Полдень, XXI век. 2009 № 02 (fb2)


Настройки текста:



Колонка дежурного по номеру

Недавние мысли Бориса Стругацкого по поводу работ Юрия Афанасьева по новейшей истории России («Новая газета» от 5 декабря 2008 года), показались мне хорошим ответом на панические настроения части общества или тех граждан, которые ждут не дождутся, когда раскачанная лодка перевернется.

Но гораздо более меня задели размышления по поводу понятия «народ», о которых я часто думаю. Странное понятие, обозначающее всё и ничего одновременно. Табуированность отрицательных черт народа ввиду возникающего тут же призрака ксенофобии отнюдь не мешает эти черты иметь. В то же время распространение каких-то определенных качеств на огромную массу людей, называемых «народом», по меньшей мере смешно и сходно со средней температурой по больнице. Так что же мы понимаем, когда говорим «народ»?

Арифметическое большинство населения? Но оно не имеет свойств, как мы только что выяснили. Наиболее косную и неграмотную его часть, типа «бабки в очереди» или «мужика из пивной»? Но с какой стати отдавать им народное мнение и наши народные традиционные качества: удаль, упорство, терпение, смекалку, талант, наконец?

Мы берем эти качества народа (в данном случае для простоты я буду говорить о русском народе или, если хотите, народе России, чтобы избежать чисто этнического понятия) из мифов и сказок, а также наблюдая жизнь и деятельность великих представителей этого народа. Вот и получается, что таланту русского народа находится иллюстрация в лице Пушкина и Чайковского, смелости — Гагарина или Жеглова (миф, входящий в ряды живых людей) и т. п.

То есть, народ наш мал да удал. И к нему претензий нет. Он всем покажет так называемую «кузькину мать».

Но что делать с миллионами остальных, которые в статье названы «человеческим шлаком», к созданию которого якобы приложил руку Сталин, пытаясь создать «советский народ», а создал всего лишь «совок»? Или это лишь миллионнорукая машина для голосования, которая к тому же всегда вбрасывает бюллетени куда нужно?

Как-то обидно, господа…

Хотя в иных случаях эта машина заболевает бешенством и начинает молотить без разбору тот самый элитный народ, который вышел из ее недр.

Трудно жить с народом, господа. Но другого народа у меня для вас нет.

Александр Житинский

Истории, образы, фантазии

Сергей Синякин Младенцы Медника Повесть (Окончание. Начало в январском выпуске)

Краткое содержание начала повести

Клиника в Израиле. Родильное отделение. Двое неизвестных под угрозой применения оружия заставляют дежурную медсестру показать им ребенка, рожденного Эллен Гриц, недавно переселившейся из России. Их намерения несомненны — убить младенца. Однако в последний момент один из убийц перерезает горло своему напарнику. А потом — и себе… Чуть позже выписавшаяся из клиники мама вновь подвергается нападению. И вновь неудачному — машина, попытавшаяся задавить Эллен и ребенка, врезается в стену роддома.

За расследование берется полиция. Дело поручено инспекторам Маркишу и Григоровичу, которые также приехали в Израиль из России. Выясняется, что врагов у молодой мамы нет. Никого из нападавших она не знает. Тем не менее неудачные покушения на Эллен и ее ребенка продолжаются. Полицейские выясняют, что преступники принадлежат к религиозной организации Земное Братство. Одним из пророков Братства является бывший бизнесмен Гонтарь, внезапно оставивший дела и с головой окунувшийся в религиозную политику. Кроме того, двое нападавших подозреваются в убийстве русского врача Ильи Медника, проживающего в городе Царицын. Становится ясно, что преступления эти связаны.

А в России идет расследование убийства Медника. Занимаются им сотрудники местного убойного отдела. Убийство смахивает на бытовуху, но появляются и другие версии. Оказывается, погибший работал в Институте физиологии человека, а потом из-за конфликта с директором перебрался в гинекологическое отделение больницы.

Милицейское и прокурорское начальство берут расследование под личный контроль. Начинаются допросы сотрудников института. Выясняется, что доктор Медник занимался вопросами генетической модификации человеческого организма. И продолжал эту работу в больнице, разрабатывая новые способы лечения бесплодия. Личных врагов у него вроде бы не имелось. Так, обычные недоброжелатели…

Между тем в больнице происходит кража — похитили личные карточки пациентов Медника.

И становится ясно, что причину убийства доктора надо искать в его научной и медицинской деятельности.

Часть третья. Мистерии сфер

Глава первая

Нечаев уже смирился, что не пошел в отпуск.

Утро среды началось с того, что приехали проверяющие из области.

Управление опять взялось проверять режим секретности, а вызвано это было совсем уже анекдотическими обстоятельствами. В управлении делали ремонт, и начали его с уголовного розыска. Наметили пару кабинетов, вытащили оттуда мебель, которая подлежала безусловной замене. Вместе с мебелью вынесли и два сейфа, прямо со всей секретной документацией. Сейфы были неподъемные, поэтому опера ограничились тем, что опечатали их. Вечером лейтенант из хозяйственного отдела привел суточников, те сноровисто спустили старую мебель, а с ней и оба сейфа, которые были ободранными и имели жалкий вид. Лейтенант посчитал, что и они подлежат утилизации, поэтому отправил сейфы на металлургический комбинат, где их в тот же вечер загрузили в домну. Сгорело все: секретные указания, два не менее секретных приказа, контрольно-наблюдательные дела, а главное — личные и рабочие дела агентов. Скандал случился такой, что решался вопрос не о лейтенанте, а о том оставаться ли в должности начальнику криминальной милиции области, хотя никто не мог объяснить, почему именно он должен нести ответственность за разных раздолбаев. И уж совсем необъяснимо было, почему штаб сразу же затеял масштабную проверку режима секретности во всех подразделениях области.

Проверку сотрудники убойного отдела прошли достойно, особенно оперуполномоченный Гусев, который в последний момент почти на глазах у проверяющего успел вытащить из ящика своего служебного стола пачку сводок наружного наблюдения по уже списанному в архив делу и спрятать их под сейф.

Незаметно пошла полоса везения — в течение недели раскрылись два «глухаря», что перешли с прошлого года, а из десяти совершенных в месяце убийств было раскрыто девять. А вот с убийством Медника пока ничего не выходило.

— Понимаешь, Иваныч. Я уже понял, что все с его работай новой связано. Все в искусственно вызванные беременности упирается. Не зря же воры уперли именно эти истории болезней, — докладывал Примус. — И еще — мне покоя рассказ Ровного не дает, что Гнатюк нашему покойнику не советовал ввязываться в какую-то религиозную историю, мол, от фанатиков можно всего ожидать. Я Гнатюка пощупал немного, жук еще тот, даже погладиться не дает!

— И не даст, — согласился Нечаев. — У тебя на него нет ничего, а общих точек соприкосновения вы не имеете.

— Такая мешанина получается, — пожаловался Примус. — И вроде любопытные фактики есть, только они пока ничего не дают. Понимаешь, не складывается общая картинка.

— На дамочек установки получил?

— Так ты же сам мне их отписал! — удивился Примус. — Ничего конкретного. А на одну даже установки не сделали.

— Это почему? — насторожился Нечаев. — Сотрудники милиции по соседству живут?

— Да нет, — сказал Примус со вздохом. — Выехала она за пределы России. На землю обетованную счастье искать отправилась. А пятеро… пятеро здесь, все пятеро беременны, даже посторонним заметно. В этом месяце рожать начнут.

— Слушай, — Нечаев перестал листать оперативно-поисковое дело. — А как насчет яйца? Ну, которое мистерии символизировало? На месте оно?

— Не было его, — твердо сказал Примус. — Я еще потом на квартиру заезжал, там родственники собрались, лаются, барахло делят. Надо сказать, родственнички у Медника еще те! Но квартиру дали посмотреть. Нет там никакого яйца.

— Так может его кто-то из родственников того? — предположил Нечаев. — Отначил втихую от остальных?

— Не было, — убежденно сказал Примус. — Я потом с каждым родственником в отдельности профилактическую беседу провел. Намекнул, что будут отвечать за присвоение вещественного доказательства. Они же Уголовного кодекса в жизни не раскрывали! Все упираются: никто не брал. И знаешь, Иваныч, я им верю. Только что ты за символ мистерий держишься? Медник его при жизни сплавить кому-то мог. Или подарить.

— Непохоже, — сказал начальник убойного отдела. — По всему видать, Илья Николаевич прикипел к нему. Что-то этот символ ему говорил, понять бы только — что? Знаешь что, ты этого антиквара установи и выдерни — может, он что интересное расскажет.

— Следак сказал, заслушивание в облпрокуратуре по этому делу готовят, — сообщил Примус.

— Ничего, — печально сказал Нечаев. — Бог не выдаст, свинья не съест. Михаил Кальмаевич — мужик справедливый, в обиду не даст. Да и работаем вроде пока активно, за что упрекать-то?

— Отпуск не дают? — безжалостно поинтересовался Примус.

— А вот этого, Коля, не надо, — сказал Нечаев. — Не фига грязным шилом в душевных ранах начальника ковыряться. А то ведь достанешь, я тебе самому тридцать первого декабря без десяти двенадцать рапорт подпишу.

— А я уже ходил в этом году, — грустно сказал Примус. — В феврале. Я женщин потных не люблю и теплую водку.

* * *

Вычислить антиквара с Пражской оказалось легко — он оказался единственным мужчиной, работающим в магазине. Был он маленький, сухонький и чем-то напоминал Примусу известного баскетбольного тренера Гомельского — щуплый, лысоватый и порывистый в движениях. Антиквар долго и тщательно протирал очки, словно хотел их отполировать до немыслимого блеска, потом надел их и принялся изучать фотографию Медника.

— Удивительно знакомое лицо, — задумчиво сказал он и поднял на Примуса виноватые глаза. — А вот никак я его не припомню. Нет, не могу. Вы уж извините, молодой человек, если бы это была вещь, которая проходила через мои руки, я бы царапины на ней вам назвал. А человека вспомнить — не получается! Извините!

— Скажите, — сказал Примус, — и в вашем магазине в этом году продавалось что-то вроде яйца, опоясанного змеей?

— Хо! — сказал старичок и вновь взял в руки фотографию, некоторое время разглядывал бледное изображение, потом бросил фотографию на стол. — Чего же вы мне сразу не сказали? Правильно! Совершенно верно! Этого человека звали Ильей, и он совершенно не разбирался в антиках. Знаете, есть люди, которым можно обычную гипсовую отливку продать по стоимости скульптур Фидия. Эти новые русские считают, что их дело платить деньги, а цена нужна лишь для того, чтобы похвастаться перед знакомыми. Но этот человек, — старичок постучал желтым ногтем по фотографии, — этот человек не был новым русским. Ему просто понравилась символика яйца. Видите ли, это довольно интересная и старая копия символа Сферических Мистерий. Мистерии проводились древними гностиками, и яйцо символизировало Космос, а змея — Творящий дух. А вместе они символизируют акт творения. Во время инициации скорлупа яйца разбивалась, и из эмбрионального состояния, в котором он находился до внутриутробного философского рождения, на свет появлялся человек. Я объяснил это покупателю, ему очень понравились демиург и ангелы, которых он использует для обустройства мира. Он, не задумываясь, выложил за символ Сферических Мистерий две с половиной тысячи рублей. И вы знаете, у нас с ним состоялся интересный разговор.

Старичок помолчал, нервно пожевал губы. На маленьком лобике обозначились длинные морщинки.

— Конечно, мое дело продавать, а не задавать вопросы. Но меня заинтересовал этот Илья. Понимаете, он совсем не походил на человека, легко разбрасывающегося деньгами. И я поинтересовался, зачем ему это яйцо? Он засмеялся и сказал, что он и есть тот самый демиург, который пока еще не собрал своих ангелов, чтобы почистить этот мир и исправить его. И он спросил меня, доволен ли я жизнью.

— И что вы ему сказали? — не выдержал Примус.

— Боюсь, что ничего нового я ему не сказал, — легкая усмешка тронула тонкие губы старичка. — Вы когда-нибудь встречали человека, который полностью доволен своей жизнью? Лично я таких не встречал, а ведь я видел много людей, раньше работал в столице. Я был знаком с Капицей, с Розенфельдом, у меня в свое время Гафт кое-что покупал. Оч-чень, очень интересный человек! Сестры Вертинские ко мне обращались одно время — им требовалось продать кое-что из папиной коллекции. Впрочем, это никакого отношения к вот этому покупателю, — он снова постучал ногтем по фотографии, — не имеет. Так вот, за всю жизнь я не встречал ни одного человека, абсолютно довольного жизнью. Почему же всем должен быть доволен я?

— И что он вам сказал?

— Он сказал, что, возможно, нашел путь изменить мир и сделать его… — старичок задумался, нетерпеливо защелкал тоненькими костлявыми пальцами. — Ну, лучше, что ли…

— А потом? — уже не скрывая интереса, спросил Примус.

— Потом… — антиквар ласково улыбнулся оперуполномоченному. — Потом он ушел.

— Хорошо, — разочарованно кивнул Примус. — Погодите, я сейчас все запишу, а вы распишетесь.

Антиквар удивленно посмотрел на него.

— Погодите! — сказал он. — Но ведь эта не вся история!

— Не вся?

Антиквар кивнул.

— Думается, вам будет интересно знать, что в прошлую среду мне принесли символ Сферических Мистерий назад. Но принес его не тот человек, который купил. Его принес совсем другой человек. У меня даже появилась мысль, что он приобрел это яйцо не совсем достойным путем. Понимаете, таким людям предметы антиквариата совершенно не нужны, разве что эти предметы будут сделаны из куска золота и усыпаны драгоценными камнями. Но поскольку никто меня не предупреждал… Короче, я принял это яйцо назад. Я даже не стал брать его на комиссию, я заплатил покупателю тысячу рублей, и он был страшно доволен.

— А фамилию его вы, конечно, спрашивать не стали?

Старый антиквар оскорбился и погрозил собеседнику пальцем.

— Ошибаетесь, — сказал он. — Прибыль, конечно, дело немаловажное, но Матвей Гараев не привык нарушать законы. Я взял у него паспорт и оформил акт приемки.

— И вы уверены, что это именно то яйцо? — поинтересовался Примус. — Ну, вы же знаете, Матвей Ипполитович, копии в одном экземпляре не бывают.

— Я держал символ Мистерий в своих руках, — важно сказал старичок. — Поэтому я совершенно точно могу сказать, что яйцо было тем самым.

— Квитанция у вас? — заторопился Примус.

— Молодой человек, — с расстановкой сказал антиквар. — Я стараюсь держать документацию магазина в порядке. Закон надо уважать, если ты перешагнешь через закон, в другой раз он через тебя переедет! Я взял у него паспорт и оформил акт. Акт подшил в бухгалтерских документах. Я аккуратный человек, не люблю, когда в делах у меня какие-то беспорядки.

Вот так, главное — общаться с людьми, что-нибудь интересное обязательно выплывет! Оперуполномоченного Евграфова съедало нетерпение.

— Значит так, Матвей Ипполитович, — сказал он. — Сейчас берем машину, едем в магазин и изымаем квитанцию. Яйцо вы уже продали?

— Нет, — признался антиквар. — Это же штучный товар, на любителя.

— Вот, вот, — сказал Примус. — Этот самый символ мистерий тоже придется на время изъять. А потом мы с вами вернемся назад. Вы с нашими экспертами попробуете фоторобот сделать. Вы же его хорошо запомнили? Ну, того, кто яйцо вам обратно принес?

— Как вас, — сказал старик. — Честно говоря, вы оба мне менее симпатичны, чем купивший у меня яйцо Илья. С него я хоть прибыль поимел, а с вас одни убытки, неприятности и волнения.

Глава вторая

Если верить акту антиквара Гараева, скульптурную статуэтку, символизирующую Сферические Мистерии, сдал 30 июля некто Теркин Бронислав Дмитриевич. Примус позвонил в розыск районного управления внутренних дел по Центральному району и навел справки. В розыске Теркина хорошо знали, два раза отправляли его в Урюпинскую колонию за кражи личного имущества граждан. Узнав это, Примус поскучнел: квартирный вор очень редко подписывается на убийство, разве что крайние обстоятельства его к этому вынудят. Не исключался вариант, что этот самый Теркин мог совершенно случайно оказаться в доме убитого, увидеть раскрытую дверь, заглянуть в квартиру и прихватить на память о посещении некоторые сувениры. Правда, только дебил мог что-то взять из квартиры с криминальным трупом, но, судя по предыдущим кражам, Теркин особым интеллектом не отличался. Первый раз, хорошо почистив квартиру одного торгового работника, он принялся распродавать ворованное барахло прямо из своей квартиры и был взят с поличным, успев пропить из украденного только несколько золотых изделий и шубу из шкурок енота, о которой торгашка горевала больше всего. Енотовая шуба стоила жулику трех лет общего режима. Второй раз Теркин полез в чужую квартиру с великого бодуна, обнаружил в холодильнике литр «Капели» и тут же оскоромился, закусывая сухой вермишелью, так как ничего более существенного в квартире не оказалось. С выпитого Теркина потянуло в сон, он и прилег на хозяйской постели, которая поразила его своими размерами и накрахмаленным бельем. Но тут на беду Теркина в квартиру заглянула соседка, которой хозяева при отъезде поручили следить за имуществом. Обнаружив на шикарной постели маленького грязного мужчинку, она тут же вызвала милицию. Здоровый сон в чужой квартире принес Теркину еще три года, но уже усиленного режима, а за незадачливым вором прочно закрепилась кличка «Соня».

Так что вполне можно было ожидать от Бронислава Дмитриевича самого нестандартного поведения.

— Покажь символ мистерий, — сказал Нечаев. — Любопытно ведь, верно?

— Спрашиваешь! — Примус полез в свою потертую папку и достал уложенную в прозрачный полиэтиленовый пакет скульптурную группку. Все вместе в размерах не достигало тридцати сантиметров. Как и рассказывали антиквар и Зямин, скульптурная группа представляло собой яйцо, которое обвивал искусно сделанный змей. Яйцо было синего цвета, змей серебристым, а вместо глаз у него были зеленые изумрудики. Тело змея покрывали золотистые насечки.

— Красивая вещица, — сказал Нечаев, взвешивая скулыпурку на руке. — Только не из-за нее нашего дорогого доктора грохнули, совсем не из-за нее. За две с половиной тысячи не убивают.

— Ежу понятно, — нахально сказал Примус.

— Ну что, — вздохнул Нечаев, — выдернем Броньку и пошепчемся с ним насчет таинств Мистерий?

— Предъявить ему нечего, — сказал Примус. — Хоть бы отпечаток пальца оставил…

— Но в квартире он был?

— Может, и был, — вздохнул Примус. — Но могло и так случиться, что эту вещицу ему на реализацию настоящие убийцы передали. Что тогда? Обрубим концы — уже не соберем.

В кабинет Нечаева заглянул Гусев, и начальник сразу вспомнил, что до сих пор не придумал ему достойного наказания за доблестное поведение при проверке режима секретности. Но Гусев сделал невинное лицо и сказал:

— Товарищ полковник, там При… Евграфова к телефону.

— Разрешите? — сказал Примус и, не дожидаясь ответа, скользнул за дверь.

Звонила Вика.

— Товарищ старший лейтенант, — сказала она. — Вы уже забыли бедную женщину?

— Что ты, — искренне сказал Примус. — Просто у нас сейчас такая запарка!

— И вам совершенно наплевать на то, что работники здравоохранения мучаются, можно сказать болеют от отсутствия внимания и ласки? — хихикнула Вика. — В общем, я позвонила тебе сказать, что совершенно случайно нашла рабочую тетрадь Ильи Николаевича. Или она тебе уже не нужна? Вы нашли, кто его убил?

— Что ты, Вика, конечно же, нужна, — сказал Примус. — Уже лечу. Клянусь, брошу все, только в магазин заеду.

— Бери полусладкое, — сказала Вика. — И конфеты, лучше в коробке, я развесные не люблю. Слушай, мент, может, раскошелишься на «Рафаэлло»?

Он положил трубку и возвратился в кабинет начальника.

— Из больницы звонили, — сообщил он. — Там рабочую тетрадь Медника нашли, может, есть что-то интересное. Я гоняю, шеф?

— Давай, — согласился Нечаев.

Он уже заметил, что хорошие новости, как и неприятности, никогда не приходят поодиночке. Если уж начало везти, то колесо фортуны раскручивается до полного оборота.

— Иваныч, я машину возьму? — спросил Примус.

— Хорошо, только скажи Славке, чтобы на связи был.

— Понял! — обрадовался Примус и, чтобы совсем уж поймать за хвост неуловимую птицу удачи, жарко попросил: — Иваныч, стольник не займешь? Девочек поблагодарить надо!

— Наглец, — сказал Нечаев, доставая из удостоверения деньги. — больше бутылки сухача не покупай, твоим девочкам еще работать до вечера. Да и тебе тоже.

Евграфов уехал, а Сергей Иванович Нечаев посидел еще немного над делом, рассеянно полистал страницы этого дела, размышляя о перспективах дальнейшей работы по нему.

Что они имели?

Убили ученого, который работал над проблемами повышения рождаемости и модифицированием человека. А что такое модификация? Изменение его привычных качеств и привнесение новых, прежнему типу не принадлежавших. Уже за это могли запросто убить, чтоб не изгалялся над божественной природой человека. Ну, это к слову… Значит, работает себе мужик, полон идей, но тут у него случается конфликт с руководством института, он бросает все и идет в больницу. С начальством больницы у него отношения нормальные, друзья они с главврачом, вместе когда-то учились, поэтому в больнице Медник чувствует себя свободно и продолжает заниматься исследованиями, причем выходит на уровень, когда начинает мечтать о каких-то всемогущих ангелах, которые станут его надежными помощниками. Надо полагать, что это он так своих модификантов называет. За это тоже могли убить. Например, за то, что эксперименты провел, не согласовав это с подопытными кроликами, а может, кто-то серьезно опасался конечных результатов этих экспериментов. В конце концов, это и случилось — труп Медника явился веским тому подтверждением. Перед смертью его кто-то явно пытался разговорить, делая инъекции соответствующих препаратов. Трудно сказать, добились ли убийцы от доктора каких-нибудь сведений, но сразу за убийством они взламывают кабинет доктора в больнице, переворачивают там все и уходят, прихватив шесть историй болезней. Спрашивается, зачем им это нужно? Получается, что подопытными объектами Медника были именно эти шесть женщин или кто-то из них. А что за эксперимент он проводил? Вводил измененную на генном уровне сперму, чтобы получить своих модификантов? Тогда родственники подопытных или сами подопытные не имеют к убийству отношения. Про себя они сами знали, а остальное их не должно было волновать. Да и про себя что они знали? Забеременели, беременность развивается успешно… А успешно ли? Надо Примусу сказать… тьфу ты, дал же Бог человеку кличку… Евграфову надо сказать, чтобы он съездил в поликлиники, где состоят на учете эти женщины, и выяснил, как протекает беременность. Хотя вряд ли ему что-то расскажут, сошлются на врачебную тайну. И чревата такая любознательность — мужья у них не рядовые. Ладно, пока оставим это направление. А что у нас есть? А есть у нас символ Сферических Мистерий, который после смерти Медника побывал в руках мелкого жулика по фамилии Теркин, который обожал конкретику и наличность, а потому сдал яйцо со змеей в антикварный, по счастливой случайности тот самый, где Медник скульптурку приобрел. Правда, непонятно, как этот предмет оказался у Теркина, и выяснить это можно лишь одним путем — взять его за тощую задницу, напугать хорошенько и вытряхнуть все, что он знает. В запасе еще есть эпидерма, которую эксперт нашел под ногтями убитого. Но сейчас она бесполезна и свою роль сыграет, если появится у нас конкретный подозреваемый.

Не нравилось Нечаеву происходящее, какая-то глупая и необязательная фантастика путала все расследование. Модификанты эти… Ангелы, понимаешь, Медника… Он повторил эти слова вслух. Звучало.

* * *

Где-то около шести часов вечера позвонил незнакомый мужчина.

— Здравствуйте! Мне нужен оперуполномоченный Евграфов. Вообще-то он мне давал два телефона, но первый, к сожалению, не отвечает.

— У вас к нему дело? — спросил Нечаев. — Я его начальник.

— Вот и хорошо, — сказал мужчина. Голос у него был слабый и дребезжащий, словно у старика. — А меня зовут Матвеем Ипполитовичем, я работаю в антикварном магазине на Пражской. Вам это что-то говорит?

— Разумеется, Матвей Ипполитович, — оживился Нечаев. — Вы хотели что-то передать Евграфову? Можете сказать мне, я обязательно передам.

— Уж пожалуйста, — согласился старик. — Не знаю, насколько это будет интересно ему и поможет ли в расследовании этого ужасного убийства, но я, знаете ли, вспомнил еще одну деталь из нашей беседы с этим самым Ильей. Вы понимаете, о ком идет речь?

— Да, да, я слушаю вас, — поторопился ответить Нечаев.

— Так вот, еще он очень интересовался, из каких… э-э-э… сосудов пили в начале первого века.

— И что же?

— У меня была прекрасная книга Германа Вейсса «История цивилизации». Прекрасное английское издание конца девятнадцатого века, с массой качественных иллюстраций. Знаете, мы недурственно провели время, рассматривая и обсуждая их. И мне казалось, что этот Илья очень хочет меня еще о чем-то спросить. Но он так и не решился.

— И все? — несколько разочарованно поинтересовался Нечаев.

— Мне кажется, его интересовал какой-то определенный сосуд, — уже сухо сказал антиквар. — И, кажется, из иллюстраций он вынес какое-то представление о нем.

Глава третья

— Теркин, ты меня достал, — утомленно сказал Примус.

Подумал немного и пригрозил:

— Дождешься, посажу тебя в камеру к пидорам, пусть они, как в старину выражались, твой афедрон обнюхивают! Смотри, ведь опустят по полной программе. Будешь потом улик пчелиный на заднице от знакомых прятать!

— Начальник, — проникновенно сказал сидящий на стуле человечек. — Я же, как на духу…

— Ну, и как ваша беседа движется? — поинтересовался Нечаев, входя в кабинет и придвигая к себе стул. Сел и принялся внимательно разглядывать Теркина. Тот попробовал нагло перехватить его взгляд, но не выдержал, смутился, опустил глаза и заерзал на стуле.

— Брешет, товарищ полковник! — сказал Примус. — Мне с ним даже разговаривать не хочется.

Нечаев взял со стола скульптурку, некоторое время молча разглядывал ее.

— Знаете, что он придумал? — пожаловался Евграфов.

— Знаю, — сказал Нечаев. — Ехал в автобусе, увидел кем-то забытый сверточек, ну, не удержался, развернул, — он показал Теркину скульптурку. — Для Бронислава Дмитриевича из всех видов искусств важнейшим является матерная частушка, поэтому он особо раздумывать не стал, а оттаранил находку в антикварный магазин, сдал ее и урвал свой законный кусок. Или второй вариант — в парке на скамейке нашел.

— В парке, товарищ полковник, в парке, — сказал Примус.

— Да так оно все и было! — взмахнув руками, воскликнул Теркин. — Мамой клянусь, гражданин начальник. В горсаду это было, рядом с кафе «Огонек». Дай, думаю, на скамеечке посижу, может, кто из знакомых пройдет. Сел на скамеечку, сижу, вижу, газетка лежит. Ну, я решил посмотреть, что там в мире происходит. Потянул я газетку, а там…

— А там мешок со звездюлинами лежит! — перебил Примус. — Вот-вот развяжется!

— Погоди, Коля, — мягко сказал Нечаев. — Пусть человек выскажется. Мы-то знаем, что он врет, и знаем — почему он врет.

— Мне больше нечего сказать, — смиренно опустил голову Теркин. — Валяйте, бейте, сажайте, если у вас такое право есть. Конечно, у Теркина две судимости, ему веры нет!

— А врет он, — сказал Нечаев, не обращая внимания на жулика, — потому что не хочет пожизненное получить. Раньше бы ему просто лоб зеленкой намазали, а теперь государство добренькое, придется Брониславу Дмитриевичу белым лебедем плавать, пока время не подойдет деревянный бушлат примерить!

— Это почему? — острым глазом покосился задержанный.

— А чего ж тебе, убийство уважаемого человека с рук сойдет? — удивился Нечаев. — Нет, брат, отмерит тебе наш самый справедливый и гуманный суд на полную катушку.

— Он думает, что ему премию выпишут! — ехидно сказал Примус.

— Какое убийство, мужики! — видно было, что Теркин побледнел. Проняло его, значит. — Какое убийство?

— Убийство уважаемого доктора Медника, — сказал Примус. — Ты что, даже фамилии убиенного не знаешь? Ну, и убийцы пошли — мочат уважаемых граждан и фамилии не спрашивают! Нет, вы представляете, товарищ полковник?

— Какого доктора! — заорал задержанный и даже со стула вскочил. — Нашел я эту хрень, нашел! Не повесите вы на меня своего «глухаря»! Вам, ментам, лишь бы отчитаться, что дело раскрыто, а уж кто убивал, вам вообще дела нет!

— Вот эта штучка, — Примус подкинул на руке символ Сферических Мистерий, — была куплена за две с половиной тысячи рублей гражданином Медником Ильей Николаевичем в антикварном магазине на Пражской. Мы гражданина Медника нашли в квартире с ножиком в спине. А через три дня ты эту штучку сдал в тот же самый магазин. Продавец тебя опознает, будь спокоен, он данные с твоего паспорта в акт аккуратно переписал.

— Вот гнида! — пробормотал задержанный.

— Ты про тысячу рублей? — мгновенно сориентировался Примус. — Правильной дорогой идешь, товарищ Теркин. Колись дальше!

— А нечего мне колоться, — пробурчал задержанный, подбираясь. — Нашел я ее, нашел! Докажите, что не так!

— А что нам доказывать, — пожал плечами Нечаев. — Вещичка из квартиры — вот она. И пальчики твои на хате остались. Наследил ты, Теркин!

— Врешь! — Теркин сел на стул. — Там моих пальчиков быть не может, я на хате не был.

— Так это подправить легко, — невозмутимо сказал Примус и пообещал: — Будут!

Иногда работнику розыска приходится блефовать. Никто бы, конечно, не стал подделывать вещественные доказательства и вносить отпечатки пальцев Теркина в обнаруженные на квартире. Но Теркин судил людей по своей мерке, сам бы он, доведись ему такая возможность, вероятнее всего, так бы и поступил, а потому он работникам уголовного розыска поверил. Поверил и сразу выпустил пар, съежился на стуле — маленький несчастный человечек, зажатый обстоятельствами.

— Вам на меня старик накапал? — поинтересовался он.

— Это я тебя должен спрашивать, — возразил Примус. — Давай, родной, телись. Я тебе точно говорю, дождешься у меня — за паровоза пойдешь!

Теркин посидел немного, расстегнул верхнюю пуговицу на рубахе.

— Вот суки, — выругался он. — Откуда мне было знать, что вещь замоченная?

— А вот это уже серьезный разговор, — сказал Примус, подсаживаясь к нему ближе.

— Ладно, начальник, — вздохнул Теркин. — В общем, дело было так. Когда я на зоне чалился, в моей кентовке был один фраерок — Леша Узелок. Он за разбой срок мотал. Ну, а когда я откинулся, мы с ним одно время переписывались, даже когда он сам на свободу вышел. Ну, когда мы малявами обменивались, я ему отписал, что мать моя умерла и один живу. И недавно он попросил двух его корешей на недельку приютить. Дела у них в нашем городе были. Ну, а мне какая разница? Мне даже и хорошо, они ведь с баблом приехали. Один по виду русский, Теркой его звали, а второй черный, с Кавказа, он мне Мелитоном представился. Что у них за дела здесь были, я не знаю, но уехали они в прошлый понедельник, а на прощание мне Мелитон эту хреновину оставил. Денег, говорит, не дам, у самих в обрез, но вот эта штука, говорит, хороших бабок стоит. Ну и отчалили. А я… — Теркин жалко улыбнулся и развел руками.

— А ты еще раз лоханулся! — безжалостно сказал Примус.

— Да откуда я знал, что эта штуковина с мокрухи? — ощетинился Теркин.

— Уехали они как? — спросил Нечаев. — На машине? На автобусе? Или поездом?

— Поездом, — подавленно сказал Теркин. — Я им и за билетами ездил.

— Так они что, паспорта тебе давали? — быстро поинтересовался Примус.

— Давали, — кивнул Теркин. — Только я в них не заглядывал, как были с бабками, так и отдал в кассу. Кассирша билеты выбила, у меня еще стольник остался, я на этот стольник бутылку «Старки» купил.

— Но вагон-то хоть помнишь?

— Вагон? — Теркин наморщил лоб. — Вагон рядом с рестораном был. Значит, шестой или восьмой, а вот с какой стороны… Я же их в натуре провожал, в вагоне-ресторане пузырь брал, мы его прямо в купе и распили.

— А чего ты их провожать поперся? — поинтересовался Примус. — Ну, приехали и уехали, тебе-то что?

— Так этот… Мелитон… он вроде в авторитете был, — объяснил Теркин. — Я его и уважил, вещи помог к вагону донести.

— Вещи? — в один голос сказали Нечаев и Примус. — Какие вещи?

— Видеомагнитофон и телик маленький, — удивленно глянул на них Теркин. — Мелитон еще хвастался, что почти на халяву их взял!

— А телевизор какой был? — не отставал Примус. — Наш, отечественный?

— Наши таких делать не умеют, — сказал Теркин. — Японский телевизор был, «Сони» называется.

Нечаев поманил оперуполномоченного в коридор.

— Давай, — сказал он, — бери машину и вези Броньку к следаку, пусть допрашивает под протокол. Ну, и опознание с антикваром пусть сделает. А после этого на вокзал. Время отъезда нам известно, поезд — шестьсот девятнадцатый, я сам на нем в Ростов недавно мотался, а вагоны вилкой возьми — до и после вагона-ресторана. Имя Мелитон редкое, на весь поезд одно такое и будет.

— Так что, нам его отпускать? — растерянно спросил Примус.

— Отпускать, отпускать, — подал голос Теркин. — Ну, не при делах я, начальники!

Нечаев выразительно глянул на оперуполномоченного и несколько раз стукнул согнутым средним пальцем по косяку двери.

— Ну конечно, — сказал Примус. — А как же!

* * *

Пока следователь допрашивал свидетеля, Примус съездил на вокзал.

Компьютерный учет, введенный на железной дороге, дал свои плоды — в шестом вагоне поезда шестьсот девятнадцать, проследовавшего тридцатого июля в Ростов, двадцать первое место занимал Мачарашвили Мелитон Гочиевич, паспорт VI-EO № 524095, прописанный в Ростове по ул. Пролетарская, 94. На девятнадцатом месте до Ростова ехал Вахт Герман Иоганнович, паспорт Х-ДН № 782131, прописанный в Ростове по ул. Атамана Платова, дом 3, кв. 11.

— Распечаточку можно сделать? — попросил Примус кассиршу.

— Для милиции — всегда пожалуйста, — лениво и равнодушно сказала кассирша, облизывая полные карминно-красные губы, и склонилась над клавиатурой.

— Я позвоню? — спросил Примус, указывая на телефон. — Начальству…

— Хоть господу Богу, — сказала кассирша. — Если номер знаешь.

— Я не Богу, — сказал Примус. — Всего лишь его заместителю по розыску.

Глава четвертая

— Телевизор с видаком они зря взяли, — сказал Нечаев. — Пожадничали.

— Так ведь в Ростов уезжали, — объяснил Примус. — А вещи обычно в региональном розыске значатся. Кто их в Ростове по Волгограду проверять будет? Да я и не помню, чтобы наш следователь их в розыск объявлял. Паспорта на технику, правда, изъял, сам видел, а розыск, наверное, еще не объявил.

— Ладно, — сказал Нечаев. — Возьми у меня бланк и подготовь толковую шифровку в Ростов. Какие вопросы поставить, сам знаешь. Тетрадочку Медника из больницы забрал?

— Уже полистать успел, — Примус полез в сейф и достал из него толстую потрепанную общую тетрадь. — Ничего интересного. Расчеты какие-то, режимы работы приборов. Но кое-что я все-таки нашел, — он раскрыл тетрадь на странице, отмеченной вложением незаполненной повестки. — Вот, Иваныч, смотри: все шестеро здесь.

На странице и в самом деле был список из шести знакомых фамилий. Список был заключен в рамку, выполненную красным стержнем шариковой авторучки, и над рамкой в правом углу жирно значилось «СГ».

— Я думаю, он так донора обозначил, — сказал Примус. — Но сколько не примерял, ни один из работавших с больницей доноров не подходит.

— Слушай, Коля, — сказал Нечаев. — А оно нам надо? Придет ответ из Ростова. А там, даст Бог, телевизор с видиком изымем. Биологичка свое слово скажет… Ясно ведь, что нашего потерпевшего ростовчане грохнули.

— А за что? — спросил Примус.

— Вот пускай этот вопрос прокуратура и выясняет. Возьмем исполнителей, пусть они следователю и поют, что их заставило на уважаемого доктора руку поднять. Знаешь, я вдруг подумал, может, мы сами городим разную ерунду? А на деле все проще было? Эти Мелитон с Германом приехали навернуть в нашем городе десяток хат, залезли к Меднику в квартиру, а тот приятеля проводил и посапывает себе. Ребятки и взялись на хате шуровать. Только не рассчитали — Медник проснулся. Вот кто-то из них и успокоил нашего гинеколога, или кто он там по своей научной линии. Годится?

— А модификанты? А ангелы? — растерянно спросил Примус.

— А они у нас наложились на реальные происшествия, — сказал Нечаев. — Вот мы и стали искать разные загадки в работе потерпевшего. Ничего, возьмем убийц, они нам сами все расскажут. Крепиться нам есть чем, никуда эти урки не денутся.

— Иваныч, — подумав, сказал Примус. — Слишком все просто. Не так все, не так.

— А ты упрощай, — посоветовал Нечаев. — Знаешь, если ты нашел мертвого бомжа в подвале, не думай, что это переодетый миллионер. Это всего-навсего бомж, и уговорил его лежать тихо другой бомж половинкой кирпича по голове. Ничего сверхъестественного. Ты подписку с Теркина взял?

— Взял, — кивнул Примус.

— Вот и славно. Возьми корочки и бланки и оформляй. Псевдоним ты ему дал или сам выбрал?

— Сам, — сказал оперуполномоченный. — «Вороном» назвался.

— Пусть будет «Ворон», — согласился Нечаев. — Лишь бы стучал как дятел. Ты не затягивай, нашему отделу до конца месяца три вербовки сделать надо.

Николай Евграфов работал в уголовном розыске пятый год и постепенно приходил к пониманию своей работы. Основывалась она на хорошей работе со свидетелями и информации, которая поступает от негласных сотрудников, которых сами работники уголовного розыска называют агентурой, а люди презрительно именуют стукачами. Но зря они так пренебрежительно относятся к ним, среди агентуры есть в своем роде недюжинные и талантливые люди. Зачастую им приходится быть настоящими артистами. Ну, чем для лицедея может обернуться провал на сцене? Метнут в него подгнивший помидор или тухлое яйцо? Это уж в самом крайнем случае. Агент уголовного розыска играет свою роль перед взыскательным и наблюдательным зрителем, который фальши не принимает и отреагировать на нее может, сунув «перо» в бок провалившему выступление артисту. А польза от негласного сотрудника велика. По телевизору мы часто видим, как изымаются огромные ценности, захватываются крупные партии наркотиков, задерживаются сексуальные маньяки и лидеры преступных группировок. И редко кто задумывается, что этим милиция обязана неприметному человечку, находящемуся рядом с преступниками и знающему их замыслы и намерения. Неприятие наше идет от прежних времен, когда благодаря доброхотам, писавшим доносы, интеллигенция нашей страны разделилась на тех, кто сидит, и тех, кого могут посадить в любое время. Причем мало кто задумывался над тем, что уже сидящих в тюрьмах посадили доносы тех, кому еще только предстояло сесть в недалеком будущем. Но агентура уголовного розыска всегда была нацелена на выявление тех, кто и в самом деле мешает жить людям. И свою работу агенты чаще всего выполняли добросовестно. Обычно у агента уголовного розыска есть собственные грешки, поэтому он торопится сдать тех, чьи грехи перевешивают его собственные. К таким людям относился и Теркин. Евграфов не удивлялся, что начальник сразу понял сущность этого человека: у Нечаева и опыта было больше, и людей он знал лучше.

В то, что убийство Медника было случайным, Примус не верил. Если жулики залезли к нему в квартиру случайно, и убийство было спонтанной реакцией на страх перед вдруг проснувшимся хозяином, который становился нежелательным свидетелем, тогда кому и на кой черт понадобилось лезть в его кабинет в первой больнице и воровать истории болезней? Тут у полковника явно не срасталось.

* * *

Шифровку в Ростов он составил в тот же день.

Сам отвез ее в спецотдел, где составленную бумагу проверил улыбчивый Костя Штурм. На исполнение шифровок отводилось три дня, поэтому можно было рассчитывать на скорый ответ.

По дороге из управления Евграфов наскоро перекусил в кафетерии с многообещающим названием «Ням-ням», где подавались пирожки с картошкой и печенкой, а запить их можно было стаканом сладкого крепкого кофе. В другое время Евсграфов бы в жизни сюда не пошел, но есть уж очень хотелось.

Перекусив, Примус решил заехать к Вике в больницу.

Была у него мысль воспользоваться ее помощью для решения одной деликатной проблемы. Но для этого надо было заручиться ее согласием.

Да и, если говорить честно, соскучился он по ней немного.

К его радости Вика была на месте.

— Коленька? — казалось, обрадовалась она, круглое личико ее на мгновение просияло, однако тут же Вика подпустила ядовитую шпильку: — Вас сюда заботы привели или скулы от желания свело?

Но щечку подставила, и это уже внушало определенный оптимизм.

И чего греха таить — времени прошло чуть, а оптимизм уже нашел свое подтверждение. Стоило только дверь на два оборота ключа закрыть.

— Викуль, поможешь? — спросил Примус, глядя, как любовница выбирает из волос шпильки и причесывается.

— А это был аванс или полная оплата? — наморщила носик Вика.

— Аванс, конечно, — сказал Примус, откровенно любуясь ее сильным точеным телом.

— Сволочь вы все-таки, товарищ милиционер, — с легким вздохом сказала Вика. — Пользуетесь бедной женщиной, как заблагорассудится.

Она села на колени Евграфова, обняла его за шею. От запаха ее тела у Евграфова закружилась голова.

— Ну? — сказала Вика, касаясь губами соска его груди. — Выкладывай свои проблемы.

Выслушала, пожала загорелыми плечами, на которых виднелись белые следы от тесемок купальника:

— И все?

— Мне-то ничего не скажут, — вздохнул Примус. — У вас тут, куда ни ткнись, повсюду врачебные тайны.

Вика, загадочно улыбаясь, смотрела ему в глаза, скользя рукой все ниже и ниже.

