Зачем они достали автоматы? Куличи лепить? — огрызнулся Четвертаков. — Видно, эти сволочи решили и рыбку съесть, и задницу не ободрать. Получили деньги и оставили у себя детей. Дети для них — стопроцентная гарантия безопасности.

— База, База, мы их держим. Они у нас на мушке! — надрывалась хрипло рация.

Спецназовец приоткрыл дверь и, продолжая целить сержанту в голову, закричал:

— Опусти автомат!

— Черта с два! — завопил тот в ответ. — Сперва ты опусти пушку!

— Опусти автомат, я говорю!

Капитан стоял, не шевелясь, понимая, что любое движение может спровоцировать шквальный огонь как с той, так и с другой стороны. Причем для его ребят положение складывалось пиковое. Они, конечно, успеют подстрелить нескольких снайперов, но власти пригонят новых. У них достаточно людей, а потери в этой стране подсчитывать не принято. Для его же команды каждый выбитый человек — это не просто погибший друг. Потеря даже одного из двадцати автоматически приближает гибель остальных. Трудно оборонять башню в два десятка стволов. В пятнадцать еще труднее. В десять — невозможно.

— Командир! — снова крикнул Пастор. — Отходите. Если эти твари хоть бровью шевельнут, я разнесу им головы.

Капитан усмехнулся и посмотрел на Ледянского:

— Знаете, в чем разница между мною и вами?

— В чем же? — Тот тоже улыбнулся, но неестественно, а через силу. Только чтобы выдержать марку.

— Вы боитесь смерти, а я нет. Сказать почему?

— Почему?

— Вам есть что терять. А вот мне терять нечего.

— Любому человеку есть что терять, — возразил Ледянский. — Жизнь, например.

— Жизнь сама по себе не стоит и ломаного гроша. Смысл жизни человека в любви. Когда становится некого любить, пропадает смысл, а вместе с ним и жажда жизни. Вам жаль, что ваша дочь подверглась насилию? Мне тоже. Мне действительно жаль. Это сделали не мои люди.

— Мы спасли ей жизнь, — добавил сержант.

— Помолчи, — оборвал его капитан.

— Да если бы не вы, — скривился генерал, — ничего этого вообще бы не случилось. Моя дочь сейчас не лежала бы на носилках в «Скорой», а вела бы экскурсию. И это все из-за вас. Точнее, из-за того, что вы решили нажиться на чужом страхе.

— Мне плевать на деньги.

— Расскажите об этом кому-нибудь другому.

— Заберите их, — сказал капитан без всякого выражения и пнул один из мешков ногой. Тот опрокинулся. Тугие зеленые пачки посыпались на асфальт. — Вы плачетесь, что ваша дочь лежит на носилках, в «Скорой помощи»? Но вы, по крайней мере, знаете, что с ней и где она. А вот матери двадцати восьми моих парней не знают о своих сыновьях ничего. Не знают, где их могилы и есть ли эти могилы вообще. А все потому, что какой-то генерал, похожий на вас, подчиняясь приказу ворья, сидящего над ним, старательно заметал следы высокопоставленного воровства. Он не отдал приказ о помощи, как мы ни просили. Обещанная бронеколонна так и не появилась. «Вертушки» пролетели в паре сотен метров, но ушли в другую сторону. Нам не принесли боеприпасов, не поддержали огнем, не помогли выйти из окружения. Единственное, что сказал этот генерал: «Попробуйте отойти короткими перебежками, ребята». А вокруг было не меньше трех сотен боевиков. И мой сын не лежал на носилках и не поехал в больницу, а истек кровью у меня на руках. Он протянул почти сутки. На моих глазах умирали мои солдаты. Понимаете? МОИ. Парни, с которыми я прошел всю эту чертову войну от начала и до конца. За полтора года в моей роте из сорока восьми человек погибли всего трое. А за те два дня штурма — двадцать три. Подумайте. Двадцать три отличных, храбрых парня. Каждый из них был младше вашей дочери, зато пережил в тысячу раз больше, чем вы и ваша дочь, вместе взятые. Те из сорока трех, кому не повезло, позавидовали мертвым. В конце концов они оказались свободны. Но ни у одного из пятнадцати никогда уже не будет семьи и детей.

— Это правда? — спросил у сержанта Ледянский.

— Чистая правда, — все так же спокойно ответил за того капитан. — Прежде чем отпустить, их оскопили. Как по-вашему, это может быть приравнено к изнасилованию? — Ледянский промолчал. — В таком случае почему бы вам, товарищ генерал, — капитан начал повышать голос, — не набраться наконец мужества и не перестать размазывать сопли по щекам? Хотите отомстить за поруганную честь дочери? Ради бога. Махните рукой, и мы — вы, я, эти ребята, — капитан мотнул головой, указывая себе за спину, — ваш помощник, мы все через мгновение умрем. Возможно, вам повезет и вы не успеете ничего почувствовать.

А может быть, напротив, будете умирать медленно и страшно. Хотя какое это имеете значение, когда речь идет о чести близкого человека, а значит, и о вашей чести тоже. Не так ли? Ну же, махните рукой. Смерть страшна, только пока ее ждешь. Смелее. — Он выдержал паузу, глядя Ледянскому в глаза, усмехнулся язвительно. — Я так и думал. Вы никогда этого не сделаете, потому что жажда жизни в вас перевешивает стремление к справедливости. Так кто же из нас настоящий солдат? — Капитан повернулся и пошел к башне, бросив через плечо: — Подождите здесь. Детей сейчас приведут.

— Вы отказываетесь от выкупа? — спросил Ледянский.

— Странно, правда? — насмешливо оскалился сержант, отступая.

17:36. Семь километров от поселка Алферове

«Волга» затряслась по знакомой грунтовке. Поплыли по обеим сторонам дороги «подгнившие» сугробы. Сергеев смотрел в окно и удивлялся тому, насколько игра света может изменить знакомое место. Днем тут было светло, солнечно, радостно даже как- то, теперь же — и ведь не совсем темно еще — появилась в пейзаже не вполне внятная мрачность. Деревья стали казаться еще выше. Сосны и ели нависали над дорогой, временами скрывая закатное розово-рыжее солнце.

Из сумерек вынырнул поднятый красно-белый шлагбаум. Справа от него маячила небольшая будочка с укрепленным на стене плакатом: «Стой! Проход воспрещен!»

— Стой! — скомандовал Сергеев и не удержался, схохмил: — Не видишь? Проход воспрещен.

Водитель шутки не оценил. Мрачно нажал на тормоз. «Волга» остановилась. Сергеев выбрался из машины, подошел к будке, заглянул внутрь. Никого, но натоплено. Обогреватель совсем недавно отключили. Интересно.

Он побежал к машине, запрыгнул в салон.

— Поехали.

Примерно через полкилометра из темноты вынырнул белый бетонный забор с ярко освещенным пятачком ворот, рядом с которыми прохаживался скучающий автоматчик. Шапка на затылке, подсумок болтается значительно ниже пояса. У них, у «дедов», своя гордость.

— Постой здесь. — Сергеев подошел к КПП, предъявил удостоверение.

— Здравия желаю, — хмуро поздоровался солдат.

— Здорово, воин. Командир части еще здесь?

— Нету. Дежурный только.

— Зови.

— Есть. — Солдат вошел в КПП, принялся старательно накручивать диск телефона.

Сергеев тем временем осматривался. Часть как часть. Как две капли воды похожа на сотню других частей, разбросанных по всей территории необъятной Родины. Длинная, хорошо освещенная дорога, со всех сторон окруженная темнотой. Правда, никаких тебе щитов с наглядной агитацией, выполненной местными «Репиными» и «Шишкиными». Вроде: «Рахитичные длиннорукие мутанты отважно бросаются в штыковую атаку против бульдозеров с танковыми башнями».

Дневальный вышел из КПП, сказал:

— Ща подойдет.

— Хорошо.

Сергеев закурил, предложил сигарету автоматчику. Тот взял, засмолил, посмотрел на сигарету с удивлением:

— Слабые больно.

— Это ты к горлодеру привык. Слушай, воин, а в чью смену колонну остановили?

— В мою, — ответил тот, затягиваясь и стряхивая пепел на шинель. — Я из-за этой, бля... извините, колонны на вторые сутки попал.

— Ну? Не повезло.

— Конечно.

— А кто колонну обнаружил?

— Да «чижик» один. Он на продуктовке катается, — автоматчик почему-то оглянулся опасливо.

— Чего озираешься? — полюбопытствовал Сергеев. — Боишься, что ль, его?

— Чижа? Да хрен ли он мне тарахтелся, задохлик. Прихлопнул бы, как блоху. И потом, он все равно сдернул.

— Что?

— Ну, сбежал. После обеда сразу. В час я его на обеде в столовке видел, а в полвторого дежурный по роте прибежал.

— А чего же тогда оглядываешься?

— Да так... — Автоматчик снова оглянулся.

— Как его фамилия?

— Чижа? Секаев. Игореша, бля. Извиняюсь.

Сергеев оторопел.

— Как?

— Секаев Игорь.

— Слушай, у вас тут московская связь есть? Позвонить нужно срочно.

— В штабе.

— А больше нигде?

Автоматчик оглянулся в третий раз и мотнул головой:

— Заходите. Пока дежурного нет, я вас через «Ромашку» соединю. У меня там зяма на коммутаторе сидит.

— «Ромашка» — это что? — спросил Сергеев, проходя через ворота.

— Ну, Сергиев Посад.

— А чего оглядываешься-то все время?

— Да так.

Они прошли в КПП. Дневальный снял трубку, набрал две цифры:

— «Ромашка»? Толич, это я. Через «Ольху» на Москву выйти можешь? Там Зинка должна быть сегодня. Надо, Толич. Серьезно. Ну, очень. Ага. Ясно, что недолго. Какой номер? — спросил он Сергеева.

Тот взял трубку:

— Дай-ка я сам. А ты пока постой на улице, ладно? Дежурного подожди, покури. — Он достал из кармана пачку, отдал солдату. Тот взял, хотел что-то добавить, но промолчал, повернулся и вышел.

Сергеев говорил быстро, а автоматчик прохаживался по ту сторону стекла, взгляд у него был затравленный. Однако в нем присутствовала и какая-то странная сумасшедшая отчаянность.

Сергеев не успел договорить. Автоматчик вдруг встрепенулся, поспешно заглянул в будку.

— Дежурный идет, — зашептал торопливо. — Товарищ капитан, за городком спецзона есть. Сходите туда. Только скорее. В ту сторону краны подъемные недавно проехали! — И тут же добавил громко: — Дежурный уже пришел, товарищ капитан.

17:48. Улица Петровка

Лаборатория была очень похожа на свою фээсбэшную сестру. Те же столы, та же аппаратура. Та же белая стерильность, острый медицинский запах фармакологии и похожие на привидений люди в белых халатах.

— Заходи, заходи, — подбодрил Беклемешева Федулов, открывая дверь, и тут же позвал: — Егор, это тот самый товарищ из ФСБ, для которого наши парни сегодня полдня по подземельям шатались.

В общей тишине голос прозвучал неуместно громко.

Егор, высокий, худой, невероятно серьезный тип в золоченых очках, подошел, протянул руку:

— Шилов. Егор Александрович.

— Беклемешев Зиновий Ефимович, — представился майор, пожимая тонкие нервные пальцы.

— Заходите, мы уже закончили.

Эксперт провел гостя к столу, на котором были разложены трупики крыс. Некоторые из них оказались расчленены, у других только взрезан живот. Третьи вообще остались целыми.

