А. Г. Орлов-Чесменский (fb2)


Настройки текста:



Н. М. Молева А. Г. Орлов-Чесменский Роман

Из энциклопедического словаря. Изд. Брокгауза и Ефрона. Т. XXII. СПб., 1897

ОРЛОВ Алексей Григорьевич, граф, генерал-аншеф (1737–1808). Известный атлетическим сложением и ловкостью, Алексей Орлов сыграл в 1762 г. не менее выдающуюся роль, чем его брат Григорий; он отвез Петра III в Ропшу. В 1770 г. назначен главнокомандующим флота, посланного против Турции; под Чесмою истребил турецкий флот и тем открыл путь к завоеванию Архипелага. Острова Тенедос, Лемнос, Мителена, Парос и другие были покорены в самое короткое время; многие корабли — египетские, тунисские и др., спешившие на помощь туркам, были захвачены русскими. В 1774 г. Орлов был награжден титулом ЧЕСМЕНСКИЙ; в том же году он вышел в отставку и поселился в Москве. Соединением пород арабской и фрисландской образовал он славящуюся до сих пор породу орловских рысаков, а арабской и английской — верховую породу. Любимыми забавами его были народные гулянья, цыганское пение и кулачный бой. В 1806–1807 гг. командовал земской милицией, снаряженной почти исключительно на его средства. По словам Гельбина, Орлов оставил 5 миллионов рублей и 30 тысяч крестьян.

Нина Молева А. Г. Орлов-Чесменский Роман

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Орлов-Чесменский Алексей Григорьевич, граф, генерал-аншеф, командующий российским флотом в I русско-турецкой войне, участник дворцового переворота в пользу Екатерины II, похититель принцессы Елизаветы, предполагаемой дочери императрицы Елизаветы Петровны (княжны Таракановой).

Орлова-Чесменская Анна Алексеевна (Аннушка), графиня, его единственная дочь.


Его братья:

Орлов Владимир Григорьевич, граф, директор Российской Академии наук, переводчик, автор «Записок».

Орлов Григорий Григорьевич, граф, князь Римской империи, генерал-директор инженеров, генерал-аншеф и генерал-фельдцейхмейстер, морганатический супруг Екатерины II.

Орлов Иван Григорьевич, граф, капитан Преображенского полка.

Орлов Федор Григорьевич, граф, обер-прокурор Сената, участник Семилетней и Турецкой войн, Чесменского сражения.


Орлова Лукерья Ивановна, бежецкая помещица, их мать.

Зиновьев Николай Иванович, брат матери Орловых.

Зиновьев Василий Николаевич, двоюродный брат Орловых, шурин Григория Григорьевича, известный франкмасон и мартинист, литератор, автор «Журнала путешествия по Германии, Италии, Франции и Англии».

Протасова Анна Степановна, двоюродная племянница Орловых, графиня, доверенная камер-фрейлина Екатерины II.

Акулина Анисимовна, родственница Орловых.

Ртищев Федор Петрович, сосед Орловых по бежецкому поместью.

Савелий, слуга А. Г. Орлова.

Филимон, дворецкий Г. Г. Орлова.


Сослуживцы А. Г. Орлова:

Пассек Петр Богданович, участник дворцового переворота 1762 г.

Бредихин Сергей Александрович, капитан-поручик Преображенского полка, участник дворцового переворота 1762 г.

Болотов Андрей Тимофеевич, тульский помещик, автор «Записок».

Шверин Иоганн, фон, генерал русской армии в Прибалтике.

Барятинский Иван Сергеевич, князь, флигель-адъютант Петра III, генерал-поручик, русский посланник в Париже.

Барятинская Екатерина Петровна, урожденная принцесса Голштейн-Бекская, княгиня, его жена.


Елизавета Петровна, императрица Всероссийская, дочь Петра I, родная тетка императора Петра III.


Ее приближенные:

Разумовский Алексей Григорьевич, граф, ее морганатический супруг.

Разумовский Кирилл Григорьевич, граф, брат Алексея Григорьевича, президент Российской Академии наук.

Шувалов Иван Иванович, морганатический супруг императрицы.

Шубин Алексей Яковлевич, фаворит императрицы.

Шувалова Мавра Егоровна, ближайшая подруга императрицы, графиня.

Лесток Иоганн Герман, лейб-медик.

Бестужев-Рюмин Алексей Петрович, граф, канцлер, выдающийся дипломат и государственный деятель.

Миних Бурхгард Христофор, фельдмаршал, видный государственный деятель, строитель системы каналов и гаваней на Балтике.

Георг Голштинский, герцог, на русской службе.

Воронцов Михаил Илларионович, граф, канцлер, дипломат, государственный деятель.

Воронцова Анна Михайловна, единственная дочь канцлера, в супружестве графиня Строганова.

Голицын Федор Николаевич, князь, шурин И. И. Шувалова.

Василий, камердинер Елизаветы Петровны.

Федот, камердинер И. И. Шувалова.


Петр III Федорович, император Всероссийский, сын старшей дочери Петра I Анны Петровны, племянник Елизаветы Петровны, супруг Екатерины II, отец Павла I Петровича.


Его приближенные:

Воронцова Елизавета Романовна, графиня, дочь канцлера, морганатическая супруга императора, в замужестве Полонская.

Воронцова Анна Карловна, графиня, супруга канцлера, двоюродная сестра императрицы Елизаветы Петровны.

Гудович Александр Васильевич, адъютант Петра III.

Карнович Семен Ефимович, граф, камердинер Петра III.

Нарышкин Иван Александрович, приближенный Петра III.

Екатерина II Алексеевна, императрица Всероссийская, супруга Петра III, мать императора Павла I.

Ее окружение:

Перекусихина Марья Саввишна, доверенная горничная.

Бецкой Иван Иванович, президент Академии художеств.

Панин Никита Иванович, граф, государственный деятель, воспитатель Павла I, родственник Е. Р. Дашковой.

Панин Петр Иванович, граф, его брат, государственный деятель, родственник Е. Р. Дашковой.

Дашкова Екатерина Романовна, урожденная Воронцова, княгиня. Директор Императорской Российской Академии наук, основатель и первый президент Академии Российской словесности.

Бэтс Мэри (Марта), ирландка, друг Е. Р. Дашковой.

Еремей, слуга Дашковой.

Трубецкой Никита Юрьевич, генерал-фельдмаршал, президент Военной коллегии, генерал-прокурор Сената, друг и покровитель многих современных ему литераторов.

Шешковский Степан Иванович, обер-секретарь Тайной Экспедиции при Сенате, доверенное лицо Екатерины II.

Архаров Николай Петрович, московский обер-полицмейстер, в дальнейшем московский губернатор и генерал-губернатор Петербурга.

Талызин Иван Лукьянович, вице-адмирал, сторонник Екатерины II в дворцовом перевороте 1762 г.

Талызин Александр Федорович, подпоручик.

Голицын Александр Михайлович, вице-канцлер, обер-камергер.

Строганов Александр Сергеевич, президент Академии художеств.

Репнин Николай Васильевич, генерал-фельдмаршал, выдающийся военачальник, участник всех войн, которые вела при его жизни Россия.

Волконский Михаил Никитич, князь, генерал-аншеф, одаренный военачальник.

Нарышкин Семен Кириллович, генерал-аншеф и обер-егермейстер, гофмаршал при Петре III.

Безбородко Александр Андреевич, князь Российской империи, канцлер.

Ефим, доверенный слуга его.

Прозоровский Александр Александрович, генерал-фельдмаршал, главнокомандующий в Москве и сенатор.

Васильчиков Александр Семенович, фаворит Екатерины II.

Ашбе Карл, городской врач Москвы.

Катерина Ивановна, горничная Екатерины II.


Павел I Петрович, император Всероссийский.

Мария Федоровна, императрица, его супруга.

Нелидова Екатерина Ивановна, фрейлина, близкий друг Павла I.

Плещеев Сергей Иванович, придворный Павла I в бытность его великим князем.

Елизавета («княжна Тараканова», «российская княжна»), носившая в Европе имя принцессы Всероссийской.

Ганецкий Юзеф, ее капеллан.

Чарномский, член польской конфедерации.

Рокотани, аббат, доверенное лицо претендента на папский престол кардинала Альбани.

Де Рибас Осип (Джузеппе) Михайлович, государственный деятель.

Кристинек Иван, офицер российского флота.

Грейг Самуил Карлович, вице-адмирал Российского флота.


Писатели:

Богданович Ипполит Федорович, поэт.

Державин Гавриил Романович, поэт.

Капнист Василий Васильевич, поэт, драматург.

Лабзин Александр Яковлевич, литератор, масон.

Львов Николай Александрович, поэт, писатель, архитектор, инженер по горному и строительному делу.

Майков Василий Иванович, поэт.

Ломоносов Михаил Васильевич, литератор.

Сумароков Александр Петрович, поэт, драматург, один из создателей русского театра.

Теплов Григорий Николаевич, поэт, композитор, музыкант.

Хемницер Иван Иванович, поэт, баснописец.

Херасков Михаил Матвеевич, поэт, драматург.

Дидро Дени, французский философ.


Художники:

Антропов Алексей Петрович, портретист.

Левицкий Дмитрий Григорьевич, портретист.

Витберг Александр Лаврентьевич, исторический живописец, архитектор, автор первого варианта проекта храма Христа Спасителя в Москве.


Английские дипломаты:

Дик Джонс, консул в Ливорно.

Гунинг Роберт, английский министр в России.

Гамильтон, английский посол в Неаполе.

Валопол (Уолпол) Роберт, премьер-министр Великобритании в 1721–1742 гг., лидер вигов.

Вместо предисловия

На последнем пути

Снег… Который день — снег… Шуршит в заледенелых ветках. Трется о ставни. Тихой дробью припорошивает крышу катафалка. Шелестит на глазетовом покрове. Блестит в конских гривах. Вороных. Пышных. Едва не до земли.

Снег сухой. Колючий. Колеи на улице засыпает, торопится: ни впереди следа, ни позади. Пустыня ровная, белая. Не угадать, что Москва. Где заборы — грядки тянутся волнистые. Где домишкам быть — холм. Одна примета — дым из труб свечкой стоит. Среди дымков — церковь приходская. Ризоположения.

Тянется церковка к небу. Деревья на погосте раздвигает. По углам колонки беленькие. На шейках тонких — куполки малые, граненые. Говорили, других таких в городе не найти: не золоченые — серые. Жемчужные.

От Нескучного дворца поезд погребальный тронулся — колокол на колокольне ударил. Низко. Протяжно. Раз за разом. Ударит — вороны да галки тучей взовьются. Помолчал, будто слушает: гул в сугробах тонет. Последний путь… Папенькин…

Людишек, полагали, больше сбежится. Куда больше! Как-никак, граф Алексей Григорьевич Орлов-Чесменский, множества орденов кавалер, должностей всяческих обладатель, для Москвы не последний человек — благодетель.

На праздники папенькины, орловские, валом сюда валили. От Нескучного до Шаболова на выездку конями хвастать вся Москва собиралась. Иные жокеями на английский манер обзаводились. Папенька в тележке да саночках ездил — сам их придумал. Легкие, подбористые, коню не помеха. За ним все повторять стали — орловские экипажи. Шубу бархатную накинет, шапку соболевую заломит, вожжи соберет, и айда. Кто там догнать мог, Алексея-то Орлова!

Огорчался, что дочку-наездницу нельзя показать: «На коне Нинушка любого кавалериста за пояс заткнет!» Да ведь пересудов не оберешься. Молвы для дочки пуще грома небесного боялся. На себя рукой махнул: «Э, там. Всякое бывало!»

Мало людей на улице. Каждый у своих ворот. Там бабы с детишками. Там старуха древняя крестится. Да что считать? Разве это по орловской чести!

Тогда увидел император Павел Петрович: с Москвой не поспоришь, от бегов орловских не отлучишь. Придумал — за Ризоположенской церковью большую площадь — ипподром расчистить. Будто на то не орловская — его императорская воля.

А от кулачных боев все отступились. Еще со времен государя Алексея Михайловича им в Москве запрет был положен — папенька и смотреть не стал. Опять к нему все молодцы сходились, стенка на стенку шли или поодиночке бились. Папенька и не думал разрешения высочайшего испрашивать: как решал — так и делал.

Дядюшка Владимир Григорьевич иной раз заикнется почтительно: «Постеречься бы вам, братец, терпение высочайшее испытывать. Грех да беда на кого не живет». Папенька в смех: «Это кто чье терпение испытывает? Кто бы сегодня на престоле-то был, кабы не мы с тобой, братец, не графы Орловы, а?»

Что народу на гулянья орловские сходилось — дым коромыслом. Сколько сюда хоров цыганских наезжало. Папенька, чтоб народ распотешить, ничего не жалел. Пусть величают громче, пусть здоровье его пьют до упаду.

Обер-полицмейстер Иван Петрович Архаров по-дружески папеньке намекнул: непорядок. Не дай Господь, до Петербурга дойдет. Папенька вскинулся: «Выбирай, Иван Петрович, с кем ты — с Петербургом или с Орловым? Они там, в Петербурге, знаешь, как скоро меняются, а граф Чесменский близехонько, да и карман его не то что казна государственная — у него и дна нет». Смирился Архаров, извинения принес, еле прощения выпросил.

Обиды папенька долго помнил. Нянька Евфимьевна сказывала — всю жизнь. Только дочке твердил: «От тебя, Нинушка, любую обиду за обиду не почту, была бы ты, милушка, здорова да счастлива. Эх, дал бы Господь единственной дочке за все богатства наши орловские радости да счастья купить…»

Вздыхал последние годы частенько, что не дал Господь братьям Орловым счастья в детях. У старшего братца Ивана Григорьевича, папеньки-сударушки, что отца им всем заменил, отродясь детей не бывало. Уж сколько невестка Елизавета Федоровна молебнов отслужила, на скольких богомольях побывала, с простыми богомольцами пыль дорожную глотала — не судьба.

Григорию Григорьевичу — тоже не судьба. Граф Алексей Григорьевич Бобринский — ин и Бог с ним. Царское дитя. Не любил его дядюшка.

Федор Григорьевич — как убрался, в дому пятерых воспитанников оставил мал мала меньше, а женат не был.

У дядюшки Владимира Григорьевича один Гришенька, так у него к России сердце не лежит — все в Европу рвется.

У папеньки — одна его Нинушка.

Господи, да что ж так долго тащимся? Ехать от Нескучного до Ризоположенской церкви всего ничего, а уж вся до костей продрогла от мыслей неотвязных скорей, чем от холода.

Спасибо, настояла одна в возке ехать. С Евфимьевной. Дядюшка Владимир Григорьевич с глаз пускать не хотел: папеньке слово дал сберечь его Нинушку. Все равно жизнь теперь переменится. Да и не хочу с дядюшкой. Самой обдумать все надо. Самой примениться.

На приходскую церковь зря согласилась. Недостойна она папеньки. Что сразу по отпевании в Отраду ехать положили, так это и Донской монастырь в той же стороне. Экой там собор Донской Божьей Матери преогромный. Певчие — заслушаешься.

И то верно, не жаловал папенька московских обителей. Хотела на бабью шерстяную ярмарку в Ивановский монастырь заехать, запретил настрого. Евфимьевна сказывала, всегда объезжал. Вся Москва толковала, будто там дочка императрицы Елизаветы Петровны век свой коротает. Мало что инокиня, так еще и обет молчания приняла — для нее одной церковь есть со своим причтом. Высочайшие особы навещать ее заезжают из Петербурга, а она молчит.

О Новоспасском монастыре и разговоров никогда в доме не бывало. Любопытно дочери гробы Романовых посмотреть, предкам царским поклониться — на все «нет». У няньки спросила, та только руками замахала: не гневи, батюшку, графинюшка, и весь сказ.

А Отраду для захоронений семейных орловских еще двадцать пять лет назад выбрали. Дядюшка Иван Григорьевич решил Григория Григорьевича там положить. Не больно-то милостива к ним Москва оказалась, так лучше пусть на «Орловщине» лежит. «Орловщиной» земли свои на речке Лопасне, что обок Оки, назвали.

У дядюшки Федора Григорьевича — Нерастанное, у дядюшки Владимира Григорьевича — Семеновское да Щеглятьево, у папеньки — Хатунь. Вот свое Семеновское дядюшка Отрадой и назвал. Вся семья у него собиралась. Дядюшка Иван Григорьевич говаривал: зачем всем чудеса городить, лучше каждому хозяйством да делом заниматься, а Орловым всегда было лучше под одной крышей собираться. Тем всю жизнь и сильны были — как пять пальцев в кулаке.

Никак приехали? Возок стал. В окошко ничего не видно. Чего-то кучера да форейторы крик подняли. Бичи хлопают. Возок назад осаживают. Евфимьевна вызвалась пойти посмотреть — графинюшке своей не разрешила.

Вернулась, лица на ней нет: постромки у катафалка запутались — как-никак шестерня. Чуть гроб графский на землю не вывернули. На повороте. Покуда с постромками да осями разбирались, гроб крепили, мальчонку колесами придавили.

Мальчонка жив ли? Евфимьевна головой трясет: доведаешься разве — народу сразу набежало, чисто нетолченая труба.

Тронулись. Мальчонке не забыть денег послать. Или родителям. Примета плохая… И то сказать, какие уж приметы на похоронах.

Графиня Наталья Григорьевна не приехала. Все думалось, поспеет, появится. Нет… Сам граф Буксгевден военными делами занят — время тревожное, военное. А может, и не посоветовал супруге бывший дядюшки Григория Григорьевича личный адъютант.

Папенька как-то раз отрезал: не подвернись под руку, когда Наталья Григорьевна по первому выпуску Смольный институт кончала, не имела бы Россия великого военачальника. Оно верно, как обвенчались, Орловы ему помогать стали. Сколько раз за него государыню просили.

Да ведь и Екатерина — от злых языков куда денешься! — будто бы Смольный для незаконной дочки придумала. Папенька видеть Наталью Григорьевну не захотел, а денег не жалел. Вот теперь не явилась. Один генерал Чесменский рядом, да недобрый он какой-то!

Приехали… Дверцу возка открывают. Прощаться пора настала. В последний раз. Папенька…

Бежецкий верх

Отпевание отошло — сразу в путь. Кучера накрепко колокольцы подвязали — не залились бы в дороге. Священник папенькины сани обошел, благословил. Пути-то всего сто верст, а сколько дней пройдет: вскачь не доедешь.

Обоз на пол-улицы растянулся. Хорошо, по Москве не ехать: один поворот и каширская дорога. Папенькина. Любимая. Летним временем — приволье. Луга. Пашни. Ветер волнами ходит. От реки прохладой тянет. За день до Острова доезжали. Папенькина воля — не выезжал бы оттуда. Коломенское хорошо, только Остров куда лучше. Под шатер по лесенке каменной, крутой-прекрутой подымешься, дух перехватывает — ширь такая, простор. Река Москва в лугах вьется. И коням славно. Папенька говорить любил: к скотине у него тяга от семьи и от мест родных — бежецких.

О давних временах у Орловых не вспоминали. Иное дело — бежецкий Верх. Нынешний Бежецк. Отсюда корни родовые тянулись. И даль наша, орловская, говаривал папенька.

Название пошло — новгородцы в те поры, когда еще Москвы и в помине не было, между собой крепко повздорили. Кто обществу подчиниться не захотел, на берега Мологи ушли, свой город поставили. Поначалу Бежичами назывался, потом уж Бежецким Верхом.

