Товарищ майор (fb2)


Настройки текста:



Пролог

Сталинградская битва, завершившаяся непоправимой катастрофой для немецко-фашистских войск, стала предвестником заката «третьего рейха». Но, вопреки здравому смыслу, спесивые военачальники вермахта отнюдь не склонны были расценивать проигранную битву на Волге как поворот к полному поражению фашистской Германии[1]. Действительно, ее военный потенциал еще не был исчерпан. На Германию работала вся промышленность порабощенной Европы. Нейтралы поставляли сырье: Турция хром, Португалия олово, Испания вольфрам, Швеция железную руду и качественные стали. Несмотря ни на что, гитлеровцы не собирались оставлять захваченные рубежи на Кавказе. Отойдя от перевалов и предгорий, они сохранили за собой Таманский полуостров и Черноморское побережье до Новороссийска включительно. Это был превосходный плацдарм для оборонительных и наступательных операций. Оборонительный, он прикрывал Крым и блокировал Азовское море. Наступательный, он угрожал кавказской нефти, вселяя в гитлеровский блок надежды на будущее. Не ликвидировав этот плацдарм, советским войскам невозможно было развивать наступательные действия на этом участке фронта. А ликвидировать его было не просто. Новороссийский цемент облегчил немцам задачу инженерного оборудования местности, и они создали вокруг города мощное кольцо укреплений. Топография Новороссийска исключает возможность штурмовать город с севера и востока. Только удар с моря давал шансы на успех.

В практике войн тактические задачи подобной сложности решались обычно концентрацией сил, созданием подавляющего превосходства на направлении удара. Но в условиях сложнейшей ситуации на фронтах в начале сорок третьего года создание превосходства на одном участке было сопряжено с величайшей экономией использования сил на других. А еще гремели залпы в Сталинграде и наружный обвод кольца обороны города сотрясался от неистовых атак танкового клина Манштейна.

План комбинированного удара по новороссийско-краснодарской части кавказской группировки немецко-фашистских войск предусматривал проведение двух операций: по овладению Краснодаром (условное наименование «Горы») и по овладению Новороссийском (условное наименование «Море»). Операция «Море» своей составной частью планировала десант юго-западнее Новороссийска с дальнейшим направлением удара севернее его до соединения с частями, наступавшими со стороны перевалов Маркотх и Неберджаевский. Одновременно на самой окраине Новороссийска, в пригородном поселке Станичка, должен был высадиться небольшой отвлекающий десант. Его задача была — произвести переполох, обратить на себя внимание, оттянуть силы противника, посеять панику, дезориентировать немецкое командование, а далее либо прорываться на соединение с основными силами, либо попытаться эвакуироваться.

Вечером 3 февраля 1943 года основной десант в составе 83-й и 255-й Краснознаменных бригад морской пехоты, 165-й стрелковой бригады, отдельного авиадесантного полка, отдельного пулеметного батальона, 563-го танкового батальона и 29-го противотанкового артиллерийского полка на кораблях Черноморского флота двинулся из районов сосредоточения к Южной Озерейке восточнее Мысхако. Одновременно от причалов Тонкого мыса Геленджикской бухты на катерах дивизиона капитан-лейтенанта Н. И. Сипягина отошел в направлении Станички демонстративный десант в количестве 275 человек.

В начале третьего часа ночи 4 февраля основной десант подошел к району Южной Озерейки. Обработанное авиацией место высадки хорошо просматривалось по зареву пожаров. В 2 часа 30 минут загремели орудия главного калибра: артподготовку начали крейсеры и эскадренные миноносцы. Эсминец «Беспощадный» стрелял осветительными снарядами. Стало светло как днем. Передовой отряд высадки двинулся к береговой черте. Но едва катера подошли к мелководью, по ним открыт был ураганный огонь. Десантники устремились к берегу, неся большие потери.

К 6 часам утра высадилось 1500 человек с 16 танками. Но дальнейшие попытки продолжать высадку противник парализовал сильнейшим огнем. Опасаясь, что с рассветом десантные суда вблизи вражеского берега станут добычей авиации и подлодок противника, командир высадки контр-адмирал Н. Е. Басистый отдал приказ о возвращении.

Десантники, оставшиеся на берегу, после ожесточенного боя овладели Южной Озерейкой и повели наступление на Глебовку. Разыгравшийся в последующие дни шторм не позволил поддержать их новой высадкой с моря. К исходу третьих суток канонада в районе Южной Озерейки прекратилась. Десантная операция окончилась неудачей.

Но в час ночи 4 февраля напряженную тьму в районе поселка Станичка, на окраине Новороссийска, в зоне, объявленной фашистским командованием неприступной крепостью, разорвали взрывы гранат, застрочили автоматы, и 275 десантников демонстративного десанта мертвой хваткой вцепились в берег. Никому не дано было предрекать дальнейший ход событий, но над ночной тьмой, будоража врагов и ободряя своих, уже летела дерзкая, многократно повторяемая открытым, текстом радиограмма:

«Полк высадился успешно, действую по плану. Жду последующие эшелоны. Куников».

17 апреля 1943 года Указом Президиума Верховного Совета СССР за умелую организацию и руководство десантом, за захват плацдарма в районе Новороссийска и проявленное при этом беспримерное мужество майору Цезарю Львовичу Куникову было присвоено звание Героя Советского Союза (посмертно).

Первая жизнь Цезаря Куникова

Это была трудолюбивая семья. Уважение к людям, в поте лица добывающим хлеб свой (в те годы это была расходная, но уважительная фраза в домах у простых и интеллигентных тружеников), было первой истиной, которую предлагалось усвоить детям. Да иначе и не мог воспитывать их глава семьи Лев Моисеевич Куников: шести лет он остался сиротой и всего в жизни добился трудом, вопреки своему сиротству и законам Российской империи. Упорство и трудолюбие помогли ему не только одолеть холод одинокого детства, но и, получить высшее образование, стать превосходным инженером-машиностроителем. При этом он сохранил участливость, доброту и редкое чувство собственного достоинства. По отзывам близко знавших его людей, был он человеком незаурядных способностей и разносторонних знаний.

Мать, Татьяна Абрамовна, была эмоциональна, склонна к экзальтации[2].

В мае 1918 года уйдя из Ростова, из родного дома, вслед за Красной Армией, Куниковы добрались до Ессентуков. В инженерах там не было нужды, и Лев Моисеевич устроился работать в госпиталь, куда ранее поступила Татьяна Абрамовна. А девятилетний Цезарь был определен в сапожную мастерскую Кавфронта и осваивал ремесло башмачника. Работал с увлечением. В нем бурлило жадное любопытство к любому человеческому умению, желание перенять, освоить, передать другим — черты, которые впоследствии проявятся с пользой для любого дела, которое будет ему поручено.

В августе 1920 года Куниковы переехали в Баку. На первых порах Льву Моисеевичу предложена была работа во Внешторге. Почти сразу же с официальной миссией он выехал в Персию. Цезаря взял с собой.

Путь лежал через Тебриз и Казвин в Решт, а оттуда — в порты Каспийского побережья. Там Лев Моисеевич, компенсируя жестами недостаточное знание фарси, чинно беседовал в душных кофейнях с толмачами и маклерами, — корректный, в строгой пиджачной тройке с галстуком, несмотря на жару, с тростью, выдержанный, доброжелательный и остроумный.

А Цезарь обзавелся несколькими самыми необходимыми словами, свел знакомства с персидскими моряками и быстро стал их лучшим другом.

Баку 1920 года… Интервенты и мусаватисты потрудились изрядно. Промышленность парализована. Прославленные нефтяные промыслы не работают и вполсилы. А истощенной стране нефть была необходима, как тяжелораненому кровь, и Л. М. Куников целыми днями пропадал на промыслах.

Медленно, трудно восстанавливалась промышленность. С трудом менялся и быт. Но волны протеста уже взбудоражили застой консервативного мусульманского уклада — рабскую забитость женщин, бессловесную покорность детей. Тон задавала молодежь.

Уже начинал свою организационную и созидательную работу комсомол. Это было время, когда Ленин с трибуны III съезда РКСМ призвал юношей и девушек «помочь партии строить коммунизм и помочь всему молодому поколению создать коммунистическое общество».

Цезарь был еще слишком мал, чтобы понять эти задачи, но энтузиазм молодежи заразил его жаждой деятельности, а ломка быта внушила скороспелое убеждение, что школа — тоже пережиток. Целыми днями он пропадал в порту. За спиной было только 4 класса единой трудовой школы. И тогда сверх головы занятой отец, не тратя попусту слов, отвел Цезаря к знакомому старику механику. Тот славился тем, что не только до тонкостей знал секреты мастерства, но и, не щадя некоторых частей тела, умел внушить эти тонкости своим не слишком прилежным ученикам.

Но с Цезарем все получилось иначе.

Предназначенная для ремонта пишущих машинок аппарата Азербайджанского СНК, мастерская занималась всем: и примусами, и ходиками, и автомобилями. Новых товаров не выпускалось, отработавшие свое калеки-механизмы шли в ремонт. Работы было много. Маленький Цезка получал рабочий паек, который был больше пайков всех остальных членов семьи, вместе взятых.

Независимость? Конечно. Независимость была свойственна ему всегда, тем паче, что теперь он в известном смысле был кормильцем. Но это не была заносчивая независимость добытчика. Это бьша веселая и почтительная независимость младшего члена семьи, близкого ей и очень точно сознающего пределы своих прав и беспредельность обязанностей.

Уже к исходу первого года обучения Цезарь освоил все оборудование мастерской, особенно токарный станок. Не сразу, постепенно резец, зубило, шабер и, наконец, сложнейший из слесарных инструментов — напильник — покорились маленькой, но крепкой руке подростка. Мимоходом, без усилий, он успевал сделать собственную работу, сунуть нос в эскиз товарища, подсказать что-то и ему, коротко и связно пересказать прочитанную книгу, потолковать о политике, о текущем моменте.

А в свободное время были порт, море, узкие улочки Ичери-Шехер (жили Куниковы в самом сердце старого Баку, рядом с Девичьей башней), дворец Ширваншахов с его прохладными таинственными переходами, книги (читал беспорядочно и запойно). И конечно же эта потрясающе интересная новая жизнь, молодая и кипучая, которой он принадлежал всей душой и в которой чувствовал себя как рыба в воде.

Весной 1924 года Л. М. Куникову предложили восстанавливать макеевские домны и мартены. Цезарь поехал с отцом. Мастеровой человек, 15-летний юноша-мальчик, общительный и смешливый. Таким он приехал в Макеевку.

Знаменитый металлургический завод «Унион» строился «Генеральным обществом чугуноплавильных, железоделательных и сталелитейных заводов России». Вывеска беззастенчиво обманывала: общество контролировалось французским капиталом.

Завод был неплох. Он включал в себя доменный, мартеновский и прокатный цехи. В сущности, это и не завод был, а металлургический комбинат, настоящий гигант по тем временам.

В 1917 году завод был национализирован. Пайщикам оставалось исходить злостью и субсидировать интервенцию, что они и делали столь щедро, что по окончании их деятельности выплавка чугуна на юге страны составляла 0,5 процента (!) довоенной, выплавка стали —1,7, производство проката —1,8 процента. Невозможно привести более красноречивые цифры для характеристики послевоенной разрухи.

Л. М. Куников взял с собой сына на обход завода. Лев Моисеевич был сдержан и невозмутим, как обычно, насвистывал мелодию из «Баядеры», но его щегольская тросточка тревожно простукивала металлические конструкции.

Вышли на заводский двор. На ботинки налипала глина. Мокрые тучи ползли над головой, было пасмурно, почти темно, несмотря на ранний час. В непогоду темные, мрачные сооружения — домны, кауперы, корпуса цехов — поражали исполинским величием. Фигура отца терялась на фоне этих мертвых, полуразрушенных гигантов. Но ни растерянность, ни горечь не отразились на его лице. Этот человек знал цену стойкости и самообладанию и умел привить сыну вкус к этим качествам мужского характера.

Месяца не прошло, как Цезарь уже знал заводские сооружения снаружи и изнутри. Он взбирался на домны и лазал в их остывшее чрево, осматривал своды мартенов, воздуховоды кауперов, газогенераторы. Это была в высшей степени предметная учеба, наглядность ее неоценима. Почти год проработал он на комбинате, получившем наименование «Юго-сталь», сперва учеником лаборанта, затем лаборантом, варился во всех молодежных щелоках, был душой и заводилой многих дел.

Весной 1925 года Цезарь стал комсомольцем.

Это был период величайшей предметности в комсомольской работе. Время не жаловало краснобаев. Проявить инициативу, указать цель, повести за собой, первым вгрызаясь в работу, — вот необходимые качества комсомольского работника.

Летом 1925 года на собственном чугуне и собственной стали макеевский комбинат «Югосталь» дал стране первый прокат.

В конце 1925 года семья Куликовых собралась в Москве. Л. М. Куников стал одним из ведущих специалистов Государственного института по проектированию металлургических заводов, а Цезарь поступил слесарем на фабрику канцелярских принадлежностей «Союз».

По самой своей природе он был рационализатором. Новаторство для него — форма самовыражения, как стихотворчество для поэта. На своем рабочем месте он был подлинным хозяином. А другие? Вот если бы так всем коллективом!

Но коллектив не просто сумма людей, коллектив надо сплотить и зажечь общим стремлением…

Видимо, за семнадцатилетним пареньком признавалось это умение, и комсомольцы фабрики «Союз» избрали его своим вожаком.

Комсомольская организация фабрики насчитывала 18 человек, но было много беспартийной молодежи, которую комсомольцы опекали тепло и заботливо, так что Цезарю хлопот хватало. А он еще был председателем производственной комиссии фабрики — в описываемое время очень ответственный участок работы. К тому же в райкоме ВЛКСМ Красной Пресни он являлся председателем агитационной комиссии, а спустя год стал заместителем заведующего агитпропотделом — без отрыва от производства.

Письмо:

«Москва, 5 февраля 1928 года.

Дорогие Леночка и Володя!

Сейчас охвачен гриппом с Т° 38–39, на улице минус 23°, разница между мной и улицей — сами видите, отчасти я этим горжусь. Я сделал 12 докладов об итогах XV партсъезда, готовлюсь к XVI, собираю материалы к итогам VIII съезда ВЛКСМ, готовлю тезисы к очередным задачам в связи с VIII съездом профсоюзов и в результате — грипп! Несправедливо»[3].

Оратором Цезарь был блестящим. Аудитории — труднейшие аудитории, ибо, зная силу его выступлений, РК ВЛКСМ направлял Куникова в качестве агитатора на самые трудные участки, — слушали его, буквально затаив дыхание, боясь пропустить слово. Он излагал перед слушателями картину текущего момента, проникая в глубину явлений и делая эту глубину ясной и доступной всем. При этом он ни на миг не терял контакта с аудиторией. Обычная реакция после его выступлений: «Такой симпатичный парень, такой молодой — и так здорово все объяснил! Молодец!»

Он обладал редчайшей способностью — не раздражаясь, повторять объяснения по многу раз. Это дано лишь незаурядным педагогам.

Еще более сильной потребностью было общение с людьми. Знакомых у Цезаря были сотни. Но его привлекало не просто общение, а единение, сердечная близость, взаимопонимание, товарищество. А живость характера вносила в эти отношения заразительное веселье и атмосферу праздничности. Выдумкам не было конца. В Краснопресненском доме комсомола часто устраивали диспуты с участием пролетарских поэтов — Маяковского, Уткина, Жарова. Посещение этих диспутов и горячие дискуссии у себя в ячейке стали привычными. Слово цеплялось за слово, тема за тему — и незаметно комсомольцы переходили от поэзии к текущей политике, к международному положению, к будущему страны и человечества.

Летом комсомольская ячейка вскладчину снимала дачу в Кунцеве. Нанимали повариху-экономку. После работы шумная ватага приезжала из жаркой пыльной Москвы в тишину и прохладу загородной дачи. Обедали, играли в волейбол, купались, читали вслух и говорили, говорили… А утром ранним поездом возвращались в Москву, и маленькая хрупкая Маруся Славинская, первая любовь Цезаря, звонко запевала комсомольские песни — «Молодую гвардию», «Наш паровоз»…

Зимой ходили на лыжах, катались на коньках, посещали театры, кино, музеи и все вместе подтрунивали над белокурой застенчивой Нюрой Тереховой, которой делалось неловко перед обнаженными амурами и купидонами. На Новый год, закусив немного, выезжали на лыжах, а однажды устроили катание на санях по заснеженной Москве. Было тесно и весело. На крутом повороте стоявшего сзади на полозьях Валю Бычкова вывалило в сугроб, его с хохотом откапывали.

Вера Соркина вышла замуж, родила двойню. Время было нелегкое, и помогали Вере все вместе, целой организацией — так же шумно, задорно и от всего сердца.

И во всем заводилой был Цезарь. (Кстати, на фабрике его звали чаще всего по фамилии, а очень близкие друзья просто Куня.) Он не желал выделяться и не выбирал занятий, в которых был бы первым. Почти не умея играть в шахматы, организовал на фабрике шахматный турнир и радовался как дитя, хотя и занял последнее место: сблизил людей! А заливистое, от души пение на демонстрациях и маевках, хотя при необыкновенно приятном баритоне он не обладал безупречным слухом? Суть не в этом. Суть в том, что он был запевалой в ином, более глубоком смысле: он был запевалой высоких человеческих чувств — доброты, теплоты и самоотверженности. Стремление к взаимопомощи сопровождало всю его жизнь, до последнего дыхания. Но помощь в его понимании была не сопереживанием, а содействием, приправленным доброй порцией юмора.

И еще одна черта его характера в полной мере проявилась на фабрике «Союз»: никакими доводами о разнице в уровне знаний, умения или общей культуры не оправдывалось в его глазах отчуждение между людьми. Напротив, знаешь, умеешь — иди к людям, поделись, научи, растолкуй. Цезарь учил товарищей, новому подходу к жизни, новому быту, новому отношению к труду. Он учил их ленинизму: труды Ленина постигал вдумчиво и серьезно. Хотел бы научить и техническому творчеству, но это уже было выше его возможностей.

Ощущался недостаток образования — то, о чем не раз предупреждал отец и чего было не возместить никакой природной смекалкой. Тоска по систематическим знаниям стала томить Цезаря. Пора было садиться за парту. Пора! Иного выхода просто не существовало. Бесстрастный аналитик, он ясно отдавай себе отчет, что иначе рискует превратиться в административного болтуна: хорошо подвешенный язык и убогость профессиональных знаний.

Он уже что-то задумал. Но, не снижая темпа, продолжал работать и в райкоме, и на фабрике.

1928 год. В августе первичная ячейка ВЛКСМ рекомендовала Цезаря кандидатом в члены ВКП(б). Весной 1929 года Куников стал коммунистом.

Будущее страны — в ее техническом преобразовании. Это ясно. И Цезарь почувствовал тот внутренний толчок, который кристаллизует бесформенное томление в конкретную цель. Стать инженером. Конечно, морским. Разве оно позабылось, море?

Была у времени еще одна примета — ожидание неизбежной военной грозы.

Если с верфи сплывает крейсер,
Крейсер должен когда-то драться.
Если бомбы строгает фрезер,
Бомбам нужно же где-то взорваться…
День настанет большой проверки,
Декрет скажет — и я пойду.
Киловатты людской энергии
Красной нефтью отопят войну,

— быстрой рукой набросал в 1929 году Цезарь в стихотворном «Послании родителям».

Всякое высказывание человека — результат его жизненного опыта, осознанных и неосознанных желаний. И крейсер, сплывающий с верфи, не случайный образ[4].

Пошел Цезарь в Московский горком комсомола, к своему шефу по работе в агиткомиссии Васе Никитину, сказал ему:

— Василий, будь другом, помоги получить путевку в инженерное военно-морское училище.

Вася от неожиданности поморгал, потом строго уставился на Цезаря прозрачными глазами и сказал:

— Брось дурака валять. Тебе делов и здесь будет — во!

— Ты хочешь сказать, что на флоте я буду недогружен?

— Не разводи демагогию. Сам знаешь, что я хочу сказать.

— Представь, не совсем.

Лукавил. Превосходно знал. Знал, как Никитин дорожит им — его энергией, сообразительностью, пропагандистским даром. И все же считал, что в качестве инженера военно-морского флота принесет больше пользы. Да и хотелось ему этого, попросту хотелось.

Вася отговаривал, старался вовсю: на флот отправили тьму-тьмущую ребят, и так уже лучших из лучших…

— Все, ясно. Так бы и сказал — только лучшие из лучших.

— Ты! — заорал Вася. — Знаешь, кто ты такой?

Но он не сказал этому гаду Цезке, кто он такой, только повернулся и побежал выколачивать комсомольскую путевку фрукту, одержимому морем.

Летом 1929 года Цезарь отправился в Верею, что в 15 километрах от Бородина. Там отдыхала сестра Лена с мужем Володей. На них, интеллектуалов, была теперь вся надежда: путевка МК комсомола о направлении в Военно-морское инженерное училище им. Дзержинского лежала в кармане, но реализовать ее можно только при условии успешной сдачи экзаменов.

Двадцать дней Лена и Володя «накачивали» Цезаря историей, литературой, даже математике пытались обучать, — это они-то, чье поприще — искусство…

На экзаменах он срезался.

Урок был получен предметный. Куников понял, что если, как утверждает история, штурмом удается брать крепости, даже неприступные, то брать штурмом знания невозможно. Здесь нужна работа систематическая, изо дня в день. Терпение и труд, а не лихой штурм.

Ему предложили остаться на подготовительном отделении, а через год вновь поступать на первый курс. Поскольку подготовительное отделение сразу же приобщало его к флотской форме и к флотскому распорядку, он с радостью согласился.

В конце учебного года, незадолго до зачетов, Цезарь заболел. Можно лишь гадать, почему в больницу он был доставлен уже с прободным аппендицитом. Хирурги утверждают, что в большинстве случаев это происходит вследствие долготерпения самих больных. Не исключено: ведь он боялся отстать от своей группы. Словом, в больницу он был доставлен и прооперирован в состоянии критическом. Железное здоровье выручило, но проваляться на койке пришлось долго, он отстал от занятий и в начале 1930 года был отчислен из своей группы.

***

Летом 1930 года в МК комсомола снова появился крепкий улыбчивый парень в тельняшке и бушлате. Его не забыли здесь. Его вообще не так просто было забыть. Цезарь получил назначение на Московский тормозной завод. Подоспел он, как говорится, в самый раз: именно в это время Московский тормозной завод переходил на производство нового типа тормозов.

Освоение нового изделия неизмеримо сложнее устоявшегося выпуска старого. Сложнее потому, что связано с изготовлением и отладкой множества новых приспособлений. Да и людям нужно время, чтобы приобрести навыки.

Придя на завод, Куников встал за токарный станок. Но долго работать токарем не пришлось: талант вожака и деятельную энергичную натуру быстро оценили по достоинству — и снова он возглавил комсомольский комитет. Работа была знакома, но масштабы изменились: тормозной завод — не фабрика «Союз», а производство сложной аппаратуры тормозов — не изготовление копировальных лент и карандашей.

Метод работы Куникова на тормозном заводе отличался необыкновенной простотой, имя которой Конкретность. Он быстро понял, что сердце завода — цех воздухораспределителей, или, как его сокращенно называли, ВР. Начальником цеха был в то время совсем еще молодой инженер Б.Н.Яшечкин, позже ставший директором и возглавлявший завод 30 лет. Он рассказывает о том, как познакомился с Куниковым:

— Пришел обходительный парень, обаятельный, располагающий к себе, умеющий поговорить и очень внимательный. Одет был в брюки-клеш и матросский бушлат. Сказал, что он секретарь комитета комсомола, значит, «будем теперь работать вместе». И сразу стал выкладывать, какие заметил неполадки, на что жалуются рабочие и как все эти дела можно привести в порядок…

С начальником цеха ВР Цезарь быстро нашел общий язык. Оба принадлежали к тому типу людей, которые предпочитают лихому наскоку обстоятельный подход с учетом всех слагаемых. Оба умели сплачивать людей и превращать их в единомышленников. Словом, когда в работе завода наступил перелом, он оказался и не случайным и не временным.

А с досугом молодежи все обстояло точно так же, как на «Союзе»: организованные Цезарем вечера и выезды на маевки неизменно бывали шумны и веселы, их ожидали как награды в конце рабочей недели, о них и вспоминали потом всю неделю, до очередного выезда за город или молодежного вечера, отмеченного тем же обилием выдумки, юмором и безудержным весельем. Может быть, секрет заключался в том, что Цезарь не развлекал товарищей: он развлекался вместе с ними.