— Смотрите, — Шилов указал на один из трупиков. — Их там было очень много. Больше трех десятков. Вы не брезгливы? Нет? Тогда наклонитесь поближе, я вам покажу кое-что очень и очень необычное. Во всяком случае, я с таким сталкиваюсь впервые.

Беклемешев наклонился настолько низко, что едва не коснулся трупика носом.

— Чувствуете запах? — поинтересовался эксперт.

— Нет.

— У вас недостаточно тонкое обоняние. Пахнет запеченным мясом.

— Запеченным? В каком смысле?

— В прямом. Не зажаренным, а именно запеченным.

— И что?

— Смотрите дальше, — Шилов раздвинул ткани на животе зверька, и Беклемешев увидел неестественно белые внутренности. — Видите? У этой особи пропеклось все. От кожи до внутренностей, но волосяной покров совершенно не пострадал. Не правда ли, это не слишком напоминает последствия обычного взрыва.

— Я бы сказал, вообще не напоминает, — согласился Беклемешев. — На какой глубине нашли этих крыс?

— Пять метров.

— Мои парни вообще туда не полезли бы, — вступил в разговор Федулов, подходя ближе, — но я их уговорил. И вот результат, — он кивнул на крыс, сморщился брезгливо. — Фу, терпеть не могу этих тварей.

— Пять метров? — Беклемешев не поверил своим ушам.

— Вот именно, — подтвердил эксперт. — Странно, не правда ли?

— Вам не удалось установить причину смерти?

— Как вам сказать.

Шилов и Федулов почему-то переглянулись.

— В чем дело? — спросил Беклемешев. — Что такое?

— Боюсь, наше заключение покажется вам невероятным. Дело в том, что эту крысу, — эксперт постучал по тельцу скальпелем, — как и три десятка других крыс, запекли при помощи... микроволновой печки.

— Вы шутите? — Беклемешев неуверенно улыбнулся, не зная, как реагировать на подобное сообщение. — Вы хотите сказать, что какой-то тип ходит по водосточным колодцам, ловит этих тварей и засовывает их в микроволновую печь?

— Вы меня неправильно поняли, — покачал головой эксперт. — Разумеется, нет. Все эти крысы обнаружены в зоне поражения взрыва. Понимаете? К тому же в тоннеле оказалась оплавлена изоляция практически всех коммуникационных кабелей. На некоторых нам пришлось даже вырезать железную оплетку. Все, заметьте, абсолютно все кабели повреждены на одном участке и на одну длину.

— И кабели тоже укладываются в эту зону, так? — выпрямился Беклемешев.

— Совершенно верно.

— То есть, иными словами, существует гигантская СВЧ-печь, которая и поджарила этих крыс?

— Не совсем, — Шилов снял очки и принялся методично протирать стекла салфеткой. — Видите ли, ни одно из известных мне устройств, работающих на основе излучения волн сверхвысокой частоты, даже теоретически не способно выпустить за секунду волну подобной мощности. У бытовой микроволновой печи на эту работу ушло бы минут двадцать — двадцать пять. Теперь вообразите, какой мощностью должен обладать излучатель, чтобы за долю секунды «выплеснуть» импульс, способный не только запечь этих милых зверьков, но и расплавить резину на колесах машин, раскалить кузова автомобилей, сжечь покрытие внутри салонов, проникнуть на пять метров под землю и расплавить кабели. Как-то это сделано, но как, я не приложу ума.

— Скажите, — прищурился Беклемешев, — а можно ли передать волны сверхкороткой частоты при помощи спутника?

Шилов задумался, водрузил на нос очки, пожал плечами.

— Вероятно, как и все другие радиоволны. Хотя я бы не поручился за достоверность ответа. Вам лучше проконсультироваться у специалиста, хорошо разбирающегося в физике. Волновые передатчики вне сферы моей компетентности.

Эксперт скупо улыбнулся. Он вообще был не очень щедр на эмоции.

— Спасибо, — поблагодарил его Беклемешев. — Это очень ценная находка.

— Не за что. Вам лучше поблагодарить людей, нашедших этих крыс.

— Обязательно, — кивнул майор.

— У нас сегодня еще одна находка, — сказал Федулов, когда они вышли из лаборатории в коридор. — К взрыву, правда, она не имеет отношения, и, может быть, вообще тебе не интересна, но я так подумал: трупы военнослужащих у нас находят не часто, а твое дело, похоже, как-то связано именно с армией... Скажу, думаю.

— А что с ним случилось?

— Нашли три часа назад в отстойнике Савеловского вокзала. В электричке. Тринадцать ножевых ранений. Четыре смертельных. Хулиганье, похоже. Искромсали так, что страшно смотреть.

— А-а-а, нет, спасибо. Хулиганы — это не по нашей части.

— Я так и подумал, — кивнул Федулов. — Но решил, скажу на всякий случай. Может, заинтересуешься, удастся верный «висяк» сплавить, — он засмеялся. — Этих хулиганов теперь уже и не найдешь, а у нас показатели испорчены. Начальство доставать начнет, — эмвэдэшник выдержал для приличия паузу, вздохнул. — Представляешь, каково родителям? Отправили, называется, сыночка в армию. Выполнил почетную обязанность, твою мать, — он вдруг перешел на деловитый тон. — Может, чайку попьем, а?

— Нет, спасибо, тороплюсь, — ответил рассеянно Беклемешев. — Сытин не звонил?

— А должен был?

— Я попросил, чтобы он мне сюда звякнул.

— Нет, не звонил, — Федулов хохотнул раскатисто. — Вот видишь, Сытин твой позвонить должен. Пойдем попьем чайку-то. Заодно и звякнешь ему. Ты ведь знаешь этих разгильдяев. Им же мало указания подробные дать, разжевать и в рот положить, надо еще в спину подталкивать, иначе копаться будут целый день.

— Ну пошли, пошли. Уговорил, — согласился Беклемешев.

Он исходил из чисто практических соображений. Во-первых, позвонить Сытину действительно не мешало бы, а во-вторых, у него с самого утра не было во рту маковой росинки. Пообедать не успел, в буфет заскочить тоже. Сергееву вон пообещал купить чего-нибудь пожевать, так и не купил. Стыдно.

Они прошли в федуловский кабинет. «Хозяин» включил электрический чайник, достал из стола пачку «Дилмаха», чашки, коробку рафинада. Из пузатого старомодного портфеля извлек пакет с бутербродами.

— «Докторская», — сообщил доверительно. — Любишь «Докторскую»? Я обожаю. Другие вот обожают салями или сервелат, а я «Докторскую» люблю. Всегда жене наказываю, как в магазин идет: «Купи обязательно полкило «Докторской». Присаживайся. Сейчас чаек заварится, поедим. — Придвинул телефон. — Позвони вот пока.

— Спасибо, — Беклемешев снял трубку, набрал номер. — Дежурный? Оперотдел «Тройка». — К телефону подошел Балков. — Володя? Привет. Беклемешев. Андрей там? Нет? Он ничего для меня не оставлял? Оставлял? Хорошо. Сейчас, погоди, я ручку и бумагу возьму. — Беклемешев жестом показал Федулову: «Ручка есть?» Тот с готовностью протянул лист и ручку. — Диктуй.

— Значит, та-ак, — начал диктовать Балков. — Воробьев Валерий Яковлевич. Пятьдесят четвертого года рождения. Уроженец города Москвы. Родители: Воробьев Яков Антонович и Воробьева Людмила Георгиевна. До брака — Соколова. Оба родителя умерли. Воробьева — четыре года назад, Воробьев — чуть больше года. Ну, ты помнишь. Генерал Воробьев.

— Помню, — ответил Беклемешев. — Дальше давай.

— Дальше. Был женат на Воробьевой Светлане Алексеевне. Развелись двенадцатого мая прошлого года. Годовщину, значит, скоро будет отмечать. Та-ак. Школа, ПТУ, Рязанское высшее училище ВДВ. Принимал участие в боевых действиях в Афганистане. Потом командир роты в учебной части под Тамбовом. Сын Алексей. Проходил срочную службу в роте собственного отца. Имеются сведения, что он погиб во время августовского штурма, но тело не найдено. Впрочем, там вообще мало кого обнаружили. Во время того же штурма Воробьев был тяжело ранен, доставлен в Бурденко. Ушел, не закончив курс лечения, через два месяца после поступления в госпиталь. После смерти отца унаследовал четырехкомнатную квартиру в центре Москвы. При разводе разменяли с женой отличную трехкомнатную квартиру в Митино, в депутатском доме.

— Ого, — присвистнул Беклемешев.

— Я так понимаю, тут генерал Воробьев поспособствовал. Значит, разменяли на две однокомнатные. Через полтора месяца после оформления пенсии капитан Воробьев Валерий Яковлевич продает обе квартиры за двести пятьдесят тысяч долларов и выписывается.

— Его имели право выписать?

— В РЭУ он сказал, что собирается купить квартиру на Украине. Вероятно, сунул «на лапу». Вот его и выписали. Все. Больше никакой информации, — закончил Балков.

— Больше ничего?

— Адрес жены. Записывать будешь?

— Давай, — Беклемешев записал. — Это все?

— По Воробьеву все. Сергеев звонил, тебя искал.

— Что-нибудь передал?

— Назвал фамилию водилы. Того, что первым обнаружил колонну... Сейчас, где-то тут, я записал... Не то Сечкин, не то Секин...

— Может быть, Секаев?

— Точно, Секаев. Борька сказал, ты поймешь. Секаев.

— Уже понял. Он не говорил, удалось допросить этого Секаева?

— Нет, не удалось. Сразу после обеда тот самовольно оставил часть. Дежурный по роте зачитывал список нарядов, ну и хватились. Сейчас ищут.

— Когда, говоришь, он сбежал? — чувствуя, как по спине пробегают неприятные мурашки, спросил Беклемешев.

— Это не я говорю. Это Борька сказал. Сразу после обеда. Покушал — и в путь. Примерно в час — час пятнадцать. А в половине второго было построение.

Беклемешев пощелкал пальцами. Федулов, деликатно разливающий по чашкам кипяток и не прислушивающийся к разговору, поднял голову.

— Документы у него при себе были? — шепотом спросил Беклемешев, прижимая трубку щекой к плечу.

— У кого?

— У того парня, которого в электричке нашли?

— Нет, не было. Ни документов, ни денег.

— Личность установили?

— А как же. Они ж форму подписывают все. Хлорочкой. Просто так не сведешь.

— Фамилия его?

— Секаев И. И.

— Черт! — выругался Беклемешев. — Время смерти удалось установить?

— Где-то между двумя и половиной третьего.

— Как идет электричка? Расписание по станциям?

— Сейчас выясним. В деле должно быть. Схожу возьму, — Федулов вышел из кабинета.

Беклемешев был ему благодарен. Федулов мог бы позвонить, дело в кабинет принесли бы, однако вышел сам. Понял, что не может «гость» всего при нем подчиненному сказать. Потому-то и ушел.

— Володя, ты слушаешь?

— Да, — отозвался тот.

— Быстренько сходи в информационный центр и подними всю информацию на разработчиков СВЧ-технологий. Оружие и прочее. Кто был в составе группы, уволившиеся, вновь поступившие, кто где сейчас. Пусть компьютерщики распечатают, а я перезвоню минут через пятнадцать. Лады?

— Нет вопросов. Уже лечу, — ответил тот. — Что-то наклюнулось?

— И не просто наклюнулось.

— Отлично, — весело отозвался Балков. Он всегда радовался успехам других. — Поздравляю.

— Спасибо. Давай, действуй.