Доходили туда татары и сам хан Батый. Спорили за местные земли тверские и московские князья. Делили, переделивали. Места будто бы и небогатые — песок вперемежку с булыжником, а урожаи славные шли. Скотина особенная водилась. На высоких местах, холмистых, — рыжая, на равнинных — черная в белых пятнах. У рыжих молока поменьше, да оно погуще, у черных наоборот. Папенька и тех и других в Остров пригнал.

А разница, видно, от корелов. Их, пленных, государь Иван Грозный на бежицких землях поселил. Прижились, возвращаться на родину не стали. До сих пор на своем языке говорят, обычаи блюдут.

В Смутное время ничего от Бежецка не осталось — до тла сгорел. Государь Михаил Федорович распорядился в первый же год своего царствования город отстроить, а губным старостой назначил Орлова Владимира Лукьяновича. Прадедушку.

Владимиром Лукьяновичем гордились. Папенька толковал: губа — что нынешний уезд. Земли много и народу немало. Староста губной всеми делами судебными ведал и народ на учете держал: каждого новоприбылого в губу опрашивал. Мол, откуда да зачем прибыл, чем заниматься собрался. Порядок такой во всем Московском государстве соблюдался.

Вот только отстроили Бежецк на новом месте. А старая городская земля отошла к Орловым и к деревеньке Бежице. И герб у него появился — на серебряном поле куст малиновый с одной ягодой.

Господи, мысли какие случайные в голову лезут! А может, и не случайные… Должно же было так выйти, что перешла к Орловым земля города знаменитого. И в Хатуни тоже. Отец Василий, что в нашем Хатунском храме служит, сказывал, село это древнее-древнее. Москвы еще не было, а оно уже в Рязанское княжество входило. Промыслами славилось, торговлей.

Да это бы и Бог с ним, только до села стояло там самое что ни на есть древнее городище. На мысу речки Лопасни. Народ там селиться перестал — погост устроили. По вечерам кресты огромные, черные, словно в небе над речкой плывут. Страшно так. И торжественно. Журавли летят, непременно на погосте передыхают. И плачут. Надрывно так, словно своего провожают.

Папенька никогда на погосты не ходил, да и дочери заказывал. Это вот когда с отцом Василием ненароком удавалось на поминовение какое сходить. А сердился: у тебя, мол, грехов, графинюшка моя, нет, я же за свои сам ответ держать буду. Ты на себя их не бери — не по твоим плечикам девичьим. Только кому же, кроме дочери, за отца молитву творить.

А Остров наш великокняжеским был. И царским. Государь Иван Грозный Преображенскую церковь здесь поставил — налюбоваться не мог. Жил в тереме своего родителя, великого князя Московского Василия III. Царь Алексей Михайлович все по-своему переделал. Государев двор невиданной красоты соорудил — иностранные гости описывали: сады, двор конюшенный.

Петр Великий светлейшему князю Меншикову Остров пожаловал, а государыня Екатерина Великая — папеньке. «Со значением», сказала, — сам сколько раз пересказывал. Дом папенька свой построил. Но больше всего с конным двором возился. Все время на нем пропадал. О каждом коне всю родословную на память знал.

…В Острове ночевать было решено. Папеньку в Преображенскую церковь на ночь поставили. Панихиду отслужили. Всю ночь над ним читали. Дядюшка Владимир Григорьевич опять за уговоры: чтоб отдохнула, отвлеклась. Нет, не стану с семейством его жить. За любовь да ласку спасибо, только мне свобода нужна. С папенькой о свободе не думалось. Кажется, подумать не успеешь, уж все само делается, а так — под надзором да советом…

После кончины дядюшки Ивана Григорьевича папенька из его людей к себе Онуфрия-старика взял, что дедушке еще Григорию Ивановичу камердинером служил. Порассказать Онуфрий был мастер, да и памяти его кто бы не позавидовал.

Дедушка молодым в Москву приехал на торжества венчания государя Петра II Алексеевича. Шляхта со всей России съехалась — и столицу посмотреть, и о себе, при удобном случае, похлопотать.

Разное тогда о молодом государе толковали. В кончине царицы Екатерины Алексеевны многие сомневались. Да и царицей неохотно называли. Все известны были, как царственный супруг интригу ее с молодым амантом раскрыл. Интрига давно тянулась, а тут кто-то возьми да подскажи Петру Великому. Народ толковал — без врагов Меншикова не обошлось. Конца его фавору не было, вот и поторопили события.

Так оно вышло, что государь обо всем дознался: и о молодом аманте Вилиме Монсе, и о том, как Меншиков любовников покрывал, чтобы обоих в руках держать и свою голову спасать. О его кражах из казны дело со времен Прутского похода тянулось — все Екатерина Алексеевна мужа уговорить умела.

С Монсом государь в одночасье расправился: голову отрубил и в банке со спиритусом у постели супруги поставил, чтобы денно и нощно о грехе своем помнила. Следующий на очереди Меншиков стоял, только очередь до него не дошла. Заболел государь. В одночасье так заболел, что лекари будто бы не знали, как к нему и приступиться. От боли кричал на всю округу. Будет время, граф Лесток шепнет папеньке, что без мышьяка не обошлось. Уж очень здоров да крепок государь был. Другой бы уже давно Богу душу отдал, а он не только жил — распорядиться сумел, что престол старшей дочери отдать хочет, цесаревне Анне Петровне.

Звал дочку перед концом, чтобы при всех волю свою заявить. Не нашли Анну Петровну. Во дворце, как в лесу темном, столько часов искали, пока сознания государь не лишился, а там уж поди доказывай, чего Петр Алексеевич хотел, чего не хотел, что написал, а чего никогда и не писывал.

Дальше и вовсе чудеса начались — пропало завещание! Государь еще на смертном ложе последнего вздоха не испустил, а в соседнем покое совет пошел — кому на престол вступать. Цесаревен и звать не стали. Меншиков императрицу Екатерину Алексеевну выкрикнул. Кто ахнул, кто завещания письменного потребовал. Все напрасно: в дверях преображенцы с палашами наголо появились. Так и вступила на престол чухонка, из-под солдатской телеги вытащенная. Онуфрий иначе и не говорил, как его папенька ни унимал. Стар я, говаривал, Алексей Григорьевич, от правды бегать. Смолоду одно, а перед кончиной да страшным судом — другое. Может, правда-то мне на том свете зачтется. Папенька еще тогда закричал: «Никому еще правда не зачитывалась! Никому в ней и нужды нет!»

С Онуфрием дедушка частенько делами своими делился — отца рано потерял, кому же, как не дядьке, верить. Рассказывал, какая при императрице Екатерине I сумятица поднялась. Больно охоча государыня до молоденьких адъютантов оказалась. Ни одного пропустить не могла. Сразу по трое около нее было.

Старшую дочь — соперницу во власти — с герцогом Голштинским обвенчала да из Петербурга-то в Голштинию и выслала. О младшей, цесаревне Елизавете Петровне, и думать забыла, не то что судьбу ее устраивать. Веселилась до упаду, а кого можно деньгами старалась ублажить — чтобы не мешали веселому житью.

Так за весельем и не заметила, как Меншикову бумагу подписала — завещание. Чем светлейший ее улещил, никто не говорил, а только лишила она по завещанию обеих своих дочерей права на престол. Наследником объявила внука покойного супруга своего — сына казненного царевича Алексея Петровича.

Дедушка полагал, что убедил императрицу Меншиков конец вражде с Лопухиными, наследниками императора от первого его брака, положить. Мол, мир и лад при дворе наступят. А чтоб дочери не плакались, им очередь за внуком назначить: коли умрет бездетным.

Императрице какая разница. Одного она не приметила — условия, что Меншиков в завещании поставил: получить престол Петру II, если возьмет он в супруги одну из меншиковских дочерей. А может, и приметила, да посмеялась княжескому честолюбию, в толк того не взяла, что сама себе смертный приговор подписала. Да неужто стал бы светлейший дожидаться, когда она свой век по-Божьему кончит?

Пока императрица одного немецкого аманта с другим сравнивала, смертный ее час и подошел. Двух лет престола не грела, как преставилась. Онуфрий, видно, до слухов великий был охотник — пропускать ничего не пропускал. Повторять любил: как это на здоровье не жаловалась, в развлечениях устали не знала, а тут, конфектов меншиковских отведавши, в одночасье Богу душу отдала.

Меншиков и радости не скрывал: наконец-то! Немедленно старшую дочь с новым императором обручил. Мало ли, что он мальчишка, а она уж девица на выданье да еще и просватанная. Главное — торопиться надо было. И все равно не успел! Иные любимцы к императору подобрались, в уши ему надули, меншиковское семейство и выслали подальше. Все имущество в казну отобрали, между членами царского дома поделили. Вот тогда-то и наш Остров хозяина своего былого потерял.

Да и то сказать, тогда только диву давались: Меншиков около сына того, кого собственными руками задушил. Все знали, назначил государь Петр Алексеевич суд над нелюбимым сыном. Сенаторы судили-рядили, да вины за царевичем настоящей сыскать не могли. Пока копошились, Меншиков в каземате крепости Петропавловской и задушил царевича. Один. Никого в помощь не позвал. Ни с кем ни позору, ни благодарности царской делить не стал.

Вслух не говорили, а про себя думали: как светлейший на вчерашнего царевича смотрел, как жертву свою вспоминал, когда родную дочь за него сговаривал. Любили не любили царевича, а у новгородского дворянства праздник наступил, когда светлейшего поначалу в рязанский Раненбург, а там и в Березов отправили.

Как царевич в Москву на коронацию собрался, все дворянство в старую столицу и потянулось. Только там и разобрались, что меншиковское место пустым не осталось. Семейство Долгоруковых его заняло, да как! Братец в такое доверие к императору вошел, что тот часу без любимца пробыть не желал, спать в своей спальне укладывал. Сестрицу же тотчас с императором обручили. Какая там любовь! Молодой государь и смотреть на нее не хотел, только ради фаворита на все соглашался. Оно и братец сестрицу не жаловал, как кошка с собакой жили, да ведь известно — одно дело любимец, другое — жена законная. Ее с руки не сбросишь, а значит, и от родственников суженой не отмахнешься.

Дедушка Григорий Иванович как в древнюю столицу приехал, от слухов да разговоров голова кругом пошла. Тут бы сообразить, как на службу устроиться, да не знаешь, к кому подступаться. Все друг к другу присматриваются, все о всех доведываются.

Не успели осмотреться, не стало императора. В самый что ни на есть канун свадьбы. Кто про оспу толковал, кто про простудную горячку. Одно сразу сомнительно показалось. За несколько недель сестрицы государевой не стало, царевны Натальи Алексеевны. Любил он ее, государь Петр И, во всем слушался. Хотя погодки они были, старшей ее почитал.

Ехала царевна на празднества из Петербурга в Москву. На последнюю ночь в селе Всехсвятском остановилась, у царевны Имеретинской Дарьи Арчиловны. А к утру померла. Тоже про оспу толковали да про простудную горячку. Хоронить заторопились, чтобы коронации да свадьбе царской не мешать.

И еще об одной странности разговор шел. Была при царевне в ту ночь одна-единственная служительница Анна Крамерн. Та самая, которую одну государь Петр Великий допустил к телу задушенного царевича Алексея Петровича. Большой доверенностью при дворе пользовалась пленная шведка, да и молчать, как никто, умела. После кончины царевны ее сразу наградили щедро и подальше от столиц отослали. В Москве каждый ее имя знал.

Дедушка Григорий Иванович тогда дознавался о молодом государе. По-разному говорили, но большинство полагало: дело рук недругов Долгоруковых. Больно крепко за власть ухватились. Весь Тайный совет родней своей заполнили. А государь молод, глуп, капризен, ни в чем удержу не знал. Мальчишкой куролесил без перестачи, чего было от взрослого ожидать.

Шляхетство из Москвы и разъезжаться не стало. Решили на погребении остаться, а главное — нового монарха дождаться. Верховный Тайный совет выбором занялся да и порешил ко всеобщему недоумению просить на трон вдовствующую герцогиню Курляндскую Анну Иоанновну. На духовную императрицы Екатерины Алексеевны и не оглянулись, о последней дочери Петра Великого и толковать не стали, будто и нет вовсе Елизаветы Петровны.

Папеньку спросили, удивился вопросу: какое ж чудо? За Елизавету Петровну гвардейцы бы выступили — поди справься с ними. А герцогиню Курляндскую с той поры, что замуж за своего пропойцу в 1710 году вышла, никто в России и не видывал. Приезжала, слов нет, маменьку навещала в Измайлове, больше денег на свой обиход курляндский вымаливала. Когда удачно, когда и нет. Все знали: обноски императрицыны носила, за каждое платьишко земно кланялась. Любомудры-то из Совета и решили такой государыней командовать. Мол, всем им обязана, так и слушаться будет. Здесь-то у нее ди сторонников, ни поддержки. Разве что немцы заступятся — с житьем своим курляндским герцогиня и язык-то родной коверкать стала, а этого людишки куда как не любят.

Много Григорий Иванович о тогдашних празднествах рассказывал. Совет хотел, чтобы новая императрица многими своими правами в его пользу поступилась. Да нашлись доброхоты — упредили. А Григорий Иванович вместе с другим шляхетством в делегации ходил, чтобы государыня самодержавие сохранила. Не нужен им никакой Совет — пусть по своему монаршьему разумению государством правит. Государыня благодарила. Каждого к руке допускала. Григорию Ивановичу и служба тогда определилась неплохая, так что жениться смог и домком обзавестись.

А все Москву вспоминал. Как не отпускала шляхетство государыня Анна Иоанновна. Какие дворцы себе строить архитекту Растреллию приказала. Какой театр новомодный прямо на Красной площади построить велела. Дедушка там что ни день актеров итальянских слушал. Певцы прямо из Италии были, а в хорах певчие пели. Декорации невиданной красоты. Оркестр на несколько десятков музыкантов. Что-что, а театр государыня куда как любила да жаловала.

В те поры в Москве первые фонари на улицах зажглись — чтоб способнее было зрителям в ночи домой ворочаться. Рогатки для них открывали. Владельцы домов должны были на окнах плошки зажженные ставить — для света.

Костюмы драгоценнейшие. Иным разом государыня свои драгоценности добавляла. Без опасения.

Пожалуй, театра потом в Новгороде дедушке больше всего и не хватало. Все сыновьям подробности рассказывал. А женился в те поры на Зиновьевой. Род новгородский. Известный. И подьячие были в нем, и дьяки. Кое-кто и с посольствами ездил за три моря, только что в Москву не перебрались.

А настоящая служба к дедушке с императрицей Елизаветой Петровной пришла — до Новгородского губернатора дослужился. Там ведь тоже не просто все сложилось.

Онемечилась Анна Иоанновна в Курляндии. Оно бы, дедушка говорил, полбеды, кабы не навезла с собой своих немцев выше всякой меры, да еще и аманта — Бирона. Выборщики ей условие поставили, чтобы рассталась с Бироном. На вид согласилась, на деле — ни в какую. Да и то сказать — отец единственного ее сынка, что еще в Курляндии родился.

Первый раз услышала, у папеньки переспросила. У императрицы Анны Иоанновны сын? Как же можно? Папенька усмехнулся: разговоры шли, детей очень любила. От супруга своего не понесла — всего-то несколько недель пожили, да и трезвым герцог, сказывали, отродясь не бывал. Позже Бог с Петром Бестужевым-Рюминым свел. Он от государя Петра Алексеевича за двором ее присматривать приставлен был.

Сама-то Анна Иоанновна в Россию рвалась. Нипочем в Курляндии оставаться не хотела. Курляндцы ее, понятно, не жаловали, а чтобы их подкупать, деньги нужны были, и немалые. Откуда их взять, когда шкатульные, от короны Российской царевне положенные, Петр Алексеевич и то норовил попридержать. Бестужев-Рюмин не только их попридерживал, но и сам внакладе не оставался, да еще сынка своего Алексея Петровича, будущего канцлера, тут же пристроил.

Что там промеж герцогиней и ее соглядатаем было, один Господь до конца известен. Только после кончины императора Петра Алексеевича обок герцогини Бирон объявился. Дворянин — ничего не скажешь. В университете обучался — и то верно. Одна беда: для дворянства денег никаких не имел, а в университете первым забиякой стал, дуэлянтом. С одними дуэлями дело обходилось, пока не убил студент своего противника. Пришлось в родную Курляндию без оглядки бежать.

Невесть почему, папенька о Бироне с удовольствием рассказывал, посмеяться над похождениями его любил. Мол, оказался Бирон в Курляндии и сразу ко двору русской герцогини — к своим-то его бы на пушечный выстрел не пустили.

Только не об Анне Иоанновне думал, а как от ее двора с гратуляциями к новой императрице Екатерине Первой от лица курляндского дворянства попасть. Курляндцы не соглашались с собой брать, герцогиня им назло согласие дала. В Петербурге к царице кинулся с просьбой в штат принять на какую-никакую должность. Верно, думал немецких амантов обойти. Почему бы и нет: не то что моложе них, а ловчее наверняка. Не вышло. Обратно ни с чем вернулся. Вот тогда и настал черед герцогини.

И ведь что придумал! Денег назанимал, последние вещички продал — коня дивной красоты купил герцогине в подарок. Коней Анна Иоанновна любила, верхом ловко ездила, охотницей была заядлой, а средств на хорошую лошадь не имела. Вроде бы не к лицу царствующей особе от безвестного студента подарки принимать, да ретивое подвело: приняла с благодарностью и дарителя в штат зачислила.

Тут Бирон и повел наступление на Бестужева. Все его хитрости раскрывать стал. Глядишь, у герцогини денежки появляться стали — большие, небольшие, а все лучше, чем раньше. Студент и этикет завел, чтобы без пяти минут монархиней себя почувствовала. Тут уж и за сынком дело не стало.

Таких грехов немцы, известно, никому не прощали. Скандал мог быть страшный, да снова студент сообразил. Еще до родов сынка женился по согласию с высокой своей покровительницей, чтобы сплетен не плодить. В одном планы его сорвались. Выбрал себе Бирон хорошенькую невесту, а Анна Иоанновна на ее сестре настояла, кривой да горбатой.

Бенигна, так невесту новую звали, о всех планах будущего супруга была известна, согласие на них дала, но за высокую плату. Всю жизнь Анна Иоанновна горбунью подарками осыпала. Бенигна иначе, как залитая бриллиантами, и не ходила. А злиться все равно злилась. Супруга богоданного поедом ела. Сыночка герцогского, хотя среди собственных деток и держала, лютой ненавистью ненавидела. В Курляндии, где папеньке довелось служить, все ее иначе как ведьмой и не вспоминали.

Сказывали, каждый день до обеда Анна Иоанновна, неодетая да нечесаная, в одном ситцевом капоте и платке ситцевом застиранном на голове, с детьми бироновскими возилась. С ними и за стол садилась. Только ввечеру куафюру делала да убиралась. Так ей ли было все свои радости даже ради престола Российского бросать!

Вот и вышло: никаких условий былая герцогиня Курляндская не выполнила. Все бироновское семейство в Петербург доставила да еще в царском дворце и поселила. Бирон и государством править начал, сам титул герцога Курляндского получил, богатства несметные. Тут уж императрица, хоть и куда как прижимиста была, меры не знала.

Любила, верно. Папенька смеяться принялся: полно, Нинушка, какая любовь. Опора единственная — на кого ей еще рассчитывать можно было? Верь не верь, а при дворе императрицы аманты закружились. Анна Иоанновна жаловать их начала. Одно горе — наследник престола был нужен. А ведь бастарда им не объявишь. В Европе вон такие сами всего добивались. Нечасто, коли ума да ловкости хватало.