Все секретари комсомольской организации завода, побывавшие на этом посту после Цезаря, единодушны в одном: работать после него было невероятно трудно: «А Цезарь в таких случаях…», «А вот когда у нас был Куников…» — это были постоянные присказки молодежи, разочарованной очередным комсомольским вожаком.

А ведь он одновременно с работой на заводе был членом бюро Октябрьского райкома, членом МК комсомола. 24 часа в сутки… Такие же сутки были у многих его сверстников — у неспокойного поколения комсомольцев двадцатых годов.

Его не забыли на тормозном. Установлена мемориальная доска, заводские футболисты разыгрывают приз его имени…

В январе 1931 года состоялся IX съезд комсомола. Цезарь Куников был его делегатом.

Он продолжал рваться на учебу. В сентябре 1931 года это ему наконец удалось: уверенно сдал экзамены и поступил в Московский механико-машиностроительный институт им. Баумана.

Но окончить институт не пришлось. Проучился полгода — и МК комсомола снова призвал его.

— Нужно! — сказал Вася Никитин, и его требовательные светлые глаза лучше слов подтвердили, что нужно позарез. — Будешь заведовать сектором оборонной промышленности.

В начале 1933 года МК ВЛКСМ направляет Цезаря на учебу в Московскую Промышленную академию. Промакадемия готовила руководящих работников. Принимали в нее людей, уже зарекомендовавших себя организаторами производства.

Одновременно, по совету отца, Цезарь поступает в машиностроительный институт им. Бубнова.

Вот когда началась настоящая учеба — такая, о какой он мечтал.

В Промакадемии Цезарь познакомился с Наташей Сидоровой. У нее была внешность украинской девицы-красы и осанка греческой богини. И ослепительная улыбка. Одновременно с учебой в Промакадемии Наташа работала в политотделе Савеловской дороги заведующей сектором комсомольской работы. Трудилась азартно. Времени на учебу не хватало, лекции приходилось пропускать, что не удивительно, если учесть, что место ее работы от места учебы отделяло не менее сотни километров.

Годы учебы Цезаря в институте и Промакадемии зафиксированы во множестве документов. Главным образом это конспекты, которые хранит Наталья Васильевна. Конспекты эти прекрасны. Они прекрасны не только потому, что написаны превосходным почерком Цезаря, не только потому, что аккуратны и снабжены четкими схемами. Они прекрасны прежде всего тем, что лежит вне их — в истории возникновения этих конспектов.

Помня собственный опыт и понимая, что подруге не одолеть науку штурмом, как не удалось это ему самому, Цезарь стал все лекции записывать под копирку. После лекций он бежал на Савеловский вокзал и первой же попутной бригадой передавал тетради Наташе Сидоровой, в политотдел дороги. Так Наташа получала конспекты ежедневно. Труднее было ежедневно их прочитывать. Чтение получалось малопродуктивное, механическое. Да и как станешь вникать в далеко не простые формулы сопромата и теоретической механики, пробегав и проработав напряженный, нервный день?

В воскресенье наступала расплата. Наташа возвращалась в Москву, к Цезарю, но вместо сердечных разговоров (ведь они любили друг друга) начинался придирчивый экзамен по пройденному материалу.

В те времена ввиду бедности отечественного станкостроения студентам разрешалось при дипломном проектировании подбирать оборудование по каталогам зарубежных фирм. Если бы эти замыслы шли в дело и такое оборудование пришлось бы закупать, осуществление этих проектов обходилось бы государству в миллионы рублей золотом.

Цезарь защищал дипломный проект на тему «Механосборочный цех по производству деталей и узлов компрессора». С реализмом трезвого хозяйственника он обошелся отечественным оборудованием за счет грамотно построенного технологического процесса и применения остроумных приспособлений.

Из письма Лене и Володе, 27.1.35 г.

«…С освобождением от учебы я появляюсь на вашем горизонте как регулярный корреспондент. Итак, могу сообщить, что 23.1 мы с Наташей стали инженерами, завершив одновременно и свои университеты и хождение по мукам. Получил я премию за защиту диплома 300 р.

С работой выясняется…»

Премия за защиту диплома… Это было не частое отличие.

Он получил два диплома сразу: инженера-организатора машиностроительного производства и технолога-механика. Время было наверстано. Ему не исполнилось еще и 26 лет.

***

То великолепное современное предприятие, которое известно всей стране и за ее пределами, как Московский завод шлифовальных станков (сокращенно— МСЗ), в тридцатые годы называлось просто «Самоточка». Станкостроительный завод «Самоточка». Описать его несложно: несколько деревянных бараков, которым скорее пристало называться сараями, два кирпичных корпусочка (термичка и кузница), двухэтажное заводоуправление. Все это утопало в грязи. Бывший владелец Штоль считал неразумным вкладывать капитал в такой неспокойной стране, как Россия. Заводчик оказался не лишенным проницательности и, вероятно, не раз хвастал этим перед своими внуками в отличие от незадачливых пайщиков металлургического завода «Унион».

Но как бы то ни было, жалкий комплекс зданий, оснащенный разболтанными древними станками, приводимыми в движение от общей трансмиссии, заводом назвать можно было лишь в порыве прекраснодушия. Однако здесь, как и всюду, предстояло осваивать станки, которые в свою очередь были бы способны изготавливать новые станки — и так этап за этапом, до все более высокого уровня, достигнутого Западом.

На этот завод пришел 26-летний инженер с двумя дипломами.

Диплом об окончании Промакадемии давал ему право на руководящую должность сразу же, немедленно после выпуска. Но он настоял на своем, начал с самой нижней ступеньки — мастером токарного отделения.

С первых же дней он взялся за хозяйство своего участка, не чураясь мелочей. Собственно, он никогда не признавал, что существует такая категория — мелочи. В том-то и заключалась разница между ним и многими другими. В этом же и секрет его успехов там, где другие терпели неудачи.

Чистота и порядок. Важно. Но еще важнее так называемая работа с людьми. Для него это была не работа, для него это были живые отношения, одинаково интересные и нужные обеим сторонам: помощь отстающим и содействие самородкам. Нашелся в его коллективе и такой человек, составивший одну из блистательных страниц трудовой славы советского рабочего класса, первый токарь-скоростник Павел Борисович Быков.

Это было время, когда по стране прокатилась волна стахановского движения. Оно уже перестало быть уделом одиночек. То, что вчера было рекордом передовика, сегодня становилось нормой коллектива.

П.В.Быков по самому характеру своему оказался новатором. Есть категория людей, которым скучно делать одно и то же, даже если они делают это лучше других. Быков достиг скорости резания 100 метров в минуту и чувствовал, что словно бы уплотнил перед собой какое-то невидимое препятствие. Преодолеть его он не мог, смириться тоже. Исчерпав собственные возможности, перепробовав все, чем располагал, он обратился к своему начальнику.

Первый раз Цезарь помог тогда еще неопытному Быкову, прикрепив его к лучшему токарю отделения Федору Мурзову. Теперь задача была куда сложнее. И тогда Куников предложил Быкову попробовать резец, оснащенный твердым сплавом. Твердый сплав назывался в то время «победит», был дефицитен, да практики и знали о нем мало. Но Цезарь, окончив институт, вовсе не полагал, что учение завершено. Прогресс не стоит на месте, надо шагать с ним в ногу, руководствуясь чувством нового в сочетании с реализмом хозяйственника, чтобы оценить, что может быть применено на данном этапе.

Так появился в токарном отделении твердосплавный резец.

Скоро Цезарь стал начальником токарного отделения. Его педагогическое чутье, такт, умный, тонкий подход естественно и пластично подводил человека к логически неизбежному выводу, найденному словно бы самостоятельно. Он не просто учил людей работать: он учил их мыслить.

Как-то, придя на работу, утренняя смена была изумлена необыкновенным обликом своего неказистого барака. Те же были станки, те же трансмиссии, те же крохотные оконца, но все это непостижимым образом переменилось. Переменился весь интерьер. Проходы были чисты, освобождены от хлама, границы их были наведены полосами белой краски, у станков лежали новенькие деревянные решетки, на тумбочке у каждого станочника приготовлен необходимый инструмент и средства сигнализации о неполадках для вызова ремонтника или наладчика, чтобы не терять на беготню драгоценное рабочее время. А сам начальник отделения, одетый с иголочки — белоснежная рубашка, галстук, — всем своим обликом как бы говорил: у нас морской порядок.

Научная организация труда? Он знал об этом, тянулся к этому и понимал: для подлинно научной организации труда силенок у промышленности еще маловато. Но рациональная организация труда — это посильно и должно быть насаждаемо. Тактично, но непреклонно.

Весной 1936 года у Цезаря родился сын. Его назвали Юрием. Куников приходил навещать Наталью Васильевну под окна родильного дома всякий раз с новыми забавами. Обычно его приход возвещали игрушки-попрыгунчики, которые он сам мастерил и пускал с улицы в окно палаты.

— Иди, твой фокусник пришел, — звали женщины Наталью Васильевну.

Летом, взяв отпуск, Цезарь повез жену и сына подальше от автомобильного чада и асфальтового зноя Москвы, в Плес, на Волгу, в левитановские места. Туда же приехали Лена с Володей и еще несколько московских и ленинградских литераторов и художников.

Газеты сообщали о фашистском мятеже в Испании, об энтузиазме республиканцев, о митингах поддержки в Москве и Париже. Впервые где-то на земле «стреляли в ту мерзкую язву мира, что зовется фашизм», как писал из Испании Томасу Манну его сын Клаус. У всех, кто отдыхал с Куниковым в Плесе, это вызвало волну энтузиазма и самых оптимистических надежд.

— Наступает конец фашизма, — убеждал один известный театровед. _

Им всем так хотелось верить! Цезарь скептически качал головой.

В августе по инициативе Англии и Франции 27 европейских государств подписали соглашение о невмешательстве в испанские дела. Ни Италия, ни Германия, также подписавшие это соглашение, его не соблюдали. Активное противодействие пограничной Франции лишало республиканцев поддержки единомышленников.

Дух Мюнхена уже витал над Европой.

Это была прелюдия к грозе. Кто из них, из его ровесников, не предчувствовал грядущих испытаний? Но присутствия духа не терял никто. Это было закаленное поколение, готовое ко всему. Они жили, и любили, и работали, и смеялись, и родили детей. А потом, когда настало время испытаний, у них было что вспомнить, за что драться и о возвращении к чему мечтать.

А пока жизнь шла своей чередой, с обычными радостями и горестями.

В марте 1938 года Цезарь был назначен главным технологом завода. А в октябре он получил новое назначение — начальником технического управления Наркоммаша[5]. Вскоре произошло разукрупнение наркоматов, после которого Куников стал начальником технического управления Наркомтяжмаша. Он сосредоточил внимание на узловых вопросах, понимая, что никакая техника не будет эффективна без железной организации, без ритмичного процесса производства, без самой его современной формы — потока.

Что такое был тогда Наркомат тяжелого машиностроения? Вероятно, достаточно будет сказать, что, кроме собственно тяжелого машиностроения, он объединял почти всю оборонную промышленность страны, включая танковую и артиллерийскую. И технической политикой этого гиганта стал руководить 29-летний инженер.

Тогда же произошло еще одно событие, вначале не показавшееся Цезарю значительным. Как человеку разностороннему, ему поручили преобразование журнала «Машиностроитель». Журнал следовало превратить в пособие для мастеров, из которого каждый грамотный производственник мог бы извлечь пользу для своей работы.

После всевозможных коллизий, проявив свойственную его характеру спокойную твердость, Куников добился того, что сотрудниками журнала стали люди, которых он подобрал сам — обстоятельство, которому он придавал решающее значение и которое обычно выражается краткой формулой — «подбор кадров».

Идя в журнал и еще не зная Куникова, новые сотрудники поначалу думали, что будут фактическими редакторами при человеке, который станет руководить номинально — представительствовать на совещаниях и переадресовывать им директивы. В своем заблуждении они убеждались в первые же дни. Помимо громадной технической эрудиции и необычайно развитого чувства нового, в этом человеке оказался подлинный талант журналиста — талант, о котором до работы в журнале он вообще не подозревал.

А вот как оценивал свой приход в журнал сам Куников впоследствии, когда он уже стал ответственным редактором газеты «Машиностроение» (впоследствии «Социалистическая индустрия»):

— Наташа, если бы я знал, что такое газетная работа, я бы к ней не подошел на пушечный выстрел.

Начальником технического управления наркомата Куников работал с октября 1938 по май 1939 года[6]. В мае приказом по наркомату инженер Ц.Л.Куников был назначен директором Научно-исследовательского института технологии машиностроения (ЦНИИТМАШ).

ЦНИИТМАШ — это название и теперь, когда научно-исследовательские институты организованы едва ли не по каждой проблеме, много говорит любому машиностроителю. В описываемые же времена институт был средоточием буквально всего технологического поиска в стране. Работать директором такого института, имея в подчинении докторов наук, профессоров учебных институтов, крупных ученых, экспериментаторов и теоретиков, — для этого нужен был не только такт, даже не только кругозор, нужно было еще и чутье, та пресловутая интуиция, без которых администратор науки превращается в ее тормоз.

Куников выдержал это испытание.

***

Он любил друзей. И друзья платили ему тем же. Друзьям не было отказа ни в чем. Широта души Цезаря сказывалась на семейном бюджете. Наталья Васильевна вспоминает, что, получая большую зарплату, они нередко оставались без гроша.

— Цезарь, вчера здесь было столько денег… (Имелось такое незакрывающееся отделение в шкафу.)

— Понимаешь, Наташа, пришел Коля, попросил одолжить на мотоцикл…

— А что есть будем?

— На сегодня что-нибудь имеется? Ну и превосходно! А завтра я достану.

Назавтра он брал платную лекционную путевку. Получал он за эти лекции гроши и тянул до зарплаты, чтобы друг в свое удовольствие гонял на мотоцикле.

Редкий человек способен был устоять перед неотразимым обаянием его личности. А Вася Никитин — тот после гибели Цезаря перессорился едва ли не со всеми его друзьями и близкими: все ему казалось, что память о Цезаре хранится ими недостаточно. Это не так. Она всегда свято хранилась и хранится поныне. Но Васе этого было мало, его скорбь была неистова. Таков уж он был, Никитин, чистейший и нетерпимый человек. И Цезаря любил со всей страстностью своей цельной и мужественной души. Зная все его недостатки — и словно бы не видя их. Видя лишь достоинства.

Нет человека без недостатков, были они и у Куникова. Но, право же, любой из нас может пожелать себе его недостатков и его достоинств. Выражаясь по Шекспиру, «он человек был!» — умный, обаятельный, живой. И ничто человеческое не было ему чуждо. В чем-то бывал к себе строг и неумолим, прежде всего, разумеется, в работе; в чем-то оставался снисходителен. Любил общество, веселую буффонаду, шумное застолье в своей (не во всякой!) компании.

Его способность шутить временами могла неподготовленному собеседнику внушить опасение, что его мистифицируют. Но он со своим тончайшим чувством такта позволял себе шутить подобным образом лишь с очень близкими людьми.

Вот сценка. Первомайский праздник. Великолепный солнечный день. Москва бурлит, полощутся на ветру стяги. На квартире одного из ближайших друзей Цезаря, биолога С.И.Алиханяна, собрались с женами. Все устали от демонстрации. Прежде чем сесть за стол, зашли на несколько минут в смежную со столовой комнату — лабораторию Соса Исааковича, — поглядеть на оборудование, на препараты. Алиханян работал тогда с классическим объектом генетики — с мушкой-дрозофилой. Она быстро дает новое потомство с устойчивыми мутациями. В колбах и пробирках было множество экземпляров этой мушки — поразительная гамма и яркость цветов. Глядели, дивились. Вдруг Цезарь весело взрывается:

— Соc, черт знает, чем ты занимаешься! А промышленность задыхается от недостатка красителей! Смотри, какие цвета! Организовал бы мушиную ферму, помог нашим легкопромщикам!

Что, коробит непочтительное отношение к мушке-дрозофиле, которой десятилетие спустя предстояло стать объектом нарицательным? Еще один профан, непочтительный к науке и лезущий с абсурдными советами?

Совет, быть может, и невыполнимый, не был, однако, абсурдным: практика добычи красителей из насекомых существует с незапамятных времен — например, кармин из кошенили. И если уж говорить о недостатках, то ведь они, как известно, продолжение достоинств, в данном случае рационализаторства в самом широком смысле.

А эксцентричные поступки? Разве это не недостаток?[7]

Но чем лучше скованность?

К тому же еще одно и, вероятно, решающее обстоятельство: чувство меры никогда не изменяло ему. Он всегда очень точно знал, что, где и когда можно себе позволить.

Вот он с другой стороны. Очевидцы рассказывают, что приходилось видеть Цезаря во время совместной работы в газете при весьма сложных обстоятельствах. Газетная работа вообще неспокойна, ответственна и к тому же не обходится без курьезов. Бывало, что собеседники Цезаря, люди, наделенные немалыми полномочиями, повышали голос. Конфликты такого рода, случалось, доходили и до угроз, нередко до грубостей. Но не было случая, когда Цезарь ответил бы тем же. В компании веселый, в работе быстрый, в пиковых ситуациях он делался бесстрастен и даже как-то медлителен, а тон его был таков, словно он вел светскую беседу о погоде или о планах летнего отдыха. В военные годы это свойство его натуры обернулось самообладанием командира, не теряющегося в самой сложной обстановке.

Как-то он заметил, что закричать — значит признать себя и неправым, и бессильным. Он считал, что в принципе все люди одинаковы и отличаются только одним — умением вести себя. Что он под этим понимал? Только ли манеры? Только ли поведение в обычной размеренной жизни?

Его нормой был добродушный юмор. Но железная воля.

При всей его доброте и сердечности подчиненные предпочитали получить три свирепейших, с криком и со всяческими личными выпадами нахлобучки от пылкого зама ответственного редактора Макса Кусильмана, только бы избежать размеренного и беспощадного выговора Цезаря Львовича.

Рабочий день начинался с чтения газет. Потом у себя, на самом верхнем, шестом этаже здания на улице Мархлевского, где разместились редакции «Машиностроения» и «Машиностроителя», он выслушивал сводку новостей от сотрудников. Ему предстояло оценить степень важности, последовательность и примерный объем подачи материалов.

Наиболее напряженная работа приходилась на ночное время.

Газета выходила три раза в неделю, и в канун выхода номера, когда он формировался и верстался в типографии, Кувиков со своими ближайшими помощниками занимался очередным номером с 4 часов пополудни до 5–6 часов утра. Материалы читались, сокращались, какие-то статьи снимались, вместо них ставились новые. Пока верстальщики правили очередную полосу, в комнате редакции возникали дискуссии, рождались и обсуждались острые и интересные темы.

Чувство нового, свойственное Куникову, естественно, отразилось на материалах, публикуемых в «Машиностроении» и «Машиностроителе». (Кстати, с № 3 1940 года на журнале появилась надпечатка: «Издание газеты «Машиностроение»».) Как-то пришло в редакцию письмо из Харькова — не очень грамотное да и не очень внятное. Вдруг Цезарь срывается с места: «Надо ехать, там что-то есть». Там было не более не менее как многостаночное обслуживание. Именно Куников стал активным пропагандистом многостаночного движения в стране.

Просто сказать — чувство нового. Когда новое одобрено и проштемпелевано пробами — «Да ведь это же очевидно!», — говорят все. В том-то и сложность нового, что оно не бывает очевидно, оно всегда сомнительно, оно, как и все сущее, противоречиво, и нужен подлинный дар ума и подлинная смелость характера, чтобы первым во всеуслышание заявить: это хорошо, это перспективно, это надо пропагандировать.

Нередко бывает, что люди, смелые перед начальством, становятся трусливы в боевой обстановке. Бывает и наоборот: в бою орел, а перед начальством мокрая курица, ничего не докажет, мнения своего не отстоит. В Куникове смелость была чертой характера. В конечном итоге, именно за это и ценили его — за инициативу, за нешаблонность мышления. Ценили, — но временами приходилось солоно.

Так случилось, когда № 11 «Машиностроителя» за 1939 год он посвятил технологии производства боеприпасов. Поначалу это было расценено как грубая политическая ошибка: войны нет, только недавно заключен пакт с Германией… Но 30 ноября началась война с финнами. И спустя некоторое время те же товарищи, которые возражали против несвоевременной, по их мнению, пропаганды оборонной тематики, попросили отпечатать еще один тираж ноябрьского номера — так живо откликнулись работники промышленности боеприпасов на информацию о передовом опыте, помещенную в журнале.

Журнал «Машиностроитель» с приходом в него Куникова стал активно пропагандировать новые технологические процессы, рассказывать о передовых формах организации труда. Из номера в номер обложку журнала украшали портреты передовиков производства и выдающихся изобретателей, обычно конструкторов вооружения: Куников чувствовал, к чему идет дело. Декабрьский номер 1940 года целиком посвящен технологии артиллерийского производства. К написанию этого номера Куников привлек технологов всех других отраслей машиностроения под девизом: «Новинки технологии всех отраслей — в артиллерийское производство».

Обилие чертежей и схем и кристальная ясность изложения сделали журнал доступным любому грамотному рабочему. Но он был интересен и мастерам, и инженерам. Он, бесспорно, помог распространению на заводах передового опыта, причем в самое ответственное для страны время — накануне войны, которая явилась испытанием не только духа народа, но и мощи социалистической индустрии.

Без малейшей перефразировки то же можно сказать и о газете. Проблемы, поднимаемые ею, были в высшей степени актуальны, а тон статей жестким и требовательным. Даже в праздничных номерах сохранялся тот же деловой тон. Не раз и не два повторял Куников ленинские слова: «Лучший способ отпраздновать годовщину великой революции — это сосредоточить внимание на нерешенных задачах ее».

Листая номера газеты за 1940, а особенно за 1941 год, поражаешься важности поднимаемых технических проблем и их созвучию не только прошлому, но и настоящему.

В рамках этой книги невозможно оценить работу Куникова-журналиста. Это тема для специального исследования. Но можно хотя бы пробежаться по заголовкам, одно это очерчивает круг проблем, постоянно бывших в фокусе внимания газеты.

Номер за 11 февраля 1941 года. 3-я полоса под шапкой: «Повседневно проводить большевистскую техническую политику. Из опыта заводских партийных организаций Москвы».

11 марта 1941 года, В номере злая статья о нормировании под заглавием: «Нормы вчерашнего дня». В том же номере вся 3-я полоса под шапкой: «Расширить производство средств оргтехники, повысить вооруженность управленческого аппарата». Содержание — пропаганда внедрения счетно-аналитических машин, от малых до сложнейших. Тут же перепечатка из «Известий» — статья генерал-майора авиации А. Афанасьева «Оргтехника к война».

13 марта 1941 года: статья академика Е. О. Патона «Скоростная сварка».

Освоение новых изделий, унификация и агрегатирование, применение прогрессивного инструмента, переход от опытно-статистических норм к расчетным, ритмичность, снижение себестоимости, сокращение сроков освоения новых изделий… И так из номера в номер, с железной последовательностью, с той методичностью, которая всегда была сильнейшим его качеством при решении любой проблемы.

А в стране наладилась жизнь. Богаче становился быт. Лучше стали одеваться. Ездили отдыхать к теплому морю. Растили детей. Фотографировались. Вот фотография — Юра с папой. Маленький мальчик в курточке с белым воротником и в бескозырке, а с ним рядом молодой мужчина, голова обрита, твердое и доброе лицо, умные прищуренные глаза… А вот другой снимок Цезаря, той же примерно поры. Белая рубашка, темный костюм, галcтук, обширная лысина, выражение лица скучновато-добродетельное: чиновник!

Внешность обманчива. Он все тот же. Всю жизнь он берег в себе мальчишку. На фото добродетельный и, пожалуй, даже манерный чиновник, а в жизни лучший товарищ своего Юрки, вместе с сыном ползает по полу, расставляя оловянных солдатиков, и устраивает феерические сражения с пальбой из пушек, от которой на стенах появляются вмятины.

Кто знает, какие сражения разыгрывал он в уме? Он, с его ясным мышлением, с его, как это выяснилось впоследствии, незаурядным военным талантом? О чем он думал, молча стоя перед картой мира в своем рабочем кабинете? О наивности французских генералов с их «линией Мажино»? Или о традиционном для тевтонских вояк стремлении на восток?

Но вот позади уже не только Испания. Позади Чехословакия и Польша. Позади уже и «странная война». Франция под пятой оккупантов. Битва за Англию. Вот он, реальный облик фашизма. Вероломство вторжения в Бельгию. Сожжение книг. Погромы «Хрустальной ночи». Бомбардировка беззащитных. — Герника, Варшава, Ковентри… Ясно: промышленности надо спешить. Спешить, как никогда.

Из писем сестре Лене:

«14.1У.1940 г. Поезд № 5, за Серпуховом.