— Хорошо.

Беклемешев повесил трубку, поймал за «хвост» чайный пакетик и принялся болтать им в чашке, размышляя.

Итак, что ему известно? СВЧ-волны вместо вакуумной бомбы. Секаев, проходящий срочную службу под контролем «хозяйственников» из Министерства обороны, обнаруживший колонну, сбежавший и зарезанный в электричке спустя всего час с небольшим. Секаев должен быть полным идиотом, чтобы уйти в «самоход» перед самым построением. Почему до? Почему не после? Да потому, что он был уверен, что успеет вернуться. Его ждали. Люди, которым он доверял и которые обладали необходимой властью, чтобы уговорить его куда-то поехать, пообещав уладить все формальности. Офицеры из Министерства обороны. Насчет хулиганов версия, конечно, хорошая. Тем более что и деньги пропали, и документы, а на форме, как известно, номер части не пишут. Только фамилию. И четыре смертельных ножевых ранения, «чистая случайность», пустячок, но приятно. А уж удобно-то как. Из родни у Секаева, по словам военкома, почти никого, стало быть, и жаловаться некому. А если и попробуют, так армия за «самоходчиков» не ответчик.

Второе: какой смысл в СВЧ-атаке? Если бы Воробьев не сообщил милиции о времени и месте взрыва, можно было бы предположить, что он действительно намеревался продемонстрировать свою «несокрушимую» мощь, однако телефонный звонок начисто исключал эту версию. Воробьев рассчитал время звонка так, чтобы специалисты-подрывники не сумели найти слабый тротиловый заряд. А основной они обнаружить и не могли. Невозможно визуально найти СВЧ- волну. Атака последовала бы в любом случае, и Воробьев намеревался замаскировать ее под тротиловый взрыв. Но тогда зачем было звонить? На ум приходит единственный ответ: затем, чтобы власти успели эвакуировать людей с площади.

Третье: Воробьев не мог знать, что перед взрывом на площадь выскочит собака. Если бы этого не произошло, никто бы не догадался о действии СВЧ-волн. Горящие и плавящиеся резиновые покрышки сами по себе не являются невероятным фактом. А лезть под землю никому бы не пришло в голову, если бы... Если бы не трупы сержанта и собаки. Значит, Воробьев рассчитывал, что цель будет достигнута, но никто этого не поймет. Вывод: истинная мишень скрыта от посторонних глаз.

Беклемешев снова щелкнул пальцами. Она под землей! Никому бы и в голову не пришло проверять, что находится под землей. Тротиловый взрыв мог повредить машины и асфальт, но не нанес бы сколь-нибудь значительных разрушений подземным коммуникациям. А СВЧ-волны сделали это без особого труда.

Дверь открылась, и в кабинет вошел Федулов с папкой в руках:

— Извини, что заставил ждать. Дело по всему управлению гуляло. Пришлось к дежурному бегать. Транспортники сплавили дело нам, а наши позвонили в Министерство обороны. Те поломались, поломались, но согласились все-таки. Сказали, пришлют человека. Так что еще час — и дело бы ушло. Чай заварился уже?

— Заварился, — ответил Беклемешев, открывая дело.

— Хорошо. Значит, сейчас подзаправимся. — И поделился печалью: — Все равно раньше полуночи домой теперь не попасть.

— Почему? — рассеянно поинтересовался Беклемешев, листая бумаги.

— Наших затребовали для штурма. Придется ехать, контролировать. А там, пока штурм, пока то да се, протоколы, описи, показания. Раньше полуночи не освобожусь. — Пригласил: — Ты угощайся. Бутерброд бери. С колбасой. «Докторская». А-а, я ж говорил уже. — Федулов взял огромный бутерброд с толстым куском розовой колбасы, принялся усердно жевать. — Гогоны хаг хог.

— Что?

— Голодный я, говорю, как волк.

— Так, нашел, — Беклемешев принялся изучать нужную бумагу. — Электричка Савелово — Москва, ага. Выходит из Савелова в 12.11. На Савеловский прибывает в 14.50. Та-ак, а труп Секаева обнаружили...

— В 15.40. Электричку как раз после перерыва подали к платформе, двери открыли.

— А свидетелей, значит, никаких?

— Если бы были, обратились бы, наверное, — рассудительно заметил Федулов и снова впился зубами в бутерброд. — Ты кушай, кушай.

— Спасибо, — Беклемешев тоже взял бутерброд, принялся жевать.

— Чаем запивай. Эту электричку, — без всякого перехода продолжил Федулов, — вообще хотели отменить. На ней народу почти не бывает. Так и гоняют порожняком.

— Понятно. — Беклемешев проглотил очередной кусок, снял трубку телефона, набрал номер. — Девушка, Планида. Дайте расписание электричек, проходящих по линии Желтиково — Дмитров с двенадцати тридцати и до четырнадцати тридцати. Спасибо, подожду.

— Почему Желтиково?

— Секаев служил в части, дислоцирующейся рядом с Алферовом. Ближайшие остановки — Желтиково, Платформа 47-й километр и Бубяково. Мы их проезжали как раз. Две последние станции относятся к Ярославскому направлению, а труп нашли в электричке Савеловского. Значит, он должен был сесть в Желтикове, доехать до Дмитрова или Яхромы и там пересесть.

— А зачем было пересаживаться, если электричка, в которой он ехал, все равно шли к Москве? — озадачился Федулов, не забывая, однако, и про еду.

— Вот именно... Да, слушаю. Только две? Спасибо, — Беклемешев повесил трубку. — От Желтикова до Яхромы в этот отрезок времени идут всего две электрички — в 12.57 и в 14.03.

— В 14.50 он был уже в Москве.

— Правильно. Вторая электричка отпадает. Остается первая, 12.57. Но в час с небольшим Секаева видели в столовой, на обеде. А в 13.31, самое позднее, он сел в электричку в Дмитрове или Яхроме.

— Рейсовый автобус? — предположил Федулов.

— От воинской части, где служил Секаев, до Дмитрова, если по прямой, километров двадцать. По шоссе и того больше. На автобусе, тем более загородном, это минут тридцать, не меньше. Вывод: Секаева отвезли на машине.

— Кто?

— Да нашлись, видимо, добрые люди: Подвезли к той самой электричке, в которой гарантированно не бывает свидетелей.

— Дело ясное, что дело темное, — кивнул Федулов, подумал и добавил: — Ну и хрен с ним. Пускай теперь Министерство обороны само со своим Секаевым разбирается. Нам так даже лучше. Баба, как грится, с воза, кобыле, соответстно... что? Правильно, легше. Ты бери еще бутерброд-то, бери. Не стесняйся.

— Спасибо, — Беклемешев взял следующий бутерброд, подержал в руке, спросил задумчиво: — Слушай, Артемий Демидович, ты не знаешь случайно, что у нас находится под площадью Тверской Заставы?

— Под площадью Тверской Заставы? — Федулов пожал плечами, отхлебнул чай, прополоскал им рот, причмокнул. — Восхитительно, — сделал еще глоток. — Под площадью Тверской Заставы, Зиновий Ефимович, расположен командный бункер Главного штаба Гражданской обороны. А что?

18:00. Улица Новомосковская

Ровно в шесть со стороны ВДНХ на улицу Королева вкатилось звено бронетранспортеров. Четыре колесные машины, от которых на километр тянуло жаром и соляркой. Вошли в людское море, словно корабли в незнакомую акваторию, сбросив ход почти до нуля. Зеваки загомонили оживленно, принялись обмениваться мнениями. Интересно же на эдакие махины посмотреть вблизи. У-у-у, зверюги.

На перекрестке Королева и Цандера бронеколонна разделилась.

Две машины ушли к Звездному бульвару, две остановились, не доезжая ограждения. Из приоткрытого люка головного БТРа выбрался молоденький ефрейтор в шлемофоне, гаркнул звонко на всю улицу:

— Кто тут старший? Где машины ставить?

Сержант-спецназовец подбежал, замахал рукой:

— Брат, оттянись вправо, к домам, под стены. — И заорал на зевак: — Ну что встали? БТР никогда не видели? А ну разойдись! Дай дорогу! Разойдись, говорю!

Ефрейтор вновь нырнул в люк. Толпа расступилась. Бронированные чудища, взревев двигателями, неуклюже развернулись, вползли осторожно на газон и, ломая чахлые, тонкие саженцы берез-недомерков, подкатили к домам. Качнувшись, встали прямо под окнами.

Ефрейтор выбрался из машины, достал из кармана комбинезона пачку «Примы», закурил лениво и поинтересовался у спецназовца:

— Слышь, братан, кому докладываться?

— Ты сиди, жди пока, — отмахнулся тот. — За тебя доложатся.

— А-а, ну лады.

Водитель взгромоздился на броню, устроился поудобнее, принялся озираться, покуривая неторопливо.

В штабном «РАФе» Третьяков, нет-нет да и посматривавший в экран телевизора, повернулся к хмурому, как грозовая туча, Ледянскому и сказал:

— Роман Валентинович, я бы на вашем месте запретил телевизионщикам снимать из окон телецентра.

Тот тоже посмотрел на экран и вздрогнул. По НТВ как раз начался выпуск новостей. И, разумеется, основной новостью дня был захват Останкинской башни. Промелькнула заставка, дикторша что-то быстро пояснила «для тех, кто еще не в курсе», а затем возникла четкая, яркая картинка: четыре БМП, въезжающие с Останкинской улицы на улицу Королева.

— Черт! — взорвался генерал, наливаясь кровью,— Неужели нельзя как-нибудь унять этих идиотов? Почему у меня должна голова еще и об этом болеть?

— У них работа такая, — рассудительно заметил Третьяков, нажимая на клавиши. — По всем каналам одно и то же. Ракурсы только отличаются. Этажи, наверное, разные.

— Все, приехали, — мрачно выдохнул спецназовец. — Если у этих подонков есть телевизор, они убьют заложников.

— Я же говорил, — поддержал его Четвертаков. — Надо было положить главаря, пока он стоял внизу. Остальные бы мигом обделались.

Приоткрылась дверца, и в салон заглянул милиционер из оцепления, козырнул:

— Товарищ генерал, «бэтээры» прибыли.

— Да уж видел, вашу мать! — рявкнул тот, указывая на телеэкран. — Чтобы через минуту этого не было! Иначе вы у меня все под суд пойдете! Ясно?

— Так точно, — испуганно вытянулся тот.

— Выполнять!

— Есть!

Дверца захлопнулась. Ледянский вздохнул тяжело, подумал, сказал уже спокойнее:

— Не думаю, что они станут стрелять в заложников.

— Почему вы так считаете?— Чесноков, неотрывно наблюдавший за башней, повернулся.

— Заложники — их последнее прикрытие. Они должны быть полными идиотами, чтобы пойти на такое.

— А я-то, признаться, думал, что вы купились на болтовню этого ублюдка, .- улыбнулся Чесноков.

— Я ему не верю ни на грош, — покачал головой Ледянский. — Этот выродок может говорить все, что угодно, но полковник Епишев был расстрелян только за то, что вступился за избиваемого без всякой причины парня. Будь их главарь таким, как говорит, — солдатом — он бы этого не допустил. Да и остальные не стали бы совершать ничего подобного. Кстати, по свидетельству одной из заложниц, парня буквально насмерть забили прикладом. Это что, солдатская доблесть? Ну, и наконец, насилие над... над женщиной. Я звонил в больницу. У нее сломаны почти все ребра, левая рука, бедро, многочисленные ушибы внутренних органов и мягких тканей, сотрясение мозга. Их главарь — просто-напросто хитрый, лживый ублюдок.