— Сделаем, — пообещала она. — Только машина с тебя, понял?

Остановила движение руки и легким толчком опрокинула Примуса на кушетку:

— Как там у вас командуют? — жарко шепнула она, склоняясь к лицу Николая. — Старший лейтенант Евграфов, на огневой рубеж шагом марш!

Глава пятая

А ответ пришел уже через два дня.

Ждали его из Ростова, а вместо шифровки прилетел оперативник из министерства. Нечаев его знал — с Ромой Калгиным, тогда еще старшим оперуполномоченным уголовного розыска из Читы, он познакомился в Калуге на курсах повышения квалификации в две тысячи четвертом. Особых представлений не потребовалось, как и необходимости в гостиничном номере. Жена Нечаева уехала в Выборг к родственникам и теперь, как она сообщала по телефону, наслаждалась прогулками по парку Монрепо, катанием на катере по заливу и коктейлями в ресторанчике, что располагался в «Толстой Катьке» — круглой башне бывшей городской ратуши. Нечаев предложил Роману пожить у него. Это было лучше, чем в гостинице, поэтому Калгин с радостью согласился.

— Что тут у вас? — поинтересовался он, когда они с Нечаевым вернулись от начальства.

— А что именно тебя интересует?

— Слушай, Сергей Иванович, — сказал Калгин. — Запрос в Ростов вы посылали?

— В Ростов посылали, — с достоинством ответил Нечаев. — При чем тут Москва?

— А Москва всегда при чем, — сказал Калгин. — Вы направили в Ростов шифровку, в которой просили отработать двух жителей Ростова: Мачарашвили и Вахта. Они вроде бы проходят у вас по убийству.

— Почему же вроде? — удивился Нечаев. — Именно по убийству они у нас и проходят. Как лица, совершившие эти убийства.

— Понимаешь, — сказал Калгин, — уже в этом месяце Мачарашвили и Вахт через Германию вылетели в Израиль, напали на один из роддомов и покончили с собой при весьма странных обстоятельствах. Они пытались захватить ребенка…

— Стоп, Рома, стоп, — возбужденно выкрикнул Нечаев. — А сейчас я назову тебе фамилию женщины, ребенка которой они пытались захватить. Елена Гриц, верно?

Наступило долгое молчание.

— Ну, хорошо, — наконец сказал Калгин. — Кролика из шляпы ты вытащил. Можно аплодировать?

— Можно, — широко улыбаясь, сказал Нечаев. — Можно, Рома!

— А в чем прикол? — ответно улыбнулся Калгин.

Нечаев открыл дверь кабинета, увидел топчущегося у входа Гусева.

— Сбегай к Евграфову, — приказал Нечаев. — Пусть возьмет ОПД по убийству Медника и дует ко мне.

Полистав оперативно-поисковое дело и послушав неторопливый рассказ Примуса, Калгин вздохнул:

— Поработали неплохо. И что вы дальше собираетесь предпринять?

— Собирались, Рома, собирались, — поправил Нечаев и кивнул в сторону Евграфова. — Он вот со следователем должен был в Ростов выехать. Принять меры к розыску вывезенного туда имущества и задержать подозреваемых… — и тяжело вздохнул. — А теперь у нас дело точно зависнет.

— Я тут с общественностью еще кое-какие шаги предпринял, — сказал Примус. — Проехали мы со старшей сестрой больнички по поликлиникам, хотели посмотреть, как беременность протекает. И что же выяснилось? Шестнадцатого августа ровно в пять часов утра все пятеро родили, и, что характерно, мальчиков. Даже вес совпадает у всех пятерых — три пятьсот пятьдесят. А такого просто быть не может. Это уже не совпадение, товарищи начальники, это закономерность. Все пятеро совершенно здоровы, все белявенькие, у всех глаза серые, у всех родинка на правом плече.

— Хочешь сказать, что все-таки это клоны? — задумчиво пробормотал Нечаев.

— Ничего я не хочу, — вздохнул Примус. — Докладываю, как информацию к размышлению. И еще одна информация, Иваныч. Ты знаешь, кто такой Гонтарь?

— Олигарх? — наугад спросил Нечаев.

— И основатель Земного Братства. Островок в Индийском океане прикупил, храм шикарный построил. Но не это главное. Главное в том, что он с заместителем нашего губернатора в дружбанах ходит. И именно он отвалил кучу бабок на реконструкцию Первой больницы.

— Постойте, постойте, — вмешался в их разговор Калгин. — Ничего не понимаю. Что еще за клоны? И при чем тут Гонтарь?

— За Андрея Георгиевича Гнатюка надо браться, — сказал Примус. — Может, он нам что-то объяснит. Думаю, это не конец нашей истории, это ее начало. Если уж они за Гриц в Израиль подались, то следует ждать неприятных сюрпризов и дома.

— Да введите вы меня в курс дела! — с легким раздражением потребовал московский командированный.

Нечаев переглянулся с оперуполномоченным.

— Давай, Коля, вводи человека в курс дела, — сказал он. — А я пока по начальству пробегусь, бумаги накопившиеся подпишу.

Начальник городского управления внутренних дел Домициан Карлович Березко исполненные документы, подготовленные ему на подпись, просматривал с утомленным видом. Землистого цвета лицо было покрыто полопавшимися капиллярами, он беспрестанно потел, хотя в его кабинете работал немецкий кондиционер.

— Допрыгались? — хмуро спросил он. — Дождались, что человек из Москвы по ваши души приехал? Самим раскрывать надо было! По какому делу приехал-то?

Узнав, что москвич приехал по делу об убийстве доктора Медника, оторвался от бумаг и поднял на Нечаева воспаленные глаза.

— Это который по маткам? — спросил он. — И что у вас?

Выслушав короткий, но емкий доклад Нечаева, Домициан Карлович вздохнул.

— Ну, вот. Затянули с командировкой, а теперь этот москвич все пенки снимет, доложит в министерстве, что сам раскрыл. Не умеете вы подать свою работу, потому каждый раз вас шпыняют. Какая у тебя раскрываемость по умышленным убийствам за девять месяцев будет? Восемьдесят два процента говоришь? Не врешь? Смотри, я себе записал, в конце месяца и посмотрим.

Посидел, хмуро разглядывая Нечаева, потом решительно подписал оставшиеся документы.

— Ты уж меня не подведи, — сказал Березко. — Вчера наши обэпники допрыгались: двоих прокуратура арестовала. Мудаки, не дадут спокойно до пенсии доработать!

— Это не про нас, Домициан Карлович, — вздохнул Нечаев. — К нам деньги не несут.

— Да я не о том, — сказал Березко. — Ты мне раскрываемость обеспечь, когда раскрываемость хорошая, при таких проколах легче в кресле удержаться.

Калгина и Примуса Нечаев застал вполне довольными друг другом.

— Ну, что, Сергей Иванович, — спросил Калгин. — Надо Николая в командировку в Ростов посылать?

— Это-то мы решим, — вздохнул Нечаев. — Ты вот покумекай, как нам из Израиля образцы ДНК этих двух гавриков получить. У нас подногтевые с места убийства лежат, сравнивать не с чем. А это будет весомое доказательство. Не знаю, к чему мы придем, но хотя бы убийство Медника закроем.

— Сделаем, — уверенно сказал сыщик из министерства. — Давай телефон, я ребятам из московского бюро Интерпола позвоню. Там Пал Палыч работает. А ты Николая в командировку готовь, — сказал Калгин. — Если он из Ростова телевизор и видеомагнитофон привезет, взятые с места убийства, то вместе с показаниями свидетелей и косвенными уликами они будут весьма убедительно смотреться.

— Да и Лебердон я давно уже не видел, — скромно вздохнул Примус.

— Лебердон? Где это? — не понял Калгин.

— Это так ростовчане левый берег Дона именуют, — сказал Примус. — Сами-то они на правом живут, а на левом гужбанят и отдыхают.

В милицейском сообществе люди быстро сходятся, поэтому, когда ты приезжаешь куда-то в командировку, то дело не заканчивается тем, что тебе пытаются оказать посильную помощь, хозяева пытаются наполнить твою жизнь культурной программой, гостеприимным застольем, ведь никто не знает, куда тебя самого занесет завтра. Нечаев сам мог с большой приятностью вспомнить свои поездки в Грузию и Узбекистан, пока они еще были частью единого государства. Чего лукавить, лучше, если у тебя имеется друг, приятель, хороший знакомый, который тебя встретит с распростертыми объятиями. У Примуса такой человек в Ростове был. Поэтому Примус рассчитывал, что в Ростове не только выполнит необходимую работу, но еще и успеет попить вина на берегу батюшки Дона и посидеть у костра, над угасающими угольями которого ароматно дымятся на шампурах почти готовые шашлыки.

— Начальники, — сказал Примус, — только вы без меня Гнатюка не трогайте. Может, я из Ростова что-нибудь интересное привезу.

— Тут и без этого хлопот хватит, — вздохнул Калгин. — Такое дело, Сергей Иванович, надо думать, как роженицам с детьми безопасность обеспечить. Если уж в Израиле пытались похитить ребенка, то здесь у нас их целых пять, а следовательно, опасность неприятного поворота событий многократно увеличивается.

— Да чего там — многократно, — сказал Нечаев. — Считай, в пять раз.

— Если с мамками считать, то в десять, — возразил Калгин.

— Придется к начальству идти, — вздохнул Нечаев. — Знаешь, что они нам скажут, Рома? К концу девяти месяцев все идет, их сейчас одно интересует — показатели раскрываемости.

— Догадываюсь, — кивнул Калгин. — И все-таки придется идти.

Часть четвертая. Ангелы медника

Глава первая

Редигер Анну Густавовну вели ребята из ОСО.

Это был отдел, предназначенный для розыска и задержания преступников, для борьбы с карманниками, для пресечения продажи наркотиков и иных уголовных преступлений в общественных местах. Если кто-нибудь думает, что схватить за руку карманника просто, то он ошибается. Карманники — виртуозы преступного мира, одна из самых уважаемых каст. Работников опергруппы они через некоторое время уже знают в лицо и даже вежливо раскланиваются при встрече. Попробуй в таких условиях взять карманника с поличным! Но оперативники ОСО с работой справлялись. И это говорит об их способности маскироваться и не выдавать своего присутствия.

Поэтому им смело доверили водить тетку, которая к тому же отягощена ребенком.

Анна Густавовна была спокойным объектом. По знакомым она не ходила, знакомые ходили к ней. Их было столько, что два оперуполномоченных, которым поручили эту работу, устали нервничать и напрягаться при появлении очередного незнакомого лица.

Один из оперативников — Олег Харьковский — работал в опергруппе пятый год и обладал определенным опытом, но второй, Павел Гурьянов, приданный ему в помощь, в сыске был абсолютным несмышленышем. Работа им досталась непыльная, но скучная.

Супруги Редигер жили в отдельном коттедже на застраиваемом пустыре, коттедж этот был одной из немногих законченных построек. Это, конечно, представляло определенные трудности — незваный гость мог незаметно пройти через один из застраивающихся участков, но Харьковский место выбрал очень удачно — с него просматривались все подходы к дому.

— Слышь, Олег, а чего мы эту бабу пасем? У нее муж в розыске?

Харьковский сам обстановку знал плохо. Задачу ему поставили, но подробностями не делились. Но признаваться «молодому» в том, что его самого держат в неведении, не хотелось.

— Тебе-то что? — немного раздраженно сказал он. — Сиди да посматривай.

— Скучно так сидеть, — признался Павел. — Я люблю сидеть с интересом. А когда нас сменят?

Этого Харьковский тоже не знал.

— Когда надо, тогда и сменят, — уже совсем раздраженно буркнул он. — Присягу давал? Обещал мужественно преодолевать все тяготы службы? Так вот, это они и есть.

— Тяготы тяготами, — сказал Гурьянов, — но пожрать бы не мешало. Если бы заранее предупредили, я бы бутерброды из дома взял. Жена вчера такую колбаску купила — пальчики оближешь!

— Вот и облизывай, — вздохнул Харьковский.

Упоминание о еде, когда ты голоден, заставляет о ней думать с удвоенным желанием. Вспоминался шашлык, который жарили на прошлой неделе, прекрасные отбивные, которые постоянно подавали в кафетерии неподалеку от управления, да что там говорить, простых пирожков с картошкой Харьковский сейчас бы умял не меньше десятка, от холодного беляша не отказался бы!

— Может, я сбегаю до дороги? — осторожно поинтересовался не менее голодный Гурьянов. — На повороте на Третью Продольную кафе одного азера знакомого. Хороший мужик! Зайду к нему, выделит по шашлычку служивым людям. Он ментов уважает…

— Иди ты со своим азером, — грустно сказал Харьковский. — Не дай бог, что случится, головы оторвут. Знаешь, кто старших групп инструктировал? Москвич нас инструктировал. А о чем это говорит? О том, что дело серьезное, раз на контроле в министерстве. А ты заладил — пирожки, пирожки…

— Какие пирожки? — удивился младший товарищ. — Я о шашлычке говорил!

Харьковский помолчал.

В желудке посасывало — организм требовал еды.

Да и до дороги было не так далеко — вон она тянется за сосновым леском, рукой до нее подать. А шашлык дело святое, особенно хороший.

— Ладно, — решился он. — Только шустро — одна нога здесь, другая — там. Ты понял? И рацию не выключай, будь на связи. Вдруг понадобишься.

Гурьянов кивнул.

Повеселев на глазах, он запылил по дорожке в сторону кафе своего мусульманского дружка. Не служебное рвение, пустой желудок подгонял. Оставшись один, Харьковский посидел немного на скамеечке, потом прошелся вдоль забора…

Человек не только пьет и ест. Ну, вы меня поняли?

Воровато оглядевшись по сторонам, Харьковский шмыгнул в один из недостроенных домов, торопливо потянул «зиппер» на джинсах и замер, совершенно забыв, для каких целей он проник на стройку.

Прямо перед ним лицом вниз и головой по направлению к дому Редигер лежал мужчина, и рядом с ним зеленела длинная труба огнемета «Шмель». В том, что огнемет снаряжен, а мужчина мертв, даже сомневаться не приходилось.

Глядя на покойника, Харьковский сунул руку в карман и проверил рацию.

Рация работала.

— Тридцать третий, — зашипел он в микрофон, — тридцать третий, ответь тридцать второму!

— Тридцать второй, — забился в ухе бодрый тоненький голосок. — Я — тридцать третий. Докладываю, я на месте. Интересующий нас объект тоже. Веду переговоры.

— Тридцать третий, заканчивайте все и немедленно оттягивайтесь в район патрулирования, — приказал Харьковский.

— Олег, да что? — возмущенно завопил Гурьянов, разом забыв о конспирации. Шашлыки почти уже дожарились!

— Бегом! — приказал Харьковский. — Тут, блин, такое — увидишь, и аппетит пропадет!

* * *

Нечаев присел на корточки и оглядел снаряженный огнемет.

— С зарядом, — предупредил эксперт, ведущий видеосъемку места происшествия.

Что и говорить, машинка была серьезная. Нечаеву однажды приходилось видеть результаты попадания из огнемета в подвал особнячка царицынского цыганского барона. Подвал раздуло, и стены его с потолком стали похожи на накаченный футбольный мяч, если разглядывать его изнутри. А все находившееся в подвале — вещи, люди превратились в прах, который рассыпался при одном лишь прикосновении к нему. Надо думать, что если бы обладатель «Шмеля» выстрелил, семейству Редигер мало не показалось бы.

Но выстрелить владелец «Шмеля» не успел…

— Николай Александрович, что с ним? — поинтересовался Нечаев, заметив, что судмедэксперт закончил осмотр мертвеца.

— Иди сюда, Сергей Иванович, — позвал судмедэксперт.

Нечаев присел над трупом.

— Смотри, — сказал Николай Александрович, задирая рукав рубашки. На белой коже мертвеца синело стилизованное изображение кленового листа с утолщенным черенком.

— Странная татуировка.

— И я про то же, — судмедэксперт отпустил руку мертвеца.

— Обычно наша клиентура баб накалывает, голову быка, кинжалы разные, а тут невинный кленовый листок… Не встречал таких раньше. Но ведь что-то это значит, а?

Судмедэксперт поднялся с корточек, стянул с рук перчатки, бросил их рядом с покойником и встал рядом с Нечаевым. Неторопливо достал сигареты.

— А насчет причин смерти… Ну что сказать? Внешних повреждений нет, — сказал он, пахнув голубоватым дымком. — Никто его не резал, не душил, из пистолета по нему не палил. По некоторым признакам можно судить, что причина смерти не имеет криминального характера — сердце, или, скажем, тромб оторвался… Точнее скажу после вскрытия.

— Повезло людям, — сказал Калгин, подходя к стоящим. — Разнесло бы там все к чертовой матери!

— Меня их возможности пугают, — хмуро сказал Нечаев. — «Шмель» — это не охотничий нож, сегодня они со «Шмелем» полезли, а завтра? Ракеты применять начнут? Ядерный заряд на Царицын сбросят?

— Ну, ядерный заряд им, положим, не достать, — рассудительно сказал Калгин. — Но ты прав: возможности у них нехилые. Сигаретой кто-нибудь угостит?

Судмедэксперт протянул ему пачку.

Калгин закурил, задумчиво оглядывая стройку.

— Интересно, отчего он концы отдал? — вслух подумал Нечаев.

— От излишнего возбуждения, — хмыкнул Калгин. — Адреналин в уши ударил!

— Вот вскрою его и скажу, куда и что ему ударило, — ворчливо сказал эксперт. — А это что еще за явление?

Нечаев обернулся. От недостроенного забора к ним приближался невысокий азербайджанец в джинсах и пестрой рубашке с короткими рукавами. В руке у него был пластиковый пакет. Азербайджанец приблизился и пакет уже не смог скрыть ароматов киндзы и жареного мяса.

— Ребята, — сказал азербайджанец, — не подскажете, где мне Пашу найти?

— Какого Пашу? — удивился Нечаев.

— Пашу Гурьянова из опергруппы, — сказал азербайджанец. — Нельзя так, нехорошо — целый день без еды. Это не работа.

— На улице посмотри, — посоветовал Нечаев.

— Неплохо у вас младшие инспектора живут, — сказал Калгин. — Шашлыки им несут прямо к месту несения службы. Эй, брат, — окликнул он азербайджанца. — Ты иди, иди, нельзя здесь.

Азербайджанец спокойно стоял и неторопливо разглядывал покойника.

— А я его знаю, — сказал он, оборачиваясь к оперативникам. — Два часа назад водку у меня в кафе пил. Целый стакан выпил. Без закуски. Я еще подумал, нехорошо так, говорю ему: хоть лаваш с киндзой пожуй, нельзя так, нехорошо, а он только рукой махнул.

— Тебя, брат, как зовут? — поинтересовался Нечаев.

— Рамизом меня зовут, — сказал азербайджанец.

— Хорошо, Рамиз, задержись немного. Надо все это следователю рассказать, он запишет.

— Сейчас, — сказал азербайджанец Рамиз. — Я только шашлык ребятам отнесу. Хороший шашлык, из настоящего барашка.

Глава вторая

С Анатолием Злотниковым, который носил блатную кличку Золотой, а по линии уголовного розыска именовался Мавром, Нечаев встречался два раза в месяц на явочном месте, которое обговаривалось каждый раз непосредственно перед встречей. Кличку Мавр Злотников получил не зря, было в нем что-то испанское — смуглая кожа, отчаянная храбрость и безрассудство.

Темперамент иногда оказывал Золотому плохую услугу. Его профессия требовала большей сдержанности и внимательного отношения к партнеру. Анатолий Злотников был «каталой», проще говоря, карточным шулером.

В свое время Злотников многому научил Нечаева, раскрыл перед ним приемы древнего шулерского искусства, за которые в прошлом без лишних споров всем картежным коллективом вешали виновного на ближайшем дереве.

Нечаев однажды выручил Злотникова из отчаянной ситуации — мог «катала» загреметь на звонкий червонец. Такие вещи не забываются — постепенно между ними установилось некое подобие дружбы, которая со временем стала привычной и не тяготила ни одну из сторон. Злотников делился с Нечаевым информацией, иногда весьма и весьма ценной, и полагал, что в крайней ситуации Нечаев по возможности прикроет его. Вопрос о деньгах обе стороны никогда не ставили: Нечаеву было стыдно предлагать их «катале», а тот в подачках не нуждался, сам жил на широкую ногу.

Информацией картежник располагал обширной.

Именно он помог Нечаеву раскрыть убийство трех грузин на частной квартире в Краснопресненском районе, по его информации повязали группу мошенников, нагревших предприятия Царицына на полтора миллиарда деноминированных рублей, именно Злотников вывел Нечаева на серийного убийцу Михасева, оказавшись той самой палочкой-выручалочкой, что спасла Нечаева от гнева начальства.

Сегодня он позвонил Нечаеву сам.

— Иваныч, попариться не желаешь? — поинтересовался он.

— Меня уже который день парят, — вздохнул Нечаев.

— Так это же разные вещи! — не согласился Мавр. — Одно дело, когда парят тебя, совсем другое, если паришь ты, ну, и уж совсем иное, если паришься сам. Холодное пивко, балычок великолепный, прогретая сауна, биллиардный стол… Захочешь, можешь на тренажерах покрутиться, их там полно.

— Тебе бы девушек уговаривать. Считай, что я согласен. Где это?

— Профилакторий завода «Ахтуба» помнишь?

— Помню.

— Вот там я тебя к семи и жду. Есть тема, Сергей Иваныч, между прочим. Серьезная тема! Подкатывай, не пожалеешь!

Натуру своего источника Нечаев изучил достаточно хорошо. Если в голосе Злотникова зазвучали фамильярные нотки, значит, информация, которой он располагает, действительно стоящая.

Стало быть, ехать надо было обязательно.

— Рома, вот ключ от квартиры, — сказал он Калгину. — Сегодня тебе без меня придется домой идти. Встреча у меня очень любопытная намечается, а тебя на нее — не обессудь, я пригласить не могу. Лады?

— Что-нибудь серьезное? — поинтересовался Калгин, принимая ключи.

— Пока не знаю. Человечек-то стоящий, он меня по пустякам еще никогда не тревожил. Вернусь, тогда и расскажу.

— Ты знаешь, у меня вся эта история из головы не выходит. Что это за младенчики такие? В Израиле четыре трупа, у нас уже один имеется, и, кажется, он тоже не последний. Ты что-нибудь понимаешь?

— Я в чудеса не верю. А это главное. Все, что происходит на свете, рано или поздно объяснится.

— Это чем же таким он их всех зарядил? — вздохнул Калгин.

Именно об этом раздумывал Нечаев, когда ехал на встречу со Злотниковым.

— Сергей Иванович, — сказал водитель. — Вы там долго будете?

— Ну, как выйдет, — отрываясь от собственных мыслей, сказал Нечаев.

— Я скатаюсь на пару часов?

— Скатаешься, — согласился Нечаев. — Паразит ты, Славка, все мои мысли спутал.

* * *

В предбаннике Злотников чувствовал себя как дома. На нем был черный халат с золотыми драконами, а сам он, влажный от бассейна, вальяжный, расслабленный, неторопливо наводил красоту на столе — огурчики с помидорчиками порезал, слабо дымящиеся куски ароматного мяса разложил, янтарный балык выложил и теперь взялся за сыр с паштетом, словно хотел всей красотой стола заставить Нечаева усомниться в правильности выбранного жизненного пути. А может, и в самом деле хотел заставить усомниться. Кто знает — чужая душа потемки.

— Приветствую, Сергей Иваныч, от всего сердца приветствую, — Злотников положил нож на стол и крепко пожал руку начальника убойного отдела.

Конечно, жулик он был негде пробу ставить, но чем-то Нечаеву он нравился. Наверное, тем, что грабил, обыгрывая в карты, своего же брата жулика и хозяйственных воров, которые растолстели на ворованных деньгах и потому проигрывали их без стенаний и особых сожалений: как пришли, так и ушли.

— Я гляжу, тебе недавно фарт крупный выпал? — кивнул Нечаев на стол.

— Да случилось маленькое событие, — радостно подхватил Злотников. — Понимаешь, Сергей Иваныч, залетел тут в город один хмырь с Магадана. По толстой морде видно, что под завязочку бабками набит. Очень ему с мастером поиграть хотелось. У себя-то в Магадане он в мастерах сам ходил, боялись его местные обыграть, обиду мог затаить. А у нас его бояться некому!

— И как сыграли? — поинтересовался Нечаев, отправляя в рот полоску аккуратно порезанного балыка.

— Ну, на билет до столицы я ему занял, — пожал плечами Злотников. — А там пусть дальше сам думает. У нас здесь не касса взаимопомощи.

— Силен, — усмехнулся Нечаев. — И много поднял?

— А вот что поднял, так это все мое, — укоризненно сказал катала. — Иваныч, ну для чего ты такие нескромные вопросы задаешь? Ты что, в налоговой полиции работать стал?

Увидев, что Нечаев присел к столу, ласково прикрикнул:

— Нет, Иваныч, так дело не пойдет! Сходи сначала косточки пропарь, в бассейне поплавай, а потом мы с тобой оскоромимся! — и плотоядно потер руки: — Натюрморт!

— Тебе легко на этот натюрморт смотреть, — проворчал Нечаев, — а человек целый день не жрамши.

— Вот и нагуляй аппетит, а я пока бутылочку «Смирновской» и баварского пивка из холодильника принесу. У тебя время есть?

— До утра, — сказал Нечаев, расстегивая штаны.

— Ну, до утра мы с тобой сидеть не будем, — рассудительно сказал Злотников. — Разве что маме Чоле позвоним. Может, и правда позвонить?

— Охота тебе макаться в поганые ведра, — вздохнул Нечаев, накидывая на себя простыню. — Вроде взросленький уже.

— Так хорошие девочки сразу замуж хотят, — сказал катала, — о профессии начинают расспрашивать, горят желанием с родителями познакомить. А оно мне надо?

— Ладно, — махнул рукой Нечаев. — Я пошел.

Сауна была раскаленной печью.

Нечаев расстелил простыню на средней ступеньке и сел, чувствуя, как жар смыкается вокруг его тела. Пот долго не поддавался, потом пробился через раскрывшиеся поры кожи, прохладно заструился по телу, моментально испаряясь. Волосы на голове намокли, нагрелись от жара сауны, и Нечаев пожалел, что нет на нем шапочки. Он сидел и терпел, сколько мог, а когда стало совсем невмоготу, вывалился наружу, чувствуя, что кожа его дымится. И ухнул с воплем в холодную воду бассейна.

Злотников ждал его за столом.

Нечаев выбрался из бассейна, сел за стол, вытирая грудь и руки простыней.

— Халат накинь, — посоветовал Злотников. — Такие в гостинице в Дагомысе выдают. Я и увел парочку на память о проживании.

Они выпили и некоторое время сосредоточенно закусывали.

Мало балычка и жареного мяса, на столе еще оказалось сальце с тремя мясными прожилками, рассыпчатая и горячая картошка, даже горячий калач, где его только Злотников выписал для гастрономического удовольствия!

— Иваныч, — сказал Злотников, на время прерывая вдумчивую работу над продуктом. — Я слыхал, в Первой больнице доктора завалили?

— Ну, не в больнице, а дома, — сказал Нечаев. — А тебе что, номер его могилки нужен? Цветы хочешь отнести?

— Вы мокруху раскрыли? — поинтересовался Злотников.

— Глухо пока, — осторожно сказал Нечаев.

— Есть одна тема. — Злотников вновь разлил водку. — Вздрогнем, Иваныч? Как говорится, чтобы между первой и второй пуля не пролетела?

Выпили и опять помолчали, пережидая удар спирта по своим желудкам.

— Есть тема, — повторил Злотников. — Недавно играли мы на блатхате одной. Не скажу, что собрались одни уважаемые люди, но! — он поднял вверх указательный палец. — Кто-то привел на хату двух ростовчан. Одного звали Герой, мама, наверное, кололась, а второй был грузин со странным именем, мне еще кто-то сказал, что с таким именем только знамя над фашистским рейхстагом поднимать… Что-то ментовское в имени было. Ну, не помню!

Нечаев насторожился. Рассказ каталы и в самом деле был в тему.

— Так вот, как я потом узнал, ростовчане приезжали к нам грабануть одного доктора. Я тогда-то не знал, что какого-то доктора ножиком потрогали, это я потом уже все сложил. Резать этого доктора, конечно, никто не собирался, там у деловых какая-то непонятка случилась. Им-то всего надо было: залезть в хату, попугать фраера и взять у него святого короля.

— Постой, постой, как ты сказал? — подался вперед Нечаев.

— Святого короля, — повторил катала. — Так они эту вещь между собой называли. Им ее очень большой человек заказал.

— Имя этого большого человека не называлось? — медленно спросил Нечаев.

— Чего не было, того не было, я же говорю, краем уха слышал, они его между собой Пророком звали, — развел руками катала. — Я смотрю, ты мой рассказ о ростовчанах спокойно воспринял. Знал уже, так ведь?

— Второго Мелитоном звали?

Катала восхищенно причмокнул.

— Точно, Иваныч, Мильтоном его звали. Значит, знал?

— Про святого короля в первый раз слышу, — искренне сказал Нечаев. — Больше ты об этих ребятах ничего не слышал?

Злотников развел руками и потянулся за водкой.

— Говорят, им срочно уехать пришлось. Пригодится?

— Пригодится, — кивнул Нечаев. — Ты не части, я еще раз в парную сходить хочу, а поддатому там что делать? Только мучиться! А что еще нового в ваших сферах?

— Лапина знаешь?

— Это который строительство у нашего мэра курирует? — наугад спросил Нечаев.

— Вот, вот, — кивнул катала, — он в этом месяце уже сто штук спустил, только особых огорчений не вижу. Значит, запустил он все-таки свою жадную лапу в капремонт Дворца эстрады. Раньше-то он штуку спустит и ходит бледный и трясущийся, боится, чтобы жена не узнала. А теперь — герой! Мамоня с грузинскими ворами связался. Они у Левана рядом с его домом гараж арендовали и туда угнанные тачки загоняют. Удобно — дорог-то туда много из центра ведет, а в гараже они ее сразу разбирать начинают. Часа за три разбрасывают и корпус в другой цвет красят. На прошлой неделе они от «торгушки» «форд» увели. Вроде эту тачку они в Краснодар клиенту уже перегнали.

— Интересные вещи ты рассказываешь, Толя, — задумчиво сказал Нечаев. — А что это за штука святой король? Картина? Статуэтка какая? С чем ее едят?

— Хрен ее знает, — честно признался катала. — Я только эти слова и слышал. Ну, что, попаримся и по пиву?

Глава третья

— А этот твой источник, он не мог что-то спутать? — поинтересовался Калгин.

Нечаев сидел за столом и добросовестно оформлял вчерашнюю информацию.

— Святой король… — повторил Калгин. — Странное понятие, почти невозможное. Святых правителей не бывает, им грешить много приходится.

— Это точно, — согласился Нечаев. Подумал немного и дописал: «Снять копию в одном экземпляре и передать ее для оперативного использования в ОБЭП ГУВД». И расписался.

Калгин бегло просматривал суточную сводку.

Нечаев ее уже видел. Ничего особенного за ночь не случилось — две бытовухи, раскрытые по горячим следам, тяжкие телесные повреждения, что были нанесены гражданину Мосалю около кинотеатра «Юбилейный», и изнасилование в дендрарии, которое тревожило Нечаева больше всего. За август месяц в дендрарии изнасиловали трех студенток университета, а в сентябре было два таких нападения, и все они висели «глухарями». Со дня на день следовало ожидать, что на этот беспредел обратит внимание начальство, поэтому Нечаев собирался проехать в районный отдел внутренних дел и обговорить вопросы, связанные с задержанием преступника с поличным.

— Прошлое состоит из легенд, — сказал Нечаев, укладывая листочки с оформленными сообщениями в красную папку с золотым тиснением «На доклад». Сам он такие папки терпеть не мог, но начальству всегда хочется, чтобы в управлении было все, как у людей. Вот по указанию Березко и были заказаны такие папки. Ну нравится человеку, когда к нему приходят с красными папками, украшенными золотым тиснением! Лучше бы он на эти деньги две машины убойного отдела отремонтировал!

— И что это может быть? — настойчиво напирал Калгин.

— Да все, что угодно, — сказал Нечаев. — Все, что угодно, Рома. Это может быть картина, а может оказаться статуэткой, бутылкой какого-то редкостного вина… Все, что угодно!

В дверь постучали.

— Можно? — послышался из-за двери знакомый голос и в кабинет вошел Примус… тьфу ты! — оперуполномоченный Николай Евграфов. — Докладываю по случаю возвращения из командировки, шеф!

— Быстро же ты управился, — удивился Нечаев. — Садись, Коля, докладывай.

— Докладывать особо нечего, — сказал Примус. — Телевизор и видак я привез, они у Мелитона дома стояли. Все чин по чину, номера с паспортными данными совпали. И сомнений никаких, что это нашего доктора вещички. Я и корешки билетов на поезд до Царицына изъял, и справку в железнодорожной кассе получил. Привязать мы их к нашему доктору сможем. А мотив преступления?

— Мотивы пусть следователь ищет, — веско сказал Калгин. — Мы работу сделали, преступников нашли…

— А труп неизвестного с недостроенного дома по улице Тимирязева куда спишем?

— А чего его списывать? — удивился Калгин. — Отказным материалом пойдет. Признаков насильственной смерти не обнаружено. А по огнемету материалы в военную прокуратуру передадим. У нас огнеметы в магазинах не продаются. Если нашли его, значит, где-то у военных утечка. Вот и пусть ищут!

— И тебе не интересно, зачем Вахт с Мачарашвили в Израиль поехали, почему они ребенка Гриц не то похитить, не то убить пытались? — удивился Нечаев.

Калгин снисходительно глянул на него. Как на ребенка.

— Так к нашему убийству это отношения не имеет, — сказал. — Пусть евреи и разбираются в причинах их поступков. А у нас дело ясное: убили, значит, убили. А мы, значит, нашли.

— Да, Сергей Иваныч, — сказал Примус, глядя, как сердито спорят между собой начальники. — Там еще одна заморочка. С полгода назад эти хмыри в Земное Братство вступили. У них в Ростове с разрешения губернатора храм Четырехликого открыли. Они там послушниками были.

— В храме был?

— Был, — сказал Примус. — Обалденные хоромины.

Проверка на ДНК тоже принесла свои плоды: плоть под ногтями убитого принадлежала Мелитону Мачарашвили.

— Ну, мужики, теперь дело техники, — радостно сказал следователь. — Закреплюсь немного, а потом подробно все распишу в постановлении и прекращу дело за смертью обвиняемых. А карточка все равно на раскрытие пойдет. А я уж боялся, что зависнет дело и будут меня за него дергать.

— А если что-то случится? — настаивал Нечаев. — Вон, недавно на Редигер покушались!

— А вот когда случится что-нибудь, тогда и будем разбираться, — неуверенно пробормотал следователь, отводя взгляд в сторону.

— Со свежими покойниками? — уточнил Нечаев. — Так ведь и погоны потерять можно.

— Начальство не поймет, если я при установленных убийцах дело буду держать без решения, — сказал следователь.

— Я понимаю, но и вы понимать должны. Ну, недельку я еще возиться буду, техническую сторону оформлять… Этого хватит?

— Так ведь мы не таксисты, а ты не пассажир, — качнул головой Нечаев. — Это там можно спросить: десятки до центра хватит?

* * *

— У меня очень мало времени, — сказал заместитель директора института Хвощев. Директор был в отъезде, поэтому Примус договорился о встрече с его заместителем. Ему хотелось выяснить некоторые детали из жизни покойного Медника. — Тридцать минут, больше я вам уделить не могу.

— Попробуем уложиться, — оперуполномоченный Евграфов плюхнулся на стул, раскрывая блокнот. — Только смею заметить, Дмитрий Степанович, я человек не менее занятой.

Хвощев снял очки, тщательно протер линзы, водрузил очки на пористый нос и недоуменно и гневно уставился на нахала. Может, на сотрудников института этот взгляд и действовал, но Примусу на него плевать хотелось — невелика шишка, в свое время Примусу и с более влиятельными людьми беседовать доводилось.

— Убили-то вашего сотрудника, — сказал Примус укоризненно.

— Бывшего, — нервно сказал Хвощев. — Бывшего… э-эээ… напомните мне свое имя-отчество?

«Это он мне разницу между нами хочет показать, — понял Примус, — намекнуть, так сказать, что с вершины его положения я блохой, ничего не значащей, кажусь».

— Николай Александрович, — быстро подсказал он. — А вас — Дмитрий Степанович. Мне бы хотелось узнать, над чем в вашем институте работал покойный Медник?

Хвощев с видимым превосходством оглядел опера.

— Видите ли, молодой человек, — медленно сказал он, — не знаю, хватит ли вашей подготовки, чтобы понять те проблемы, над которыми бьются ученые? У вас ведь в милиции, как я понимаю, главная задача — хватать и не пущать, не так ли? А методы научной работы совсем, совсем иные!

— А вы попробуйте, — предложил Примус. — Вдруг пойму?

Хвощев дернул брыластой щекой, похоже, Примус своим нахальством и бесцеремонностью уже стал его донимать, хотя их беседа едва началась.

— Ну, что ж, — сказал заместитель директора института. — Давайте попробуем!

И, уже совершенно не скрывая раздражения и пренебрежения к оперуполномоченному, добавил:

— Чем черт не шутит! Кофе будете пить?

— Не откажусь, — к видимому неудовольствию ученого отозвался Примус.

Хвощев нажал кнопку на селекторе и сказал секретарше:

— Лидочка, нам два кофе. Нет, сервиз не нужен. Лучше что-нибудь повместительней. И кофе сделай покрепче.

Прихлебывая быстро принесенный секретаршей кофе, Хвощев начал просвещать Евграфова.

— Все началось еще в середине восьмидесятых годов. В Институте физико-технических проблем АН над изучением свойств ДНК работал старший научный сотрудник Петр Гаряев. Вы его не знаете, но это неважно. Так вот, совершенно неожиданно для себя он с коллегами получил удивительные результаты. Однажды после бесконечной череды экспериментов исследователи случайно измерили спектр пустого места, на котором несколькими минутами раньше находился препарат ДНК, и луч лазера рассеялся, будто на пути его встала преграда. Спектр получился таким, словно в пустом пространстве по-прежнему находилась ДНК. Потом они расплавили в кювете клеточные ядра и записали на спектрометр, что с ними происходит. Кювету с расплавленной и тем самым уничтоженной ДНК убрали, но лазерный луч снова на что-то наткнулся. Как удалось установить позднее — это были фантомы умерших ДНК. Во время плавления ядер произошла некая «запись» информации с ДНК расплавленных клеток. Тогда исследователи пришли к выводу, что фотоны, рассеянные молекулами ДНК, локализуются в металлических стенках кюветного отделения прибора, образуя своеобразный фантом, в котором зафиксировалась определенная информация.

Медник как раз занимался изучением этого фантома. Спектрометр «Малверн» регистрировал фантом сорок дней. Не исключено, что такой же фантом остается и после смерти каждого из нас. Отсюда можно, кстати, сделать вывод, что сороковины имеют какое-то практическое значение, и наши предки обладали знанием, которое мы бесповоротно утратили.

Пока доступно?

— Более чем, — коротко отозвался Примус, рисуя в блокноте черта с оленьими рогами.

Хвощев поставил чашку на стол, заложил руки за спину и сделал несколько шажков по кабинету.

— В ходе исследований удалось набрести на определенный эффект, ранее не известный науке: наш Гнатюк, исследуя лазерным лучом хромосомы собственной спермы, завернул луч в резонатор лазера и оказался под воздействием излучения. Фотоны, превратившиеся в радиоволны, считали информацию с хромосом в кювете и, если можно так выразиться, обстреляли экспериментатора. Он чуть не погиб: температура его тела поднялась до сорока одного градуса, он не мог пошевелиться, оказался полностью парализован. Организм перестал принимать пищу… Короче, выкарабкался чудом. Но через некоторое время в лаборатории с большей осторожностью повторили эксперимент — и что же? Тяжелых последствий не было. Медник предположил, что люди, подвергшиеся подобному облучению, приобретают волновой иммунитет.

Заместитель директора увлекся. Похоже, он даже забыл о своих сомнениях в способностях оперуполномоченного Евграфова.

— Представляете себе — волновой иммунитет! — сказал он. — А какое это широкое поле для новых идей и открытий! Как, например, до сих пор пытаются предупредить одно из самых страшных вирусных заболеваний — грипп? Сыворотками. А вирус гриппа, как и вирус СПИДа, а с ними и многие другие виды вирусов, обладает способностью видоизменяться. После таких видоизменений, их называют мутациями, организм не узнает «старые новые» вирусы. Обычно болезнь поражает человека, если вирус попал в строго определенные места клеток и хромосом — так называемые «сайты-посадки». У вирусов есть система «радарной наводки», те самые волновые излучения и радиоволны, благодаря которым они легко распознают район внедрения в хромосомы. Надо сказать, что и сам вирус напоминает лунный модуль, приземляющийся в строго определенные места. Но если сканирующее поле вируса исказить, то он и его хромосома не узнают свое место посадки и «приземлятся» на другое, безопасное для человека. Никакого заражения не произойдет. Можно еще с помощью волновой генетики создать ложные места посадки. Этим занимался Гаряев в Москве, это же направление отрабатывал по предложению директора института Медник. Представляете перспективность подобных исследований? Можно лечить рак, массу инфекционных заболеваний…

— Вы сказали «отрабатывал», Дмитрий Степанович? — довольно невежливо перебил Примус.

— Да, — ученый сел в кресло. — Внезапно он заявил о своем нежелании работать над этим направлением. Представляете, под это выделены государственные деньги, составлены институтские планы, определены сроки, и вдруг Медник заявляет, что ему, видите ли, неинтересно заниматься данными исследованиями. А хочется ему заниматься проблемами рождаемости и лечением бесплодия, на что его натолкнули некоторые полученные им результаты.

Разумеется, никто не мог ему позволить этого, мы ведь не можем менять направления работ без согласования с Академией наук. Все не так просто, нельзя же уподобить себя капризному ребенку и поставить под удар коллектив! А у нас работает не один десяток сотрудников.

Директор так ему и сказал. И нате вам — Медник встает в позу, ругается со всеми, причем безобразно ругается, просто невозможно простить, а в довершение ко всему швыряет на стол директора заявление об уходе. Да скатертью дорога!

— А чем он хотел заниматься? Ну, ведь чего-то он хотел, верно?

Хвощев пренебрежительно хмыкнул.

— Хотел! — недовольно сказал он. — Лечение бесплодия путем внесения в клетки спермы ДНК донора. Создание здоровых и жизнеспособных модификаций зародышей.

— Именно поэтому он начал работать в Первой больнице?