Я еду в Харьков. Вагон звенит, писать трудно, но это единственно свободное время, когда можно отвлечься и поразмыслить,

…Я работаю от изнеможения до изнеможения. По условиям работы через сутки не сплю сутки, иногда полтора. И, как это ни странно, не привык и всегда спать хочу.

Еду в Харьков за эту зиму третий раз проводить научно-производственную сессию, созванную нашей газетой для инженерно-технической интеллигенции по вопросам внедрения заменителей стратегического сырья. Доклад о задачах в этой области делаю я. На прошлой сессии я делал доклад о скоростном освоении машин, — дело, развернутое нашей газетой в большое движение».

«7. ХП —40 г.

Сам я сейчас мобилизован, работаю с 8 утра до 10 вечера и 2 часа езды. Выходных у меня тоже нет».

«18.1 —41 г.

Удача настигла меня. Она пришла в форме бюллетеня, освободившего на 3 дня от трудов будничных. О болезни писать не стоит. Естественно, что, получив пару свободных часов (а ими я не избалован, за 2 м-ца имел 2 выходных — 5.ХП и 1.1), я бросился писать тебе…»

Так работали теперь руководители промышленности всех уровней. Интенсивность работы нарастала по дням — соответственно международной напряженности.

Номер газеты «Машиностроение» за 1 марта 1941 года. Статьи: «За четкую организацию литейного производства», «Когда же начнется выпуск цельнометаллических вагонов» и — «Обострение положения на Тихом океане. Германские войска вступили в Болгарию. Разрыв отношений между Англией и Болгарией».

13 марта. Статьи: «Сила графика», «Типизация в тяжелом машиностроении». А на 4-й полосе — «За последние 90 дней на Лондон было сброшено не менее 100 тысяч бомб. Рузвельт обратился к конгрессу с просьбой ассигновать 7 миллиардов долларов на осуществление закона о помощи Англии».

Следующий номер. Статьи: «Быстрее осваивать новую технику», «Как организовать снабжение при работе по суточному графику». А на 4-й полосе — «Англичане эвакуировали Бенгази».

8 апреля 1941 года, вторник. На первой полосе, рядом с передовой статьей «Дело чести ворошиловградских паровозостроителей», сообщение о заключении договора о дружбе и ненападении между СССР и королевством Югославия и текст этого договора. А на 4-й полосе — «Германия объявила войну Югославии и Греции. Выступление Италии против Югославии. Бомбардировка Белграда и Салоник».

Это было уже откровенное попрание внешнеполитических симпатий СССР.

Нелегко было сохранять бесстрастность. И хотя соображения высокой политики предписывали сохранять ее во что бы то ни стало, сочувствие к жертвам агрессии оказывалось сильнее.

«Из Соединенных Штатов сообщают, что тысячи сербов, хорватов и словенов, проживающих в США, выразили желание вступить добровольцами в югославскую армию». В самом выборе такого факта для публикации было сказано многое. Но разве все, что хотелось сказать?

Внешне он оставался тот же. Может быть, чуть погрузнел. Самую малость. Каждый год в день рождения, 23 июня, он измерял свой рост, вес, объем груди, талии, бедер. Последний раз он сделал это в 1940 году. Рост 170. Вес 76. Объем груди 104…

Да и внутренне он не переменился. Для одних он был Цезарь Львович, для других по-прежнему Цезка. Всеобщий любимец, умница, верный друг, добродушный юморист. Много знает, все умеет, все у него получается — ну и что? Трудяга невероятный, тащит вдвое против других, буквально днями и ночами — ну и что? Разве он не такой же, как все?

Разумеется, такой же. В этом-то все дело. Он действительно был как все.

Часто, отпустив машину, он возвращался с работы пешком — через площадь Дзержинского, Охотный ряд. Ночью впечатления дня давили сильнее — быть может, потому что сказывалась усталость. Он думал о неизбежном, о бессилии предотвратить то, что было не в его власти…

Вторая жизнь Цезаря Куникова

Утром 22 июня 1941 года Куников проснулся в поезде Москва — Ленинград. Стояло пригожее утро, пушистые облака и крохотные пыльные смерчи на проселках обещали устойчивую солнечную погоду. Дозревающие колосья кивали вслед поезду. Газеты писали о превосходных видах на урожай, о необходимости быстро и без потерь убрать зерно.

В Ленинграде Куникову предстояло провести совещание по экономии стратегического сырья и материалов, а вечером выехать обратно в Москву: 23-го день рождения, стукнет 32, нет ничего лучше, как провести такой день дома, с Наташей, с Юрой.

Он вынул блокнот и записал: 1. Газета. 2. Рабкоры. 3. О снаряде. 4. Завод им. Свердлова. 5. Лена и Володя.

Потом вспомнил: еще Дом инженера, у них есть интересная информация. Дописал: 6. Дом инженера.

Спрятал блокнот и задумался.

Нарком боеприпасов П. Н. Горемыкин настаивает, чтобы Цезарь шел к нему заместителем. Толковые администраторы сейчас нужны промышленности, как никогда. И именно в сфере обороны. Вероятно, надо соглашаться. Но, честно говоря, лучше бы в Наркомат вооружения, это ближе по профилю.

Поезд вошел под дебаркадер Московского вокзала.

Спустя два часа репродуктор в кабинете заведующего Ленфилиалом газеты вдруг прекратил передавать бодрые песни, и голос Левитана произнес тоном, от которого по спине забегали мурашки: «Работают все радиостанции Советского Союза… Через несколько минут слушайте выступление заместителя Председателя Совета Народных Комиссаров…»

Вот оно. Итак, все-таки настало — великое испытание. Он всегда знал, что оно настанет. Но знал он и другое: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами». Да, только так. Как бы ни сложилась судьба каждого.

Через несколько часов, отменив совещание и дав первые указания о перестройке на военный лад всей газетной тематики, он уехал в Москву. Повидаться с Леной и Володей не удалось. Он оставил записку:

«Уверен, что наша Родина победит, С готовностью надену форму. Я надеюсь, что видеться нам еще придется».

Больше они не увиделись.

Письма:

«Москва. 29.У1 — 41. Дорогие Лена и Володя! Вот уже 8 дней, как идет война. Повестки нет. Военкомат говорит — ждите, надо будет — призовем. Полагаю, что мое место на флоте, или в армии, или в военной промышленности, где мог бы принести более ощутимую пользу. Ближайшие дни должны принести решение. В Москве — высокая организованность, хорошее настроение, вера в победу у всех и революционный порядок. Сим победиши!»

«Москва, 2.УП — 41. Дорогая Лена! Получил твое второе письмо.

Началась смертельная борьба с сильным врагом, в ходе этой борьбы могут быть и неудачи и поражения. Это не может угасить нашу веру в победу. Она основана не на случайных выводах, а на мудром предвидении. Будем же верить. И все делать на своих маленьких постах для достижения цели. Крепко целую. Спешу. Пишите. Письма утепляют душу. Цезарь».

Он еще колебался: не возьмут в армию, тогда в военную промышленность. В армию не брали: бронь. Наседал нарком боеприпасов Горемыкин, напористо добивался согласия. Цезарь колебался, звонил в наркомат вооружения, наркома не застал, решил звонить еще[8]

Вдруг наступил перелом. Он зрел — по мере поступления сводок с фронта, по мере появления в газетах фотографий расстрелянных с «мессершмиттов» детей. Сперва даже у него, политически зрелого (уж куда больше!), это бессмысленное варварство вызывало только горестное изумление. Потом пришла ненависть — необъятная, всепоглощающая. Он удивился: ненависть стала смыслом существования.

Окончательный выбор еще не был сделан. Но 3 июля наконец по радио выступил Сталин:

«Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей Армии и Флота! К вам обращаюсь я, друзья мои!»

Сталин говорил медленно. Чувствовалось, как он волнуется, и это волнение передалось Цезарю. Он слушал.

«…Прежде всего необходимо, чтобы наши люди, советские люди, поняли всю глубину опасности, которая угрожает нашей стране, и отрешились от благодушия, от беспечности, от настроений мирного строительства, вполне понятных в довоенное время, но пагубных в настоящее время…

Мы должны немедленно перестроить всю нашу работу на военный лад, все подчинив интересам фронта и задачам организации разгрома врага…

Красная Армия, Красный Флот и все граждане Советского Союза должны отстаивать каждую пядь советской земли, драться до последней капли крови за наши города и села, проявлять смелость, инициативу и сметку, свойственные нашему народу».

«Инициативу и сметку». Вот именно. И где как не на фронте? Применить весь арсенал знаний. Весь жизненный опыт. Всю изобретательность. Там-то всему этому и место…

Письмо:

«Москва, 9.VII — 41. Дорогая моя Лена!

…Газету пока не закрыли, мужчины в народном ополчении и в Красной Армии. Стыдно… сидеть на ненужной работе. Думаю, это продлится недолго. Тянет к фронту, к оружию… Целую. Цезарь».

Вопрос о должности заместителя наркома боеприпасов вошел в финальную стадию.

— По этому поводу у нас с Цезарем состоялось двухчасовое заседание у Петровских ворот, — вспоминает Наталья Васильевна. — Он рвался на фронт, ни о чем другом и слышать не хотел. «Наташа, ну какой я замнаркома боеприпасов? Ведь я же пороху не нюхал!»

Формула была найдена. А какой он военный без систематического военного образования — этого вопроса он себе не задал. «День настанет большой проверки, декрет скажет — и я пойду…» Декрет ничего не сказал, сказала совесть. Она влекла его по пути поколения — детей революции, ею воспитанных, ее защищающих, от нее неотторжимых.

С этого момента его активность приобрела вихревой характер. И так неодолима была его настойчивость, что его отпустили. Он ликовал. Совсем как мальчишка, который убегает на фронт тайком от родителей.

Иного он не желал, потому что песню напряженного ожидания «Если завтра война, если завтра в поход…» сменил взвинченный, опаляющий яростью чекан «Священной войны»: «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой…»

Бой разгорался — бой, какого не видывало человечество.

***

Двадцатидевятилетний московский архитектор, лейтенант запаса Вениамин Сергеевич Богословский, высокий, сухой, решительный, с великолепной шевелюрой зачесанных назад темных волос и холодноватыми голубыми глазами, чистый ариец по внешности, утром 23 июня 1941 года был вызван в военкомат срочной повесткой. Финскую кампанию Богословский провел в войсках и был демобилизован только 5 июня. А до этого успел отслужить действительную службу. Имел на счету 17 парашютных прыжков, что по тем временам встречалось не часто.

В военкомате В. С. Богословский узнал, что формируются диверсионно-подрывные отряды по 25 человек в каждом. Отряды будут сброшены на парашютах в тыл наступающего противника с целью организации диверсий на его коммуникациях при переходе Красной Армии в контрнаступление. Принимаются только добровольцы.[9]

Спустя несколько дней отряд, вооружение которого состояло из пистолетов, финских ножей и взрывчатки, переодетый в немецкую форму, был десантирован в тыл наступающего врага.

Однако события разворачивались драматически. Фашистские войска наступали почти на всем протяжении советско-германского фронта. Группа решила выходить из окружения, разбившись на пятерки. После ряда головоломных предприятий, дерзко двигаясь по дорогам в составе наступающих колонн вермахта под резкие команды одного из членов группы, лишь вчера еще доцента Московского университета, артистически владевшего немецким языком, пятерка вышла к расположению наших войск. При переходе двое погибли, а остальные — в немецкой форме, грязные, небритые, голодные — были взяты под стражу.

— Это было самое тяжелое, что я испытал за всю войну, — сказал потом Вениамин Сергеевич.

Недоразумение скоро уладилось, и Богословский получил сутки для отдыха. Явившись затем к военкому, он был направлен в Болшево формировать 14-й отряд водного заграждения (14-й ОВЗ). Формирование началось на голом месте, в лесочке, с единственного человека — с самого Богословского. Спустя некоторое время в лесок стали прибывать люди — бывшие мотористы и водолазы «Освода», шумная вольница, которую нелегко было приобщить к воинской дисциплине. Среди этих ребят были совсем зеленые, едва достигшие 17 лет и с трудом добившиеся разрешения на зачисление в отряд, — водолазы Вася Казак и Петя Молодов, моторист Леня Хоботов и другие.

В один из дней начала июля к Богословскому явился среднего роста плотный человек с карими внимательными глазами, с добрым и твердым лицом, на лобастой голове пилотка, на превосходно пригнанной гимнастерке медаль «За трудовое отличие» и отрекомендовался:

— Старший политрук Куников. Назначен к вам в 14-й ОВЗ.

Посидели, потолковали о том о сем. Общего нашлось много: оба инженеры, интеллигентны, оба женаты, у обоих мальчишки одного возраста, семьи в Москве, а тут налеты, бомбежки…

Куников сказал:

— Что ж, товарищ лейтенант, давайте распределять обязанности.

Богословский прикинул: военного образования у Куникова нет, но в петлице шпала, медаль на груди, большой жизненный опыт, знание людей и практика руководящей работы на высоких должностях. К тому же и годами несколько старше, а выглядит еще старше из-за лысины.

— Командуйте, — сказал он. — А я буду вашим заместителем по строевой службе.

— По рукам, — сказал Куников и стиснул руку Богословского. — А комиссара мы с вами, Вениамин Сергеевич, такого добудем, что придется стеречь, чтоб не украли.

Он позвонил в город, приехал большой черный ЗИС-101, сели, поехали во Фрунзенский райком партии, там разыскали Васю Никитина. Куников познакомил его с Богословским и сказал:

— Василий, валяй к нам комиссаром. Отряд у нас замечательный.

— Не отпустят, — с сомнением сказал Никитин. — Я же на брони.

— А ты добровольцем, как я.

— Разве и впрямь попробовать? — оживился Никитин. — Ладно, вы идите, я тут пошурую.

Шуровал он недолго. Через несколько дней, еще в полувоенной форме, он явился в Болшево в качестве комиссара.

В конце июля штат отряда — 186 человек — был укомплектован. В начале августа отряд перебазировался в Химки, на водный стадион «Динамо», туда прибыли и катера. Их было 21 — маленькие осводовские полуглиссеры НКЛ и чуть более мощные ЗИСы — все с деревянными корпусами и без всякого вооружения.

И вот Куников вместе с Богословским и худощавым, суровым, туго затянутым в ремни Никитиным едет к известному конструктору авиационного вооружения Б.Г.Шпитальному. Прибыли в лабораторию. Их приветливо встретили, проводили на стенд и продемонстрировали скорострельность и кучность превосходных авиационных пулеметов ШКАС, калибр 7,62.

— Здорово! — сказал Цезарь Шпитальному. — Отличное оружие. Но дело в том, дружище, что сегодня я к тебе приехал не как ответственный редактор газеты, а как командир отряда. Помоги пулеметами, подбрось десяток-другой.

От Шпитального они увезли 10 обстрелянных на стенде ШКАСов и 5 станковых пулеметов.

Подобным же образом Куников добыл полтора десятка ротных минометов, но установить их на катера не успели, так как для этого нужно было серьезно усилить корму, а времени уже не оставалось. (Минометы увезли с собой на фронт в кузовах машин.)

В середине августа наконец решили провести пробный выход на катерах. Маршрут наметили Химки — Пироговское водохранилище. Туда и обратно — около 80 километров. При скорости катеров 40 километров в час планировали пройти маршрут за 3–4 часа. Вышли из Химок на 21 катере, вернулись на одном. Весь день отставших ремонтировали и буксировали к месту дислокации.

Посовещавшись, решили, что правдами и неправдами нужно раздобыть хорошего механика на должность заместителя командира по технической части. Но где взять такого специалиста? Всей тройкой отправились к военкому.

— Вот что, — сказал военком, — помочь помогу, но вы об этом ни слова. Покажу вам картотеку бронированных, там личные дела с фотографиями, присмотрите себе симпатичного парня, а дальше все в ваших руках. Сумеете его уговорить, подаст заявление добровольцем — ваша взяла. А нет — значит…

Всем приглянулся Петр Романович Гнилозуб, заместитель начальника сборочного цеха Московского автозавода. Образование средне-техническое, механик, лейтенант запаса, возраст 26 лет. Поехали к нему на завод, объяснили обстановку. «Пошли к нам, браток, отряд у нас замечательный, народ что надо, только хорошего зампотеха не хватает».

— Э! — сказал Гнилозуб. — Семь бед — один ответ. Пойду!

Спустя несколько дней отряд в полном составе снова отправился по маршруту Химки — Пироговское водохранилище. Катера прошли трассу без остановки, и все до единого вернулись в свое расположение.

Отряд становился боевой единицей.

Параллельно с довооружением обсуждался вопрос тактики. Было очевидно, что легкие, лишенные брони суденышки не могут вступать в открытый бой с батареями, танками и бронекатерами противника. Не могут, не имеют права попадать даже под прицельный ружейно-пулеметный огонь. Отсюда единственный вывод: весь личный состав надо готовить к действиям в ночных условиях. Основным видом предстоящего боя должен стать неожиданный налет на разведанный объект, налет стремительный, скоротечный, с применением всего наличного вооружения. Характерные для отряда действия — десант первого броска, поиск, диверсия. Следовательно, людей надо обучить владению всеми механизмами, всеми видами вооружения, маскировке, подрывному делу. Члены экипажей должны стать взаимозаменяемы, чтобы выход из строя моториста, рулевого, пулеметчика не был чреват катастрофой.

Учеба шла по 12 часов в сутки, а при ночных учениях и все 24 часа. Мог же он работать так в мирные будни. А тут шла война — жесточайшая, кровопролитная.

Забежим немного вперед.

Ночной бой — сложнейший вид боя, наиболее трудный для управления. Он требует от командира не только воли и присутствия духа, он требует умения ориентироваться в темноте, отсчитывать время, удерживать в памяти рельеф местности, весь ландшафт, увиденный, быть может, лишь однажды, расположить на нем противника и свои силы и, манипулируя ими во времени, всегда мысленно видеть картину боя, корректируемую шумами, вспышками выстрелов и общим командирским решением на бой. Ночной бой требует лаконичной и выразительной сигнализации, доведенной до каждого участника. Он требует наконец совершенно особой подготовки — подготовки индивидуальной, позволяющей превратить каждого бойца в сознательную и гибкую воинскую единицу, грозную своей самостоятельностью, пониманием общей задачи, подвижностью и, конечно, самоотверженностью. Вот что такое ночной бой.

И все же Цезарь предпочитал ночной бой. Освоил его. Стал виртуозом ночного боя, энтузиастом и пропагандистом ночного боя. Почему? Потому что всегда добивался успеха в ночном бою? Но успеха он неизменно добивался и в дневном. Этот командир среднего звена, майор, погиб непобежденным. Он неизменно выигрывал все бои, а последний вознес его имя на уровень подвига, упоминаемого в любом, хоть сколько-нибудь методическом, изложении событий Великой Отечественной войны.

Он любил ночной бой за то, что ночь сберегала ему людей. Этому жизнелюбу и оптимисту необыкновенно дороги были люди. Он вел их на смерть. И себя обрекал смерти. Но он признавал смерть только неизбежную, неотвратимую, когда иного выхода нет.

Смерть, за которую враг заплатит вдесятеро.

***

Страна поднялась на смертный бой. Она встретила захватчиков ненавистью и единством. Стальная воля партии величественной целью защиты Отечества и избавления мира от фашистской мрази цементировала единство народа. Не на аморфное скопление суетящихся и пораженчески настроенных группировок натолкнулась нацистская машина, а на твердость народа, самоотверженного и целеустремленного в желании защитить свою землю.

По сути дела, уже в приграничном сражении идея «блицкрига» была похоронена. Пограничные заставы, Брест, Лиепая… Крушение военных планов вызвало у гитлеровцев взрыв уродливой ярости. Она изливалась на мирное население. Это было не слепое разрушение. Это была холодная, рассчитанная жестокость. Она преследовала цель — устрашить, парализовать ужасом.

7 августа в воздушном бою над Москвой совершил первый ночной воздушный таран воспитанник комсомола младший лейтенант Виктор Талалихин. Уже были закрыты грудью первые амбразуры. И первые храбрецы с гранатами в руках легли под гусеницы танков. Война ставила вопрос не только о чести и достоинстве, но и о самом физическом существовании народа. Недостатка в фактах не было: гитлеровцы с каждым днем поставляли их все щедрее — факты самых лютых зверств.

— Сама по себе статистика зверств задачу моральной подготовки бойцов за нас не выполнит, — внушал Никитин политрукам подразделений.

— Человек, как и всякое живое существо, наделен могучим инстинктом жизни, — вторил ему Куников. — Этот инстинкт самосохранения бывает подчас сильнее всего, он даже отважных людей заставляет бледнеть и пятиться.

Как воспитать бесстрашие — над этим думало все руководство отряда. Ответ был: только комплексно. Надо прививать чувство долга. Чувство локтя. Любовь к товарищу. И тогда придет бесстрашие.

Средством воспитания стала не только коллективная читка газет и их обсуждение. Средством воспитания стало простое человеческое общение, коллективный отдых в редкие свободные от учения часы — тот отдых, умелым организатором которого Куников был с юношеских лет.

Однажды августовским вечером Цезарь оказался неподалеку от площадки, где Никитин и человек десять бойцов отряда, покуривая, вели о чем-то неторопливый разговор. Цезарь прислушался. Речь шла о нем. Вася рассказывал биографию командира, не скупясь на возвышенные эпитеты.

Улучив момент, Цезарь позвал его и отвел за угол штабного барака.

— Василий, зачем это?..

— Чтоб люди знали, кто у них командир. Имеют они право знать, кто ты такой, не загубишь ли их задешево?!

— Ну-ну… Так что же ты, старик, святого из меня лепишь?

— Ничего не святого. Такого, как ты есть.

— Как это — такого? Уж ты-то знаешь — грешен я, батюшка. И недостатков у меня…

— А меня твои недостатки сейчас не интересуют.

— Но тогда и достоинствам моим никто не поверит.

Вася рассвирепел, светлые глаза еще больше посветлели.

— Ах так? Ну давай сюда свои грехи!

— А то ты не знаешь…

— Знаю! Потому и говорю, что никакого значения…

— Ладно, не кричи. Все равно, старик, кто мы с тобой такие, это и наши подчиненные, и мы сами узнаем только в бою.

Близился конец августа 1941 года. Темп продвижения немецко-фашистских войск уже не исчислялся десятками километров в сутки. Но вынужденную ограниченность маневра Красной Армии Куников переживал как огромное личное горе. Понимая сложность развертывания эвакуированных предприятий, отдавая себе отчет в трудности перехода мирных предприятий на военные виды продукции, он знал: чудес не будет, нужно время, и время немалое, чтобы развернуть производство, создать превосходство в технике, сформировать, обучить и вооружить современным оружием новые дививии, и тогда наступит перелом — победоносный, прочный, необратимый.

Война переменила даже темы разговоров в семьях. Теперь и с женой Цезарь говорил лишь о войне.

— Наташа, ты мне должна помочь оборудовать ремонтные «летучки», не то Гнилозуб, наш механик, запилит меня насмерть и будет прав.

(Наталья Васильевна в то время была директором Всесоюзной выставки металлорежущих станков и инструментов. «Летучки» были оборудованы на трех машинах и служили отряду до боев на Тамани.)

Квартира на Тверском бульваре опустела. Маленького Юру Наталья Васильевна увезла подальше от бомбежек в один из многочисленных детских лагерей километрах в ста от Москвы. Цезарь приходил домой редко, Наталья Васильевна кормила его, а он, усталый, сидел и улыбался. Все-таки улыбался. Только однажды (это было в конце августа, когда германские войска вклинились в нашу оборону севернее Киева), подойдя к заклеенному накрест полосками газеты окну, процедил:

— Перечеркнули жизнь, мерзавцы.

Но сразу спохватился, перешел на нейтральную тему.

12 сентября 1941 года 14-й отряд водного заграждения (командир — старший политрук Ц. Л. Куников, комиссар — старший политрук В. П. Никитин, начальник штаба — лейтенант В. С. Богословский) был отправлен на фронт.

Еще в конце августа, предчувствуя скорую (наконец-то!) отправку, Куников простился с друзьями. Побывал на тормозном заводе, на «Самоточке», в наркомате, тихо постоял в пустых коридорах редакции на улице Мархлевского.

12 сентября забежал проститься с матерью — и не застал ее. Тогда он бросился на Тверской бульвар. Квартира была пуста, Наташи не было. Он ждал до последней минуты…

Наталья Васильевна ездила за Юрой и вернулась на другой день. Войдя в квартиру, бросила привычный взгляд на стул в углу комнаты: там, в аккуратном свертке, было сложено теплое белье и другие мелочи в дальнюю дорогу. Взглянув, обомлела: свертка не было. Только тогда она заметила на столе записку. Поручив Юру соседям, кинулась вниз, к машине. Ей удалось узнать, что эшелон находится где-то в районе Подольска. Началась гонка. Километрах в десяти от Подольска машина стала: кончился бензин. Достать его было невозможно, правила военного времени не знали снисхождения. Лил дождь. Когда Наталья Васильевна пешком добралась до станции, воинского эшелона на путях уже не было. Она стояла на перроне и глядела в темно-синюю даль. Оттуда струился холодный ветер и трепал записку, стиснутую в пальцах: «До свидания, Наташа! Все будет хорошо. Береги себя и Юру. Твой Цезарь».