— Зачем в таком случае они отпустили детей? — спросил озадаченно Седнев. — Это самый надежный щит. Стопроцентный.

— Элементарно, — ответил Четвертаков. — Террористы, понимая, что рано или поздно штурм состоится, решили подстраховаться на случай, если их все-таки схватят. Это абсолютно очевидно. У меня не возникает ни малейших сомнений в том, что дело обстоит именно таким образом.

— А как быть с выкупом? — продолжал допытываться Седнев. — Деньги-то они не взяли.

— Жест, безусловно, эффектный, — сказал Третьяков размеренно. — Раз уж вас, профессионала, это зацепило, что уж говорить о простых людях, куда более восприимчивых. Тех же телевизионных и газетных репортерах, например. Они вцепятся в эту «утку» обеими руками. Я уже даже вижу заголовки на первых полосах столичных газет: «Новые Робин Гуды!» или «Солдаты без удачи». Нас выставят в роли этаких злодеев, убийц. Репортеры ведь не знают ни о полковнике Епишеве, ни о забитом прикладами парне, ни о вашей дочери. Лично мне в бескорыстие бандитов верится с большим трудом. Думаю, что террористы просто решили выручить приличную сумму за бумаги, о которых я говорил раньше. Секретные документы до сих пор ценятся достаточно высоко, а на этих как раз стоит гриф «Секретно». Террористам ведь невдомек, что это «пустышка», — Третьяков обвел взглядом остальных штабистов. — Впрочем, я не претендую на истину в высшей инстанции. В принципе, мой голос здесь вообще ничего не стоит. Я только высказал сугубо личное мнение.

Ледянский сидел в кресле, сцепив руки на коленях, и молчал. Лицо его приобрело странное отсутствующее выражение. Казалось, он где-то далеко.

Внезапно репортаж прервался. Вместо кадров толпы и «бэтээров» возникла заставка.

— Слава богу, наконец-то, — вздохнул с облегчением Четвертаков. — Будем надеяться, что террористы не успели посмотреть новости.

— Снайперы уже прибыли? — глухо, по-прежнему глядя в пол, вдруг спросил Ледянский.

— С минуты на минуту прибудут, — ответил Чесноков. — Их уже вызвали.

— А прожектора?

— Как раз начали устанавливать. Двадцать пять штук.

— Хорошо. Что с вертолетами?

— Через полчаса они будут на базовых точках.

— Что отвечает штаб Гражданской обороны? — Ледянский поднял взгляд на Третьякова. — Вы им звонили?

— Конечно. В принципе, они согласны помочь, но окончательный ответ смогут дать не раньше чем через час. У них там возникли какие-то технические неполадки.

— Все в этой стране через задницу! — неожиданно яростно выдохнул Ледянский. — Все. Обязательно, как доходит до дела, так что-то случается. Одни какого-то крючкотвора найти не могут, у других технические неполадки.

18:02. Смотровая площадка

Капитан перехватил поудобнее автомат. После произошедшего внизу он вдруг уверился в мысли, что штурма не миновать. Подготовка к нему уже началась. Значит, предстояло разгадать план действий штурмовых групп и попытаться дезорганизовать их, задушить первую атаку в самом начале. Как правило, после этого наступает долгий перерыв. Понадобится уточнить число потерь, выработать новую тактику, перегруппировать людей. За это-то время капитан и рассчитывал вывести солдат из башни. Возможно, им удастся вырваться еще до штурма, но не раньше, чем они завершат начатое. Доделают то, ради чего пришли сюда. Иначе зачем вообще все затевалось?

— Остров, — прозвучал в динамике передатчика голос Моцарта. — У нас плохие новости.

— Сейчас спущусь, — отозвался он и, повернувшись к сержанту, добавил: — Собери чужаков и пересчитай заложников.

— Хорошо, — ответил тот, крикнул: — Волк! Поднимайся наверх. Останешься караулить заложников.

— Понял.

Капитан вошел в лифт, спустился до пятого этажа.

Аппаратчики окончательно освоились в новой компании. Сидели на корточках у стойки, курили, рассказывали что-то Минаю. Тот слушал, открыв рот. Мерцающие в полумраке огоньки сигарет выхватывали лица, глаза, губы. Время от времени вспыхивал смех. Телевизор мерцал у них под ногами. Невнятно что-то бубнил диктор. Моцарт, как и раньше, стоял у окна, задумчиво смотрел вниз, на площадку, на улицу Королева, на дома напротив. Автомат он положил на скрещенные руки, стволом вниз, как младенца.

Услышав звук открывающихся лифтовых дверей, аппаратчики принялись лихорадочно гасить сигареты, разгонять руками дым. Минай вскочил поспешно, отступил на пару шагов.

Моцарт обернулся. Капитан, сделав вид, что не замечает столбиков пепла на полу и густой дымовой завесы, прошел к нему, остановился рядом, спросил тихо:

— В чем дело?

— Командир, — Моцарт понизил голос, указал пальцем за окно, — минуту назад подошло звено «броников». Четыре штуки.

— Где?

— Вон у того дома. Сейчас их не видно, под стенами стоят. Мне показалось, они разделились. Два ушли влево, а два остались. Я тут прошвырнулся по кругу, поглядел. Не могу ручаться, но, по-моему, еще одна машина с противоположной стороны. У телецентра. Прямо за углом. Они что-то затевают, командир.

Моцарт говорил размеренно и ровно, абсолютно спокойно, не глядя на капитана.

— Волнуешься? — спросил тот.

— Все, наверное, волнуются, — ответил уклончиво Моцарт.

— Минаев! — позвал капитан. — За телевизором кто будет следить? Папа римский?

— Я слежу, товарищ капитан.

— Сообщения были?

— Разные. Уехали из Кремля, приехали в Кремль. Конкретное местоположение пока не называлось.

— Заканчивай лясы точить, — не оборачиваясь, скомандовал капитан. — Смотри внимательно на экран. Задача ясна?

— Так точно!

— Выполняй.

— Есть!

Капитан замолчал, вглядываясь в оцепление, в толпу, кажущуюся в сумерках огромным волнующимся озером. В дома, по стенам которых прыгали блики «маячков» пожарных и милицейских машин, автомобилей «Скорой помощи». Окна в домах черные, пустые. Как в войну. Только на войне нет зевак. Там не стоят на месте. Там бегут. Пригнувшись, озираясь, прижимая к себе кто ребенка, кто автомат, кто добытую еду. Небо в кровавых полосах заката. Низкое, темно-синее. Прохладно-красивое. В невесомой электрической вуали. Черное пятно опустевшего парка ВВЦ. Правее — глянцевая поверхность пруда и парк Дзержинского. Все переименовали, его, бедолагу, почему-то оставили. Руки, что ли, у властей не дошли? Вой ветра в огромной бетонной трубе. Щемяще-тоскливый, как древний плач по погибшему. Пой, ветер, пой. Поминай еще не умерших.

Капитан резко повернулся на каблуках, зашагал к лифту, бросив на ходу:

— Минаев, проворонишь новости — голову откручу.

— Понял, товарищ капитан, — отозвался тот.

На смотровой площадке уже собрались трое оставшихся семеруковских «посланцев» — Губа, Лесик и Гулкий. Разговаривали между собой. Чуть в стороне стоял сержант. Привалившись плечом к стене, он наблюдал за «чужаками».

— Слышь, начальник, — обратился к нему Губа. — А Герыч где? Чего-то его не видать.

— И не увидишь. Нет больше твоего Герыча, — спокойно ответил тот. — Был да весь вышел.

— Как это? — повернулся к нему Гулкий.

— А вот так.

— Ты, я тя серьезно спрашиваю, — напрягся Губа.

— А я тебе серьезно и отвечаю, — отлепился от стены сержант. — Нету. Кончился.

— Помер, что ли?

— Ага. Пулей подавился.

Лицо у Губы сперва вытянулось, затем стало злым, но спустя секунду выражение злобы сменилось напряженной ухмылкой.

— Ну и х...й с ним.

— Да гонит он, — предположил Гулкий. — Гонишь, начальник?

— Хочешь убедиться? Иди посмотри. На лестнице ваш Герыч валяется, — сержант, словно невзначай, положил палец на курок.

Насмешливо-спокойный, он казался на голову выше бандитов. И стократ сильнее.

Из лифта показался капитан, подошел, взглянул на «чужаков», сказал спокойно, сухо, чуть отстраненно:

— Значит, так. Денег нет. И не будет. Когда окончательно стемнеет, вы сможете уйти. Все.

— Кончай лепить, — подал голос Гулкий- Он злился все больше. — Бабки тебе принесли. Я видел.

— Как принесли, так и унесли. Скажете своему начальнику, что денег нет.

— Ты че, пес? — Губа отступил к стене. — Пацаны, эта крыса решил себе бабки притырить. Нас шеф в ж...у вы...т, а эти падлы будут за наш счет по кабакам с телками оттягиваться.

Капитан поднял на него взгляд:

— Я сказал, денег мы не получили.

— Да вас, падлы, найдут, ясно? Вы не жильцы теперь. А тебе, начальник, я лично кишки выпущу.

— Угу. Если жив еще будешь к тому времени, — буркнул Гусь.

— Э, браток, ты и правда пасть поосторожнее открывай, — поддержал его Март. — А то ведь и схлопотать недолго.

— Знаете, че с вами со всеми будет, козлы? — продолжал скалиться Губа. — Вы трупяки уже. — Он покосился на «своих». — Дотямкали, пацаны? Сперва эти суки Герыча завалили, теперь за нас принялись. Они спецом разбор затеяли, чтобы «мочилово» начать, — Губа прижался спиной к стене, вскинул оружие, целясь в капитана. Сержант тоже поднял автомат. И Гусь развернулся, и Март. — Смотри, Бугор, — продолжал Губа, — мы, может, и «фуфели», что на такую дешевую подляну влетели, но тебя я успею прихватить. Понял?

— Ваш Герыч расстрелян за убийство и изнасилование, — коротко и жестко пояснил капитан.

— Хорош гнать. Он хочет сказать, что замочил Герку из-за какой-то мокрощелки, — прояснил Губа приятелям.

— Не из-за мокрощелки, а за изнасилование, — подвел черту капитан. — Когда стемнеет, мы вас отправим.

— Нет уж, Бугор, — в тон ему ответил Гулкий. — Сперва ты отдашь нам наши деньги. Без них мы не уйдем.

Капитан пожал плечами:

— Хотите остаться — оставайтесь. Дело ваше. Разговор окончен.

— Слушай, — зашипел Губа, — я тут с тобой базары разводить не собираюсь. И под пули ментовские лезть мы не договаривались. Последний раз говорю, отдай наши бабки — и мы отвалим по-тихому. Я даже за тебя «мазу» перед бугром за Герку подержу.

Капитан не обратил на него внимания. Подошел к окну, посмотрел вниз, на Королева, но и отсюда БТРов не увидел. Поднял передатчик:

— Восьмой, видишь что-нибудь?

— Чисто, — отозвался Кокс.

— Посмотри хорошенько.

— Нет. Ничего.

— Маяк, что у тебя?

— Чисто.

— Черт!

Капитан предпочел бы знать, что бронемашины здесь, убедиться в достоверности своих опасений относительно штурма, чем мучиться неизвестностью.

— Начальник! — громко, с неприкрытой злостью гаркнул за его спиной Губа. — Последний раз по-хорошему прошу: отдай бабки! — Тот даже не повернул головы. — Ну, ладно, падло. Я тебя предупреждал. Сам напросился.