Сынка-то императрица шкатульными деньгами на всю жизнь обеспечила. Папаша об образовании позаботился — не забыл собственного университета, хоть диплома и не получил.

С наследником же Бирон хитроумный ход присоветовал. Чтоб взяла императрица к себе ко двору родную племянницу, старшей своей сестры, герцогини Екатерины Иоанновны Мекленбургской, дочь и начала бы сватать, будто к объявлению наследницей приготавливать. А там видно будет.

Только в те поры императрица уже крепко в аманте своем сомневаться стала. Стороной узнала, что собирается он посватать за своего младшего брата цесаревну Елизавету Петровну. Тут сообразить нетрудно: не станет Анны Иоанновны, на престоле цесаревна окажется со своим законным супругом, все государство в руки бироновского семейства перейдет.

И что удивительней всего: не крылся совсем Бирон со своей затеей. Цесаревна детей кучу нарожала, императрица предлог увидела в монастырь ее до конца жизни запереть. Ан нет, Бирон не только не дал, но еще и денежное содержание цесаревне увеличил, от всяческих досад оберегать стал. Его семейству цесаревнины бастарды — не помеха. Наоборот — в зависимость от него Елизавету Петровну поставят.

Как поняла императрица, что аманта не переломить, стала брак племянницы торопить. Жених сыскался — герцог Антон Ульрих Брауншвейгский, австрийской короне прямой родственник. Свадьбу сыграли — Европа другой такой и не видывала. На туалетах жениха и невесты места без бриллиантов самых крупных не было. А решение с престолонаследием такое вышло — занять трон Российский сыну высокой пары. Коли такой вообще родится. Мало того. Коли родится, то быть при нем регентом Бирону.

Все друг друга перехитрить старались. Уж не то, чтобы власти радоваться, а закрепить ее за собой на вечные времена. Только вот на престолах вечных времен нет и быть не может. Сколько раз папенька слова эти повторял. Часом зло, часом с насмешкой. Одно непонятно, на кого сердился, над кем насмехался.

Хитро придумала императрица, жизнь оказалась куда хитрее. И младенец царственный родился незамедлительно, хоть и терпеть друг друга принцесса Анна с принцем Антоном не могли. И объявить младенца Иоанна императором будущим пришлось. И о регентстве Бирона указ подписать. А тут и здоровье государыни на глазах чахнуть начало. Толки о каменной болезни пошли. Не успела их молва разнести, как не стало Анны Иоанновны. В свой ли срок, в чужой ли волей определенный — кто скажет.

А тут уж такая карусель закрутилась! Принцесса Анна вскорости на арест регента согласилась — старик фельдмаршал Миних все сделал. За арестом да ссылкой регента нелады с супругом пошли. Принцу Антону первым во всем захотелось быть — как-никак родитель императора. Свою партию собирать стал, когда принцесса никого, кроме старого любимца своего, после Саксонского графа Линара и не видала, и не слыхала.

Предупреждали Анну, чтобы цесаревны опасалась. Пренебрегла. В открытую на балу спросила, правда ли, что против нее, правительницы, козни строит, заговор устраивает. Елизавета Петровна слезами залилась — на театре бы ей представлять в самый раз было. Ото всего отперлась, в дружбе да верности клясться стала. Бестужев-Рюмин Алексей Петрович — он принцессу остерегал, за семейство Брауншвейгское болел, — понял: конец.

Так и вышло. В ночь Елизавета Петровна во дворец приехала и все семейство Брауншвейгское арестовала. Девочку, принцессу новорожденную в сутолоке обронили — на всю жизнь глухонемой осталась. А принца Иоанна VI Антоновича пожалела. Едва не всплакнула, какая жестокая судьба его ждет.

…Третий день в пути. Плывет возок, качается. В окошке снег один. И тишина. В ушах гудит, постанывает. Редко-редко собаки зальются. Утренним временем где-то петух прокричит.

А мальчонку того, у церкви, не отходили… Евфимьевна сразу узнала — говорить не хотела. Мол, все равно сирота. Кто о нем плакаться будет. В миру жил, мир и похоронит — чего уж тратиться. Своего горя не забудешь.

Не видела его. А как живой перед глазами стоит. По полю к дороге бежит. Светлый-светлый. Только лица не разберешь. Лицо как в тени. Знаю, сердцем знаю — кричит, да не слышно.

Теперь уж, поди, скоро. Зимой не то что теплым временем. И мысли. Кажется, чего только не передумала, а все лезут, лезут.

Об императрице Елизавете Петровне папенька редко говорил. Главное — при ней дедушка места высокого достиг. За какие заслуги? Усмехнется, бывало: на службе, Нинушка, заслуги не в счет — лишь бы ко времени подвернуться, запонадобиться. А свое отслужил, барщину отбыл и хоть бы тебя как век не бывало.

Умный был дедушка, по службе сноровистый, только здесь еще и удача пришла. Императрица всех высоких чиновников менять стала. Не худших на лучших — лишь бы на новых. Новый господин старыми слугами пользоваться не станет.

Дома, в Новгороде Великом, подшучивали: полоса новая в семействе орловском пошла. Первых трех сыновей маменька сразу после свадьбы принесла, последних двух, как батюшку нашего губернатором назначили. На радостях, значит, — Владимира да Федора.

Спросить бы тогда, как это у всех пятерых сразу служба пошла, что разом государыней Екатериной Великой богатствами несметными одарены были. Сами не просили, за себя не хлопотали. Чаще наотрез отказывались. Вон у дядюшки Ивана Григорьевича как на плите надгробной написано:

«Граф Иван Григорьевич Орлов, старший из 5 братьев, родился 3 сентября 1733 года, скончался 18 ноября 1791 года, 58 лет, к сокрушению друзей и сожалению всех честных людей. При восшествии на престол Государыни Екатерины II произведен капитаном гвардии Преображенского полку; хотя ему и предлагаемы были знатные чины и другие отличия от Монархини, но он от всего с благодарностью отказался, ничего не принял и остался во все время в отставке капитаном».

И еще, папенька сказывал, ко двору никогда не являлся, хоть государыня очень его почитала. Москву и ту недолюбливал, но ее-то по причине расходов. Каждую копейку стерег, в дело пускал, за хозяйством братьев доглядывал, а тут ничего — отказался. Папенька и слова любимые своего старинушки, как братца называл, повторял: «Принужден всюду платить по-княжески, а мошна у меня дворянская, 25 рублей обед из 6 блюд на двоих или троих». Другое дело, что за картами никто старинушку удержать не мог: по сколько в вечер тысяч проигрывал, не огорчался. Знал, как в хозяйстве потерю изжить. И жену Елизавету Федоровну за то же хозяйствование умелое почитал.

Никак голоса послышались. Поворачивает возок. Если к окошку прислониться, колокольня Никольской церкви видна. Вон и впрямь ворота въездные со львами чугунными. Решетка чугунная, как кружевная. Люди стоят. Поди, все Семеновское сбежалось. Крестятся. Мужики шапки скинули. Двери церковные настежь. Еловыми ветками весь подъезд засыпан. Певчие запели. Ладаном потянуло…

Вот и конец папенькиному земному пути. Ничего больше не будет. Ничего не случится. Разве в житии его разобраться удастся? С писаками всякими папенька и толковать не хотел. Архив свой пуще глаза берег. Евфимьевна слышала, как слуги толковали, сколько за время недуга в камине бумаг сжег. Дочери не доверил: «зачем, мол, тебе, Нинушка, в дела наши разные входить, душеньку свою чистую, ангельскую, смущать». Прожито, говаривал, пролито: не вернешь, не исправишь. А если все-таки…

Часть первая Елизаветинские годы

Можно безнаказанно быть умным, талантливым, нравственным, добродетельным, но нельзя безнаказанно достигнуть славы, успехов, счастья и особенно — удачи!

Одержать победу — ничто; добыть землю — нечто; нажить деньги — все! Богачи имеют изумительное влияние на человеческий род, самые государи кончают тем, что уважают обогатившихся.

Моралисты трудятся над искоренением злоупотреблений; но достоверно ли, что род людской способен усовершенствоваться? Они все улучшали: познания, искусство, самую природу; но человек остался на той же точке… Да еще верно ли и то, что между нашими добродетелями и пороками есть такая существенная разница?

Екатерина II — из частного письма. 1780

ЛОНДОН Министерство иностранных дел Правительство вигов

— Приходится признать, Франция безусловно выиграла эту партию, причем незаметно для всех окружающих держав.

— Вы имеете в виду переход власти от правительницы Анны к императрице Елизавете? Но так ли значительна была при этом роль именно Франции?

— Вы знаете, это одна из самых опасных ошибок — преуменьшать достижения партнера или противника, безразлично. Важно в данном случае не столько ее участие, сколько баснословный размер выигрыша. До настоящего времени Франция не имела сторонников в правительстве России, теперь же на престоле императрица, симпатизирующая Франции больше, чем всем остальным европейским державам.

— Во всяком случае, Лесток блестяще выполнил свои обязанности. Его энергия и сообразительность достойны удивления.

— Лишнее доказательство, что агенты должны занимать официальное положение и что денег на их оплату нельзя жалеть. Кстати, напомните куррикулум вите этого удачливого медика.

— Французский дворянин из очень древней…

— И, надо думать, очень обедневшей семьи, раз вынужден быд получить медицинское образование и отправиться искать счастья в столь далекие края.

— Вы совершенно правы. К тому же в Россию Лесток прибыл далеко в не самое удачное время. Только что Россия потерпела полное поражение в Прутском походе. Позор был бы еще большим, если бы тогдашняя главная фаворитка царя, особа в высшей степени сомнительного происхождения, не подкупила бы турецких военачальников всеми имевшимися у нее драгоценностями.

— Блестящая ставка, если в результате последовало венчание ее с императором и титул императрицы — решение для любой другой европейской страны абсолютно немыслимое.

— Думается, Прутский поход привел не только к браку царя, но и к переезду его двора из древней столицы в новую — на берегах Невы. Со стороны выглядело так, будто Петр решил все начинать сначала, захлопнул шумно дверь в не слишком удачливое прошлое.

— Значит, Лестока все эти обстоятельства не испугали.

— Или у него в его 25 лет не было иного выбора. Во всяком случае, на первых порах он приглянулся царю и стал пользоваться его расположением, как и расположением младшей принцессы Елизаветы, главным образом, за веселый нрав, ловкость в танцах, до которых маленькая принцесса была великой охотницей.

— Лесток сумел затронуть ее чувства?

— Нет, нет, этого я не имел в виду. Елизавете было всего одиннадцать лет, когда медика сослали в Казань за достаточно сомнительную историю: он обольстил дочь одного из придворных служителей.

— Есть основания думать, что царь придерживался столь строгих правил нравственности?

— Ни в коей мере! Служитель пользовался доверием царя, а Лесток наотрез отказался связать себя браком, имея в виду низкое происхождение девушки.

— Но ему же удалось вернуться ко двору?

— Да, но уже при императрице Екатерине. Она не только вызвала Лестока в Петербург, но и сделала лейб-медиком.

— После чего французы скорее всего и сделали его штатным агентом.

— Мы не располагаем абсолютно точными сведениями, но 15 тысяч ливров годовых он начал получать втайне от французского правительства именно с этого времени. При императрице Анне Лесток оставался незаметным и лишь в конце ее правления сосредоточил свое внимание на цесаревне. Было очевидно, что прамать императора не обладает должным характером, чтобы самой бороться за власть, а Бирон останется в качестве регента, которого всегда легче сменить, чем законного императора.

— Не забывайте жизненной эпопеи кардинала де Флери. Она очень поучительна. В 1715 году он, будучи епископом Фрежюсским, добился назначения воспитателем дофина. Орден иезуитов получил в его лице блестящего исполнителя своих планов, хотя эта связь всегда благоразумно скрывалась. Епископ сумел овладеть душой и телом наследника престола, так что тот не отпускал его от себя и при первой же возможности назначил одним из членов Государственного совета, когда достиг совершеннолетия.

— Меня всегда удивляло, почему де Флери не претендовал тогда на руководство французским правительством.

— Флери всегда был иезуитом по духу. Он не хотел противопоставлять себя регенту и в дальнейшем формально уступил герцогу Бурбону. Но достаточно было герцогу начать бороться с его тайным влиянием на короля, Флери начал действовать стремительно. Он инсценировал свой отъезд из Парижа, заставил короля себя вернуть. За этим последовала ссылка Бурбона в Шантильи и назначение Флери руководителем правительства. И снова он отказался от звания первого министра, предпочтя звание кардинала.

— Но ему трудно отказать в административных способностях. Вследствие его распоряжений благосостояние Франции и ее народа значительно упрочилось.

— Чего не скажешь о внутренней политике Флери! Во внешних делах ему везло куда меньше.

— Точнее — его политика не отличалась ни яркостью, ни оригинальностью решений.

— Тем не менее он всегда был нашим достаточно верным союзником и таким же упорным противником Австрии. Исчезновение с российского престола Брауншвейгской фамилии — это ли не удача политики Флери?

— Прибавьте — и его неизменного помощника Шовлена. Каноник Собора Парижской Богоматери — немалая сила.

— И вот судите, что скажут историки: эпоха императора Людовика XV или несравненного мудрейшего кардинала Флери. Теперь он еще очень разумно распорядился наградами за произошедший в России переворот. Посланный маркиз де ла Шетарди собрал все лавры. В его роль, кажется, поверила сама Елизавета: он удостоился двух самых высоких российских орденов.

— Но Лесток получил графский титул.

— От императора Карла, хотя и по представлению русского правительства. Действительную роль медика Франция предпочла бы скрыть, открывая перед ним поле деятельности на будущее.

— И у Лестока хватило ума удовольствоваться такими скромными поощрениями?

— В пятьдесят лет это уже невозможно. Лесток при дворе усиленно афиширует благосклонность к нему Елизаветы и постоянно вмешивается в решение ее правительством внешнеполитических дел.

— С ним считаются?

— Во всяком случае, он сумел скомпрометировать перед французским правительством его посла: маркиз де ла Шетарди уже отозван из Петербурга.

— Основание?

— Неудачное вмешательство в русско-шведские дела. Маркиз и в самом деле не блещет дипломатическими талантами. Флери предпочел сделать ставку на одного врача.

ПЕТЕРБУРГ Зимний дворец Елизавета Петровна, А. П. Бестужев-Рюмин

— Не стоишь ты, Бестужев, моей царской аудиенции. Чего надо, и Ушаков Андрей Иванович мог от тебя дознаться — мастак по таким делам он отменный. Да вот захотелось мне самой в глаза тебе посмотреть, как отвечать станешь.

— Ваше императорское величество, да я…

— Никто тебя еще спрашивать не начинал, а что от себя врать примешься, и знать не хочу.

— Ваше императорское величество, поверьте…

— Во что верить-то прикажешь? В то, как верно правительнице служить собрался? Как о детках ее на престоле российском хлопотал? Противу законной государыни заговоры строил? Кабы знать, о чем с Леопольдовной в последнюю ночь один на один толковал, казнить тебя было бы мало. Вот только не пойманный — не вор.

— Государыня, я готов нарушить все правила этикета, чтобы напомнить вам, только напомнить!

— И что ж это такое из памяти моей выпало?

— Что меня более двадцати лет не было в России — служба дипломатическая держала меня вдали от Петербурга и лишила возможности разбираться во всем происходящем при дворе. Если вы подозреваете меня в советах бывшей правительнице, они не могли иметь смысла.

— Вот тут твоя правда: чего ни наговорил правительнице, ничто красавице нашей не помогло. Да вот, кстати, чем это ты сестрицу мою двоюродную Анну Иоанновну прогневал, что на выстрел пушечный тебя к столицам не подпускала? Как-никак услугу ты ей оказал немалую.

— Услугу, ваше императорское величество?

— А в Киль ты для променаду, что ли, ездил? С зятьком моим герцогом Голштинским разговоры разговаривал? Слухи ведь потом пошли, будто из архива городского после твоего отъезда завещание матушкино пропало. Не так разве?

— Именно так, ваше императорское величество.

— Ишь, какой храбрый! Прямо признаешься, что супротив меня интригу плел? Ведь меня — меня! — матушка в завещании назвала, а ты его… одного не уразумел, кривая твоя душа, что подлинника-то там никогда не бывало. Здесь он, слышь, здесь!

— Осмелюсь сказать, ваше величество, что отпуск не всегда подлиннику во всем равен приходится.

— Батюшки, это еще что такое?

— А то, ваше императорское величество, что в отпуске не оказалось вашего имени.

— Не оказалось?

— То-то и оно. Тут по-разному можно рассудить: то ли князь Меншиков исхитрился, то ли голштинцы постарались, все одно — в духовной государыни Екатерины Алексеевны одна Анна Петровна с потомством упомянута.

— Подлог, значит? Ведь сама я за матушку имя ее ставила — грамоте-то она не умела.

— Подлог и есть. Только рассмотреть грамоту как следует не с руки мне было — времени не хватило.

— Так ты ее нечитанную прямо Анне Иоанновне и доставил.

— Вот теперь, государыня, сами и рассудите, что случилось. С чего бы императрице, в Бозе почившей, на Бестужева гневаться, в Петербург не пускать, отца его родного осудить?

— Об отце говорить не будем — там история долгая. Сам знаешь, от любви до ненависти путь, ой, какой короткий. А вот с тобой…

— А со мной все проще простого — приехал я пред светлые очи монархини с пустыми руками. Показал, мол, не нашлась духовная, и весь сказ.

— Как не нашлась? Видел же ты ее?

— Видеть-то видел, да решил грех великий на душу взять — изничтожить духовную, чтобы никому на глаза не попадалась. Мало ли голштинцы что удумать могут, да и не они одни.

— Изничтожил? Государынину духовную? Да как у тебя, проклятущего, рука на такое дело поднялась! А сестрица-то что же? Неужто поверила? Бирону и тому ни в чем не верила, а тут!

— Не поверила, врать не стану. Людей засылала других в Киль. Окольным путем у герцога Карла Дознавалась. Так на нет и суда нет. Гневалась покойная императрица очень, приказала мне немедля в Гамбург посланником возвращаться. Батюшку моего с досады с воеводства сняла, в деревню безвыходно жить отправила.

— Вон оно что… А Леопольдовна с какой стати тебя позвала? Каких советов от тебя дожидалася?

— Здесь и вовсе все просто. О сыне покойной императрицы беспокоилась, чтобы поперек дороги Иоанну Антоновичу встать не мог.

— Бастард-то? Совсем ты, Бестужев, ума решился!

— Да ведь это как посмотреть, ваше императорское величество. Не так уж и мало бастардов на престол подымалось по разным странам. А титулов да земель видимо-невидимо им передано.

— Себе в грех сестрица не поставила, а мне все монастырем да ссылкой грозилась. Спасибо, Бирон стеной за меня стоял, а так…

— Ваше императорское величество, стоит ли огорчать себя воспоминаниями. С Божьей помощью вернули вы себе отеческий престол, начали благополучное царствование…

— Ладно, ладно, иначе тебе уж сегодня не петь. Лучше скажи, что с бастардом? Где он?

— Государыня, я ничего о нем не знал и не знаю. Правительница же все дознавалась, не верила, хотела за родителем моим посылать. И послала бы, кабы не ваше счастливое воцарение.