Надвигалась ночь. Солдаты рыли щель. Расчет зенитной батареи занимал места у орудий…

Письмо сестре:

«17. Х—41. Дорогая моя Леночка!

Что сказать обо мне? Я командир отряда, воевал на Днепре, теперь в Приазовье. Пока жив и здоров, что будет дальше — не знаю. Очень мне жаль вас, но ничего, надо пережить все… Мужайтесь, мы и под бомбами не хнычем. Твой брат Цезарь».

За торопливыми строчками письма немногое увидишь. А бывало всякое…

Эшелон с отрядом, быстро миновав северную Украину, достиг станции Пришиб недалеко от Запорожья. Обстановка была напряженная, уже на подходе к станции через вагоны с шорохом летели тяжелые немецкие снаряды. Отряд находился в зоне между боевыми линиями войск.

В Пришибе разгрузились и двинулись на Федоровку, к Днепру. Катера везли на машинах, установив на специальных салазках. Носовая часть каждого катера располагалась в кузове, а корма — на двухосном прицепе. Колонна приблизилась к Днепру в темноте. Стали снаряжать разведку. В это время к берегу подошел отряд бронекатеров под командованием старшего политрука Н. Я. Шкляра. Он сообщил, что, уничтожив переправу через Днепр, только что оторвался от противника после ожесточенного боя, и рекомендовал, не разгружая катеров, как можно быстрее уходить на юг, к Ростову.

Двигаться темной ночью, без огней, казалось невозможно. Но выход нашли. Куников и Богословский легли на широкие крылья головной машины по обе стороны от кабины и подняли вверх руки. Водитель не видел перед собой ничего, кроме этих смутно белеющих рук, взмахи которых указывали ему направление. А машины, следовавшие за головной, ориентировались на куски белых полотнищ, прикрепленные к задним бортам. За ночь отряд вышел за пределы досягаемости огня немецкой полевой артиллерии.

В Ростове 14-й ОВЗ влился в состав Отдельного донского отряда (ОДО), тесно взаимодействовавшего в обороне Приазовья с сухопутными войсками. Начались будни войны.

Хроника боевых событий:

«В Миусском лимане с 9 октября действовали 4 катера 14-го отряда водного заграждения под командой начальника штаба этого отряда лейтенанта В.С.Богословского и военкома старшего политрука В.П.Никитина. Выведя из строя паром, личный состав отряда высаживал небольшие группы пехотинцев в местах сосредоточения гитлеровцев для разрушения переправ, совместно с отходившим батальоном удерживал село Лакодемоновка, чем вынудил гитлеровцев обходить Миусский лиман с севера, помогал отходившим частям эвакуироваться через лиман».

Когда задание было выполнено, В. С. Богословскому с двумя катерами было приказано срочно идти к Таганрогу.

У самого выхода из Таганрогского порта была потоплена канонерская лодка «Кренкель». Лодка села на мель и переломилась. На ее борту оставался раненый командир Ейской военно-морской базы капитан 1-го ранга С. Ф. Белоусов. Дело было ночью, но и ночью крупные суда не имели шансов незаметно приблизиться к затонувшей канлодке и снять раненего командира. Задача эта была возложена на катера Богословского.

Подошли к Таганрогу. В городе полыхали пожары. Маневрируя так, чтобы оставить зарево между собой и противником, катера приблизились к почти полностью погруженному в воду судну. В это время они заметили лодку с двумя гребцами, они изо всех сил гребли по направлению к выходу из порта. С берега по беглецам открыли огонь немецкие танки. Третий снаряд угодил прямо в лодчонку. Тем не менее Богословский направил катер к месту катастрофы. Там моряки вытащили из воды раненого первого секретаря Таганрогского горкома.

Все так же, прикрываясь заревом пожаров, моряки приняли на борт С.Ф.Белоусова и перенесли с «Кренкеля» эвакуированный запас денег. На море был шторм 4 байла, а рассвет в виду берега сулил верную гибель. Казалось, крохотные суденышки обречены. Однако они преодолели шторм и благополучно вернулись на базу. Сказались выучка и умелое, твердое командование, не оставлявшее места сомнениям и боязни.

В тылу противника начинали дерзкие операции партизанские отряды. С 14-м ОВЗ поддерживал тесную связь отряд «Отважный-1» (командир Н. П. Рыбальченко, комиссар А. П. Даниловский). Партизаны наблюдали за перемещениями противника и указывали наиболее удобные для нанесения ударов пункты.

В районе станции Синявская железная дорога Таганрог — Ростов ближе всего подходит к плавням. Чтобы нарушить движение на важнейшей коммуникации войск противника, наступавших на Ростов, моряки вместе с партизанами не раз били в эту уязвимую точку. Удары всякий раз оказывались неожиданными для гитлеровцев.

В ночь на 26 октября все 7 катеров куниковского отряда с помощью партизан проникли через плавни в Мертвый Донец и прицельным пулемётным огнем уничтожили около 200 гитлеровцев.

16 ноября отряд снова появился в Синявской. Диверсия и на этот раз готовилась с помощью партизан. Тщательная разведка путей подхода и отхода наблюдение за противником, фиксация его огневыз точек, основные и запасные сигналы связи и команды — все было подготовлено скрупулезно. Катера, маскируясь в высоких камышах, еще засветло скрытно подошли к станции и заняли исходные позиции. Партизанские разведчики Котенко и Ищенко уточнили нахождение эшелонов с техникой. В 24.00 взвилась красная ракета — и на врага обрушился шквал огня. Вспыхнули пожары. Целеуказание корректировалось трассирующими, очередями с командирского катера. Затем взвилась зеленая ракета — и разом наступила тишина, только полыхали вагоны на путях. Лишь теперь фашисты опомнились. Началась беспорядочная стрельба. Куниковцы отошли, не потеряв ни одного человека.

В результате ночных боев корабли Отдельного Донского отряда, в состав которого входило и подразделение Куникова, с 13 по 16 ноября уничтожили эшелон с танками, 10 автомашин с грузами, убили и ранили около 500 солдат и офицеров противника.

21 ноября, имея подавляющее преимущество в живой силе и особенно в танках, несмотря на упорное сопротивление советских войск, гитлеровские дивизии заняли Ростов. Однако удары 9-й и 37-й армий севернее Ростова вынудили фашистское командование перебросить на север 1-ю танковую армию. Это создало благоприятные условия для контрнаступления в районе Ростова, и Верховное Главнокомандование поставило перед 56-й армией задачу — вернуть город. В связи с началом ледостава катера с их деревянными корпусами уже не могли действовать у побережья. Поэтому командующий Азовской флотилией контр-адмирал С. Г. Горшков решил создать отряд морской пехоты из моряков-добровольцев. Командовать отрядом было поручено Куникову. В общем плане наступления на Ростов отряду надлежало дезорганизовать и нарушить коммуникации противника вдоль побережья.

«27 ноября отряды моряков, которыми командовали старший политрук Ц.Л.Куников и старший политрук Н.Я.Шкляр, переправились по льду через Дон и завязали ночной бой с гитлеровцами, стремясь пресечь их движение в районе хутора Синявский… В течение всей ночи моряки удерживали станцию и поселок, разрушили два железнодорожных моста, взорвали полотно железной дороги и линии связи противника. Выполнив боевую задачу, отряд моряков отошел на хутор Рогожкино.

В ночь на 28 ноября части 56-й армии по тонкому льду перешли Дон и ворвались в Ростов. 30 ноября отряд моряков, пройдя по молодому льду и студеной воде более 20 километров, вместе с партизанами и подразделениями 62-й кавалерийской дивизии вторично заняли хутор и станцию Синявская, оседлали железную и шоссейную дороги, не дав врагу отступать по этому пути».

Письма:

«Азов, 22. XII—41. Дорогая моя Лена, милая моя сестра!

Вот уже 2 месяца как находимся почти в непрерывных боях. Писать тебе, рассказывать о них весьма трудно. Это когда-нибудь после. Имеют место все элементы для новелл и трагедий. Основные боевые действия ведем ночью: отряд, которым я командую, диверсионного характера. Было все — ночные походы в тыл противника, взрывы, поджоги, ледовые походы по нескольку суток без сна, тепла и пищи.

Фашисты — редкая сволочь. В каждом их шаге зверь.

Я видел в отбитом нами Ростове кварталы, население которых — старики, женщины, дети — целиком было расстреляно, невинно и бессмысленно. Пепел сожженных стучит в наши сердца… Иногда мне непонятно, почему развитие мировой культуры и человеческого разума вдруг дали такой уродливый, звериный, первобытный крен в целом поколении.

События на Ростовском фронте тебе уже известны из газет. Я участвовал в разгроме группы Клейста как командир сводной морской роты. Были успехи, были неудачи, но я счастлив, что дожил до дня, когда наши печально привыкшие к обороне дивизии наконец получили приказ наступать и разгромили врага. Моральное значение этого факта, на мой взгляд, выше стратегических успехов. Это страшная вещь — отступать и отступать. Теперь мы знаем, что и наступать умеем!

Крепко целую и обнимаю вас всех. Помните, что все ваши страдания и муки будут отомщены нами — армией! Твой брат Цезарь».


«Южфронт, 6. I—42. Дорогая моя сестра! Шлю тебе запоздалый новогодний привет из рядов героических армий Южфронта, нанесших не один славный удар по проклятым. Не один такой удар на их головы будет еще нами нанесен. Все это ты знаешь из газет, но я не могу теперь писать семейным языком, потому что семьи наши сломаны, а Родина залита кровью…

Я не могу назвать себя героем и не совсем понимаю, что это такое. Подозреваю, что это занятие, на которое способны все. Главное — суметь себя внутренне мобилизовать. Я видел, как немецкая мотоциклетная колонна шла, не сгибаясь и не теряя равнения, под близким ураганным огнем. Признаюсь, это произвело на меня впечатление. Я вспомнил конницу Мюрата. А потом я увидел, как они драпали, бросая все, — эти же моточасти. Это был несмываемый позор. И я вспомнил конец конницы Мюрата. А морозов-то еще не было!

Сейчас, когда мы познали радость первых побед, мы испытали чувство, сильнее того, что называют «первой любовью», и это чувство бережно храним в себе. Я не плакал, когда умер отец, но у меня текли слезы от непонятных чувств, когда, возвращаясь после двухсуточного без сна и тепла ледового похода в тыл врага, я узнал от прискакавшего связиста, что над Ростовом опять наше знамя.

Наша армия выдержала морально и физически гнет поражений и отступлений, выдержала с чисто русским[10] спокойствием и выносливостью. Пусть немцы натянут теперь свои тевтонские нервы, — я уверен, что не выдержат раньше, чем иссякнут прочие резервы. Крепко целую. Цезарь».


«Южный фронт, Н-ское направление, командный пункт. 2. Ш—42. Дорогая моя сестра Леночка! Почти одновременно получил от тебя телеграмму, открытку и письмо. Трудно передать, что значит на фронте получать письма.

Я помню глубину своих переживаний в Москве в первые дни войны, я не мог спать, все думал о ползущих немецких танках, которых не могли остановить, я рвался на фронт, чтобы хоть на секунду задержать эту лавину. Но жить больше 2–3 недель я не собирался и смирился с этим. Когда я закупал в дорогу лезвия для бритья, то, несмотря на уговоры продавщицы — «Берите больше!» — взял два десятка, прикинув, что это на сорок дней, а больше не потребуется. Все это было глупо. Конечно, меня могли ухлопать еще в эшелоне, когда шли на фронт, сто раз уже на фронте, но исходить из этого в своих поступках и жить с постным лицом подвижника, делая лишь трагические жесты, ты понимаешь — нельзя.

Из этого не следует, что все у нас веселье и война опереточная. Фашистов мы ненавидим с каждым днем все больше и больше, и я рад, когда вижу у рядовых бойцов проявление этой злобы вместе с ростом национальной[11] гордости.

Мой отряд занимает — вот уже скоро 2 месяца — линию обороны. Впереди лед, за льдом немец, кругом камыши. Простор сказочный. Ловим рыбу (сомы по 50–60 кг), катаемся на коньках…»

В суровые зимы Азовское море замерзает целиком. А зима 1941/42 года была ох как сурова. 13-й отряд сторожевых катеров (бывший 14-й отряд водного заграждения) защищал устье Дона. Лед намного увеличил протяженность охраняемого рубежа, а вместе с тем и его проницаемость для агентов и диверсантов. Отряд Куникова физически не мог перекрыть береговую полосу. Одна из остроумнейших выдумок Цезаря: он поставил свой отряд на коньки. Их собрали комсомольцы ближайших селений, когда он обратился к ним с просьбой и объяснил, для чего это нужно. На время и война стала развлечением, особенно для тех бойцов отряда, кто прежде не умел кататься на коньках.

— Крылатые призраки! — ошеломленно бормотали схваченные диверсанты.

Моряки Куникова и впрямь возникали как призраки — стремительно и бесшумно. Мобильность отряда сделала береговую линию непроницаемой для врага.

«…Катаемся на коньках, постреливаем по самолетам, они по нас…

Твои строки о том, что посевная площадь увеличивается во много раз, что угля дают на-гора все больше и больше, вызвали во мне такое радостное волнение, что трудно сказать. В газете это читается более спокойно, а вот письма даже глаза туманят. Я их прочел многим бойцам и командирам…»

Одно и то же сообщение в газете и в письме действует по-разному, Цезарь это ощутил на себе. Во время войны письмо было интимной газетой, обращенной к каждому воину от имени родных и близких. Вот в чем заключалась особая сила военных писем. Атмосфера участливой дружеской непринужденности, которую установил Цезарь, сделала письма всеобщим достоянием.

Но отметить хочется совсем иное: этот хладнокровный командир, этот герой, кованый, кажется, из чистой стали, как он эмоционален, человечен, доступен слезам… Как далек он от примитивных представлений о героизме…


«24.111-42. Дорогой дядя! Во-первых, сообщаю, что я жив и здоров, даже здоровее, чем был. Конечно, имел немало возможностей «накрыться», как говорят в армии. Но, видимо, судьба меня бережет для чего-то лучшего. Впрочем, жизнь моя уже оплачена фашистской кровью. Отряд, которым я командую, уже почти 7 месяцев на фронте, были во многих боевых операциях, боях и т. д. Истребили гитлеровцев в 1,5 раза больше, чем у нас бойцов, потеряли 10 процентов своего состава, пополнились, хорошо вооружены, прекрасно обмундированы, освоили всевозможные виды оружия и тактику ночного диверсионного боя — это наше спесиалите де ля мезон (домашняя специальность. — П. М.). Боевая репутация нашего отряда в армии хорошая. Сам я владею пушкой, минометом, гранатами и пулеметами всех видов и новым автоматическим оружием, умею минировать, подрывать, вожу катера, управляю мотоциклом и (плохо) автомашиной. С удивлением иногда вспоминаю, что был директором научного института, начальником отдела в двух наркоматах, редактором центральной печати. После войны сына своего только и смогу обучать штыковому бою и метанию гранаты лежа. Впрочем, я могу его еще обучать ненависти. Ею мы снабжены сполна. Живем дружно, стараемся воевать весело и без трагедий. Недавно мне присвоили звание майора.

Крепко целую. Больше самолетов! Ваш Цезарь».


«Судьба меня бережет для чего-то лучшего…» Все жили этой надеждой. И все они надеялись, что судьба сбережет их для обыкновенного мирного застолья в кругу родных и близких.

Надеялись, но прежде всего помнили о Родине, о долге перед ней.

«Стараемся воевать весело и без трагедий…» Это тоже была фраза, всего только фраза в пору затишья, когда отряд не нес потерь, когда его люди не гибли. Для него ничего не было дороже людей, он быстро сближался с ними, в каждом таилось уникальное, лишь ему одному присущее внутреннее богатство. И потому-то неиссякаемый родник сердечной доброты, обращаемый им на товарищей, на своих боевых друзей, вызывал ответную волну любви и преданности. Он вел их в огонь — они шли безоглядно, знали, что не зря.

Не мог он мириться с потерями.

Доброта твоя, говорил он себе, жалостливость, сострадательность… Вот твоя слабость.

В этом была его сила.

***

Летом 1942 года на просторах советской земли завязалось новое грандиозное сражение.

28 июня 1942 года гитлеровские войска перешли в наступление. Фашистские армии прорвали оборону советских войск на фронте 300 километров и в глубину на 150–170 километров. Враг овладел промышленными районами Донбасса, богатейшими землями Дона. Падение Ростова открыло фашистским войскам дорогу на Северный Кавказ.

30 июля войскам был зачитан приказ № 227 народного комиссара обороны:

«Мы потеряли более 70 млн. населения, более 800 млн. пудов хлеба в год и более 10 млн. тонн металла в год. У нас нет уже теперь преобладания ни в людских резервах, ни в запасах хлеба. Отступать дальше — значит загубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину… Пора кончить отступление, ни шагу назад. Таким должен быть теперь наш главный призыв. Надо упорно, до последней капли крови защищать каждую позицию, каждый метр советской территории, цепляться за каждый клочок советской земли и отстаивать его до последней возможности…»

Ни шагу назад… До последней капли крови… За каждый клочок советской земли…

Эта мысль билась, как пульс. Она стала смыслом жизни каждого.

Из письма Наталье Васильевне:

«От Азова до Тамани, с боями 5 раз выходя из окружения, мы шли на наших маленьких катерах. Шторм — шесть, семь, девять баллов. Часть утонула. Большинство выдержало. Затем меня назначили командиром батальона морпехоты — ребята только с кораблей. Сутки дали на формирование, а через 16 часов бросили в бой. Мы приняли бой с дивизией, и она не прорвала нашей линии… Мы отходили из-за общей обстановки».

Он стал сухопутным командиром.

Бои за Тамань начались обороной Ейска 6 августа. Ожесточение их нарастало. Тогда-то и был создан батальон Куникова. Ввиду крайне тяжелой обстановки формирование его произошло за 16 часов. Батальон не имел номера, его назвали Азовским.

Выдвинувшись к станице Курчанской, батальон стал готовить рубеж обороны. Комиссар В.П.Никитин в сопровождении двух краснофлотцев вышел на рекогносцировку по направлению к школе, стоявшей особняком, и неожиданно нарвался на прицельный огонь противника. Раненный, он остался на ничейной земле. Рекогносцировка далась дорогой ценой. Комиссар партизанского отряда «Отважный-1» А. П. Даниловский, огромного роста мужик, ползком добрался к Никитину и на себе вытащил его из огня. Ранение Никитина оказалось тяжелым, эвакуация требовалась немедленная. Когда, узнав о несчастье, с другого фланга батальона примчался Куников, Никитина он уже не застал.

Бои не прекращались ни днем ни ночью. Авиация противника часами висела над позициями моряков. Однако ни это, ни десятикратное численное превосходство не принесло врагу успеха: он продвигался ничтожными темпами буквально по трупам своих солдат.

Но и моряки несли значительные потери: фронтальные и фланговые оборонительные бои с численно превосходящим противником — не ночные диверсионные налеты. Гибель людей удручала Куникова. Горечь и ненависть переполняли душу. Он менялся на глазах. Даже приказания, прежде подробные, стали лаконичны. (Ясности, впрочем, они не утратили.) Но смотрел при этом вопросительно и тепло: «Сможешь ли? Подумай. Но знай: нужно!»

Обстановка на Таманском полуострове становилась все тяжелее. Колоссальное численное преимущество[12] противника продиктовало морякам наиболее рациональную тактику. Занимая оборону на любом, хоть сколько-нибудь пригодном, рубеже, три батальона морской пехоты — Азовский, 144-й и 305-й — заставляли противника перестраиваться из походных порядков в боевые, активной обороной изматывали его силы и отходили только тогда, когда была подготовлена новая линия обороны, а общая ситуация делала дальнейшее сопротивление на данном рубеже неразумным.

Так, медленно пятясь, моряки, Азовской флотилии прикрыли свою последнюю базу — Темрюк. Началась героическая оборона города. В разгар боев командующий Северо-Кавказским фронтом маршал С.М.Буденный прислал командующему Азовской флотилией телеграмму: «Объявите всему личному составу, что оборона Темрюка войдет в историю Отечественной войны. За героизмом, проявленным личным составом, следит вся страна, как в свое время следила за героями Севастополя. По данным разведки, вы уничтожили до 80 % состава 5-й румынской кавдивизии и до 85 % состава 9-й румынской кавдивизии».

Но превратить Темрюк в новый Севастополь было невозможно. Не было резервов, чтобы компенсировать потери. К тому же угрожающее положение сложилось на подступах к Новороссийску. Необходимо было сдержать натиск во много раз превосходящего силами противника, оторваться от него и эвакуировать сохранившиеся подразделения в полной боеспособности в район Новороссийска, где им надлежало немедленно включиться в бой. Учитывая это, командующий Азовской флотилией приказал к вечеру 23 августа оставить Темрюк.

Остатки 144-го и 305-го батальонов морской пехоты были сведены в 144-й батальон. Азовскому батальону был присвоен номер «305». Он занял рубеж Пересыпь — Варениковская — колхоз «Красная стрела». Командиром батальона назначен был Куников.

Начался последний этап Таманской оборонительной операции, в которой батальону Куникова предстояло служить арьергардом и прикрыть организованный отход войск.

Растянувшись по фронту на 17 километров, 305-й батальон сдерживал атаки шести батальонов противника, поддержанных артиллерией, танками и авиацией. А моряков лишь на правом фланге поддерживала артиллерия канонерских лодок. Подальше от побережья — в центре и на левом фланге — артиллерии не было вовсе. Таково было положение, когда на центральный участок обороны батальона началась танковая атака.

Танки уже почти вплотную подошли к передней линии, как вдруг заговорили пушки, и танки повернули назад. Но через короткое время танковая атака началась на левом фланге.

— Дрянь дело! — пробормотал наблюдавший за боем со своего командного пункта штабной командир, выслушав донесение начальника разведки.

Танки подходили все ближе. За ними густыми цепями шла пехота, много пехоты, значительно больше, чем было всех защитников Таманского полуострова.

И вдруг у хутора Белого, где — это было точно известно! — никакого артприкрытия у Куникова не было, вспыхнула ожесточенная пушечная стрельба, и танки противника, как и в центре, пустились наутек.

Из письма Наталье Васильевне:

«Я выдумал эрзац-танки. Снаряды их так же опасны, как и снаряды обыкновенных танков».

Он установил орудия на автоплатформы из-под прожекторных установок. Платформы покрыли стальным листом, иначе деревянный настил раскололся бы при отдаче орудия. Эту работу выполняли под его руководством рабочие Краснодарского завода им. Седина во внеурочное время.

Статья Куникова «Учиться в боях» была опубликована в газете «Красный флот» 12 января 1943 года на 3-й странице справа с подзаголовком «Заметки командира части морской пехоты»:

«Изобретательность и инициатива, изучение предыдущих сражений должны облегчать решение боевой задачи… В районе Н. мы вооружили автомашины спаренными пулеметами, минометами, противотанковыми ружьями. Такие машины с десятью краснофлотцами в каждой, уходили в суточные разведочные рейды, ездили по тылам врага и уничтожали мелкие вражеские группы.

В поисках эффективного оружия против танков мы на кузовы трехтонных машин установили 45-мм пушки. Некоторые артиллеристы недоверчиво смотрели на наш опыт. На деле оказалось, что пушки хорошо стреляют с машин, уничтожают вражеские танки.

Я привожу эти примеры как свидетельство того, что настойчивая организаторская работа в любых условиях дает положительные результаты в бою».

Для современника эти строчки драгоценны. За ними возникает фигура легендарного командира и живого человека. Со страницы этой газеты Цезарь Куников точными и простыми словами объясняет слагаемые победы.

«Ведя неоднократные бои силами батальона против дивизии противника, мы нисколько не смущались этим обстоятельством и думали не о численности врагов, а о том, чтобы уничтожить их как можно больше…

…Подразделение вело упорный бой с превосходящими силами врага. В это время получили приказ сменить позицию. (Это значит — отступить на следующий рубеж. — П.М.) Мы оставили группы прикрытия, которым объяснили задачу. И они честно выполнили свой долг: дали нам возможность выйти из боя, приняли на себя удар в десятки раз превосходящего по численности противника.

Героически сражался командир группы т. Богуславский. В критическую минуту он выпустил в окружавших его немцев все патроны, а последнюю пулю — в себя, избежав позорного плена.