Понимал он, что у них нет ни единого шанса уцелеть в перестрелке? Наверняка. На что надеялся? Злость перевесила здравый смысл. Губа потянул спусковой крючок. Капитан резко повернулся, чуть отклоняясь в сторону и выбрасывая вперед правую руку с зажатым в пальцах пистолетом. Два выстрела, громкий и практически неслышный, прозвучали с промежутком в десятые доли секунды.

— Лежать! — заорал Гусь, бросаясь вперёд.

Пуля обожгла лицо капитана и ударила в окно. Толстое стекло покрылось сеткой трещинок. В рваной дыре величиной с десятирублевую монету засвистел ветер. Звук был похож на скрип детской свистульки. Монотонно-нервирующий, однообразный, тонкий. Запрыгали по полу стреляные гильзы. Голова Губы резко откинулась назад. Чуть выше переносицы вдруг появилась темная нашлепка. Бандит упал сперва на «пятую точку», затем медленно откинулся на стену, завалился на бок. Так и остался лежать, уронив простреленную голову на грудь. На светлую рубашку упало несколько черных капель.

Набегающий Гусь оттолкнул Гулкого к стене, прижал крепко левой рукой, ткнул ствол автомата под нижнюю челюсть.

— Стоять, б...ь! Не шевелиться!

Сержант мгновенно и резко «впечатал» в стену растерявшегося Лесика.

— Что с этими двумя будем делать, командир? — спросил он громко. — Может, тоже в расход? От этих дураков одни неприятности.

Капитан подошел ближе, спросил, пряча пистолет в кобуру:

— Вы хотите убраться отсюда живыми? В таком случае не делайте больше глупостей. Когда стемнеет, вы уйдете. Я не врал. Денег нет. Если бы они были, я бы их вам отдал. Но денег нет. Нравится вам это или не нравится, не имеет значения.

— Ладно, начальник. Ша. Все, — Гулкий поднял руки ладонями вперед. — Базара нет. Как скажешь. Я просто предупреждаю: у тебя будут большие неприятности. Тебя и твою команду найдут, где бы вы ни прятались. Хоть в Африке, хоть в Америке. Есть такие люди. За бабки даже из ада достанут. А наш бугор мстительный. Он тебе этого так не оставит.

Капитан пожал плечами:

— Посмотрим.

— Товарищ капитан, — вдруг сказал Лесик совершенно нормальным тоном, — я могу остаться с вами?

Капитан придвинулся ближе, посмотрел внимательно. В сумерках глаз было почти не видно, а он хотел увидеть именно глаза.

— Почему?

— Так нас все равно в живых не оставят, — объяснил Лесик. — Шеф разозлится, а на ком злость срывать? На нас. Все одно убьет. Да и надоело с этой шушерой толочься. Я ведь тоже после армежки в «бойцы» пошел.

— Ты кого шушерой назвал, валет? — вскинулся Гулкий.

— Заткнись, — оборвал его Гусь.

Капитан повернулся к Гулкому:

— Ты надумал что-нибудь?

— Надумал. Когти рвать. И этому м...звону советую, — он покосился на Лесика. — Слышь, ты, дятел. Валим отсюда. Их же так и так положат всех. Ты не понял еще?

— Я остаюсь, — ответил тот.

— Ну и м...ак, — прокомментировал заявление Гулкий.

— Оба уйдете, — подвел черту капитан.

— Но я же... — начал было Лесик, но капитан прервал его:

— Я сказал: уйдете оба. Сержант, — он забрал у «чужаков» оружие, повесил себе на плечо, — проводите этих людей к заложникам. Пусть подождут там. Пошлите кого-нибудь развернуть прожектора. Одного человека поставьте у запасного генератора.

— Ясно, командир. — Сержант подмигнул Лесику: — Пошли, брат. Тебя как звать-то?

18:32. Военный городок

Дежурный оказался не один. Рядом с ним вышагивал невысокий коренастый майор. Седоватый, мясистоносый. Дежурный козырнул:

— Здравия желаю. Капитан Петрухин. Ваши документы, пожалуйста.

Сергеев предъявил корочки.

Петрухин внимательно изучил их, придирчиво сравнил фотографию с оригиналом, кивнул удовлетворенно, представил спутника:

— Майор Середа. Военный дознаватель. У нас сегодня дезертировал солдат.

Середа и Сергеев пожали друг другу руки. Середа улыбнулся, однако глаза у него остались прежними — колючими, пронизывающими.

— Так чем могу быть вам полезен? — спросил дежурный.

— Я хотел бы побеседовать с солдатом, обнаружившим колонну.

— Боюсь, что ничего не получится, — ответил капитан. — Именно он и дезертировал. Секаев Игорь. Психически очень неуравновешенный парень. За ним замечались отдельные правонарушения, но мы закрывали на них глаза до поры до времени. Пойдемте в дежурную часть. Не здесь же стоять. Холодает.

— Пойдемте, пойдемте, — согласился Сергеев. — И в самом деле прохладно.

Они зашагали по дорожке в темноту.

— Недавно у нас появилась информация, что Секаев продает жителям окрестных поселков мясо, которое ворует из солдатской столовой. Мы начали наблюдать за ним, чтобы поймать за руку. Кто-то проболтался и... вот результат, — продолжал рассказ капитан. — Часть между тем секретная. Так что не миновать большого скандала.

— Значит, сбежал, — сокрушенно покачал головой Сергеев. — Надо же, какая неприятность. Ну, раз приехал, не уезжать же. Может быть, я пока пройдусь, погляжу, что к чему?

— Пожалуйста, — согласился капитан. — Только боюсь, что без специального допуска вы не можете ходить по территории части без сопровождающего.

Сергеев хотел что-то ответить, но в этот момент полумрак прорезал яркий свет фар. Из-за поворота, ревя могучим двигателем, вывернул мощный самосвал. Кузов его был накрыт брезентом, под которым угадывались контуры танковой башни.

— Что это? — спросил фээсбэшник.

— Вывозим учебные пособия, — охотно пояснил дежурный. — Со стрельбища.

— А у вас тут и стрельбище свое есть?

— Разумеется. Только не свое, а дивизионное.

— Можно посмотреть?

Дежурный неопределенно пожал плечами:

— В общем-то, конечно, можно, но лучше не сегодня.

— Почему?

— Видите ли, там недостаточно хорошее освещение, а сейчас уже довольно сумеречно.

— Боитесь, задавят? — кивнул Сергеев и улыбнулся.

— Не то чтобы боюсь, но опасаюсь, — дежурный улыбнулся в ответ. — Голову-то, в случае чего, с меня снимут. Приезжайте завтра утром. Я вас с удовольствием свожу.

— Ловлю вас на слове.

Военный дознаватель, слушая их разговор, молчал, и по его бесстрастному лицу невозможно было понять, о чем он думает.

Дежурный же по КПП подождал, пока офицеры отойдут, и вошел в комнату для отдыхающей смены. Здесь был еще один солдат. Дремал на обшарпанной кушетке, накрывшись шинелью и положив голову на грязноватую подушку без наволочки.

Автоматчик принялся расталкивать напарника. Тот долго не хотел просыпаться, но дежурный проявил максимум настойчивости. Наконец спящий приоткрыл один глаз, спросил сонно:

— Что случилось?

— Вставай, — автоматчик по привычке оглянулся, словно боялся, не стоит ли кто за спиной, не подслушивает ли. — Мне в казарму надо слетать.

— На хрена?

— Надо.

Тот сел, зевнул широко, прикрыв рот ладонью, буркнул сонно:

— Ну иди, раз надо. Хавчик забей мне.

— Забью.

— Только конкретный.

— Самый большой возьму.

— Ладно тада. Иди. — Отдыхавший поднялся, пошатываясь, вышел на улицу, зачерпнул горсть снега, размазал его по лицу, поежился: — Бр-р-р. Параша.

Тем временем автоматчик подошел к «Волге», постучал в окно. Шофер, дремавший за баранкой, чертыхнулся, приоткрыл дверцу:

— Закурить надо?

— Есть у меня, — ответил солдат. — Лучше скажи, твой начальник, ну этот, который приехал, он большая шишка?

— Большая, — ответил шофер. — Больше некуда.

— Если что, он поддержку дать сможет?

— Сможет, — так же серьезно кивнул тот. — Он все может.

— Спасибо.

— На здоровье. Дверью посильнее хлопни. — Когда солдат закрыл дверцу, шофер откинулся на спинку и, вновь прикрыв глаза, добавил ворчливо: — Они, блин, все могут. Даже комара за яйца поймать.

Солдат этого не слышал. Он бежал следом за ушедшими офицерами к казарме.

18:37. Новомосковская улица

Потрясение было грандиозным. Когда Трошин, помявшись, наконец сообщил решение штаба Гражданской обороны, Ледянский в отчаянии опустился на сиденье «РАФа».

До самой последней минуты он полагал, что им не откажут. Слишком важное дело, чтобы проявлять межведомственные амбиции.

— Почему? — только и спросил генерал.

— У них неполадки в аппаратуре. Электропривод вышел из строя, и они не могут попасть в бункер. Кроме того, не удается связаться С дежурными офицерами. Они, похоже, и сами не знают точно, в чем дело. — Трошин присел, снял фуражку, вытер лоб. — Но это еще не все.

— Как? Еще что-то есть? — Ледянский вздохнул.

«Разве может быть хуже?» — подумал он.

— Террористы, похоже, разгадали наши намерения.

— И в чем это выражается?

— Они разворачивают прожектора.

— Дьявол! — Генерал потянулся к окну, отодвинул штору.

Действительно, по балкону третьего этажа скользила крохотная фигурка. Человек деловито и быстро разворачивал черные бочки прожекторов, направляя их на парковочную площадку, на газон, в быстро наливающееся темно-синим небо.

— Это конец, — прокомментировал событие Трошин. — Наш план полетел в тартарары.

Ледянский задумался. Ситуация ухудшилась. Их расчет строился именно на темноте и временной «слепоте» террористов. Теперь отдать приказ о штурме означало бы послать людей на верную гибель. Под пули. Существовал единственный вариант. Практически безнадежный, но... Другого все равно нет.

— Генерал, — позвал Трошина Ледянский. — Найдите ближайшую дорожно-ремонтную базу, и чтобы максимум через пятнадцать минут здесь были два экскаватора, мобильный подъемный кран, компрессор и бригада рабочих с отбойными молотками, — он развернул схему коммуникаций. — Трубы проходят вот здесь, — точка на карте. — Пусть рабочие в срочном порядке взламывают асфальт и снимают кожух. Все должно быть готово к восьми часам.

— Хорошо, — Трошин явно испытал облегчение, поняв, что есть человек, способный в подобной ситуации отдавать четкие указания. — Все будет исполнено.

— Подберите троих... нет, лучше четверых добровольцев. Это должны быть самые лучшие люди, элита. И пришлите их ко мне на инструктаж.

— Хорошо.

— Можете идти.

— Есть. — Трошин замялся.

— Что-то еще?

— Там приехал отец одного из террористов. Говорит, его прислал капитан Беклемешев.

— Что я говорил? — не без легкой доли хвастовства улыбнулся Чесноков. — Зиновий — превосходный оперативник.

— Позовите его, — скомандовал Ледянский.

Трошин поспешно выбрался из «РАФа».

— Это очень рискованно, — задумчиво произнес Третьяков. — Но именно поэтому и может завершиться удачей.

— Что вы имеете в виду?

— Затею с подземной группой.

— Без них так или иначе операция не состоится, — заметил Ледянский. — Если они не смогут пробраться в башню и отключить генератор, штурм обречен на провал.