— Ну да — поэтому! — со злостью сказал Хвощев. — Просто там главврачом его приятель работал, а он в свое время с живым Пророком Гонтарем в одном институте и даже в одной группе учился. У того денег куры не клюют, он Первую больницу в порядке спонсорской помощи так оборудовал, любому московскому институту не снилось. Так что Илья Николаевич знал, куда он уходит! Он все просчитал!

— Да разве это плохо? — удивился Примус. — Ну, не сошелся он с вами характерами, так в больнице он своим любимым делом мог заняться, не так?

Хвощев ехидно засмеялся.

— К деньгам он побежал, а не к науке, — сказал он. — Запомните, молодой человек, чистая наука от абортариев далека, там не открытия, а аборты делают. За деньги, между прочим!

Помолчал немного и почти мечтательно добавил:

— За хорошие деньги!

Глава четвертая

— Мужика опознали, — доложил Примус. — Ну, того, которого рядом с домом Редигер нашли. Саенко Мыкола Степанович, гражданин Украины. В свое время он был подрывником в дагестанском отряде «Защитники Веры», пять лет отсидел за покушение на министра Дагестана, а потом вроде помер. И вот воскрес. Пальчики его в картотеке ОСО ГНИИЦУИ сохранились, слава Богу, не вычистили. И надо же — пригодились.

— Надо соседям о наших открытиях сообщить, — сказал Нечаев. — Ты бы взялся, Рома. Это ведь серьезно — в послушниках у Пророков церкви Единого Бога террористы ходят и преступные авторитеты. Вообще, церковь эта всегда насилие отвергала, у них даже эмблемой голубя с веточкой мирры в клювике выбрали. А теперь получается, что ребятки-то на многое способны, боюсь, как бы чего хлеще не натворили.

— Сделаем, Сергей Иванович, — сказал Калгин. — Только я думаю, мы опять уперлись куда-то не туда. Рыли, рыли, а до чего-то полезного так и не докопались. Наблюдение с мамаш не сняли?

— Пока не сняли, — сказал Нечаев. — Но ты не думай, что это долго продлится, начальство уже ворчит. Вот если бы им из министерства приказали. Тогда они сразу руку к козырьку кинут!

— Я шефу позвоню, — сказал Калгин. — Доложу обстановку, он распорядится. Пусть он не министр, а авторитет у него достаточный, чтобы ваших начальников приструнить. И вот еще… Пора с Гнатюком встретиться. Глядишь, он нам что-то расскажет. Может, он объяснит нам, что такое «святой король».

— Я тут насчет татуировок выяснил, — сказал Нечаев. — Кленовым листком себя послушники Земного Братства метят.

— Опять Земное Братство, — заметил Калгин. — Это уже случайностью не назовешь. Ростовчане оказались членами братства, огнеметчик этот… И Гонтарь опять же, он деньги на больницу давал…

— Кстати, о Гонтаре. Я тут немного по гостиницам посмотрел, и вот что выяснилось, — оживился Примус. — Начальник службы личной охраны второго Пророка господин Постников был в Царицыне два раза — первый раз десять месяцев назад, а второй — незадолго до убийства Медника. Если точнее — за неделю до него. В обоих случаях прилетал на личном самолете Пророка и жил в частной гостинице на проспекте Жукова.

— Связь, — уныло сказал Калгин.

Зазвонил телефон.

Нечаев взял трубку и долго внимательно слушал невидимого собеседника. На лице его появилось выражение обреченности.

— Хорошо, хорошо, — сказал он. — Сейчас будем.

Положил трубку, оглядел сидящих за столом товарищей и пожал плечами.

— Собирайтесь, в дом Новиковых гранату бросили. Она — из списка.

— Никто не пострадал? — моментально отреагировал Примус.

— Пока не знаю, — сказал Нечаев. — Но об одном трупе точно уже известно — того, кто гранату в окно бросил.

— Черт! — не выдержал Калгин. — Если дела так пойдут, мне у вас до пенсии сидеть.

— Ну и что? — невозмутимо сказал Нечаев, запирая сейф. — Город у нас неплохой, народ доброжелательный, квартиру тебе выделят, в свободные дни на рыбалку ездить будем.

* * *

Семья Новиковых жила на первом этаже, поэтому подобраться к квартире было легко. Конечно, два сержанта, дежуривших в «гражданке» неподалеку, ничего не могли поделать — слишком быстро все произошло. Шел по улице ничем не примечательный гражданин с полиэтиленовым кульком в руках, поравнялся с открытым окном квартиры и баскетбольным движением забросил в окно квартиры гранату.

— А потом он побежал, — сказал старший наряда. — Сделал несколько шагов, за горло схватился, мы подбежали, смотрим, а он уже не дышит.

Покойник лежал под деревом, накрытый куском черной полиэтиленовой пленки.

На месте окна зиял проем с торчащими в разные стороны кусками древесины, еще недавно бывшими рамой. Асфальт под окном был усеян битым стеклом. Пахло жженой пластмассой.

— Вы его накрыли? — спросил Нечаев.

— Так точно, — сказал старший наряда. — Чтобы внимания не привлекать и обеспечить сохранность всех возможных вещдоков до прибытия следователя прокуратуры.

— А дальше?

— А дальше мы разделились. Фалеев, — сержант кивнул на напарника, — остался труп охранять, а я в квартиру побежал. Он ведь, гад, гранату в детскую комнату швырнул. Хозяйка на кухне была, она не пострадала. Муж — на работе. Дверь детской тоже вынесло, настенный шкаф в коридоре разнесло. Стоим с ней и боимся в комнату заглянуть. Потом слышим, ребенок заплакал. У меня от сердца отлегло — повезло, значит, пацану, живым остался. Мы с хозяйкой в комнату вошли, смотрим, кроватка в щепки, а пацан в конвертике невредимый лежит и пузыри пускает…

Он посмотрел на Нечаева и жалобно добавил:

— Не успели мы. У подъезда даже скамеечки не было, вот и пришлось в стороне сидеть.

Во двор въехали две легковые машины.

На одной приехала следственно-оперативная группа из районного отделения милиции и судмедэксперт, которого районные милиционеры захватили из городского морга. На другой приехал сам районный прокурор и его следователь.

Полный прокурор с трудом выбрался из машины, подошел и поздоровался с Нечаевым.

— Что тут, Сергей Иванович? — тонким голосом поинтересовался прокурор.

— Гранату кинули в квартиру, — пояснил Нечаев. — По счастливому стечению обстоятельств никто не пострадал.

— Преступника задержали?

Нечаев кивнул в сторону куска полиэтилена, накрывавшего труп.

— Вон лежит!

— Милиция подстрелила?

— Зачем милиция? Сам! — сказал Нечаев.

— А с чего это он так? — искренне огорчился прокурор.

— От волнения? — предположил начальник убойного отдела.

— Шутить изволите? — прокурор шагнул вперед, приподнял край полиэтиленового куска, быстро оглядел труп. — Гляди-ка, молодой!

Выпрямился, оглядел собравшихся.

— Будем работать? Ты в квартире уже был?

— Только подъехал, — сказал Нечаев.

Вместе с прокурором они зашли в квартиру. Бледная испуганная женщина сидела на кухне, прижимая к себе ребенка.

Детская комната была посечена осколками, похоже, нападавший бросил лимонку. У ребенка не было ни единого шанса выжить после взрыва. Ни единого. Двести осколков пришлись на сравнительно небольшое замкнутое пространство. Они должны были изорвать ребенка в клочья.

— Твою мать! — сказал прокурор.

Нечаев вышел на улицу. Следователь прокуратуры уже сидел на табурете, который ему вынесли из квартиры. Эксперт, натянув белые резиновые перчатки, осматривал труп. Чуть в стороне толпилось несколько любопытствующих зевак. Оперов уже не было видно — пошли по квартирам.

Нечаев подошел к трупу, около которого возился эксперт.

— Михаил Евгеньевич, — попросил он, — можно мне на его левое предплечье посмотреть?

— Любуйся, — сказал эксперт.

Татуировка в виде листка клена, к большому сожалению, оказалась на месте.

Глава пятая

— Не люблю, когда в наши дела наука лезет, — сказал Примус, когда они вернулись в отдел. — Нет, чтобы просто, без затей особых — топориком по голове, и все понятно, все просто — повздорили два дурака, только один порасторопнее оказался. И раскрывать такие «мокрухи» приятно. Как писал бывший начальник Московской сыскной полиции Кошко: «Так было совершено зверское и незатейливое убийство». А тут сплошные непонятки начались.

— Они еще не кончились, — вздохнул Нечаев. — И потом, хрен с ней, с наукой. Меня больше беспокоит, что в наши дела религия вторглась. Вот это уже хуже всего. Религия как политика, если полезет, мало не покажется.

— Мужики, — предложил Калгин. — Давайте попробуем систематизировать факты.

— Давайте, — обреченно отозвался Нечаев. — Давайте систематизировать.

— Что мы имеем? — оживился Калгин. — Мы имеем Первую больницу, которую оборудовали не хуже института, и спонсором этого выступил всем известный Николай Гонтарь, олигарх и по совместительству Пророк Единого Бога. Факт?

— Так, Рома, так, — кивнул Нечаев. — Рули дальше.

— В эту больницу перешел работать доктор биологических наук Илья Николаевич Медник. Со скандалом бросил работу в институте и пошел в больницу.

— Ну, это не удивительно, — подал голос Примус. — Как сейчас докторам наук платят, выгоднее в абортарии пахать или осеменением заниматься.

— Погоди, погоди, — погрозил пальцем Калгин и снова заходил по кабинету. — Занимается он лечением бесплодия, вопросами репродуктивности, но в один прекрасный день его находят в родимом доме с ножом в спине и сильнодействующим препаратом в крови. Из чего следует, что перед смертью от него чего-то хотели добиться. Обязательно людям надо было у него что-то важное узнать. Факт?

— Дальше, — сказал Нечаев.

— Дальше, так дальше, — Калгин прошел к окну и встал, глядя через стекло. — В ту же ночь неизвестные проникают в больницу, вскрывают кабинет покойного доктора, похищают его записи и шесть анамнезов.

— Чего? — не понял Нечаев.

— Историй болезней, — пояснил Калгин. — Хотя беременность можно назвать болезнью только с огромной натяжкой, и при этом надо ненавидеть детей любого возраста. Мы с абсолютной точностью установили, чьи именно анамнезы были похищены. И вышли мы на шесть женщин, которые зафиксированы и в черновой тетради Медника, как-то странно объединенные пометочкой «СГ», которую мы считали за зашифрованное обозначение донора. Пока все правильно?

— Пока правильно, — с ноткой ревности согласился Примус. — Только прошу вас отметить, что весь объем работ…

— Это потом, — остановил его Калгин. — Оперативным путем мы выходим на двух ростовских жуликов, которые должны были любым путем изъять у Медника нечто, именуемое «святым королем». Мирным путем этого сделать не удалось, поэтому ростовские бандиты прибегли к последнему аргументу и нашего потерпевшего прирезали. Более того, по жадности своей они увезли в Ростов некоторые вещи Медника, которые позволили нам идентифицировать их как убийц.

Позже выясняется, что наши ростовские пострелята рванули в Израиль, куда выехала одна из пациенток убитого доктора — Елена Гриц, правильно? Там они хотели не то расправиться с ребенком, не то похитить его, но в результате непонятной и темной истории перерезали друг другу глотки. И тут выяснилось, что они, несмотря на свое бурное прошлое, являются послушниками Земного Братства, которым руководит уже известный нам Николай Гонтарь. Пока правильно?

— Верной дорогой идете, товарищ, — кивнул Нечаев. — Только вот куда она нас приведет?

— Дальше — больше, — сказал от окна москвич. — Тут уже у нас совершенно странное покушение на гражданку Редигер, которая опять же является пациенткой доктора Медника. У покушавшегося был при себе мощный огнемет, но он им не воспользовался, а вместо этого помер сам, не успев причинить вреда окружающим. И он тоже входил в Земное Братство. Кстати, установили причину его смерти?

— Пламенный мотор подвел, — сказал Примус. — И ведь сердце совершенно здоровенькое, с таким два столетия прожить можно.

— И, наконец, наш сегодняшний гранатометчик, — кивнул Калгин. — Судя по его цветущему виду, особыми заболеваниями он не страдал, разве что алкоголизм его в иные дни донимал. Но его плечо тоже отмечено печатью Братства. Вывод: ко всей этой истории имеет непосредственное отношение Второй Пророк Земного Братства Николай Гонтарь.

— Убедительно, — сказал Нечаев. — И куда нас приведет эта версия?

— Откуда я знаю? — сердито сказал столичный опер. — Пока выходит одно: Пророк Земного Братства был заинтересован в опыте доктора биологических наук Медника, а потом вдруг решил убить всех детей, которые родились в результате усилий доктора у практически бесплодных женщин.

— Клоны? — безнадежно поинтересовался Примус, грустно глядя на начальство.

— А у тебя есть другие идеи? — повернулся к нему Калгин.

— Начальники, — сказал Примус. — Я соглашусь, я податливый — предположим, все эти женщины и в самом деле выносили клонов господина Гонтаря. Тогда объясните, зачем ему это нужно и почему он решил от них избавиться? И еще… Кто-нибудь объяснит, что происходит с теми, кто хочет убить этих прелестных детишек?

Калгин мрачно молчал.

Нечаев, барабаня пальцами по столу, смотрел на него.

Телефонный звонок, резко прозвучавший в кабинете, они восприняли с каким-то странным облегчением, словно он освобождал всех троих от дальнейших размышлений.

Нечаев долго слушал невидимого собеседника, потом положил трубку на рычаги.

— Хотите еще одну проблему? — уныло спросил он. — Сегодня в двенадцать часов гражданка Бекталова Анна Гавриловна из того самого списка посетила ЗАГС Центрального района, где заключила брак с гражданином США Майклом Уэстом. После чего они с мужем в агентстве компании «Волгоаэро» заказали билеты до Москвы на сегодняшнюю пятницу.

Некоторое время все трое молчали.

— Может, нам как-то слить это дело в ФСБ? — не глядя на товарищей, сказал Калгин.

— Там тоже дураков нет, — тихонько возразил Примус. — Ну, нет там Скалли и Малдеров, помешанных на инопланетянах и всемирных заговорах. И вообще, кому нужна истина, которая где-то рядом?

* * *

Андрей Георгиевич Гнатюк на ученого совершенно не походил.

Скорее его можно было принять за «торпеду» — рядового члена организованной преступной группировки: широкие плечи, бычья шея и хорошо развитая мускулатура, которая заметно бугрилась под футболкой. Для пущего сходства не хватало лишь золотой цепочки на шее, да и то сказать, многие бандиты давно уже отказались от ношения цепочек, глядя на то, как эти цепочки становились причиной смерти более неудачливых собратьев.

И лицо у Андрея Георгиевича не соответствовало облику ученого, сложившемуся в воображении Примуса. Вот только цепкие внимательные глаза, смотревшие с грустной иронией на происходящее, не слишком гармонировали с общим обликом.

— Даже не представляю, чем могу быть вам полезен, — сказал Гнатюк, удобно устраиваясь на скрипучем стуле.

— Как же, как же, Андрей Георгиевич, — в тон ему сказал Примус. — Вы ведь с Ильей Николаевичем Медником работали.

— Работал, — подтвердил Гнатюк. — Но это не значит, что я располагаю какими-то сведениями, которые помогут вам в раскрытии убийства. В домашние дела Илья Николаевич меня не посвящал, а то, чем мы с ним занимались в институте, вряд ли вам поможет в расследовании.

— И все-таки, — улыбнулся Примус.

Гнатюк посидел немного, внимательно разглядывая оперуполномоченного.

— Извольте, — неожиданно легко согласился он. — Мы занимались исследованиями ДНК. Интересно и заманчиво узнать, каким образом в ДНК записана наследственная информация, каким образом запускается механизм формообразования, почему ДНК, скажем, стрекозы формирует именно стрекозу, а не что-то иное. Мы установили, что колебания графики отображают звуковые, или акустические, процессы, происходящие в молекулах ДНК. Молекулы подавали голос! Я не знаю, поймете ли вы, но акустические колебания ДНК обладают частотой до ста герц, что сравнимо с частотой человеческого голоса. Чуть позже мы попытались узнать, что происходит с физическими полями клеточных ядер во время их разрушения. Для этого мы нагревали ДНК до сорока трех градусов по Цельсию. И что же? На осциллографе появились высокие всплески кривых, словно это были сигналы «SOS». Молекулам ДНК было больно, и они «жаловались» на свою «боль». Но самое страшное началось при дальнейшем повышении температуры. Плавились жидкие кристаллы, на которых записывается наследственная информация в ДНК, стирались высокие генетические программы развития организма, и «слышался» такой хаос «звуков»! Осциллограф чуть ли не зашкаливало. Жидкие кристаллы молекул ДНК умирали… И эту смерть подтверждали странные акустические колебания, которые походили на крики боли. Потом мы убедились: акустические колебания, которые излучает ДНК, зависят от ее происхождения. ДНК различных живых существ будет излучать разные колебания. Грубо говоря, на всех ДНК записана первичная информация в виде слов. Организм информацию считывает и в соответствии с ней развивается. Понимаете? Спрашивается: кто «включил» эти программы развития? Почему идет формообразовательный процесс? Из одной группы клеток вырастают мышцы, из другой — кожа, из третьей — желудок и так далее. Если программа нарушена — на свет появляются уроды. Постепенно мы пришли к мысли, что набор всех хромосом есть не что иное, как динамичная совокупность голограмм. В процессе развития плода в утробе матери в его крохотном тельце образуется множество волновых объемных «картинок». Они и обеспечивают волновые схемы «строительства» организма. «Картинки» задают маленькие послойные планы построения организма.

А дальше у нас с Ильей Николаевичем начались разногласия. Меня интересовала возможность расшифровки кодов, а Илью Николаевича больше интересовало практическое применение найденных эффектов. Но было еще руководство института. Оно предложило третье направление: разработку волновых методов лечения вирусных заболеваний и отработку методов диагностики заболеваний путем анализа радиоизлучений исследуемых генетических структур. Разные спектральные составы должны рассказывать о болезнях, которые живут в теле пациента и со временем могут проявиться. Еще одно направление, которое наметил институт: диагностика заболеваний помощью снятия спектра электромагнитных излучений с человеческого голоса. Записываем голос человека, оцифровываем эту запись, а потом обрабатываем по нашему фоновому принципу и выделяем определенные частоты, которые характерны, скажем, для предгриппа или предрака. В голосе все это есть, надо только провести дифференцирование… Боюсь, вам это неинтересно. Вот и Илье Николаевичу это стало неинтересно, он вспылил, разругался с руководством, хлопнул дверью…

— А вы? — осторожно поинтересовался Примус.

— А я не Александр Матросов, — сказал Гнатюк. — Не мое это дело — на амбразуры кидаться. Мне семью кормить надо. Я принял институтскую программу исследования.

Нечаев стоял у окна и в разговор не вступал. Он даже не оборачивался, составив определенное мнение о Гнатюке.

— И с покойным Медником после ухода из института вы не встречались и какие-либо совместные работы уже не вели? — спросил оперуполномоченный.

— Нет, — твердо сказал Гнатюк. — Я же говорю — обижен он на меня был.

Гнатюк врал, но поправлять его Нечаеву не хотелось. Возможно, он подспудно боялся услышать что-то очень неприятное, окончательно запутывающее происходящее. Он чувствовал, что своим расследованием все они вторгаются в странную и запретную область, в которой вопросов возникает больше, чем существует ответов на них. Но Примус думал иначе. В противном случае он не задал бы следующий вопрос:

— Когда вы с Постниковым виделись в последний раз?

Лицо Гнатюка побагровело? но он промолчал.

— И некоторые исследования вы для Медника вели, — безжалостно добил его Примус. — Ну? Что мне вам все рассказывать? Святой… — и оперуполномоченный выжидающе замолчал.

Нечаев искоса взглянул на Гнатюка и поразился: вместо цветущего и уверенного в себе мачо на стуле сидел до смерти перепуганный интеллигент.

— Нет, — сипло сказал Гнатюк. — Не может быть. Этого вы никак не можете знать!

Глава шестая

Испуганного и сбитого с толку человека легко разговорить.

Некоторое время Нечаев и Примус с трудом вытягивали из Гнатюка детали, но после того, как тот сказал главное, речь его полилась свободно и плавно. Единственным признаком волнения был пот на лбу, который Гнатюк то и дело вытирал клетчатым носовым платком.

Года полтора назад начались трения с руководством института, не желавшим заниматься теми проблемами, на которые нацелился Медник. Начальство предпочитало держать синицу в руках и не гоняться за высоко летящими журавлями.

И тут с Медником связался главврач Первой больницы Свешников, который был студенческим приятелем известного олигарха Гонтаря. Гонтарь выделил на переоборудование больницы такие деньги, что все областное начальство перепугалось, а потом стало думать, как эти деньги лучше всего «распилить». Но с этим у них ничего не получилось, деньги в банк пришли не слишком большие, все было поставлено оборудованием, оргтехникой, в институте такого не было, как в этой больнице!

На открытие приехал сам Гонтарь.

И познакомился с Медником.

Нельзя сказать, что они друг другу сразу понравилось, это позже случилось, когда у них начался обстоятельный деловой разговор. Медник к тому времени поместил в европейских научных журналах несколько статей о возможности лечения бесплодия двумя путями — клонированием, с внедрением в ДНК донора половых клеток мужчин, страдающих бесплодием, и облучением стерильных бесплодных клеток записанными голографическими картинками здоровых. Оказывается, Гонтарь за подобными работами внимательно следил, поэтому без лишних обиняков пообещал Меднику финансовую помощь и для начала предложил ему перейти на постоянную работу в Первую больницу.

Уговаривать он умел, не зря в проповедниках новой религии ходил. Медник и Гнатюку предлагал уйти, но Гнатюк поосторожничал — боялся, что работа в больнице очень быстро поставит его вне научного процесса. Правда, отказывая Меднику, он пообещал, что по мере сил и возможностей станет помогать ему во всех начинаниях.

Полгода Медник к Андрею Георгиевичу не обращался, а когда обратился, Гнатюк даже немного растерялся от предложения.

Предстояло работать со Святым Граалем.

В Бога Гнатюк не верил, любое упоминание о магии он принимал в штыки. Удивительно ли, что рассказ Медника он посчитал мистификацией или заблуждением: ну, заработался человек, в мистику ударился.

Выдумает же — Святой Грааль!

* * *

Граалем была названа священная чаша крови Христовой. Кровь эту якобы собрал Иосиф Аримафейский на Голгофе. Согласно неканоническим текстам, кровь Христа, стекавшая по крестному древу распятия, была собрана в чашу. Грааль был той самой чашей, над которой Иисус Христос произнес главное слово Тайной Вечери: «Пейте от нее все. Это Кровь Моя Нового Завета. Испивший ее не умрет вовек». Якобы Иосиф Аримафейский, снимая Христа с креста, собрал в чашу капли крови из язв на руках, ногах и боках, после чего, обвив тело Иисуса богатой тканью, положил его в пещеру.

Иисус Христос при воскрешении повелел Иосифу взять Святой Грааль и хранить Его. Чаше приписывали сверхъестественные возможности.

Все эти легенды и мифы о чудесных возможностях Грааля для Гнатюка не имели никакого значения. Главным было то, что в чашу была собрана кровь, и при благоприятном стечении обстоятельств из нее можно было выделить ДНК Иисуса Христа.

— Однажды в город от Гонтаря приехал Постников, — сказал Гнатюк, — и привез Грааль. Знаете, на первый взгляд сосуд не внушал никакого доверия. Неказистая деревянная чаша, украшенная непонятными письменами по ободку. Примерно до половины она была заполнена густой темной жидкостью. Этого не могло быть, ведь за прошедшее время любая жидкость должна была высохнуть, но первые же анализы показали, что мы и в самом деле имеем дело с кровью. Странное дело, ее было невозможно вылить из чаши.

— А зачем она была нужна? — не выдержал Примус.

Гнатюк исподлобья глянул на него.

— А вы не догадались? — сказал он. — Одной капли крови было достаточно, чтобы произвести на свет любое живое существо. Даже не одно. Второй Пророк Единого Бога решил обзавестись собственным демиургом. Вернувшийся Бог — вот была конечная цель эксперимента. И конечно же, мужским донором должен был стать только Второй Пророк, и никто иной.

— А на деле, значит, произошло совсем иное, — сообразил Примус.

— На деле все пошло не так, как планировал Гонтарь. Мы исследовали ДНК из чаши. Она имела совершенно невероятные психофизические свойства. Медника обуревало нетерпение. Женского донора, способного выносить Демиурга, должен был привезти все тот же Постников, но выбор Пророка затягивался. Не знаю, какими причинами была вызвана задержка, знаю лишь то, что Илье Николаевичу надоело ждать. У него же руки чесались!

— И он поставил эксперимент, не дожидаясь доноров Пророка! — догадался Нечаев.

Теперь ему и в самом деле стало многое ясно. Осталось только поверить в реальность происходящего. Разум восставал, не желая принимать концовки истории. А может быть, все происходившее до этого, вся эта череда случившихся смертей была лишь началом странной, невероятной истории, которая грозила изменить жизнь человечества?

— В качестве мужского донора выступил сам Илья Николаевич, в клетки спермы которого была внедрена ДНК из чаши, доставленной Постниковым. Вы не думайте, я Медника отговаривал, я ведь человек мыслящий и отлично понимал последствия столь опрометчивого шага. Если Пророк хочет стать отцом Демиурга, он не позволит, чтобы этой возможностью воспользовались другие! Но Медник не стал меня слушать! Честно говоря, я сам не знаю, кто выступал в качестве матерей, для исследований я получал только пронумерованные образцы, а наблюдение за будущими матерями вел сам Медник. А потом его убили. Я не сомневаюсь в том, чьих рук это дело. Вы ведь знаете, что Постников в городе?

Постников в городе? Несомненно, это сообщение Гнатюка было крайне важным, но Нечаев не стал акцентировать на этом внимания и даже подмигнул Примусу, чтобы тот не слишком усердствовал с вопросами.

— А откуда Гонтарь узнал о проведенном эксперименте? — поинтересовался Нечаев.

— Так это Илья Николаевич, — опустил голову Гнатюк. — Говорил же ему, говорил! Вера слепа, она не замечает препятствий, а если сталкивается с ними, то готова уничтожить все, что мешает достижению цели. Вы бы слышали, что он наговорил Постникову!

— Послушайте, — сказал Примус. — А чего вы взволновались? Все ведь могло закончиться обычной беременностью. Ну, появились бы на свет прелестные малыши, ведь и женщины были симпатичными, да и Медник далеко не урод…

— Все дело в чаше, — тихо сказал Гнатюк. Понимаете, это не кровь человека. Вернее… не совсем человека. Легче уж представить, что мы все слабые подобия Его.

— И что теперь делать? — неожиданно спросил Примус. — Что дальше-то будет?

Гнатюк поднял голову.

— А это от нас уже не зависит, — качнул головой он. — Они пришли.

Часть пятая. Время демиургов

Глава первая

— Вам уже известно о Граале? — не удивился Постников. — Тогда не вижу смысла скрывать все остальное. Зацепить меня вам все равно не удастся, одного Гнатюка мало, его слово против моего — не более. А иных зацепок у вас нет. Но я уже сам подумывал, что надо объяснить, что происходит. Только вот кому?

Он размял сигарету, но передумал закуривать и положил сигарету на стол.

Его лицо приняло мечтательное выражение.

— Вы не представляете, сколько сил и средств было истрачено мною на поиски Грааля! Мой шеф полагал, что достаточно ему тряхнуть своей обширной мошной, как все загадки будут разгаданы сами собой. Он все воспринимал, как должное, даже мою каторжную работу на него.

Он сел на стул, закинув ногу на ногу, потянулся за графином, налил в стакан воды, сделал несколько жадных глотков.

Нечаев и Евграфов беседовали с ним вдвоем. В дендрарии проводилась операция по задержанию насильника, ловили на «живца», и в качестве этих самых «живцов» использовались самые молодые и миловидные сотрудницы милиции — из паспортно-визовых служб, инспекций по делам несовершеннолетних и следствия. Калгин загорелся и отправился в райотдел посмотреть, как идут дела.

Время близилось к часам, когда насильник выходил на охоту.

Похоже, что и дело об убийстве Ильи Николаевича Медника приближалось к своему финалу.

— Вы ждете признаний? — Постников улыбнулся. — Вы их получите, обещаю, без записи, лично для вас. Я понимаю, звездный час должен был быть несколько иным, но хочется, чтобы кто-нибудь узнал, что случилось. Как всякого богатого человека, Гонтаря не интересовали детали, его интересовал лишь конечный результат. Вы почти все знаете, Грааль попал в руки к Гонтарю, тут подвернулся Медник, и у Второго Пророка появилась мысль стать отцом Демиурга. Медник зря называл свое потомство ангелами, они иерархически стоят значительно выше — они создатели и разрушители миров, ибо несут в себе все наследственные возможности существа, чья кровь была собрана в чашу. Но Пророк хотел быть единственным! То, что проделал Медник, совершенно не вписывалось в планы Гонтаря. Это было нагло — заменить единобожие Гонтаря язычеством Медника. Ха! Едва я сообщил ему о том, что произошло, он немедленно приказал уничтожить родившихся детей. К сожалению, он опоздал. Подозреваю, что справиться с еще не родившими женщинами было легче.

— А так его указание ничем не отличалось от приказа царя Ирода уничтожить всех первенцев, — не удержался Примус.

— Пожалуй, — несколько удивленно сказал Постников и потянулся за сигаретой, лежащей на столе. — Раньше я никогда не рассматривал происходящее с этой точки зрения. Забавно…

Он оглядел оперативников.

— Знаете, — сказал он, — а ведь то, что сделал Медник, ничем не отличается от непорочного зачатия. Жаль, что это пришло мне в голову только сейчас.

Закурил и продолжил:

— Поэтому Медника убрали, но чаша Грааля исчезла. Послушники от него ничего не добились. Напрасно я доверился им, следовало взяться за дело самому. Но теперь поздно махать кулаками, сделать уже ничего невозможно — убийство Медника стало инициацией сверхъестественных возможностей младенцев. Каким-то образом они были связаны с ним. Одна кровь!

— А почему вы решили взяться, прежде всего, за Елену Гриц и ее ребенка?

— Пророка испугало, что она выехала в Израиль. Слишком явные прослеживались аналогии. Вы понимаете?

— Понимаем, — успокоил его Нечаев.

— Ну, о судьбе послушников вам известно, — разглядывая кончик сигареты, сказал Постников. — Младенцам уже невозможно причинить вред. Когда я это понял, то решил, что больше не стану предпринимать никаких попыток.

— Почему же? — поинтересовался Примус.

— Да страшно стало, — откровенно признался Постников. — Они реагируют на источник вреда, а я в этом случае кто? Страшно оказаться объектом приложения сверхъестественных возможностей этих существ. По сути дела Второе Пришествие состоялось, и оно оказалось массовым. И этому способствовали мы. Сами! И я подумал, что пусть уж Пророк сам, если хочет, примет на себя удар судьбы. А я выхожу из игры, лично мне и без того страшно. Когда я думаю, что будет дальше, мне становится не по себе. Господа сыщики, вы телевизор не смотрите?

— Все как-то времени не хватает, — признался Нечаев. — А что, стоит посмотреть?

— Тогда уж лучше на небо, — посоветовал Постников. — Много интересного увидите. Если уж и это вас не обеспокоит…

— Но где чаша? — задумчиво спросил Нечаев.

— Боюсь, на этот вопрос мог ответить лишь один человек, — вздохнул Постников. — Но, к сожалению, покойники бывают удивительно молчаливы. А теперь, поскольку история поисков Грааля вас не интересует, а все вопросы, касающиеся современности, мы с вами обсудили, я могу считать себя свободным?

— Мы можем доказать, что покушавшиеся на детей люди бывали у вас в гостинице, — сказал Примус.

— И что это доказывает? — широко улыбнулся Постников. — Мой адвокат приведет вам десятки причин, по которым эти люди заходили ко мне в номер, а сам я, как вы хорошо знаете, могу хранить молчание и не давать показаний против себя. Вы сядете в лужу, ребята. Оно вам надо?

— А ведь он прав, Николай, — после некоторого молчания сказал начальник убойного отдела. — Знаете, господин Постников, начните с ваших поисков Святого Грааля.

Глава вторая

Иосиф, став хранителем чаши, в которую он собрал кровь Господа, некоторое время бродил по свету, проповедуя христианство. Наконец, Иосиф обосновался в Британии, где основал первый монастырь Гластонбери. Именно в этом монастыре согласно легендам, хранился Грааль. Если верить тем же легендам, Иосиф Аримафейский создал братство — рыцарский орден тамплейзов, которые и стали были первыми хранителями священной чаши.

— Я отбросил все поздние легенды, — усмехнулся Постников. — И оказался прав. Начал я с часовни Росслин в Гластонбери. Да, полазили мы там по подземельям! Вы себе представить не можете, в подвальных помещениях находятся склепы, в которых упокоились рыцари. Иногда казалось, что вот-вот они пойдут на нас, лязгая доспехами и размахивая мечами. Все стены замка и подземелий расписаны магическими символами. Не скрою, мне порой представлялись фантастические сцены вроде тех, что были в фильмах про Индиану Джонса. Мы пытались разгадать тайны тамплейзов, которым принадлежали когда-то эти постройки. Но эти тамплейзы завели меня в тупик, — усмехнулся Постников. — Я потратил почти два года впустую. Вцору было опустить руки и расписаться в бессилии.

Как это бывает, наиболее перспективной оказалась линия, в которую никто не верил. Грааль и в самом деле не покидал Гластонбери. В XVI веке, когда король Англии Генрих VIII стал закрывать католические монастыри, Ричард Уайтинг, последний аббат монастыря Гластонбери отдал Грааль на попечение преданным ему монахам. Они отправились с Граалем в Уэльс, где находилось аббатство Аберистуит. Там они надеялись укрыться от королевского гнева. По дороге путники остановились на отдых в богатом поместье Нантес Мэнер, владелец его, лорд Пауэлл, предложил беглецам убежище и свое покровительство. Когда пришел смертный час последнего из них, он передал Грааль лорду, взяв с него обещание, что чаша Спасителя навсегда остается в Нантес Мэнер. Лорд Пауэлл и его потомки свято соблюдали обещание. Из поколения в поколение чаша передавалась по наследству. Но в 1952 году последний из Пауэллов умер, и Грааль начал свои странствия. Так чаша попала к местному доктору Бреммингему. Несомненно, доктор Бреммингем знал о том, что попало к нему в руки, в отличие от своего сына Чарльза, который старые и ненужные вещи собрал в старый сундук, который хранился на чердаке дома. А внук доктора Роберт, тот даже не подозревал, что лежит на чердаке унаследованного им дома. Я раскопал все это. Конечно, был риск, что Грааль исчез, что он кем-то похищен, но азартный Гонтарь затратил немалые деньги, чтобы купить дом и усадьбу. Роберт проигрался в пух и прах на скачках, поэтому появление русского покупателя было для него счастливой случайностью. Грааль оказался в сундуке, а главное — он до половины был наполнен густой вязкой темной жидкостью, которая напоминала кровь и оставалась в чаше, что бы с ней ни делали. Если бы вы видели лицо Пророка, когда он взял чашу в руки!

— А потом вы привезли чашу в Россию, — утвердительно сказал Нечаев.

— Все остальное вы знаете, — устало отозвался Постников.

— Только не надо делать из меня морального урода. Одно время я был всецело с Гонтарем, он и в самом деле казался мне человеком, который может привести человечество к Золотому веку. Представляете, прекратить вражду религий, избавиться от расизма, научить богатых делиться с бедными, избавиться от политических догм и прийти к пониманию друг друга не на словах, а на деле…

— И когда вы поняли, что это не так? — спросил Нечаев.

— После рождения Младенцев, — эти слова Постников произнес так, что и гадать не стоило, с какой буквы он напишет слово «младенцы» — с прописной или строчной. — Почти сразу я понял, что они пришли в мир не для того, чтобы кто-то смог причинить им вред. И, судя по всему, у них будут собственные взгляды на окружающий мир. Представляете, что их встретит? Человечество, погрязшее в грехах, в накопительстве, тонущее в собственном дерьме, в ненависти… Да не вам это говорить, у вас по работе мрази хватает!

Закончив беседу с Постниковым и отметив ему повестку, Нечаев и Евграфов долго сидели за столом, не глядя друг на друга.

— Ни хрена себе — разгадочка, — сказал Примус. — Расскажи такое начальству, ведь в дурдом отправят. Как ты думаешь, Иваныч, что мы будем делать — писать нолики или вязать веники?

— А мы помолчим, — сказал Нечаев. — Все равно никто не поверит, а если поверит — все происходящее тут же перейдет в разряд государственных тайн с самыми печальными для нас последствиями.

— Вообще-то, многие начальнички в Бога верят, — вздохнул Примус. — Сам видел, как зам по личному составу крестился, когда в кабинет к начальнику УВД заходил.

— Это они для себя верят, — кивнул Нечаев. — А наши с тобой рассказы они просто не воспримут, они сказки слушать не любят, особенно если эти сказки рассказывают подчиненные. Вот ведь как погано все. Никто не поверит. И тем страшнее ждать, что будет дальше.

Выйдя из здания городского управления внутренних дел, он вспомнил слова Постникова и посмотрел на небо. Небеса были затянуты низкими тучами, сквозь которые не пробивался свет звезд, поэтому особо разглядывать было нечего.

Заходя в подъезд своего дома, Нечаев столкнулся с Калгиным.

— Вот и хорошо, — обрадовался Калгин. — А я бутылочку взял, селедочки прикупил. Надо же как-то отметить удачу!

— Взяли? — равнодушно поинтересовался Нечаев, вызывая лифт.

— И мяукнуть не успел, — с некоторым самодовольством сказал Калгин и хихикнул. — И знаешь, на кого он запал? На мента из вневедомственной охраны полез. Сумерки же, особо не видать, так ему фигура этого мента приглянулась. Зажал он этого мента, как котенка, шею одной рукой придавил, а второй блудливой ручкой шасть под юбку! Да так удивился находке, что дар речи потерял и даже не дергался, когда мент на него наручники надевал, только в отделе и разговорился, представляешь? А ты что не в настроении?

Двери лифта лязгающе распахнулись, открывая выход на неосвещенную лестницу.

— Так, — сказал Нечаев, выходя из лифта. — Предчувствия у меня нехорошие.

Глава третья

Трое мрачных людей сидели в кабинете.

— Нет, ребята, — сказал Калгин. — Мне по психушкам лечиться не хочется. Там из здоровых людей психов делают. Да и кто нам поверит? И потом — что у нас на Постникова? Да ничего у нас на него нет. Молчать надо в тряпочку. Мне через полгода подполковника получать.

— Ты лучше подумай, что мы начальству скажем, — посоветовал Нечаев. — Надрывались, убеждали, что необходимо обеспечить охрану матерей, чьи истории были похищены, а когда покушения и в самом деле начались, приходим и говорим: извиняйте, начальнички, но охрана не нужна. Па-ачему? Да мы меж собой посовещались и так решили.

— Не о том говорим, — морщась, сказал Калгин. — Не о том…

— Лично меня тоже интересует совсем иное, — согласился Примус. — Что дальше будет?

— А ты Библию читай! — огрызнулся Нечаев. — Я откуда знаю? Что-то да будет!

Они сидели в кабинете Нечаева.

На сейфе с делами негромко бубнил небольшой радиоприемник, который Нечаев притащил из дома, чтобы в редкие минуты безделья послушать музыку и быть в курсе того, что происходит в мире. Сейчас голос диктора, сообщающего о новостях, раздражал. Нечаев подошел к сейфу и решительно протянул руку, чтобы выключить радиоприемник.

— Погоди! — остановил Калгин. — Сделай громче!

Нечаев крутанул колесико, и кабинет заполнил густой баритон:

— …сенсационные новости пришли из Израиля. Кабинет Беная провел консультации с лидерами группировки «Хезболлах», которая на прошлой неделе победила на выборах в Палестине. Как заявил на пресс-конференции премьер-министр Израиля Бе-ная, встреча, несомненно, послужит взаимопониманию сторон и создает предпосылки для создания федеративного государства на Ближнем Востоке.

Премьер-министр Ливана Саладдин Адиар обратился в ООН с просьбой о выводе миротворческих сил из его страны, ввиду начавшегося мирного переговорного процесса между Израилем и арабским миром…

— Началось! — прокомментировал сообщение Калгин.

— Младенцы — субъекты серьезные, — подал голос Примус. — Вообще-то, это совершенное оружие индивидуального террора. Стоит только нацелить его на какого-нибудь лидера и внушить, что он грозит самому существованию Младенца…

— Опасное оружие! — сказал Калгин.

— Опасное, — согласился Примус. — Но игра того стоит. Заполучить Младенца даже с матерью, с рождения подвергнуть его соответствующей идеологической обработке… Да он же в клочья любого потенциального противника разнесет!

— Ребята, вы о чем? — негромко спросил Нечаев. — Вы только вдумайтесь, о Ком вы так говорите! Только вдумайтесь! Не боитесь, что Он вас самих по кочкам разнесет?

— А я вне его юрисдикции, — гордо сказал Примус. — Я в Бога не верю!

— Свалилось на бедную Россию, — не обращая внимания на последние слова оперуполномоченного, прокомментировал Нечаев. — Сначала перестройка, теперь вот еще пять Младенцев. А еще один на богоизбранный народ.

— Это ненадолго, — сказал Калгин. — Они все разъедутся в самом ближайшем будущем. Ну, может, один останется. Сережа, ты не прав, это обрушилось не на Россию, это обрушилось на весь мир! Чертов Медник! Ну, почему он не подумал о последствиях?

Некоторое время все трое молчали.

— А может, оно и к лучшему? — неуверенно, сказал Примус. — Может, ничего страшного не случилось? Вдруг все изменится в хорошую сторону? И потом… мы ведь все равно ничего не сможем сделать, правильно?

— Главное, чтобы они не слушали людских молитв, — вздохнул Нечаев. — Начнут слушать, тут-то нам всем и хана. Мы ведь такого нажелаем!..

— …удивительное и чудесное, — сообщил диктор новостей. — Тысячи сирийцев, проживающих на побережье, вдруг обрели неожиданную способность ходить по воде. Жители приморских городов Сирии с удовольствием демонстрируют открывшиеся способности многочисленным туристам со всего мира…

— Началось, началось, — нервно повторил Калгин.

— А я бы хотел научиться ходить по воде, — разглядывая папку с оперативно-розыскными материалами, лежащую перед ним, сообщил Примус. — Даже удобно, когда на дачу едешь, речной трамвайчик иногда по сорок минут ждать приходится, а тут собрался и пошел по воде. И добираться в три раза короче, чем транспортом.

— Коля, — вздохнул Калгин. — Думай, что говоришь!

— Так ведь все равно мы ничего сделать не можем!

— Это верно, — кивнул Нечаев. — Сделать мы ничего не можем. Только ждать и смотреть, как оно все обернется.