— Ну, что ж, ступай, Бестужев, с Богом. Вин на тебе никаких противу меня нет. Живи себе спокойно. Службу, время подойдет, тоже тебе сыщем. Без дела сидеть не будешь.

— Ваше императорское величество, знаю, что беру на себя неслыханную смелость…

— Просить о чем хочешь? Проси.

— Нет, нет, милости вашей, государыня, я не заслужил, разрешите только два слова молвить.

— Да говори же, говори!

— Слыхал я распоряжение ваше, чтобы чернеца Пахома из ссылки освободить и даже в столицу привезти.

— Так что же? Тебе-то что?

— Государыня, есть ли у вас нужда в чернеце? Может, пусть спокойно доживет свой век, где бы ни был.

— Так ведь это поп церкви московской — Воскресения в Барашках, у ворот Покровских, что нас с Алексеем Григорьевичем…

— Государыня. Бога ради, государыня, не произносите этих слов. Вам не надо их говорить, а мне, вашему преданнейшему слуге, не следует слушать. Просто именно этого попа и не след привозить в Петербург. Окромя него во время венчания в церкви кто был?

— Шуваловы братья да Михайла Воронцов. Какие уж тут еще свидетели!

— То-то и оно. Шуваловы да Воронцов душой и телом вам преданы, лишнего слова не сболтнут, полагать надо, а поп… От такого свидетеля самая опасность. Да, может, его уж и в живых нету — чай не молоденький был.

— Вот ты о чем… Да ведь мне себя перед Алексеем Григорьевичем не оправдать. Как это — в одночасье ото всего отречься!

— Какое ж тут оправдание, ваше императорское величество! На то и власть ваша, чтобы по своей воле поступать. А того лучше сказать, будто нету того попа. Может, не сыскался или еще что…

— Разве так…

— Ваше императорское величество, я далек от мысли что-либо вашему величеству советовать, но ведь без свидетелей всегда сподручнее — у жизни ведь всякие повороты случаются. Тогда, в прошлом, венчание вас тешило, может, а теперь какой в нем для царствующей особы резон — путы одни.

— Тогда о семье поповской прознать надо. Помочь, коли что…

— И в том резона нет. Слухи пойдут, разговоры, догадки. Еще хуже выйдет.

— Так отступиться, по-твоему, что ли?

— Зачем отступаться, ваше величество. Можно и без вашего имени императорского как нельзя лучше устроить. Дознаться, какие прихожане в былом его приходе, кому богаче, подсказать. Много ли поповской семье надо! Поди, рублю и тому порадуются.

— Осмотрительный ты, Бестужев!

— О вашем царском величестве забочусь. Мало ли зла вас в жизни коснулось. Может, хватит? Может, И в спокое пожить пора, молодостью своей да красотой потешиться.

— Э, Алексей Петрович, полно тебе! Молодость! Четвертый десяток разменяла, того гляди, зеркала сторониться станешь.

— Не с вашей красотой, ваше величество. Господь сохранит ее в неприкосновенности. Кто же вам боле двадцати дать сможет!

— Вот ты какой, Алексей Петрович. А я все думала: и сердца у тебя нет, и до красоты женской ты не охотник. Ты завтра к обеду приходи, кстати и должность тебе определим, чтобы время не тянуть. А указ, чтобы снять с тебя вины все, я бы и сейчас подписала, так его еще составить надобно.

— Может быть, государыня, вы бы согласились с таким его прожектом. Если что не так…

— Ах, он с собой у тебя. Вот и ладно — давай подпись поставлю, праздник тебе от раза сделаю.

ЛОНДОН Министерство иностранных дел Правительство вигов

— Приятная новость, милорд! Алексей Бестужев назначен вице-канцлером.

— Подробности?

— Их еще нет. Известно только, что это результат первого и единственного разговора Бестужева с императрицей Елизаветой, от которого все, и Бестужев первый, ждали самых неприятных последствий. Императрица вышла вдвоем с ним из своих покоев, смеясь и опираясь на его руку.

— Даже Лесток не сумел ничего узнать?

— Заявление императрицы поразило его не меньше, чем маркиза де ла Шетарди. Даже Михаил Воронцов не мог скрыть неприятного для него удивления — он откровенно враждебен.

— Думаю, нашему посланнику следует не только принести свои поздравления новому вице-канцлеру, но и присовокупить к ним очень хороший подарок от королевских ювелиров. Озаботьтесь выбором, сэр. Вы поняли? Это должен быть очень хороший подарок. С такими дипломатами следует поддерживать хорошие отношения в любом случае и за любую цену. Он щедр или расчетлив?

— Скорее, просто скуп, милорд.

— Тем более подарок должен быть очень дорогим. Но самое главное, Грей. Его величество, как и министерство, недовольно сообщениями из Петербурга. Они недостаточно полны и не позволяют составить полного представления о новой императрице.

— Но мы получали немало рапортов.

— Которые оказались бесполезными. До сих пор наши министры утверждали, будто Елизавета отличается крайним легкомыслием, посвящает себя одним забавам и не думает о престоле. События последних недель свидетельствуют о прямо противоположном.

— Ее приход к власти был результатом случайности.

— Которой она тем не менее не преминула воспользоваться.

— Что же касается какой-либо политики…

— Грей, вы повторяете старые ошибки. Чего стоят одни победы русского оружия над шведами в Финляндии! Шведы готовы были и раньше заключить мир с Россией, но на условии возвращения им всех завоеванных императором Петром Первым земель. Теперь им придется отказаться от подобного требования. В этом немалая заслуга дипломатической ловкости графа Бестужева.

— Но ведь мы имели неоднократные и очень упорные предупреждения со стороны нашей корреспондентки из Петербурга — леди Рондо. Супруга министра в своих письмах настаивала на обманчивости впечатления, которое производит Елизавета.

— Что ж, тем хуже для нас, что мы не поняли истинной ценности чисто женских наблюдений. Остается удивляться, с какой ловкостью ведет себя императрица. Кстати, по мнению резидентов, чьими советами она преимущественно пользуется?

— Как ни странно, милорд, можно с уверенностью сказать, что прямых советчиков у нее нет. Елизавета выслушивает многих, но, в конечном счете, выводы делает сама. Один из таких удивительных примеров — судьба одного из князей православной церкви Амвросия Юшкевича. Амвросий приобрел исключительное расположение императрицы Анны после слова, которое он произнес на бракосочетании принцессы Анны и принца Антона Брауншвейгского. Императрица назначила его архиепископом Новгородским на место Феофана Прокоповича.

— Помнится, этот Амвросий был самым деятельным сторонником принцессы?

— И самым непримиримым противником Елизаветы. Тем не менее после переворота Елизавета долго беседовала с архиепископом без свидетелей, добилась полнейшего его раскаяния и сохранила за ним прежнее место при дворе.

— Раскаяние? Я бы сказал, понимание бесперспективности своего упорства. Все равно доверие такому человеку не свидетельствует о проницательности императрицы.

— Осмелюсь возразить, милорд. Мне кажется, императрица Елизавета не искала человека, которому могла бы доверять. Ее целью было — отколоть Амвросия от сторонников правительницы. Наказывая его, императрица приобретала ярого врага, наделенного редким ораторским талантом. Зато, прощая, приобретала церковного оратора, который ради сохранения собственной свободы и благополучия отдавал ей свой талант и влияние. Что же касается доверия, то непохоже, чтобы Елизавета дарила им даже самых преданных из своих приближенных.

— Насколько можно судить по депешам резидентов, идея назначения наследника также принадлежала самой императрице?

— О, да, в полной мере. Она потребовала немедленного приезда в Петербург своего единственного племянника, сына рано умершей старшей сестры, не посоветовавшись ни с кем из сановников.

— Вы так полагаете, Грей? Значит, перед нами удивительное стечение выгодных для России обстоятельств и родственных связей.

— Вы имеете в виду то обстоятельство, милорд, что будущий Петр III (если будущее его состоится) является наследником одновременно русского и шведского престолов? Но подобная ситуация никак не зависела от императрицы Елизаветы.

— Совершенно верно. Замысел принадлежал императору Петру Первому, но приобрел черты реальности только теперь. Его отец, герцог Голштейн-Готторпский Карл-Фридрих, — я имею в виду нового русского великого князя, — сын родной сестры короля Карла XII, с которым Петр Первый так успешно сражался под Полтавой. Говорят, старая столица государства — Москва — до сих вся перерыта земляными бастионами, спешно сооружавшимися в ожидании наступления Карла.

— Но, милорд, ему пришлось отречься от шведского престола, наследником которого он был официально объявлен в 1741 году. Наследником престола российского он стал 15 ноября 1742-го.

— Бог мой, отречение! Формальный акт, от которого всегда можно отказаться.

— Тем не менее принцу Петру-Ульриху опять-таки пришлось срочно принять православие с именем Петра.

— После чего императрица обязала всех священнослужителей именовать его на церковных службах ВНУКОМ ПЕТРА ПЕРВОГО. Такой довод для русского народа, по-видимому, является самым убедительным.

— Вот видите, как все благополучно складывается.

— Не совсем, милорд.

— Осложнения?

— Между императрицей и племянником.

— Такт скоро? Сколько же ему лет?

— Всего четырнадцать. Но он воспитывался в шведском духе, пренебрегал всем русским и сохраняет пролютеранские настроения. К тому же он достаточно неловок, не знает придворного обхождения, угрюм и готов проводить все время на солдатском плацу.

— Но ведь это говорит скорее о сходстве с русским дедом.

— Это и может быть одной из причин, вызывающих постоянное раздражение императрицы. Теперь она возлагает все надежды на женитьбу племянника, которая могла бы его несколько изменить.

ЛОНДОН Дом лорда Вальпола

— Вы сочли нужным разбудить меня среди ночи, Гарвей? Что-нибудь случилось экстраординарное?

— Депеша из России, милорд, и известие от вице-канцлера графа Алексея Бестужева.

— Дайте мне хотя бы завернуться в халат — камин давно погас, и здесь совсем не жарко. Я слушаю вас.

— Раскрыт заговор против императрицы в пользу бывшей правительницы Анны и всей Брауншвейгской фамилии. В депеше посла указывается, что в заговоре приняли участие представители придворной аристократии. Это госпожа Наталья Лопухина с мужем и сыном, супруга старшего брата вице-канцлера графа Михаила Бестужева, австрийский посланник Ботта. Я назвал только главные имена.

— На что рассчитывали заговорщики и каковы были их силы?

— Из депеши неясно. Наш министр узнал только о начале следствия в Тайной канцелярии. Оно поручено этому пользующемуся очень дурной славой начальнику канцелярии Андрею Ушакову, генерал-прокурору Трубецкому и — представьте себе, милорд, — Лестоку!

— Лесток достиг уже такой силы? Что говорит по этому поводу вице-канцлер Бестужев?

— Как ни странно, его точка зрения совсем иная.

— А именно?

— Он считает все дело заведомо придуманным, чтобы вызвать у императрицы страх перед Брауншвейгской фамилией и оттолкнуть ее от союза и добрых отношений с Австрией.

— Участие в следствии Лестока говорит за его точку зрения.

— Бестужев сообщает, что Наталья Лопухина находилась в любовной связи с сосланным по делу Остермана и Миниха молодым Левенвольде. Она передала ему через доверенного офицера слова надежды на скорое возвращение из заключения. Это и послужило началом дела.

— Левенвольде? Мне эта фамилия кажется знакомой.

— Несомненно, милорд. Несколько братьев Левенвольде находились в близком окружении императрицы Анны, а один из них, как предполагали, даже в слишком близком, так что вызвал ярость официального фаворита — Бирона. В свое время братья существенно помогли Анне в восстановлении самодержавной власти. Другого Левенвольде молва связывала с овдовевшей супругой императора Петра Первого.

— Иными словами, с матерью ныне царствующей Елизаветы.

— Тогда это выглядит достаточно серьезно.

— И еще одна подробность, милорд. Именно императрица Екатерина за недолгое время своего правления возвела фамилию Левенвольде в графское достоинство.

— Тем более. Но вы назвали также госпожу Бестужеву-старшую.

— Она подруга Натальи Лопухиной и воспользовалась той же оказией, чтобы передать привет своему брату, осужденному по тому же делу Остермана.

— Фамилия ее брата?

— Головкин, сын покойного великого канцлера.

— Значит, графиня Бестужева немолода.

— Михаил Бестужев ее второй супруг. Первым был знаменитый Ягужинский.

— Мне не нравится именно ее участие в этом деле. Возможно, вице-канцлер не осознает в полной мере характера сложившейся ситуации. Она может быть направлена прежде всего против него самого.

— Но вице-канцлер, как уверяет наш министр, никогда не был дружен с братом. Отношения их самые натянутые.

— Зато их взгляды в политике были сходными. Не забывайте — договор России с Англией подготавливал граф Михаил Бестужев. Кстати, что с ним?

— Находится под караулом.

— Вот видите. Подобный розыгрыш может преследовать несколько целей. Одна из них — нет сомнения — компрометация вице-канцлера. На этот раз козыри оказались в руках Лестока — все зависит от того, насколько он сумеет их разыграть.

— Возможно, самым наилучшим образом. Я не успел сообщить вам милорд, что Наталья Лопухина слыла первой красавицей при дворе императрицы Анны и не раз оказывалась счастливой соперницей цесаревны Елизаветы. Она родная племянница фаворитки Петра Первого Анны Монс и, уверяют, унаследовала ее внешность.

— Тем хуже для вице-канцлера. Женская месть не знает границ, приличий и — здравого смысла.

ПЕТЕРБУРГ Зимний дворец Елизавета Петровна, Лесток

— Ты опять о Брауншвейгской фамилии, Лесток! Гневу моего ищешь, с утра пораньше досадить собираешься?

— Если вы и прикажете, ваше величество, мне молчать о них, заботясь о вашем же благе, я не перестану думать об этом семействе.

— Да чего тебе, настырному, надо? Все они под арестом. Василий Федорович их как зеницу ока бережет — ему, что ли, не веришь? А я тебе скажу — Салтыков вернее тебя будет. Не юлит, не крутит, интересу никакого к государыне не имеет. За границу я правительницу не отпущу, пусть себе со своим выводком в Риге сидит. Помню, как батюшка покойный за первенцем-то своим, царевичем Алексеем Петровичем, по всей Европе людей рыскать заставлял.

— Я не имею оснований сомневаться в верности человека, который сидел на козлах вашей кареты в ту памятную ночь, — и о старости позабыл, и недуги прочь откинул. Но вы не хотите подумать, ваше величество, о том интересе, который фамилия может представлять для иноземных держав. И поверьте, опыта в сношениях с любыми узниками у австрийских дипломатов много больше, чем у господина Салтыкова в умении их стеречь. Разве вам мало камер-лакея, который пытался посягнуть на вашу жизнь в пользу экс-императора Иоанна? Не станете же вы убеждать меня, что это была его собственная затея?

— Конечно, не сам на рожон полез — добрые люди присоветовали. Так ведь не австрийцы же, а наши, кому при правительнице солнышко ярче светило да жарче горело. Вот с ними и разберемся. С Лопухиным там со товарищи.

— Ваше величество, поверьте, к величайшему сожалению, такие случаи могут повторяться, пока существуют те, ради которых их есть расчет повторять.

— Так что — столько народу правительницу назад хочет, гибели моей ждет-дожидается? Что плохого-то кто от меня увидеть успел?

— Бог мой, ваше величество, да разве в справедливости дело! Интересы заговорщиков никогда не имеют к ней отношения. Брауншвейгскую фамилию необходимо удалить и лишить всяких возможностей сношений, тем более с иностранными державами. Рига — слишком небезопасное в этом отношении место.

— Какие ж такие у тебя мысли? Через всю Россию их в Сибирь везти, что ли, как Алексея Яковлевича Шубина в свое время везли?

— О, нет, ваше величество! Это очень небезопасно. Чем длиннее путь, если он даже ведет в Сибирь, тем больше нежелательных возможностей. Мне думается, радикальное решение вопроса…

— Довольно, Лесток! И слов твоих больше слушать не желаю. Кабы твоя воля, ты всех бы в одной ложке воды утопил. Сама себе удивляюсь — ну, не дура ли: столько лет добряком да доброхотом тебя почитала!

— Что поделать, ваше императорское величество, власть накладывает, свои обязательства. Та жестокость, от которой может содрогнуться простой человек, иной раз составляет простой долг особы коронованной. Я уверен, вся империя вздохнула бы с облегчением, если бы ни принцессы, ни ее старшего сына не было бы в живых.

— Окстись, злыдень! Только облегчение главное-то было бы для французской державы. Разве не так, Лесток? А каково мне отвечать перед императором римским, перед императрицей Марией Терезией? Из-за друзей твоих в ссору с ними вступать? Нет, лейб-медик, для тебя бы оно и впрямь, может, просто, да я-то иначе решать буду. Да и советчик ты у меня, обижайся не обижайся, не единственный. Не дурнее тебя люди есть.

— Я не сомневаюсь, вы обратитесь, ваше величество, к графу Бестужеву, и могу заранее вам сказать его совет. Вы обвиняете меня в дружеском отношении к Франции, хотя в России я служу почти с вашего рождения. И разве не представители Франции всей душой и телом были с вами, когда вы возвращали себе несправедливо захваченный австрийскими представителями престол родительский? Чьи интересы соблюдал тогда граф Бестужев?

— Упредить надо Алексея Петровича, чтоб за стол с тобой, упаси Господь, не садился, а тем паче в доме твоем собственном — долго ли до беды!

— Изволите шутить, ваше величество. Но умоляю, подумайте о том, чтобы перевести Брауншвейгскую фамилию из Риги хотя бы в соседнюю крепость. Есть там достаточно надежная — Динамюнде.

— Ладно, там будет видно, а пока ступай, благодетель!

ЛОНДОН Министерство иностранных дел Правительство вигов

— Наш польский резидент сообщает, что граф Михаил Бестужев приехал в Польшу. Что же в таком случае с Лопухинским делом, Гарвей?

— Я как раз готовлю русский доклад, милорд. Дело закончено.

— На следствие понадобилось меньше месяца? Любопытно.

— На следствие и приведение в исполнение приговора.

— С кем же императрице Елизавете так не терпелось расправиться — с государственными деятелями или все же с красавицами? Какие же и для кого она нашла наказа: ния? Кровь отца вряд ли наделила ее милосердием.

— Ни в коей мере. Лопухину с мужем и сыном после урезания языков колесовать. Всем остальным — смерть на плахе.

— Против них были получены серьезные показания?

— Ко всем свидетелям были применены пытки, милорд!

— Ах, так! Значит, Алексей Бестужев был прав в своих предположениях о мнимой угрозе со стороны Брауншвейгской фамилии. Но вы сказали, Гарвей, что приговор приведен в исполнение. Мой Боже…

— О, нет, милорд, императрица проявила милосердие. Для Лопухиных дело ограничилось урезанием языков.

— И все же. Как женщины умеют быть жестоки.

— И наказанием кнутом, после чего все осужденные отправлены пожизненно в Сибирь.

— Значит, не были казнены и остальные? А что графиня Бестужева?

— Ей достались кнут и Сибирь.

— Что же произошло с Михаилом Бестужевым? На каком основании он был освобожден из-под ареста?

— Наши корреспонденты не учли простого юридического казуса. Старший граф, оказывается, находился всего лишь под караулом. Ввиду непродолжительности его брака — он и на самом деле состоял в нем всего несколько месяцев, — Михаил Бестужев признан непричастным к заговору.

— И брак, естественно, расторгнут?