Краснофлотцы Лаврентьев и Клименко, раненные в живот, продолжали вести огонь, уничтожая подбегавших гитлеровцев. Озверелые фашисты изрезали ножами умиравших героев… Мы никогда их не забудем. Они, как живые, стоят с нами в одном ряду, зовут вперед, в бой!»

Так осуществлялся отход. Военная необходимость…

25 августа, обескровив в боях за Темрюк силы значительно превосходившего их противника, части морской пехоты остановили наступление на Таманском полуострове. Тогда гитлеровцы, перебросив дополнительные силы с Туапсинского направления, 28 августа возобновили наступление, прорвали оборону 47-й армии на ее левом фланге и 31 августа вышли к Черноморскому побережью в районе Анапы. Части морской пехоты, действовавшие на Таманском полуострове и отступавшие на запад — такая вот ирония войны! — оказались отрезанными от основных сил на узком участке побережья между Анапой и Таманью. Несмотря на это, они упорно защищали каждый рубеж, и продвижение давалось врагу лишь ценой больших потерь.

3 сентября, придя в ярость от упорства горстки моряков и решив раздавить их, фашистское командование перебросило из Крыма на Таманский полуостров 46-ю немецкую пехотную и 3-ю румынскую горнострелковую дивизии.

Положение обороняющихся резко ухудшилось. Трое суток вели они беспрерывные бои. 5 сентября защитники Таманского полуострова были эвакуированы морем в Геленджик. Прикрыл эвакуацию 305-й батальон, но сам эвакуироваться не успел, не хватило ночи и плавсредств. Судьба батальона не давала покоя командованию, но в дневное время у побережья, занятого противником, оказание помощи было невозможно. О том, что батальон сумеет продержаться до следующей ночи против пятидесятикратно превосходящего противника, и мысли не возникало…

А 305-й, измотав противника арьергардными боями, затаился в зарослях камыша на узкой косе между Кизилташским лиманом и Черным морем. Противник находился по обе стороны от косы, однако к активным действиям не переходил. Вероятно, он вовсе не горел желанием снова ввязаться в жесточайший кровопролитный бой и, блокировав косу с суши и с моря, ждал, когда у моряков кончится вода и пища, чтобы взять их, истощенных, с минимальными потерями.

В ночь на 8 сентября с моря к косе бесшумно подошли две канлодки, два торпедных катера и сейнер «Орел» и приняли батальон на борт. На рассвете 8 сентября, измученный боями и бессонницей, личный состав батальона прибыл в Геленджик. Его встретил заместитель командующего Новороссийским оборонительным районом контр-адмирал С.Г.Горшков: «Три дня отдыха». Горшков сделал это вопреки военной возможности: положение в Новороссийске было критическим. Но мог ли он поступить иначе?

Вермахт сосредоточил в районе Новороссийска до пяти дивизий. Им удалось концентрированным ударом рассечь войска Новороссийского оборонительного района. Но и отрезанные подразделения продолжали драться за каждый квартал, за каждый дом. Бои шли круглые сутки, ожесточение их нарастало. Днем было темно от пыли и чадного дыма пожарищ, ночью светло от разрывов и пылающих домов.

Но эпопея города-героя еще только начиналась.

8 сентября в командование Новороссийским оборонительным районом вступил генерал-майор А.А.Гречко. «Пришлось восстанавливать нарушенное управление войсками, объединять усилия наземных частей и соединений, авиации и флота для отражения сильнейшего натиска немецко-фашистских войск», — вспоминает он.

В ту ночь штаб Новороссийской военно-морской базы уходил из города. Выйдя к балке Адамовича, офицеры в темноте встретили отряд морской пехоты.

— Что за часть? Куда направляетесь?

— По приказу контр-адмирала Горшкова 305-й отдельный батальон морской пехоты следует в район Мефодиевки, на северо-восточную окраину Новороссийска, — последовал четкий ответ.

…Не пришлось батальону отдыхать три дня. К вечеру того же 8 сентября Куников разбудил крепко спавшего начштаба.

— Отстань! — сердито сказал Богословский. — Дай отоспаться!

— Не придется отсыпаться, Веня, — грустно сказал Куников. — Горшков вызывает.

— Как вызывает? Он же дал нам три дня!

— Он дал, немцы не дают. Пошли.

В штабе Горшков сказал, что положение в Новороссийске создалось крайне напряженное, город почти весь захвачен врагом, создалась опасность прорыва мощного клина противника на Сухумское шоссе. Надо во что бы то ни стало помешать гитлеровцам развить успех вдоль Черноморского побережья.

— Есть! — ответили командиры.

В течение часа батальон был приведен в полную боевую готовность и на автомашинах двинулся к месту назначения.

Дорога — узкое прибрежное шоссе. Справа — отвесная стена, слева — обрыв и море. Из-за ночных действий вражеской авиации двигаться предстояло в полной темноте. Навстречу, из Новороссийска, шли машины с ранеными. Снова был применен способ, с помощью которого уходили от врага в ночной приднепровской степи: Богословский лег на правое крыло передней машины, поднял руку и указывал водителю путь. Тронулись. И тут Богословский заметил, что на левом крыле, с той стороны, где было оживленное встречное движение, расположился Куников.

— Цезарь, уйди! — крикнул он. Куников неохотно повиновался и встал на подножку.

— Совсем уйди! — настаивал Богословский. — Садись в кабину, без тебя справлюсь. Не хватало, чтобы тебя…

И в этот миг встречный грузовик прижал командира батальона к борту. С травмой позвоночника Куникова, положив его на лист фанеры, на том же встречном грузовике отправили в госпиталь в сопровождении военфельдшера Марии Виноградовой. Командование принял капитан В.С.Богословский.

Вот кто разговаривал теперь у балки Адамовича со штабными офицерами. В темноте не видно было ни лиц, ни знаков различия.

— Отставить! — произнес кто-то, узнав о задании батальону. — Приказываю остановиться здесь, занять оборону на рубеже Адамовичева балка — цементный завод «Октябрь» и стоять насмерть.

— Где же стоять насмерть, когда противника и в помине нет? — иронически спросил Богословский.

— Выполнять приказание!

— А кто вы, что я обязан выполнять ваше приказание?

— Я командир Новороссийской военно-морской базы капитан 1-го ранга Холостяков, — ответил офицер и фонариком осветил свое лицо и китель. — Немедленно выставьте все огневые средства. Бой сюда к вам придет скорее, чем вы думаете. Повторяю: ни шагу назад!

***

На стратегических картах главного командования сухопутных войск Германии план захвата Кавказа был изображен двумя хищными стрелами: одна шла вдоль северных отрогов Главного Кавказского хребта до самого Баку с ответвлениями на перевалах, другая — вдоль Черноморского побережья до Батуми и Тбилиси. Начиналась эта стрела у Новороссийска. Здесь, у Новороссийска, она и осталась: дальше немцы не прошли.

Вице-адмирал Г. Н. Холостяков, перебирая в памяти эпизоды войны, отмечал свое решение остановить этот резервный отряд на рубеже Адамовичевой балки как самое значительное, принятое им за годы войны.

В чем была соль решения?

Командир Новороссийской военно-морской базы и ответственный за работы по укреплению обороны города Г. Н. Холостяков, хорошо зная общую обстановку и учитывая ландшафт, понял, что батальон не изменит баланса сил и не вызовет перелома в ходе уличных боев за город. Но, поставленный здесь, у балки, на выгодном природном рубеже, располагая временем для создания обороны, батальон в критический момент может сыграть решающую роль[13].

Так и произошло.

Ураганный обстрел позиций начался через два часа после того, как батальон занял оборону. Атаки следовали одна за другой — бешеные, неистовые, по 8—10 раз в сутки. Через 7 дней от 305-го батальона, занявший рубеж Адамовичева балка — цементный завод «Октябрь» численностью 600 человек, осталось 48.

Но враг не прошел. Пресеклась зловещая стрела вдоль Черноморского побережья. Наступление гитлеровских войск захлебнулось.

***

Сочи, сентябрь 1942, госпиталь.

Летом сорокового отдыхали в Сочи все вместе — с Наташей, с Юркой. Дома, на Тверском бульваре, лежат в семейном альбоме фото, сделанные на этом самом месте — на площади, у фонтана, на фоне морвокзала: Наташа улыбается, Юра серьезен. Наверно, что-то ему было сказано про птичку, которая должна вылететь из объектива. Всего два года прошло— и до чего же все переменилось!

В состоянии вынужденного безделья он обостренно тосковал по родным и близким. Письма приходили реже, чем хотелось бы: Наталья Васильевна работала директором оборонного завода на Урале, время для писем урвать нелегко, а Юра еще чересчур мал. Нерегулярно приходили письма и от Лены. Чтобы избыть тоску, он сам строчил письма — часто, чуть ли не ежедневно.

Травма была нехороша. Сперва, едва привезли в госпиталь, врачи даже сомневались, сможет ли он вернуться в строй. При обходах он улыбался — демонстрировал превосходное самочувствие (которого не было), понемногу уговорил медперсонал, что может ходить, что должен ходить, что так скорее выздоровеет.

Его часто навещали. С любого корабля, оказавшегося в районе госпиталя, кто-нибудь да приходил. На любом корабле были люди, знавшие и любившие его. Приносили папиросы, еду, но его интересовали фронтовые известия и приветы от друзей: живы ли?

Стояла мягкая южная осень, море шумело галькой на пляжах.

Ненависть сжимала горло, когда он видел эти пустынные пляжи. Сводки Информбюро теперь уже не содержали названий оставленных населенных пунктов. Но разве это успокаивало? Гигантское сражение полыхало на всем юге страны, на Волге. Сталинград…

Пробовал разминаться. Больно. Ну и пусть, не смертельно. Пора кончать эту курортную жизнь. Предстоит новое назначение, возможно, формирование, это даст еще немного времени, чтобы долечивать травму, занимаясь делом. Без дела в такую пору невозможно.

Он шутил с врачами и терпеливо, даже удерживая на лице улыбку (несколько деревянную от боли), выполнял предписанные движения. В конце концов он все-таки их уговорил. Выписать выписали, но в сопроводительных документах указали, что до конца года его можно использовать только в прифронтовой зоне.

В штабе флота он получил назначение на Новороссийскую военно-морскую базу (сокращенно — НВМБ).

«Нас ждет огонь смертельный…»

В 25 километрах по шоссе к югу от Новороссийска удобная Геленджикская бухта дала приют городу-курорту Геленджику. Осенью 1942 года здесь был не курорт. Здесь была прифронтовая зона, отмеченная особым вниманием вражеской авиации, — место дислокации кораблей НВМБ, место переформирования частей, скопление складов и госпиталей.

Прибыв по месту назначения — в Новороссийскую военно-морскую базу, — майор Куников Ц.Л. назначен был командиром третьего боевого участка противодесантной обороны.

Письмо сестре:

«18. I—43… Глядя на меня, ты не поверила бы, что я всю войну на фронте и кое-что видел. Последние три месяца, правда, после контузии, я в боях не был и жил просто шикарно на Н-ском курорте в роли начальника гарнизона и еще кое-чего по части морской пехоты… Но до этого — бои, бои и бои. Горящие станицы, пикирующие «юнкерсы» и проклятые фрицы, толпами лезущие на пулеметы. Знаешь, у меня есть один пулемет, «максим», я его получил в позапрошлом году в ростовском музее революции при отходе из Ростова в первый раз. Из этого пулемета били с буденновской тачанки в 19-м и 20-м годах. Мне дал его старик — директор музея. С этим пулеметом мы штурмовали Ростов и год стреляли по врагам. Я чувствую фатальную нежность к нему, мы его провели через все отступления, и я поклялся сдать его в Ростовский музей Отечественной войны с новой надписью. (Этот пулемет разил врага и на Малой земле. Хозяином его был отважный пулеметчик Павел Потеря. После войны он указал место, где, сам раненный, закопал поврежденный пулемет. Ныне пулемет находится в Военно-Морском музее в Ленинграде. — П. М.) А вот теперь, когда наши части вновь штурмуют Ростов, мне не по себе, что это дело обходится без меня. Но скоро отыщется след Цезаря, и я уверен, что весь опыт, накопленный во мне за войну, за всю жизнь, всю ненависть, страшную ненависть мне удастся вылить и в своем ударе».

Цезарь мало написал о себе. А он изменился. Вот, например, внимательность и нежность, столь свойственные ему в общении с друзьями и единомышленниками. За неуставные отношения с подчиненными он в 1941-м, в самом начале службы, получил основательный нагоняй от комиссара Азовской флотилии полкового комиссара С.С.Прокофьева. Теперь его нежность проявлялась редко, в основном с ранеными. С ними он не желал, да и не мог себя сдерживать. Быть может, эта скованная, загнанная вглубь нежность сделала его обаяние еще неотразимее. Он постоянно был настроен на волну собеседника, распахнут любому чистому зову души. С ним знакомились, говорили пять минут и чувствовали: родной человек, знаешь его словно целую вечность.

Завершалась битва за Сталинград. Танковый клин вермахта безнадежно затупился, и теперь уже было ясно: победа. Не удача, не успех — именно победа. Теперь весь народ, исстрадавшийся от потерь и отступления, понял меру сделанного и меру предстоящего. Понял гигантский свой труд. Понял, что повернул войну.

Ставка требовала от командования Закавказского фронта всеми силами препятствовать отводу с Кавказа основных сил гитлеровских армий. В ночь на 5 января командующий Закавказским фронтом генерал армии И.В.Тюленев выехал в Черноморскую группу войск и вместе с командующим группой генерал-лейтенантом И.Е.Петровым разработал окончательный план наступательной операции на Краснодарском направлении.

Не дожидаясь утверждения плана, безошибочно угадав развитие событий, зная, как трудны десантные операции и как тщательно следует их готовить, командир Новороссийской военно-морской базы контр-адмирал Г.Н.Холостяков стал формировать группу для первого броска в Цемесскую бухту. Начал он, естественно, с подбора командира. Было у него на примете несколько человек, он вызывал их и каждому задавал один и тот же вопрос: «Изложите ваши соображения об организации силами базы десантного броска в Цемесскую бухту». Таким образом, состоялся своеобразный конкурс. Победителем вышел Цезарь.

«Мы не очень вдавались в биографические детали, и многое о Куникове я узнал уже потом, — вспоминает Г. Н. Холостяков[14].— Но, конечно, мне было известно, что командир он не кадровый, по образованию инженер. Однако при общении с ним это как-то забывалось: майор производил впечатление именно кадрового военного. Подтянутый, словно влитый в ладно сидящую на нем форму, он соблюдал правила субординации естественно и привычно, отнюдь ими не скованный, на вопросы отвечал спокойно и немногословно, очень ясно выражая каждую мысль. В нем чувствовались ум, воля, жизненный опыт».

Вот какие концепции в беседе с контр-адмиралом Холостяковым выдвинул Куников в качестве основополагающих:

— десант со всеми приданными ему транспортными средствами и силами поддержки должен подчиняться одному командиру, координирующему все действия;

— связь между штабом, десантом и силами поддержки должна осуществляться самыми надежными средствами и дублироваться условными сигналами;

— отбор людей в десант должен осуществляться на основе строгой добровольности; каждый должен четко представлять, на что идет;

— обучение людей должно выработать в каждом умение действовать в одиночку, ночью, любым оружием; приемы должны быть отработаны до автоматизма, а обстановка учебы должна быть максимально приближена к боевой.

«Секретно. Приказ № 1 командира отряда специального назначения НВМБ. Мыс Тонкий, 10 января 1943 года…»

На двух листах, вырванных из блокнота, четким разборчивым почерком написан этот куниковский приказ, установивший структуру отряда и первое мероприятие — совещание командиров групп.

Для начала контр-адмирал Холостяков вызвал к себе подчиненных ему командиров всех рангов, познакомил их с майором Куниковым и распорядился отпускать в его распоряжение всех людей, которые выразят желание воевать в отряде специального назначения.

Отбирать у подразделений базы лучших людей было жестоко, и только сознание невероятной трудности предстоящей операции и чрезвычайной роли каждого участника демонстративного десанта побудило Холостякова отдать такой приказ. Но, отдав его, он показал пример: объявил о включении в отряд базовой группы разведчиков — самого лихого подразделения НВМБ.

Куников стал подбирать людей.

Основу отряда составили морские пехотинцы с таким послужным списком, который говорил сам за себя. Здесь были защитники Одессы и Севастополя, участники феодосийского и керченского десантов, боев на Тамани и в Новороссийске.

Казалось бы, таких людей нечему учить. Другой командир вполне положился бы на столь солидный боевой опыт. Но не Куников. Он слишком хорошо знал о существовании такой категории, как случайность.

Береговые обрывы Кавказского побережья сложены из хрупких слоистых мергелей. Предстояло прыгать в ледяную воду и карабкаться на десятиметровую обледенелую крутизну ночью, впотьмах, в мокром обмундировании, с гранатами, с автоматом, под ураганным огнем, И при этом не терять способности ориентироваться, чутко слышать и молниеносно действовать. Все без исключения участники десанта тренировались в стрельбе по звуку, в скалолазании, в метании гранат из любого положения. Учились быстро окапываться, ходить по гальке с завязанными глазами, не глядя разбирать и собирать любое оружие, в том числе трофейное. Учились самбо и метанию ножей. Каждый должен был владеть пулеметами и минометами всех систем, трофейными орудиями.

Учились бинтовать, останавливать кровотечение, накладывать шины при переломах.

Учились распознавать минные поля, минировать и разминировать местность.

Учились по голосу и шепоту узнавать товарищей.

Все это было похоже на игру, на очень увлекательную игру. Но впоследствии то, что казалось каскадерством, пришлось проделывать в ночной тьме, в бою — и тогда десантники оценили предусмотрительность своего командира.

Еще весной в письме двенадцатилетнему племяннику Игорю Куников выразил мысль, что главное для воина — научиться преодолевать страх. «Страх может быть у каждого из нас, это не значит, что ты трус. Надо воспитать в себе умение обуздать нервы и изгнать страх. Тут рецептов нет, просто всегда думай об этом и никогда не волнуйся».

«А что если?..» — вот был обычный вопрос на занятиях по боевой подготовке: если вдруг за спиной резкий окрик «Хальт!»? а если спереди? сбоку? а если их двое? а если в разведке темной ночью вдруг прожектор? ракета? а если граната шлепается в траншею у самых ног?

Он предлагал каждому мысленно поставить себя в типичные ситуации, чтобы подготовиться к ним. Проделать в воображении то, что потом придется делать физически, потому что в момент опасности соображать будет некогда. Победит тот, кто окажется быстрее, у кого решение окажется готово заранее, кто в мыслях многократно повторит все движения — четко и в ураганном темпе.

Но тренировки были не только мысленные. Скажем, реакция на гранату отрабатывалась практически. Возле группы бойцов, которые, бывало, в минуту отдыха мирно покуривали в отведенном месте, вдруг падала учебная граната. Вмиг они должны были упасть наземь, головой от гранаты, а ближайший к ней, кому при взрыве не было бы спасения, должен был молниеносно подхватить ее и выбросить подальше, притом в ту сторону, откуда она прилетела.

Такие упражнения Куников изобретал непрестанно. Много жизней спасли навыки, отработанные подобными тренировками.

— Боясь потерять жизнь, потеряешь ее именно из боязни, — внушал он. — Не прислушиваться к своему страху, а присматриваться к обстановке и действовать сообразно ей — вот путь победы[15].

Отряд был сформирован и жил деятельной боевой жизнью. Едва ли не ежедневно группы уходили в поиск по тылам врага, иногда на несколько дней. Велась усиленная разведка. Катера сновали у берега, занятого врагом, провоцировали огонь; артиллеристы засекали и пристреливали цели, не ликвидируя их. Дни и ночи были заполнены напряженными тренировками. Ночью, в самый глухой ее час, можно было услышать грозное матросское «ура» — в тот миг, когда во главе с Куниковым его люди, подойдя на катерах к мелководью, в полной амуниции бросались в студеную январскую воду — по пояс, по шею, иногда с головой. Для учебных высадок Куников выбирал такие места, где берег был круче, а дно усеяно камнями и обломками скал: дескать, на песочке будет легче.

В процессе подготовки Куников вполне оценил своих помощников и заботу руководства НВМБ, укомплектовавшего отряд такими командными кадрами.

Начальником штаба был назначен капитан Федор Евгеньевич Котанов (впоследствии Герой Советского Союза), севастополец, командир батальона, потом заместитель командира полка морской пехоты, обстоятельный грек, грамотный офицер, в полной мере владевший тактикой сухопутных боев, подтянутый, энергичный, всегда сверкающий обворожительной белозубой улыбкой.

Замполит, старший лейтенант Николай Васильевич Старшинов (тоже впоследствии Герой Советского Союза), совсем юный, очаровательный русак: четкий рот, подбородок с ямочкой и внимательные, добрые и твердые глаза. Он пришел с базовой ротой разведчиков, в ней тоже был замполитом.

Командиром высадки был назначен капитан-лейтенант Николай Иванович Сипягин, возглавлявший лучшее в НВМБ подразделение — 4-й дивизион сторожевых катеров. Чем-то они с Куниковым были схожи: оба спокойные, доброжелательные, оба умеющие слушать, со значительными запоминающимися лицами — черты крупные, выразительно очерченные. Они даже родились в один день — 23 июня, под знаком Рака («Мы раки, но из тех что пятятся вперед», — шутил Куников), только Сипягин двумя годами позднее, в 1911-м. Они крепко понравились друг другу и подружились.

Истинное назначение десанта знали в отряде лишь три человека — командир Куников, замполит Старшинов и начальник штаба Котанов. Из того, что десант демонстративный, следовало многое: силы поддержки и плавсредства будут в первую очередь предоставлены основному десанту. С каждым добровольцем Куников беседовал персонально. Не вдаваясь в подробности, говорил, что будет трудно, очень-очень трудно, даже по крутым черноморским меркам. Тем не менее число добровольцев намного превосходило намеченную численность десанта.

Структура отряда обеспечивала максимальную мобильность и удобство управления и самоуправления в бою. В небольшой штаб десанта вошли начальник связи старший лейтенант В. М. Катещенко, командир корректировочного поста лейтенант Н. А. Воронкин, два радиста, два специалиста скрытной связи, связные от боевых групп. При штабе находилась медицинская группа в составе старшего фельдшера Марии Виноградовой, фельдшера лейтенанта И. Потапова, медсестры Н. Марухно. Пять боевых групп отряда были разбиты на отделения. Командирами боевых групп были испытанные офицеры, отчаянные и хладнокровные, прошедшие огонь и воду в Одессе, Севастополе, Керчи, на Тамани и на рубеже цемзаводов — старший лейтенант А.Таранозский, лейтенанты А.Бахмач, В.Пшеченко, Г.Слепов, С.Пахомов. И замполиты были им под стать — лейтенанты Н.Тетеревенко, А.Лукашов, И.Левин, старший лейтенант С.Савалов и старшина 1-й статьи О.Любченко.

От командиров всех звеньев Куииков требовал знать о людях все — получают ли письма, каково настроение, душевное состояние, даже особенности характера.

Шеф-врач Белых попробовала однажды отшутиться:

— Цезарь Львович, это вопросы не по моему ведомству. Я врач, а не политработник.

— Вы врач, следовательно, политработник.

Весь личный состав отряда, включая и самого командира, готовился к высадке по программе, в которую попросту нечего было добавить.

25 суток было в его распоряжении для подготовки отряда, во всем он участвовал лично, и не только в тренировках, но в каждой судьбе, все умел делать так же хорошо, как любой из его бойцов, — будь то владение приемами самбо, ножом или трофейным оружием — и снискал к себе неописуемую любовь бойцов, величайшее доверие и готовность выполнить приказ командира любой ценой.

Письмо:

«18.1—43. Дорогая моя, родная моя сестра, Лена! Получил сегодня твое письмо. Первое за много месяцев.

Я командую моряками, если бы ты знала, что за народ! Я знаю, в тылу иногда сомневаются в точности газетных красок, но эти краски слишком бледны, чтобы описать наших людей… Мы ждем приказа командования, и, наверно, когда ты получишь это письмо, черноморский смерч будет уже бушевать далеко. И знай, что твой брат будет в первых рядах мстителей…

Только что узнал, что врагу нанесен удар под Ленинградом, что город вырван из блокады. Как хорошо!

Лена — крепись. Выдержи. Осталось немного».

***

Отсчет времени боевых операций идет от назначенного часа атаки — времени «Ч»: «Ч» минус 5 суток, «Ч» минус 20 часов…

Время «Ч» надвигалось. Шли последние приготовления, уточнялись детали.