Утром, когда они с Калгиным вышли из дома, Нечаев поднял голову и посмотрел на небо.

В медленно разгорающихся и набирающих свет небесах виднелись шесть звезд, образующих правильную окружность. Именно о них наперебой сообщали все средства массовой информации. Кто-то видел во вспыхнувших звездах сигнал разумных существ, астрономы утверждали, что шесть сверхновых просто не могли вспыхнуть одновременно в одном месте, попы видели в этом тайный знак, предсказанный давным-давно, но и их смущало и озадачивало количество высыпавших в одночасье звезд. И только они трое знали, что происходит на самом деле. Впрочем, нет — почти всё знали Второй Пророк Церкви Единого Бога Гонтарь, начальник службы его безопасности Постников и кандидат биологических наук Гнатюк, но Нечаев сомневался, что такое положение дел протянется длительный срок.

Сейчас они с Калгиным сидели в кабинете Нечаева и смотрели, как Примус, ловко орудуя кривой хирургической иглой, шьет толстыми белыми нитками оперативно-поисковое дело.

— Помалкивать надо, — сказал Калгин. — Ну, напугаем мы народ, дальше-то что? С ними все равно никто ничего поделать не сможет! Значит так, Сергей Иванович, сворачиваться надо, засиделся я у вас. Время к концу света, пора подниматься на крыло.

— Иваныч, так я пойду? — спросил Примус, вставая из-за стола и протягивая оформленную папку начальнику.

— Иди, — сказал Нечаев. — Иди, Коля.

— Кстати, Николай, — остановил опера Калгин. — А почему тебя Примусом прозвали? Все вокруг — Примус, Примус…

— Так, — смущенно сказал Евграфов. — Давно это уже было. У нас занятие по изучению приказов и указаний МВД было. Ну, начальнику показалось, что я с соседями разговариваю, поднял меня, отчитывать начал. А я ему говорю: «За что, Владимир Иваныч? Сижу спокойно, никого не трогаю, примус починяю»… Ну, с тех пор и пошло…

Он вышел из кабинета начальника, прошел к себе, сел за стол и, воровато оглянувшись на дверь, подняв телефонную трубку, стал набирать номер.

— Вика, привет, — сказал он, прикрывая трубку ладонью. — «Хванчкару» хочешь? А конфеты «Рафаэлло»?.. А меня?..

— Ну, не в вине счастье, — рассудительно сказали на другом конце провода, — без конфет я тоже могла бы обойтись, а вот то, что ты предложил на третье… Ты же знаешь, не могу отказаться от сладкого. Слушай, Колька, я ведь и располнеть могу! Как ты будешь объяснять жене, что у тебя вдруг появилась внебрачная дочка?

— Времени достаточно, чтобы придумать что-нибудь умное, — нетерпеливо сказал Примус. — Все-таки девять месяцев — не один день. Так что?

— О, господи! — засмеялась Вика. — Конечно же, приезжай. И «Хванчкару» свою захвати, о конфетах я уж не говорю!

Глава четвертая

Шесть звезд, образуя правильную окружность, все еще горели над миром.

Они были видны всю ночь, от заката до рассвета, они светили нагло и невероятно, опрокидывая все представления о вечности, космосе и звездных светилах. О них спорили, о них говорили, их свет вызывал дикие предположения, так же далекие от истинности происходящего, как представления Птолемея об устройстве Вселенной.

Небо манило и пугало новыми звездами, которые открывались глазам астрономов ежедневно, словно черная тьма космоса покрылась серебристыми мигающими язвочками, от которых не было спасения. Стала медно-красной Луна, она словно придвинулась ближе к Земле, она пугала округлостью своих, чудовищных боков, вздымала в океане многометровые волны, и на страны, что были близки к океанам и южным морям, накатывались цунами, ежедневно разрушая дома и унося в морские глубины людей. Словно чудовищные челюсти, волны перемалывали земляной пирог, принося вместо унесенных плодородных земель белый океанский песок, в котором сверкали золотые улитки и раковины, но до них уже никому не было дела — мертвый богач ничем не лучше живого нищего, живому нечего тратить, мертвому тратить некогда.

Начальник личной охраны Второго Пророка Постников был найден в номере одной из московских гостиниц при обстоятельствах, не исключающих самоубийство.

Это случилось за неделю до того, как Второй Пророк скоропостижно скончался в своей резиденции. Обыкновенная история — инсульт, недолгие муки и торжественные похороны, какие только могут случиться у того, в кого верила паства. Их показывала мировая телекоммуникационная сеть.

«Мы хороним не человека, — сказал Первый Пророк в траурной речи. — Мы хороним святого, прикоснувшегося к скрижалям истины и света, мы провожаем в последний заоблачный путь истинно верующего, который стремится к встрече с Создателем».

Жадная к жизни и не знающая прощения мысль одного из демиургов настигла Второго Пророка. К этому времени многие демиурги, сопровождаемые матерями, покинули Россию. Приближалось время преобразования мира, и страшно было подумать, чем эти преобразования закончатся и закончатся ли вообще. Происходящее пугало и вгоняло в тоску. Ощущение причастности к происходящему рождало острое чувство обреченности.

Старший оперуполномоченный УУР МВД России Роман Калгин погиб при возвращении в Москву. Пассажирский поезд на тупиковой линии врезался в цистерну с бензином, погибло двадцать семь человек из первого вагона, в том числе Калгин. Это могло быть случайностью, но Нечаев в случайность не верил, воспринимая происходящее как продолжение истории с Младенцами, и укрепился в этом мнении, когда через пять месяцев из Южного федерального округа сообщили, что старший оперуполномоченный уголовного розыска Николай Евграфов погиб при проведении спецоперации в Дагестане. Обезвреживали группу ваххабитов, засевших в частном доме. В ходе перестрелки случайная пуля угодила Евграфову в незащищенную шею. Через неделю после его гибели к Нечаеву пришла молодая женщина, назвавшаяся Викой. Даже неискушенный человек догадался бы, что женщина беременна, — так явственно платье обтягивало округлый животик. Вика попросила у Нечаева фотографию Николая Евграфова. Кадры еще не успели сдать дело в архив, поэтому Нечаеву без особого труда удалось выполнить ее просьбу — он просто взял последнюю фотографию Примуса из его личного дела и отнес ее в экспертно-криминалистический отдел, где с нее сделали несколько хороших дубликатов.

Андрей Георгиевич Гнатюк был жив, но потерял память. Бывает. Зимним днем в гололед он перебегал дорогу, поскользнулся, упал и ударился затылком об асфальт. В результате Андрей Георгиевич совершенно забыл все, что происходило в последние три года. Конечно, это тоже могло быть случайностью, но цепь случайностей привела к тому, что Нечаев остался единственным хранителем тайны, и это тяготило его, тем более что в мире начали совершаться непостижимые и жутковатые чудеса.

Семь дней над голодным африканским континентом шел дождь из манны. Белые бугристые питательные комки усеивали саванну и пески пустынь, засыпали улицы городов и деревень; люди заготавливали манну впрок, ею были переполнены склады; а манна все сыпалась с безоблачных небес; изголодавшиеся дети жадно поедали ее прямо на улицах; в небесах, подхватывая падающую манну, носились стаи взволнованных птиц; среди зарослей трав ее поджидали газели и быки, антилопы и львы, уже не обращающие на бывших жертв никакого внимания; на воде не стихали круги от прожорливых рыб. День сменялся ночью, а на место ночи опять приходил день, а манна продолжала падать, и никто не знал о причине ее появления.

Над бедными районами азиатских стран шли обильные рыбные дожди. Большая и малая рыба, сверкая серебристой чешуей в струях дождя, падала с небес, к восторгу людей, билась в лужах, маня доступностью и съедобностью, ее собирали, бросаясь в дорожную грязь и в просторы рисовых полей.

Мир словно взбесился — полчища комаров пришли в европейские города, тучи больно жалящих мух заполнили пригороды, на улицах появились серые голохвостые пасюки. Собравшись в бесчисленные стаи, они прошли по побережью, оставляя за собой пустые дома и обглоданные трупы, и скрылись в серозеленых холодных водах северных морей.

Над городами и весями ночами печально пела невидимая труба.

В осеннюю ночь Нечаева мучила бессонница.

Он уже вышел на пенсию, хотя его начальство немало удивлялось принятому им решению. На другую работу он пока не пошел, хотелось быть свободным, чтобы осмыслить все, что произошло, и понять, что последует. Все чаще его посещала мысль, о необходимости дальней поездки. Где-то в Израиле были люди, которые краешком прикоснулись к тайне, с которыми можно было поговорить о Младенцах. Рассказывать о Младенцах людям, ничего не знавшим об эксперименте, Нечаеву было страшно.

К утру, когда погас синий экран маленького телевизора, стоявшего на кухне, когда последняя сигарета превратилась в пепел и дым, а лужицы на городских дорогах и тротуарах покрылись ледяной корочкой, Нечаев понял, что должен ехать.

Утром телевизор сообщил о новых диковинах и чудесах.

В президента Евросоюза Анри Коммона с безоблачного неба прямо в центре Амстердама ударила молния, оставив на правом предплечье татуировку, образующую надпись, настолько неприличную, что президент немедленно лег в косметическую клинику, откуда написал прошение об отставке.

В некоторых городах и поселках стали встречать умерших людей. Исполнилось предсказание прорицательницы Ванги: «И будут мертвые ходить средь живых!» Оказалось, что это следует понимать буквально. Два таких человека в Черногории были задержаны полицией. Они ничего не помнили о своей кончине и смеялись над теми, кто говорил об их смерти. Вскрытие захоронений обнаружило, что могилы пусты…

Папа Римский призвал всех католиков готовиться ко дню Страшного суда.

Над Римом выпал дождь из гранитных обломков.

— Ну, куда ты собрался? — сказала Нечаеву жена. — Не видишь, что в мире творится? Господи, неужели это правда?

— Ты о чем? — спросил Нечаев.

— Да о конце света, — сказала жена. — Сегодня в магазине одна старуха говорила, что он уже совсем близок. Мертвые из могил встают, над Сальском, говорят, три дня Богородица плакала, в Еглани крест на церкви по ночам светится.

— Ты бы больше сплетни собирала, — с легким раздражением сказал Нечаев.

— А я сама слышала, как по телевизору передавали, — возразила жена, — что по дну Атлантического океана по направлению к Рио-де-Жанейро идет статуя Христа. А как дойдет, так всему конец и настанет!

Нечаев резко встал из-за стола.

— Старый дурак, — сказала ему в спину жена. — Это ж в какую копеечку нам твоя поездка обойдется?

— Ты же конец света встречать собралась, — хмыкнул Нечаев. — На кой черт тогда деньги нужны?

— Так что ж тогда, — вспылила жена, — трать все, да? Избавляйся от нажитого?

— А ты собралась все с собой тащить? — засмеялся Нечаев.

Жена заплакала и торопливо ушла на балкон.

«Господи! — с отчаянием подумал Нечаев. — Я даже ей ничего не могу рассказать, не подвергнув ее опасности. Ничего невозможно сделать. Никто не поверит. Будут считать, что я сумасшедший. Никто не попытается связать мои слова с происходящим в мире. Посадят в дурдом и станут лечить, чтобы избавить от глупых и ненужных мыслей. Даже к попу не пойдешь с исповедью, он ее просто не примет, ибо рассказанное мной никогда не совместится с его представлениями о Боге и станет подрывать его мифологию похлеще атеизма».

Неуютно жить на свете, когда ты являешься единственным обладателем тайны, которая может перевернуть представления о мире и будущем. При всем этом Нечаев все так же не верил в Бога, он просто считал, что если в чаше и была кровь, то не Божества, нет, скажем неведомого и могущественного существа, способного повлиять на судьбу мира. Но если говорить по совести, какая разница, кто это был — Господь, обитатель далеких звездных миров или один из тех, кто населял планету Земля до человека?

Важным было то, что существа, пришедшие в мир волею и разумом доктора Медника, могли многое, и что еще важнее — Нечаев сам убеждался в этом с каждым прожитым днем.

Глава пятая

Самолет шел на высоте семи с половиной тысяч метров, и под ним белым бесконечным саваном землю накрывали облака.

— Боже, как красиво! — отвлек Сергея Ивановича от грустных мыслей чей-то восхищенный крик.

Посмотрев в иллюминатор, Нечаев увидел фантастическую картину: облака клубились, белые шары разных размеров отрывались от облаков, всплывали выше, наливаясь разными цветами, и вскоре они заплясали по равнине под самолетом, делая белую равнину похожей на праздничную площадь, на которой проходит парад. Некоторые шары устремлялись еще выше, подпрыгивали, скакали по облачному подножью, делились и снова сливались в единый шар, лопались, оставляя за собой миллионы разноцветных пузырьков. Казалось, что белая пелена, лежащая под машиной, подрагивающей и стремящейся в темно-фиолетовую, почти черную пустоту, скручивается в жгуты, обретающие цвета.

— Что это?

Вопрос остался без ответа, да и кто может сказать о вкусе каши, которую варит Демиург?

Самолет начал снижение, нырнул вниз, разрезая крыльями белую муть, разрывая ее в рваные клочья, похожие на лесной туман.

— Уважаемые пассажиры, — сказал по-английски динамик над головой Нечаева. — Для какого-либо беспокойства нет причин, в целях обеспечения безопасности пассажиров экипаж самолета вынужден изменить высоту полета. Через сорок минут мы приземлимся в аэропорту Тель-Авива.

* * *

Они сидели в кафе — бывший полицейский инспектор Давид Маркиш и бывший сотрудник российского уголовного розыска Сергей Нечаев. Рассказ Нечаева занял время, но теперь они знали все. От того, что историю Младенцев до конца узнал еще один человек, Нечаеву стало легче.

— Значит, они разъехались? — спросил Маркиш.

— Разъехались по всему свету их матери, — уточнил бывший начальник отдела по раскрытию убийств. — Бекталова Анна выехала на постоянное жительство в Соединенные Штаты, Редигер — в Германии, Коршунова уехала с мужем в Австралию, Фастова вышла замуж и уехала в Индию, Анна Новикова — пока в России, Елена Гриц проживает в Тирате.

— Гриц, — задумчиво сказал Маркиш. — Помучила она нас. Девять покушений за два месяца. Мы даже не всех покушавшихся установили, некоторые въезжали в нашу страну нелегально. Моссад так не гонялся за арабскими террористами, расстрелявшими наших спортсменов в Мюнхене. Через некоторое время мы поняли, что ей ничего не грозит, покушения были опасны лишь для нападавших. Знаете, высказывались даже предположения, что этот ребенок — новое российское оружие биологического происхождения. Наша контрразведка одно время разрабатывала семейство Гриц, меня допрашивали несколько раз, все-таки я тоже выходец из России…

— Вы же из Баку, — не удержался Нечаев.

— Для них это тоже была Россия, — усмехнулся Маркиш. — У них даже таджик считается русским.

— И до чего они докопались?

— А до чего они могли докопаться? — удивился Маркиш. — Потеряли трех сотрудников и отстали от Эллен Гриц и ее ребенка, оставив их под оперативным прикрытием. Но что оно могло дать?

— А вам не кажется, что пора приоткрыть занавес? — поинтересовался Нечаев. — Все-таки происходящее касается всего мира.

— Без доказательств? — поднял седые брови Маркиш. — Вы ведь не рассказали это в России? Боялись, что вам не поверят? Почему вы думаете, что здесь ваш рассказ воспримут всерьез?

— А разве то, что сейчас происходит в мире, не убеждает? — Нечаев подался вперед. — Хождение по воде, падение манны, звездное ожерелье, плачущие картины?

— Люди давно живут неприятием любой информации, — возразил Маркиш. — Желтая пресса врет так, что уже ничему нельзя верить. Недавно написали, что на побережье видели огромные шары, напоминающие мыльные пузыри.

— Представьте себе, сегодня я видел огромное количество таких шаров, — сообщил Нечаев, — только они рождались из облаков под нашим самолетом. Свидетельство очевидца вас не убеждает?

— Меня-то убеждает, — уклончиво сказал Маркиш. — Но убедит ли это других!

— Все дело в Младенцах. Они осваиваются, они осознают себя.

— Они пока еще дети, — хмуро глядя в сторону, сказал Маркиш. — Пока Они просто играют. Но что будет, когда Они осознают собственные возможности?

— Демиурги, — пробормотал Нечаев. — Это серьезно.

— Я не знаю, что за кровь была в чаше, — Маркиш сделал глоток остывшего кофе. — Но не сомневаюсь, что вскоре Они возьмутся за наш мир основательно. И для человечества безразлично — действительно ли это боги или потомки каких-то невообразимо могущественных существ. В конце концов, Бог всего лишь нарицательное имя Непостижимого.

По улице шли вооруженные солдаты из патруля. Стволы автоматов целились в землю.

— Прекратить войны, — мечтательно вздохнул Нечаев, — избавиться от веков несправедливости, сделать всех действительно равными и счастливыми. Разве это плохо?

— Кажется, когда-то в нашей общей стране уже мечтали об этом, — Маркиш осторожно поставил пустую чашечку на блюдце. — Разве вы не помните, чем это кончилось? Сделать счастливыми насильно невозможно, для этого придется пролить столько крови, что будет глупо говорить о счастье. Апокалипсис не очищение, апокалипсис — мясорубка, в которой станут прокручивать человечество, делать из него фарш.

— Я думаю, до апокалипсиса дело не дойдет, — неуверенно сказал Нечаев. — Первый раз Он пришел пострадать за людей.

— Первый раз Он пришел сам, — возразил Маркиш. — А теперь мы Его позвали. Чувствуете разницу? Он пришел с братьями. Но разногласия бывают даже у богов. Особенно если они одинаковы и думают одними категориями. Самое страшное — мы ничего не можем сделать, всему человечеству остается одно — ждать и надеяться на Их милосердие. И не сердить Их по пустякам.

— И все-таки выход должен быть, — упрямо возразил Нечаев. — Должен быть какой-то выход! Может быть, следует сделать так, чтобы о случившемся знал весь мир.

— Глупость, — сказал Маркиш, закуривая сигарету. — Они могут воспринять это как угрозу Будущему, и тогда последствия будут совсем непредсказуемы. Если Они воспримут нас как угрозу, доживем ли мы до следующего дня? А главное — будет ли толк от нашего петушиного крика? Поверят ли нам? Скорее, нас примут за сумасшедших. Все настоящие пророки рано или поздно кончали плохо.

— Да и мы не особо годимся на роль пророков, — кивнул Нечаев.

— Это не для меня, — сказал Маркиш. — Я, знаете ли, не Дон Кихот, я простой человек и постараюсь дожить до конца спокойно, ни во что не влезая. Я не боюсь Страшного суда, но меня волнует сама его возможность. И потом — вы считаете, что успели бы рассказать миру обо всем? А если это противоречит Их замыслам? Пока мы имеем дело с играющими Богами. Но скоро играм придет конец.

Он встал и положил деньги на столик.

— Пойдемте, — сказал он. — Здесь недалеко. Я покажу вам Стену Плача.

— Пожалуй, я пока посижу, — сказал Нечаев. — Когда я сюда летел, мне казалось, что мы поймем друг друга.

— И это действительно так, мы друг друга прекрасно поняли. Но понять — еще не значит согласиться, — сказал Маркиш. — Вы знаете, как отсюда добраться до гостиницы?

— Найду, — бездумно отозвался Нечаев. — Здесь треть жителей говорит по-русски.

— Я еще позвоню, — пообещал Маркиш.

— А смысл? — поднял глаза Нечаев. — Кажется, у нас и в самом деле нет иного выхода. Ждать и надеяться — это все, что нам остается. Знаете, я даже рад, что теперь не являюсь единственным хранителем жутковатой тайны. В моем сейфе лежит десяток писем, адресованных в редакции разных газет. Я не рискую их отправлять, но, возможно, их получат после моей смерти. Откровенно говоря, мы ведь сами мало чем отличаемся от Игроков. Я имею в виду человечество. Мы заигрались во всемогущество науки и нечаянно разбудили всемогущих богов. Мы пробудили силы, которые просто не следовало трогать.

Некоторое время Маркиш смотрел на него, потом безразлично взмахнул рукой.

— Прощайте, — сказал он и пошел на выход.

Некоторое время Нечаев смотрел ему вслед, потом потянулся за чашечкой. Кофе совсем остыл и потерял вкус.

— Официант, — попросил Нечаев, — еще один кофе.

Младенцам предстояло вырасти. Из Игроков им предстояло стать Создателями или Разрушителями.

«И поведу слепых дорогою, которой они не знают, неизвестными путями буду вести их; мрак сделаю светом перед ними, и кривые пути — прямыми: вот, что я сделаю для них», — вспомнил Нечаев слова пророка Исайи.

Возможно, Младенцы поступят именно так, когда наиграются и вырастут. Возможно, с их взрослением мир и в самом деле станет лучше и счастливее. Очень хотелось в это верить.

Если не верить, то хотя бы на это надеяться.

Сергей Карлик Квест Рассказ

— Папа! Мишка сломался! Не разговаривает со мной и не двигается. Он умер, да? Он умер? Па-а-па-а! Мишка мой друг! Я не хочу другую. игрушку, я хочу ми-и-ишку! Я этого хочу!

*

— Ну, может, можно починить? Дорогой, не расстраивайся так, ты сам как ребёнок. Ну плачет, так она плачет, потому что видит, что ты внимание на неё обращаешь. Мишка, конечно, прикольный был. Может, просто батарейка села? Всё ж таки полгода уже прошло. Ой! Это у него батарейка такая? Никогда такой не видела. Наверное, можно в мастерскую отнести. Ты где его купил? У КОГО? Не может быть! Ты купил игрушку у сталкеров? С ума сойти! И принёс это сюда. Что значит — ничего страшного не случилось, может, эта штука радиоактивная… Так! Мне не нравится выражение твоего лица. Ты куда собрался? К Максу? Твой Макс… Впрочем, ты знаешь моё мнение. Если у него не выйдет, то я тебя прошу, пойди в магазин и купи нормальную игрушку. Когда вернёшься? Хорошо. Да купи просто что-то похожее, наверняка есть в магазинах. Да не переживай ты так! Вот увидишь, ты вернёшься, а она уже всё забудет.

*

— О! Кого я вижу! Сколько лет, сколько зим! А это что за монстр? Ты где его взял? Небось, на рынке возле зоны? Вот народ у нас, да?

Все боятся, и все тащат в дом вещи оттуда. А у меня во чего есть! Понятия не имею, что это такое, но моделирует радиоэлектронные сигналы на нереальной скорости. Да просто случайные сигналы, зачем, никто не знает. Держи! Дарю типа. Так… Теперь мишка. Да, это батарейка такая. А у меня похожая есть. Ага… Не работает. Дай мне вон тот нож… ага… ничего, потом заклеим… Так, это у нас что? Это у нас… да-а-а… ну не знаю даже, как это обозвать… давай предположим, что это у него микросхемы такие. Ну чего… мать накрылась, видишь, вот тут и вот тут. Может, упал, может, просто так слабо паяли. Паял кто? Паял вышедший из повиновения робот, не иначе. Ты веришь в роботов, которые вышли из повиновения? Я — нет. Да кто ж его знает, что тут и как… Давай так, я схему оставлю у себя и поэкспериментирую, а ты дуй на тот же рынок. Там должны быть такие же мишки. До полудня управишься.

*

— Вы, случаем, не сталкер? Нет? А билет взяли в Зону. Рынок? Рынок теперь гораздо ближе, вот как Зона накрыла его, так и переехал. Вам все равно по пути, просто выходите на две остановки раньше. Да, ещё на три километра ближе. Газеты надо читать, молодой человек. У вас, наверное, дачи негу. Hету… a y меня была… там. Так-то вот.

*

— Такого мишку? Нет не видел. Вась, Ва-а-ася! Ты не помнишь, кто у нас вот этих зверей продавал? Армен? Только он? Извиняй, мужик, Армена сожрала Зона, думаю, мишки эти теперь там же, где Армен. Да, интересные были игрушки. Да сгинул в третьем круге. Да кто ж его знает! Я этих медведей здесь уже месяца два не видел. Можно у сталкеров поспрошать, да ты сгоняй до Зоны, не боись, ничего страшного, они там тусуются на границе, может, кто знает, так он примет у тебя заказ.

*

— Внимание, внимание. Поезд дальше не пойдёт, просьба всем срочно покинуть вагоны. Это не шутка, прыгайте вниз, поезд дальше не пойдёт, потому что пути разобраны. Повторяю, поезд дальше не пойдёт. Покиньте вагоны. До ближайшей станции меньше километра. Повторяю.

*

— Нет, вы видите это! Интересно, а если бомбу атомную бросить, прекратится процесс? Так ведь и весь мир можно захватить.

Смотрите, стена прямо на глазах растёт. Чёрт! Сзади то же самое! Эта хрень отрезает поезд. Э! Ты куда?!

*

— Приветы. А чего это вы такой встрёпанный. Чего? По шпалам бежал? А поезд где?.. Понятно!.. Мужики, сворачиваемся. Да всё уже, не приедет сюда больше ничего и никогда. Стены растут прямо за лесом, что-то новенькое. Да подорвут, конечно, а толку! А? Чего?.. А, мишка. Игрушка типа. Ага, понятно… А денег сколько?.. Кхм… Понимаешь, парень, нам это невыгодно, мы берём оптом заказы, за одним мишкой никто не полезет. Можно кого-то из местных напрячь. А как же! А куда им деваться? Правительство не успевает их расселять, да к тому же многие и не хотят уезжать. Ну ты пройди по путям до следующей станции. Там спросишь. Вообще нужна фабрика игрушек. Водянова, дом семь. Может, она ещё работает. Местные все ходы-выходы знают, они тебе быстро достанут.

*

— Кто там?.. Да-а-а… Ещё один… Да каждый день вижу таких, как вы. Газеты читаете, объявления о пропавших без вести видите? Вот и про вас так напишут. Да вы присаживайтесь на крылечко, в ногах правды нет… Водянова, семь? Так это ж самый центр! Ну-ка, что тут у нас? Ага! Микросхему вытащили, это правильно. Видите на задней стенке логотип? Этот медведь точно оттуда. Юневёрсл автоматик сдохла, но дело её живёт. Правление в бегах, программисты в тюрьме, а фабрика продолжает жить. Думаю, дело ваше не выгорит, возвращайтесь назад… Так… Вот смотрите вон туда. Видите серую башню? Хорошо. Я вот вам так скажу, что когда-то там стояла обычная типовая двенадцатиэтажка времён Брежнева. А потом вдруг раз — и за одну ночь её поменяли на башню, мне сложно представить, что происходит в центре. У меня воображения не хватит. Когда-то идея была: поставить полностью автоматизированные фабрики, чтобы было всё дёшево и бесперебойно. Полностью автоматизированные. Ага. С возможностью развития производства, увеличения мощностей, удешевления продукции. Ну вот, теперь там все автоматизировано и дёшево до безобразия. Бесплатно практически. Для тех, кто выживет. Между прочим, семью я вывез, а вот соседи там так и остались, не успели они. Вы понимаете? Не суйтесь… А это не мой дом, просто разбежался народ, а мне идти некуда, вот я и поселился. Жена с детьми у тёщи. Что такое теща, знаешь?..

Кхм… повезло тебе. Вообще первый человек, который идёт в зону за игрушкой. Не! Тебе надо дождаться сталкеров, как пойдёт команда, так они тебя с собой заберут… Да ночью сегодня. Ну тогда домой иди!.. Ага… ну тогда альтернативный вариант. Вот тебе ружьё. Корочь, идёшь вон туда, скоро оттуда повалят мусоросборщики. Ну так! Им тут уже все коммуникации отрубили, так они прутся на мусорные свалки и собирают там на переработку. А наши и довольны, хоть какая-то польза городу. Ага! И никто и не думает, что материалы для проводов, схем и прочего вот эти мишки, и не только они, получают из мусора… Чего делать? А! Ну, короче, встаёшь напротив выхода и, когда они выберутся, стреляешь одному из них в грудину. В корпус стреляешь. Потом значит, снимаешь с него вот такие чёрные штуки, сколько есть, столько снимаешь, хотя хватает обычно одной. Они на двухстороннем скотче, отрываются на раз. Ну и лепишь всю эту хрень себе на куртку. Потом подходишь к выходу, и подставляешься под лазеры. Они решат, что ты мусорщик, и откроют дверь. Так ты тогда очень быстро беги внутрь. Понял? Ружье там брось, я потом подберу… Не… мне уходить нельзя, я тут сижу и отговариваю таких, как ты. Судя по твоему рассказу, народ ещё подтянется. Или думаешь, ты один такой отмороженный.

*

— Ой, дяденька, а зачем вы его убили?.. Я?.. Я здесь живу, вообще-то. Мне шесть лет. Ну… гуляю я. А зачем вы его убили? А что это вы сейчас делаете?.. Ой! А это что у вас. Мишка, я где-то уже такого видел. Ой, смотрите, а там внутри какой-то пакет лежит. Бутылка какая-то, микросхемки… ага… А вам это нужно? Запас карман не тянет. У меня бабушка так говорит. Дядь, а возьмите меня с собой… Нет, не был. Ну и ладно! А я бабушке скажу, что вы робота убили!

*

— О! Слышь, чел! Ты кто? Ты чего здесь делаешь? Ага… Нормально так. С ружьем! Что-то новенькое! Обычно народ ночью и уж точно без оружия. Хотя вру… с оружием тут был спецназ месяца три назад. Пришли обесточивать местную АЭС. Вот уроды. Что? Когда это было? Девять месяцев. Н-да… Я б завязал с выпивкой, но такая халява же! У меня тут полный подвал. Сталкеры не пьют. Да обесточили, я видел, как они назад возвращались, все драные, будто их собаки рвали. А ты куда направляешься? А! Это в центре. Фабрика игрушек. Дайка… Не думаю, что производятся сейчас такие мишки. Э-э-э… ну видишь это? Это блок памяти, он большой и зеленый. Видишь, вон там вентиляционное отверстие. Ты пошарь там. Ага! Тащи сюда. Это крысолов. Вообще изначально разрабатывали для ловли тараканов. Да откуда, я сам и разрабатывал. Так вот, ещё два месяца назад блоки памяти были такие же! А теперь они вот такие, батарейки пока те же. Понятия не имею! У меня тут магазин с вином и водкой, а не институт. Могу только предположить, что теперь фабрики сами модифицируют свои продукты. Ближе к центру руки, так вот, в дырки не суй, говорят, они там на руки теперь кидаются. Логично, между прочим… Я выпью, ты же не возражаешь… Да я знаю, когда-то у меня была работа, зарплата и квартира в этом городе. А теперь у меня полно халявной выпивки и куча материала для диссертации, которая никому не нужна. Всех больше интересует, как остановить это безобразие… Атомную бомбу… Бомбить просто так уже пытались. Выжгли напалмом целые кварталы, заодно и кучу народу положили. Потом помню, спецназ прислали. Искали источники энергии. Нашли. Теперь у людей ни воды, ни тепла, ни электричества. Зато фабрики постояли немножко, и опять по новой всё. Я думаю, в этом явное проявление искусственного интеллекта. А чего, у них в распоряжении был интернет, электронные библиотеки. Видишь, на спине у него какая хрень, это зарядки от солнца, не иначе. И на руки они бросаться начали не просто так, у них же рефлекс должен появиться. Я думаю так… Я выпью… Ага… Закуска с местных огородов… Так вот… Сначала эта штука ловила тараканов, потом за компанию — мышей. Потом крыс, потому что крысы нападали на них, я подозреваю, чуяли конкурентов. Теперь они бросаются на руки, потому что сталкеры их собирают из-за батареек и карт памяти. Да, батарейка как в твоём мишке. А чего, их хватает на полгода, потом можно зарядить, для этого, правда, надо иметь дохлого крысолова, то есть без мозгов. Ага. Вилка здесь, вытаскиваешь карту памяти, видите? Больше не шевелится. Ну и всё. В общем, там, в центре, крысоловы кидаются на силуэт руки и кусают, впрыскивая яд. Говорят, убивает за пару минут. Так что ты как на территорию попадёшь, так руки никуда не суй. И вообще. Давай ты мне пока ружье, а я тебе перчатки, все равно без них никуда. И наколенники. Тебе по поводу грязи переживать глупо. Или ты думаешь, что в грязь ни разу не ляжешь. В общем, идём, провожу… Видишь вот эти ящики возле забора, это я сложил. По ним и на ту сторону. Найдёшь там Фридриха. Ты его узнаешь, он как киборг. А может, киборг. Ага. Пока.

— Ты где? Ты обещал вернуться через два часа! Макс сказал, что ты пошёл в магазин за выпивкой, типа задержишься. Зная твоего странного дружка, не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что дело нечисто. Я тебя спрашиваю, где ты сейчас. Мне не волноваться? Правда, что ли? Я тебя слишком хорошо знаю. Ты когда вернёшься? Я тебя не спрашиваю, насколько ты занят, я тебя спрашиваю, когда ты вернёшься. Что значит тебе некогда? Не вздумай класть трубку.

*

— Крута-а-а. Здорово, что я вас нашёл. Лол! Прикольно выглядите. Куртка у вас дорогая… была… Ничего, я вам рабочий комбинезон дам. Да откуда я знаю! Мы её называем липучкой, жидкость такая, тут местные роботы-полицейские разливают её где ни попадя. Ништяк воще, если бы не я, она бы вам одежду растворила до тела. Раньше роботы просто ловили тех, кто остался. Люди прилипали, а потом службы спасения их вытаскивали. А теперь тут и роботы другие, и дрянь они разливают другую. Но жидкость с интеллектом, реагирует именно на одежду. Ага… Пахнет? Такие бактерии, питаются потом, потом от тебя пахнет, как будто духами. Заодно от заразы всякой предохраняют, и мыться не надо. А это у меня микрофон от мобилы. Красиво, да? Не, вделан в череп намертво. А это у меня наглазник, чтоб видеть в инфракрасном. Зато ночью не спотыкаешься. Ой! А это у вас что за бутылка? Так это ж масло… Где взяли? А! Наверное, кто-то на волю посылку передавал. Надо было облиться, и тогда ничего не страшно уже. Ну да, я и облился. Нам за этими монстрами не уследить, так что мы настороже. Фридрих? Не, это не я! Да он на этом заводе охотится. Да ща. Фре-е-едди-и-и!

*

— Здрасте. Так, из карманов всё долой… Чего? Чё ты там сказал? А ну народ, помогите ему избавиться от содержимого карманов. Давай ещё покричи милиция, милиция! Так, что тут у нас. Ого, радиопропуск! А говорит, что не местный. Так… мобильник, мобильник — это хорошо. Вот мы и разрешили временно наши траблы со связью. Аллё? Слышь, Перец, к нам какой-то агент забрёл, а может, и не агент, ты не поверишь, его чуть липучка не сожрала. Да непохоже, у него ни прикрытия, ничего. Но явно на задании мужик, у него радиопропуск, причём хакнутый. Ты кого нить засёк. Нет? Ага. Лады. Отбой.

Так, мужик, ошибочка вышла, конечно, но мы у тебя мобилу отберём на всякий пожарный. Тебя сюда этот алкаш Аркадий направил, так вот сейчас переоденешься, обольёшься вот этой гадостью и пойдёшь к нему обратно. Через ворота выйдешь… Так у тебя пропуск же. Ну как… направляешь на ворота, нажимаешь на кнопочку, ворота открываются. Теперь слушай сюда, ты куда направлялся-то? Куда? Там самая клоака. Ага… я как раз хотел спросить, что это за чучело. Ну думаю, теперь тебе нужен новый мишка, в этого уже бесполезно вставлять чего-либо. Ха-ха! Ой, ну ты нас рассмешил! Нет, ну я могу предположить, что там и впрямь что-то есть. Короче, вернёшься к Аркадию, и он тебя отведёт к игрокам. А как ты хотел? Какого приёма? За нами тут охотятся, как за зверьми. Роботы? А кто программирует роботов? Да конечно! Искусственный интеллект. Это тебе этот пьяница сказал? Знаем мы его теорию. Программы пишут люди, решения принимают люди. Да мы сколько уже раз засекали взломы местных сетей. Не потому фабрики развиваются, что сами до этого додумались, а потому, что кто-то извне подсказал, как это сделать. Роботы-полицейские ведь не здесь были произведены, их сюда ввозили, и уже здесь они перепрограммировались. Неважно, через блюту или вай фай, а важно, что не могли местные фабрики ни додуматься до такого, ни технологии такие самостоятельно разработать. Ну не может программа сама себя программировать. Её люди написали. Понимаешь? И весь этот дурдом начался именно с хакерской атаки. Это я тебе как начальник охраны говорю… Вот ты не поверишь, я до сих пор здесь работаю и зарплату получаю. Ладно. Вали отсюда.

*

— Что Фредди сказал? К игрокам? А что, идея неплохая. Да есть тут у нас богатые ребята. Игра у них по типу пейнбола. Только пожестче. Одни прикрывают некий объект, другие лезут на него… Так ведь территория меняется каждый день. Хех. Знамо дело, на вертолётах они сюда прилетают. Пойдём, они сегодня утром высадились, небось сейчас планы строят.

*

— Аркадий, привет. А это что за мудак? Чувак, ты кто? А? Чё? Какой, на хер, мишка? Куда? Водянова. Водянова, Водянова. Так это ж на другой стороне, за шинным заводом. Ага. Ща, посовещаться надо.

*

— Здравствуйте. А знаете, вас, наверное, к нам само провидение направило. А то мы уже не знали, как приукрасить миссию. Короче, так, мы вам сейчас дадим обмундирование, как у нас, оружие, и побежите вы с нами на ту сторону площади… Ну, для вас руины, для нас площадь. Мы команда альфа, и задача у нас будет провести вас на ту сторону. Если вы доберётесь до территории шинного завода, то, значит, мы выиграли. Они засели в-о-он на той стене. Ага? Видите? С такого расстояния вас в форме не отличить от нас. Так они будут стараться перестрелять всех. Ну а вы просто бегите, пока можете бежать. Если чего, мы вас на руках донесём. А как же! Долбить будут вот такими шариками, вы не бойтесь, это больно, но не смертельно, гораздо опаснее территория, на ней каждый день новые ловушки. Ну так! Развлекается народ, мы тут раз в месяц, чаще не получается, иначе все по больницам лежать будем круглый год. Так вот за месяц здесь все меняется. Я думаю, развлекаются люди со стороны. Например, те, кто имеет допуск до местных компов. Они сочиняют ловушки, а потом смотрят, что из этого выйдет. Особо не бойтесь, у нас костюмы как у спецназовцев, только шлем у нас побольше, чтоб не головой вместе со шлемом, а головой внутри шлема. Да! Надо вам напарника дать. И держите вот эту штуку, пуляйте вверх ради разнообразия, а то они быстро просекут, что это вы. За нас не переживайте, если чего, вертолётом нас всех вывезут отсюда за 15 минут. Не парьтесь. Санёк! Слушай, возьми его в напарники. Да меня не волнует, что ты по этому поводу думаешь! Вы, короче, держитесь за ним, он у нас выносливый и, как видите, не мелкий. Прячьтесь за него.

*

— Эх, братан, друзей не выбирают. Так, кажется, говорится. Что? Скафандр неудобный, ничё, снимешь, ну или мы с тебя снимем. Не ссы, прорвёмся. Ща сигнал дадут, и побежим. У тебя рюкзак есть за плечами, сунь эту тряпку туда, а то что ты её мнёшь в руках. Ага. На, стрелять не забывай. Ну чё? Побежали. Не отставай! Ложись! Куда ты, б…! Я сказал, ложись, видишь эту хрень, я ща встану, она в меня плюнет, а ты стреляй из своей хлопушки. Не лечи мне мозг, у нас нет времени. Давай! Ах! Смачно ты её приложил, не боись, мы в скафандрах, а так эта фигня парализует. Давай за мной, бегом, блин. Прыгай. Нет, прыгай, это не сеть. Вот мудак, теперь бегом… Ложись! На животе ползи вон туда. Ползём, голову не поднимай, придурок. Вставай. Ну и чё ты встал. Бегом!.. Ложись!.. Да что ж такое. Да это говно! Здесь тоже люди живут. А фигли ты думал! Подъём, блин. Бегом, б…! Куда-куда, вон до того камня. Ложись. Твою мать, ну приехали. Попался ты парень, на капкан похоже. Так, держи мою базуку. Чего стучит? Пули по моей сраной спине. Конечно, блин, больно. Куда я тебя брошу, сука. Так, разжалось, теперь давай до того камня. Хух, нормальный ход. Дай гранату, да вон у тебя на поясе. Ага… Короче, я брошу гранату, а ты прыгай через ров, не вздумай свалиться в него, там полно крысоловов, только они в последнее время чё-то больше на кошколовов похожи, или собаколовов, не дай им шанс познакомиться с тобой поближе. А я за тобой, ты как на другую сторону перепрыгнешь, так сразу стреляй по вон той стене, по самому верху. Ну, давай! О-ох. Ёпт, ногу я, кажется, сломал. Ёлки, ну тебя мне только здесь и не хватало. Я уже всё. Да куда ты меня тащишь! Совсем офигел? Брось, где взял. Вот чудак-то! Мы тут не войну выигрываем. С-с-сука, тебе всё это дерьмо нравится, да? Нет, ты признайся! Б…., да брось же ты меня! Ну и напарник… Вон к той стене давай!.. Так, короче, вот эта хрень, что за нами ползёт, она мне не нравится… Ты её тоже видишь? Ага. Видишь, вон там наши, беги до них, они тебе скажут, чего дальше.

*

— А, это вы! А где Саня? А, вижу. Короче, осталось нас мало, но миссия, считай, выполнена. Мы сейчас выскочим на ту сторону, а вы бегите вон в тот тоннель. И бегите по нему на ту сторону. И считайте, что вы уже на Водянова. Только я понятия не имею, что теперь в этом проходе, раньше мы по нему, мальчишками ещё, лазили на завод и шины воровали, это бывший охладитель, мы перестали, когда один раз по нему внеплановый сброс кипятка был, трое заживо сварились. Нынче на этом заводе выпускается что-то совсем другое, и как тут сбрасывают воду и сбрасывают ли вообще, мы не знаем. Но зато, если пройти по нему до конца, то там лестница наверх, а там по территории завода до улицы. Ваш завод игрушек на другой стороне. Ну! На раз-два-три.

*

— Ой! Космонавт! Не дёргайся, сейчас освобожу. Всю ночь висишь? Ты уж извини, но у меня тут эти ловушки давно, я уж про них и забыл. Курить будешь? Это ты зря, у меня лучшая трава в этом районе. Да все выращивают! Прикольно ты выглядишь. Шлем у тебя пиздатый! Корочь, ща покурим. А! Ну это ты зря. Я зачем воще траву выращиваю, чтоб её курили!