— Ни в коем случае. Это лишило бы Михаила Бестужева всех тех богатств, которые принесла ему в приданое госпожа Ягужинская. Подумайте, в ее руках соединились богатства отца, великого канцлера Головкина, и не менее склонного к стяжательству первого ее супруга Ягужинского.

— Значит, у императрицы Елизаветы не было возражений.

— А, может быть, она расценила это как лишнее наказание для провинившейся графини.

— Не сомневаюсь, что не обошлось без вмешательства вице-канцлера. Ему было слишком невыгодно и опасно иметь братом государственного преступника.

— И вообще, милорд, это очень напоминает выигрыш вице-канцлера. На обоих братьях ни тени подозрения. Лесток в бешенстве. А императрица выбирает графа Алексея Бестужева своим постоянным карточным партнером.

— Да, ничего не скажешь, выигрыш, о котором при дворе можно только мечтать. При этом Лесток, вероятно, не слишком доволен новым появлением в Петербурге маркиза де ла Шетарди. За год его отсутствия лейб-медик было стал себя чувствовать полномочным министром Франции!

— Наши корреспонденты неоднократно подчеркивали, что Лесток совершенно лишен чувства меры и понимания реального своего положения. Есть сведения, что он все чаще начинает вызывать досаду императрицы, и французский двор именно поэтому решил спешно вернуть маркиза. Скорее всего, это идея кардинала Флери.

— Для усиления французских позиций, которые вполне могут пошатнуться в результате неумных действий Лестока. Что ж, вполне разумный шаг.

— К тому же маркиз умеет руководить Лестоком.

— Умел, вероятно, хотели вы сказать.

— В подобной ситуации Алексей Бестужев напоминает Геракла, которому приходится сражаться с Лернейской гидрой: на месте каждой отсеченной головы немедленно появляются новые.

— Вы льстите графу, Гарвей. Гераклу удалось, в конце концов, отсечь все головы, а вот Бестужеву…

— Но вы же высоко ставите его ловкость, милорд.

— Пожалуй.

ПЕТЕРБУРГ Зимний дворец Елизавета Петровна, А. Я. Шубин

— Алексей Яковлевич, ты ли, голубчик мой, соколик ненаглядный?

— Я и есть, ваше императорское величество.

— Да что ты с титулом-то! Для тебя я всегда по имени буду, Лизанька — как звал-то меня, помнишь?

— Покорнейше благодарю, ваше императорское величество, однако милостью такою пользоваться ни в каком разе не могу. Недостоин. Да и не разглядели вы меня толком — что от поручика-то былого осталося.

— Да где разглядеть, вишь, слезы так глаза и застят, как в тумане все. А чего разглядывать-то — думаешь, забыла? Кабы забыла, не искал бы тебя нарочный без малого два года по всей Сибири. Приказ ему был — без тебя не ворочаться. Не гневлива, сам знаешь, а тут всеми казнями грозилася, коли воли моей не исполнит. Так ждала, так ждала — сердце замирало. А ты-то как — ждал, помнил? Жилось-то тебе каково?

— Ждать не ждал. Там, где десять лет отжил, ждать-то нечего.

— Таково стращно?

— Бог с ним со всем, ваше величество. К чему вам-то про такое житье нечеловеческое знать.

— А помнил, помнил, Алексей Яковлевич?

— И тут не совру — позабыть старался, иначе бы не выжить.

— Как так? Ведь памятью только и жив человек.

— Памятью, говорите, ваше императорское величество? Это что ж, памятью о горницах светлых, топленых, о пуховиках жарких, о застолье тесном, когда в чуме сидишь, от горького дыма слезой давишься, за год целый исподнее один раз сымашь в болотце простирать, а сам на солнышке летнем дрожмя дрожишь, от гнуса, как спастись, не знаешь?

— Неужто все годы таково тебе пришлось, болезный ты мой?

— Хуже бывало, лучше не было. А вы, ваше императорское величество, слова всякие про память!

— А как услыхал, что ищут тебя, что офицер за тобой приехал, поди, обрадовался?

— Чему радоваться-то? Почем знать, пошто разыскивает, для какой такой новой казни приехал.

— Как же дознался, что императрице ты нужен, что в Петербурге, во дворце тебя ждут?

— Не дознавался. В чуме сидел, как офицер расспрашивать стал, не видал ли кто поручика Шубина. Кто ж видеть мог, когда имени меня еще в Петербурге в Тайной канцелярии лишили. Вот тут он и сказал, что именем императрицы разыскивает, Елизаветы Петровны.

— И что ж ты тогда?

— И тогда не поверил, смолчал. А как он уж в дорогу собираться стал, спросил я его, как давно императрицей-то Елизавета Петровна. Он говорит, второй уж год на исходе. Тогда я и открылся… Как не поверить, когда урядник слова его подтвердил.

— А раньше-то неужто не знал, другие не сказали, что на трон отеческий я вступила?

— А кому говорить-то, кому знать? Там каждому до себя — как поесть, хоть и не досыта, как согреться, от морозов лютых спастись. Птица ведь от них на лету падает, мрет.

— И баб никаких с тех пор не видел?

— Почему, баб видел. С качадалкой жил.

— Ой, что ты, Алексей Яковлевич! Как мог?

— Как мог, ваше императорское величество? А так вот и мог — иначе бы не выжить. Мест тамошних не знал, к холодам непривычен, как еды достать, не ведаю, к делам ихним не приучен — вот она и помогла, выходила. Да и местные не так бычились, когда с бабой-то ихней.

— С собой привез?

— Схоронил. Третий год. Родами померла. Бабок там повивальных нет. Сами управляются. А она не управилась.

— Жалеешь?

— Жалею. Работящая была. Справная.

— А детки?

— Были. Перемерли. Там младенцы если чудом только выживают.

— А я, как отправился ты в Ригу, все надежду имела — сжалится император, на свадьбу свою с Катериной Долгорукой милость мне окажет, в Москву тебя переведет. И перевел бы. Он по дури своей все мог. Другим назло. Долгорукие и те, как задерется, отступались — гневить не хотели. Да помер наш Петр Алексеевич, племянничек мой, в одночасье помер. Сказывали, от оспы. Больно скоро вышло, да как раз в канун его свадьбы.

— Не бывали у него тогда, ваше величество?

— Нет, Алешенька. В слободе нашей тогда жила, глаз в столицу не казала. Да вот с его смертью быстро все так пошло. Ни с того, ни с сего Анну Иоанновну царицей выкликнули. Ей бы вроде подобреть от счастья нежданного-негаданного, а она как есть на меня рассвирепела. Разговоры пошли, будто гвардейцы меня поминать стали. В ноги тогда ей кидалася, молила хоть не ссылать тебя, хоть в покое где ни на есть оставить. Где там! Чтоб духу твоего не было, чтоб с глаз сгинул. Мне все монастырем грозила. Детками попрекала.

— Вот и сгинул поручик Шубин. Царское-то слово крепкое коли на зло, на добро-то его николи не бывает.

— Чтой-то ты, Алешенька, озлобился как.

— Где озлобился — жизнь узнал, а в ней добра не бывает, если ошибкой только. Оглянуться не успеешь, а уж добра-то поминай как звали — будто и не бывало.

— Изменился ты, Алексей Яковлевич, ох, изменился! Нехороший какой стал.

— Что там, старый просто.

— Ну, какая там у тебя старость — едва тридцать минуло. А седина вот, морщины… Да Бог милостив, поживешь на вольных хлебах, отойдешь. Все вернется.

— Что все-то, ваше императорское величество?

— Веселость твоя. Ловкость. Помнишь, как танцевать-то мог — ночи напролет, без роздыху? Только мы с тобой вдвоем и выдергивали, другие все как есть с ног валились, а нам хоть сызнова начинай. Вот, указ мой держи, Алексей Яковлевич, быть тебе генерал-майором и в Семеновском лейб-гвардии полку майором. А еще грамота на поместья во Владимирской губернии и на Волге. Сама выбирала — расчудесные. Благодарить не смей — то ли тебе за невинное претерпение да за любовь нашу прежнюю должно. А меня-то ни про что спросить не хочешь ли?

— Да я вот про деток…

— Живы-здоровы, и не узнаешь, поди.

— Где узнать! И сынок?

— И дочка твоя, Августа свет Алексеевна.

— Повидать бы…

— Приходи к обеду, обоих увидишь за столом-то. Только вот зовутся они племянниками госпожи Шмидтши, музыкантовой жены, — чтоб тебе знать. Не ошибиться…

— Музыканта Шмидта жены…

— Да знал ты ее, знал! Еще толще стала, усы черные, густющие, теперь уж и с проседью, таким басом гудит, люди оборачиваются — никак где мужик спрятан-Помнишь, нас еще пугала, как в сад к столу звать шла? Ну, Марта-то наша? Вот и улыбнулся, голубчик, вот и ладно. А теперь поди, Алексей Яковлевич, недосуг мне. Все, что потребуется, у Василия спроси. Ему приказ дан. Он и в дом новый твой тебя отведет, меблированный.

— При вас, значит, Василий-то?

— А как же! С таким камердином по своей воле никогда не расстанусь. Сам вопросов николи не задает, на мои все ответы загодя знает. Молчать умеет — вот что главное. Молчать!

— Так, может, и к обеду мне, ваше величество, не являться? Поотвык я от людей-то. Чего не так сказать аль сделать могу.

— И в мыслях не держи! Что ж, зазря, выходит, я тебя столько искала? Обо всех порядках Василий порасскажет. А пока ступай, ступай с Богом, только…

— Что приказать изволите, ваше величество?

— Да нет… Помнишь, в слободе у нас певчий был, из Малороссии. Тезка твой. На клиросе преотлично пел.

— Алешка Разумовский, что ли?

— Так вот не дивись, что за столом его встретишь. Граф он. Граф Алексей Григорьевич Разумовский. Запомни.

ПЕТЕРБУРГ Зимний дворец Елизавета Петровна, А. П. Бестужев-Рюмин

— За невестку, что ли, просить пришел, вице-канцлер? Теперь-то уж до конца видно, какие дела в твоем семействе творятся. Не зря, выходит, ты старался, чтоб мне фамилию Брауншвейгскую за рубеж с миром отпустить. Выходит, подкоп под императрицу вел. Сердце-то твое тебя все к ним тянет. На словах только мою руку держишь.

— Я не заслужил столь черных подозрений, ваше императорское величество. Начать с того, что нельзя отнести невестку к нашему семейству. Те несколько месяцев, которые брат провел в браке с госпожой Ягужинской, убедили его в совершенном их жизненном несходстве. Жалеть о ней, тем более просить о снисхождении для графини ни я, ни же граф Михаил не намерены.

— А чего ж женился-то Михаил Петрович? Как свадьбы-то добивался — на моих, чай, глазах.

— Ваше величество, человек слаб — от больших богатств отказаться трудно, а тут, сами знаете… Братец не устоял, за то теперь поплатился и вину свою до конца признает.

— Ну, поди, не одни богатства — сам не беден. Чай, сердце тоже словечко свое шепнуть успело.

— Ваше императорское величество, графу Михаилу пятьдесят пять лет — не мальчик. К тому же, подобно мне, охотником до прекрасного пола он никогда не был, хотя наследников иметь хотел.

— Тогда уж и впрямь отыскал себе суженую! Сколько лет Ягужинской-то — старуха уже.

— Вот в этом осмелюсь возразить вам, ваше величество. Госпоже Ягужинской всего-то сорок — самое распрекрасное для дамы время: и в разум бы войти, коли он от Бога дан, и деток родить, коли охота придет, не поздно.

— Тебе бы, Алексей Петрович, Натальей Лопухиной любоваться, как все ее первой красавицей при дворе объявляли, на балах на нее дивились — глаз оторвать не могли. На танцах очередь цельная стояла — контраданса бы удостоиться, в лансе с ней пройтись.

— Слух такой, что похваливали, до меня в заграницах моих раз-другой доходил, а самому видеть не пришлось. Помнится, Лесток все о ней толковал, других, пожалуй, сейчас и не вспомню. И надо же вам, ваше величество, о такой непутевой бабе поминать. Но вы назвали фамилию Брауншвейгскую, ваше величество. Вот тут, хотя радости от того и мало, вынужден я обеспокоить ваше внимание, если соблаговолите выслушать.

— Только времени у меня не отнимай, вице-канцлер. Что, в крепости им плохо? Воздух в Динамюнде не тот аль провиант принцессе не по вкусу пришелся?

— Насчет воздуху и провианту не скажу, но оставаться далее в Динамюнде им бы не следовало.

— Что предлагаешь, граф? С какой помощью им спешишь?

— Ваше величество, мое предложение, надеюсь, рассеет ваши несправедливые и обидные для меня подозрения: фамилию, по моему разумению, следовало бы перевести в глубь России. Принцесса родила вторую дочь, может принести и сыновей, раз такое согласие у них с принцем настало.

— А чем еще в крепости ночи коротать прикажешь? Тут и с чертом самим в согласие войдешь, не то что с супругом ненавистным.

— Вот-вот, а из Динамюнде известия нежелательные слишком легко в Европу проникнуть могут, а там и до Марии Терезии дойти. Хлопот да объяснений тогда не оберешься.

— Насчет сына, это ты прав, Алексей Петрович. А что на примете имеешь — место какое? В Сибирь их гнать даже Лестоку не хочется — больно огласки много.

— Ни в коем случае, ваше величество! Такой переезд будет в глазах Европы жестокостью и приговором. Можно и без него обойтись. На первый случай, скажем, и Рязань наша хороша будет. Поди, доберись, разыщи. Да и розыск всякий на виду окажется.

— Ты что, место какое отыскал?

— Иначе и не осмелился бы тревожить ваше величество — Раненбург.

— Никак меншиковские владения?

— Оно и есть. Крепостцу там Александр Данилович покойный соорудил. Сказывают, со стенами, валами, со рвом, как фортификационными правилами положено. Ни тебе войти, ни выйти иначе как по подъемному мосту. А за стенами со стороны не видать.

— Не там ли Данилыч после ареста находился?

— Там. И со всем семейством.

ЛОНДОН Министерство иностранных дел Правительство вигов

— Вы давно ничего не сообщали о Брауншвейгской фамилии, Гарвей. Что с ними? Все еще в старом меншиковском владении?

— Нет, милорд, это была лишь недолгая остановка на их крестном пути.

— Прошу вас раз и навсегда избавить меня от неуместной патетики. Они чужды подлинной дипломатии и возможны только в устах стареющих и экзальтированных красавиц, вспоминающих о былых своих успехах. Принцесса Анна отреклась, наконец, от престола за своего сына?

— В том-то и дело, что в этом вопросе она проявила редкую силу духа. На нее не подействовали никакие посулы и угрозы. Результатом явился указ о ссылке фамилии в Архангельск.

— Ошибаетесь, Гарвей, если полагаете, что в случае отречения условия заключения могли бы для них измениться. Отречение — простая формальность, которую слишком легко в любую минуту опровергнуть. Оно способно лишь на очень короткий срок успокоить общественное мнение — не больше.

— Так или иначе, семейство было отдано под наблюдение барона Корфа с тем, чтобы в дальнейшем, как сообщал Бестужев, быть переведенным в Соловецкий монастырь на Белом море. Говорят, это ужасные, не знающие ни тепла, ни солнца места.

— И что же произошло?

— Корф довез семейство до Холмогор, где вынужден был остановиться из-за нездоровья принцессы.

— Что-нибудь серьезное?

— Один из слухов — очередная беременность и роды.

— Девочка или мальчик?

— Скорее, мальчик, потому что ходатайство Корфа оставить фамилию именно в Холмогорах, в архиерейском доме, было незамедлительно принято, но сам Корф спешно отозван в Петербург. Наш резидент уверен, что по характеру рассказов болтливого барона даже в очень интимном кругу Корфом дана подписка о неразглашении.

— Второй мальчик! Это осложняет ситуацию. В каких условиях находится фамилия? Как их содержат?

— Наши сведения очень обстоятельны. Это небольшой, обнесенный частоколом участок шагов четыреста в длину и в ширину. На нем три небольших дома, некое подобие двора и совершенно запущенного сада. Кругом солдаты Измайловского полка, состязающиеся в грубости обращения с заключенными. Таков приказ императрицы.

— Значит, мать, отец, две дочери и два сына, если принять последнюю версию о родах.

— Нет, милорд, даже при этой версии только один сын.

— Вы хотите сказать, что императора Иоанна с ними нет?

— Жители Холмогор убеждены, что он буквально замурован в одном из трех домов, без возможности видеться с родными и вообще с кем бы то ни было, в том числе даже со священником.

— Кто за ним ухаживает?

— Некий майор Миллер. Но самому Миллеру запрещен выход за пределы двора, по двору же он проходит обязательно в сопровождении дежурного солдата. Это может быть выдумкой местных жителей, но те из них, кому приходится подвозить ко двору дрова и провиант, уверяют, что в доме императора есть единственное окно — в комнате Миллера. В него же ведет и единственная дверь.

— В Петербурге продолжают интересоваться фамилией?

— Разве только при дворе и то для того, чтобы возбуждать опасения императрицы. Народ к фамилии совершенно безразличен.

— Меня мало интересует народ — он везде и в отношении всех правителей одинаков. Какова позиция Бестужева?

— Все разговоры о фамилии немедленно оборачиваются против него — Лесток не отличается богатой фантазией.

— Маркиз де ла Шетарди также. Да и что реально могли бы они придумать в противовес Бестужеву?

ЛОНДОН Министерство иностранных дел Правительство вигов

— Милорд, императрица Елизавета решилась на выбор невесты для наследника и проявила большую независимость суждений. По-видимому, они принадлежат ей самой, без подсказки окружения.

— И что же? Кем оказалась избранница? Это очень важно.

— Дочерью принца Ангальт-Цербстского, Христианной Августой.

— Только и всего? Но в чем же здесь расчет для России, надо подумать. У него нет никаких связей и никакого существенного политического влияния.

— Зато, по сведениям Бестужева, много воспоминаний юности.

— О чем вы говорите, Гарвей?

— Об обручении в свое время цесаревны Елизаветы с принцем Любекским. Мать невесты — родная сестра принца, Иоанна Елизавета Голштинская.

— Но это же просто нелепо! Елизавета была так привязана к своему жениху. И это при ее-то легкомыслии и склонности к амурным похождениям?

— Трудно говорить о привязанности, милорд, но во времена полного владычества Меншикова для цесаревны это была единственная возможность избавиться от гнетущей и далеко не безопасной атмосферы русского двора. К тому же неожиданная кончина жениха, последовавшая сразу за смертью матери-императрицы, несомненно, была для Елизаветы сильным ударом. Но свой выбор на племяннице покойного принца Любекского она остановила после — это не ушло от внимания придворных — длительного разговора с господином Бецким.

— Бецкой? Новая фигура при дворе?

— Лишь в какой-то степени новая. Это побочный сын князя Ивана Трубецкого, появившийся на свет в Швеции от одной из шведских аристократок.

— Трубецкой находился там в плену?

— Да, и довольно долгое время, так что устроил себе семейный очаг. Освобожденный благодаря хлопотам ценившего его императора Петра Первого, он вывез из плена своего сына, которого затем долгое время держал и воспитывал на Западе. Положение бастарда в России было бы слишком щекотливым — у русских нет привычки к подобным двусмысленным ситуациям.

— И чего же бастард добился в Европе?

— Практически ничего. Бецкой служил некоторое время в немецкой армии, повесничал, занимался любовными интрижками, пока не упал с лошади и вынужден был обратиться к гражданской службе. Падение явно пошло ему на пользу. Он стал читать, интересоваться науками и долгое время жил в Париже, где вращался в придворных кругах, главным образом, из-за связей своей матери, шведской графини.