Со свойственной ему веселой дотошностью Куников проверял состояние дел не только в отряде, но и в частях всех родов войск, с которыми предстояло взаимодействовать. Другому эти самозваные инспекции дорого обошлись бы. Но ему они сходили с рук. А ведь не скрывал, что приехал проверить. Не скрывал — и все же был желанным гостем и у летчиков майора Мирона Ефимова, и у артиллеристов начарта НВМБ. К артиллеристам он проникся величайшей симпатией и доверием. Ежедневные совещания с Сипягиным вошли в привычку, благо и территориально они были соседи.

В бою едва ли не главное — вера в товарищей по оружию. Чтобы укрепить эту веру, Куников рассказал бойцам такой эпизод из жизни артиллеристов базы.

1-й дивизион майора М. В. Матушенко очень досаждал врагу, особенно батарея старшего лейтенанта А. Э. Зубкова. Батарея была расположена на горе Высокой. Гора и впрямь была высокой, с нее превосходно просматривался почти весь Новороссийск — от Мысхако до цементных заводов.

Постоянное наблюдение за городом и данные разведпоисков позволили установить размещение в городе многих злачных мест, посещаемых оккупантами. Об этом доложено было командиру базы. Большой любитель всяческих сюрпризов, контр-адмирал Холостяков приказал: в разное время, чтобы не вызвать подозрений, произвести пристрелку целей. По каждой цели было выпущено по два снаряда классической вилки «перелет — недолет», после чего были записаны уточненные прицелы. (Так же пристреляны были цели, подлежавшие подавлению перед высадкой.)

В ночь на 1 января 1943 года командир базы приехал к артиллеристам и предложил поздравить врага с Новым годом. В 0 часов 00 минут, одновременно с боем часов и звоном бокалов, батареи НВМБ открыли по целям ураганный огонь на поражение. Артналет длился час. Рассвет позволил увидеть, что объекты обстрела выглядят должным образом. (Впрочем, подробности артиллеристы узнали лишь в сентябре, после взятия Новороссийска. Пленные сообщили, что 1 января, после ужасного налета русской артиллерии, длившегося без передышки всю ночь (!), они весь день провели в состоянии полной боеготовности, ожидая штурма города.)

В качестве плавсредств демонстративному десанту досталось, естественно, то, что не подошло основному: морские охотники МО-084 и МО-014, пограничный катер ПК-0134, катера морские КМ-0154, КМ-0163, КМ-0164 и КМ-411, рейдовые тральщики РТЩ-1 и «Сталинец», катерный тральщик КТЩ-605 (этот давал всего 6 узлов) и два торпедных катера ТК-012 и ТК-022. Словом, это был так называемый «тюлькин флот». «Удивительное сборище водоплавающих храбрых малюток», — сказал о них тогда писатель Леонид Соболев. Разумеется, малютки были храбры не сами по себе: неустрашимы были люди.

Флагманский артиллерист ОВРа (охраны водного района) капитан-лейтенант Г. В. Терновский (впоследствии Герой Советского Союза), смуглый, остроносый, зеленоглазый, прихрамывающий после ранения («Память за Одессу!» — шутил он), долго обхаживал Г. Н. Холостякова и выклянчил-таки у него старую посудину — тихоходный рейдовый тральщик «Скумбрия». На тральщике даже мачты не было, флаг прицепить некуда было. Зато эту калошу Терновский нафаршировал «эрэсами», смонтировав там 12 восьмиствольных установок, и вознамерился привести свою плавучую батарею к месту высадки — поддержать десант огнем.

Друзья шутливо ужасались:

— Жора, неужели своим ходом? Неужели рискиешь по воде?

Переимчивый Сипягин тоже установил «эрзсы» на катерах — на торпедных и на МО-084.

Усиленно тренировались, готовясь к высадке, второй и третий эшелоны вспомогательного десанта — подразделения морпехоты боевых участков обороны побережья под командованием старших лейтенантов И.В.Жернового, Н.М.Ежеля, В.А.Ботылева, П.И.Дмитряка, И.Е.Лукашева и батальон парашютистов.

Кипучая подготовка охватывала все, чему предстояло прикоснуться к грядущей операции, это внушало уверенность в успехе. Еще большую уверенность внушали соратники — люди, выкованные из чистого металла.

Но было нечто, державшее Куникова постоянно настороже. Это нечто называлось — «взаимодействие». То, что он выдвинул в качестве важнейшей предпосылки успеха в первой беседе с Г.Н.Холостяковым. Обеспечить согласованное взаимодействие между высадочными средствами, силами десанта, артиллерией, авиацией, вторым эшелоном — ночью, в условиях кромешного боя… Это не просто. Но это надлежит сделать во что бы то ни стало, сосредоточив управление всеми частями целого в едином штабе, своевременно указующем, кому и что надобно делать в каждый данный момент. К мыслям о штабе высадки Куников возвращался постоянно.

Уникальная система подготовки привлекла к отряду внимание, сюда часто наведывались гости из самых высоких инстанций. Приезжали контр-адмиралы С.Г.Горшков и Н.М.Кулаков. Первый как заместитель командующего НОР и ответственный за подготовку и выполнение НВМБ поставленных перед нею задач, второй как член Военного совета Черноморского флота. Приехал даже начальник Главного политического управления военно-морского флота генерал-лейтенант И.В.Рогов, прозванный на флоте Иваном Грозным. По свидетельству сопровождавшего его контр-адмирала А. Т. Караваева, Куников встречал гостей «с достоинством, но не без предупредительности, свойственной истинно интеллигентному человеку».

Разумеется, чаще всех бывал на Тонком мысе хозяин, командир базы Холостяков. Среднего роста, худощавый, подтянутый, быстрый, с резкими чертами лица, обходил он отрядное хозяйство. Был дотошен, вникал во все.

Незадолго до времени «Ч» Г. Н. Холостяков сказал:

— Штаб высадки создан. Высаживать вас будет Свердлов. Со мной у него прямая связь.

Куников промолчал. Начштаба НВМБ капитана 2-го ранга А. В. Свердлова он знал еще по Азовской флотилии, где Свердлов также был начальником штаба. Для руководства высадкой это была наилучшая кандидатура в базе. Холостяков и Свердлов в деле понимали друг друга с полуслова, и адмирал ценил своего начальника штаба, спокойного, непреклонного и методичного в мельчайших деталях[16].

Теперь начался последний этап подготовки — расчет времени, сигналы основные и запасные, код, ориентиры, цели, график движения, последовательность действий по секундам (именно по секундам!), чтобы не дать врагу опомниться. На этом этапе уверенность Куникова в захвате плацдарма стала беспредельной, поколебать ее ничто уже не могло.

Вечером 2 февраля 1943 года экстренное сообщение Совинформбюро донесло до миллионов советских людей весть о победоносном завершении Сталинградской битвы.

В радостной напряженной тишине слушали десантники перечисление разбитых вражеских дивизий. Затем состоялся митинг, почти стихийный. Наверное, Цезарь обвел глазами своих людей и спросил: «Что, ребята, кто хочет высказаться?» Захотели все. Общее настроение, охватившее личный состав, было: «Изгнание захватчиков с советской земли началось. Скорее в бой!»

Здесь же, после митинга, бойцы принесли клятву. Текст ее вручил Старшинову за несколько часов до митинга начальник политотдела НВМБ полковой комиссар И. Г. Бороденко:

«Мы получили приказ командования — нанести удар по тылам врага, опрокинуть и разгромить его. Идя в бой, мы даем клятву Родине в том, что будем действовать стремительно, смело, не щадя своей жизни ради победы над врагом. Волю свою, силы свои и кровь свою, капля за каплей, мы отдадим за жизнь и счастье нашего народа, за тебя, горячо любимая Родина».

Под клятвой подписались все бойцы и командиры отряда. Первой стояла подпись Куникова.

Еще задолго до завершения Сталинградской операции опыт уличных боев стал объектом пристального внимания Цезаря. В способе действий сталинградцев он увидел пример. Основные положения этого опыта, дополненные опытом десантных операций, легли в основу памятки-наставления. Эту памятку бойцы отряда выучили наизусть:

«…Враг хитер, а ты будь еще хитрее! Враг нахально прет на рожон, бей его еще нахальнее! Идешь в бой — харча бери поменьше, а патронов — побольше. С патронами всегда хлеба добудешь, а вот за харч патронов не достанешь. Бывает, ни хлеба, ни патронов уже нет, тогда вспомни: у врага есть и оружие и патроны, бей фашистов их же боеприпасами. Пуля не разбирает, в кого она летит, но очень тонко чувствует, кто ее направляет. Добудь боем оружие врага и пользуйся им в трудную минуту. Изучи его, как свое, — пригодится в бою».

«Да, счастлив командир, речи которого бойцы помнят как устав! — пишет в своих воспоминаниях контр-адмирал запаса Александр Тимофеевич Караваев[17]. В то время он был инструктором Главного политического управления ВМФ. — Что это, врожденный талант? Или, быть может, повседневная работа ума и воли, итог непрерывного соразмерения своих действий с задачами управления действиями многих и многих людей, отданных военной необходимостью в твое полное и безраздельное подчинение? Несомненно, Куников — личность незаурядная. Но когда наблюдаешь, как он работает с людьми, убеждаешься — это посильно каждому командиру».

За несколько дней до высадки в отряде состоялось партийное собрание. Первоначально замполит Старшинов планировал ставить единственный вопрос — о передовой роли коммунистов в предстоящей операции. Но пришлось ставить и второй — о приеме в партию: за несколько последних суток парторг и комсорг отряда получили сорок (!) заявлений.

На партийное собрание люди пришли одетыми в лучшую одежду. Сидели в торжественном, приподнятом настроении — единомышленники-коммунисты и верные боевые друзья.

Выступали горячо. Было много дельных предложений. Куников внимательно прислушивался к ходу прений. Его выступление было коротким и замечательным по отточенности формулировок. Они врезались в память.

Напомнив об основном способе действий в предстоящей операции — о бое методом штурмующих и блокирующих групп, — он сказал:

— Победит тот, у кого лучше организация и дисциплина. Организация — не просто слово, это аккумулятор массы факторов. Организация — это прежде всего четкое распределение и уяснение обязанностей каждого бойца и командира. А дисциплина? Что такое дисциплина?

Дисциплина — это соблюдение организации. Как видите, они связаны.

Дисциплина — это инициатива в работе.

Дисциплина — это укрепление местности.

Дисциплина — это чувство долга.

Дисциплина — это бой до последнего.

Пусть каждый всей совестью коммуниста отвечает за свое дело. Командовать — это значит руководить, приводя в движение все свои знания и способности, изобретательность, инициативу, весь жизненный опыт.

Выступление Куникова перед отрядом, опубликованное во фронтовой печати, стало достоянием всех частей и подразделений.

***

3 февраля 1943 года.

Погода штормовая, ветер северный, до 4 баллов. Пасмурно. Временами накрапывает дождь. Горы нахохленные, мрачные, с вершин свешиваются беловато-серые тучи. В центре Геленджика, в порту, готовятся к погрузке на корабли и болиндеры 255-я бригада морской пехоты и 563-й отдельный танковый батальон, следующие в составе основного десанта в Южную Озерейку.

На Тонком мысе тихо. К 15.00 боезапас, вооружение, продовольствие и санитарное имущество погружены на катера, чтобы люди не устали перед походом. В последний раз проверена укладка в вещевые мешки боеприпаса и продовольствия. Осмотрено оружие. В каждой группе по 2 противотанковых ружья, 1 ротный миномет. На отделение из 10 человек пулемет ППШ и по 2 снайперских винтовки (они себя оправдали). Вооружение бойцов — автоматы, по 800 патронов, гранаты (по 8 лимонок и 1 противотанковая). Одежда — теплые брюки, ватники, сапоги (или ботинки), каска. В карманах у многих обнаружены были бескозырки. Разрешили взять. На левой руке у каждого белая повязка — для опознания в темноте.

Приказ командира отряда — всем отдыхать. А он покинул территорию и вышел в заросшую кустарником пустошь.

Погода нелетная. Сегодня не бомбят. Тихо. Редкие минуты тишины. Все ли сделано? Еще есть время, еще не поздно…

Ну что ж, давай, придерживаясь метода, который никогда не подводил, — шаг за шагом по всей цепочке: обстоятельства — раз, люди — два, ты сам — три.

Обстоятельства. Окончательное вчерашнее уточнение в штабе базы прошло коротко и четко. Г.Н.Холостяков сказал, что высадка демонстративного десанта утверждена на одно место, а не на два, как предполагалось. Что ж, это к лучшему: не будут дробиться силы. А.В.Свердлов зачитал плановую таблицу боя. Все расписано в железной последовательности, буквально по секундам. Свердлов, чуть заикаясь, что придает его размеренному голосу еще больше непреклонности, напомнил, что план будет выполняться именно в этих идеальных сроках. И — будет. Что невероятно важно. Пожалуй, Лев Николаевич переложил яду в «Войне и мире», когда издевался над австрийскими штабистами: «Ди эрсте колонне марширт… ди цвайте колонне марширт…» Доблести и отчаянной дерзости такая добавка, как точность, не повредит. Вот и Сипягин лично прошел ночью от Тонкого мыса до самой Станички, проверил ход мерной милей, чтобы выйти попозже, не болтаться лишнее время у вражеского берега, не взвинчивать ожиданием людей.

А люди… Артиллеристы, авиаторы, связь… О своих и говорить нечего. Ни малейших сомнений.

Ну, а ты сам? А что — я? Не волнуюсь, нет. Когда все так продумано, когда предусмотрены даже случайности… Разве какое-нибудь там колыхание тверди или трясение небес. А в остальном — что ж, пред этим все равны. Кому-то повезет, кому-то нет — что все это перед тем покоем, какой дается чувством выполненного долга? Долгу все уступает. Даже личное. Уже теперь настала какая-то отстраненность, прежнее словно ушло за горизонт и пребывает там, трепетно любимое, но такое далекое! Сын, мать, жена, сестра…

Из последних писем:

Наталье Васильевне, 28.1 — 43: «…Ни тебе, ни маме, ни сыну не будет за меня стыдно».


М.С.Кусильману, ответственному редактору фронтовой газеты 61-й авиационной армии (а прежде своему заместителю по газете «Машиностроение» и журналу «Машиностроитель»): «…Готовлюсь к глубокой прогулке, не знаю только, выйду ли из нее живым…»


В. П. Никитину 31.1—43: «Прощай. Не поминай лихом».


Что же, на войне как на войне, и это не основание, чтобы сомневаться в себе. То, что выбрано в судьбу, выбрано зрело, это не порыв, не решение сгоряча. Это подготовлено всей жизнью, день за днем, впитано всем естеством с ароматом полей родины, с дымами ее строек, с гарью ее пожарищ…

Ну полно. (Он присел на край воронки, снял ушанку, закурил, отер платком вспотевшую лысину[18].) Не в себе дело, не это главное. Дело в людях. Добровольцы… Но это был публичный порыв, а люди есть люди. Вдруг кто-нибудь передумал в последний момент. Тогда он не герой, он жертва. И его надо отпустить.

«Доброта твоя!» — ехидно напомнил внутренний голос. Доброта? Война вынужденная, на войне все вынужденное, а от добровольцев отбоя нет. К чему тащить тех, кто не стремится? В такой цепи не может быть слабых звеньев. Ни единого.

Что же ты предлагаешь? Кликнуть добровольцев из добровольцев?

А почему бы и нет? Да, добровольцев из добровольцев. Но так, чтобы у колеблющихся был свободный выбор, не на глазах у всех. И — никого из штабных не предупреждать. Станут суетиться, отговаривать от такого шага. А он нужен. Для всех. Для тех, кто смалодушничает. И для тех, кто пойдет. Для них даже нужнее. Ох как будет трудно!

Он бросил папиросу, встал, нахлобучил ушанку.

Все, товарищ майор, точка. Приступаем.

В 18.00 отряд был построен. Начальник штаба Котанов доложил:

— Товарищ командир, отряд в количестве двухсот семидесяти трех человек в полном боевом порядке построен.

Куников обратился с короткой речью. Напомнил, что в ближайшие часы отряд войдет в соприкосновение с превосходящими силами врага. Для высадки выбран участок побережья, лишенный воды, ни ручьев, ни грунтовых вод, такие участки охраняются несколько слабее. Но это в первый момент, потом враг навалится всеми силами. Отступать на плацдарме некуда. Среди тех, кто стоит сейчас в строю, будут и раненые и убитые. Надо смотреть правде в глаза и не тешить себя надеждой на «авось пронесет».

— Уверен, что каждый из вас поступает сознательно. Уверен, что не лихость и не драчливость, а святая любовь к Родине и священная ненависть к врагу ведут вас в бой. Но все ли соразмерили с предстоящим свои силы? Пусть каждый сейчас же, пока не поздно, честно ответит себе на этот вопрос. — Пауза. — Те, кто не чувствуют себя в силах, кто вообще плохо себя чувствует, пусть выйдут из строя.

Ни шага, ни движения. Мертвая тишина.

— Товарищи, еще раз — не приказываю, прошу.

И снова молчание.

— Распустите бойцов на перекур, — сказал Куников Котанову, — и через десять минут постройте их снова. Те, кто постеснялся сейчас выйти, снова в строй могут не становиться.

Через десять минут отряд был построен. Котанов доложил:

— В строю двести семьдесят два человека.

— Сколько? — переспросил Старшинов. Один из бойцов не вернулся в строй…

— Двести семьдесят два, — повторил Котанов.

— Прекрасно, — громко сказал Куников. — Ведите личный состав на корабли.

Вот, сказал он себе, видишь, какие люди. Глаза его увлажнились, он вспомнил строчки Н. Тихонова: «Гвозди бы делать из этих людей. Крепче бы не было в мире гвоздей».

К 19 часам 3 февраля десантники подошли к причалам в районе Северной пристани мыса Тонкого. Погрузка личного состава была осуществлена четко и быстро. На катерах людей покормили, выдали вина для защиты от холода.

В 21 час 43 минуты отряд лег на курс следования в пункт развертывания в Цемесской бухте. До начала подвига оставались считанные минуты.

Воспоминание о прошлом (письмо сестры)[19]

…Когда я думаю о Цезаре, я раньше всего вижу, ощущаю всем существом его удивительно легкую походку, внутреннюю пластичность, ловкость, ладность каждого движения. В юности сложенный как молодой бог, по канону Поликлета, он к 30 годам стал массивнее, шире, но сохранил ту же легкую, мягкую, неслышную поступь, порывистую точность движений. Он казался существом ясным и гармоничным. Мало кому было дано проникнуть в его сложный душевный мир. Но этим внешним впечатлением, этой ладностью своей он привлекал людей с первого взгляда.

Потом поражала его жадная заинтересованность во всем, что есть на земле: интерес к миру, к людям, к технике, к литературе, к политике, к истории — к жизни. И была в этой заинтересованности какая-то веселая одержимость. Это не было верхоглядством, нет. Он был инженером по призванию, по убежденности, по страсти. Он иногда с шутливой гордостью повторял: «Я потомственный инженер». И радовался тому, что сын его будет инженером третьего поколения.

Он был воспитан революцией и с воздухом эпохи военного коммунизма и своей комсомольской юности впитал убеждение, что мир можно, а значит, нужно перестроить. Он не верил в неизменяемость вещей. Он и инженером стал потому, что созидание было сущностью его натуры. Я помню, как на берегу Волги, на пляже, он случайно среди камешков нашел гайку. И тут началось: «Лена, слушай, ты знаешь, как это сделано?» Честно признаюсь, меня никогда не волновали проблемы холодной обработки металлов. Но разве можно было слушать без интереса то, что говорит Цезарь? Сам того не сознавая, он обладал величайшей тайной ораторского и актерского искусства. Он настолько был заинтересован сам и так динамична, активна была его мысль, что он немедленно заражал слушателей.

Изменить мир, изменить человеческие души, строить, созидать, приходить на помощь — эта потребность жила в самых сокровенных глубинах его естества. Это не было рационально сконструированным планом жизни, это была его натура, его характер, это был Цезарь. Он ходил по жизни как хозяин, вмешиваясь во все, что казалось ему несправедливостью, нелепостью, уродством.

Я не видела человека более разносторонне одаренного. Талантливость плескалась в нем, переливаясь через край, сверкая и вспыхивая — и в шутливой стихотворной записке, и в веселой болтовне, великим мастером которой он был (я не знаю никого, с кем можно было бы «трепаться» так самозабвенно, до одури, падая от смеха, доходя до головокружительной, карнавальной абракадабры), и в написанной в случайный свободный час пикантно-дурашливой поэме, и в инженерной изобретательности, молниеносной быстроте ориентировки, в государственном масштабе мышления.

Я помню, как один мой приятель, художник, познакомившись с Цезарем, сказал мне на другой день: «Боже ж мой, какой богатый человек!»

Вот это душевное богатство, эта безграничная щедрость — это и тянуло к нему людей, друзей, женщин.

Но разве рассказать обо всем этом — со множеством примеров, воспоминаний, эпизодов — значит рассказать всю правду о Цезаре?

Я помню, как однажды в Ленинграде, идя с ним вдоль Екатерининского сквера, я сказала, что вот как хорошо жить на улице Росси: Игорь подрастет и сможет сам бегать во Дворец пионеров (Игорю было года три). Цезарь усмехнулся горько и насмешливо спросил: «Неужели ты способна загадывать на несколько лет вперед?»

А сам техническими перспективами мыслил на десятилетия.

Разве я могу забыть строчки его стихотворного послания родителям? Написано это походя, не отшлифовано, рифмы хромают. Но мысль — трагическая и беспощадная — пульсирует в этих корявых строках так, что становится страшно: «День настанет большой проверки, декрет скажет — и я пойду. Киловатты людской энергии красной нефтью отопят войну». А был это 1929 год и Цезарю было 20 лет!

Эти стихи написал тот же человек, который писал мне в одном из писем в первые дни войны, что не может больше сидеть в редакции, что готов броситься под гусеницы любого немецкого танка, чтобы хоть на мгновение задержать его движение к Москве. Но когда он пошел на войну, он воевал не эффектными романтическими порывами, а воевал как инженер, рационализатор военной техники, воевал как интеллигент высочайшей духовной культуры, как воспитатель, созидающий души своих бойцов.

Озорной, бесшабашный, влюбленный в жизнь, яростный в работе — и человек, живущий в сознании неизбежной гибели. Как все это рассказать? Цезарь — современный из современников, человек великой эпохи, неразрывно связанный с нею, ею порожденный, ее творивший, за нее погибший.

Время «Ч»

К 24 часам 3 февраля отряд высадки демонстративного десанта прибыл в район развертывания в Цемесской бухте и лег в дрейф с потушенными огнями. Было темно кругом, нигде ни огонька. И тихо. Только волны плескались о борт.

В 0.51 капитан-лейтенант Сипягин дал зеленую и красную ракеты. Над угрюмыми темными водами два огонька взвились и тихо погасли. Катера развернутым строем двинулись к берегу.

В 1.00 небо позади них разверзлось — и сразу закипел разрывами недалекий низкий берег: по засеченным и пристрелянным огневым точкам открыла огонь особая групп; артиллерийских батарей НВМБ под командованием капитана Е.Н.Шкирмана. Снаряды рвались густо, и катера наращивали ход, не боясь теперь выдать себя звуком моторов.

В 1.03 торпедные катера ТКА-012 и ТКА-025 стремительно пересекли курс отряда и поставил» между ним и берегом дымовую завесу.

Совсем недалеко от берега темноту распороли ослепительные полосы, в грохот батарей вплелся устрашающий скрежет: это заработали реактивные установки со «Скумбрии».

В 1.10 вспышки разрывов отодвинулись в глубь вражеской обороны.

В 1.11 катера врезались в гальку пляжа на расстоянии примерно 200 метров друг от друга. Первым спрыгнул на гальку командир десанта майор Куников.

В 1.13 высадка была окончена. Командиры кораблей за спиной ушедшего в бой десанта выгрузили боезапас. Потери при высадке: 1 убитый, 3 раненых. Ошеломленные гитлеровцы, не видя цели, палили наугад.

Рассыпавшись по берегу, отряд в кромешной тьме вел беспощадный и яростный, до мелочей отработанный, жуткий для врага ночной бой.

Через десять минут на всем протяжении высадки первая линия обороны противника была прорвана. Бой был перенесен в глубину.

Тогда-то Куников и передал открытым текстом свою знаменитую радиограмму. (Как выяснилось впоследствии, противник отреагировал на нее желаемым образом.) А кодированная радиограмма гласила: «Начальнику штаба базы. Закрепился на берегу, высылайте второй эшелон».

А.В.Свердлов немедленно отдал приказ второму и третьему эшелонам форсировать Цемесскую бухту. Отправкой эшелонов руководил капитан 3-го ранга Н.Я.Сидельников. Около 4 часов утра боевые группы второго и третьего эшелонов под командованием старших лейтенантов И.В.Жернового, В.А.Ботылева, Н.М.Ежеля, П.И.Дмитряка и И.Е.Лукашова высадились на берегу и перешли в наступление.