— Я понимаю, — согласился Третьяков. — Да, это сейчас единственный выход.

— Вот именно.

В кабину забрался незнакомый мужчина. Тщательно выбритый, в поношенном, но аккуратно отглаженном костюме, белой рубашке и галстуке.

— Полесов Илья Викторович, — нерешительно представился он. — Я — отец Петьки и Мити.

Мужчина держался скованно, как родитель закоренелого двоечника, вызванный на педсовет.

— Кто такие Петька и Митя? — недоумевающе спросил Ледянский.

— Ну Петька же, — произнес мужчина. — Он в башне. И Митька тоже. Ваш товарищ сказал, что Петька захватил всех в... в плен. И Митьку. Ну, не только Петька, конечно, а вместе с остальными своими пацанами из армии.

— Я ничего не понимаю, — резко сказал Четвертаков. — Митька, Петька, пацаны. Объясните толком, что вы здесь делаете.

— Так я... Мне ваш товарищ, Беклемешев, кажется, если не путаю, сказал приехать, вот я и...

Илья Викторович Полесов, мужчина не робкого десятка, не боявшийся царицынской шпаны, вконец стушевался перед «важными чинами».

— Петька в составе группы террористов, — пояснил Третьяков. — А Митька, похоже, среди заложников. Они — родные братья. Правильно?

— Да, правильно, — согласился тот и перевел дух.

— Хорошо. Митька что делал? Кто он?

— Так... солдат. То есть охранник.

— Охранял колонну?

— Да.

— Понятно.

Ледянский кивнул.

— Наконец-то объяснили толком. Та-ак, — протянул он. — Что же нам с вами делать?

— По-моему, — подал голос Седнев, — имеет смысл предоставить Илье...

— Викторовичу, — быстро добавил тот.

— ...Илье Викторовичу возможность переговорить с сыном.

— Это вряд ли поможет, — с сомнением сказал Третьяков. — Если бы он был там один, еще куда ни шло, но их двадцать. Сработает психология «коллектива». Даже если Петр и захочет уйти, он этого не сделает и, уж конечно, не станет уговаривать остальных. Хотя бы из-за боязни прослыть трусом. Предателем.

— Но это может послужить причиной разногласий между террористами, — возразил Седнев. — Они, в конце концов, всего лишь люди. Вспомнят о семьях. Расслабятся. Нам это на руку.

— Не знаю, не знаю.

— В любом случае, — подвел черту Ледянский, — мы ничего не теряем. Абсолютно ничего. — Повернувшись к Илье Викторовичу, генерал спросил: — Вы уверены, что хотите это сделать? Видите ли, данный шаг довольно опасен. Никто не в состоянии предсказать, как отреагируют террористы на ваше появление. Они могут попросту выстрелить в вас.

— Петька-то?

— А с чего вы взяли, что Петр действительно среди террористов? — вдруг спросил Третьяков. — Уважаемый Зиновий Ефимович мог ведь и ошибиться. Такое случается. Никто не совершенен.

— Ничего, я не пугливый, — нахмурился Илья Викторович. — Меня такое шпанье пугало, не этим чета, — он махнул рукой. — И грабить меня пытались, и ножи совать, ничего. Живой пока. Так что? Я пошел?

— Подождите, — остановил его Ледянский. — Сейчас принесут микрофон.

— Зачем это?

— Просто мера предосторожности.

— И куда мне идти? — спросил Илья Викторович.

— Прямо, через ворота, вон по той галерее и через КПП, — объяснил Четвертаков. Помолчал, добавил: — Ни пуха вам.

— Да ладно.

Илья Викторович, не оглядываясь, зашагал к башне, а Четвертаков поднял мегафон:

— Внимание! Петр Ильич Полесов! С вами хочет поговорить ваш отец! Повторяю! Петр Ильич Полесов! С вами хочет поговорить ваш отец!

18:39. Смотровая площадка

— Кто? — капитан не поверил своим ушам.

— Полесов. Это Змея фамилия, — объяснил Пастор. — Что делать, командир?

— Пусть идет, — ответил капитан спокойно.

— Командир, им известно, кто мы, — тихо сказал стоящий рядом сержант.

Капитан пожал плечами.

— Ты не был к этому готов?

18:39. Первый этаж

Чем ближе подходил Илья Викторович к башне, тем больше он волновался. Дыхание его стало тяжелым, прерывистым. Кровь отхлынула от лица. Затряслись вдруг пальцы. А ведь он никогда ничего не боялся.

Илья Викторович прошел через КПП, остановился, не зная, что ему делать дальше.

Змей медленно поднялся. Пастор покосился на него, но ничего не сказал. А вот рыжий Жека, сплюнув на пол, пробормотал:

— Змей, ты бы не ходил. По-моему, они гонят туфту. Ты уверен, что это твой батя?

Змей пошел вперед, держа автомат наперевес.

— Ну и дурень, — буркнул ему в спину рыжий. — Попадешься — домой не приходи!

— Затухни, Жека, — оборвал его Пастор.

Змей вышел из башни, остановился на пороге, глядя на отца. Илья Викторович шагнул вперед, замер. Лицо его было бледным, как полотно.

— Петька, — сказал он.

Змей нерешительно подошел ближе, остановился на расстоянии метра.

— Зачем ты пришел? — спросил сипло, сглотнул.

— Петька... Митя здесь?

— Наверху, — ответил Змей и посмотрел в сторону, на пруд, на деревья за прудом, на вечернее небо.

— С ним все в порядке?

— Да. Цел твой Митя. Жив и здоров. Это все, что ты хотел узнать?

— Петька, бросай это все, пойдем. Мама ждет.

Змей посмотрел на него, снова отвернулся. Проглотил комок, вставший вдруг в горле.

— Эти... приходили?

— Приходил один. Из ФСБ. Нормальный мужик. Он записал твои данные. И про Генку Олейникова я ему рассказал. Пойдем, Петька. Забирай Митьку, и пойдем.

Змей оглянулся на Пастора, на Жеку, снова посмотрел на отца.

— Они все нормальные. Нет. Не пойду.

— Не делай глупостей, Петька. И так уже много понаделал. Пойдем, я поговорю с ними. Они тебя отпустят.

— Да, они отпустят, — Змей усмехнулся.

— Пойдем, — Илья Викторович уже понял, что все уговоры напрасны. Правильно сказал тот, в «рафике», не пойдет Петька. — Не бойся. Это не трусость. В чем же тут трусость?

— Трусость? — Змей вдруг отступил на шаг, прищурился. Казалось, он сейчас взорвется от злости. Заорет, затопает ногами, бросится на отца. Но он этого не сделал. Спросил только, словно не веря собственным ушам: — Ты назвал меня трусом?

— Я не говорил, что ты трус.

— Нет, сказал! Только что. Ты смеешь называть меня трусом? Запомни и передай остальным: мы — не трусы. — Он повернулся к машинам и закричал во всю силу легких: — Мы не трусы! — И, снова глядя отцу в глаза, продолжил: — Трусы — это вы! Все, кто видит и молчит! Кто понимает и молчит! Кто боится сам и поэтому обвиняет других! А мы... Мы, может быть, и делаем что-то не так, но мы хотя бы пытаемся! Хотя бы пытаемся!!! А что делаете вы все? Смельчаки, вашу мать? Базарите по кухням? Возмущаетесь перед телевизором? Жалуетесь на дерьмовую жизнь соседям? Трусы — вы. Все вы! Мы презираем вас! Я презираю вас! Жрите то, что заслужили! А мы... Мы...

Он вдруг повернулся и, бегом взлетев по ступеням, скрылся за дверью башни.

— Петька! — позвал Илья Викторович отчаянно. — Петька!

Он тоже пошел к лестнице, и тут же за стеклом выросли две тени.

— Петька!

Из башни вышел Пастор, посмотрел на Илью Викторовича, сказал негромко, спокойно:

— Уходите. Он к вам не выйдет.

— Петька! — крикнул еще громче Илья Викторович. — Петька! Я знаю, они держат тебя силой!

— Не надо звать, — повторил Пастор. — Вашего сына никто не держит, и вы это знаете. Просто он понял: однажды наступает день, когда необходимо сделать выбор. От этого зависит очень многое. Например, как вы будете жить и кем умрете. Ваш сын свой выбор сделал. Позавидуйте ему. А теперь уходите. Петр больше не придет.

Террорист повернулся и ушел в темноту.

В салоне штабного микроавтобуса Третьяков вздохнул, покачал головой и пробормотал:

— Вот так.

18:40. Хованская улица

«Мерседес» Евгения Павловича Семерукова свернул на Хованскую улицу и, не доезжая до Королева, углубился во дворы. Шпиль башни, включая смотровую площадку, был виден и отсюда, но Евгению Павловичу этого показалось мало.

— Прямо, — скомандовал он.

— Шеф, можем нарваться на ОМОН, — предупредил сидящий за рулем дюжий охранник.

— Не твоя забота. Поезжай.

«Мерседес» пополз по узким дорожкам мимо подъездов, мусорных баков, детских площадок. Сам Евгений Павлович сидел на заднем сиденье, поджатый с обеих сторон плечистыми телохранителями. На переднем — молчавший всю дорогу Анатолий Анатольевич. Третий охранник вел машину. Евгений Павлович держал у груди кейс с деньгами.

«Мерседес» свернул на неприметную захламленную дорогу, протянувшуюся между домами и парком Дзержинского, остановился. Водитель заглушил двигатель. Башня была как на ладони. Евгений Павлович видел ее снизу доверху. Правда, сейчас она не подсвечивалась яркими разноцветными прожекторами и от этого выглядела особенно мрачно, но так и задумывалось с самого начала. Нигде ни огонька.

— Настрой рацию на их частоту, — приказал Евгений Павлович водителю.

— Хорошо, шеф. — Тот потянулся к «бардачку», достал плоскую коробочку сканера «Кенвуд», щелкнул клавишей. Из динамика полилось шипение и треск. Время от времени возникали обрывки фраз. Милиция, диспетчерская служба какого-то таксопарка, мобильные патрули ГАИ и муниципалов. Эфир был забит донельзя. — Не получается, шеф, — наконец повернулся к Семерукову охранник. — Они сейчас молчат.

— Слушай постоянно, — раздраженно приказал тот. — Мне нужны не отговорки, а связь.

— Хорошо, шеф. Я все сделаю, не волнуйтесь.

— Делай! — выходя из себя, рявкнул Евгений Павлович. — Нечего болтать! Делай!!!

18:45. Улица Королева. Звездный бульвар. Огородный проезд

Машины были выкрашены в цвет хаки, с эмблемами Вооруженных Сил на дверях кабин. Первыми в «караванах» шли автомобили ГАИ с включенными маячками. За ними — длинные тягачи. На низких платформах, накрытые полотнищами брезента, стояли вертолеты. Лопасти их были сложены. За тягачами ползли автокраны, заправщики, грузовики с обслугой, штурмовыми командами и пилотами, а замыкали шествие опять-таки гаишные «уазики». Рев стоял невероятный. Казалось, это не автомобили, а стаи хищных животных пробираются по городу в поисках добычи. Прохожие на улицах останавливались, оборачивались. Мальчишки пытались бежать следом, но отставали. А тех, кто не отстал, чуть позже выпроводят за оцепление автоматчики.

В намеченных точках колонны остановились. Рядовые оцепили площадки, образовав широкие кольца. Обслуга деловито и быстро стягивала с вертолетов брезент. Никто не стоял на месте, все были заняты делом. Одни подгоняли краны, вторые подцепляли крюки к вертолетам, третьи разворачивали лопасти, четвертые вставляли в горловины баков толстые заправочные шланги.