— Но почему именно с ним Елизавета решила советоваться по поводу будущей своей невестки?

— Простите мне мое многословие, милорд. Из-за него я не успел закончить этой довольно своеобразной истории. Дело в том, что одним из предметов увлечения Бецкого в Париже стала принцесса Ангальт-Цербстская, которая проводила там время, фактически живя в разводе с мужем. Конец этому пылкому роману положила беременность принцессы, принужденной срочно возвращаться в свое княжество и к своему законному супругу. Скандал и так оказался достаточно шумным, потому что князь Трубецкой, в свою очередь, потребовал возвращения своего потомка в Россию.

— И что же?

— В Цербстве принцесса Амалия в положенный срок родила девочку. Принц не возражал против отцовства, несмотря на нарушение всех сроков, — ему, по-видимому, надоели всеобщие пересуды о его неспособности выполнять супружеские обязанности.

— И вы хотите сказать, что эта девочка и была выбрана в невестки императрицей Елизаветой? Незаконная дочь бастарда?

— Кто может это утверждать наверняка, милорд? Налицо совпадения, казалось бы, многозначительные действия обеих сторон и факт, что принц Ангальт-Цербстский не имел иных детей.

— Однако эти достаточно запутанные обстоятельства, по-видимому, убедили императрицу.

— Могу добавить только одно, милорд. Елизавета поручила именно Бецкому от своего лица пригласить и привезти в Россию принцессу Амалию с дочерью.

— И это при том, что Бецкой, насколько я понял, не занимает никакого официального положения при дворе или в правительстве.

— Вот именно, милорд, вот именно.

ИЗ ИСТОРИЧЕСКИХ ДОКУМЕНТОВ

Друг мой Михайла Ларивонович, прикажите вы с Алексеем Петровичем [Бестужевым-Рюминым], чтоб наикрепчайше смотреть письма Принциссины [принцессы Ангальт-Цербстской, матери будущей Екатерины II] и Брюмеровы и Королевского высочества шведского, что каткие они интриги имеют. Мне очень сумнительно их представление, что я вам об их здесь сказывала, чтоб дать месяц Великому Князю [будущему Петру III] покой, что он вздумает. И оное они не без основания говорили, и то надлежит в том осторожность иметь. Может быть, что не ожидают ли того, что им Королевское высочество отпишет. И то еще думаю, что вещи, которые он забрал, тем временем сюда возвратил и тем вывести племянника из мнения, что ложно на него сказали, что он вывез. Надеюсь, у них никогда в мнении не бывало, чтоб мы с такой осторожностью дело сие начали: а наипаче Корф наш солон, что он все сведает… И так оной месяц им безмеру нужен для очищения и вымышления их неправды. И остаюся верный друг ваш, чем и пребуду Елизавет.

Алексею Петровичу [Бестужеву-Рюмину] и Анне Карловне [жене М. И. Воронцова, двоюродной сестре Елизаветы Петровны] поклон от меня отдайте. Место завтрашнего дня в субботу стану дела слушать, а завтра мне нужда есть.

Елизавета Петровна — М. И. Воронцову
Петергоф, 20 июня 1743

ПЕТЕРБУРГ Зимний дворец Елизавета Петровна, графиня М. Е. Шувалова

— Гляди, Мавра Егоровна, сколько у императрицы Елизаветы Петровны друзей да сродственников объявилося — не перечесть! У цесаревны Елизаветы одна забота была — как за стол людей зазвать, чтоб пустые куверты глаз не кололи. Все жались, все опасались. Двоюродные братцы да сестрицы и те нет-нет да нездоровьем отговаривались: неровен час императрицу прогневают, после деньжонок лишатся, по миру того гляди пойдут. А теперь коли всех удовольствовать империи не хватит, так руки со всех сторон и тянут, так и тянут: а мне, а мне, а почему ему больше, почему нам меньше. Света Божьего за попрошайками не видать.

— Так кого же теперь в государстве Российском и просить, на кого надежду полагать, как не на тебя. Одна ты теперь всех благ подательница, одна ты всем заступница и защитница. Куда ж людям без тебя! Вот и просят, вот и докучают, потому императрица, самодержица наша благословенная.

— Да брось ты слова эти говорить — самодержица! Сама знаю, что по роду моему мне так положено. Только сколько можно в утробы ненасытные толкать! Уж расперло всех от богатств-то, того гляди, лопнут, ан мало, куда как мало. Уж, кажется, чего только родне Алексея Григорьевича ни дадено, каких земель ни набрались, каких чинов-орденов ни получили, а все, ему кажется, не хватает.

— Матушка-государыня, тебе не в труд, не в убыток, а с Алексеем Григорьевичем ведь какие годы прожиты! Только мы одни возле тебя, голубушки нашей, и были. На кого, как не на нас, тебе полагаться.

— Опять годы! Да какие такие годы, Мавра, позволь тебя спросить? Может, у цесаревны и прав никаких по рождению одному не бывало, может, вступила она на чей иной престол — не родительский, может, в царском роду — как в поле обсевок?

— Ой, что ты, государыня-матушка, что ты! Я ведь спроста молодость вспомнила.

— А теперь вроде в старухи меня выводишь: мол, одной семьей жили-были, одной стареемся. Нет уж, Маврушка, и семьи мы с тобой не одной, и годам счет у нас разный. В милости не откажу никому, коли сегодня, слышь, сегодня, мне верно служит. Так и заруби на носу-то: сейчас служба — сейчас награда. Ты мне лучше про великую княгиню скажи, как она там? Следишь ли?

— Слежу, слежу, матушка-государыня, ни день, ни ночь глаз с нее не спускаю. Только что сказать-то? Прости, не прогневайся, только б я сыночку своему получше девку сыскала. От этой, так скажу, ни вару, ни товару. Росточку малого, тела сухого, лицом желтая, нос длинный, как есть рыба плоская — ни тебе посмотреть, ни тебе ухватиться.

— Ну, хватать-то не нам с тобой. Это пусть Петр Федорович трудится, до первого наследника терпит. А что собой нехороша, может, с годами выровняется. Лет-то ей шестнадцать всего.

— Шестнадцать! Себя, что ли, матушка, в шестнадцать лет не помнишь? Сейчас глаз не оторвешь, а тогда выпуколкой какой смотрелася: кто ни пройдет, всяк оглянется. Как принц-то Голштинской на тебя засматривался, все надежду держал с тобой — не с Анной Петровной обручиться. Чуть что не плакал, как государь на своем поставил, наотрез отказал, мол, на Лизавету не надейся.

— Сынок не в отца, твоя правда. А что жена не хороша, так племяннику под стать. Он-то шебутной, бестолковый, только и радости солдатами на плацу командовать, орать да ругаться. Катерина тихая, голосу не подымет, аккуратная такая, глядишь, и супруга ненароком к порядку приучит.

— Не того от Екатерины Алексеевны дожидаешься, матушка. Не просчитаться бы. Этим тихоням-то только и верить.

— А тебе что показалося, Маврушка?

— За книжками все сидит.

— Мы не сиживали — как батюшка на меня гневался! — так грех невелик. Для племянника все лучше, чем с кавалерами по углам амурничала бы. Авось не перечитает всех книг-то!

— На мой разум, позволь тебя спросить?

— С амурами куда понятнее, да и в руках бабу держать легче. Любовника поприжать, так с метреской разговор короткий. Да и баба, которая амурничает, открытая вся: сразу сообразишь, о чем думает, чего сей момент желает, чего на завтра готовит. Да и любовников нужных подобрать — тоже невелик труд.

— А коли непонятно, чего соображает про себя, что за беда!

— То и беда, что вроде наша великая княгинюшка все присматривается, ровно к чему готовится. Двух лет не прожила здесь, гляди, каково бойко по-нашему заговорила. Оно верно, выговаривает-то по-своему — сразу отличишь. Писать и то приобвыкла. Старательная. Да чего стараться-то? Чего ей от старания такого прибудет? А еще страсть любит разговоры всякие ученые заводить.

— Это с кем же?

— Известно, со стариками больше. Молодые-то кавалеры от нее как черт от ладана кидаются.

— А про что у Катерины толк?

— По-разному. Мои людишки и пересказать иной раз не могут. Скажем, у одного спросит, что в Париже видал, другого про книжки какие, третьего про университет. Да обо всем толкует важно так, повадливо.

— Тоска какая! Бегут от нее кавалеры, вот и придумывает, как одной не сидеть. Племянничек-то небольшой разум имеет.

— Да уж не грешит наш князюшка к ученью охотой, а ему, поди, не помешало бы.

— Какое не помешало — крайняя нужда. Докладу канцлера дослушать не может — рот на части от зевоты рвет. У него на все один ответ — кабы маневры да солдаты. Только что полководцем он мне не кажется. Где там! Так разве — рядиться на прусский манер, а храбрости никакой, смекалки воинской то же. Жены развеселить не может. Катерина всегда глядит на него — будто уксусу хлебнула, он на нее, словно таракана проглотил: не сообразит, куда тому таракану дорога — вперед аль назад.

— Ой, уморила, матушка-государыня, ой, уморила! Как есть наша парочка! Ой, не могу!

— Да веселья-то мало, Мавра Егоровна. Не повезло мне с наследниками, дальше некуда. Сейчас одно горе, а как с годами-то дело обернется? Веришь, не лежит у меня к ним обоим сердце.

— Что уж, государыня-матушка, дело-то сделано. Теперь терпеть надо, терпеть да молчать — только-то и делов.

ЛОНДОН Министерство иностранных дел Правительство вигов

— Приходится признать, милорд, канцлер Бестужев проявил удивительное бессердечие в отношении своих замешанных в Лопухинском деле родственников. Придется иметь в виду эту его черту.

— А вы поступили бы иначе, Гарвей, тем более, получив столь высокое назначение?

— Всегда трудно говорить о самом себе. Но если подобная жестокость объяснима в отношении, скажем, графини Бестужевой, то она просто поражает в отношении родной сестры вновь назначенного канцлера.

— Не будем заниматься истолковыванием поступков лиц, которые представляют для нас интерес только с точки зрения английской дипломатии. К тому же Бестужев оказался в сложнейшем положении, и выход ему приходилось искать за любую цену. Не думаю, чтобы сестра канцлера, в свою очередь, пожертвовала собой для защиты брата. Женщины это делают только в отношении своих мужей.

— И, само собой разумеется, любовников.

— Далеко не уверен. Как бы ни было велико увлечение любовником, женщина сознает, что оно временное и не относится к той недвижимой собственности, которой женщины особенно дорожат. Зато муж вполне входит в это понятие.

— Тем не менее канцлер Бестужев, по-видимому, зашел слишком далеко в своих мерах предосторожности, так что удивил даже ближайших членов семьи.

— Что вы имеете в виду?

— В наших руках оказались копии письма, написанного графом Михаилом Бестужевым по его выезде из России после освобождения из-под караула. Он просит оказать влияние на младшего брата, так как обращение канцлера с сестрой дает почву для самых неблаговидных толков.

— Влияние на канцлера? Вот это действительно любопытно. Кто же адресат письма Михаила Бестужева?

— Резидент пишет, что ему стоило немалого труда составить хотя бы самую общую характеристику этого человека. Имя Ивана Ивановича Шувалова никому ничего не говорит.

— Придворный? В чинах?

— Ни то и ни другое. Юноша четырнадцати — пятнадцати лет, живущий вдалеке от двора и тем не менее получивший при вступлении Елизаветы на престол определенные преимущества.

— Шувалов… Но ведь это же фамилия наиболее ценимых императрицей ее приближенных.

— Вы имеете в виду Петра и Александра Шуваловых, а также супругу одного из них, доверенную подругу императрицы графиню Мавру. Но в том-то и дело, что они не родственники.

— Но даже при достаточно дальнем родстве возможны тесные семейные связи. В этом нет ничего удивительного.

— Нет-нет, милорд, здесь не существует и тени родства.

— Однако совершенно очевидно, что опытный дипломат не стал бы обращаться к первому попавшемуся человеку, тем более мальчишке, как вы утверждаете, без роду и племени.

— Спора нет, милорд, тем не менее резиденту так и не удается разгадать загадки юного Шувалова.

— Он даже усматривает здесь какую-то существенную для нас загадку?

— Безусловно. Ему не удалось установить ни происхождение юноши — его никто не знает или не хочет раскрывать, ни путь, которым он оказался при дворе императрицы Анны.

— То есть совсем ребенком?

— Да, еще в детском возрасте. К мальчику Ивану Шувалову превосходно относился Бирон, его постоянно замечала императрица и — недолюбливала не скрывавшая своих чувств супруга Бирона. Он никогда не нуждался в деньгах, а главное — получил превосходное воспитание. Свободно владеет несколькими языками, знаком с литературой, историей, точными науками. Резиденту стал известен такой трудно объяснимый эпизод. Шувалов не был в Москве на коронации императрицы Елизаветы, оставаясь все это время в Петербурге. В опустевшей столице он встретил только что вернувшегося из-за границы, помнится, из Германии, студента, в котором многие русские предполагают со временем увидеть великого поэта — некоего Михаила Ломоносова. Ломоносов, как принято, присылал ко двору торжественные оды на всякие случаи придворной жизни, в том числе на рождение императора Иоанна и его провозглашение императором. Естественно, подобное рвение на пользу ему не пошло. Шувалов якобы спросил студента, собирается ли он теперь отметить одой восшествие на престол новой императрицы. Студент ответил отрицательно. Тогда Шувалов настойчиво посоветовал ему немедленно написать панегирическую оду ради своей будущей карьеры, которая рисовалась очень туманной.

— Предусмотрительный юноша.

— Далеко не глупый, с точки зрения нашего резидента. Шувалов безусловно умен и превосходно разбирается в тонкостях придворной жизни. Но самое любопытное, что студент послушал совета подростка. Ода была написана, на этот раз очень благосклонно принята императрицей, а ее автор получил назначение в Академию Наук.

— И снова этот Иван Шувалов выступает в роли мецената. Очень любопытно. Но гораздо важнее было бы знать, вмешался ли он в жизнь канцлера и как Бестужев отнесся к подобному, на первый взгляд, нелепому вмешательству.

— Это трудно себе представить, милорд, но разговор подростка с пятидесятилетним канцлером, обладающим к тому же несдержанным характером и крутым нравом, состоялся и возымел действие. Канцлер изменил поведение в отношении своей сестры.

— Послушайте, Грей, я прошу вас немедленно принять это как задание исключительной важности. Необходимо обратить самое пристальное внимание на этого юношу и усиленно собирать о нем все возможные сведения. Мы не можем пропустить появления новой фигуры в придворной, а может быть, и государственной игре.

— Тотчас же напишу нашему резиденту, милорд.

— И еще одно. Пусть он постарается выяснить возможные связи Ивана Шувалова с отдельными членами царствующей семьи.

ИЗ ИСТОРИЧЕСКИХ ДОКУМЕНТОВ

Дворцовые расходы на январь 1746 года

1/ к поставцу великого князя (будущего Петра III),

2/ к поставцу принца Августа Голштинского,

3/ в покои графа Алексея Григорьевича Разумовского,

4/ в дом его сиятельства для статс-дамы графини госпожи Разумовской (матери А. Г. Разумовского),

5/ в покои графа Кирилы Григорьевича Разумовского,

6/ для племянников его сиятельства и при них обретающейся мадамы (та же сумма, что и для самого А. Г. Разумовского),

7/ мадам Яганне Петровне и находящимся при ней малолетним детям,

8/ его сиятельства обер-егермейстера и кавалера графа кавалера Алексея Григорьевича Разумовского для племянников и для госпожи Шмидтши.

Из камер-фурьерского журнала Елизаветы Петровны

ПЕТЕРБУРГ Зимний дворец Елизавета Петровна, камердинер Василий, А. Я. Шубин

— Государыня-матушка, там к тебе генерал-майор Шубин пришел, аудиенции униженно просит.

— Опять с докладом! Вот ведь настырный какой. Сколько раз толковать, что для него дверей у меня закрытых нету. Как пришел, так пусть и входит. Забыл, что ли, Василий?

— Знаю, знаю, государыня, да они-с на своем стоят. Доложи, мол, Василий, по полной форме доложи ее императорскому величеству. Коли государыне недосуг аль охоты нету, я, говорит, вдругорядь приду, чтобы не обеспокоить только царицу.

— Что за наказание такое! Алексей Яковлевич, да входи же ты, входи! Василий, никого не допускать ко мне — занята я. С чем пожаловал, генерал? Вот ведь сам нипочем не придешь, будто и потолковать нам с тобой не о чем.

— Всегда к вашим услугам, ваше императорское величество. Как приказ ваш будет, тут же явлюсь.

— А сам-то, сам? Неужто и не тянет тебя сюда? Неужто в Сибири-то сердце свое совсем остудил? Слова ласкового для царицы своей не найдешь? Не чужие мы, да и не станем чужими, хоть какой век ни проживи.

— Как можно, ваше величество, какие там слова — я свое место хорошо понимаю. Свой долг перед вами, благодарность свою знаю, но никому в тягость быть ни за что не хочу.

— Ох, не то ты все говоришь, не то, Алексей Яковлевич! Год скоро ты при дворе, как воротился с муки своей, а сколько раз тебя во дворце видали — на одной руке пальцев хватит, коли считать примешься. С сынком видишься, к сынку ездишь, а меня-то что, напрочь из жизни своей вычеркнул? Чем же я перед тобой провинилася аль качадалки своей забыть не можешь?

— Ни к чему вы так, государыня. Чего уж между собой разные жизни путать. За все, что качадалка, как изволили вы сказать, мне, сирому да забитому, сделала, я по гроб жизни помнить ее буду, молебны заупокойные служить. Об себе забывала, как обо мне заботилась. Кусок последний отрывала.

— Любил ты ее… Крепко, знать, любил.

— Да какая любовь, Господи! В тех краях слов таких никто не знает. Живут люди бок о бок, выжить друг дружке помогают. Чего же еще-то? Там каждого запомнишь, кто трутом поделился, кто кремня одолжил, пороху отсыпал, а бабе заботливой да жалостливой и цены нет.

— Слушаю тебя, Алексей Яковлевич, понять не могу. Вроде все ты мне говоришь, что на сердце, а мне в словах твоих обида отдается.

— Какая уж тут обида, сразу и титуловать полным титулом стал!

— Выходит, права я. Алексей Яковлевич, Богом прошу, старыми деньками нашими заклинаю, скажи правду, не томи. Не только я императрица, я тебе просто Лизаве-тушкой была. Стихи тебе сочиняла, помнишь ли? А вот я за эти годы сколько раз их про себя твердила. Первые слова скажу и в слезы, таково-то обидно делается, жизни не оада, свет белый не мил.

Я не в своей мочи огонь потушить,
Сердцем болею, да чем пособить?
Что всегда разлучно и без тебя скучно,
Легче б тя не знати,
Нежель так страдати
Всегда по тебе…

Ну, не мила тебе стала, серчать не стану. С тех-то деньков без малого пятнадцать годков прошло — кого они красят, хоть ты разимператрицею будь, разве не понимаю. Годам-то все равно…

— Не то, не то говоришь, Елизавета Петровна. Тебе-то годы на пользу пошли. Девкой загляденье была, бабой и вовсе раскрасавицей стала. Краше тебя нешто сыщешь.

— Так нравлюсь я тебе, скажи, скажи! Нравлюсь еще?