В 4 часа командир 1-й боевой группы старший лейтенант Дмитряк сообщил, что штабная группа высадилась справа от Рыбзавода. В 7 часов донес Ботылев: «Нахожусь на рубеже море — шоссейная дорога, напротив 22-й школы. Имею 20 процентов потерь».

Получив эти первые донесения об успешном продвижении десантников, Свердлов в 10 часов утра радировал Куникову: «Командир благодарит за успех».

В эти первые часы основная задача Куникова и Котанова заключалась в том, чтобы объединить высадившиеся группы общим командованием. В кратчайший срок в сложной обстановке единое командование и эффективное управление всеми высадившимися подразделениями были установлены, сигналы и принципы действия доведены до всех.

В течение ночи на плацдарм было высажено более 800 человек. Было захвачено 9 орудий противника, занято несколько кварталов в южной части Станички и береговая полоса вдоль железнодорожного полотна. Существование плацдарма стало реальностью. Тем не менее обстановка сложилась тяжелая. Сказывалось многократное превосходство противника, отсутствие артиллерии и острая нехватка боеприпасов. Сколькс бы ни стремились десантники захватить с собой боеприпасов даже в ущерб пище и воде, надолго их хватить не могло. Жесточайший бой по выкуривании противника из его укреплений, а затем — оборона от многократных массированных вражеских атак. Штурмовики Ефимова на бреющем полете сбросили патроны — неточно. Десантникам удалось подобрать лишь часть сброшенных боеприпасов.

В этот первый день существования Малой земли планы гитлеровского командования были отмечень наивным стремлением побыстрее прикончить эту внезапно выползшую козявку и восстановить тишину на окраине Новороссийска. План предусматривал ударами с флангов отрезать отряд от моря, а затем уничтожить. Еще один удар предполагалось нанеста в центр, чтобы расчленить десант на части. Наступление обеспечивалось поддержкой артиллерии, авиации и танков.

В 16 часов 40 минут командир десанта радировал: «Противник наступает с кладбища и домов Станички. Прошу огонь в этот район. Также атакует с лагеря к Рыбзаводу. Сброшенная посылка не реализована». (Имелись в виду сброшенные штурмовиками боеприпасы.)

В 17 часов 25 минут, окаймляя десант, на врага обрушилась едва ли не всей мощью артиллерия базы под командованием подполковника М.С.Малахова — дивизионы майоров М.В.Матушенко, Ю.И.Неймарка и капитана И.Я.Солуянова. В 18 часов 20 минут Куников сообщил: «Свердлову. Сильный нажим противник оказывает из района кладбища на занятые нами районы Станички. Со стороны Мысхако нажим прекращается, замечается групповой отход с Мысхако в Новороссийск».

Так завершался день. Куниковцы ждали ночи, ждали передышки и подкрепления. Но к ночи шторм набрал силу. Стало ясно, что значительной помощи не будет.

Глубокой ночью Куников и Старшинов сидели в штабной землянке у железнодорожного полотна. Большая часть землянки отведена была раненым. Хриплые вздохи и бормотание нарушали тишину. Снаружи доносились редкие разрывы снарядов: активных боевых действий противник ночью не вел. Старшинов затянулся трофейной сигаретой. Он слушал.

— Продовольствия мало, но это полбеды, — размышлял Куников. — Воды нет. Патронов практически тоже нет. Десант у Южной Озерейки, судя по всему, потерпел неудачу, следовательно, завтра все освободившиеся силы навалятся на нас. С другой стороны, неудача основного десанта делает наш десант основным. Штормить долго не может, ну, еще день, не больше. Через сутки непременно придет подкрепление, придут большие силы. Но эти сутки… тяжелые будут сутки…

— Люди устали, Цезарь Львович, теряют осторожность. Вот что меня тревожит, — сказал Старшинов.

Куников глянул сбоку, склонив голову. Старшинов уже знал этот жест: попало в цель. «Эх, товарищ майор, — подумал он, — что ты за человек за такой, все хватаешь с полуслова. С такими людьми, как ты, жить, бы и жить. Но коротка фронтовая дружба. Убьют завтра меня или тебя — и амба. Только память останется на всю жизнь, вечная память и вечная боль».

Вот он сидит, курит. Ватник распахнут, на груди на треугольной ленточке (таких теперь и не увидишь) единственная награда — мирная медаль «За трудовое отличие». Чепуха какая с этим наградами. Правда, ему бы сейчас в награду пару часов сна с гарантией, что ничего не произойдет. Контр-адмирал Холостяков такое практикует: наградить не в его власти — так отправляет отличившегос денька на три в дом отдыха отоспаться и насладиться тишиной…

Мысли их текли согласно. О том же примерно думал и Цезарь: о людях, о своем замполите. Как повезло, что такой славный парень, отважный, умница, тактичный, надо бы ему отдохнуть, да где там! Теперь, пока темно, предстоит обойти всю линию обороны, все осмотреть лично, проследить за эвакуацией раненых, хотя бы подальше от огня, если уж нет возможности отправить в тыл. И, конечно, вскроются бреши в обороне, а чем же их затыкать?..

Вот поднял голову, лысую, лобастую, добрые темно-карие глаза, добрый рот с загнутыми кверху уголками, твердый подбородок с ямочкой, большой добрый нос, большие уши… «Редко встретишь лицо, на котором столько твердой доброты», — думал Старшинов. Трет ладонью щеку, где-то в сознании, должно быть, мелькает: надо бы побриться… Встал. Пора. Надевает ушанку, застегивает ватник, ремень с ножом, с пистолетом…

К утру 5 февраля германское командование сознавая опасность существования неконтролируемой линии побережья в непосредственной близости от Новороссийска, подтянуло к Малой земле две свежие дивизии, в том числе одну горнострелковую. Всю ночь линия побережья подвергалась интенсивному обстрелу. С утра огонь батарей сосредоточился вдоль передней линии обороны плацдарма. В воздухе закружились вражеские самолеты. Плацдарм сотрясался от взрывов.

Десантники тоже получили ночью подкрепление — 200 человек. Но кончались боеприпасы. На каждого бойца оставалось по диску на автомат, по две-три гранаты. Не было воды. Утром прошел дождь. Скупую, пропахшую гарью влагу собирали по каплям.

В результате ночного обхода принято было решение придерживаться той же гибкой оборонительной тактики, которая была применена в дневном бою 4 февраля. Особое внимание обратить на самоконтроль, так как вследствие усталости и ожесточения возможна неверная оценка обстановки, неоправданный риск, лихачество — недопустимые, ставящие под удар общее дело. Беречь патроны, стрельбу из автоматов вести по ясно видимым целям с расстояния не более 50—100 метров и только одиночными выстрелами. Гранаты бросать в исключительных случаях, по большим группам противника, с расстояния, гарантирующего попадание. Максимально использовать трофейное вооружение и боеприпасы, собрать весь боезапас с убитых; беречь продукты питания, и особенно воду, суточную норму сократить втрое. Создать две группы особого назначения и использовать их в качестве подвижного резерва для оказания помощи на наиболее критических участках обороны.

Группы особого назначения в отряде особого назначения…

Ими командовали коммунисты Николай Кириллов и Кондрат Крайник.

Как описывать день 5 февраля? Пусть все, что вы знаете о Великой Отечественной войне, встанет перед вами, читатель: пограничные заставы и Брестская крепость, дни Ленинграда и Сталинграда, сквозные раны и смерть, вырывающая землю из-под ног.

Во второй половине дня, потеряв голову от бесплодных потуг, фашистское командование прибегло к глупейшему психологическому маневру. Вдоль переднего края были установлены громкоговорители. Голос на ломаном русском языке вещал:

— У вас нет ни патронов, ни пищи, ни воды. Дальнейшее сопротивление бесполезно. Германское командование гарантирует вам жизнь, а вашим раненым лечение. Если вы проявите ненужное упрямство, германское командование распорядится одним ударом сбросить вас в море. Тогда не ждите пощады.

Зловещее затишье воцарилось на плацдарме. Плыли по небу растрепанные тучи, не обещавшие более дождя. Усталые бойцы осматривали оружие, пересчитывали патроны. Немцы ждали. И вдруг из балочки, где лежали раненые, слабо зазвучала на мотив «Раскинулось море широко» знакомая каждому десантнику песня о Севастополе:

И если, товарищ, нам здесь умирать,
Умрем же в бою, как герои.
Ни шагу назад нам нельзя отступать,
Пусть нас в эту землю зароют.

Песня ширилась. Пересохшими и растрескавшимися губами ее подхватили вдоль всей оборонительной линии. Суровый мужской хор гремел над плацдармом. Под эту песню закрывались глаза умирающих, вложивших в нее последнее дыхание…

Во второй половине дня танки противника и цепи автоматчиков проникли в расположение штаба десанта. Горстка людей, мозг десанта, они и не подумали отступить. К счастью, подоспел Николай Кириллов со своими ребятами и ружьями ПТР. Один танк был подбит, остальные, пятясь, скрылись из виду.

На протяжении 5 февраля на различных участках обороны было отражено от 12 до 17 атак противника. Нигде десантники не отошли с позиций ни на шаг. Там, где немцам удавалось прорваться по трупам героев, положение восстанавливалось неистовыми ударами групп специального назначения Кириллова и Крайника.

— И шо это они с нами кантуются? — вытирая лоб, удивлялся неунывающий одессит Владимир Сморжевский. — И сказали ж ясно, шо одним ударом сбросят в море. Громко, по радио. Ну, так надо же сбрасывать, в чем же дело? Пардон… И кто же следующий?

«Следующий» не заставлял себя ждать. И снова приходилось говорить «пардон»: Сморжевский не привык напрасно тратить патроны.

Из письма Куникова командиру НВМБ Г.Н.Холостякову:

«Старший краснофлотец товарищ Сморжевский истребил лично за два дня боев 27 фашистов, из них 4 офицеров. Уничтожил пулеметный расчет. Он просит передать Вам трофейный пистолет, взятый им сегодня в бою».

(Участвуя в штурме Новороссийска в сентябре 1943 года в составе куниковского 393-го Отдельного батальона морской пехоты, В.Сморжевский водрузил знамя над вокзалом. 23 января 1944 года, в первый день длительных и кровопролитных боев за Керчь, младший лейтенант Владимир Сморжевский пал смертью героя со знаменем в руках.)

Тяжелораненый Алексей Тарановский продолжал руководить обороной своего участка. У него осталось десять бойцов. На них шли танки и автоматчики. Десантники стояли насмерть, но не пропустили врага. Когда подоспел Кириллов со своими людьми, в живых оставалось четверо. Все были изранены. Пространство перед позицией было сплошь усеяно трупами в серо-зеленых шинелях.

Дважды раненный. Сергей Белов поднимал свое отделение в рукопашные схватки. После третьего ранения он потерял сознание.

Краснофлотец Ювеналий Серов с тремя ранеными товарищами оказался в окружении. Близким разрывом гранаты был разбит пулемет, из которого он отстреливался, а Серову перебило осколком правую руку. Краснофлотец подполз к ящику с трофейными гранатами, с трудом оторвал крышку и стал метать гранаты левой рукой. Взрывные шнуры вырывал зубами.

Семнадцать атак отбил на правом фланге отряда пулеметчик Павел Потеря со своим музейным «максимом». Когда патроны кончились, он зарыл пулемет в землю и взялся за трофейное оружие. После очередного налета вражеской авиации Потерю в бессознательном состоянии извлекли из-под земли.

По-прежнему мощно поддерживала десант артиллерия базы.

Несмотря на плохую погоду, самоотверженно помогали десантникам штурмовики-«илы» полка Мирона Ефимова. Несколько раз они пытались сбросить боеприпасы, продовольствие, медикаменты. Сильный зенитный огонь не позволял снизиться. Все-таки часть патронов куниковцы подобрали, и это пришлось как нельзя кстати.

Весь день командир десанта обходил позиции, появляясь там, где было всего жарче, хладнокровно определял по звуку степень опасности очередного «гостинца», не спеша ложился, если было необходимо, поднимался; отряхивался и шел дальше. Фляга его была полна, но он не прикасался к ней. Это была, вода для раненых. Здоровым он говорил только два слова: «Надо, дорогой». Раненых устраивал поудобнее, поил водой, подбадривал, уверял, что, как только стемнеет, придет подкрепление, будет вода, много воды, и всех эвакуируют на Большую землю. Времени успокаивать не было, но он не считал, что его можно потратить более рационально. Ничто на свете не было для него важнее этого — утешить и подбодрить боевых друзей, родных духом и плотью, совместным подвигом, совместно пролитой кровью. Прощаясь, он крепко целовал каждого, и они отвечали ему слабыми обескровленными губами. Его посещение внушало уверенность, что жизнь не кончена и враг не доберется до них, обессиленных и беспомощных, пока есть на плацдарме хоть один защитник.

К исходу 5 февраля немецкое командование подсчитало потери. Они были огромны. Ни одна из задач дня не была выполнена. Не только разрезать, но даже вклиниться в оборону десантников и потеснить их не удалось нигде.

На плацдарме итоги дня оценивали скупыми словами: линия обороны удержана на всем протяжении, люди дрались умело и хладнокровно; не раненых почти нет, но оставаться в строю с легкими ранениями — уже норма. Если удастся раздобыть боеприпасов и воды, то на протяжении 6 февраля десантники удержат плацдарм, даже если подкрепление не прибудет и в эту ночь.

Надо ли говорить, что стояло за этим суховатым выводом?

Все-таки, пожалуй, надо. Нынешнее поколение выросло в мире[20], и для многих самым сильным физическим страданием был обыкновенный вирусный грипп.

Что ж, оттолкнемся от этого гриппа, как от состояния, знакомого всем. Стоит лишь припомнить: температура, озноб, сонливость, слабость, апатия и безразличие, ничего не хочется, лечь, не двигаться. и не дай Бог, чтобы кто-то потревожил. Болеть особенно ничего не болит, разве только голова или немного живот… А если заставить нас встать, работать? Допустим, рыть землю. А если драться?

А если пуля в желудке? Если разорвано легкое? Если в перебитом бедре нагноение и красная гангренозная полоса ползет к животу? Если нет воды и температура 41°, а над головой холодное февральское небо и комья земли от разрывов сыплются на лицо? Если от боли синеет под ногтями и мутится разум? Если с перебитыми ногами надо не уйти от пулемета и час, и два, и три? Или совсем не уйти…

Это было. И совершали это обыкновенные люди, не силачи какие-нибудь, нет, обыкновенные в полном смысле слова — в самом высоком смысле.

5 февраля в 22 часа 30 минут канонерская лодка «Красный Аджаристан» подошла к плацдарму южнее пристани рыбозавода. Спустя 40 минут севернее этой пристани подошла к берегу «Красная Грузия». Несмотря на сильный шторм, сопровождавшийся снежными зарядами, в эту ночь на плацдарме были высажены 255-я бригада морской пехоты полковника А. С. Потапова, часть 165-й стрелковой бригады и часть отдельного парашютно-десантного полка.

Борьба в одиночку кончилась.

Из обращения к куниковцам:

«Краснофлотцы и командиры отряда майора Куникова! Мы, краснофлотцы и командиры 255-й бригады морской пехоты, восхищены вашим мужественным сражением с фашистскими оккупантами. Вы обеспечили плацдарм для высадки десанта морской пехоты. Мы выражаем вам чувство великой братской солидарности…»

Уже получена шифровка из штаба НВМБ, назначавшая майора Куникова старшим морским начальником на плацдарме: контр-адмирал Холостяков не намерен отпускать из-под своего начала такого офицера. Одновременно командующий флотом приказал при первой возможности отвести с фронта уцелевших людей Куникова и передать их в распоряжение старшего морского начальника на плацдарме. Только непосвященному это могло показаться облегчением: береговая линия была адом. Не раз потом бывалые солдаты говорили новичкам при очередном огневом налете: «Что здесь?! Сидишь себе в укрытии… Вот на берегу — там действительно жуть!»

В обязанности старшего морского начальника на плацдарме входило все, что касалось приема судов и погрузки на суда. Если вспомнить об одном только шквале огня, всякую ночь опустошавшем береговую полосу, то и этого будет довольно, чтобы представить условия работы. Но чинить и строить причалы приходилось даже не ночью, а днем…

Вечером 6 февраля, по окончании трудного и, в общем, успешного дня, Куников сидел на КП полковника Потапова, собираясь с силами, чтобы идти к берегу принимать суда. Страшная усталость сделала его молчаливым, но лицо было так же спокойно и ни один обращенный к нему вопрос не оставался без обстоятельного ответа.

«В принципе все люди одинаковы и отличаются только одним — умением вести себя…» Вряд ли он помнил теперь это свое высказывание. Да и к чему было помнить? Всю жизнь он воспитывал себя, принципы становились чертами характера, помнить уже не требовалось. Вряд ли он вообще думал в этот момент о чем-то отвлеченном, не относящемся к задачам предстоящей ночи, разве лишь о том, что хорошо бы уснуть…

(Спустя 30 лет Федор Евгеньевич Котанов вспомнит об этих днях: «Даже до сих пор кажется, что мы в течение пяти суток, с 3 по 8 февраля, не ели, не пили и сна не знали».)

Уснуть — это была сладостная мечта. Но обязанности и предстоящие дела — они держались в сознании подспудно, так прочно и глубоко, что и перед смертью, потеряв сознание, он бредил только ими — своими обязанностями, сознанием ответственности.

— Трудное у вас задание, Цезарь Львович, — сочувственно сказал Потапов. — Этакой хаос в порядок приводить…

Цезарь усмехнулся:

— А у меня характер такой, что я люблю хаос приводить в порядок. — Полковник покачал головой. — Дело не в этом, товарищ полковник. С хаосом все постепенно образуется. Может быть, совсем недолгим будет хаос, если мы по-прежнему будем наступать ночью.

— Противник в несколько раз превосходит нас мощью огня.

— Верно, — согласился Цезарь, — мощь огня у них солидна. Однако ночью мои разведчики проходят до центра города. Таким же путем могут пройти и штурмовые отряды. Ночью захватывать опорные пункты, днем их отстаивать, следующей ночью развивать успех. Так мы добьемся максимальных результатов при минимальных потерях.

— Что ж, я подумаю об этом, — сказал Потапов. — Как дела на побережье?

— Успех в сторону Мысхако позволяет создать второе окно для грузопотоков. Выхожу в Алексино, буду строить причал. Завтра пятьдесят пленных румын будут днем чинить пристань рыбозавода…

— Ко мне есть претензии?

— Да, товарищ полковник. В моем распоряжении нет подчиненных.

— Да поймите, Цезарь Львович, не могу я снять с фронта ваших людей!

— Двести человек не делают погоды в многотысячном гарнизоне.

— Делают! «В десанте и один воин» — не ваши ли слова? А тут двести воинов. И каких! Они же как цемент.

Это был больной вопрос. Значение и роль этих двухсот среди восьми- или даже десятитысячного гарнизона плацдарма определить вовсе не просто. Существование на плацдарме далеко еще не стало бытом. Буден не было. Каждый день отличался от предыдущего, каждый был неповторим: противник еще не исчерпал средств, которыми надеялся подавить защитников Малой земли. Армады самолетов, массированные танковые атаки, многочасовые артобстрелы, психические атаки автоматчиков… И все это на небольшом пространстве. Здесь даже обстрелянным немудрено было растеряться. Здесь только куниковцы и не терялись. Они были даже не столько надежнейшим резервом, сколько примером хладнокровия, презрения к смерти и высочайшего чувства долга.

Лично для него нахождение отряда на передовой было тяжело вдвойне: днем он по-прежнему участвовал в боях, кроме того, планировал свои действия как старшего морского начальника на плацдарме, а ночью у береговой полосы осуществлял намеченное днем.

…Они еще немного поговорили об использовании обещанных командованием танков, и Куников поднялся:

— Разрешите идти, товарищ полковник?

— Да вы же на ногах не стоите! Поспите немного, я велю, чтобы вас не будили хотя бы пару часов.

— Спасибо, но это совершенно невозможно.

Ночь он провел на берегу, принимая транспорты и стремясь подавить яростный фланкирующий огонь противника, препятствовавшего приему судов.

Днем 7 февраля части десанта продолжали бои за расширение плацдарма. К исходу дня бои шли на Красноармейской улице Новороссийска, на Суджукской косе и на мысе Любви. Последнее существенно облегчало ночную высадку. За день было уничтожено 4 танка и 2 самоходно-артиллерийские установки.

Ночь на 8 февраля Куников снова провел на берегу, принимая сейнеры и катера и обеспечивая погрузку раненых. Противник по-прежнему обстреливал берег.

В эту ночь погиб один из тех, с кем был пройден весь боевой путь, — москвич Леня Хоботов. Их всего трое оставалось — тех, кто был с самого начала в 14-м отряде водного заграждения: Куников, Маша Виноградова и Леня Хоботов…

Подавленный известием, Цезарь под утро появился на медпункте в районе рыбозавода. Здесь было много раненых, некоторые получили ранения при высадке, не успев вступить в бой. Врачи сестры оказывали им первую помощь, готовили е отправке. Среди медицинского персонала Куников увидел Машу Виноградову.

Осведомившись о количестве раненых, он подозвал ее:

— Почему ты здесь? Идём, твое место при отряде.

Они вышли, и Куников сказал:

— Леня Хоботов погиб…

Виноградова споткнулась, приостановилась. Куников шел дальше, глядя в сторону Суджукской косы. Светало. Небо становилось серым. Над головой заныли немецкие самолеты, сбросили бомбы. Сзади рвануло, оба оглянулись: крупнокалиберная бомба топала прямо в блиндаж медпункта, откуда Куников только что забрал Машу…

8 февраля отряд спецназначения продолжал сражаться в рядах защитников Малой земли. Куников, руководя боевыми действиями отряда, в полной мере выполнял функции старшего морского начальника. В этот период задача в значительной степени состояла в том, чтобы неизвестно откуда достать бревна, доски и гвозди для ремонта и строительства причалов. Береговую полосу нужно было не только оборудовать, но и охранять. Он знал своих великолепных помощников — Котанова, Старшинова, — верил им и все же предпочитал видеть все собственными глазами. В конце концов, работа теперь была сродни его мирной профессии, а в этом он, инженер и хозяйственник, не имел себе равных. И он шагал по берегу из конца в конец под вой снарядов и бомб, не пригибаясь, по едва заметным тропкам, проложенным через минные поля, днем и ночью, во тьме и под предательским светом прожекторов. Он успевал всюду, и его лаконичные указания никогда не бывали лишними.

Одна из последних фотографий Куникова. Он снят в полуанфас. Шапка с опущенными ушами. Ватник застегнут на все пуговицы, кроме верхней. Лицо твердое, осунувшееся, бесконечно усталое. Печальные складки у доброго рта: слишком много потерь. Лицо человека, который все знал, все мог понять, а в свое время и простить, но который теперь судил о людях и их поступках вынужденно жесткими мерками войны. Отсюда его грусть, отсюда и непреклонность. На войне как на войне.

Это поразительная фотохарактеристика. Но в военное время для военной газеты нужно нечто менее сложное и более очевидное…

— Цезарь Львович, вы же сами газетчик, вы понимаете, что нужно сейчас газете…

Куников устало улыбнулся и ушел в блиндаж. Спустя минуту он появился. Уши ушанки были подняты и аккуратно завязаны, вокруг ватника затянут ремень, на ремне слева кинжал, справа пистолет, на груди автомат, лицо сосредоточенное и спокойное, взгляд устремлен повыше объектива, повыше голов репортера… «Снимайте меня, дружище, поскорее и отпустите к моим заботам».

И все-таки хорошо, что оно есть, это фото. Потому что оно — удивительный по законченности моментальный портрет солдата-гражданина. Оно олицетворяет мирного человека, которого заставили воевать. «Я не могу назвать себя героем не совсем понимаю, что это такое. Подозреваю, что это занятие, на которое способны все». «Ну что ж, — говорит это лицо, — мы этого не хотели. Но пришлось, будем воевать. А вы, начавшие войну, вы запомните нас и детям закажете помнить. Вы знали нашу доверчивость, наше миролюбие, нашу терпимость. И, получив жестокий урок, тысячу раз проклянете свое вероломство».

«Герои не умирают…»

Это лишь звучная фраза. Умирают герои. Память о них — благодарная, святая память — не умрет, будет жить вечно. И в этом — великий смысл человеческого бессмертия.