Все делалось слаженно, четко и быстро. В соседних домах жители, сидящие у окна и с интересом наблюдавшие за приготовлениями к штурму, уважительно кивали, приговаривая:

— Вот ведь могут же, когда захотят.

18:55. Ленинский проспект

Дом, в котором жила бывшая жена Валерия Яковлевича Воробьева, располагался на Ленинском проспекте, но достаточно далеко от любой станции метро. Беклемешев выяснил это по схеме в кабинете у Федулова.

Время поджимало, пришлось брать такси. За свои кровные, разумеется. Чем дальше, тем туманней становилась распутываемая история.

Относительно разработчиков небытовых СВЧ-излучателей Балков так ничего и не узнал. Лица, «засвеченные» в межведомственном банке данных, так или иначе относились к ФСБ, их постоянно контролировали, проверяли на наличие подозрительных связей не реже трех раз в год. Одним словом, все, что делали эти люди, становилось известно довольно быстро и более-менее точно. Неизвестные же факты их биографии были слишком мелкими, чтобы придавать им большое значение. Разработка СВЧ-генераторов — это ведь не выпиливание лобзиком по дереву. Занятие трудоемкое, требующее не только времени, но и помещений, соответствующего оборудования, полигонов для проведения необходимых испытаний. Такие вещи в стенном шкафу не делаются. Так или иначе человек, занимавшийся разработкой подобного генератора, засветился бы если и не в течение первых же двух дней работы, то за пару недель — точно. Однако по всему выходило, что существует неизвестная ФСБ лаборатория, продолжающая разработку и совершенствование СВЧ-оружия в обход подписанного в апреле 1989 года обращения фетцеровского международного коллоквиума, ограничивающего разработки подобного направления.

Единственное, что мог придумать в такой ситуации Беклемешев, это посоветовать Балкову сходить к Денису Сергеевичу Тупицыну, эксперту-химику. Денис Сергеевич знал очень многих специалистов, работающих в самых разных областях не только химии, но и физики. Как любил он говаривать: «В мире все взаимосвязано».

Химик мог дать вполне компетентный совет в девятистах девяноста случаях из тысячи, и не только в своей области. Но, если даже он не мог ответить на вопрос точно, то хотя бы подсказывал, где найти информацию по интересующему вопросу.

Беклемешев очень надеялся, что Тупицын поможет им и сейчас.

Нужный ему дом оказался длинной восьмиэтажной громадиной. Подъезды выходили во двор. Были они заперты и охранялись бдительными вахтершами, любительницами почесать языками, и не только с подружками, но и с представителями компетентных органов. Беклемешев был принят благожелательно и тут же, не сходя с места, выслушал кучу полезной информации как о семье Воробьевой — Латышева, так и о двух десятках других семей, проживающих в подъезде.

Нужная квартира находилась на четвертом этаже. Поднимаясь в старомодной лифтовой кабине с непереносимо лязгающей железной дверью, он подумал о том, что ни в коем случае не хотел бы жить в подъезде с вахтершей. Однако для их ведомства представители доблестного класса вахтерш просто незаменимы. Ценнейшие кадры.

Выйдя на лестничную площадку, Беклемешев сперва подумал, что попал в банк. Стальные двери. Дорогие, отделанные хорошим деревом. Веяние времени? Или революции боятся?

Он позвонил в звонок. Самой трели майор не услышал, зато услышал, как зашлась в диком злобном лае собака.

— Воистину, мой дом — моя крепость, — пробормотал Беклемешев.

Лязгнули тяжелые замки, дверь приоткрылась. Сантиметра на три. Чтобы его увидели, Беклемешеву пришлось прижаться к стене.

— Вы — Беклемешев? — спросила хозяйка, низенькая, пухленькая, миловидная женщина лет сорока трех.

— Да. Я звонил насчет вашего бывшего мужа...

— Да-да, я помню. Заходите, пожалуйста. Я пока собаку в ванной закрою. Дик чужих не жалует.

Собаку-то он так и не увидел, но хозяйка радушно поделилась: американский стаффордшир-терьер. Вы собачками не увлекаетесь? Нет? Напрасно, напрасно. Как же вы так? Милейшие создания, а какие понятливые, умные, ласковые. Не хотите завести щеночка? У знакомых как раз ощенилась девочка. Нет? Напрасно, голубчик. Вы очень многое теряете. Беклемешев поддакивал, время от времени поглядывая на часы.

— Хотите чаю?

— Нет, спасибо. Я совсем недавно обедал.

— Обедали? В шесть вечера? Да ни в коем случае, голубчик. Вы себе определенно желудок испортите. Нельзя так.

Светлана Алексеевна произнесла это настолько искренне, что Беклемешев ни на секунду не усомнился: она действительно принимает живейшее участие в полноценности его пищеварительного тракта.

— Светлана Алексеевна, давайте поговорим о Валерии Яковлевиче.

— Конечно. — Она присела, на диван, закурила. При излишней полноте хозяйка оказалась весьма подвижной и грациозной. — Что вы хотели узнать о Валере?

— Ну, например, почему вы развелись?

Светлана Алексеевна задумалась на несколько минут, потом улыбнулась немного смущенно.

— Это долгая и весьма банальная история. — Она помолчала, вспоминая. — Как, впрочем, и миллионы других таких же историй. Видите ли, я очень любила Валеру, но невозможно полноценно жить семьей, когда одна из сторон десять месяцев из двенадцати проводит вне дома. Если, конечно, вы не имеете любовника или любовницу. Наш брак как-то сам собой начал угасать и... однажды я обнаружила, что вместо костра осталась только зола. И как, наверное, всякая женщина, я ревновала мужа, хотя и старалась не показывать этого. Он куда больше внимания уделял армии, чем мне. Казармы, солдаты... Когда мы еще жили в военных городках, все разговоры сводились к армии. Петров сегодня ушел в самоволку, Сидоров выпил с кем-то там еще спирт и, конечно, попался. Иванов подрался. Это же нормально. Представьте себе, что вас насильно втиснули на два года в переполненный троллейбус. Вы адаптируетесь, но та часть вашего «я», которая адаптироваться не сможет, будет искать выплеска. Я уговаривала Валеру: не надо обращать внимания. Все это в порядке вещей. Он вроде бы даже соглашался — и все равно. Ночью прибегает посыльный. Теперь Сидоров подрался с Петровым. Все. Моего мужа нет. Одевался быстрее, чем по тревоге, — она засмеялась натянуто. — Когда случалось ЧП с кем-нибудь из Валеркиных солдат, дежурные по подразделению никогда не вызывали командира части. Всегда посылали дневального за Валерой. Постоянно кто-нибудь у нас дома. «Молодые» особенно. И все что-нибудь жуют. Вы когда-нибудь видели глаза солдата первого полугода службы? Нет? Полюбопытствуйте при случае. В них всегда голод. Два желания — поесть и поспать, — женщина вздохнула. — Валерка — очень хороший человек, но к нему надо было подлаживаться. Он не умеет делить чувства на всех. Для него существует лишь один объект любви, остальное прилагается. Он просто любит. Или не любит. Валера любит армию. Все. Единственным исключением был Лешка. Это наш сын. Гибель Лешки я ему простить не смогла. Поэтому мы и развелись. Если бы не это, до сих пор бы, наверное, жили.

— Вы же сказали, что перестали любить Валерия Яковлевича?

Светлана Алексеевна улыбнулась грустно:

— Голубчик, не любить человека вовсе не предполагает невозможность жить с ним. Одно другому вовсе не мешает, поверьте.

— Простите, если я...

— Ничего, ничего. Знаете, это оказалось гораздо менее болезненно, чем я думала сначала. Сперва кажется, что не можешь жить. Незачем. Потом вдруг замечаешь, что день по-прежнему ярок и солнце светит так же, как и раньше. Дико, я понимаю, но... Таковы защитные реакции человеческой психики. Плохое запоминается, но боль со временем притупляется, сглаживается, обретает обтекаемую форму. Мысли и чувства перестают сталкиваться с ней в лоб, а словно проскальзывают мимо. Своего рода психологическая анестезия. Если она не срабатывает, человек сходит с ума. Становится шизофреником.

— Значит, сына Валерий Яковлевич все-таки любил, — напомнил Беклемешев, уводя хозяйку от разговора о самой себе.

— Нет. Собственно, как сына — нет. Он любил «Лешку в армии», «Лешку — солдата», «Лешку — будущего офицера», «Лешку — будущего генерала». Валера мыслил теми же категориями, что и его отец. Вы ведь знаете, кем был его отец?

— Знаю.

— Вот. К чему это привело? Потеряв и сына, и внука, Яков Антонович умер от сердечного приступа. Мы ведь с ним до последнего дня общались. А Валера даже на похороны собственного отца не смог прийти. В реанимации лежал, — она погасила одну сигарету и тут же прикурила вторую. — Простите, голубчик. Никак не могу избавиться от этой пагубной привычки. О чем это я?

— О странной любви к сыну.

— Ах, да. Лешка дневал и ночевал в казарме. Сперва по частям, потом в учебке. Правда, в плане физического развития ему это много дало, но что касается общения со сверстниками, тут сами понимаете.

— Никаких контактов?

— Это еще слабо сказано. Что вы хотите от ребенка, которого практически семь дней в неделю окружают взрослые люди? Лешка рос «сыном полка». Я просила Валеру оставлять его дома. Нет. «На пользу пойдет», — вот что он говорил. Какая польза? Лешка пропитался армией, а она у нас, мягко говоря, оставляет желать лучшего. А как Валерка им гордился! Боже мой! Сын первый раз стрелял из автомата! Семейный праздник. Мы его дни рождения так не отмечали. Гостей полдома. Ну как же, воин растет. Достойная смена отцу и деду. 

— Валерий Яковлевич много пьет?

— Кто? Валера? Вообще не пьет. Тем забавнее. Гости уже, простите за банальность, вдребадан, а он сидит, сверкает, как пятак. А Лешке, между прочим, шесть лет всего было. Так никто не расходится. Хозяин-то на ногах еще. А когда Лешку в армию забирали, уж как я Валерку просила, плакала, умоляла. Чувствовала ведь — добром не кончится. Говорила: оставь его в Москве. Что ему в этой учебке делать? Он и так умеет в три раза больше любого из них. Нет, уперся. «Чтобы стать хорошим офицером, мой сын должен в первую очередь стать отличным солдатом». Отец ему говорил сто раз. Я внука устрою. Всего один телефонный звонок — и Лешка до сих пор был бы жив. Всего один. Простите, — голос женщины дрогнул. Она поднялась и вышла из комнаты.

Беклемешев прислушался. В кухне зажурчала вода. Залился в лае стафф. Снова шаги. Светлана Алексеевна возникла на пороге улыбающаяся, словно и не плакала только что.

— Простите еще раз, голубчик. Иногда защитные рефлексы дают сбой.

— Ничего страшного. Светлана Алексеевна, у вас есть фотография Валерия Яковлевича?

— Разумеется. — Женщина поднялась, достала с книжной полки толстый альбом. — Почти все. Валерка забрал только те, где он снят с солдатами. — Она открыла альбом, вынула несколько карточек. — Вот. Валера нефотогеничный, но здесь, вопреки всему, удался.