Ну, кто добирается, тот и покупает. А ты не за товаром? Ой! А это что? Гы-ы! Мишка? Ну ты даёшь. У меня такой был, пока его крысоловы не порвали. Так на ту сторону нельзя. Не-е-е. Там стена, там трава не растёт. Ах да, тебе не траву. Мож, дунем? Да ты задолбал, садись, я тебе чаю хотя бы налью. Местного. Из травы, где ж я тебе другой возьму? Да не из этой травы, у нас тут что-то такое нереальное растёт, после чаю уже никакое курево не нужно. Да не, она просто бодрит. Ну тогда давай покурим. Слушай, я тут уже три недели ни одного человеческого лица не видел, сядь, просто посиди со мной. Нет, ну вы только посмотрите на него. Обувка тебе нужна другая… По кипятку бежал? Ну ты монстр! Короче, я тебе сапоги и гранату, а ты мне вот это ружьё, у игрока небось отобрал, я с ним на ворон буду охотиться. Все ж таки мясо… Да, граната противотанковая. Это неважно, откуда я взял, важно, что с ней делать. Там теперь не улица, а стена, она как раз по периметру твоей фабрики игрушек. Так вот стену можно подорвать. Она пористая, развалится на раз. Только после этого ты сразу внутрь беги. Ну откуда ж я знаю, где там эти мишки? У меня мой появился просто потому, что целая партия таких сбежала. Я думаю, уже не выпускается, только конвейер не просто ж так встал. Наверняка что-то подобное клепает. Тебе главное добраться до производства или камеры подзарядки. Ну была такая камера у них, все мишки туда сходились на ремонт и зарядку аккумуляторов. А потом им вырубили питание на АЭС. Ну это для тебя игрушка. Мож, покурим? А вообще, что крысоловы, что мишки, что другая фигня — это всё разведчики, ни много ни мало. Шарятся по окрестностям и собирают инфу. О! Это карты памяти у тебя? Говорят, дорого стоят. Думаешь, зачем сталкерам эти микросхемки? А затем. Они безразмерные! В них несколько петабайт. Говорят весь инет можно на одну такую, всю сеть. Никто не знает, как и почему! Но технология такая, что без инопланетян не обошлось. Только эти уроды извне одного не учли, что раз они делают все на основе наших технологий, то значит, и применительно к нам эти технологии могут играть двойную роль. Ну конечно! Вот смотри, это я вытащил из крысолова. Ага. Карта памяти, а вот это что? Правильно, вход ю-эс-би. Ну и все, втыкай и пользуйся, а сталкеры ещё и оболочку сверху красивенькую фигачат, все дела. Как результат, на разведчиков охотится местное население. Ну здесь, положим, из местных один я. Покурим?.. Всё? Пора тебе? Ну, бывай.

— Вы отдышитесь сначала. Да не торопитесь так. Что у нас здесь? Пункт у нас наблюдательный. Ну и научный центр заодно. Вообще-то никто не верил, кроме меня, что вы доберётесь. Я благодаря вам только что разбогател. А как же, кругом жучки, камеры и прочая ерунда. Нате, вы ведь за этим пришли? Ну да, мишка. Если хотите, чтобы он узнал вашу дочку — вставьте старую карту памяти. Будет практически тот же мишка. Вы давайте поторопитесь, сейчас мусоросборщики выходят. Мы вас посадим в один из роботов, а вы как выберетесь наружу, так сразу вышибайте дверь, она пластиковая. Ну и видок у вас. А как же, конечно, я в халате, у нас тут стерильность, которая после вас не знаю уж когда восстановится. Вы как двери бункера открыли? О! У вас же ключ, давайте-ка его сюда, вам он больше не нужен. Я вас не буду спрашивать, откуда у вас ключ, а вы не будете больше маяться ерундой и отправитесь до дому. И так уже ваша эпопея с игрушкой парализовала работу на сутки. Даже не смешно. Когда выберетесь из робота, там вас будут ждать. Не пугайтесь, довезут до города.

*

— Так! А вот и наш страдалец. Эй ты, иди сюда. Ну что ты смотришь на нас, как баран на новые ворота. Залезай на броню, домчим тебя до дому в лучшем виде. Кто-кто, милиция мы, по форме не видно, что ли? Да хватит уж с тебя приключений… Светает. Думаешь, почему такой рассвет? Потому что испарения над зоной наполнены серой. Вот те крест. Мне один умник из местных учёных рассказывал… Держись, не засыпай. Скоро уже.

*

— Ой, папа, ты вернулся. А что это на тебе? Ты такой грязный! А мама плакала всю ночь. Ой, ми-и-ишка! А я говорила маме, что ты его починишь, а мама не верила. Папочка, я тебя люблю… Давай ты спать ложись, а мы с мишкой тебе колыбельную споём.

Николай Сайнаков Зуб берсерка Рассказ

Стоматологам всех времён и народов посвящается

Славен город стольный Древень, под сильную руку свою прибравший земли червенские, сиверские и иные, венедским родам принадлежавшие. Славен народ венедский, в дальних походах наживший немалые богатства, чести в боях добывший. Славен и князь древенский, Хрустомудр, любимый и богами и дружиной и народом. Добрая жизнь в княжестве, и ещё бы такой жизнью жить, да жить… Вот только… Эх, да что говорить! Счастье в окно летит, только пока лихо спит. А как проснётся… И не узнаешь, где беда ждёт, да во что обернётся…

* * *

Утро было великолепным! Яр-солнце ещё покалывал свой красный зад верхушками елей за стенами города, а Хрустомудр уже сбегал по ступеням терема, весь наполненный предвкушением сегодняшней забавы. Вчера охотники приволокли двух огромных живых медведей, и даже отсюда было слышно, как они ревут в своих клетках на задах терема, возле отхожего места. То-то будет, когда их травить начнут!

Князь улыбнулся себе в бороду, поймал вшу, смачно раздавил её и, весьма довольный, остановился в низу лестницы, чтобы помочиться на резные балясины. Конечно, подумал он, княгиня опять ворчать будет, что он портит парадный вход… Ну и пусть. Князь он или не князь!? Его терем, где хочет, там и мочится!

Неужели же он, Хрустомудр, должен бежать по малой нужде на задний двор, когда у него дела здесь, на переднем! А запах, нормальный запах, запах мужчины, вождя! Кому не нравится, пускай не приходят!

Оправившись, князь заспешил дальше, к колодцу посреди двора. Ни лабирское вино, ни летборгское пиво, ни медовуха не способны так утолять жажду, как вода из его колодца!

Бадейка застучала по брёвнам, опускаясь вниз, плеснула. Уловив тяжесть набравшейся в неё воды, князь с ленцой стал крутить ворот, добродушно поглядывая по сторонам. Челядь суетилась по двору, дружинники отворяли ворота, явно готовясь впустить вернувшийся с тракта ночной дозор, к колодцу спешила молодуха с вёдрами, улыбаясь уже издали своему князю. Хрустомудр почувствовал, как сладко защемило в груди, уже хотел сказануть девке что-нибудь эдакое, но тут ведро прибыло, и он подхватил его, спеша глотнуть ледяной водицы…

Глотнул. И выронил ведро, расплескав воду, замахал руками, отгоняя звёзды. О-о-ох!!! Как больно!!!

Он стоял, пошатываясь, тараща слезящиеся от боли глаза, а по спине и ниже холодком пробиралось понимание… Сбылось, знать, предсказание ведьмы с Заволочка! У него заболел зуб!!!

Как, когда сумел залезть ему в рот проклятый Нерв — дух зубной боли? Неужели сейчас, когда он воды испил?! Или… или вчера, когда он зевнул, а рот рукой прикрыть поленился?! Говорила ему покойница мать, не разевай хавалку понапрасну! Права была матушка!

Боль немного поутихла, и князь осмелился пошевелить языком. Нет, Нерва он во рту не нащупал, но прикосновение к больному зубу снова заставило сочиться слезы из глаз. Проклятье богам!

— Княже, солнце наше, здоров ли ты? — воскликнула рядом девка.

— Здоров! — с издёвкой провыл Хрустомудр. — Пошла вон, дура слабоумная!

Ещё не хватало бабе о своих бедах говорить! Не дожидаясь, пока ошарашенная молодуха тронется с места, он развернулся и сам почти бегом направился обратно в терем. Проклятье! Проклятье! Проклятье!

* * *

Весть о том, что на князя напали зловредные духи, мигом облетела подворье. Краснославна сразу спустилась к мужу, но ничего вразумительного не узнала, кроме того только, что Нерв — самый проклятый из всех проклятых. Судя по тому, как супруг таращил зенки, хватался за челюсть и дёргал себя за бороду, зловредный дух начал точить его зубы. Дело было нешуточное, и княгиня заспешила на двор, отдать нужные распоряжения. Площадь перед теремом напоминала растревоженный улей. Челядь, побросав все дела, металась от конюшни к овину, от овчарни до псарни, у амбара и поварской, пересказывая друг другу новость. Заприметив княгиню, слуги стали быстро разбегаться по пристройкам и клетям, опасаясь её гнева. Дружинники, в отличие от них, на появление хозяйки внимания не обратили. Она напрасно остановилась на вонючем крыльце, ожидая поклонов. Сображники мужа толпились вокруг колодца, за чем-то сосредоточенно наблюдая. Краснославна не выдержала и подошла поближе.

Внимание дружины приковывал к себе старый вояка Курощуп, усевшийся на колодезном срубе. На его руку в кольчужной перчатке была намотана тонкая бечева, конец которой уходил вниз. Курощуп сосредоточенно поглядывал туда, время от времени резко дёргая руку вверх. Все сосредоточено сопереживали действу.

— Не спугни!

— Осторожней давай!

— Резче, резче подсекай! Что ты дёргаешь как за бычий хвост!

— Замолкните, молокососы! — огрызался Курощуп. — Нервы ловить, это вам не девкам сарафаны задирать! Тут с умом надоть!

— Каким умом?! Ежели наживка добрая, то и так клюнет!

Княгиня растолкала мужиков, пробралась к самому колодцу.

— Что это вы здесь делаете, выпивохи?

— Тш-ш-ш! — приложил палец к губам Курощуп. — Спугнёшь духов-то! Нервов ловим, что князя нашего попортили!

— Ага! На Курощупов старый зуб ловим! — встрял какой-то безусый юнец.

— Бездельники! — не на шутку разозлилась Краснославна. — Сей же миг бросайте дурью маяться, да посылайте людей за ведунами! Родственников княжих о беде предупредить тоже надобно.

Дружинники заворчали недовольно, но в этот момент в колодце плеснуло, Курощуп подсёк, и бечёвка натянулась!

— Есть! — ахнули рядом.

Ловец вскочил на сруб и начал, пыхтя от усилий, быстро наматывать бечеву на локоть. Княгиня затаила дыхание. Несколько томительных биений сердца она наблюдала, как струной мечется верёвочка по краю сруба, а потом натяжение ослабло, и добыча буквально выпрыгнула из темноты! Видя начальное сопротивление бечевы, все ожидали чего-то крупного, но в воздух взлетел лишь старый зуб, в который вцепился маленький белый червяк! Увидев отшатнувшихся разом людей, он вытаращил свои непомерно большие глаза и, завизжав, отцепился, падая вниз. Курощуп рванулся за ним, и верно разбился бы в глубоком колодце, но его успели схватить за ноги, выволокли обратно.

— Мать вашу! — орал тот, когда его ещё вытаскивали. — Какого хрена вы столпились и не ловили его!? Ведь сорвался, ушёл, гад! Да что же это! Вся ловля насмарку! Ведь больше не клюнет!

Дружинники оправдывались, перебивая друг друга, и подняли такой гвалт, что княгиня чуть не оглохла.

— Сам чего не хватал?

— А вдруг бы он цапнул?

— Видали, зубищи какие?

Краснославна нервовы зубы не рассмотрела, но терпение её всё равно кончилось.

— Хватит! — закричала она, срываясь на визг. — За ведунами, за родичами езжайте! Силькикринги недоделанные!

Мужчины стали неохотно расходиться. Не то чтобы они очень ретивились исполнять её команды, но и перечить жене князя не хотели.

* * *

Хрустомудр валялся на ложе, пытаясь отвлечься от терзающей боли. В палате постепенно собирались, рассаживались родственники и ближние бояре. Вот пробухали своими массивными сапогами братья Заднемир и Толстопуз, потряс в поклоне бороду боярин Послеблуд, приперся тесть, не любимый всеми Ложножлоб, с незаконнорожденным внуком Хитрожопом. Позже всех пришёл отец коротышки Хитрожопа, Жуткослав, которого не любили ещё больше Ложножлоба. Даже Хитрожоп старался находиться ближе к деду, чем к отцу. Жуткослав, как всегда, был увешен черепами каких-то карликов и засушенными мужскими причиндалами. Говорили, что это останки любовников его многочисленных жён, но Хрустомудр верил другой версии, согласно которой это были остатки любовников самого Жуткослава. Впрочем, в данный момент князю было не до версий, он с трудом понимал даже то, что ему говорили.

— Я и говорю: Нерв — это хитрая бестия! Сколько народу уже сгубил, жуть! — тяжело дышал толстый Заднемир. — Ты, княже, старайся о нём не думать! Не боись, тебя ему не одолеть. Конечно, много князей и простых людей от Нерва перемёрло, но ведь это давно было… Пришли другие времена, теперича Нервы не те уже пошли, не то, что в наше время… А какой зуб-то?

— Жерновой, крайний вроде, — процедил Хрустомудр.

— Это мудрый который? Плохо дело! Если выдрать, то чем думать будешь?

— У меня ещё левый останется! — разозлился князь. Он и сам переживал, известно ведь, что ум в зубах мудрости хранится, да в заду, да ещё в черепе немножко. Лишишься мудрых зубов, и люди уважать перестанут.

— Левый — ума только чтоб налево ходить останется! — хохотнул Жуткослав.

Князь поморщился, но ничего не ответил.

— Да ты не думай! — решил поддержать больного Толстопуз. — Против Нерва много средств есть. Помнится, у меня один раб мучился, так мы ему кузнечными щипцами всё за раз выдрали. Рот и язык слегка разорвали, но ведь они у него рабские, хлипкие совсем. А у свободного человека, да еще у князя, язык так просто не вырвешь, рот не располосуешь…

— А помните, как Долгонос визжал, когда мы ему помогали сразу с тремя Нервами распрощаться? — прервал брата Заднемир.

— Это который тогда помер? Ха-ха! Как свинья визжал! — Жуткослав оскалился, демонстрируя ряды неровных, но совершенно целых жёлтых клыков.

— Хи-хи-хи! — отозвался Хитрожоп. Однако больше смех Жуткослава никто не поддержал.

— А я помню, — вставил веское слово Ложножлоб, — как совсем молодого боярина из Лисицыных Нерв свёл в могилу за полнедели! Сначала грыз его так, что боярин стал лезть на стены, потом напустил в него яду, так что голова раздулась как шар, а когда пришли зубоврачеватели и стали зуб выламывать, то Нерв начал его мозги выедать. Все решили так, ибо боярин стал на людей кидаться и от помощи врачевателей и ведунов отказываться…

— И что дальше? Убили Нерв?

— Нерв — нет. А боярина убили, когда он стал кинжалом размахивать.

— А Нерв нашли?

— Не стали рисковать. Сразу сожгли труп, да и дело с концом. — Ложножлоб выразительно посмотрел на князя, и Хрустомудру очень захотелось сжечь самого Ложножлоба, вместе с племянничком. От рассказов бояр ему стало совсем плохо, а они всё не замолкали, вспоминали случай за случаем, пока князя не стала бить крупная дрожь.

— А помните Харальда Синезубого? — очнулся вдруг молчавший до того Послеблуд.

Бояре замолчали. Послеблуд вечно умудрялся помнить что-то такое, чего никто больше не помнил, и этим снискал к себе глубокое уважение.

— А чего ммм… Харальд? — поинтересовался Хрустомудр, с замиранием сердца ожидая новой жуткой истории.

— Да был такой вождь у силькикрингов. Синезубым не зря прозвали, больно маялся зубами, ни одного целого у него не было, нервы его просто поедом ели.

— И что?

— Да ведь самый воинственный вождь был! Его все боялись от виднокрая до виднокрая.

— А с нервами-то чего? Вывели их? — князю очень захотелось, чтоб вывели. Потому что если у такого знаменитого вождя, настолько знаменитого, что и до сих пор Послеблуд о нём помнит, нервов не вывели, то какая у него надежда?

— Вывели! — торжественно объявил Послеблуд.

Хрустомудру даже показалось, что его мука ослабла от такой благой вести.

— А что с Синезубым стало? — Ложножлобу явно не нравилась концовка рассказа.

— Харальд принял новую веру. Ведь нервов жрецы вывели святой водой.

— И что потом?

— А убили его. Он с этой новой верой совсем не воинственным стал. За веру и убили.

— А-а-а. — Ложножлоб снова выразительно глянул на князя, и тот почувствовал, как боль вернулась с новой силой.

* * *

Краснославна встречала ведунов у ворот. Княгиня не слишком их жаловала, предпочитая иметь дело с заморскими целителями и магами, но была женщиной практичной и поэтому оказала трём заросшим отшельникам всю честь, какая им была положена, и проводила их к князю. В его опочивальне было душно и тесно, остро пахло потом и ещё чем-то… кажется, давно нестиранными обмотками снявшего сапоги Послеблуда.

Ведуны бодро прошагали к больному, все трое одновременно склонились над ним и начали, что-то шепча, трясти головами. Это продолжалось долго. Летела труха, снегом сыпалась перхоть, падали вши, но князю легче не становилось. Ведуны потели, старались пуще, да только в выпученных глазах Хрустомудра облегчения не было видно.

— Хватит! — наконец заорал он, схватил двоих ведунов за бороды и начал, рыча, колотить их головами друг о друга. Третий бросился прочь, бояре — спасать ведунов, Толстопуз споткнулся о сапоги Послеблуда, Послеблуд о Толстопуза, заодно опрокинув стул, по которому тут же промчался Заднемир… В зале всё смешалось.

— Отпусти, милостивый княже! — вопили отшельники.

— Удавлю собак!

— Пусти их, князь, убьёщь! — пыхтели бояре, выдирая ведунов из лапищ князя. В свалке не участвовал только Жуткослав, со странным выражением лица рассматривающий борющихся на ложе мужчин, да Хитрожоп, который спрятался у печки и оттуда кричал что-то невразумительное.

С горем пополам вшивых обманщиков спасли, но заморский стул, один из четырёх, подаренных Краснославне летборгским магистром… Краснославна чуть не заплакала, передавая челяди щепки, в которые он превратился. Князь, тяжело дыша, вновь лежал на ложе, сжимая в руках клочья седых волос. Он больше не буянил, но было видно, что боль его не прошла.

— Ну вот что, — процедил Хрустомудр, окончательно успокоившись. — Чтоб я больше этих проклятых ведунов не видал в тереме!

— А я тебе говорила! — не выдержала Краснославна, проглатывая обиду за стул. — Говорила, не держи этих при себе, возьми заморских, чистых и опрятных! Возьми, посели близ себя, да слушай, что говорят, да обереги носи постоянно, да в ледяной воде не купайся, да снега не ешь, супротив кабанов сам не ходи, не объедайся…

Муж в кои-то веки не возражал, и Краснославна возрадовалась сердцем, спеша высказать всё, что накипело. Она говорила, говорила и говорила, но вдруг увидела в глазах князя что-то странное… Что-то нехорошее… Да и бояре начали от неё отодвигаться…

Умной женщиной считала себя княгиня. Поэтому сразу прикрыла роток и задком, задком выскользнула из опочивальни, тихонько прикрыла дверь и только тогда осмелилась перевести дух.

Вовремя ушла! Не ценят мужчины женской заботы, мудрости! А ценили бы — мир и покой был бы во всей поселенной! И зубы бы ни у кого не болели!

* * *

Хитрожопу не нравилось, когда им помыкали, как бастардом, но приходилось терпеть. На этот раз ему не хватило спального места на полатях, где располагали родственников и приезжих бояр. Хитрожоп, как самый молодой, и так должен был залазить на общее ложе последним, но народу набилось столько, что он просто не смог пристроиться. Поэтому Краснославна постелила ему на полатях в отдельном закутке, пришлось, как дураку, ложиться спать в одиночку. От того и не спалось. Обычно, как дядька Ложножлоб захрапит басом, так другие родственники сразу встраиваются в хор, кто свистом, кто похрюкиванием, и так всё дружно и убаюкивающе получается, что враз засыпаешь! А тут лежишь — тишина окаянная, да ещё окошко на отхожее место выходит! С одной стороны хорошо, запах убивает комаров. С другой стороны, ходят, кряхтят постоянно.

Что делать, когда не спится? Хитрожоп проголодался, сходил в поварню, вытребовал себе запеченную с зеленью тетёрку, уселся у окна, стал жевать, поглядывая на мигающие в пахучем мареве звёзды.

Топот за стеной не утихал. Бастард услышал, как кто-то опять спешит на задворки терема. Однако на этот раз вслед послышалось не только кряхтение, а и стоны, да такие тоскливые!

Хитрожоп испугался. А вдруг это не человек вовсе, а нечисть какая? В такой темноте и не рассмотришь! Ему самому захотелось в отхожее место, но как раз оно и было занято.

Звуки встревожили не только Хитрожопа. Из клеток неподалёку раздался недовольный рык медведей. Этот рык мог напугать кого угодно, но только не того, кто засел под окном.

— Дразниться удумали!? — взревел незнакомец голосом Хрустомудра. — Ужо я вам пореву!!! — силуэт поднялся, оправился и пошёл к клеткам. По всему выходило, что это и есть Хрустомудр, да только, когда раздался звук открываемых клеток, а вслед визг и хрипы убиваемых медведей, Хитрожоп опять усомнился. Князь их славился добрым нравом. Вчерашнее избиение ведунов — вообще на него не похоже, хотя и бил-то он их по-человечески, по-доброму. А вот чтоб двоих медведей голыми руками забить, это — зверство! Не мог князь такое сотворить!

Он прислушался… Тишина. И только прежние тоскливые стоны. Убили медведей!

Забыв про тетёрку, Хитрожоп до утра просидел с ножом наготове. Да только нечисть, если и бродила окрест, к нему не сунулась.

* * *

Дни шли за днями, а Нерв всё не успокаивался. Хрустомудр измаялся страшно, отощал с голоду, осунулся от недосыпа. Но хуже всего была необходимость участвовать в пирах в честь всё прибывающих с соболезнованиями родственников, союзников и соседей. Вот и сегодня пир был горой. Подавали печёных лебедей, свежую стерлядь, копчёную осетрину, фазанов прямо в перьях, молочных поросят, множество сыров, кровяные колбасы и потрошки, мозги каких-то чудных зверей, блины, южные сладости, мёд, от липового до гречишного, и даже несколько солнечных ягод…

Хрустомудр с ненавистью глядел на пирующих. Ничего из выставленного на столе он и в рот взять не решался. Даже от мёда Нерв в его зубе приходил в неистовство, дёргал так, что вновь сыпались искры. Приходилось питаться только молоком, пшённой кашей, да куриным мясом, что жевала для него служанка. Жеванное слугами Нерв почему-то оставлял без внимания, но князь аж задыхался от унижения, если был вынужден глотать это. И конечно, он не мог позволить себе жрать такую гадость, когда на него глазеют его люди. От выпивки тоже пришлось отказаться. Вообще-то, от браги и медовухи боль даже немного стихала, и Хрустомудр запил бы, но с похмелья казалось, что голову плющит воротами, мозжит булавами, размалывает мельничными жерновами! А после словно кто-то чеканом начинал стучать по темечку: тюк, тюк, тюк, тюк, того и гляди дырку пробьёт!

Чем дольше смотрел князь на собравшихся, тем более угрюмые мысли лезли ему в голову. Раньше он хотел прикончить одного Ложножлоба, а теперь хотелось и Жуткослава прибить, и Толстопуза и Хитрожопа, и всех вообще, кто сейчас пьёт здесь за его здоровье. Ненависть просто клокотала в его груди. А когда боль притуплялась и ненависть ослабевала, на глаза начинали наворачиваться слёзы, так жалко было мишек, которых он замочил в отхожем месте.

* * *

Утром прибыли лекари из Лабир-Анирана. В отличие от грязных, бородатых ведунов, оба лабирца были ухожены и опрятны, одеты в белоснежные одежды и изящные сандалии. Краснославна залюбовалась на их стройные, загорелые ноги, едва на четверть прикрытые накидками, и почувствовала, как краснеет за пронёсшиеся в голове любопытные мысли.

— Ага! — прогундел рядом старый Послеблуд. — Кажись, они уже про судьбу ведунов знают, смотри, княгиня, бороды-то сбрили!

— Да что такое несёшь! — возмутилась Краснославна. — Лабирцы бород вовсе не носят!

— Хе, хе! — не успокаивался скверный старикашка. — А где они тогда магическую лечебную силу держат? Смотри, на голове у них волосы совсем короткие. Думаешь…?

Послеблуд похабно подмигнул, и Краснославна еле сдержалась, чтобы не вцепиться ногтями ему в морду, развернулась и поспешила к гостям, чувствуя, как бывший блудник сверлит взглядом её спину, забери Ний этого родственничка!

Лабирцы были не молоды и не стары, улыбнулись ей белозубыми улыбками, с удовольствием приняли предложение умыться и отведать приготовленных яств. Того, что поинтересней, звали Аристопрофаном, того, что полысее, Проктоэтиоколом. Ели они оба благородно, не то, что венедские мужланы. Кусочки брали маленькие, в рот не пихали, а помалу откусывали, пальцы не облизывали, в носу ими не ковыряли, пили сдержанно и только морс да воду. И беседу поддерживали умело, рассказали про погоду на родине, про житьё-бытьё тамошних правителей, про морских чудо-рыб, пойманных лабирскими рыбаками. К сожалению, разговор пришлось прервать, когда в трапезную вбежал запыхавшийся Хитрожоп:

— Эй, лекари! Князь за задержку гневается! Поспешайте к нему немедля!

Княгиня была недовольна, но перечить княжьей воле не стала, отослала зыркающего на гостей Хитрожопа, извинилась перед лабирцами, пригласила их, как могла ласково, в княжескую опочивальню.

Князь встретил гостей не так вежливо, как ей бы хотелось, но покорно позволил заглянуть себе в рот, осмотреть веки, ощупать уши и послушать дыхание. С меньшим желанием он согласился сплюнуть в подставленную чашку и помочиться в неё же. Во время этого последнего действия Краснославне пришлось даже выйти, так выразительно уставились на неё бояре. Лучше бы они так смотрели на князя, когда он перед всей челядью и дружиной портит крыльцо!

Наконец, лабирцы закончили осмотр и стали готовить лекарства.

— Я думаю, рвотное, — негромко, но высокозначительно объявил Аристопрофан.

— Слабительное лучше, — не согласился Проктоэтиокол.

— Рвотное.

— Слабительное.

— Рвотное на Нерв сильнее действует.

— А слабительное от него лучше помогает.

— Рвотное выводит через то, куда оно вошло, поэтому пить его будет правильно.

— Ничего правильного, если куда что вошло, то лучше пускай из другого места выйдет. Согласно учению о преобразовании элементов…

— Согласно цикличности элементарной рвотности, всё совсем наоборот!

Краснославна обеспокоенно посмотрела на Хрустомудра. Кажется, её муж не оценил учёности иноземных лекарей. По крайней мере, его кулаки судорожно сжимались, а рот перекосила недобрая гримаса, примерно такая, какую он строил, когда она пыталась накормить его тушёной капустой. Неизвестно почему, но Хрустомудр недолюбливал тушёную капусту, и хотя она предлагала ему это блюдо уже в течение двух десятков лет, почти каждый новый день, он всё ещё упорно отказывался. А у неё так хорошо получается тушёная капуста! Такая вкусная! Никто в княжьей поварне не умеет приготовить лучше. Однажды он всё таки согласится… а сейчас стоило спасать лекарей, хотя бы того, который поинтересней. Рвотное, конечно, более хорошее средство от Нерва.

— Дорогие лекари! — она выступила вперёд, озабоченно хмуря брови. — Пока вы готовите лекарство, не посоветуете ли какого средства от бешенства? У нас на псарне собака заболела, кусает всех подряд. Чем ей помочь? Может, если она кого-нибудь загрызёт, подобреет?

Бояре недоумённо уставились на княгиню, даже Хрустомудр вскинул брови:

— Какая такая собака? С моей псарни?

— Что ты, свет мой, не со псарни собака, так, гулящая. Так что скажут мудрые лекари?

Неизвестно, поняли ли врачеватели её намёк, но откликнулись сразу:

— Собаке той особая забота нужна будет. Мы потом с ней разберёмся. А пока у нас все мысли о Великом князе, — многозначительно закивал ей Аристопрофан. — Тут у князя случай не простой, пожалуй, что одним рвотным не обойдёшься, слабительное тоже нужно.

— Точно! — сразу согласился Проктоэтиокол. — Мы приготовим и рвотное, и слабительное, и властителю полегчает в два раза быстрее!

Лекари ещё усерднее взялись за дело, и вскоре чудодейственное средство было готово. Хрустомудр уже был готов пить из чаши, но вдруг заартачился, уставился подозрительно на лекарей:

— А ну-ка, пейте вперёд!

— Что ты, благородный властелин, это ведь твоё лекарство.

— Нельзя нам, ты должен всё выпить.

— Не выпьете — головы оторву! — пригрозил князь, приподнимаясь на ложе. По лицу видно было — оторвёт.

— Великодушный! — бухнулись ему в ноги оба лабирца. — Мы готовы всю чашу сами испить, но кто дальше за тобой ухаживать будет, пока действие лекарства не пройдёт?

Хрустомудр задумался.

— Надо испытать. Неужто я один мучаться буду? Несправедливо! Кто за князя пострадать готов? — он обвёл тяжёлым взглядом окружавших его бояр.

Бояре почему-то не жаждали страдать за князя, стали прятаться друг за друга, и подозрение по поводу лекарства всё сильнее проступало на лице её мужа. Краснославна очень хотела, чтобы он выздоровел, поэтому снова взяла всё в свои руки, изо всех сил толкнула стоявшего перед ней Хитрожопа.

— Ты? — обрадовался князь, увидев упавшего ему в ноги племянника.

— Я, — вынужден был признать Хитрожоп.

Хитрожопова мать была из племени недомерков, которых за людей не считали. То, что Жуткослав её обрюхатил, было большим скандалом. Даже простые мужики на укорот их не покушались, брезговали, но Жуткославу было всё равно, он оприходывовал и коров, и овец, и ослов. Только от ослов дети у него не задавались, а тут родился, и даже полноценный. Жуткослав ребёнка признал, хоть и как незаконнорожденного. Краснославна была уверена, что если парень и умрёт, никто плакать не будет.

Дело было сделано. Вскоре коротышка и Хрустомудр уже пили чудодейственное средство. Князь из большого ковша, племянник из маленького кубка.

Лабирцам легко удалось убедить собравшихся, что на время действия лекарства им лучше покинуть опочивальню. Остаться хотел лишь Жуткослав, но князь так свирепо посмотрел на него, что и Жуткославу стало жутко, и вышел он одним из первых.

Краснославна за мужа переживала, поэтому не ушла на женскую половину, а устроилась за стенкой, кликнула девок с пряжей и стала ждать.

Оказалось, что ждать недолго. Сначала раздался громогласный рык её мужа, затем — стон Хитрожопа, потом снова рык и снова стон. Вскоре звуки стали более разнообразные, то как дождь, стучащий по крытой дранкой крыше, то как звук лопающейся кожи и похожий на хлопанье ставень, то как мычание ведомых на убой коров, то как бурление воды в котле, то как звук водопада…

Краснославна гордо вскинула голову. Всё же муж её — настоящий вождь, даже по-большому ходит громогласно, как дракон! Не то что тщедушный Хитрожоп, который и бекает как овечка, и стонет тоненько, и гадит помалу.

* * *

Хитрожоп лежал на сене возле конюшни, дышал полной грудью и чувствовал себя заново родившимся. Нелегко оказалось быть соратником вождя в деле борьбы с Нервом. Его и так полоскало не меньше князя, а от устроенной вони стало полоскать ещё пуще. Казалось, что он наизнанку выворачивается, так было дурно. После перенесенных страданий саднило горло, болели мышцы живота и разные другие мышцы. Одно радовало — все ужасы лечения позади.

Хитрожоп вдохнул аромат сена и конских яблок, приподнялся, любуясь на то, какую красивую виселицу мастерят у колодца. Брёвна были выбраны ровные, чистые, без единой червоточинки, тесали их гладенько, помост делали добротный, верёвки вешали новехонькие, даже чурбачки приволокли ладные, словно специально подобранные по размеру.

Как только всё было закончено, на крыльцо высыпали бояре, вышел, пошатываясь, Хрустомудр. Лабиран вели с заднего двора. Растерявшие весь свой гонор подлецы лекари так и норовили упасть на колени, но дружинники цепко держали их под связанные руки, пинками направляли к помосту. Площадь быстро запрудилась народом, Хитрожоп тоже встал, пролез поближе, не собираясь упускать ни мгновения столь редкого при их добрейшем князе зрелища.

Оказалось, что не все жаждали победы добра и справедливости! Княгиня чуть не в ноги мужу кинулась, призывая одуматься. Дескать, лабирцы не простят казни направленных к ним лекарей, объявят войну.

— Уйди, женщина! — взвыл, хватаясь за щёку, ещё зелёный от пережитого Хрустомудр. — Пусть хоть три войны нам объявят, я всё равно повешу ублюдков! А если лабирцы придут, то и им не поздоровится, живьём всех в землю закопаем, воронью скормим!!! Верно говорю?

— Верно! Верно! — закричали вокруг дружинники. Закричал и Хитрожоп, поддерживая справедливые мысли князя.

Казнь свершилась как-то уж слишком буднично, быстро. Махнул князь рукой, выбили из-под лабирцев чурбачки, те чуть подрыгали ногами да и сдохли. Ни хрипов особых, ни пены, и даже языки толком не вывалились. Хлипкий народ, эти аниране, тонкошеий.

Разочарованные горожане уже начали расходиться, но тут застучали копыта, и во двор въехали дружинники, а с ними — волосатый, но безбородый старикан с похожим на увядшую брюкву лицом. Пёстрый плащ не скрывал того, что он с головы до ног был увешан различными амулетами и магическими штуковинами. Тут и головки мака, и связки сушёных мухоморов, крылья летучих мышей вперемешку с сушёными жабами, черепами, крысами и пауками, пучки конопли и полыни, ногти и когти, перья и бусы, гвозди и монеты, бутылочки и кошелёчки и ещё много чего странного и удивительного, такого, что стоящий рядом Жуткослав досадливо крякнул. Да уж, его засушенные членики и рядом не стояли!

Хитрожоп сразу признал в приезжем летборгского знахаря. Насколько сами летборгцы одевались бедно и строго, настолько их знахари любили роскошь и красоту. А этот, верно, при самом магистре стоит, раз так разряжен великолепно! Вот только грязные они, знахари эти. Волосы спутанные, слипшиеся, все увешанные какими-то бурыми комочками… и пахнет он… Словно в отхожем месте спал.

Народ почтительно расступался перед знахарем, нашлись и те, кто предупредительно придержал стремя, помогая старику спуститься. Кланялись ему чуть не до земли, даром что не князь, встречали радушно, бояре прям-таки мёд источали в своих улыбках, когда вели его до князя, мимо виселицы.

— Радость-то какая! — говорила в толпе женщина своей соседке.

— Думаешь, излечит князя?

— Думаю, не излечит.

— А чего же радость-то?

— Разуй глаза! Вишь, какой старик значительный? Тут простой виселицей не обойдётся! Наверняка дыба будет!!!

* * *

Краснославна смотреть на казнь лекарей не стала, ушла в терем, поплакала в подушку, сетуя на несправедливость судьбы, лишающей её сердечного наслаждения от общения с людьми изящными во всех отношениях. «Дикарь! — возмущённо подумала он про мужа, — совсем со своим Нервом с панталыку сбился!» Впрочем, восторженные крики во дворе вскоре заставили её вытереть слёзы и выглянуть в оконце. Может, Хрустомудр передумал анирцев вешать?

Да нет, лекари висели, как положено, ещё покачиваясь под перекладиной. Зато во дворе появились новые люди, и это, судя по всему, были летборгцы. Княгине вовсе не хотелось их встречать, но надо, летборгцы обидчивы, а за обиду привыкли войной отплачивать.

Обновив румяна и белила, Краснославна поспешила в опочивальню. Бояре уже были там, смотрели, как шустрый летборгский знахарь пускает их князю кровь. Жуткослав даже облизывался, наблюдая за тонкой струйкой, стекающей в подставленную медную чашу. Вообще, пускание крови и в летборгских, и в итарских, и в древенских землях считалось самым лучшим средством при всех болезнях. «Вот пустили бы анирцы Хрустомудру кровь, глядишь и не болтались бы сейчас на перекладине», — подумала Краснославна, присаживаясь в изголовье беспокойно стонущего мужа. Однако время шло, кровь текла, а княжеские зубы не успокаивались. Да и бояре стали роптать, видя, как бледнеет князь.

— Пэйне коликимигрени, — уступил летборгец, перевязывая руку князю.

— Говорит, что продолжение лечения переносится на завтра, — перевёл с летборгского вездесущий Хитрожоп, и княгиня успокоилась.

* * *

Следующий день знахарь начал с осмотра.

— Пэйне? — надавил он князю в область плеча.

— Чего? — удивился тот, на короткий миг забыв о терзающей боли.

— Колики?

— Да какие, на хрен, колики?! Нет там ничего!

— Колики? — знахарь давил уже на ногу.

— Нет.

— Лабор пэйнс живот?

— Нет. Нормальный у меня живот! Ем хорошо!

— Бо-очина?

— Нет.

— Скротум егс?

— Не болело, пока ты давить не начал! — просипел князь, хватая знахаря за руку.

— Хи-хи-хи-хи! — не сдержался Хитрожоп, пока дядя не стукнул ему по хребтине.

Знахарь на смех внимания не обратил, невозмутимо принялся ощупывать княжеские уши и слушать дыхание. Краснославна напряглась. Она ещё с самой свадьбы знала, князь сильно не любил, когда щупают его уши. Может, потому он и аниран не потерпел, хотя ведь лечили хорошо, всё средства были верные. Если знахарь предложит сейчас рвотное или поносное…

— Поносное не предложит! — встав на цыпочки, зашептал ей в ухо Хитрожоп, словно угадав мысли. — Я его ночью предупредил.

— Пи-иявки! — знахарь поднял кверху грязный палец.

Пиявок наловили во рву за стеною. Летборгец ставил их уверенно, со знанием дела. Вскоре на её муже живого места не было от извивающихся кровопийц. Краснославну стошнило прямо в сапоги Послеблуда, которые тот бросил возле ложа. Старик даже не заметил ничего, советуя, как лучше посадить очередную мерзость на княжеский нос. Все, конечно, знали, что пиявки самое верное средство, и Нерву, наверное, это тоже было известно, ибо князь аж хрипел, налитыми глазами глядя на пиявку, обосновавшуюся у него перед глазами.

Краснославна не знала, что такое наговорил летборгцу Хитрожоп, но тот очень старался. Немедля велел принести себе небольшой стол, снял с шеи маленький кувшинчик, выколупал пробку, и оттуда прыгнули на стол серебристые живые капли. Знахарь погонял их ногтем, пока они не слились в одну небольшую лужицу, пошептал над ними что-то и снова поднял палец к потолку:

— Ртуть!

Княгиня ахнула. Ртуть считалась одним из живительнейших средств в поселенной. Она не только излечивала гнойные язвы, но и хорошо помогала при приёме внутрь. А как иначе, ведь она ведёт себя как живая, живое же к живому всегда стремится. Не мудрено, что у ртути такая сила, никакой Нерв не одолеет!

Знахарь согнал лужицу в подставленную к столу чашу, размешал с вином и медом и дал выпить князю. На этом бы ему и остановиться. Однако очень хотел иноземец отличиться. Достав откуда-то ступку и маленький пестик, он снял с шеи пару мухоморов и несколько каких-то бледных грибов, потолок их с маком и крысиными хвостиками, а потом принялся соскребать катышки со своих волос и толочь их там же.

— Что это? — подозрительно прогнусавил Хрустомудр, приподнявшись на локтях.

— Экскрементус донкей.

— Чего? — князь обвёл взглядом бояр, но те спешили отвернуться, видно, что не знали.

Пауза начала затягиваться и Краснославна уже приготовилась пихнуть в спину Хитрожопа, а тот, подлец, догадался, засуетился, стремясь встать подальше от неё. Однако князь движение заметил, оглянулся, мотнув пиявкой, словно хоботом.

— Хитрожоп!

— Ай? — племянник втянул голову в плечи.

— Чего это знахарь там с волос соскребает? Говори, а то сам пить первый будешь!

— Я? Да это, смола это, со священного дерева кипарис. Знахарь говорит, что целебная.

— А. Ясно.

— Экскрементус блэк ши-ип, — совсем некстати для Хитрожопа вновь заговорил знахарь, соскребая катышек с другой грязной пряди на своей голове.

— А это чего?

— Это смола священного дерева кедр. Целебная.

— Му-умиё! — подал голос летборгец.

— ???

— Смола это! — почти с отчаянием заявил Хитрожоп, пытаясь пробиться к выходу. Однако бояре загородили ему дорогу, хорошо понимая, что если княжий племянник выйдет, то отвечать придётся уже им.

— Первый будешь пить, однако! — заподозрил неладное князь.

— Смола это, — неожиданно подтвердил Жуткослав. — В горах такую смолу собирают.

Хрустомудр почти успокоился, безропотно взял чашу, в которую знахарь успел долить воды.

— Странно, смола, а говном пахнет.

— Лекарство, оно и есть лекарство, — завздыхали вокруг бояре.

— Специально для Нерва, враз отпустит!

— Лекарство всегда горечь!

— Зато полезно!

Княгине стало не по себе. Вроде и верно всё говорили бояре, да только уж слишком голоса их сладкие, что-то здесь не то… С замиранием сердца она смотрела, как Хрустомудр мужественно пьёт лечебную жидкость. Кадык его судорожно ходил туда-сюда, вода текла по заросшей шее. Потом он рыгнул, поставил чашу и криво улыбнулся.

— Ух. Помогло вроде.

— Помогло! Помогло! Помогло! — зашумели вокруг бояре.

Краснославна уже бросилась к мужу, чтобы расцеловать, но тут вдруг услышала нехороший смех Жуткослава:

— Да, вспомнил! Экскрементус — кал это. Говнище, по-нашему.

— Точно! — рядом расплылся в мерзкой улыбке Ложножлоб.

К несчастью, князь всё это тоже услышал. Он икнул. Обвёл взглядом присутствующих… оторвал от носа пиявку… снова икнул, потом взвизгнул и с таким остервенением схватился за челюсть, как будто хотел её оторвать! Судорога исказила его лицо, глаза сделались дикими, а в следующий момент Хрустомудр заревел, словно раненый зверь, вскочил с ложа и бросился на бояр!