— И опять не то, Елизавета Петровна! Вот говорила ты, каково любила, огорчалась как, вспоминала. Может, правду говоришь, может, сама себя уговариваешь, бабе-то и самой не разобраться. Только одна-то ты дня не была. Разлуку-то свою горькую в неделю аль в целых две разменяла? Жалилась всем на обиду кровную от императрицы Анны Иоанновны, знаю. Меня поминала, тоже знаю. Даже с Разумовским обо мне толковала, и о том осведомлен. Да ведь с Разумовским — не с Маврой Егоровной.

— Вот ты о чем!

— Сама правды хотела, сама до конца и выслушай. Гневу твоего девичьего боялся, а царского не боюсь. Такое перевидал, что и страху-то во мне не осталося. В минуту сия жизнь кончится, и ладно — перекрещусь только да Господа поблагодарю, что отмаялся. А тебе, вишь, во дворце еще и правды захотелось, как десерту какого диковинного, будто сама той правды не знаешь. Камчадалку мою поминаешь — далась она тебе. Она-то мне выжить помогала. А чем Алексей Григорьевич, граф-то наш новоявленный, сановник первый империи Российской, тебе помочь мог? Любезного скорее забыть? От тоски да слез излечиться, снова птахой певчей защебетать? Не виню тебя, не виню, где там! Жизнь-то она у человека одна, да и кто знает, длины какой. Может, через час оборвется, может, год протянешь, а накажет Господь, и до ста лет доживешь. Ну, слюбилась ты с певчим своим, ну, деток прижила, ну, ночей одиноких да холодных не мыкала, и Бог с тобой! Счастья тебе да удачи, да царствования долгого, благополучного вместе с графом. А меня, Христа ради, оставь — не нужен я тебе, разве что для памяти, не более того. Только человек-то я живой, глядеть-то на все это, на благополучие семейное царское легко ли? Вспомнила ты меня, спасибо тебе, из ссылки вызволила, богатством несметным одарила, втройне спасибо, а в память деньков, о которых толковала, стихи про которые помнить изволила, сердца моего не трожь, не ищи ты со мной разговоров, не требуй слов особенных, ласковых.

— Постой, Алексей Яковлич! Ты свое сказал, теперича я скажу. Гнева на тебя не держу. Жаль только, год молчал, да что уж об этом толковать. Виновата перед тобой, как есть виновата! Мне бы ждать, мне бы у окошка косящата сиднем сидеть, на дорогу глядеть, а ну чудо случится, мил-любезный друг на троечке обратно прилетит. Помене бы любила, так бы и сидела, от жизни не отступилась. А меня такая тоска взяла, что руки на себя наложить хотела, головой об стенку билась. Знала, не будет троечки с дружком любезным, не будет и весточки никакой — Анна Иоанновна, разлучница треклятая, сама доглядит, сама обо всем позаботится. Вам, мужикам, тут бы горькую пить, а мне она, как вода, была: больше пью, горше на душе становится. Жила с Разумовским? Жила. Детей ему рожала — тоже верно. Хороший он человек, простой, чего не поймет, того не тронет, сторонкой обойдет, слова добрые найдет, веселить старается, да Бог с ним! Ты о камчадалке говорил, а я о нем тоже скажу. Только что ты о ночах моих знаешь, о думах неотвязных — все будто как надо, а сердце из груди рвется, места себе не найдет. Скажешь, какая той тоске цена? А про то одни бабы знают. Я, может, от тоски этой и о престоле думать стала, власти себе захотела, чтобы с каждым счеты свести, за каждую слезинку свою вдесятеро спросить. Искали-то тебя по Сибири, а я знала: не найдут — казню, лютой смерти не пожалею, хоть через то иная баба убиваться будет, счастья лишится. И то знала — ничего по-прежнему не станет. А надежду бабью, неразумную, имела — вдруг да вернутся те деньки слободские, а ну как все, что промеж нас легло, туманом утрешним разойдется. Неужто за тоску-то людскую и платы нет, чтоб по справедливости, чтобы каждому свое.

Да ладно, слова все это пустые! Сказала — не могла не сказать, а ни к чему они. Чего видеть-то меня хотел, Алексей Яковлевич?

— Отпусти, Елизавета Петровна.

— Как отпустить?

— Отпусти от двора — не прижиться мне здесь.

— Да ты что? Аль служба тебе твоя не нравится?

— Да что служба! Коли о правде заговорили, не могу я с графом Разумовским встречаться, каждый Божий день его бок о бок с тобой видеть. Разум одно, обида — другое. Отпусти, не томи.

— Куда ж ехать-то решил?

— Изволила ты, государыня, село мне на Волге подарить, большое, богатое — Работки. Я бы дом там построил, церковь благодарственную в память благодеяний твоих царских ко мне, грешному, там бы и жил.

— И не заскучаешь?

— Какая скука! Вот если б только…

— Говори, говори, Алексей Яковлич, ни в чем не откажу!

— Сынка бы со мной и дочку-красавицу…

— А вот об этом забудь! Живут они как племянники госпожи Шмидтши, так и будут жить, так и судьбу их устрою. Нечего злым языкам повадку давать — одних разговоров не оберешься.

— Родные ведь — а там без отца, без матери…

— Какие в царской семье родные. Да и лучше им отца с матерью не знать да забыть — легче жизнь проживут, Бог даст, зла меньше встретят.

— Государыня…

— Нет!

ЛОНДОН Министерство иностранных дел Правительство вигов

— Итак, оказывается, Лопухинское дело далеко не единственное, Гарвей. Бестужев или не сумел, или не захотел по-настоящему его осмыслить. Как следует из последней депеши, существовали и другие заговоры в пользу императора Иоанна.

— Вряд ли они заслуживают вашего внимания, милорд, речь идет о нескольких человеках, не имеющих поддержки ни в придворных кругах, ни в армии.

— Как нельзя более заслуживают, Гарвей, прежде всего потому, что самим фактом своего возникновения подтверждают — императрица Елизавета не пользуется безусловной популярностью и поддержкой, как нам пытаются представить. В одном из таких заговоров, помнится, были замешаны и гвардейцы?

— Если вы имеете в виду прапорщика Преображенского полка некоего Ивашкина. Он действительно намеревался прибегнуть к радикальным мерам — убить и императрицу, и ее наследника.

— Прапорщик был один?

— Нет, в его намерении собирались принять участие сержант того же полка и камер-лакей арестованной правительницы принцессы Анны.

— Иными словами, доступ во дворец в той или иной форме был обеспечен, а для убийства, как вы сами знаете, вполне достаточно трех брави, лишь бы у них была решимость и знание обстановки. Позвольте, но среди противников Елизаветы, мне кажется, мелькнул и какой-то более высокий офицер?

— Да, подполковник Иосиф Батурин. Но его планы выглядели иначе. Резидент доносил, что он хотел уничтожить графа Алексея Разумовского и возвести на престол наследника. Самое подозрительное в этой истории, по мнению нашего корреспондента, слухи о том, что Батурин якобы передал великому князю написанную то ли на иностранном языке, то ли просто латинскими буквами записку, которая и была перехвачена.

— Иными словами, появились сторонники наследника престола.

— И их совсем не мало. По словам Бестужева, в Тайной канцелярии очень много дел об оскорбительных речах против императрицы и, прежде всего, ее фаворита. Ходят также такие разговоры, что императрица решила раздарить семейству Разумовских всю Россию, и поэтому от фаворита надо любой ценой избавляться.

— Но разве Елизавета, действительно, стала испытывать столь сильное влияние Разумовского?

— Нисколько. При дворе вообще заметили, что она стала обращать повышенное внимание на некоего корнета конной гвардии Никиту Панина. Интерес оказался взаимным, и окружение императрицы приложило немало усилий к тому, чтобы отправить молодого человека на дипломатическую службу. Ему устроили место посла в Дании, а затем поспешили отправить на ту же должность в Стокгольм.

— Так в чем же дело?

— Думается, преимущественно в количестве родственников Разумовского, решительно заполнивших русский двор. И ни один из них не остается обойденным ни чинами, ни огромными земельными наделами — за этим фаворит не устает следить, а посторонним подобное транжирство, естественно, бросается в глаза.

— Сам Бестужев настроен против Разумовского?

— И да, и нет, судя по его отзывам и поступкам. Но он счел нужным женить одного из своих сыновей на племяннице фаворита — Авдотье.

— Сын, по-видимому, в отца.

— Как раз наоборот, милорд. Он очень долго сопротивлялся, и только железная воля отца вынудила его согласиться на брак. Впрочем, безусловно неудачный.

— Как можно об этом судить?

— Молодой Бестужев сразу же начал ссориться с женой, даже, как толкуют в Петербурге, бить ее, и каждая подобная ссора становилась известной императрице, что, естественно, вызывало ее недовольство. Вряд ли Бестужев-старший нуждается в подобных семейных осложнениях.

— Зная характер собственного сына, он, действительно, поступил неосмотрительно. Молодой человек служит?

— В том-то и дело, что нет. Его вполне удовлетворяют средства, доставшиеся от родителей.

— С рождением первого ребенка все скорее всего уладится.

— Если такое рождение будет иметь место. Молодая графиня потребовала немедленного развода, и дядя-фаворит как будто принимает ее сторону.

— На что же рассчитывал Бестужев?

— Думается, исключительно на увеличение богатств своей семьи.

— Это по-прежнему имеет для нее значение?

— Даже больше, чем прежде. Из меркантильных соображений канцлер приостановил даже строительство великолепной церкви в Москве, которую в свое время решил воздвигнуть в честь восшествия на престол Елизаветы.

— Неосторожный шаг! Надеюсь, вы не забываете напоминать нашему министру о необходимости щедрых подарков канцлеру?

— Бестужев и так продолжает оставаться нашим сторонником, милорд.

— Хорошие подарки никогда не вредили дружеским отношениям, Гарвей. Запомните это исходное правило дипломатической жизни — оно вас никогда не подведет. А что касается Бестужева, обратите внимание, с какой непревзойденной ловкостью он умеет готовить выгодные для России союзы. Хочу напомнить — это по его совету был поддержан русскими войсками дядя нынешнего наследника, Адольф Фридрих Голштинский, оказавшийся в результате объявленным наследником шведского престола. Возобновленное и подтвержденное родство со шведской короной! Подобную комбинацию непросто задумать и еще труднее осуществить.

ПЕТЕРБУРГ Зимний дворец Елизавета Петровна, А. П. Бестужев-Рюмин, графиня М. Е. Шувалова, граф А. Г. Разумовский

— Когда же вы умерите свое рвение, Бестужев! Который день подряд добиваетесь меня с докладом, и каждый раз это сущие пустяки, которыми вполне могут заниматься ваши приказные. Вы хотите убедить меня в своем усердии престолу — что ж, пока я верю в него. Но чем решили вы меня отвлечь от моих занятий на этот раз? И не тратьте времени попусту!

— Ваше императорское величество, я должен повиниться в нарушении мною всех дипломатических правил — мною вскрыты депеши господина маркиза де ла Шетарди.

— Вот те раз! Значит, правда. Маркиз сей час от меня пошел, от злобы позеленел, руки так и летают, губы дрожат.

— Есть от чего дрожать, ваше императорское величество! Наконец-то вы узнаете его истинное лицо.

— Да ты что, граф? Шутка ли депеши посла вскрывать! Лесток и тот, даром что маркиза недолюбливает, чуть не криком кричит, всеми бедами грозится. Так что ж делать-то теперь будешь, канцлер?

— Ваше величество, прежде всего прошу ознакомиться с содержанием депеш.

— Нет уж, голубчик мой! Кабы ты одной мне сообщил, что в них, а то так — перед всем белым светом. Неуместно императрице в такие игры играть. И близко ко мне с ними не подходи!

— Ваше величество, умоляю — речь идет о вас и только о вас. Вы не можете не знать, что на самом деле думает о вас этот двуликий Янус, прикидывающийся вашим покорнейшим слугой.

— Обо мне? Как обо мне? С какой такой стати?

— Маркиз осмеливается рассуждать о вас не только как о монархине, но и как об особе женского полу с совершенно непристойными примечаниями, да кстати и о приближенных к вам особах.

— Вона как! Чего это он разосмелился так? Подай сюда. Тебе чего, Мавра Егоровна?

— Лесток пришел, государыня. Видел, что Бестужев в личные апартаменты прошел, хочет в его присутствии с тобой объясниться. Насчет депеш-то этих, не путем вскрытых.

— А кто он такой, твой Лесток, чтобы по первому своему желанию к императрице входить? Это императрица пожелать может его видеть, а его дело сидеть да ждать, когда нужда такая придет. Коли придет. Как пришел к тебе, Мавра Егоровна, так и отправляться с Богом может. Волю какую все взяли!

— Государыня-матушка, вот и Алексей Григорьевич сказывал, что сей час к тебе поспешит, только разговор с маркизом кончит, успокоит его, улестит.

— И графу Разумовскому пошли сказать, что занята, что недосуг лясы с ним точить. Если что, за обедом потолкуем.

— Да что ты, матушка-государыня, как я Алексею Григорьевичу такое вымолвлю — язык ведь не повернется.

— Так что — тебе моя воля не закон? И ты умничать вздумала? Все до обеда подождете — дотерпите. Не видишь, с канцлером у меня тут государственные дела. Ступай, графиня, нечего зря притолоку-то подпирать, и так крепкая. Без тебя устоит. Где твои бумаги, Алексей Петрович?

— Ваше императорское величество, не смея занимать вашего драгоценного времени чтением маловажных подробностей, я заложил места, неопровержимо свидетельствующие…

— Знаю, какие места найдешь — не ошибешься. Ах, вот: «Любовь ее — самые безделицы, а прежде всего перемены туалета по четыре-пять раз в день повторенные». Сосчитал, значит! «…Не имея подлинного вкуса, Елизавета…» Ишь ты, даже без титула обходится, почтения не оказывает. «…Возмещает его пышностью и яркостью цветов, делающей ее похожей на заморскую птицу». Ах ты, кавалер распрекрасный, тебе только и ценить, а императрице Российской на твой солдатский вкус и одеваться.

— Вы дальше, дальше взгляните, ваше величество!

— Погоди ты, дай в точности разобраться. «Увеселение ее самое излюбленное окружать себя всяким подлым сбродом, лакеями, с которыми она проводит время во внутренних покоях своих, избегая даже придворного общества, в котором чувствует себя значительно хуже». Вот, значит, как выходит, маркиз ты мой сиятельный! Где уж цесаревне русской, порфиророжденной обхождение придворное знать! Как же сватали ее за короля-то вашего, за Людовика XV — со счету ведь с вашими королями собьешься! Уж как же руки ее для принца Шартрского просили? Тогда всем хороша была, а теперь, когда сама царствовать стала, рылом не выходит? Ой, пожалеешь, маркиз, подлая твоя душонка, о неучтивых своих словах, горько пожалеешь!

— Вот еще здесь, ваше величество: «А зло, которое от того происходит, весьма велико есть, ибо она, будучи погружена в таком состоянии…»

— Каком это таком?

— Что вы изволите время свое с придворными своими проводить. Дворян наших российских господин маркиз и вовсе за благородных не считает. «Будучи погружена в таком состоянии, когда она себя тем забавляет, что ее подданные к ней более адорации иметь будут и что потому она меньше их опасаться имеет. Всякая персона высшего ранга, нежели те, с которыми она фамильярно обходится, в то время ей неприятна».

— Не его это дело, с кем время проводить желаю. Дай сама погляжу. А это еще что: «Былая привлекательность… расползающаяся фигура… обвисший подбородок, желтоватая кожа…» Нечего мне больше здесь глядеть. Все! Твое это, Алексей Петрович, дело, а чтобы маркиза и духа не было в Петербурге.

— Это будет довольно затруднительно, ваше величество.

— Знать ничего не желаю! Сей час чтоб сбирался. Пусть в Париже перед королем суды свои выносит, пусть королеву французскую судит, а мне такого посланника не надобно!

— Государыня, следует изыскать претекст — причину какую, чтоб удалить посла.

— Вот и ищи причину. По мне любая хороша.

— Если позволите, ваше императорское величество, в соответствии с истиной я бы сослался на вмешательство во внутренние дела державы вашей.

— Вот и ладно. Не для того он здесь сидел, чтоб императрицу судить, а чтоб с империей моей дружбу водить. Вздумал сплетни плести, неучтивствами заниматься, пускай прочь идет, и чтоб ноги его более в России не бывало. Это еще кто без доклада ломится?

— Государыня-матушка, я тут ушам своим не поверил — не иначе Мавра Егоровна второпях перепутала — будто не желаешь меня видеть. Так сердце-то и оборвалося. Чем тебя, матушка, разгневал слуга твой безответный Алешка, скажи, не томи.

— А, это ты, граф Алексей Григорьевич, войди, войди, куда как ко времени пришел. И ты, Мавра Егоровна, заходи. Хочу вам первым канцлера Российской империи представить. Знакомьтесь — граф Алексей Петрович Бестужев-Рюмин, прошу любить да жаловать.

— Канцлер… На все твоя воля, матушка. Только как же дела с маркизом-то дипломатические, крику на всю Европу не оберешься!

— Крику, говоришь. А какой тут крик, когда мы своей волей ему убраться из нашей державы приказали.

— Как убраться? Да почему?

— Потому что не посол он здесь больше! Не желаю такого посла от Франции — и весь сказ. Вот канцлер сейчас указ заготовит да письмо королю французскому, тут и подпишу.

— Матушка-государыня, погоди, дай с мыслями собраться, словечком с тобой отай перекинуться.

— А чего это мне, Алексей Григорьевич, с тобой по делам государственным секретничать. Не твоя епархия, дружок, не твоя околица. Это уж как канцлер — ему внешней политикой державы нашей распоряжаться, ему мне докладывать — нам с ним вдвоем и толковать, если что. Вы уж с Маврой Егоровной лучше к столу отправляйтесь, время самое что ни на есть обеденное, поди, проголодалися, а мы с Алексеем Петровичем все вмиг кончим.

ЛОНДОН Министерство иностранных дел Правительство вигов

— Милорд, седьмого марта скончалась принцесса Анна.

— Через четыре с половиной года после воцарения императрицы Елизаветы. Императрице положительно везет, хотя и это время должно было показаться ей вечностью. Так или иначе, со смертью Анны проблема Брауншвейгской фамилии в значительной мере теряет свою остроту.

— Да, Анна отличалась необъяснимым при ее в общем безвольном характере упорством, когда, несмотря ни на какие посулы, не согласилась подписать за сына отречение от престола.

— Просто ей хватило здравого смысла понять — никакие обещания не были бы выполнены. Сохраняя за сыном право на престол, она сохраняла жизнь всей семьи.

— Жизнь в тюремных условиях!

— У меня давно сложилось впечатление, что чем хуже условия жизни, тем сильнее человек начинает цепляться за свое существование.

— Парадокс натуры.

— Я бы сказал — ее закон, благодаря которому человек способен выжить, а человеческий род продолжать свое существование.

— Но должен же быть при этом какой-то стимул.

— Надежда. Самая обыкновенная надежда, Гарвей, которая для каждого облекается в иные одежды. Побывав во дворце, имея уже провозглашенного императором сына, принцесса имела достаточно оснований рассчитывать на чудесный поворот судьбы. И, откровенно говоря, если бы престол Священной Римской империи принадлежал не Фридриху II, а Марии Терезии, надежды ее обрели бы реальность.