М. Виноградова — В. Никитину:

«…Хочу сообщить вам о большой утрате. Погиб майор Куников. Это случилось при мне, в самое последнее время. Когда сформировали отряд, я попала вместе с ним. Выполнили свою задачу, и нас сняли с передовой. Ночью он пошел принимать танки на «Косу» и подорвался на немецкой мине. Он шел под снарядами, и один из них, попав на минное поле, взорвал мину. Осколок очень маленький, но поранил кость и ее же осколками нанес ранения в области поясницы. Это случилось около трех часов ночи, а в четыре я пришла к нему, он находился в двух километрах от штаба. Перевязала его, переодела в чистое белье и эвакуировала в госпиталь (в Геленджик. — П. М.). Там сделали ему операцию.

Он был очень плох, а я у него все время сидела. В памяти бывал редко, а больше бредил — ругал, командовал…

14-го его хоронили. Была вся база…»[21]

Из книги воспоминаний Н. В. Старшинова:

«Офицер штаба нес на маленькой подушечке одну-единственную награду павшего на боевом посту воина — мирную медаль «За трудовое отличие»…

Когда Георгий Никитич Холостяков предоставил мне слово, я почувствовал у горла комок. Спазма мешала промолвить даже слово. Невероятным усилием воли заставил себя что-то сказать — несколько слов… Слезы, слезы, которых я у себя не помнил с детства, потекли по щекам. Я умолк.

Молчали и тысячи присутствующих на митинге людей.

А слезы текли и текли. Я не стыдился их, Дальнейшее происходило словно в тумане. Выступления. Клятвы. Слезы…»

Эпилог

Нет ни одного сколько-нибудь систематического изложения событий Великой Отечественной войны, в котором не упоминалась бы высадка в Станичке и имя ее легендарного командира. «Суровой штормовой ночью в феврале 1943 года десантный отряд армии, возглавляемый майором Цезарем Львовичем Куниковым, сделал то, что казалось невозможным», — сказал на торжественном заседании, посвященном присвоению городу Новороссийску почетного звания «Город-герой», Л. И. Брежнев.

Завоевание плацдарма не привело к немедленному освобождению Новороссийска. Но там, на Малой земле, были проявлены такие высоты духа, такое мужество, стойкость и товарищество, которые изумили и долго еще будут изумлять человечество и которые связали ту новую историческую общность, что зовется советским народом, самой неразрывной из всех связей — совместно пролитой кровью.

Можем ли мы нынче, в нашей мирной и благоустроенной жизни, представить, что это такое было — Малая земля?

Обширная территория, плоская, без деревца, без кустика, без единого целого строения, почти без пресной воды, без оврагов и балок, этих верных естественных укрытий солдата. Все это простреливалось насквозь, перепахивалось огнем и металлом. По одиночным бойцам стреляли из пушек. Часами висела над плацдармом авиация противника. Орудия, наведенные по данным дневной пристрелки, ночью засыпали берег тысячами снарядов. Вражеские катера и подлодки били торпедами в пляжи, в причалы, в береговые обрывы, обваливая их на раненых, укрывшихся в ожидании эвакуации.

В связи с захватом плацдарма командование Северо-Кавказского фронта сформировало 18-ю десантную армию, в состав которой вошли все части и соединения, действовавшие в районе Новороссийска, в том числе на Малой земле. 16 февраля командование 18-й десантной армии (командующий генерал-лейтенант К.Н.Леселидзе, начальник штаба генерал-майор Н.О.Павловский, член Военного совета генерал-майор С.Е.Колонии, начальник политотдела полковник Л.И.Брежнев) приняло на себя оперативное руководство войсками.

Смехотворно звучали строки донесения германского командования в районе Новороссийска командованию армий группы «А», датированного 4 февраля: «Второй участок высадки строго южнее Новороссийска отрезан. Командование 5-го армейского корпуса надеется до наступления темноты очистить местность».

Местность действительно пришлось очистить: со считаных квадратных метров плацдарм увеличился до 40 квадратных километров.

Костью в горле был этот плацдарм в планах гитлеровского командования. Скрежеща зубами, оно готовилось к его ликвидации, не жалея для этого сил.

«Много раз я был на переднем крае боевых порядков частей на «Малой земле», — сказал Л.И.Брежнев при вручении ордена Ленина и медали «Золотая Звезда» городу-герою Новороссийску. — Должен признаться вам, товарищи, что более тяжелых и кровопролитных боев, чем на «Малой земле» я, пожалуй, не видел за все четыре года пребывания на фронте.

Особенно памятны апрельские дни, когда враг получил приказ — любой ценою разгромить и сбросить в море малоземельцев. Вспоминается день 17 апреля 1943 года…»

17 апреля 1943 года четыре отборные полнокровные дивизии при поддержке многочисленной артиллерии и четырех воздушных эскадр ринулись на решающий штурм плацдарма с целью ликвидировать его. Клятву командующий ударной группировкой генерал-лейтенант СС Ветцель дал лично фюреру и по древнему тевтонскому обычаю скрепил ее, расписавшись кровью.

Каскады огня захлестнули плацдарм. После многочасовой артиллерийской и авиационной подготовки пьяные эсесовцы шли в атаку в полный рост, полагая, что впереди уже не осталось ничего живого…

25 апреля обескровленный огромными потерям противник вынужден был прекратить бесполезные попытки наступления и перейти к обороне. Командующий ударной группировкой уже не кровью, а обыкновенными канцелярскими чернилами доносил фюреру, что плацдарм ликвидировать невозможно, потому что его защищают «не люди, и даже не фанатики, а дважды моряки и трижды коммунисты».

— Ну что же — правильная оценка! — под бурные аплодисменты новороссийцев резюмировал на торжественном митинге Л. И. Брежнев.

В одном из последних писем Куников написал: «В войне, как в гигантском котле, разварились и выплыли на поверхность отходы людские, шлак, осталась чистая сталь. И эта сталь, принявшая закалку в огне боев, занеслась над врагом. Расплата будет страшной».

Да, на Малой земле не было трусов. Каждый ее защитник — герой, каждый достоин самых высоких воинских почестей. Уже одно пребывание на этом насквозь простреливаемом клочке земли было подвигом. Каждый рейс малютки из «тюлькиного флота» был актом высочайшего мужества. Каждая погрузка и выгрузка на берегу была демонстрацией бесстрашия.

Прибыть на Малую землю можно было только морем. Редкому суденышку удавалось достигнуть заветного берега и вернуться обратно, не подвергшись обстрелу, бомбардировке, торпедированию или встрече с минами. Но, несмотря на это, на Малой земле бывали командующий Черноморской группой войск Иван Ефимович Петров, командующий 18-й армией Константин Николаевич Леселидзе, командир Новороссийской военно-морской базы Георгий Никитич Холостяков, а чаще других начальник политотдела 18-й армии полковник Леонид Ильич Брежнев. Невозмутимое спокойствие, неторопливость, внимание к запросам людей, простота и обаяние снискали ему уважение среди личного состава плацдарма и моряков НВМБ. Всегда подтянутый и доброжелательный, он распространял вокруг себя атмосферу непринужденного спокойствия и уверенности в победе.

Море за кормою яростно ревет,
Катера с отрядом держат путь вперед.
Ночью над Мысхако шел девятый вал —
Куников с отрядом берег штурмовал.
Вперед, с «полундрой», хлопцы,
За мною, краснофлотцы!
Нас в бой майор ведет:
«За мной, новороссийцы,
Подбавим жару фрицам,
Нас пуля не возьмет!»
Мы давали клятву партии родной:
Биться беспощадно с черною ордой
И в огне жестоких, яростных атак
Вел вперед матросов коммунист-моряк.
Под Новороссийском жаркий бой идет,
Куников отряд свой в этот бой ведет.
Ты поверь, товарищ, слову моряка:
Не сдержать фашистам русского штыка…[22]

Они еще сидели в своих казематах из лучшего в мире новороссийского цемента. Они еще надеялись отсидеться.

Поредевший отряд куниковцев был выведен с передовой и отправлен на переформирование в Геленджик. Там его доукомплектовали людьми и присвоили наименование — 393-й отдельный батальон морской пехоты. Командовать батальоном стал капитан-лейтенант В. А. Ботылев (впоследствии Герой Советского Союза), заместителем командира по политической части по-прежнему остался капитан Н. В. Старшинов.

Батальон жил куниковскими традициями, готовился к новым боям по куниковской программе, тренировал новичков с куниковской настойчивостью.

В последних числах августа Н. В. Старшинова вызвали к начальнику политотдела НВМБ капитану 1-го ранга М. И. Бакаеву.

Позднее он вспоминал, как явился в кабинет начальника политотдела и четко доложил.

— Собственно, вызывал не я, — сказал Бакаев и обратился к находившемуся в кабинете полковнику в армейской форме: — Это и есть тот самый капитан Старшинов, о котором шла речь.

— А, первый комиссар Малой земли, — шагнул мне навстречу полковник. — Давайте знакомиться. Моя фамилия Брежнев.

Он предложил мне сесть.

— Вам, очевидно, известно, что в новороссийском десанте будут участвовать и наши армейские части. Так вот, есть просьба выделить 20–25 хороших ребят. Пусть они побеседуют с пехотинцами, обучат их, как надо вести себя при высадке, как вести бой в новых для них условиях. Надеюсь, такие люди у вас есть?

— Еще бы! — ответил за меня Бакаев. — В этом батальоне плохого человека найти трудно.

— И не найдете, — вставил я.

— Вот видите, — заметил полковник Брежнев, — я так и знал, поэтому и приехал за помощью.

Будучи начальником политотдела 18-й десантной армии, он сейчас прилагал все усилия к тому, чтобы как можно лучше осуществить психологическую подготовку, в которой заложено начало любого будущего успеха.

После этой беседы в политотделе мы выделили для обучения армейцев самых отважных, проявивших себя в схватках с врагом бойцов.

В глубокой тишине слушали пехотинцы армейских частей бесхитростные и полные суровой правды рассказы куниковцев о высадке, об их командире, о подвигах героев-десантников[23].

В ночь с 9 на 10 сентября 1943 года, совершив неслыханный по дерзости бросок, части десанта высадились в самом центре Новороссийска. Первыми были куниковцы. И, обгоняя их, гремела среди развороченных, полыхающих улиц песня:

Вперед, с «полундрой», хлопцы,
За мною, краснофлотцы!
Нас в бой майор ведет:
«За мной, новороссийцы,
Подбавим жару фрицам,
Нас пуля не возьмет!»

Пять суток в окружении, в самом центре обороны противника, моряки 393-го отдельного батальона морской пехоты вели непрерывный изматывающий уличный бой. С ними рядом дрался 1339-й полк подполковника С. Н. Каданчика и 255-я бригада морской пехоты полковника А. С. Потапова. Казалось, превосходящие силы врага вот-вот сомнут горстку советских воинов.

Но 16 сентября 1943 года над Новороссийском наступила тишина. Теплый ветер полоскал над развалинами израненные пулями алые знамена.

* * *

Ордена Отечественной войны 1-й степени город-герой Новороссийск. Многолюдный красивый город. Большие магазины. У книжных развалов толпится народ. Неторопливо движутся троллейбусы. Читаешь маршрут — и вдруг замирает сердце: «Вокзал — Малая земля». Так просто… Поселок Станичка уже включен в черту города, только зовется теперь Куниковка. Есть там и проспект Куникова. Все застроено современными домами — промытые стекла, яркие балконы, детвора шумит на площадках… И можно доехать троллейбусом.

А на Малой земле пустынно. По-прежнему ни деревца, ни кустика, и выгоревшая рыжая трава клонится печально к земле незабываемого подвига.

А в самом центре, в тихом парке между магистральной улицей и морем, на площади Героев, разделенные пьедесталом с чашей вечного огня, стоят лицом друг к другу два невысоких обелиска.

«Здесь похоронен Герой Советского Союза капитан 3-го ранга Николай Иванович Сипягин, командир дивизиона катеров, под руководством которого совершен героический прорыв в Новороссийскую бухту 10 сентября 1943 года. Родился 23 июня 1911 года. Геройски погиб 1 ноября 1943 года».

«Здесь похоронен Герой Советского Союза майор Цезарь Львович Куников. Под его руководством совершена 4 февраля 1943 года легендарная десантная операция на «Малую землю». Родился 23 июня 1909 года. Геройски погиб 12 февраля 1943 года».

Каждый час из-под чаши с вечным огнем, словно звучит сама земля, рвется простая и величественная мелодия «Новороссийских курантов». И в негромком ее звучании — та неизбывная память, которая наделяет героев бессмертием.

Его легко представить живым. Постаревший? Возможно. Располневший? Да, наверно. Все те же теплые и живые карие глаза, добрый рот с загнутыми кверху уголками, тот же праздничный карнавальный юмор.

Его легко представить живым. Его и тысячи, десятки, сотни тысяч других, известных и безвестных…

Имена… Их надо назвать — совершивших первый бросок ненастной февральской ночью. Хотя бы назвать тех, кто не был еще упомянут — не потому, что меньше других совершил, а потому, что тесные рамки повествования о Цезаре Куникове попросту не позволяют проследить достойную преклонения судьбу людей его десанта.

Филипп Рубахо, Михаил Кориицкий, Алексей Рыбнев, Иван Гребенщиков, Сергей Колот, Николай Алешичев, Владимир Вартанов, Кирилл Дибров, Владимир Кайда, Федор Савенко, Иван Лукашов, Николай Романов, Александр Ширшов, Петр Головко, Владимир Егоров, Капитон Плакунов, Отарий Джайяни, Георгий Волков, Иван Диденко, Александр Красюк, Виктор Климов, Михаил Ляшенко, Владимир Новожилов, Петр Смирновский, Иван Чугуевец, Василий Толстых, Степан Ткаченко, Дмитрий Хохлов, Алексей Шутов, Василий Чернов, Дмитрий Яицкий, Иван Макаренко, Яков Котелевец, Иван Коваленко, Зинаида Романова, Лидия Верещагина, Галина Воронина, Ольга Жерновая, Любовь Щетинина, Надежда Лихацкая…

Добровольцы из добровольцев.

Когда-нибудь не только эти, но все до единого имена участников легендарной высадки будут выбиты в камне на месте их бессмертного подвига.

А пока те из них, кто остался жив, — обыкновенные люди, и не отметишь их, когда они скромно идут в толпе. Награды свои они надевают только в памятные годовщины.

«Когда-нибудь мы вспомним это — и не поверится самим… А нынче нам нужна победа, одна на всех, мы за ценой не постоим…»

Они не постояли за ценой.

Танцуют на вечерах мальчики и девочки. Обучаются десантники, у которых сегодня есть то, о чем даже и не мечтал он для своих ребят. И мощь страны такова, какой желал бы ее видеть он, инженер довоенного времени. Вырос его сын, Юрий Цезаревич Куников, инженер третьего поколения. Живет наново отстроенный Новороссийск, Бороздит океаны белоснежный красавец танкер «Цезарь Куников».

«…В пароходы, в строчки и в другие долгие дела…»

А на прямой аллее, с которой открывается набережная, порт, бухта, стоят два невысоких обелиска. И в тишине раннего осеннего вечера кажется, что не обелиски стоят лицом друг к другу, а неразлучные в жизни и в смерти друзья. Беспокойно бьется между ними в чаше вечный огонь. Синеет небо. Деревья низко склоняются и шелестят. Тихо падает лист.

Мир на нашей земле.

1

Первая брошюрка о Цезаре Куникове, притом, кажется, в той же серии («Герои Советской Родины»), была издана ещё во время войны и принадлежала перу Якова Зиновьевича Черняка (1898–1955), историка литературы и общественного движения. В брошюрке всё личностное было сведено и не к минимуму даже, а вовсе к нулю. Но во время создания и этой книжечки не обо всем позволено было писать открытым кодом, и крайне была нежелательна ссылка на тех немецких генералов, которые поняли безнадежность гитлеровской затеи уже после поворота под Москвой.

Читатель сам найдет примеры коммунистической лексики в набивших оскомину блоках о революции/партии/комсомоле. (Что до понятия «советские люди», то этот вопрос более сложен. Похоже, что пресловутый «советский человек», несмотря на некоторые издержки, был оптимальным стереотипом желаемого члена общества.)

В одном из вариантов повести весь её оригинальный текст был заменен каким-то партийным трафаретом, для чего редакция приняла на работу некоего квази-редактора, с иголочки одетого красавца-парня. О нем зам. редакции Надежда Степановна Гудкова по окончании этой попытки подмены текста спрашивала у автора горьковской фразой: «Да был ли мальчик-то?»

Тем не менее, без оригинала, утонувшего где-то в недрах Политиздата, переработка текста выглядела бы размахиванием кулаками после драки.

Лишь необходимые примечания будут сделаны там, где в советское время пришлось обойти предмет многоточием или умолчанием.

(обратно)

2

Это был второй брак Татьяны Абрамовны. От Льва Абрамовича она родила дочь Елену, 1906 (впоследствии искусствовед Е.Л.Финкельштейн, виднейший исследователь истории французского театра), и сына Цезаря. От первого брака у нее было двое сыновей, один из которых, Буня (вероятно, Вениамин-Беньямин), воевал на стороне белых и эмигрировал в Швейцарию.

(обратно)

3

Сестра Лена и её муж Владимир Львович Финкельштейн (от которого после долгого приглядывания к автору и поступил основной пакет материалов для книги) были постоянным и доверительным адресатом писем Цезаря.

(обратно)

4

В том же «Послании» есть и другие строки: «Мы же, чью шерсть стрижут, будем довольны, человека, социализмом заборных книжек и монументом в тридцатом веке». (Заборные книжки — это продовольственные карточки двадцатых годов.) Не хочется раскалывать образ, но ещё больше не хочется, чтобы читатель представил себе некоего примитивного комсомольца, потеющего над трудами В.И.Ленина, вдохновившего его впоследствии на героический подвиг. Люди и тогда были не глупее нынешних.

(обратно)

5

Так естественно отразилась на карьере Куникова страшная пора чисток. Наркоммаш был буквально уничтожен вслед за своим наркомом Серго Орджоникидзе. Последующая волна назначений срывала низший эшелон руководителей и швыряла наверх, иногда не через ступеньку, а, так сказать, через этаж. Можно лишь гадать о том, сколько и какие технические кадры сгинули в этой чехарде и чего это стоило стране в ее подготовке к войне, неминуемой уже тогда.

(обратно)

6

Новый нарком В.А.Малышев не очень жаловал подчиненных, обладавших чувством собственного достоинства и не позволявших попирать его.

(обратно)

7

У того же Соса Алиханяна в другой раз Цезарь поспорил с кем-то, что перепрыгнет в длину через накрытый стол. И — перепрыгнул, ничего не свалив.

(обратно)

8

Это, кажется, одно из умолчаний. Куников выбирал не только подчиненных, но и начальство. Видимо, работать с Горемыкиным он не рвался. Ванников был ему ближе. Как и сам Куников, Ванников умел постоять за своих людей. У Горемыкина это свойство было, видать, послабее.

(обратно)

9

Только добровольцы! Но вызвали в военкомат — срочной повесткой.

(обратно)

10

Здесь, пожалуй, время сказать о национальности нашего персонажа, что при советской власти позволено не было. Ц.Л.Куников — еврей. Русский еврей, разумеется. И гордость национальная (чуть ниже по тексту) — это, конечно же, гордость того же пресловутого советского человека. Русскоязычного.

(обратно)

11

Здесь, пожалуй, время сказать о национальности нашего персонажа, что при советской власти позволено не было. Ц.Л.Куников — еврей. Русский еврей, разумеется. И гордость национальная (чуть ниже по тексту) — это, конечно же, гордость того же пресловутого советского человека. Русскоязычного.

(обратно)

12

На этот раз, помимо преимущества огневого, было и значительное численное преимущество.

(обратно)

13

При написании истории обороны Новороссийска рубеж Адамовичева балка — цемзаводы имел сразу двух влиятельных отцов-адмиралов: С.Г.Горшкова и Г.Н.Холостякова. Совершенно было забыто о тех, кто защищал цемзаводы и само шоссе. После публикации книги один из возмущенных ветеранов, майор запаса А.И.Русланцев, обратился к автору с письмом, которым вряд ли надеялся поправить тридцатилетнюю ошибку, просто воспользовался очередным случаем, чтобы в резкой форме снова излить возмущение ветеранов, десятилетиями тщетно пытавшихся напомнить о своем участии в обороне города. Тем не менее, именно с этого письма началось — при личном участии Главвоенмора Адмирала Флота СССР С.Г.Горшкова — введение в историю 2-го ОБМП и частей, из которых он был сформирован и которые держали намецев на рубеже цемзаводов с начала обороны города до 19 сентября 1942 года.

20 октября 1977 года очерк «В заслоне», опубликованный в «Красной звезде» под рубрикой «Малоизвестные страницы войны» (такой вот эвфемизм для забытых героев) сделал первый шаг для официального ввода 2 ОБМП в Пантеон героев.

(обратно)

14

Очень многое и очень вскоре. После гибели Куникова его вдова Н.В.Сидорова стала женой Г.Н.Холостякова. В 1984 году оба трагически погибли в своей квартире в Москве от рук грабителей, охотников за военными наградами, которых много было у Холостякова.

(обратно)

15

Из оригинальной рукописи, представленной в издательство, выпало описание того, как учил Куников своих бойцов вести себя при бомбежках. Куниковцы не забивались в щели, а спокойно наблюдали за самолетами, за их заходом на цель, по траекториям летящих бомб определяли место их падения и просто переходили с места на место. Но вот при звездном налете на Темрюк, разгромившем базу и нанесшем большие потери Азовской флотилии, уследить за всеми направлениями, с каких заходили самолеты, и вычислить варианты падения бомб мог бы разве что компьютер, и там Цезарь с Васей Никитиным и Веней Богословским, своим замполитом и начштаба, просто уселись завтракать чуть в стороне от причалов.

(обратно)

16

До этого А.В.Свердлов был начаштаба Азовской флотилии у Горшкова. Будучи вновь назначен командующим флотилией, едва акватория Азовского моря стала доступна для плавания, С.Г.Горшков немедленно отозвал к себе своего начштаба, которого с тех пор всю войну неизменно забирал с собой при каждом новом перемещении.

(обратно)

17

Ни у кого не читал я таких восхищенных строк о Куникове и никто так верно не оценил его способностей, не так уж много зная о прежней его жизни и опыте, как А.Т.Караваев. Побудительным моментом для написания этой документальной повести стало то, что во многих книгах Куникову посвящено было множество страниц, но книги о нем не было.

(обратно)

18

Дело, конечно, прошлое, но эта вспотевшая лысына дорого мне стоила при встрече с кровными родственниками Куникова по выходе книги. Двоюродная сестра Цезаря, Ляля, темпераментно доказывала мне, что у Цезаря лысина не потела. Пытаясь отшутиться, я заметил, что стараюсь не писать о том, чего не знаю точно, желательно даже лично, и допытывался о личном ее опыте касательно такого предмета, как лысина. Когда встреча с родственниками подошла к концу и мы прощались, Ляля расцеловала меня и сказала, что прощает мне даже вспотевшую лысину, хотя уверена, что у Цезаря, в отличие от всех остальных лысых жителей планеты, лысина не потела.

(обратно)

19

Письмо написано в феврале 1963 года и адресовано Наталье Васильевне в ответ на ее просьбу помочь ей создать словесную характеристику Цезаря для скульптора Цигаля, работающего над его портретом.

Я не встречался с Еленой Львовной. Она умерла за год до начала написания этой книги. Но письмо ее есть самая сильная страница моей книги.

(обратно)

20

Это писалось до Афганистана и Чечни, и ничто такое тогда и не грезилось. Пример того, как стареют книги…

(обратно)

21

С Марией Виноградовой я встретился в Москве ранней осенью 1974 года. До сих пор осталась в душе горькая горечь и обида за эту женщину, последнюю любовь Цезаря. Жизнь её сложилась тяжко, и не без участия кое-кого из сильных мира сего. Она рассказала мне, что раненый Цезарь твердил, пока оставался в сознании: «Ребята, уже я перенес однажды перитонит, второй раз это невозможно по медицинским причинам. У вас всего двенадцать часов. Если за двенадцать часов меня не доставят на Большую землю и не положат на операционный стол, считайте, что меня нет». Почему катер, посланный за Куниковым ещё до рассвета, вернулся без него? На следующую ночь было уже поздно.

Есть много причин, по которым многие не возражали бы против смерти этого чересчур умного, наблюдательного и к тому же великолепно владевшего пером человека.

Загадка смерти Куникова…

(обратно)

22

Песня была написана весной 1943 года. Автор ее краснофлотец-куниковец Евгений Сущенко.

(обратно)

23

См. Н. Старшинов. Зарево над волнами. Симферополь, 1971, стр. 86–87.

(обратно)

Оглавление

  • Пролог
  • Первая жизнь Цезаря Куникова
  • Вторая жизнь Цезаря Куникова
  • «Нас ждет огонь смертельный…»
  • Воспоминание о прошлом (письмо сестры)[19]
  • Время «Ч»
  • Эпилог