В опочивальне воцарился хаос. Как она осталась цела, Краснославна и сама не понимала. Не будь князь ослаблен кровопусканием, поубивал бы всех. Она вначале и думала, что убьет, так хрустели челюсти, трещали шубы и кости, летели клочья бород и куски разбитой утвари. Один за другим бояре выскакивали в двери, пролазили в узкие окна, спасаясь от княжьей немилости. А он всё метался, бил, пинал и время от времени кричал в окно:

— Держите знахаря, мать вашу!!! Шкуры со всех спущу, коли упустите!!! Жуткослава держите! Ложножлоба в колодки!

Грудь голого по пояс мужа была вся в крови, но вовсе не от нанесённых ран, а от сорванных и раздавленных пиявок. Когда он, наконец, рухнул без сил на ложе, она присела рядом, уткнулась ему в плечо и зарыдала…

* * *

Хрустомудр всегда считал себя человеком мудрым и рассудительным. Только вот в последнее время как-то хотелось кого-нибудь убить, казнить, запытать, хотя бы.

На дворе у колодца, там, где ещё недавно красовалась виселица, срочно ставили сруб, готовили хворост для костра. Нет, это будет не погребальная крада. Не дождутся! Это он будет сжигать проклятого колдуна — летборгского знахаря.

Сколько князя ни убеждали, что присланный магистром знахарь не хотел его отравить, Хрустомудр не верил. Да, конечно, какашками от многих болезней лечатся, от чесотки той же телячий помёт хорошо помогает. И зола свиного помёта тоже. Но ведь это простолюдины так лечатся, а он — князь Великий! И что для другого лекарство, ему — отрава. Да и что народ скажет? Что князь их — говноед? Хрустомудр стиснул зубы и зажмурился от боли.

Несмотря на портящуюся погоду, казнь он решил не откладывать. Бирючи поскакали по городу, созывая народ, и вот княжий двор стал заполняться празднично одетыми горожанами. Бояр, правда, пришло немного, многие ещё болели после памятной драки, а Ложножлоб и Жуткослав сидели в погребе под охраной. Единственно, что его удерживало от казни родственников, это просьбы жены. Жалела она отца и брата. Ох и доброе у неё сердце! Надо же, такое сорное семя их род, спорынья сплошная, а жемчужину уродили. Впрочем, ещё Хитрожоп есть. Хитрожопа он простил, не со зла племянник правду скрывал. Вот он, рядом сидит, преданно в глаза смотрит.

— Что, племянник, видал, народу сколько собралось? То-то будет радость, когда запалим.

— Княже, — Хитрожоп выглядел озабоченным. — А знахарь точно сгорит? Может, у него какая магическая защита, наговор есть?

— Запомни, парень. Против хороших дров никакой наговор не поможет! А у нас в костре слой берёзы, слой сосны, а сверху ещё ель сухая и хворост. Гореть будет знатно! То-то будет праздник! Ещё бы зуб не свербил…

Хрустомудру не сиделось. Ещё раз покровительственно хлопнув племянника по спине, он развернулся к народу:

— Эй, там, у костра! Ведите отравителя да поджигайте уже! А то дождь вот-вот пойдёт.

Действительно, с востока надвигалась большая туча, и следовало поторопиться. Хрустомудр с удовлетворением наблюдал, как привели летборгца, возвели на сруб, привязали к столбу, обложили до пояса хворостом. Побрякушки и травы, которые носил на себе знахарь, никто тронуть не решился, боялись порчи. Впрочем, страх перед колдуном отнюдь не мешал народу радоваться в предвкушении замечательного зрелища. Людей пришло много, с семьями. Чумазые сорванцы бегали вокруг сруба, смеялись, подбрасывали веточки. Женщины ахали и азартно перешёптывались, мужчины посмеивались, обсуждая, как будет гореть.

Наконец, на сруб влезли бирючи, прокричали на все четыре стороны вину осуждённого. Хрустомудр махнул, выказывая своё решение, и снова сел. Поджигать доверили Послеблуду, как самому уважаемому средь бояр. Наложенная внизу береста занялась сразу, потом затрещали ветки, зачадило, задымило, и пламя стало охватывать сруб. Знахарь оказался слаб духом, завопил ещё до того, как огонь подобрался к нему вплотную. Должно быть, он изрыгал какие-то проклятия, но так как его никто не понимал, все лишь веселились, радуясь, что избавляются от злого отравителя.

Порывистый ветер начал быстро раздувать огонь, рвать его в разные стороны, выбрасывать снопы искр, и проклятия знахаря скоро перешли в надрывный крик, а народ раздался в стороны от наступившего жара и дыма.

Хрустомудр раздул ноздри, ожидая учуять знакомую по войнам вонь горелого мяса, но ветер донёс лишь сладковатый запах конопли и мухоморов. До высокого крыльца, где сидел князь и толпились бояре, дыма долетало мало, а вот в народе стали кашлять, толпа заволновалась, отступая, а потом вдруг, наоборот, стала вновь стремиться к огню. Знахарь повизжал и затих, а люди всё смеялись, словно он жарился и подпрыгивал на сковородке.

Дым тем временем, стал стелиться к земле, расплываясь по двору при порывах поднявшегося ветра. Запах конопли стал резче. Короткие шквалы будили всё больше искр, и вдруг внизу ахнули, указывая на что-то за спиной Хрустомудра. Он оглянулся. Язычки пламени и дымок пробивались из-под дранки на одной из маковок его терема.

— Горит! — в панике крикнул кто-то. А Хитрожоп, стоящий рядом, вдруг придурочно засмеялся.

— Хи-хи-хи! — заливался он, словно в угаре.

Хрустомудр хотел его приструнить, крикнуть, чтобы бежали тушить, но неожиданно ему самому стало смешно. Надо же, жгли знахаря, а подожгли терем! Терем подожгли! Горит! У него зуб болит, а терем горит! Болит-горит! Смешно!

— Ха-ха-ха! — он уже сам не мог сдерживаться, а потом и вовсе расхохотался в полный голос. Смех подхватили по всему двору, те, кто зачем-то несли от колодца вёдра, опрокинули их на землю и уже сами падали в грязь, хватаясь за животы.

— Эх! Потеха — души утеха! — заорал Хрустомудр, вскакивая с места. В три прыжка он сбежал с крыльца, растолкал хохочущую толпу и, выхватив из костра горящую ветку, рванулся обратно — поджигать трон. Дубовый, обитый кусками меди и золота стул занимался плохо, но тут подбежали другие, помогли, затем вместе запалили перила крыльца, бросили факел в дверь. Народ принялся помогать ещё шибче. Заливаясь от смеха, бабы пихали пылающие головешки в окна, мужики швыряли на крышу. Веселье было — что надо! Даже кричащая какие-то глупости, бегающая вокруг с ошарашенным лицом Краснославна не могла его испортить!

Возле терема вскоре стало не только смешно, но и жарко. Все побежали зажигать поварню, а князь долго пытался поджечь воду в колодце, швыряя туда целые горящие брёвна.

— Ха-ха! Вода не загорелась!!!

— Не горит! Хи-хи-хи! — смеялся рядом похожий на угольного человечка Хитрожоп.

Хлынувший неожиданно дождь ещё увеличил всеобщую радость, многие раздевались, пускаясь в пляс на пепле затухающего и беспощадно пышущего паром и едким дымом костра. Голые, грудастые, грязные девки и красующиеся обнажёнными телесами бояре тоже были очень смешны! Все смеялись и рыдали, таким едким был дым. А терем несмотря на дождь не переставал гореть.

Когда и чем закончился праздник, князь не запомнил.

* * *

Хрустомудр проснулся от холода. Зола, в которую он зарылся, совсем остыла. Дождя не было, хотя небо было низкое и хмурое, словно боги сердились за что-то на людей. Едва он открыл глаза, как проснулся и его Нерв, словно вонзивший в челюсть раскалённую иглу. Да если бы только это! Голова болела как после страшного похмелья, глаза слезились, покрытые ожогами руки саднило…

Князь сел. Совсем рядом был колодец. За ним должен был быть терем…

Но его не было. Не было ни поварни, ни конюшни, ни овина, ни стайки, ни длинных домов, в которых жили дружинники. Над пепелищем возвышалась лишь часть обгорелой стены у отхожего места.

Голова прогудела что-то своё, колокольное, и перестала. И тогда он услышал много других неприятных звуков. Надрывались от крика дети, голосили, рыдали женщины, жалобно выли его охотничьи псы. Хрустомудр оглянулся в ту сторону и понял, в чём дело. Под крышей уцелевшей псарни ютилась вся его челядь, родичи, дворовые бояре с жёнами, в общем, все, кто раньше обитал в его стокомнатном тереме. Несчастные псы были изгнаны прочь и теперь сидели вокруг, с завистью взирая на своё бывшее жилище.

Князь поднялся, попробовал отряхнуть от грязи сорочицу, но только пуще размазал, плюнул и пошёл к колодцу. Хотел попить, но Нерв так уязвил его бедную челюсть, что желание тут же пропало. Тогда он пошёл помочиться. И вот ведь удача — торчат из земли остатки крыльца, его любимые балясины!

На душе потеплело. Он стянул штаны, пустил струю на дымящиеся ещё обломки. Вокруг было… так хорошо, просторно! Обширное пепелище открыло вдруг прекрасный вид на близлежащий еловый лес, речку… захотелось скинуть грязную сорочицу, побежать, искупаться…

— Бесстыжий! — совсем не ласковый голос жены подействовал не менее бодряще, чем купание. — Бесстыжий ты! Ну сколько можно тебе говорить, чтоб не мочился на балясины! Горе ты моё… луковое! — она зарыдала и побрела прочь, на псарню.

А зуб всё болел…

* * *

Хитрожоп чувствовал себя чудовищно уставшим. До истории с Нервом он и на войне-то ни разу не был, а тут уже с третьей возвращается. Сначала начали их торговлю аниране притеснять, за лекарей мстить. Князь, вот уж добрая душа, а возмутился, приказал всех аниран, что в Древене живут, перевешать. Лабир-аниране в ответ войско послали. Большое войско, копья у всех длинные, щиты большие, шлемы с конскими гривами. Только со штанами у тех аниран плохо было, как и прежде у их лекарей. Видать вся ткань ушла на длинные рубахи, на штаны не хватило. Сильное войско было у аниран, грозное, и строй крепкий. Боязно стало даже опытным воеводам. Пока думали бояре как ловчее отступить, у Хрустомудра опять зуб прихватило, да так, что он как был, без доспеха, вспрыгнул на коня, заревел да и бросился на вражеское войско. Делать нечего, пришлось всем вослед скакать. А получилось неплохо. Аниране, увидав бешено скачущего князя, озадачились, а когда он щит свой начал грызть и потом голыми руками копья их ломать, струхнули. Дружина поспела, когда вражеское войско уже бежало. Хитрожопу только и оставалось, что рубить убегающих да потом обоз грабить. Победа была полной.

Но не успели они передохнуть, как новая напасть — летборгские рыцари стали приграничные деревни жечь. Слух шёл, что магистр летборгский очень к своему знахарю привязан был, всё его мумиём пробавлялся. И, узнав о смерти знахаря своего, обещал в мумиё всю венедскую землю превратить. Только не судьба ему была. Встретили они рыцарей у речки Росинки, и сеча злая была. Хитрожопу там плащ новехонький продырявили и шлем в двух местах прогнули. На летборгскую беду в пылу битвы кто-то Хрустомудру по челюсти заехал. В дружине шептались, что это вовсе не летборгец его достал, а старый Послеблуд неудачно замахнулся. Удар, видать, пришёлся по самому Нерву. Убить — не убил, выбить зуб — не выбил, но князь рассвирепел не на шутку. Хитрожоп сам видел, как он щит грыз, да уже и не свой, а вражеский, из железа кованный! И так князь ревел, так разошёлся, что самолично с десяток рыцарей с коней посбрасывал, кому руку оторвал, кому ногу!

Рыцари бежали! Полон был знатный, набрали и коней, и портов, и рухляди всякой! Тут бы отдохнуть и отпраздновать, рыцарями торгануть, да Хрустомудру не сиделось, он теперь уже сам начал нападать. И такого страху нагнал на соседей, что стоило ему зареветь да на поле полуголым выехать в медвежьей своей шкуре, как враги уже трепетали!

— Плевать, что зуб болит! — бахвалился государь в редкое время, когда Нерв чуть успокаивался. — Я этим самым зубом весь мир завоюю! До последнего моря дойду!

Какое море «последнее» из тех, что он знал — Терпкое или Студёное, Хитрожоп не знал, спрашивать не решался, но соглашался, не колеблясь. Да и то ведь, много земель они завоевали, да пять городов, да два по сто селищ разных, да много богатств награбили. Враги тем временем стали князя Берсеркёром кликать. На венедский язык перевести — вроде как «полоумный медведь» означает. Свои воины так князя называть не решались, но уважение имели и стали в глаза его Грозным называть, а за глаза — Ужасным.

И было от чего. За два месяца непрерывной битвы и походов дружина порядком вымоталась. Хитрожоп уже таких мозолей набил, что в седле сидеть не мог. Начали вокруг роптать. И похоже, что этот ропот как-то в княжеском зубе отдавался, поскольку всех недовольных Хрустомудр принялся жестоко кистенем бить. Двоих забил насмерть, другие роптать перестали. Про лекарей же добрый князь и слышать не хотел. А всё у него были ужасные какие-то планы. Однажды он подозвал племянника в шатёр и зашептал на ухо:

— Поделиться хочу! Скоро уже всю поселенную захвачу! Будешь участвовать?

— А что надо делать? — состорожничал Хитрожоп, чувствуя, что ветер куда-то не туда ему дует.

— Я создаю особую дружину. Из непобедимых воинов. Этим воинам сам Ний будет не страшен!

Хитрожоп тяжело сглотнул. Ему был страшен и Ний, и Сатанаил, и вообще он не горел желанием стать непобедимым воином. Гораздо лучше ехать немного позади и вовремя поспевать к вражескому обозу.

— Это такая честь, что я её и не вынесу, — признался он, отводя глаза.

— От тебя и не требуется! — князь дружески хлопнул его по спине и подмигнул. — Ты лучше придумай способ, как мне пару дюжину зубных Нервов раздобыть! Если хотя бы у части моих воев начнут так, как у меня, зубы болеть, чую я, что мы Летборгские стены руками разломаем, даром, что каменные! Я создам из них дружину берсерков! Ты только представь, наденем на них медвежьи и волчьи шкуры, будем выпускать впереди войска! Это будет особая часть, опричная! Ты только придумай, как им эту заразу передать. Я уже начал людишек подходящих собирать, да пока мало, мало…

Хитрожоп поёжился. В шальных глазах князя светилась такая решимость, такая воля к победе, что впору было бежать в какие-нибудь чужие земли, до которых похудевший от страданий Хрустомудр ещё не мог дотянуться.

Он, конечно, пообещал, что постарается найти средство, а сам стал готовиться к побегу, сухари сушить.

На Хитрожопово и всех других счастье, стало у князя щёку раздувать. Дело было плохо. Все знали, что когда щёку раздувает, значит, Нерв начал кровушку из жертвы пить и в гной её превращать. Тут и Морена-смерть начинает рядом кружить. Хрустомудр, видно, понял, что его планы покорения поселенной могут быстро провалиться, и заспешил в Древень.

И вот теперь они въезжали в стольный город, приветствуемые толпами испуганных горожан. Несколько детишек описалось от страха, пара старух умерла от удара, с колокольни сорвался местный дурачок, но в целом было празднично. Ещё бы! Слава Грозного князя бежала впереди него.

* * *

Краснославна не сразу узнала мужа. Худой, с отросшей бородой, глаза лихорадочно горят… Точнее, один глаз горит, а другой от распухшей щеки заплыл так, что его и не видно. Страх и ужас! И всё же это был её муж, её мужчина, которого она любила и с которым обязывалась быть вместе до самого края.

Бояре к встрече подготовились хорошо. Горожан обобрали до нитки, казну всю спустили, но терем к княжьему приезду успели отстроить новый, краше прежнего. И крыльцо ещё более вычурное, балясины… Краснославна только вздохнула, когда Хрустомудр одобрительно крякнул, попинав их носком сапога.

На совет сошлись не только бояре, но и старейшины веча. Все стояли вокруг ложа, смурнели. Понятно было, что сказать особо нечего.

— Да, — сидевший у изголовья Послеблуд взмахнул своей вонючей обмоткой, решившись высказаться за всех. — Ничего не остаётся, как рвать, княже. Иначе Нерв тебя прямиком на краду загонит.

— Вам что, беззубый князь нужен? — процедил Хрустомудр, недобро смотря на старика.

— Да, то есть да, то есть нет! — Послеблуд вытер портянкой пот с лица. — Без зубов тебе, княже, нельзя, да.

— Так да или нет? — начал свирепеть князь.

— Нам нужен… поэтому нам нужен кузнец!

— Так ты что, харя вонючая, из меня кузнеца хочешь сделать?!!!

— Нет. Это нам кузнец для тебя, то есть тебе, нужен.

— Зачем это нам кузнец? — подозрительно осведомился князь.

— А кузнец выкует тебе новые, железные зубы!

— Железные?.. — Краснославне показалось, что её муж думал очень долго. В упавшей как попало тишине слышно было, как гудят мухи, попёрдывает от переживания Послеблуд и сопит за её спиной Хитрожоп. — А что, — Хрустомудр задумчиво погладил себя по распухшей щеке. — Это мысль! Только не железные, а золотые! Зовите кузнеца!

Кузнец Людота пришёл скоро, зачем-то вытер руки о грязный, прокопченный передник, заглянул князю в рот, попытался почесать свою голову сквозь огромную шапку спутанных волос, но не смог сквозь них пробиться и досадливо сплюнул.

— Могу, как не мочь.

— А хорошо сделаешь, не мелковата для тебя работа? — засомневался Послеблуд, глядя на огромные руки кузнеца.

Кузнец, теперь уже презрительно, сплюнул в стоящие рядом сапоги, раздвинул космы, чтобы лучше видеть боярина.

— Не боись. Я и по мелкой работе мастер. Давеча блохе новые зубы выковал. Теперь, знаете, как она больно кусается? Во! — ничуть не стесняясь Краснославны, кузнец приспустил штаны, продемонстрировав здоровенный кровоподтёк на правой ягодице. Вокруг ахнули. Княгине показалось, что укус больше похож на лошадиный, но свои сомнения она оставила при себе. Кузнец — человек уважаемый, куёт хорошо, а значит, врать не станет. Мало ли какие зубы он там наковал? Да такую попу она бы и сама укусила!

Хрустомудр явно обрадовался ловкости кузнеца, но только все облегчённо вздохнули, как возникла новая загвоздка: кузнец наотрез отказывался выдирать у князя больной зуб.

— Нет, княже, я тебе хоть сотню новых зубов накую, а драть не стану, ты ведь меня по ходу дела убьёшь!

— Не убью, говорю же тебе!

Однако мужу Краснославны никто не верил, даже она. Уж больно неровно князь зубную боль переносил. Дело сдвинулось с мёртвой точки, только когда Хрустомудр потянулся за кистенем, обещая научить кузнеца уму-разуму. Людота, похоже, терпеть не мог учиться и начал переговоры. Рядили ещё долго, всё решали, как удержать князя, когда он озвереет при удалении Нерва вместе с зубом.

— А если меня… в цепи!? — предлагал Хрустомудр, еле сдерживаясь, чтобы не наброситься на кузнеца тут же.

— Порвёшь, княже.

— А в колодки?

— Сломаешь!

— Может, это, его на мельнице между жерновов зажать?

Однако и жернова не казались надёжными в таком деле.

И всё же выход нашли. Не очень надёжный, но решили попробовать. Уговорились на утро. Кузнеца же посадили в яму, чтоб не сбежал.

Краснославна проводила бояр и уже собралась идти к себе на женскую половину, как прибежала девка, зашептала, что до князя какие-то чужие люди пришли. Хрустомудр как раз прикорнул, и она решила его не тревожить, сама вышла во двор.

У ворот стояло полторы дюжины мужчин. Люди как люди, одеты прилично, но что-то в них было не так, даже отважные мужнины дружинники и свирепые венедские псы держались на почтительном расстоянии.

— С чем пожаловали, кто такие будете? — Краснославна постаралась напустить на себя как можно более высокомерный и в то же время приветливый вид.

— К Грозному князю мы. В опричники записываться.

— Чего? — княгиня невольно забыла про своё высокомерие.

— В дружину опричную. Звал он нас, тех, кто больные, с Нервами.

Теперь она поняла, что было не так. Лица у всех были злые и хмурые, рты перекошенные, а движения резкие. Точь-в-точь как у её мужа, когда у него Нерв шалил.

— У вас что, у всех зубы?

— У кого зубы, а у кого уже и выпали, — прошепелявил один, самый гнусный из них на лицо. — Нерв может и в челюсть перейти, коли зубов мало. Смотри!

Краснославна не стала смотреть. Одно дело пода кузнеца и совсем другое — то гнилое отверстие, что демонстрировал ей этот беззубый. Хрустомудр насчёт особенной дружины ничего не говорил, и она хотела уже спровадить незнакомцев до утра, но тут ей в голову пришла одна мысль…

— Ну вот что. В дружину будете вступать на следующей неделе, на молодой месяц. А пока для вас есть дело. Заплачу серебром!

* * *

Хитрожоп ещё раз проверил, крепко ли подпёрта дверь. Стоявшая на посадском отшибе банька, в которую посадили князя, была небольшая, но из хороших брёвен, крепкая и оконце имела всего одно. Его даже пришлось расширять, потому как у князя голова была отнюдь не маленькая, а с раздувшейся щекой и того больше. Замысел был таков: людей из близлежащих домов временно выселяют, князь заходит в баню, просовывает голову в окошечко, тут на него надевают хомут, чтобы он голову не мог обратно втянуть, а на случай, если втянет, дверь бани подпирается двумя толстенными брёвнами. В общем, даже разгневанный, князь выбраться сам не сможет, когда же боль утихнет, его выпустят. С хомутом, правда, были проблемы, всё же у князя шея не как у лошади, нужен был хомут поменьше, а где взять? На счастье, вспомнили, что у княжьих отпрысков есть маленькая злая лошадка, по прозвищу Пони. У этой-то Пони хомут и взяли. Князь чуть не плакал от унижения, но захомутать себя всё же позволил. А теперь его ещё и заперли.

Дверь была подпёрта надёжно, и Хитрожоп вернулся к окошку с княжьей головой. Зубное дело ещё не началось, а Хрустомудрова голова выглядела недобро, ругалась, говорила, что передумала, требовала отпустить. Хорошо, что они всех слабых духом приближённых отослали подальше, остались только самые закаленные и опытные дружинники и бояре, те, кто понимал, что если поддаться на угрозы, отпустить сейчас Ужасного, дальше будет только хуже.

Привели бледного как смерть кузнеца. Чтобы мог по-человечески работать, напоили его до свинского состояния. Послеблуд, выслушав очередную порцию княжьих проклятий, предложил хлебнуть и Хрустомудру. Голова согласилась, выпила чуть не целый жбан, но потом снова потребовала её отпустить:

— Княжью волю не чтите, гниды! Освобожусь, всех передавлю!

— Грозный княже! — не выдержал Хитрожоп. — Посуди сам, разве можем мы твоей воле перечить?!

— Тогда отпустите, сучьи дети!

— Так ведь ты не просишь нас отпустить.

— Как это? — удивился Хрустомудр и даже перестал сквернословить.

— Да ведь это только твоя голова требует отпустить. А тела ведь мы не видим. Может, тело руками там размахивает, не хочет, чтобы голову отпускали? Как князь без княжества, так и голова без тела — не могут друг без друга! Что же, мы будем голову слушать, а тело обижать?

Хрустомудр выпучил на него не заплывший глаз и долго молчал. Но когда кузнец начал позвякивать раскладываемыми инструментами, снова взвыл:

— Тут какой-то обман! Вы зайдите в баню, посмотрите на тело! Может, оно тоже хочет, чтоб его отпустили!

— Не можем. Когда ты целый ещё был, строго настрого приказал, чтобы заперли и не отпускали, пока зуб не вырвем. А приказ целого князя всегда сильнее приказа его половинки. Тут же — только голова, даже трети нет.

Голова не нашлась, что ответить, обречённо поникла, наблюдая, как кузнец щёлкает клещами, проверяя их хваткость. Клещи выглядели столь хватко, что даже Хитрожопу стало нехорошо. Бояре и дружинники попятились и не останавливались до тех пор, пока не скрылись за забором в конце огорода. Оттуда они и сверкали наконечниками копий, на которые собирались насаживать Нерва, коли тот выскочит. Хитрожопа подвело любопытство. Он спрятался за углом бани и стал наблюдать.

Кузнец подходил трижды. Но голова всякий раз отгоняла его плевками и проклятиями, а уж о том, чтобы залезть в плотно смыкаемый, в случае опасности, княжеский рот, и речи быть не могло. Людота повздыхал и взялся за зубило. Но и зубилом примериться никак не удавалось, руки тряслись, голова металась из стороны в сторону, хомут скрипел, банька сотрясалась.

Кузнец решил тогда просто ударить молотком. Хитрожоп сразу засомневался, удастся ли с одного удара попасть, да ещё и князя зуба лишить. Засомневался и кузнец, сменил молоток на кузнечный молот — среднего размера кувалду. Когда он замахнулся, голова уже не орала — выла. Хитрожопу стало страшно, он даже закрыл глаза и присел…

А в следующий момент раздался удар, и такой нечеловечески ужасный вопль, что волосы встали дыбом, скинули шапку. Потом баня громко затрещала и ушла из-под плеча. Хитрожоп открыл глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как расходятся венцы, выскакивают из пазов брёвна, разваливается, раскатывается сруб…

Он подскочил и, напрягая все силы, помчался прочь. Впереди мелькали спины утекающих дружинников.

Остановился бастард, только когда вбежал в городские ворота и убедился, что они заперты за его спиной. Приближённые князя метались тут же. Кто поотважнее, лезли на стену, смотреть, не бежит ли вслед их благодетель, кто поблагоразумнее — укрепляли ворота. Тем временем в городе забил набатный колокол, началась паника. Горожане спешили к стенам во всеоружии, но что делать — не знали, метались бестолково, не слушая бояр и воевод. Порядок удалось навести, только когда приехала княгиня. Она так верещала, что народ подчинялся, лишь бы она замолчала. По-своему, по-бабски, командовала она лихо. Вскоре, вслед за ней, Хитрожоп тоже поднялся на стену.

Посад горел. Те, кто не успел скрыться за городскими стенами, метались, словно тараканы, бросались в реку, прятались в погреба. В дыму время от времени показывалась фигура князя, бросавшегося на каждую живую душу, что попадалась по дороге. Но живые души скоро кончились, и князь затрусил к воротам. Со стены он казался маленьким и не очень грозным, но рядом шагала его слава — раза в три больше ростом и совершенно жуткая на вид. На стенах запричитали, как на похоронах.

— Оооткррруыыыаайеее! — свирепо прорычал у ворот великий князь, размахивая окровавленной кувалдой.

Все, конечно, поняли, что он требует открыть, но выполнять распоряжение не спешили.

— Оооткррруыыыаайеее, пии пии ать уе! — Хрустомудр ударил в створки. Потом сотряс ворота молотом ещё раз, другой — и забил по ним так, что только щепки полетели. На стенах вновь началась паника.

Стольный Древень не раз подвергался осадам, и тараном его ворота пытались разбить дважды. Но крепкие ворота делали венеды, и враги уходили не солоно хлебавши. Таран не брал, а кувалда обезумевшего от боли князя пробивала себе дорогу.

— Княгиня! — бухнулись в ноги Краснославне местные мужики. — Дозволь, мы на него камни сбросим, а то ведь разобьёт ворота!

— На моего мужа — камни!? — Хитрожоп увидел, как щёки княгини зарделись от гнева. — Да я вас сама сейчас к нему сброшу! Чтобы и пальцем тронуть не смели своего государя!

Мужики побледнели, попадали на брюхо, отползли, насколько позволяла стена. Больше никто ничего не предлагал, но по мере того, как поддавались ворота, народ снова начал роптать. Общая мысль была ясна: твой муж, тебе и успокаивать.

— И успокою! — гордо вскинула голову Краснославна. — Эй, там, зовите опричников!

Кто знал, о чём речь, помчались выполнять распоряжение. Вскоре с княжеского двора привели каких-то унылых людей, одетых во всё чёрное. Подпоясанные толстыми железными цепями, с тяжёлыми веригами на руках и ногах, какие обычно носят каторжники, выглядели они более чем странно. Народ в недоумении стал собираться вокруг. Хитрожоп тоже не мог взять в толк, как эти несколько человек, даже одетых в чёрное, смогут справиться с их благодетелем. Эти, в чёрном, даже силачами не выглядели, свои вериги еле таскали.

— Подать им по чарке! — распорядилась княгиня.

Откуда-то выкатили бочонок, но Краснославна досадливо махнула руками: — Да не браги! Колодезной воды им студёной!

Подали воду. Унылые люди пить не хотели, но под суровым взглядом княгини стушевались, опрокинули чарки. И как взвыли вдруг! Как завращали глазами, как принялись руками размахивать!

Народ тут же смекнул, в чём дело. Кто порасторопнее, по знаку княгини стали освобождать ворота, другие принялись щемиться по углам, опасаясь предстоящего.

Дружинники скинули ещё не все засовы, а ворота уже поддались ударам, с грохотом распахнулись, и в проём ворвался князь. Он не выбирал, не оглядывался, кинулся на тех, кто ближе стоял, на опричников, ударил, словно бита по выставленным бабкам. Те рассыпались, а потом сами озверели, набросились на него, как свора собак. Началась свалка. Молот у Хрустомудра почти сразу отобрали, но князь и кулаком был горазд, тяжёлыми ударами опрокидывал противников, выбивал зубы, крушил рёбра, отбивал почки. Чужаки в чёрном не уступали, висли у него на руках и ногах, запрыгивали на спину, молотили веригами куда не попади. Наконец завалили, запинали, связали цепями.

Громогласное «Уррраааааа!!!» потрясло Древень. Горожане ликовали! Вокруг кричали, обнимались, бросали в воздух шапки, плакали от счастья. Хитрожопу пришлось пережить несколько довольно неприятных моментов, когда его обнимали, да всё не девки-красавицы, а воняющие луком и гнилой соломой мужики. Но и радость тоже была. Ещё бы — в паре шагов от смерти был — и спасся!

* * *

После всего пережитого с мужниным зубом Краснославна нашла у себя несколько седых волос. Она, разумеется, их выдернула, но осадок в душе остался. Вот только сегодня она про всё плохое забыла. Да и то, погода была великолепная, ветерок отгонял гнуса, и здесь, на обрывистом берегу речки Потеряйки, куда они выехали после утренней охоты на зверя, было чудо как хорошо. Княгиня прилегла на заботливо подостланные ей шкуры, выцарапала клеща из уха любимой собаки и предалась воспоминаниям…

После победы опричной силы было ещё много забот. Пришлось тушить посад, хоронить за княжий счёт погибших, ставить новые ворота на въезде в город. Искали Нерва, но так и не нашли. На всякий случай сожгли то, что осталось от баньки. А ещё нужно было привести мужа в чувство. Кузнец слегка перестарался и вместе с больным зубом выбил Хрустомудру почти все остальные. К счастью, Людота тогда спасся, спрятался во рву, пересидел, по шею в воде, княжий гнев. После опытов с выдёргиванием зубов он стал заикаться, да и прожил недолго, но ковал, пока был жив, по-прежнему хорошо. И новые зубы князю делал бесплатно, со всем старанием. По сути, получилась целая вставная челюсть снизу, и сверху много новых зубов. Соседи, узнав про золотые зубы, Хрустомудра стали не только бояться, но ещё и уважать, даже дружина опричная не понадобилась. А горожане — любить пуще прежнего стали, так он вновь стал добр и приветлив, так гордился своими «богом дарованными золотыми зубами». Правда, Краснославна заметила… мужу не сказала, конечно, но на одном из новых зубов с краю, как раз там, где был когда-то проклятый зуб с Нервом, теперь красовалась выгравированная надпись «Людота коваль». Краснославна так и не поняла, что этим хотел оказать тщеславный кузнец — что это он ковал, или то, что он коваль хороший. А теперь и не узнаешь, помер чудо-кузнец.

Но и то, все люди умирают. Сейчас же об этом нет смысла думать, мир и покой в венедских землях, уважение и любовь в семье, дети растут, уже почти взрослые. И вообще Хрустомудр стал просто неотразим со своей золотой улыбкой. Краснославна даже немного досадовала, так как теперь ни одна девка не могла пройти мимо князя, чтоб ему не улыбнуться. И Хрустомудр этим пользовался вовсю. Вон и теперь с какой-то боярской дочкой заигрывает…

* * *

Хрустомудр был в прекрасном настроении. Убили оленя, загнали пару волков и вепря. А тут ещё такая красотка любуется на его зубы! Князь почувствовал, как заныло сладко в груди, принялся щекотать боярышню. Та заливалась смехом, стреляла глазками, потом вскочила, принялась убегать. Он включился в игрище. Стали бегать вокруг деревьев, то он за ней, то она за ним. Но она моложе, ловчее, поймать её трудно. Встанет иногда за берёзой, никак к ней не подберёшься, бросишься, а она только — скок, и уже с другой стороны! Князю и смешно, и задорно, и хочется уже схватить и потискать. Вот девка замешкалась, он прыгнул, а на пути вдруг возник берёзовый ствол…

Бум!!! Удар лбом! Искры!!! И… рыбкой выскочила изо рта золотая челюсть!

Чуть рассеялся туман перед глазами, Хрустомудр нагнулся искать… да обрыв перед ним, а внизу — речка Потеряйка!

Девка ещё смеялась, а у него — слёзы, ярость. И в челюсть ввинтилась та самая, ещё не забытая, невероятно острая боль.

Ефим Гамаюнов Мимикрант Рассказ

— Присядьте, пожалуйста, и подождите несколько минут, — вежливый робот-проводник указал на кресла в широком фойе. — Вас вызовут.

Иван Петрович Фролов уважительно кивнул в ответ, сел на белый прохладный пластик, закинул ногу на ногу и осмотрелся.

Свет, разумеется, был искусственный. На Сипионе (или поземному Венус-дельта-14). несколько месяцев в году стояла сипионская ночь, чью темноту изредка слабо развеивали три местных луны: Вельда, Глада и Ритма (Большая, Красота и Непостоянная). Заодно происходила местная сипионская зима — кродан («холодная»). Бесснежная, с пронизывающими холодными ветрами.

Стены, напротив, отображали диеру-лето. Непривычно зеленое небо, совсем земные белоснежные облака. По левую руку — кусочек леса, удивительные деревья, похожие больше на гигантскую траву. По правую — уходящий к горизонту ярко-зеленый океан.

Иван Петрович украдкой бросил взгляд на сидящих в фойе. Что ж, человек он тут один. Несколько похожих на лемуров страддов с Гнеии, житель далекой Шу, прячущий жвалоподобное лицо за маской (местное содержание кислорода, насколько Иван Петрович был в курсе, губительно для шуианцев). Четверо сипионцев, расы Ррок. По-видимому, колонисты с соседней системы Сипион Втора. И он.

Время неохотно, тянуче двигалось вперед.

Собственно, если привели из «карантинника», можно было надеяться, что сегодня примут обязательно.

Нервы давали о себе знать, и Иван Петрович с неприятным удивлением обнаружил, что барабанит пальцами по коленке. И так, достаточно громко, яростно.

Надо успокоиться, тут наверняка везде датчики-наблюдатели, анализаторы. На Марсе на вокзале говорили, что теперь на Сипион эмигрантов берут неохотно, лучше и не пробовать. Не то что раньше.

Чтобы скрыть нервозность, он протянул руку к изящному (но несколько неуместному) низкому столику, взял инфопанельку. Наушник-переводчик отцеплять не стал (если наблюдают, то пускай знают — он уже изучил все четыре местных языка достаточно хорошо, чтобы не пользоваться переводом).

Иван Петрович отыскал главный новостной, выбрал чаргский язык.

«Волна эмиграции, уже третья, как говорит социологополитический центр “Наши”, наконец-то закончилась. За последние семь кварт всего двое подали заявление на получение вида на жительство. Одно из них уже отклонено ввиду невозможности вступления подавшего ни в одну из разрешенных рас, второе сейчас рассматривается комиссией по мимикрии. Это все о внешнесипионском. Впереди вас ждет обзор самых лучших пляжей на диеровском полушарии, прогноз погоды и новости спорта. Оставайтесь с нами…»

Иван Петрович ощутил внезапно внутри посасывающий холодок страха. Одно отклонено. Что если и его вот так не примут? Денег хватит только до Солнечной системы, но туда путь заказан. Можно еще попроситься на Шу, но постоянное существование в скафандре плюс военная диктатура… Это абсолютно нельзя назвать жизнью. К тому же, у Шу с Землей договор на выдачу «нежелательных элементов». Если то выступление выльется в дело — вполне вероятно, он будет привлечен и проведет остаток жизни на Луне или на Фобосе в «одиннадцатой».

— Человек Фролов, — то, что на жестковатом ррокском языке говорят его фамилию, Иван Петрович понял не сразу.

— Человек Фролов, — повторили вызов.

Иван Петрович несколько нескладно и сумбурно встал с кресла, положил инфопанельку и отправился в приоткрывающиеся двери.

Помещение, куда он попал, было небольшим: длинный выгнутый полукругом стол, несколько кресел различной формы, как и в фойе. На вид единственное различие — не пластиковых, а отлитых из чего-то мягкого. По другую сторону стола сидело двое сипианцев. Чарг, несколько похожий на древних динозавров, с коричнево-кремовыми чешуйками, и долуг, напоминающий многоножку без хитинового покрова, обтянутую нежнорозовой кожей.

— Садитесь, — проскрипела многоножка.

Иван Петрович послушно сел и, не зная куда деть руки, положил их на коленки, как маленький.

— Иван Петрович Фролов, уроженец планеты Земля Солнечной системы? — спросил чарг.

Его маленькие ручки теребили некий блестящий прибор — вероятно, пульт управления компьютером.

— Да, — ответил Иван Петрович.

Чарг побегал когтистыми пальцами по приборчику, и на стене позади сипианцев появилась анкета Фролова, заполненная автоматом при отлете из Солнечной системы.

— Так, так, значит, вы врач? — проскрипел долуг. Долугский Иван Петрович знал, но понимал пока еще с трудом.

— Да, — снова ответил Фролов.

«Травматолог, — добавил уже мысленно. — Специалист по регенерации кожных покровов».

— Ваша причина эмигрировать так далеко от родины? — чарг продолжал играть с пультом.

— Невозможность существовать в новом монокультурном государстве.

«Что я говорю? — ужаснулся Иван Петрович. — Они ж меня сразу в неблагополучные запишут!»

— У вас отмечен конфликт с властями на почве попытки возвысить культуру… русскую?.. бывшей страны России. Что ж, вы честны, — долуг покачивал множеством отростков-щупалец.

«По-моему, так они выказывают одобрение. Или неодобрение?» Пальцы Ивана Петровича начали отыгрывать на коленях некий мотив. Он спохватился и сложил руки на груди. Подумал, вновь опустил руки на колени, переплетя пальцы, сжав их в один комок.

— Почему вы хотите эмигрировать именно на Сипион? У нас строгие критерии для эмиграции. Вам придется пройти процесс мимикрации в одну из четырех разрешенных к проживанию рас. Вы знаете наши языки?

— Да, — ответил Иван Петрович и повторил на долугском, ррокском и сдаци. — У вас довольно жесткие требования для желающих поселиться на Сипионе, но, как вы, конечно, знаете, атмосфера Сипиона для землянина почти родная. К тому же, после освоения колоний на вашей планете нет проблем перенаселенности, как, скажем на Венере или Гнеии.

— А не связано ли это с тем, что Сипион не выдает своих жителей в случае запроса с родной планеты эмигрирующего? — прервал чарг.

Иван Петрович осекся и замолчал. Что тут скажешь? Может быть, надо соврать? В конце концов, тут решается его дальнейшая судьба, да и обман такой незначительный. Сказать: не знаю, и все. Кто докажет обратное? Фролов почувствовал, что начинает краснеть.

Долуг смотрел на него тремя парами немигающих глаз. Стать таким же. Измениться внешне, не меняясь внутренне. Иван Петрович вдруг испытал непонятное ощущение неправильности происходящего. Нереальности творящегося. Бежать от лжи, дабы плодить ее самому?

— Наверное, все-таки связано, — сказал он прямо в эти черные точки.

Потом посмотрел на чарга. Тот перестал ощупывать блестящую штучку, чуть наклонил голову и внимательно наблюдал за ним.

Повисла несколько неудобная тишина. Фролов понимал, что его изучают, внимательно и досконально, словно под микроскопом. Отыскивая малейшие несоответствия, чтобы было проще поставить в анкете на эмиграцию: «Отказано».

— Я выступил на митинге и прочитал стихотворение одного землянина, русского, жившего много лет назад. Разве есть в этом грех? — вдруг сам спросил Иван Петрович. — Разве должны мы забывать лучшее, угождая усредненной серости, пришедшей к власти?

«Ну, вот ты и подписал себе депортацию на далекую родину, Иван Петрович».

— Хорошо, — проскрипел долуг, — вы знаете наши правила. В кого бы хотели мимикрировать в случае… — он на секунду замолчал, — положительного рассмотрения вашей заявки?

Отвечать Фролову уже не хотелось. Хотелось уйти из этой комнаты, где так неудачно разыгрался последний акт ужасного фарса под названием «Жизнь и муки Ивана Петровича Фролова».

Уйти в «карантинник», остаться наедине с самим собой. Лечь спать и не думать, что делать дальше. Пока, хотя бы.

Сипионцы ждали.

— В чарга, — ответил Иван Петрович из вежливости.

— Спасибо, пройдите в блок временного содержания. Вас известят о решении комиссии в течение кварты.

Иван Петрович встал, чуть поклонился по старой привычке и на деревянных ногах покинул кабинет.

Он шел за выскочившим невесть откуда роботом-проводником, и было отчего-то очень тоскливо на душе. Словно предал он только что свою Россию, свое несуществующее более отечество, поглощенное метакорпоративным правительством Земли. Запретившим многое из того, чем он жил, многое из того, что он и называл для себя — Родина.


Фойе с пластиковыми креслами опустело. Рабочий день на Сипионе закончился.

Чарг, принимавший Фролова, в последний раз пробежался по пульту, положил его на стол и повернулся к долугу. Тот ритмично сжимал и разжимал щупальца. Думал о чем-то, нервничал.

— Что думаешь, Яков Моисеевич? — с трудом сказал чарг.

Голосовые связки странно произносили родную, но непривычную речь.

— Думаю, Володя, думаю, — надо полагать, долугу было так же нелегко произносить земные слова.

— Не о Фролове ли?