Беклемешев взял карточки. Нормальный мужик, симпатичный. Умное лицо. Губы упрямо поджаты. Нос тонкий. Скулы острые. Судя по всему, среднего роста, но сложен очень прилично. Глаза внимательные. Не те глаза, что он видел сегодня на переговорах. Там был другой человек. Стоит, приобняв жену. По другую сторону от Светланы Алексеевны — улыбающийся подросток лет восемнадцати. Плечистый, спортивный, белозубый. Симпатичный, одним словом, но без налета суровости, как отец. Скорее мягкий, душевный, в мать. Понятно, почему Валерий Яковлевич всерьез взялся за воспитание сына. Беклемешев уже составил себе представление о характере Воробьева, и ему более-менее стали ясны причины «внутрисемейной натянутости». За такими, как Алексей, в школе девочки сами бегают. Этакий Аполлон армейского образца, в лучшем смысле этого слова. В его лице легко угадывалось сходство с матерью, однако глаза были все-таки отцовские. Такие же внимательные, темные.

— Это Алексей?

— Да. Тут ему почти семнадцать.

— Скажите, а как к вашему сыну относились в армии?

— Нормально. Валерка его не выделял. Наоборот, шпынял в десять раз чаще и сильнее, чем других. Говорил: они первый день в армии, а ты в ней рос. Я хотела, чтобы сын в другой роте служил. Боялась, что начнутся разговоры: «У папаши под крылышком» и так далее. Нет, Валерка настоял на своем. Сказал: «В другой роте командир все равно будет знать, что Лешка — мой сын, станет по-дружески опекать, щадить. Я не хочу, чтобы парень рос слюнтяем». Вот так.

— А Валерий Яковлевич сильно переживал гибель сына? Я имею в виду, в чем это проявлялось?

— Ни в чем. Во всяком случае, я этого не заметила. Хотя мы мало общались после Валеркиного выхода из больницы. Всего два или три раза. Он был такой... озабоченный, что ли. Торопился с разменом.

— Почему?

— Понимаете, Валерка почему-то решил, что кто- то из его солдат еще жив, и хотел вернуться за ними. Когда его нашли, он был без сознания. Осколок в голове, три пули. Что-то там еще с внутренними органами. Я не запомнила, как это называется. Когда пуля с близкого расстояния ударяет в бронежилет...

— Динамический удар, — подсказал Беклемешев.

— Да-да. Что-то такое. Большая кровопотеря. Врачи в Бурденко сказали, что Валерка не вытянет. Он был даже больше чем мертв и, конечно, никак не мог знать, остались в живых его солдаты или нет. Понимаете? Физически не мог. Я пыталась ему это объяснить. Бесполезно. «Я знаю» — и все. Еще сказал, что если офицер бросает своих солдат, то это не офицер, а, простите, г...о. Иногда мой бывший муж становился очень упрямым. До идиотизма.

— И что же дальше?

— Он продал отцовскую квартиру и уехал туда. Месяца через три вернулся. Бледный, оборванный, истерзанный какой-то, замученный. Больно было на него смотреть. Я за это время нашла вариант размена. Мы все оформили, Валерка тут же продал новую квартиру, уехал, и больше я его не видела.

— Он не звонил? Может быть, кто-нибудь из знакомых что-то о нем знает? — Беклемешев продолжал рассматривать человека на карточке. — Слухи, возможно, какие-нибудь до вас доходили?

— Да разное говорили. Разное. Знаю точно, что он искал своих солдат. Это у него превратилось в манию. Один офицер из знакомых мужа, — Светлана Алексеевна кашлянула, поправилась, — нового мужа, рассказал, что встретил Валерку где-то под Серноводском. Он там договорился каких-то солдат выкупать. Чеченских.

— Под Серноводском?

— Там временно дислоцировалась одна из частей ОМОНа. У них кто-то видел пленных. Валерка ездил выяснять, — Светлана Алексеевна вздохнула, потерла лоб. — Какая-то жуткая история.

— Скажите, Светлана Алексеевна, как, по-вашему, мог бы Валерий Яковлевич организовать теракт?

Женщина прищурилась:

— Вы теоретически спрашиваете или имеете в виду какой-то конкретный случай?

— Вполне конкретный, — ответил Беклемешев. — Сегодняшний захват двухсот двадцати заложников и Останкинской телебашни. Вы уже видели, наверное? По всем программам только об этом и говорят.

— Нет, — покачала головой женщина. — Я почти не смотрю телевизор. Предпочитаю книги.

— И все-таки?

— Вообще-то, подобные поступки в характере моего мужа, но я уверена, что это не он.

— Почему вы так думаете?

— Видите ли, голубчик, Валера в семейной жизни, конечно, трудно переносим, но он — офицер в лучшем смысле слова. Как говорится, до мозга костей. Дай бог нашей армии, чтобы в ней все офицеры были такими, как он. Так вот, Валера никогда не опустился бы до использования гражданских лиц в качестве «живого» щита. Особенно если там женщины и дети. Для него подобный поступок столь же противоестествен, как для вас... ну, я не знаю... хотя бы щипать траву с клумбы. Абсолютно исключено.

— Может быть, в качестве мести за сына?

— И в качестве мести за сына тоже. Гибель солдата в бою предполагается изначально. В любой, даже самой лучшей армии случаются потери. Война есть война. Валера это понимает.

— Его взгляды могли измениться за последний год.

— Могли, но не настолько.

— А если не в качестве щита, а, допустим, в качестве сдерживающего фактора?

— Наверное, мог бы, но только сперва он обезопасил бы заложников на тот случай, если «сдерживающий фактор» не сработает.

— Понятно. Скажите, зачем ему могут понадобиться деньги?

— Деньги? Голубчик, а зачем вообще нужны деньги?

— Я говорю о выкупе. Десять миллионов долларов.

— Террористы потребовали выкуп? Тогда это точно не Валера. Ради денег он не стал бы затевать ничего подобного. Мой бывший муж хорошо знает, что такое офицерская честь. Именно поэтому он и ходил в капитанах, когда его одногодки уже нацепили майорские, а то и полковничьи погоны. Это, заметьте, при отце-генерале.

— Скажите, а потребовать телемост с правительством он мог бы?

— Не думаю. Валера вполне здравомыслящий человек. Что он им может сказать? Что могут сказать они ему? К тому же... я не думаю, что он вообще сейчас стал бы заниматься чем-нибудь подобным.

— Почему?

— Видите ли... Валера очень тяжело болен. Он покинул госпиталь, так и не завершив курс лечения. Осколок, попавший ему в голову, извлекли, но на его месте образовалась гематома. Врачи сказали, что, если Валера срочно не ляжет в больницу, опухоль будет расти и может даже перейти в злокачественную. У него в мозгу задеты некоторые важные центры. Зрительный, например. Сильные головные боли. Болезненная реакция на яркий свет. Насколько мне известно, в больницу Валера так и не лег... Делайте выводы.

— Ясно, — Беклемешев покрутил в пальцах карточку. — Простите, Светлана Алексеевна, вы не дадите мне эту фотографию? На время, разумеется.

— Конечно, берите.

— Спасибо. И последний вопрос: от вас можно позвонить?

— Пожалуйста, — женщина придвинула телефон. — Звоните на здоровье.

Светлана Алексеевна деликатно вышла из комнаты, закрыла дверь. Беклемешев набрал номер, подошел Сытин.

— Зиновий? Ты где?

— У Воробьевых дома. Тебе удалось узнать что-нибудь новое?

— Кое-что есть. Значит, так, майор Середа и полковник Зубов в финансово-хозяйственном управлении не числятся. Я же сразу сказал, это — прикрытие.

— А полковник Третьяков?

— Третьяков, как ни странно, есть. Он — заместитель начальника отдела материально-технического обеспечения. Тут все чисто. Чрезвычайная межвойсковая связь в их компетенции. Не подкопаешься.

— Понятно.

— Насчет Секаева ты уже в курсе?

— Да.

— А насчет выкупа?

— А что насчет выкупа? — насторожился Беклемешев.

— Террористы отказались от денег.

— Черт побери, я так и знал. Я так и знал.

— Это плохо?

— Это отлично!

— Тогда по поводу СВЧ-генераторов. Балков ходил к Тупицыну, и тот выдал навскидку два десятка фамилий. Все в свое время имели отношение к экспериментам с СВЧ-генераторами. Большинство «наших». Вероятных кандидатов — трое. Работали в одной лаборатории. Сначала в Саратове, потом в Томске.

— Кто курировал лабораторию?

— Совместно. Мы и Министерство обороны. В девяностом один из них был уволен, пытался связаться с прессой. Через месяц попал в пятнадцатую больницу с диагнозом параноидальная шизофрения. Был выписан только в девяносто шестом. С тех пор работает пожарником в Центральном детском театре. Двое других устроились в какие-то малопонятные кооперативы. Под этой «крышей» вполне могут заниматься и генераторами.

— А с лабораторией что?

— Ее закрыли в девяносто втором. Люди рассеялись. Информация разная. Кто-то уехал из страны, кто-то осел в других городах. Украина, Белоруссия, Молдавия. Там их отслеживать сложно, но мы стараемся.

— Занимаются разработкой СВЧ?

— Ничего подобного не установлено.

«Разумеется, — подумал Беклемешев. — Если бы это удалось установить, то мы бы знали и о лаборатории».

— Адреса и телефоны есть?

— Запиши, — Сытин продиктовал. — Ну и последнее. Насчет оружия террористов. Я поднял всех наших осведомителей. Они практически в один голос утверждают, что подобные партии в последние два- три месяца не проходили. А «валы» и «винторезы» в таких количествах они вообще не видели. Такое оружие им без нужды. Дорого, да и приметное слишком. Так что, если бы кто-нибудь попытался заказать даже несколько штук, они бы знали.

— Понятно.

Беклемешев помассировал лоб. После беседы с Шиловым и Воробьевой его подозрения переросли в уверенность. Чтобы получить полную и всестороннюю картину, не хватало лишь деталей.

— Слушай, свяжись со штабом Гражданской обороны и спроси, можно ли воспользоваться их спутником аварийной связи. Если они ответят, что попозже или еще что-нибудь в этом духе, спроси, нельзя ли подъехать к ним в бункер и подождать там. Если и тут ответ будет отрицательным, позвони в компьютерный центр и узнай, есть ли у нас спутники, обеспечивающие прямую связь с резиденцией Президента.

— Ты уже нашел? Да? Ты что-то выяснил?

— Почти все. Звони, я подожду.

— Уже звоню.

В комнату вошла Светлана Алексеевна, остановилась в дверях, спросила:

— Может быть, все-таки чаю?

— Нет, благодарю, — ответил он, прижимая трубку щекой.

Беклемешев не сомневался в том, что Сытину ответят именно так, как он и предсказал. В главном бункере Гражданской обороны далеко не все в порядке. И соответствующий спутник должен быть.

Теперь-то ясно, что в броневике перевозился именно СВЧ-генератор, который террористы использовали в качестве оружия. Очевидно, мощность его слишком мала, и им понадобился усилитель, которым и является Останкинская радиотелевизионная передающая станция. Каким-то образом они добыли информацию о спутниках и, использовав один из них в качестве переадресатора сигнала, нанесли СВЧ-удар по главному командному пункту штаба Гражданской обороны. По сути, террористы построили громадную СВЧ-печь. Цель атаки была вполне ясной: обезопасить себя от отключения электроэнергии. Зачем? Чтобы власти не смогли заблокировать запасной генератор башни, необходимый для повторной атаки, которую террористы намеревались провести позже. Речь шла не о массовых разрушениях, ибо тогда не было бы смысла скрывать наличие генератора. А капитан старался соблюсти секретность. Да и не похоже это на Воробьева. Бессмысленная жестокость не вязалась