— О нем, Володенька. Как же все-таки было проще получить место на жительство в наше время. Я, к примеру, вообще получил его автоматически, когда маму и папу пригласили сюда на постоянное жительство. И автоматическую мимикрию.

— А почему, кстати, не в чарга или хотя бы в сдаци? Это ближе к земной физиологии все-таки.

— Выбор родителей, — если бы долуг мог пожать несуществующими плечами, то, наверное, он так и сделал бы.

— Ну, тогда вам повезло. Мне в первую волну было не так уж и просто. Если бы вы не пришли на выручку, не знаю, где бы я сейчас сидел. В иносказательном так сказать роде.

Помолчали.

— Надо помочь человеку, — выразил мучающую обоих проблему чарг. — Хоть кто-то стихи еще помнит. Интеллигент российский. Он им там, на митинге, Есенина читал: «Белая береза под моим окном…»

— «.. Принакрылась снегом будто серебром…», — подхватил долуг.

— Давайте подправим некоторые ответы, да и анкету чуть-чуть, — решительно махнул несуразно маленькой ручкой чарг. — А вы, Яков Моисеевич, направление на мимикрию ему когда делать будете, поставьте, что он прошел еще пару курсов: по психологии общения и физиологии чаргов, например. Для положительного впечатления.

— Так и быть, Володя. Авось не заметят.

Они принялись за работу. Некоторое время чарг и долуг старательно чистили, подправляли, добавляли данные в информатории и анкете Ивана Петровича Фролова.

Который, разумеется, ничего не знал о происходящем. В настоящее время он нервно шагал по небольшой комнатке с выведенными на стены видами реки Волги, размышляя, как остаться самим собой, теряя либо самого себя, либо себя самого.

— А как у тебя, Володя, новое есть что-нибудь?

— Немного, — ответил чарг. — Думаю, на сборник наберется. Только кому его тут издавать? Тут не нужны стихи. Эх. Есть у меня на Марсе знакомый. Хочу ему весточку отправить. Глядишь, разместит там в сети, прочитают, кто еще умеет.

— Это хорошо, это нужно. Но уж один-то слушатель и тут у тебя есть. Прочитаешь, что-нибудь старику?

Чарг откинулся на кресле, помолчал и, чуть запинаясь, начал тихонько говорить:

В декабре там идет снег.
Белым сыплет с серого неба.
В той далекой родной стране,
Где я с самого детства не был…

Дмитрий Смоленский Антракт Рассказ

Все должно было закончиться уже скоро, поэтому мы с Юлькой решились на последнюю прогулку. Нет, из дому мы выбирались каждый день, но это были вылазки по делу: обойти окрестные магазины в поисках мелочей, способных скрасить наш быт, поговорить в очереди у действующей в частном секторе водоразборной колонки с теми, кто решил остаться, получить в полдень с маленького грузовичка очередные полбулки свежего хлеба на нос. Никогда не думал, что государство сможет справиться с этим проблемами — организует планомерную эвакуацию всех пожелавших выехать, сохранит порядок на оставляемых территориях, да еще и до последнего будет снабжать продовольствием и медикаментами остающихся. Скорее, я уж паники ждал, разгула бандитизма с мародерством. Да и хорошо, что ошибся — хоть в последние дни не нужно бояться людей.

Стена тумана подошла к границе Бердска, когда поступил приказ на вывод из города последних армейских частей и милиции. Начиная с четырех часов (только еще сентябрьское солнце потеряло свой дневной азарт), по Трактовой со стороны Академгородка потянулись колонны зеленых грузовиков и полупустых автобусов. У каждого третьего светофора на осевой линии стояли гаишные машины с включенными проблесковыми маячками, и сержанты с лейтенантами, позабывшие за последние два месяца, что это такое — сидеть по кустам с радарами, усталыми голосами вновь и вновь повторяли: «Граждане! Желающим покинуть город просьба немедленно выйти к проезжей части. Это последняя возможность покинуть город в составе организованных колонн. Разрешенная норма носильных вещей — тридцать килограммов на человека. Не забывайте выпустить на свободу домашних животных и птиц, погасить в домах огонь и закрыть двери и окна. Повторяю! Граждане…»

Я выглядывал с балкона — да, и в последний момент находились желающие. Не много, но человек десять-двенадцать на протяжении тех двух остановок, что было видно с моего пятого этажа, подсадили в автобусы. Вообще, я ощущал полную ирреальность происходящего в тот час, что проторчал на балконе. День, ясный и солнечный. Дома вокруг, кирпичные и панельные, почти все не выше девяти этажей — в Новосибирске высотки начали строить только в последние лет пять, — голуби стайками летают. Ветерок с недалекой реки лицо холодит. И пустая в обе стороны Трактовая, избавленная от хронических своих пробок, с отключенными светофорами и чистыми тротуарами. А тополя вдоль улицы, которые каждую весну «зеленхозовцы» обкарнывают и которые за лето опять успевают обрасти, как стояли, так и стоят. Никуда бежать не собираются.

Колонны так и шли до самого вечера, но все реже и реже. Еще, видел, «Волга» милицейская прошла, у гаишной машины остановилась, полковника из себя выпустила. Что полковник, я только предполагать могу — звезд на погонах с такого расстояния не разобрать было, но выскочившие патрульные перед ним тянулись. О чем-то он с ними переговорил, потом пересек проезжую часть, расстегнул штаны и отлил под дерево. А что? Людей в городе почти не осталось, так что уже можно.

Юлька в толстой шерстяной кофте выглянула, чай пить позвала. Что бы мы сейчас делали без завоеваний научнотехнического прогресса! Буржуйки в городских квартирах устанавливали? Мороки с ними, да и дров с углем в современном мегаполисе хрен да маленько! А тут — милое дело! Плиточка газовая одноконфорочная, пара баллонов тридцатилитровых (есть еще маленький, пятёрочка, но я его заныкал подальше как НЗ) — и вари не хочу! Электричества-то в городе недели две как нет: воду из Обского водохранилища заранее спускать начали, потому как неизвестно, что там за туман и насколько он задержится, створы плотины все открыли «на полную», генераторы остановили, законсервировали. То же и с водопроводом, котельными, производствами. И так беда, так не усугублять же ее техногенными катастрофами! Не бегство на этот раз — планомерное отступление на заранее подготовленные позиции. Хотя какие они подготовленные! Попробуйте-ка с востока на запад за полтора месяца все тамошнее население вывезти, да — по максимуму — продовольствие. При нашем-то состоянии дорог, когда по большому счету только Запсиб и можно считать магистралью!

Ага, побаловались мы, значит, с Юлькой горячим чаем с печенюшками, а когда я снова в окно выглянул — гаишников на прежнем месте уже не было. Сняли пост, выходит, часов за пять до полного трандеца. Да и правильно, если рассудить, — не всем же быть добровольцами. Хотя и среди них такие наверняка есть — те, кто в свое время из строя вперед шагнул и в списки включен оказался. Слышали мы уже про них, про спец-группы, оставляемые на покидаемой территории. Неизвестно, что с ними сталось, и что там, в тумане, на самом деле происходит. Никто из оставшихся назад не вышел и весточки не подал, но все равно люди соглашаются.

По честному сказать, так сейчас лично мне уже и не страшно. Поначалу жутковато было, когда в Японском море туманная область была обнаружена и мировые разборки начались: кто все это устроил, да каким именно образом. Что только не наплели! И испытания секретного оружия, в которых сперва Китай обвинили, и экологическую катастрофу, и новое климатическое явление. Совсем головой слабые даже недавний пуск Большого адронного коллайдера пристегивали.

Пытались исследовать область с кораблей и самолетов — без толку. Четкой границы между туманом и обычным воздухом нет, анализы химические ничего не показывают, если недалеко в него углубиться, то вроде и нет никакого тумана — мираж один, вызванный изменениями физических характеристик атмосферы. Однако же те, кто поглубже в опасную зону заплывал, обратно не возвращались. И корабли пропадали, и самолеты с вертолетами.

А тут еще спутники показали, что область тумана стабильно расширяется во все стороны. Очень медленно, со скоростью пешехода — метр в секунду. Вот тут самый вой и начался! Американцы Седьмой флот туда двинули, на полном серьезе обсуждали необходимость нанесения ядерного удара по центру области. Как удержались — сейчас уж трудно вспомнить. А может, и пускали туда ракету, да эффекта не получили и признаться побоялись.

Когда туман к побережью Японии приблизился, была еще надежда, что над сушей он распространяться не будет, развеется. От этого и времени много потеряли. Ну, а потом, конечно, эвакуация началась. До сих пор названия эти чудные помню: Судзу, Садо, Ниигата, Нагаока, Тояма. Это которые первыми «в туман» ушли.

Нет теперь Японских островов. И Корейского полуострова, и Китая с Индией и Австралией. Тут от России-то еле половина осталась, сюда и рваться остальные перестали — не то что в первые недели. Поняли, наконец, что некуда бежать — весь шар земной в туман оборачивается. Там, где его сейчас нет, — завтра будет. Или послезавтра. Ну, в крайнем случае — через месяц с хвостиком. Да это самому можно посчитать. Если не забыли — радиус области увеличивается на один метр в секунду…

С Юлькой мы сразу решили, что не побежим никуда. Я из Красноярска — он эвакуирован давно, Юлька — вообще из Благовещенска. С родителями связь потеряна: сначала из-за перегрузки линий, потом по причине отключений электричества. Мобильная связь почти сразу рухнула, не рассчитана она была на такие объемы. Помните, как перед Новым годом дозваниваться? Вот-вот, только здесь было посерьезней. Когда страна район за районом и город за городом вдруг подниматься стала и на новое местожительство переезжать. Все ж друг друга ищут, все о себе сообщить хотят, все же вдруг оказались в очередях: за билетами, продуктами, бензином, разрешениями на выезд и въезд, на посадку в поезда и автобусы, на вселение в палатки и санатории. Какая тут связь выдержит…

Да и понял я почему-то: не природное это явление, не катаклизм. Они это, с большой буквы — Они. Почему, отчего — не знаю. Чего хотят — тоже. Отдельные мысли есть. Например, почему именно Японское море как стартовая точка? А вы назовите еще регионы земного шара, где большая, чем в Японии, Корее и Китае, плотность населения! Почему так медленно область растет? Нам дается время подготовиться, дела завершить. Представьте внезапную потерю сознания у водителя автобуса, у оператора атомной электростанции, какого-нибудь прокатного стана. Последствия такого «выключения» представили? Количество травмированных, сожженных, отравленных, облученных? Вот то-то. Со скоростью пешехода… Как намедни гаишники в мегафон просили: «не забывайте погасить огонь и выпустить домашних животных»…

После чая я еще книжку почитал. Понятное дело, не случайную, а сборник с «Далекой Радугой» Стругацких. Похоже на наш сегодняшний день. У них, правда, погероичней: «харибды» Волне противостоят, взрываются, детишек в космический корабль грузят, убежище роют. У нас тоже, наверное, роют. А скорее всего, определяют окончательные списки тех, кого туда пустят, а кого нет. Нас с Юлькой точно — нет. Кому мы нужны, студенты-недоучки? Это если бы нам можно было по «калашу» в руки дать и в леса отправить партизанить — тогда да! Тогда нас точно бы на строжайший учет взяли. А в нынешней ситуации применения нам нет и не предвидится.

Не утерпел, выглянул еще раз на балкон. Туман видно уже — узкой полосой на юго-востоке. Типа смога, но без этого желтоватого оттенка. Стена метров триста-четыреста высотой. Вот, казалось бы, ерунда! Здания есть выше, гор полно: поднимись туда и сиди спокойно, пережидай, покуда еды хватит. Ан нет! Где Гималаи сейчас? Покрыты туманом! Слоем в те же триста метров. Еще одно доказательство, что не природный это процесс.

Юльку позвал, показал. Посмотрела, поежилась.

— Пошли, — говорит, — пройдемся в последний раз!

— Типун тебе на язык!

— А чё?

— Косу через плечо! Я, — говорю, — не собираюсь помирать!

— Ну, все равно, пошли! Воздух чистый, подышим, прогуляемся перед ужином!

Оделись, пошли. Солнце на закат клонилось, только-только за крыши домов ушло, что не так давно вдоль реки поставили. Туда мы не решились, на ночь глядя. Хоть в последнее время я постоянно с палкой хожу — черенок от лопаты приспособил, — но все-таки боязно. Не столько даже людей — собак много по городу бегает. Мало кто с собой их взял, хоть и любимцы, и деньги за большинство из них плачены. Мороки много: кормить, поить, выгулять. А в западных городах сейчас народу чуть не в два раза больше — и куда с ними, с животинами? Повыпускали всех. Попервости-то они с помоек питались, за кошками охотились, ну а потом в стаи сбиваться начали. Маленько стреляли их, не без этого, да распугали только. Это ж планомерно делать надо, а не так — из «Макарова» через окошко машины садить…

Обошли с Юлькой соседние кварталы, в детском садике на качелях покачались. Никого не встретили. По всему было видно — разъехался народ. Многие поначалу храбрились, мол, где родился, там и помру, бабки охали, дедки матерились. Войну дружно вспоминали, а если вдуматься — кто ее на самом деле-то помнит? Это если представить, что в сорок пятом было тому вспоминальщику восемнадцать лет, то спустя шестьдесят с гаком сколько ему сравнялось? Вот то-то!

Пока бродили, снова меня посетило чувство странное. Будто замерло все, напряглось в ожидании невесть чего. Или даже напротив… Вот знаете, как в театре в антракте между двумя действиями спектакля: свет включили, но неполный, рабочий такой свет. Зрительный зал опустел, народ пошел в буфет перекусывать, «соточку» для настроения на грудь принять, кто-то в туалет занырнул, кто-то по фойе под ручку прогуливается. Короче, все при деле. А ты остался в зале сидеть, не захотел, скажем, выходить и точно знаешь, что через пятнадцать минут люди назад вернутся и рассядутся по местам, и освещение плавно опустят, а занавес, напротив, поднимут, и увидят все уже совсем не те, что в первом акте, а новые декорации. И реквизит на сцене будет другой, и актеры, возможно, добавятся, да и действие спектакля, вероятней всего, начнет развиваться вовсе не в том направлении, какое ты уже предугадал. Точно! Вот это самое лучшее сравнение, или как там по-грамотному, по-литературному — метафора! Ощущение пребывания в антракте между двумя действиями спектакля, называемого «История человечества». Первый акт закончился, и мы с нетерпением ждем второго.

— Ты точно не жалеешь, что не уехала? — спросил я, ухватив Юльку за рукав свитера и поворачивая к себе.

— А ты?

И глаза у самой по шесть копеек. Это явный признак — испугалась.

— Я — нет. Я, наоборот, рад, что все так вышло. Помнишь, сказки иногда заканчивались: «жили они долго и счастливо и умерли в один день»?

— Тьфу на тебя! Сам только что на меня ругался, что я о смерти вспоминаю, — и туда же!

— Не-е-ет! — рассмеялся я. — Я ж говорю: «долго и счастливо»! До тумана долго у нас не получилось, так придется уже после него добирать!

А сам притянул, значит, ее к себе за локти, и голову к груди своей прижал. Маленькая она у меня, Юлька-то. И в высоту маленькая, и в толщину. Да и какая там толщина — при весе в сорок восемь килограммов? Летом, бывало, на Солдатский пляж, что на Обском море, с утра забуримся, купаемся, загораем, а я нет-нет да подколю ее. Оболью водой, брызгаю, да приговариваю: «Лейся-лейся вода, смывайся с Юльки худоба!» Стесняется, глупая. А чего? Мне она такая, как есть, нужна: тонконогая да тонкорукая, узкобедрая да большеглазая. Моя она. Никому не отдам.

— Ну что, домой пойдем? А то темнеет…

— Пошли. Мне еще картошку отварить.

— А к картошке что?

— А к картошке — тушенка из цыпленка!

— О! На цыпленка я согласен! И зеленого горошка еще откроем, чтоб тарелки красивые получились!

Пошли, короче, домой. А у подъезда соседнего, видим, машина стоит. Старый «жигуль», с номерами предыдущего образца, теми, где четыре цифры, три буквы, но без кода региона. Где-то стоял в гараже, прятался. И мужичок в ветровке вокруг него ходит, вещи в багажник складывает. Женщину-то мы сразу не приметили, она на лавочке сидела.

Ближе подходим, а это Валерка, с которым мы каждый день в очереди за водой стоим.

— Привет, — говорю. — Надумал все-таки?

— Ага! — ответил он, а сам в сторону глаза отводит. — Что-то сидели-сидели, да и решились. Невмоготу стало. Как, слышь, на тонущем корабле оставаться!

Ольга из-за машины вышла, жена его.

— А вы так и останетесь? Может, с нами? Места полно…

— Не, Оль, — Юлька за нас ответила. — Мы уж тут…

— Слышь, Виталь! — зачастил вдруг Валерка и полез в карман брюк. — Тебе если чего потом понадобится — вот ключи от нашей хаты. Там газу два полных баллона, тушенки коробка, лапша, сахар. Водку я с собой забрал, может, в дороге понадобится. У тебя-то есть?

Я пожал плечами.

— Да мы непьющие!

Но Валерка уже залез с плечами под крышку багажника, возился, перекладывая вещи.

— На, держи! — вынырнул он с бутылкой «Гжелки». — Непьющие, это хорошо, но я бы на вашем месте по стакану накатил в последний момент. Оно, слышь, и солдатам перед атакой давали. Чтоб трухали меньше.

Водку я взял, ключи от квартиры тоже. Обещался последить, если что. Поручкались, попрощались. Сели они в «жигуль» свой, завелись, помигали нам аварийкой, да и уехали. А мы домой пошли.

После ужина, когда совсем темнеть стало, зажег я свою «лампу Аладдина», сделанную из консервной банки, и Юльке помог посуду перемыть. С лампой этой я неплохо придумал: фитиль из бельевой веревки, масло подсолнечное рафинированное. Оливковое тоже подходит, а соевое я не пробовал. Никакого запаха и не коптит почти. А масла навалом в магазинах осталось — его и не вывозили и не раздавали. В ближайшей «Ленте» его паллет пять стоит, не считая того, что на полках. Нормально горит, проверено.

За окном совсем стемнело. Я выглянул на балкон — туман совсем рядом; Справа над крышами небо ясное, звезды помигивают, а слева — глухо, ни стоянки бывшей автомобильной не видно, ни реки. Самого тумана не видно, я ж говорю — когда внутри него, его не замечаешь. Просто детали исчезают, предметы. Сначала те, что подальше, потом и ближние.

— Смотри! — дернула меня за рукав Юлька и показала в сторону той двенадцатиэтажки, что за дорогой.

И в самом деле, с крыши прямо в небо луч света бьет. Туман-то не сильный еще, так в нем луч этот хорошо видно — толстенький такой, желтоватый.

— Прожектор, что ли, кто поставил?

— Ага, прожектор! — возразила Юлька. — Свету две недели нет. От аккумулятора запитался?

Она иногда у меня очень технически грамотная бывает, Юлька-то. Я бы не сообразил, что аккумуляторы с брошенных машин можно для освещения использовать, а она — пожалуйста. И тут меня пробило: фонарик же где-то у нас был! Хороший фонарик на три батарейки в длинной ручке. Если не сели окончательно за те полгода, что прошли с последнего раза, когда мы его доставали, то им запросто помигать можно!

Нашел я его (в письменном столе оказался, в нижнем ящике), вышел на балкон и тоже вверх посветил. Смотрю, луч с двенадцатиэтажки дрогнул и в нашу сторону опускаться начал. Ну, и я навстречу. Соприкоснулись, пересеклись, крест в тумане сделали. Вроде как руки на прощание пожали. Уж на что я не сентиментальный, и то слезы на глазах навернулись, а Юлька — та вообще расшмыгалась.

Минут через пять плохо стало видно второй луч. Я тогда и свой выключил. В случае чего, остаток батареек нам еще пригодится.

— Ну что, — говорю, — так и будем на ногах рассвета ждать? Иди, — говорю, — постель стели!

«Лампу Аладдина» я на стол выставил, еще раз на свое рукоделье порадовался. Хорошо горит — еще лучше, чем раньше. Язычок пламени ровный, высокий, и не желтый, как в предыдущее время, а почти белый. Видать, что-то есть такое в тумане, что наши ученые определить не смогли, — на процессе горения, во всяком случае, это явно отражается.

Лег, обнял Юльку, а ноги холоднющие у нее, прямо ледяные.

— Ты чё, замерз, малыш? — спрашиваю.

— Чё-то маленько, — отвечает. — Зато ты у меня, как батарея!

— Такой горячий? — спрашиваю.

— Такой ребристый!

А сама хихикает, рада, что купила меня в очередной раз на старый прикол.

Тут я посмотрел на светильник — мать честная!

— Юлька, — говорю, — глянь! Красота какая!

А и верно, красота! Комната, что еле-еле нашим «ночником» освещена была, будто паутиной золотистой затянута стала. Не равномерной сеткой, а именно, что паутиной: возле огня погуще отблескивающие нити, а к стенам пореже. И видно, что они подрагивают, выгибаются, двигаются. Когда зрение привыкло, стало понятно, что не нити это, а просто отблеск света в гранях кристаллов, из которых воздух состоит. Они разные по размеру, кристаллы, и на месте не висят, а поворачиваются, медленно скользят к огню, уменьшаясь в размерах, рядом же с ним, нагревшись, поднимаются вверх и распускаются в стороны по потолку, медленно дрейфуя к стенам и набухая.

— Может, погасим огонь, от греха подальше? — Юлька спрашивает. — Оно красиво, конечно, но не по себе как-то…

Я спорить не стал, хотя еще бы посмотрел — уж больно чудно и завлекательно это выглядело. Встал, прикрыл горящий фитилек тарелкой. И полная темнота настала. Вообще — хоть глаз выколи. На ощупь пробрался к дивану нашему, нырнул к Юльке под одеяло.

— Спать хочешь? — спросил.

— Если только маленько, — отвечает.

Я обнял ее, прижал к себе и прошептал в ухо:

— Я тебе песенку тогда спою…

И начал тихо-тихо: «Спи моя Юлька, усни-и-и! В мире погасли огни-и-и, звери уснули в саду-у-у, рыбки уснули в пруду-у-у…»

Пою, а сам думаю: каково сейчас тем космонавтам, которые на МКС? Каково это вообще — смотреть, как гаснут на Земле под ними город за городом? Каково это — знать, что совсем скоро, возможно, только они одни и останутся? Что они там будут делать: без связи, без смены, без дополнительных поставок воздуха, воды и пищи? Решатся опуститься на свой страх и риск — в туман? В неизвестность?

Юлька, не успел я допеть и второго куплета, задышала сонно и размеренно. Но очень редко. И я понял, что могу почти совсем не дышать. Просто лежать и смотреть в темноту. Ведь если свет погашен, должен подняться занавес. И тогда начнется второй акт, которого я давно жду.

Личности, идеи, мысли

Светлана Бондаренко Хроники «Обитаемого острова»

Конец 60-х — начало нового этапа в жизни страны. 1967-й — год юбилея Октябрьской революции. Соответственно дате оживились идеологи, гайки стали вновь закручиваться, печать и кино заполонили «датские» книги и фильмы. В следующем году было принято решение: войсками Варшавского договора поставить на место чехословацких реформаторов. Потом и вовсе — всю страну будто накрыли ватной подушкой. Дышать можно, но уже не в полные легкие. Найти интересное в прессе можно, но уже надо постараться. И напечататься стало еще труднее. Вольности инакомыслия в приватном разговоре позволить себе можно было только с надежными друзьями и только на кухне. Конечно, сталинские репрессии, миникульт Хрущева — позади. Но — страна замерла на пороге застоя.

У Стругацких в то время было несколько возможных вариантов поведения. Можно было покориться государству и писать то, что требуется. Как советовали многочисленные знакомые-приятели в издательствах: «Напишите о будущем, оптимистично!» Соответственно — быть, как теперь принято выражаться, «в шоколаде». Можно было, напротив, «переквалифицироваться в Солженицыны», уйти в диссиденты, быть в конце концов выгнанными из страны, быть «в шоколаде» уже «там». Стругацкие выбрали третий путь, самый, вероятно, тяжелый: не «дразня гусей», всё же пытаться достучаться через ватную подушку до своего читателя, учить думать тех, кто хотел этого.

Живя в Москве и Ленинграде, Стругацкие ежегодно встречались по нескольку раз — для написания очередного произведения и совместного обсуждения новых идей. В перерывах они писали друг другу письма. Ниже — отрывки из переписки Аркадия и Бориса Стругацких, прерываемые информацией из рабочего дневника авторов, который они вели совместно — при встречах.


Рабочий дневник (РД). 12.06.67. Б. прибыл в Москву в связи с отвергнутием СоТ[1] Детгизом. Надобно сочинить заявку на оптимистич<ескую> повесть о контакте.

Сочинили заявку. Повесть «Обитаемый остров».

Сюжет:

Иванов терпит крушение.

Обстановка. Капитализм. Олигархия. Управление через психоволны. Науки только утилитарные. Никакого развития. Машиной управляют жрецы. Средство идеальной пропаганды открыто только что. Неустойчивое равновесие. Грызня в правительстве. Народ шатают из стороны в сторону, в зав<исимости> от того, кто дотягивается до кнопки. Психология тирании: что нужно тирану? Кнопочная власть — это не то, хочется искренности, великих дел.

Есть процент населения, на кого лучи не действуют. Часть — рвется в олигархи (олигархи тоже не подвержены). Часть — спасается в подполье от истребления, как неподатливый материал. Часть — революционеры, как декабристы и народники.

Иванов после мытарств попадает в подполье.


29.06.67. Аркадий: Подписал за нас обоих договор на «Обитаемый остров».

7.07.67. Борис: Ходил в «Неву». Меня попросили дать рецензию на повесть Шейкина и согласиться быть ее редактором. Я дал и согласился. Познакомился с редактором отдела прозы — милейшим парнем Самуилом (Сашей) Лурье, большим нашим поклонником. Познакомился с главредом т. Поповым Лександрой Федорычем — человеком обаятельным, милым, мягким, вежливым и — по отзывам — чудовищной бездарью <…>, много лет уже старательно губящим журнал. Был обласкан, расспрошен о творческих планах и получил совершенно официальное предложение подать заявку на 1968 год, на фантастическую вещь в 10–15 листов. Оказывается, они уже давно говорят о том, что надо привлекать Стругацких (Лурье это подтвердил). Тираж у них падает. Ну что ж. Первый вариант «ОО»[2] можно будет дать им на потеху. Хватит им печатать Мартынова да Шейнина.


С 14 по 28 июля Стругацкие вместе. Они пишут чистовик «Гадких лебедей» и прерываются на обдумывание сюжета ОО.


РД. 27.07.67. Объявлен перерыв.

Обитаемый остров.

Взяли в местную полицию, отправили в столичный сумасшедший дом. Там он учится языку. Видения сумасшедших транслируются по телевидению. Его тоже. Им заинтересовался заговорщик, взял его на поруки. Во время пропаганд<истских> передач у неподверженных болит голова. Тех, у кого болит, разыскивает жандармская машина и сжигает. На улице такая машина сжигает заговорщика. Герой снова остается один, но со знанием языка.

Тучи вечные, ничего летающего нет. Запрещено.

Жандармерия отпускает героя как многообещающего заговорщика, на котором можно будет сделать громкий процесс.


31.07.67. Борис: Только что вернулся из «Невы». Говорил там с завотделом прозы и с Главным. Был обласкан. Некоторое словопрение возникло вокруг листажа: 20 листов — это для них много. Главный сказал, что мог немедленно подписать договор на 10 листов, а там, если окажется, что сокращать трудно и жалко, то можно будет рассчитывать на 15. Я согласился. Завтра еду подписывать договор.


С 17 по 29 сентября Стругацкие снова вместе. Они дописывают «Гадких лебедей», сокращают «Сказку о Тройке», но находят время и для окончательной разработки сюжета ОО.


РД. 19–21.09.67. Разрабатывали план.

1. Охотники в зоне.

2. Жандармерия.

3. Сумасш<едший> дом в столице. Телесеансы.

4. Освобождение и гибель освободителя.

5. Трущобы и девочка из кафе.

6. На службе в полиции. Встреча с ячейкой.

7. Деятельность ячейки. Главарь-провокатор. Секреты страны.

8. Взрыв башни. Неудача провокации. Арест. Посещ<ение> Гая.

9. Допрос. Каторга. Многообещающий заговорщик.

10. Рабочий отряд по строит<ельству> башен. Борьба с мутантами. Побег на танке к ним.

11. Попытка организован<ного> движения мутантов. Попытка поднять самолет.

11а. Белые субмарины.

12. Возвращение в зону. Война, вербовка в штрафчасть.

13. Казармы штрафной части. Знакомство с зубром подполья.

14. Танковый прорыв. Дезертирство.

15. Научный центр. Создание заглушек по заказу начальства. Тайное строительство радиомаяка.

16. Вступление в высшее общество.

17. Нападение на пропаганд<истский> центр. Уничтожение вопреки мнению подполья.

18. Прилет землян. Отказ возвратиться.


7 ноября в письме брату Борис Стругацкий замечает: «В 69-м мы должны выдать ОО — кровь из носу». И в два захода — с 15 ноября по 8 декабря 67-го года и с 16 по 27 января 68-го — Стругацкие пишут черновик ОО. Работают они очень плотно, выдавая по 10 машинописных страниц в день.

Чистовик ОО Стругацкие писали тоже в два этапа. С 9 по 22 марта 68-го года были закончены две трети повести. Написанное по приезде домой сразу было отправлено на перепечатку.

Доработка чистовика состоялась с 10 по 23 апреля. И начался новый этап рукописи — прохождение через издательство. Рукопись одновременно была предоставлена в ленинградский журнал «Нева» и в московское издательство «Детская литература».


1.05.68. Борис: Запоздал я с ответом — праздники, то, се… Собственно, надо было бы мне и еще подождать, ибо послезавтра я встречаюсь для подробного разговора с нашим редактором по ОО Сашей Лурье. Ну да ладно.

Саша прочел ОО. Мнение его весьма симптоматично. Вещь, он говорит, прекрасная; сокращать там абсолютно нечего; идеологически она выдержана совершенно. И тем не менее, он голову готов прозакладывать, что начальство встретит повесть весьма настороженно. Дело в том, что это вещь, резко отличающаяся и по форме, и по содержанию, и по уровню мастерства от того, что обычно публикуется в «Неве». Поэтому начальство приложит все усилия, чтобы как-то от нее отбрыкаться или в крайнем случае опубликовать только 10 договорных листов. Всё это не противоречит и моему впечатлению от ситуации, а потому нам надлежит решить сейчас, как вести себя дальше. 3-го я встречусь с Сашей и буду говорить подробно. Одна из проблем, насколько я понял, состоит в следующем: как упорно мы готовы сражаться за ОО? Согласимся ли мы на серьезные сокращения? Не пошлем ли мы «Неву» в задницу и не опубликуем ли мы ОО в другом журнале? Вот что интересует Сашу. Он говорит, что ОО — это вещь, за которую он готов драться до последнего, без дураков, но для этого он хочет быть уверен, что мы сами готовы драться. А как мы — готовы? Я не знаю. Мы имеем дело с бандитами — это факт. Все словесные обещания для них — тьфу. Фактический договор — 10 а. л. Значит, мы можем рассчитывать только на то, что они все же пожадничают выпускать из рук повесть, если мы заявим: не хотите полностью — не надо, вот вам ваш аванс, договор расторгается, мы будем публиковать повесть там-то и там-то. Для этого нам нужно: а) чтобы они все-таки жадничали, но это от нас не зависит и б) чтобы у нас был крепкий тыл, то есть твердое (хоть процентов на 80) намерение еще какого-то журнала опубликовать ОО. Это уже зависит от нас. Было бы здорово, если бы ты дал ОО почитать тем, кто просил, и выяснил бы — берутся они ее пробить или нет. Вот пока и всё. Подробнее я напишу тебе числа четвертого. А ты сделай все, что возможно, и, кроме того, пришли свои соображения.

7.05.68. Аркадий: Ну, будем считать, что о позиции в отношении «Невы» мы договорились. Держаться там за веру предков и за плоть свою упорно, ныть и изворачиваться, врать и прочее, но иметь в виду, что печатать придется, видимо, именно там и нигде больше.

9.05.68. Борис: Буду держаться за «Неву». Собственно, позиции у нас не такие уж слабые. Договор есть — пусть даже только на 10 листов. Обещания были главредом даны. Договор заключен по просьбе журнала, а не по нашей. Рецензии, по словам Саши, будут хорошими. Скандалов главред не любит, любит все устраивать втихую. Так что рассчитывать на опубликование хотя бы 10 листов мы можем.

12.05.68. Аркадий: Нина[3] позвонила Ленке[4] и сказала: прочла все с начала до конца, без карандаша, но внимательно, никаких кардинальных исправлений не усматривает, есть некоторые частности, о которых можно будет говорить в процессе, а сейчас она передает рукопись прямо Калакуцкой. Это, брат, признак неплохой, потому что она со мной договорилась, что если окажется что-либо, что ужаснет ее как цензора, она сначала это с нами исправит, а только тогда отдаст Калакуцкой. Уточнить ничего не могу, потому что Нина просила меня не звонить ей на работу, пока она сама не позвонит. Будем ждать.

15.05.68. Борис: В «Неве» уже начали читать ОО. Отзывы пока благоприятные, но из главных пока никто не читал. Саша считает, что обрезание может ограничиться и двумя-тремя листами, хотя угроза уполовинивания да и просто отказа отнюдь с повестки не снята. Ладно, там посмотрим.

31.05.68. Аркадий: Мадам[5] начнет читать только через неделю, а то и позже. Дело в том, что у них там страшная паника. Они, видимо (подробностей не знаю, разговор был по телефону), получили сверху какие-то непривычно строгие указания, и теперь все завы редакциями, мадам в их числе, в панике забрали из производства все верстки и тщательно перечитывают их на предмет искания крамольных блох. Этим занимаются все, соответственно паника перекинулась и на рядовых редакторов, которые, дабы не быть уязвленными, тоже читают и торопливо страхуются. Нина решила сделать так: сейчас она будет читать нашу рукопись с точки зрения «последнего идиота», как она выражается, а в субботу я к ней приеду, и мы будем все просматривать, «проходить по замечаниям», а заодно она и расскажет, что у них там происходит.

25.05.68. Борис: В «Неве» с ОО тоже ничего существенного не произошло. Я знаю, что прочел Гор, страшно обоср…ся и говорил Саше: прекрасно написано, но ведь — параллели! параллели! Саша долго ему втолковывал, что никаких параллелей нет, а если они там даже… эта… то не станет же именно Гор объяснять их редсовету. Кажется, убедил. Завотделом прозы попросил написать рецензию еще и Дмитревского. Дмитревский прочел, позвонил, расхвалил, написал хвалебную рецензию с двумя предварительно оговоренными замечаниями, именно: Мак маловато вспоминает Землю (только папу-маму, да и то нечасто) и недостаточно подробно описана история коммунистов на планете — надо бы добавить пару абзацев. Читал еще и завотделом прозы Кривцов — но до конца пока не прочел и отвечает на мои приставания довольно уклончиво. Саша Лурье считает, что дело в шляпе и всё теперь зависит от главного. Впрочем, все всегда зависело от главного, редсовет будет в середине июня, Саша надеется подготовить общественное мнение, чтобы толкать повесть в сентябрьский или октябрьский номер.


Нина Беркова прочла рукопись ОО «с точки зрения “последнего идиота”», и Авторы снова встречаются (с 30 мая по 1 июня) — правят ОО по ее указаниям.


9.06.68. Аркадий: Нина считает, что всё в порядке. Завтра иду на редколлегию «Мира приключений» и спрошу М. М., скоро ли она прочтет.

14.06.68. Борис: В «Неве» тут происходит следующее. Рецензия Дмитревского, как я и ожидал, насторожила Попова. Хоть рецензия и положительная, но все-таки… коммунисты там… неясное это дело. Забрал Попов рукопись и сидит над нею уже вот две недели, так пока и не прочитал. Все — в соответствии с прогнозами. Сегодня я ему позвонил, рассказал, что крайне нуждаюсь в деньгах (т. е. в одобрении), что скоро уезжаю, что Детгиз планирует книгу на первый квартал. Попов был чудовищно любезен и ласков, но фактически сообщил следующее. В этом году журнал не будет печатать ОО. Рассчитывает он на первые три месяца следующего года. (Это его решение, по-видимому, твердо.) В конце июня состоится редколлегия, на которой и будет решен вопрос об одобрении и прочем. Редколлегия должна быть 20-го. Результаты мне сообщат немедленно. Максимум, на что мы можем рассчитывать (по мнению специалистов) это — на одобрение рукописи и утверждение ее к печатанию в трех первых номерах следующего года. Но может быть и хуже, если Попов так и не сочтет для себя возможным прочитать рукопись, а на то похоже. Так что все надежды — на Детгиз.

18.06.68. Аркадий: Мадам ОО еще не прочитала. Стонет и жмет руку К бюсту, выражая поскорее <желание> прочитать настоящую хорошую литературу, в чем ее всячески поддерживает Нина, однако до дела пока не дошло.

23.06.68. Борис: Был в «Неве». Редколлегия там снова была отложена, на этот раз — на 27-е. Выяснилось, что кто-то (кто — неизвестно) дал читать ОО Гранину. Тому роман понравился, считает, что печатать его нужно, но (мать их… доброхотов!) тоже полагает внести уточнения: слишком, видите ли, однородно изображаемое общество, нет в нем, видите ли, разделения на полюса бедности и богатства, отчего и проистекают разные аналогии, параллели, меридианы и перпендикуляры. Вообще, создается любопытная и очень характерная для Ленинграда картина: ЗА роман все, кто его читал (зав отдела прозы, редактор отдела прозы, редактор отдела критики, художник журнала; Гор, Кара, Гранин — члены редколлегии; Дмитревский; Гранин, кроме всего, еще первый секретарь отделения СП); против — один главред, который не хочет роман прочесть.

26.06.68. Аркадий: Мадам ОО прочла, ей понравилось, есть несущественные замечания (в частности, по Страннику), Нина своими руками выписала и снесла в бухгалтерию одобрение. Сегодня в 14.00 заседание редколлегии альманаха «Мир Приключений», членом коей я имею быть, там мы встретимся с мадам и Ниной и выясним подробности и дальнейшие действия как наши, так и издательства. С разных точек зрения считаю полезным, если иллюстрации будет делать Макаров: это, в частности, придаст повести развлекательный вид со всеми вытекающими.

29.06.68. Борис: У меня, напротив, никаких новостей нет. Известно только, что редколлегия в «Неве» снова отложена.

7.07.68. Аркадий: Ниже привожу дословно замечания мадам по ОО, переписываю с ее листка, сообразно с которым она вела со мной беседу.

«1. Натуралистическая растянутость войны.

2. Очень затянуто начало части «Землянин», сцена Умника.

3. Несообразность мировоззрения Страны Отцов о строении их мира при высоком развитии их техники.

4. Странный конец, все запутывающий. Если Странник — землянин, то почему он с самого начала не взял Максима под контроль, не связался с ним, не помог разобраться? Роль Странника и его работа на Планете? Зачем он здесь?

Общая растянутость, длиннота».

Вот так. Кроме того, было категорически предложено УБРАТЬ все социологические соответствия с нашим миром, всячески затуманить социальное устройство Страны Отцов, чтобы не было никаких ассоциаций. Здесь, как я понял, дело сводится к вычеркиванию таких слов, как социал-демократ, коммунист и т. д.

Впечатление затянутости, положим, возникло у Мадам потому, что ей пришлось читать 18 а. л. в условиях спешки и ужасной жары. Насчет несоответствия мировоззрения я ей объяснил, но она все равно настаивала на еще одной-двух фразах в тексте, чтобы напомнить читателю о свойствах тамошней атмосферы. Серьезней всего — Странник. Как я понял, не нравится он им, не глядится он как представитель будущего человечества, надо где-то сделать еще одну вставку, приоткрывающую его железную маску. Не исключено, что придется слегка поступиться эффектом неожиданности в конце. Будем думать. На днях встречусь с Ниной и решим, как лучше: доделать повесть сейчас, в июле, или можно подождать до ее возвращения из отпуска в сентябре? Я склоняюсь к тому, что можно и подождать.

12.07.68. Борис: Я задержал ответ на твое письмо, потому что ждал сведений из «Невы». Теперь эти сведения получены: состоялась очередная редколлегия, вопрос об ОО не поднимался, ибо Попов СНОВА не успел прочитать роман. Читает уже больше полутора месяцев, скотина. В общем, надо набраться терпения. Срок одобрения истекает примерно в середине августа, и Попову таки придется принять какое-то решение. <… >

Замечания Мадам вполне умеренны, на мой взгляд. Как-нибудь вывернемся. <…> А насчет Странника что-нибудь придумаем. Здесь в «Неве» он тоже не нравится. Тут главное — так изгильнуться, чтобы уступить только в мелочи, не разрушая образ и не теряя ударной концовки. В Детгизе, мне кажется, дело будет проще — там хоть убеждать можно. А здесь — стена.

15.07.68. Аркадий: С Ниной мы договорились, что отдадим в редакцию рукопись к тому времени, когда она вернется из отпуска — где-то к концу октября. К тому времени будут готовы иллюстрации, а с рукописью Нина не собирается долго валандаться. <…> Все равно ОО запланирован на третий квартал, то есть на второе полугодие 69-го.

19.07.68. Борис: В «Неву» я не звоню. Не имеет смысла. Положение таково, что надо ждать истечения срока одобрения (середина августа).

5.09.68. Борис: Вчера был в «Неве». Официальная беседа. Присутствуют: Попов А. Ф. <…>, Кривцов В. Н., Лурье С. А. и я. Слушали: редзаключение по ОО. Очень много разговоров по типу шевеления пальцами, «здесь нам не хватает… вы понимаете?.. Недостает, так сказать… А хотелось бы! Ах, как хотелось бы…» Я встал на жесткую позицию: давайте нам четкие конкретные указания, и тогда все бу-сделано. Через час Попов А. Ф. <… > отчаялся и признался, что к этому разговору редакция не подготовилась… «прошел месяц все-таки… нам пришлось иметь дело с горой материалов… Конкретные замечания забылись…» Короче говоря, постановили: встретиться вторично в следующую среду и уже во всеоружии, то есть с конкретными четкими предложениями. Пока ясно следующее. Попов вроде бы все-таки намерен печатать роман. Отведены для него 2, 3, 4 номера на следующий год. Вроде бы даже готовится анонс. Наш план сокращений не принят («слишком грубо… нельзя так обижать читателя… это испортит роман…»). Редакция предложит конкретные сокращения кусочно-абзацного типа. Я не стал спорить. Посмотрим. Очевидно, придется выбросить слова типа «родина», «патриот», «отечество» и пр. Нельзя, чтобы Мак забыл, как звали Гитлера. Надлежит уточнить роль Странника. Заменить Комиссию по галактической Безопасности другим термином, с другими инициалами. (Кстати, хорошо бы придумать что-нибудь вроде Комиссии по помощи иным цивилизациям, а то слово «Безопасность» совершенно сбило их с толку — они искренне решили, что Странник нечто вроде стукача на этой планете. У них ассоциации: служба безопасности, СД, гестапо… понимаешь? А надо бы, чтобы в самом названии были слова «помощь», «переделка истории», «подготовка к коммунизму» и т. п.) <…> От тебя требуются две вещи: прислать текст Песни легиона и придумать — на выбор — несколько названий для Комитета.

11.09.68. Аркадий: Песню Легиона пока не посылаю — рукопись у Нины, а я у нее еще не был. Что касается названия Комитета, то — черт его знает, ничего приличного в голову не приходит. Разве что Комитет Помощи Слабым Силам? Или Комитет Поддержки Социалистического Сознания? Бредятина это все. Поставь любое сокращение, какое тебе придет в голову. В Детгизе это сокращение сомнений не вызвало, ну и ладно.

13.09.68. Борис: Получил от «Невы» конкретный список необходимых доделок. Список невелик. Надо вставить пять-шесть маленьких абзацев, в основном, на тему: социальное неравенство в Стране Отцов. С сокращениями решили так: изъять почти всю часть с приключениями от момента, когда Мак с Гаем встречают южных выродков, включая войну, до главы с Умником. Получается довольно естественно, а в главу с Умником добавить несколько рапортов о том, чем занимался Мак все это время. Я не возражал. Я только добиваюсь теперь еще одного свидания с Поповым, чтобы он санкционировал при мне эти исправления и дал гарантии, что больше ничего не потребует. <… > Это всё важно, ибо выяснилась страшная вещь: оказывается, рукопись еще не читал Некрасов, местный Жур. Саша говорит, что пока в редакции этой вещи никто не понял, а Некрасов со своим сверхъестественным чутьем может понять, спинным мозгом учуять, и тогда беда! Так что нужно продержать его в отдалении от рукописи по крайней мере до момента получения 60 проц. Короче, высылай мне Боевой Марш и еще: санкционируй, пожалуйста, разрешение исправить в невской рукописи только Гвардию на Легион, не изменяя лейтенантов на ротмистров.

17.09.68. Аркадий: В пятницу вызвала меня к себе Нина Матвеевна, вручила рукопись с отдельными поправками и велела ее к будущей среде привести в рабочий вид, ибо она уходит в больницу и хочет успеть сдать в производство. Три дня мы с Ленкой потели: надо было заклеить все черные места кусочками бумаги с «ротмистрами» и «легионерами», перепечатать некоторые неисправимые страницы, перепечатать и подклеить неисправимые части многих страниц; надо было отпечатать так наз. «заголовки» и «чужие шрифты» (это все рабочая редакторская терминология), а также оглавление; надо было, наконец, написать редакторскую аннотацию. Мы прошли через все это, и вчера вечером, вымазанные клеем, с опустошенными душами, попирая ногами горы обрезков бумаги с напечатанными там «ротмистрами» и «легионерами», присели отдохнуть. Сейчас еду в Детгиз отдавать рукопись, а Нина сдает ее — возможно, сегодня же — в производство.

Слушай «Марш Боевого Легиона»! Тра-та-та-та… та-та!

Вперед, легионеры, железные ребята!
Вперед, сметая крепости, с огнем в очах!
Железным сапогом раздавим супостата!
Пусть капли свежей крови сверкают на мечах…
Железный наш кулак сметает все преграды.
Довольны Неизвестные Отцы!
О, как рыдает враг! Но нет ему пощады!
Вперед, легионеры-молодцы!

Санкционирую менять только Гвардию. Пущай лейтенант остается.

22.09.68. Борис: Неторопливо ввожу поправки в ОО. Тоже измазан клеем, а равно попираю ногами резаную бумагу. Поправки уже ввел, но Саша советует не спешить — показать, во-первых, какую гигантскую работу приходится проделать, а во-вторых, подольше продержать Некрасова вдали от рукописи.

26.09.68. Аркадий: В Детгизе пока без перемен.

1.10.68. Борис: Вчера был у меня Саша Лурье. Мы с ним проглядели рукопись ОО, учли кое-какие заметки на полях, кое-какие не учли, оставив впредь до выяснения, и я вручил ему рукопись. Он настроен мрачно. Попов уходит в отпуск, вместо него остается Некрасов, а это означает, что все начнется сначала. Некрасов прочтет рукопись, заявит, что это плевок в лицо советской власти и потребует бредовых корректур.

24.10.68. Аркадий: ОО в порядке, Макаров давно сделал рисунки, только у него еще их не приняли, потому что некому подписать: ММ уехала в ГДР, а Нина лежит в больнице. Макаров едет в больницу и там подпишет.

27.10.68. Борис: Звонил в «Неву», говорил с Сашей. Там пока всё без перемен. Некрасов ОО не читал, и Саша прилагает все усилия, чтобы он и не успел прочесть до конца ноября, когда пойдет в производство второй номер. Первый номер уже в печать отправлен.

13.11.68. Борис: 11-го Некрасов забрал таки читать ОО <…>.

Что решит Некрасов — неизвестно. Однако пока всё идет как должно. Повесть намечена на 2–4 номера, произведена разбивка по номерам — вернее, проект разбивки. При этом пришлось пожертвовать разбиением на части, остались только главы.

21.11.68. Борис: Был я в «Неве». Некрасов прочел ОО и, противу всяких ожиданий, не сделал никаких существенных замечаний. Масса идиотской стилистической правки, свидетельствующей о малограмотности, и — все. Саша обалдел от удивления. Я тоже. Потом я побеседовал с Некрасовым, еще раз поразился его тупости и косноязычию, и на том все кончилось. Договорились, что я напишу еще две-три маленькие вставки, содержанием коих будут воспоминания Мака о прекрасной Земле. В остальном же все пока ОК. В 11-м нумере уже напечатано, что «в первых номерах нашего журнала вы сможете прочесть…» в том числе и ОО. То же было объявлено по телевизору и на днях будет объявлено по радио.

25.11.68. Аркадий: Рад, что с «Невой» таки получилось. Надеюсь, стилистическая правка Некрасова не пройдет? Страх подумать, я как читал об этом — у меня остатки зубов заныли. Значит, со 2-го номера. А иллюстрации будут ли?

29.11.68. Борис: Что касается стилистической правки тов. Некрасова, то тут уж как бог даст. Основную массу замечаний, по-видимому, удастся нейтрализовать, но некий влажный след неизбежно останется. Тут уж ничего не поделаешь. Иллюстрации, кажется, будут.

25.01.69. Аркадий: Ездил к Нине, взял у нее верстку, сейчас буду читать и сокращать в целом по книге тридцать строк. Хорошо и сделал, что приехал. Нина говорит, что нужно все скорее делать, иначе может быть опасно.

29.01.69. Борис: Звонил в «Неву». Саша сказал, что пока ОК.

12.02.69. Борис: Первая часть ОО в «Неве» прошла цензуру. Без единой помарки. Теперь 10 марта должно ожидать сигнал, а 17-го номер поступит в продажу.

12.03.69. Аркадий: Старуха отказалась подписать сверку в печать. Требовала: замены термина «Неизвестные Отцы»; замены энтузиазма на агрессивность; умягчения военного эпизода; упрощения состава подполья. Нина дала мне сверку с тем, чтобы я все это сделал к четвергу. Утром в четверг мы с Ниной поедем к старухе в санаторий со сверкой и покажем ей. Я только что все закончил. Тошнит от усталости и отвращения. Заменил «Неизвестных Отцов» на «Огненосных Творцов». Энтузиазм вычеркнул, сделал небольшие замены. Военные эпизоды будем с Ниной отстаивать. Подполье буду отстаивать я.

17–18.03.69. Борис: Третий номер «Невы» вышел. <…>

Отпиши, как кончилось дело с мадам. Твои действия я, естественно, одобряю и имею только два соображения: а). Нельзя ли оставить хотя бы «Неизвестных Творцов»? б). Если нельзя, то надо не «ОГНЕНОНОСНЫХ» вписывать, а «ОГНЕНОСНЫХ» — не то не влезет в ритм гимна. Надеюсь, ты это и сам заметил.

21.03.69. Аркадий: С мадам всё хорошо. Откуда ты взял «огненоносные»? Неужто я так тебе написал? Конечно же, «огненосные». «Неизвестные» отстоять не удалось, это, видишь ли, ассоциируется с «могилой неизвестного солдата». Одним словом, сверка подписана, все идет хорошо, тьфу-тьфу.

29.03.69. Борис: Да! Я тут был в «Неве». Кривцов, завотделом прозы, очень просил повлиять на мадам, чтобы оставить Неизвестных Отцов. Я пожимал плечами, но он, конечно, прав — Детгиз ставит себя в идиотское положение: ведь «Нева» имеет тираж в два раза больший. Попытайся все-таки что-нибудь предпринять через Нину.

12.05.69. Аркадий: Верстка ОО находится в Главлите, наступил великий час. Нина предупредила уполномоченного, что за исключением одной части, вещь печатается в «Неве».

14.05.69. Борис: Горячо молюсь Главлиту за ОО.

16.05.69. Аркадий: Поздравляю, Главлит пропустил ОО благополучно, без единого замечания. Книга ушла в типографию.

14.07.69. Аркадий: Есть новость — и пренеприятнейшая. Вчера позвонил я Нине. ОО изъяли из типографии. Почему, за что — никто не знает. Приказ из шараги Михайлова, но им в свою очередь дали приказ еще из выше. Директор Детгиза настроен благодушно и безмятежно, но он тоже ничего не знает. Нина неделю занималась сверкой разночтений «Невы» и детгизовского варианта. Она персонально убеждена, что всему причина — «невский» вариант, где Отцы, энтузиазм и прочее. Во всяком случае, по ее словам, запрет на ОО вышел на основании «невского» варианта. Возможно, рука тех же сволочей, что в «Совроссии», а может быть, и местные наши друзья.

В следующую пятницу должен опять говорить с Ниной, она постарается что-нибудь выяснить. Будь оно всё проклято. Не исключено, конечно, что всё обойдется, но сам факт, что угрюмые идиоты положили глаз на книгу — уже скверно.

17.07.69. Борис: Итак, они таки поймали нас за гипотезу. Что ж, скажем прямо, мы оба этого ждали. Не могло так случиться, чтобы в нынешней обстановочке ОО прошел у вас в Москве без сучка, без задоринки. Ну, ладно.

Я кое-чего не понял.

1. Что значит: «рукопись изъяли из типографии»? Книга уже печаталась, и поступил приказ печатание прекратить? Или: книга дожидалась своей очереди, а ее приказали из очереди выбросить?

2. В любом случае — где она сейчас? В редакции? В дирекции? В Комитете? В ЦК? В цензуре?

3. <… > Мне тут по прочтении газет пришла в голову мысль: а не есть ли все это следствие проходящего сейчас пленума ЦК ВЛКСМ? Может быть, там кто-то что-то нехорошее о нас сказал? Нельзя ли это выяснить?

19–21.07.69. Аркадий: Нина была в отпуске, когда директору позвонили из комитета РСФСР (это не Михайлов!) и спросили, в каком состоянии книга. Ответ был: книга в типографии, выпуск запланирован на июль-август. Приказ: задержать книгу. Без объяснений, без разговоров. Только сказано: книга задержана из-за варианта в «Неве». Кто? Почему? Неизвестно. Окольными путями удалось установить, что это личное распоряжение товарища, который в свое время топал по поводу «Байкала» ногами и кричал, зачем напечатали этих двух жидов. Мнение Нины: нам врезают по совокупности за УнС и СоТ. Предлагаемый план: идти к директору за получением официального извещения о задержке книги со ссылкой на комитет; далее, идти в комитет за объяснениями и получить ссылку на товарища; наконец, идти к самому товарищу. Все строго субординационно и по восходящей инстанции. Окончательная мера — письмо Брежневу или Суслову. Со стороны издательства: пишется громадная телега с разночтениями между новым и невским вариантами в доказательство того, что книга безупречна. Кстати, книга действительно безупречна. Очень и очень придирчивый цензор пропустил ее без единого замечания, что бывает очень редко.

Далее: Нина рекомендует в последнюю инстанцию идти вдвоем с тобой.

23.07.69. Борис: План борьбы за ОО выглядит убедительно. Некоторое сомнение вызывает только телега из издательства. Писать список разночтений для доказательства чистоты детгизовского варианта перед невским имеет смысл только в том случае, если известно, ЧЕМ ИМЕННО в невском варианте недовольно начальство. Тогда можно продемонстрировать: вот вы были недовольны, и мы это переделали. Если же конкретные точки неудовольствия неизвестны, то может получиться, что мы вложим им в руки оружие против себя же, акцентировав внимание на том, чего они и не думали замечать. Дело-то в том, что невский вариант ТОЖЕ абсолютно безупречен! И пока начальство не сформулировало своих замечаний, разбор разночтений может привести лишь к косвенному признанию, что в «Неве» напечатано нечто подозрительное. Не знаю, кому это надо и зачем. Может быть, все-таки известны какие-то замечания и указания сверху? Тогда все ОК. А если неизвестны? Что же именно собирается Нина писать? Мол, вот были «Неизвестные Отцы», а стали «Огненосные Творцы»? Но, сразу, вопрос: а почему это плохо — «Неизвестные Отцы»? Ага, скажет начальство. Значит, что-то было! А тогда, может быть, и ЕСТЬ? В общем, вы там продумайте этот вопрос. По-моему, исходная позиция издательства не должна быть такова, что, мол, вот выпустили Стругацкие какую-то подозрительную книжку, мы ее подправили, и книжка стала неподозрительная. Позиция должна быть такой: Стругацкие написали прекрасную, поучительную, воспитательную, очень НАШУ книгу. Прекрасный, поучительный и очень НАШ вариант они опубликовали в «Неве» (вариант НАШ!). Однако детское издательство имеет свою специфику (военно-патриотическое воспитание и пр.), и потому мы попросили наших авторов внести кое-какие изменения, что они С УДОВОЛЬСТВИЕМ и сделали. Нам совершенно непонятно, почему такая ценная, воспитательная НАША книга задерживается в печати. Вот так я себе это представляю. Может быть, конечно, вам там виднее, но сам принцип отыграться за счет журнального варианта представляется мне опасным.

Другое дело, если бы удалось найти концы и получить список начальственных указаний. Тогда — пожалуйста! Вам не нравится то-то? Ради бога! Будет сё-то!

Если дело дойдет до визита к стучавшему ногами товарищу, я бы очень хотел при сем присутствовать.

27.07.69. Аркадий: Для чего детгизовцы сделали список разночтений, я сам хорошо не знаю. Полагаю, что это в порядке предосторожности на случай, если их припрут. По поводу невского варианта мне мадам и Компаниец при встрече выдали было упреки: зачем-де было нам не внести в тот вариант детгизовские исправления. Я их сразу оборвал. Я очень холодно сказал им, что в невском варианте все в порядке, что ленинградские обкомовцы не глупее их, детгизовцев, и что там, в обкоме, все были удовлетворены, так что им, детгизовцам, и подавно надо радоваться. Больше этот вопрос не поднимался.

Дела же идут так. Из моей встречи с мадам и с Компанийцем я не узнал ничего нового по сравнению с тем, что рассказала Нина. Да и не ожидал ничего узнать. Я искал только повода официально обратиться к комитетчикам. Меня направили к главному редактору художественной и детской литературы комитета по печати РСФСР тов. гр. Карелину Петру Александровичу. Пошел прямо из Детгиза. Карелина не было, ждал его полтора часа, но время потратил не зря, ибо понял, что, может быть, кому-нибудь он и главный, а нам он просто поц (или потц?). Там ниже главного никаких должностей нет. Выше есть, кажется, должности «самый главный» и «до невозможности главный». Как у листригонов все капитаны. Я позвонил ему на следующее утро. И тут меня ожидал некоторый шок. Понимаешь, обращение к этому Карелину, как я представлял себе, было тоже пустой формальностью, чтобы иметь повод обратиться выше. Но разговор был такой (подаю дословно).

Я: Здравствуйте, Петр Александрович, с вами говорит писатель Стругацкий. Вы будете у себя? Разрешите, я зайду к вам минут через сорок?

К: Одну минуту, я посмотрю, нет ли у меня какого совещания на это время.

Я: Пожалуйста.

(Проходит минуты три.)

К: Вы знаете, я как раз буду занят. А что у вас такое? Вы, наверное, по вашей книге в Детской Литературе?

Я: Да. Вчера мне сообщили, что по вашему распоряжению нашу книгу задержали, изъяли из типографии и изъяли из плана.

К: Ничего подобного. Мы никаких распоряжений не давали. Мы вообще не имеем обыкновения распоряжаться. Просто была в адрес вашей книги критика в прессе, в «Литературной газете»…

Я: В «Советской России»…

К: Вот я и говорю, в этой… как ее… Так вот мы обратили внимание товарищей на этот факт и предложили им еще раз просмотреть рукопись…

Я: У нас не рукопись, у нас уже почти готовая книга, ее изъяли из типографии!

К: Ну, не знаю, что там у вас… Одним словом, посмотреть, учтены ли все критические замечания прессы, а там поступать по своему усмотрению.

Я: Как же так, а мне в издательстве сказали, что вы приказали книгу изъять без всяких объяснений и на неопределенное время…

К: Это там что-то напутали. Мы таких указаний не даем. Мы не даем указаний изымать рукописи и выключать из плана. Идите и объясняйтесь с ними, мы тут ни при чем.

Я: Это вы точно говорите, что оставили все на их усмотрение?

К: Точно. Пусть сами там посмотрят, как, что… Мы ничего им не указывали, только поскольку были замечания в прессе, наш долг — указать… Вот так, товарищ Стругацкий.

Я: Спасибо, товарищ Карелин. Я сейчас же еду туда и буду выяснять.

К: Вот-вот, идите и выясняйте.

Вот такой разговор.

Я, естественно, встретился снова с Ниной, мадам и Компанийцем и передал им всё это. Все взвыли. Но тут выяснилось одно интересное обстоятельство. Никто не мог вспомнить, откуда взялась фраза «из-за невского варианта». Насчет высшего товарища выяснилось окольно, это мне Нина говорила, однако окольные выяснения страдают неопределенностью, сам знаешь. Короче говоря, очевидно, фразу эту произнёс директор Пискунов, который ушел в отпуск и будет через три недели. Решено все оставить до него. Мне было твердо сказано, что издательство будет драться за книгу, а Пискунов по возвращении дойдет до ЦК, если потребуется. Возможно, фраза «из-за невского варианта» в первоначальной редакции выглядела так: из-за критики невского варианта в прессе. Это тем более правдоподобно, что одновременно из-за дурацкой статейки в «Лит. газете» сняли поспешно с плана несколько отличных книжек для детей младшего дошкольного возраста. Это означало бы, что Карелин не врал, а Пискунов действительно напугался этой статейки, а высший товарищ понятия не имеет об ОО, а только выражал где-то нам «фе» по поводу УнС и СоТ. И это «фе» при выяснении окольными путями распространилось и на ОО в процессе передачи.

У нас с тобой достаточно богатый опыт, и мы можем вспомнить, как задержали «Возвращение» из-за вонючей статейки М. Лобанова (совпадение: то была тоже обзорная статья — только не по «Неве», а по «Уралу») и как держали «Стажеров» из-за «Запорожцев в космосе». Тогда схема происшествия необычайно упрощается. Карелин звонит Пискунову и сообщает о статье в «Сов. Рос.». Пискунов пугается и извлекает книгу из типографии до выяснения, а мадаме и Нине просто говорит, что ему предложили это сделать «из-за невского варианта». Нина бросается выяснять и легко обнаруживает, что где-то нами недовольны (это мы и сами знаем, однако в панике она распространяет это недовольство и на ОО). Тем временем Пискунов предлагает Нине составить список исправлений и укатывает в отпуск. Вот и всё. Исправления нужны не в комитете, а ему самому как документ на случай грядущих нападок. Одним словом, я настроен оптимистично.

1.09.69. Борис: Кажется, я понял, почему задерживают ОО в Детгизе. Сашка в середине августа случайно наткнулся в эфире на передачу каких-то паразитов — то ли «Немецкая волна», то ли «Свободная Европа». Так вот, паразиты передавали главы из ОО. Сам понимаешь, как это могли воспринять наверху. И дай бог, чтобы там не было никаких комментариев.

12.09.69. Аркадий: Все лежит без движения, Пискунов потребовал какой-то новый текст докладной записки, у Детгиза теперь новый куратор в ЦК, он пойдет туда.

16.09.69. Борис: Что происходит в Детгизе, я не понимаю. Ты, по-видимому, выпустил какую-то информацию, имевшую место в августе-начале сентября. Ответь, пожалуйста, на следующие конкретные вопросы: а). Подтвердилось ли, что Пискунову никто указаний сверху не давал? б). Если нет, то кто давал? в). Если да, то что теперь говорит Пискунов и, вообще, за чем дело стало?

19.09.69. Аркадий: Пискунов по-прежнему не мычит и равно не телится. Наверное, совершенно обалдел от разноречивых отзывов. Нина настаивает на следующем плане: ММ возвращается на той неделе, они вместе идут к Пискунову на приступ, если же ничего не выйдет, тогда пойду я и учиняю скандал. Кроме скандала нет средствий вытянуть из него, что к чему. А надо вытянуть у него, куда ведет цепочка.

25.09.69. Борис: Чем больше я думаю об истории с ОО в Детгизе, тем больше подозреваю, что здесь не обошлось без искусствоведов в штатском. Отсюда и таинственность, и недоговоренность, и путаница, и полная непробиваемость. Доконала нас «Свободная Европа», или что там за говнюки это дали в эфир. Если мои опасения оправдаются, то дело швах — тут уж мы концов не найдем. Но я считаю, что скандал мы должны будем учинить до самого верха. Хватит им бить в нас, как в бубен.

29.09.69. Аркадий: Нина посоветовала немедленно сходить к Пискунову и самому поговорить с ним. Пошел. Впечатление отвратное. Старая сволочь даже сесть не предложил, говорил сухо и в глаза не глядел. Содержание разговора передать трудно. Я спрашивал, что вменяется в вину ОО, а он упорно бубнил, что «Сов. Россия» — орган ЦК, что мы проштрафились, что ничего он сказать мне не может, а вот придет время, будет сам разбираться, и вообще шел бы я к этакой матери и не морочил ему голову. Что я и сделал, в растерянности и удивлении. Занятно, что впервые я услышал то, в чем были мы уверены по опыту: никакие положительные отзывы начальство не интересуют, внимание обращается только на отрицательные.

В пятницу позвонила мне вечером Нина и рассказала, что у нее был интересный разговор с Компанийцем (глав. ред.). Когда Нина передала ему мой разговор с Пискуновым, он был страшно удивлен. Не далее, как в понедельник, Пискунов сам говорил с ним и по своей инициативе заговорил о судьбе ОО: дескать, нельзя же так, деньги большие затрачены, висят на издательстве, ближайшая ревизия нам на шею их повесит, а оправдательных документов нет — только телефонный звонок, и как же тут-де быть. Одним словом, Вася (Компаниец) пришел в ярость после рассказа Нины и заявил: берется за дело сам, въестся Пискуну в печенки, сам пойдет на неделе в Комитет по печати, добьется, от кого идет распоряжение, а затем сам потащит Пискуна в ЦК.

Я осторожно спросил Нину, как она отнеслась бы к идее большого скандала вплоть до Брежнева. Она не менее осторожно ответила, что это, конечно, дело святое, но идти надо не к Брежневу, а к Демичеву, однако это дело терпит, надо посмотреть, что сможет сделать само издательство. <…>

Что касается «Свободной Европы», то видали мы ее гробу. Если это приведут как аргумент, то дело яснее ясного. Мало ли какие провокации делают эти гады, не надо поддаваться, это же явно направлено на такую реакцию со стороны вашей, а вы поддаетесь. Они стремятся отшатнуть нас от вас, только это уж не выйдет, господа хорошие, и т. д.

14.10.69. Аркадий: М. М. ходила к Пискунову, были опять общие вопли и сопли, что-де надо что-то делать, но ничего конкретного не произошло. Рассказал я ей о нашем плане вторжения с жалобой, она сердечно одобрила. Сама она лежит с повышенным давлением, частию из-за злости по нашему делу. В общем, вернусь, пойду к Пискунову и буду действовать по нашему плану.

2.11.69. Аркадий: Пискунов прочитал (!) ОО и кисло объявил, что, мол, да, нет здесь ничего крамольного, что надо бы… э… э… Что именно «э… э…», выяснить не удалось, ибо Нина болела и при сем не присутствовала, однако выходит завтра, постарается разузнать и обо всем напишет.

10.11.69. Аркадий: Пискунов дал команду печатать ОО и даже сам наложил свою подпись на титульном листе. Доконали его Нина, М. М. и Компаниец, а также, видимо, страх ревизий и иные страхи, о которых мы не знаем. НО! За это время истек срок действия разрешения Главлита (дается на 6 месяцев), и книга снова пошла в Главлит.

15.11.69. Аркадий: В самом главном перемен никаких: книга в Главлите.

2.12.69. Аркадий: Относительно ОО все по-прежнему. Но Нина излучает уверенность.

26.12.69. Аркадий: Позавчера позвонила Нина. Дело на мертвой точке. Хмыри в этом учреждении намекнули Компанийцу, что потребуется значительная переработка, выразив сомнение, пойдут ли на это авторы. Компаниец заметил, что это уже дело издательства. Короче, они сейчас с Ниной ожидают вызова, где и будет проведена беседа. Когда это случится, бог знает. Явно, что до Нового Года ничего не будет.


На исходе года Главлит выдал свои указания. 10–12 января 70-го года Стругацкие встретились, чтобы поправить цензурную верстку ОО.


21.01.70. Аркадий: Нина принять меня раньше субботы не смогла. В субботу я к ней поехал, мы часа три сидели, просматривали нашу правку, вносили еще новые коррективы. Коротко говоря, Нина была довольна, настроена оптимистично и воинственно. Вчера (вторник) она мне позвонила и сообщила, что показала правку Компанийцу, тот одобрил и приказал перенести на рабочий экземпляр, который, как выяснилось, находится уже не в Центре, а у местного дяди, человека, по словам Нины, довольно симпатичного. Чем Нина сейчас и занимается, проклиная нас на чем свет стоит, ибо мы ведь шли только по подчеркнутым местам и не приводили нашу правку в соответствие в местах не подчеркнутых. Ну, это уж ничего не поделаешь.

29.01.70. Аркадий: Видимо, в понедельник они вновь передадут верстку в Главлит на окончательное решение, и если там они не поленятся, к середине февраля все решится. Будем ждать.

6.02.70. Аркадий: Про ОО пока ничего.

6.03.70. Аркадий: Говорил с Ниной.

Цензор все еще читает (детгизовский), сегодня должен дочитать и передать на пл. Ногина. Читает, пожимает плечами и приговаривает: «Не понимаю, зачем все эти поправки. Впрочем, начальству виднее».

14.03.70. Аркадий: Местный людовед закончил свое дело и передал ОО на Ногина в понедельник. Сколько там это пробудет, решительно неизвестно, однако по прошествии 2-х недель Нина считает себя вправе начать звонить (вообще-то она не имеет на это права, это компетенция гл. редактора, но он болен и поручил ей).

27.03.70. Аркадий: С ОО никаких новых перемен.

28.04.70. Аркадий: Сегодня мадам, по словам Нины, должна ругаться с главлитчиками.

7.05.70. Аркадий: На мой взгляд, это настоящий саботаж. Нина бесится, Калакуцкая тоже. Накануне праздников Нина рассказывала, они со злости и ради интереса звонили ТУДА через каждые полчаса, им все отвечали, что их-де превосходительство отсутствует, придут через полчаса, просили позвонить через часок, опять куда-то ушли, велели сказать, что сами позвонят через полчасика, нет, только что ушли на совещание и т. д. и т. п. Понимаешь? Эта сука избегает работников издательства, норовит улизнуть. Саботаж, форменный саботаж.

10.05.70. Борис: У нас тут ходят слухи о пленуме ЦК по вопросам литературы. Ты что-нибудь слышал? Может быть, именно из-за этого ТАМ так тянут с ОО? Не дай нам с тобой бог загреметь в постановление! Жизни больше уж не будет совсем.

14.05.70. Аркадий: Нина звонила, сказала, что дело сдвинулось с мертвой точки. Что ТАМ передали, будто теперь всё в порядке, остались только малые доделки, которые будут решены с Ниной ТАМ же в рабочем порядке. Но вот уже неделя, как Нина не может добиться приема ТАМ, чтобы покончить с этим делом.

22.05.70. Аркадий: Пл. Ногина выпустила наконец ОО из своих когтистых лап. Разрешение на публикацию дано. Стало, кстати, понятно, чем объяснялась такая затяжка, но об этом при встрече. Стало известно лишь, что мы — правильные советские ребята, не чета всяким клеветникам и злопыхателям, только вот настрой у нас излишне критически-болезненный, да это ничего, с легкой руководящей рукой на нашем плече мы можем и должны продолжать работать.

Итак, ОО на марше снова.

Но!

За это время успели рассыпать набор, и теперь мне приходится начинать всё с самого начала.

Перепечатать текст на машинке (разумеется, со всеми исправлениями и купюрами).

Вычитать машинописный текст (о боже милосердный!).

Производственный отдел дает нам зеленую улицу, Софья Никитична (нач. отдела) могучим плечом уже сейчас раздвигает нам дорогу в толпе детгизовских изданий.

Вычитать верстку.

Произвести все необходимые производственникам манипуляции на предмет сокращения или удлинения абзацев и строк, чтобы уместилось на полном числе печатных листов.

Ждать выхода книги. (Впрочем, предварительно опять-таки потребуется ТАМОШНИЙ штамп, но ТАМ поклялись, что читать снова больше не будут и штамп поставят не глядя.)

Подсчитано, что если все пойдет гладко (в производстве), то книга выйдет где-то в сентябре.

2.06.70. Аркадий: Сидю в кабинете, загораю и на потолок плюваю. Передо мной заново перепечатанная рукопись ОО, стоит она пока 80 р. Я ее призван считать к утру среды, после чего явиться к Нине и с помощью художественного редактора разметить места для иллюстраций. Затем, видимо, она (рукопись) пойдет в производство. Нина надеется, что еще до ее отъезда в отпуск (до 15 июля примерно) получится верстка, а по приезде (в августе) и сверка, после чего бездумный штамп на Ногина и в сентябре… Эх, хорошо бы.

6.07.70. Аркадий: ОО приходил из производственного отдела, Нина сняла вопросы корректоров и производственников, сейчас рукопись направляется непосредственно в набор. Случится это либо сегодня, 6 июля, либо через день.

12.07.70. Аркадий: Относительно ОО ничего не слышно, считается, что это хороший признак, а там черт его знает.

9.08.70. Аркадий: Прошла верстка ОО, по техническим причинам пришлось посидеть, дабы увеличить число строк в последних трех-четырех листах на 200. Это не значит, конечно, что я дописал 200 строк, просто пришлось удлинять подходящие строки на одно-два слова — гл. образом прилагательные и наречия. Удлинил. Сдал.

17.08.70. Аркадий: Верстка ОО, несмотря на болезнь Нины (но под ее неусыпным наблюдением), была своевременно обработана и еще в ту среду сдана обратно в производство.

17.09.70. Аркадий: ОО получена сверка, на этой неделе, видимо, Нина понесет его в цензуру. Молись. Впрочем, надеюсь я, что всё обойдется благополучно. Детгиз, со своей стороны, твердо намерен выпустить книгу в этом году. Пискунов попробовал было дать нам всего 50 тыс. тиража (тогда бы нам больше ни копейки не заплатили), но Нине и Калакуцкой удалось отстоять нам 75 тыс.

12.11.70. Аркадий: С ОО все по-прежнему, я с Ниной не виделся, но, судя по голосу в телефоне, у меня такое впечатление, что она теряет силы и надежду.

29.11.70. Аркадий: С ОО все на месте. По секрету Ариадна передала слух, будто Главлит предложил Пискунову издавать под его, Пискунова, личную ответственность, но что Пискунов, якобы, отказался. Однако Нина этот слух не подтвердила: она звонит туда ежедневно, и ей бы сообщили. Видимо, придется в конце концов идти в ЦК, но это я откладываю на ближайшие дни после Нового года.

3.12.70. Борис: Теперь по поводу ОО. Мое мнение таково: если идти в ЦК, то идти надо прямо сейчас. Тянуть нечего. Они и сами затянут. <…> Посоветуйся с Ниной и, если она в принципе одобрит эту идею, давай прямо до отъезда в Ленинград и пробивайся. Побеседуй устно и для вящей солидности передай из рук в руки еще и письменную жалобу на недопустимую волокиту с книгой, имеющей большое воспитательное значение. Знаю, что тяжело, но ты не дрогни.

6.01.71. Аркадий: Звонил Нине. Перемен к худшему нет, видимо, на днях начнут печатать.

3.02.71. Аркадий: Партию ОО уже выбросили в продажу (в Москве), разошлись, конечно, мигом.


«Обитаемый остров» — роман, написанный «вопреки». Из «Комментариев» БНС можно узнать, что задумывался этот роман вопреки желаниям Авторов. Они хотели писать о настоящем, завуалированном в фантастику. Им не давали издаваться, тогда было решено: «Ах, вы не хотите сатиры? Вам более не нужны Салтыковы-Щедрины? Современные проблемы вас более не волнуют? Оч-чень хорошо! Вы получите бездумный, безмозглый, абсолютно беззубый, развлеченческий, без единой идеи роман о приключениях мальчика-е…чика, комсомольца XXII века…» И все же случилось так, что роман этот получился (вопреки решению Авторов) современным, наиболее, можно сказать, близким к реальности того времени. Параллели с настоящим прослеживались буквально во всем, и даже никакие поправки цензоров не смогли эту похожесть убрать.

Что интересно, этот роман приобрел еще большую актуальность в наше время. Сейчас, когда уже редкий человек может представить себе свою жизнь без телевизора, когда чрезвычайно развились информационные технологии по созданию общественного мнения целой страны путем специально сделанных теле- и радиопередач, как предсказание звучат слова Вепря: «Все знают, что здесь телецентр и радиоцентр, а здесь, оказывается, еще и просто Центр…»

Информаторий

«Зиланткон-2008»

В первых числах ноября в Казани состоялся очередной, уже 18-й международный конвент фантастики и ролевых игр «Зиланткон». Идущий ныне экономический кризис сказался и на нем: вместо ожидаемых двух с половиной тысяч гостей со всей страны на нынешний «Зиланткон» приехало только две тысячи. В результате финансовое положение оргкомитета, проводящего фестиваль без какой бы то ни было государственной поддержки и спонсорских вливаний, а тут еще и лишившегося значительной части взносов, оказалось весьма нелегким, но оргкомитет во главе с Борисом Фетисовым с честью вышел из создавшегося положения (а чего это им стоило — не нам с вами гадать).

Сравнение «Зиланткона» с классическим карнавалом давно уже стало общим местом. В коридорах сталкиваются люди в костюмах мушкетеров, инопланетных пришельцев, средневековых рыцарей, дамы в умопомрачительных нарядах, которые иногда можно связать с конкретной эпохой, а иногда это сделать невозможно в принципе… Из одного зала доносится ирландская музыка, из другого чистый звук флейты, из третьего — вполне бардовское звучание гитары, а в большом зале идет рок-опера, привезенная гостями из какого-нибудь города… В одной аудитории взахлеб обсуждаются технические подробности отыгрыша драконов на ролевых играх, а другой — сюжетные возможности, которые дает машина времени. «Зиланткон» давно уже стал «центральным» для ролевых конвентов России, на нем подводятся итоги уходящего года и делаются заявки на будущее.

В ряду «фэновских» конвентов «Зиланткон» значит меньше, но он не теряется в их ряду, а занимает свое, достаточно устойчивое место, в отличие от некоторых других ролевых конвентов, на которых вопросы литературы вообще не обсуждаются или обсуждаются факультативно. В рамках литературно-фантастического блока в этом году прошли мастер-класс московского писателя Леонида Кудрявцева, беседа писателя Дмитрия Скирюка о музыкальной теме в литературе, заседания секции фантастиковедения, круглый стол «Фантастическая пресса» и многое другое. Очень интересные доклады представили, например, писательская чета из Пензы (Людмила и Александр Белаш) на тему «Ахинет, или Сон на миллион персон», критик Владислав Гончаров из Петербурга на тему «Военно-патриотическая фантастика позавчера, вчера и сегодня», член Казанского клуба любителей фантастики Ренат Гисматуллин на тему «Книги Вавилонской библиотеки» (естественно, имелось в виду творчество Борхеса).

Традиционной частью «зилантконовских» торжеств является вручение литературной премии «Большой Зилант». Эта премия вручается ежегодно, начиняя с 1995 года — года, который отцы-основатели конвента считают моментом возрождения новой российской фантастики. Ее статус несколько раз менялся за прошедшие годы, но основное содержание остается неизменным — она вручается за произведения, которые, по мнению жюри, являются значащими для развития отечественной фантастики и остались в памяти читателей. Дело в том, что подавляющее большинство соответствующих премий вручается по итогам прошедшего года. В номинацию «БЗ» такие произведения просто не попадают, он должны быть «старше». При этом нельзя признать «БЗ» и аналогом распространенных премий «За заслуги», присуждаемых «мэтрам». Ее лауреатом может стать любой писатель, что и подтвердили нынешние награждения.

Of имени жюри его секретарь Вадим Казаков объявил, что высоким решением присуждено две премии. Одну получила Светлана Дильдина из Самары за свой первый роман «Песня цветов аконита», изданный в 2006 году издательством «Форум». Как известно, «неформатные», «внесериальные» книги, издаваемые «Форумом», вообще редко награждаются премиями. Приятно, что одна из них, написанная на стыке фэнтези и псевдоисторического «восточного» романа, получила свою награду.

Такой же премией отмечены совсем не фэнтезийные «Баллады о Боре-Робингуде» известного московского палеонтолога и писателя-фантаста Кирилла Еськова. Три повести об этом герое писатель объединил в «ГиперрОман» (с ударением на букву «О»), издав их, наконец-то, все вместе в 2006 году в издательстве «Глобулус». Еськов, правда, попытался сказать, что «Баллады» это вообще не фантастика. Но выносившая премию Оксана Харитонова, прежде чем поцеловать лауреата, строго ответила ему: «За что вручили, за то и берите!». А во время вечернего обмывания премии собратья Еськова по перу и литературным пристрастиям нашли другой неоспоримый аргумент: главным идейным произведением цикла является третья, завершающая повесть («Паладины и сарацины»), а вопрос о ее жанровой принадлежности однозначно решается, когда на первых страницах появляется, чтобы тут же погибнуть, Семецкий — любимый герой московской тусовки писателей-фантастов.

Андрей Ермолаев, почетный президент «Зиланткона»

Наши авторы

Светлана Бондаренко (род. в 1959 г. в г. Харцызск Донецкой обл. Закончила биологический факультет Донецкого государственного университета). В настоящее время — редактор издательства «Крылов» (СПб). Живет в Донецке (Украина). С 1990 г. член группы «Людены». Основные труды: общая редакция и текстологические работы в собрании сочинений А. и Б. Стругацких (изд. «Сталкер», 2000–2001, 2003–2004). Продолжающаяся серия «Неизвестные Стругацкие»: «Черновики. Рукописи. Варианты» в 4-х томах (2005–2008); «Письма. Рабочие дневники» (2008-…) — планируется в 6-ти, вышел первый том.


Ефим Гамаюнов родился (1976 г.) и живет в г. Петровск Саратовской области. Закончил Самарский колледж связи. Рассказы печатались в различных сборниках и журналах. В 2008 году — финалист нескольких Интернет-конкурсов фантастических рассказов. Член Союза литераторов России (с 2008 года). Работает программистом и учителем информатики в школе. В нашем издании печатался неоднократно.


Сергей Карлик (род. в 1972 г. в Москве). Образование среднее. Живёт и работает в Москве. На данный момент является начальником отдела продаж в небольшой фирме по обслуживанию копировально-множительной техники. Публиковался в различных газетах и журналах России, Украины и США. В интернете имеет свою литературную страничку в библиотеке Мошкова HYPERLINK http://zhumal.lib.ru/kAarlik_s_g/ http://zhurnal.lib.ru/k/karlik_s_g/ В нашем альманахе печатался неоднократно.


Николай Сайнаков (род. в 1973 г. в Томске). Закончил исторический факультет Томского ГУ, затем аспирантуру, в 2005 году защитил диссертацию на тему «Личность царя в контексте опричного времени: историографические и методологические аспекты исследования». Старший преподаватель кафедры Истории Древнего мира, Средних веков и методологии истории Томского ГУ. Литературный стаж около 10 лет, публикации научного и публицистического характера, посвящённые истории средних веков.


Сергей Синякин (род. в 1953 г. в Новгородской обл). Бывший начальник «убойного» отдела Волгограда. Дебютная книга «Трансгалактический экспресс» вышла в 1990 году. Лауреат «АБС-премии» и Всероссийской литературной премии «Сталинград», обладатель двух «Бронзовых улиток» и «Сигмы-Ф». Член Союза Писателей России с 2000 года. Живет в Волгограде.


Дмитрий Смоленский (род. в 1964 г.) закончил Новосибирский медицинский институт, работал хирургом-травматологом. Вскоре после начала экономических реформ оставил медицину, работал в коммерческих компаниях менеджером-оператором, менеджером по закупкам, начальником отдела логистики, замдиректора и директором по логистике. Продолжает жить в г. Новосибирске, женат, имеет двух взрослых детей. В нашем альманахе печаталась повесть Д. Смоленного «Складка» (декабрь 2008 г.).

Примечания

1

«Сказка о Тройке».

(обратно)

2

«Обитаемый остров».

(обратно)

3

Беркова Н. М. — редактор издательства «Детская литература».

(обратно)

4

Воскресенская Е. И. — супруга А. Стругацкого.

(обратно)

5

Т. е. М. М. Калакуцкая.

(обратно)

Оглавление

  • Колонка дежурного по номеру
  • Истории, образы, фантазии
  •   Сергей Синякин Младенцы Медника Повесть (Окончание. Начало в январском выпуске)
  •     Краткое содержание начала повести
  •     Часть третья. Мистерии сфер
  •     Часть четвертая. Ангелы медника
  •     Часть пятая. Время демиургов
  •   Сергей Карлик Квест Рассказ
  •   Николай Сайнаков Зуб берсерка Рассказ
  •   Ефим Гамаюнов Мимикрант Рассказ
  •   Дмитрий Смоленский Антракт Рассказ
  • Личности, идеи, мысли
  •   Светлана Бондаренко Хроники «Обитаемого острова»
  • Информаторий
  •   «Зиланткон-2008»
  •   Наши авторы