— Но все это в сослагательном наклонении, неправда ли, милорд. Пока Мария Терезия сама нуждается в помощи и безрезультатно добивается от союзников вмешательства, чтобы самой утвердиться на престоле.

— Вот вы сами себе и ответили: пока. Это «пока» и позволяло принцессе жить. Парадокс заключается в ином: ей, несомненно, придавало силы постоянное несогласие с нелюбимым мужем, который готов был отречься от всех надежд ради минутного улучшения условий. Да, но вы не сказали, что явилось причиной смерти?

— Официально — тяжелая лихорадка, в действительности — родильная горячка. Пятые роды в ее двадцать восемь лет и безо всякой медицинской помощи.

— У Брауншвейгской фамилии нет врача?

— Нет, а Анне было отказано даже в повивальной бабке.

— Жестоко. А ребенок жив?

— Бестужев в этом не сомневается. У него есть свои пути информации, тем более речь идет о мальчике.

— О мальчике?

— Да, у принцессы уже третий сын. В прошлом году она разрешилась мальчиком, которого окрестили Петром. Сейчас к принцу Петру присоединился принц Алексей. Откровенно говоря, трудно себе представить, как принцесса справляется с такой многочисленной семьей, не имея никакой прислуги.

— Но это уже мелочи. Какова позиция русского правительства в отношении фамилии?

— О смерти принцессы официально объявлено в газетах. Причем в царском указе императрица Елизавета предлагает всем желающим проститься с усопшей, причем любопытная оговорка — проститься без озлобления. Остается предполагать, Елизавета пожелала подчеркнуть, будто ее приход к власти был связан с неким народным недовольством против правительницы.

— Не уверен, есть ли смысл в подобной оговорке. Однако это означает, что принцессу собираются похоронить не в месте ссылки.

— О, нет. Ее тело доставлено в Петербург и выставлено для прощания в Александро-Невской лавре. Наш министр обращает внимание на то, что покойная одета в самое скромное темное платье, без орденских знаков и драгоценностей. Срок прощания с телом сокращен до нескольких дней.

— Дети, муж, конечно, отсутствуют?

— О них нет и речи. Анна названа принцессой Мекленбургской и должна быть погребена рядом с матерью, герцогиней Мекленбургской Екатериной. Траур при дворе не объявлялся.

— Судьба семьи?

— Начать с того, что факт рождения принцев тщательно скрывается, из двух дочерей известно лишь о старшей. Во время ареста фамилии кто-то из гвардейцев уронил ее на пол, и она осталась глухонемой.

— А место жительства фамилии?

— Канцлер решил его сохранить прежним. Всякое перемещение неизбежно связано с появлением новых свидетелей, чего Елизавета не намерена допустить.

НОВГОРОД Дом вице-губернатора Н. И. Зиновьев, Федор Ртищев, Л. И. Орлова, родственники

— Горе, горе-то какое неизбывное, матушка Лукерья Ивановна! И как же ты теперь, бесчастная, с детками да домом управляться станешь? И каково-то все у вас ладно сложилося — супруг красавец да умница, сыночков Господь Бог пятерых послал — один другого краше, растить бы вам их да радоваться, ан такая беда. Осиротели, враз осиротели, каково-то теперь их тебе поднимать будет?

— Уймись, Акулина Анисимовна. Сестре и без тебя тяжело, а ты еще воем своим сердце ей рвешь. Проку-то от слов твоих жалостливых никакого, мука одна.

— Что это ты, Николай Иванович, со строгостями-то какими? Так уж исстари ведется: покойника оплакать, вдовушку горькую пожалеть. Ей же легче станет.

— Легче не легче, а уймись. Тут и впрямь не сообразишь, что делать. Совета у умных людей просить надо, а не голосить на всю округу. Может, ты, Федор Петрович, что присоветуешь.

— Так сестрица у тебя, Николай Иванович, и сама хозяйка что надо. Гляди, в каком порядке дом да поместье держит.

— Держала, Федор Петрович, — за мужниной спиной держала. А теперь на кого опереться-то? Старшенькому — Ивану едва тринадцать стукнуло, Григорию — двенадцать, Алексею — одиннадцать. О младшеньких и вовсе говорить нечего: Федору — пять, а с Владимира платьица еще не сымали. Всего-то три годочка исполнилось. Вот и поди соображай! Накормить, напоить, одеть по-нашему, по-простому — не труд, так ведь учить надо, а там и на службу пристраивать.

— Со службой, полагаю, дело простое. Они, поди, в военную покойным Григорием Ивановичем записаны?

— Да вот как раз и сестрица подошла. Лукерыошка, Федор Петрович интересуется: записаны ли орлы твои в службу.

— Записаны, записаны, да только старшие трое. О младшеньких покойник позаботиться не успел. Веку ему, родимому, не хватило.

— Тише, тише, сестрица, какой прок от плача-то. Господь дал, Господь и взял — не нашего ума дело. Ни корить судьбу, ни плакаться христианке не пристало. Мы вот тут в рассуждение вошли, как помогать-то тебе.

— За милость вашу спасибо, а только я так положила в Люткино наше уехать. И Григорий Иванович теперь там лежит около гробов родительских. И я там доживать век свой стану. Да и с хозяйством лучше управляться. Известно, какого управляющего ни возьми, свой глазок — смотрок, чужой — стеклышко.

— Оно вроде бы и так, Лукерья Ивановна, да только не поднять вам в деревне молодцов ваших. Учителя нужны справные, чтобы потом с гвардией какой осечки не вышло. В полку тоже без образованности далеко не уйдешь.

— Твоя правда, Федор Петрович, одним учителем там не обойтись. В городе-то и надежней, да и дешевле выйдет. Отправишь, Лукерьюшка, старших-то в полк, тогда и вздохнешь посвободнее.

— Какое посвободнее, братец. Я тут в ночи-то бессонные после Григория Ивановича моего то слезами зальюсь, то прикидывать начинаю. В полк-то голыми да босыми не отправишь. Тут и снаряжение справить надо, и лошадей, и людей с каждым послать. Вот и выходит — нельзя мне надолго от хозяйства отлучаться. Иван мой хороший помощник растет, во все вникает, от отца на шаг пе отходил — всему учился, все перенимал, да довериться-то ему рановато. Сколько лет еще дожидаться придется.

— А уж это, Лукерья Ивановна, как Господь рассудит. На все Его святая воля. Захочет, так и через год хозяина рядом с собой увидишь. Только учиться ему все равно надо. Чтобы за хозяйскими заботами от учителей не отлынивал. Есть у него, слыхал я от покойного Григория Ивановича, такой грех. Так ли?

— Да уж не знаю, что и сказать, Федор Петрович. При муже-то я этими делами не занималася, и он меня, как говаривал, попусту не тревожил.

— Вникнешь, сестрица, не велика премудрость. Главное — племяннички мои промеж собой дружны, друг дружку в обиду нипочем не дадут, так гуртом и держатся.

— Григорий Иванович так им наказывал, чтобы всегда вместе, чтобы промеж них никаких ссор да распрей не было.

— Вот это помню, как Григорий Иванович им про свой Бежецк рассказывал. Как были в Великом Новгороде промеж новгородцев распри великие, никто друг дружке уступать не хотел. А было это задолго до того, как Москва строиться начала. Так вот те, что послабее оказалися, подчиниться не согласилися и на берег Мологи бежали, свой город построили, от беженцев Бежецком названный.

ЗВЕНИГОРОД Поместье Н. Голицына Елизавета Петровна, князь Н. Голицын, И. И. Шувалов

— Вечер-то какой расчудесный! Теплынь. Цветами пахнет. Хорош сад у тебя, князь, до чего ж хорош.

— Спасибо, государыня, за привет да ласку, только какой у меня сад — так, баловство одно. Вот у его сиятельства графа Алексея Григорьевича и впрямь райский сад. Мы через Москву-реку на него глядим, наглядеться не можем: год от года лучше расцветает.

— А я, князь, простые сады люблю, как на духу признаюсь. Парки искусные — это расчудесно, так по ним как по зале бальной идти надобно — и платье как положено, и свита кругом. По аллее густой да темной не пробежишься, как, бывало, в слободе-то моей Александровой. Сумерки настанут, ни зги не видать, соловьи одни щелкают. В стриженных-то садах соловьи не живут.

— Так-то оно так, государыня. Соловей — птица вольная, и воздух ему вольный, легкий нужен. Тогда и прилетает, и песни поет.

— Под Звенигородом у вас и соловьи особенные. А в Петергофе аль Царском селе не приживаются, гнезд вить не хотят.

— Может, моря, государыня, боятся.

— В Царском-то моря? Да ты бывал ли там, князь?

— Откуда же, государыня. Велика честь — не по мне.

— Что это ты прибедняешься, хозяин. Из роду, чай, высокого, княжеского.

— Род родом, ваше величество, а жить по средствам надо — по одежке протягивай ножки, мудрость-то отцовская говорит. Да мы и не жалуемся, нам и на вотчинном владении хорошо, а уж как вы, государыня, посетить изволили, так и вовсе боле ничего не надобно. Осчастливили на всю жизнь, в роды и роды.

— Вот и ладно, коли от сердца говоришь, вот и хорошо. А что, князь, кавалер-то этот у тебя в гостях — Шувалов, что ли?

— Так точно, государыня, Иван Иванович.

— Сродственником приходится?

— Никак нет. Свойственником стать может, если Господь благословит.

— Это как же?

— Намерение у меня такое на сестрице ихней жениться единственной, да не знаю, какое расположение у Ивана Ивановича будет.

— А чего ж ему за тебя сестру не отдать?

— Да много беднее я их.

— Ты, князь Голицын, беднее?

— Конечно, государыня. Иван Иванович деньгами не обижен и за сестрицей приданое, довелось слышать, немалое дать хотел. Только по мыслям ли ему придусь, в том я неизвестен.

— Посватать, что ли, князь? Да еще от себя тебе на свадьбу приложить, чтобы шурин твой будущий не сомневался?

— Не знаю, как вас, милостивица вы наша, благодарить! По гроб жизни обязан буду, хоть и без того за вас, государыню нашу, живот готов положить.

— Ну, зачем уж сразу и живот класть. Ты поживи, поживи, хозяин дорогой, жизни порадуйся, с хозяюшкой молодой повеселись, деток роди. Только что-то и с такой свахой будто сомневаться в чем изволишь? Ну-тка, выкладывай, что на душе-то? Может, невесте не люб, насильно брать собрался? Вот тогда не помощница я тебе и от слова своего сей же час откажусь.

— Все-то вы, ваше величество, угадаете, ровно в сердце глядите! Иван Иванович и вправду человек особый.

— Царице откажет?

— Как можно! Только…

— Договаривай, договаривай.

— Ученый он больно, на языках скольких, как на русском, толкует и пишет, книг одних сколько прочел, с философами французскими, сам сказывал, в переписке состоит. Ему сам господин Вольтер писал, что знаниям его изумляется, что в таком возрасте молодом быть таких знаний не может, что изумляется его осведомленности, феномен подлинный Иван Иванович. Иван Иванович и в музыке толк знает, другому бы капельмейстеру заезжему поучиться. С учеными людьми дружбу водит. Есть вот такой Михайла Ломоносов…

— Знаю, знаю. Оды отлично сочиняет. Стихотворец отменный.

— С ним вот Иван Иванович часами толковать изволит. Михайла у него в доме, как свой человек, все стихами Ивана Ивановича одаривает, а тот ему еду и питье со своего стола да с погребов самые лучшие посылает, о костюмах тоже заботится.

— Так женитьба-то твоя при чем, не пойму?

— Не прост ли я господину Шувалову покажусь для сестрицы его?

— А сестрица шуваловская что же, тоже все книжки читает?

— Прасковья-то Ивановна больше от братца перенимает. Очень его почитает, даром что братец сводный ей, господин Шувалов.

— Это по ком же — по батюшке аль по матушке?

— Того, государыня, не скажу. Обронил как-то Иван Иванович, что сводные, мол, они, а переспросить-то мне и ни к чему.

— И то правда, чего в чужой жизни копаться. Породнишься и так узнаешь. А пока позови-ка мне ученого нашего, потолковать с ним хочу, рука у меня легкая.

— Дай Бог тебе, государыня наша, всяческих благ да радостей. Бегу, государыня, бегу.

— Ваше императорское величество, князь поведал мне счастливую весть, что вы пожелали видеть меня — признательность и восхищение лишают меня слов.

— Садись, садись рядом, Иван Иванович. Вон сколько слов хороших о тебе со всех сторон слышу, а тебя самого во дворце не видала. Чего ж ты хоромами моими пренебрегаешь аль скуки боишься?

— Ваше величество, вам ничего не стоит наказать меня, но не за вину — за беду мою.

— Беду? Как это?

— Я никогда не имел чести быть допущенным в ваши чертоги, и мысль о вашем императорском величестве была всегда мыслью о божестве, лицезреть которое вблизи я недостоин.

— И как же это ты так решил — достоин, недостоин? Не тебе судить — чай, дворцовые порядки знаешь.

— Вы обращаетесь к моему детству, ваше величество. Но то, что доступно ребенку, часто становится недостижимым в зрелые лета. Я не вижу в себе никаких талантов, которые давали бы мне право просить о месте в окружении вашем.

— И тут тебе, Шувалов, самому не решать.

— Простите, ваше величество, если мое суждение оказалось слишком решительным перед лицом моей монархини.

— А коли б не монархини, а просто дамы?

— О, тогда бы я не испытывал никаких сомнений!

— И все равно бы не пришел?

— Напротив — пренебрегая разрешениями, я постарался бы доказать, что могу заслужить внимание дамы. Самой прекрасной дамы на земле.

— Поди, пробовал, и не раз?

— Не приходилось, ваше величество. Только милостивые слова ваши дали выход сокровенным мыслям, в которых я сам себе признаваться не решался.

— Может, жениться собираешься?

— И в мыслях такого не имел.

— Что ж так? Вот я к тебе свахой за сестрицей твоей — князь Голицын руки ее просит.

— Какое ж это сватовство, ваше величество! Одного слова вашего достаточно, чтобы все совершилось по воле вашей.

— Да не хочу я, чтоб по царскому слову!

— О, ваше императорское величество, разрешите мне не отвечать, иначе я рискую оказаться недостаточно учтивым.

— Да нет уж, говори, приказываю, говори!

— Вы вырываете слова эти у меня насильно, ваше величество!

— Пусть, мой грех. Так что же сказать-то хотел?

— А то, ваше величество, что имел я в виду не царское слово.

— Какое же еще?

— Прекрасной дамы. С царями спорят, с красотой никогда. Я жду наказания за свою дерзость, ваше величество.

— За дерзость, говоришь… Это ты сейчас про красоту-то придумал?

— Всегда так думал, с тех пор как увидел вас во дворце.

— Когда ж то случилось?

— Тому лет пятнадцать. С тех пор не знаю и не могу вообразить иной красоты воплощенной.

— Изменилась я с тех пор, Шувалов…

— О, вы стали еще прекрасней, ваше величество, и вы это знаете! Самые прекрасные кавалеры Европы повторяют вам это каждый день, не сомневаюсь. Чем вас могут удивить мои слова! А когда вы скачете на лошади, спрыгиваете с седла, кто может удержаться от возгласа восхищения! Я не говорю о танцах — они ваша стихия, и вы не знаете себе в них равной. Но, ради Бога, простите, ваше величество, я опять позволил себе забыться в присутствии монархини и заслужил десятикратное наказание.

— Да нет, не сержусь я на тебя, Шувалов…

— Благодарю вас за милосердие, но все же я могу его исчерпать своими неуемными восторгами. Вам станет скучно, государыня.

— А вот поди ж ты, не становится!

Тверская губерния Сельцо Люткино Л. И. Орлова, Н. И. Зиновьев, Акулина Анисимовна

— Братец, родненький, наконец-то! Все глаза проглядела, тебя ожидаючи. Сказывай, сказывай, милостивец, что робятки мои, что со службой ихней, здоровы ли? Чего так долго не ехал? Акулина, Акулина, распорядись самоварчик раздуть, на стол собрать! Да проворней, Господи, не видишь, Николай Иванович приехал?

— Вижу, матушка, все вижу, да не гони ты меня, никак и мне про баричей наших узнать хочется. Не чужая, чай!

— Лукерьюшка, сестрица, да не лотошись ты. Сей час все узнаешь. С новостями хорошими приехал, так что душой успокоишься.

— Ой, слава тебе, Господи, слава тебе! С полком-то что вышло, братец?

— А то и вышло, что всех троих по старой записи в Преображенский полк и определили. Так я тебе скажу, сестрица, младшим-то удалось в полку остаться только потому, что командир решил не разлучать братцев-то. Как они вместе с моими сынками выстроились, как командир на них глянул, так и руками развел: больно хороши парни, говорит. Всем взяли: и ростом, и осанкой, сажень косая в плечах, лица — кровь с молоком. Ты мне, сказал, целую гвардейскую роту привел, спасибо тебе, а матушке ихней, супруге Григория Ивановича поклон особый, что красавцев да удальцов таких вырастила.

— Вот утешил-то, братец, вот утешил! А пробовать-то их господин командир не стал?

— Как не стал! И про грамоту спросил, и об арифметике дознался, и как на коне держаться умеют, и из ружья стрелять. Веришь сестрица, тут уж лучше всех Алексей Григорьевич наш отличился.

— Да полно тебе, Николай Иванович!

— Полно не полно, а так уж вышло. Да еще Алексей Григорьевич на немецком диалекте пару слов сказал. Капитан при том из немцев был, растаял прямо. «Молодец, говорит, отличный зольдат будешь».

— Так ведь и Гришенька бы мог.

— Григорий Григорьевич, как всегда, заленился, утруждать себя не стал. Ну а Иван Григорьевич, он у нас в науках послабее.

— А племянничек-то мой Василий Николаевич как?

— Не положил охулки на руку, Лукерьюшка. Одно слово — наша, зиновьевская кровь.

ЛОНДОН Министерство иностранных дел Правительство вигов

— Отставка Алексея Разумовского! Невероятно.

— Не так уж невероятно, если себе представить, что императрице Елизавете за сорок. Это ее последний шанс как женщины, и она решила использовать его.

— Но вы сами любите повторять, милорд, что у высокорожденных дам, тем более коронованных особ, не бывает последнего шанса.

— Я имел в виду не успех Елизаветы как женщины — об этом действительно было бы смешно говорить в отношении императрицы, а ее попытку изменить свою жизнь. Очередная иллюзия, будто смена фаворита может зачеркнуть все те неприятные воспоминания, которые связаны с его предшественником.

— Каким же образом, в таком случае, наш резидент в предыдущей депеше сообщал об исключительно возросшем влиянии Разумовского и его деятельном участии в политической жизни?

— Именно эта деятельность и могла спровоцировать исподволь назревавшее решение императрицы. Ведь Елизавета никогда не поощряла вмешательства графа Разумовского в государственные дела.

— Резидент писал, что императрица отправилась вместе с фаворитом в Новый Иерусалим на богомолье, па дороге провела несколько дней в подмосковной графа. Поездка не была омрачена никакими ссорами или разногласиями. Столь же безоблачным было и возвращение. О нем писали русские газеты.

— Простите, Гарвей, но вы сами обратили мое внимание на раздачу некоторых придворных чинов.

— Но это было всего лишь возведение в чин камер-юнкера некоего никому не известного Ивана Шувалова.

— А ведь мы достаточно давно следим с вами за этим «никому не известным человеком».

— Но, милорд, само по себе подобное сообщение ровным счетом ни о чем не говорило. Чин слишком незначителен, и мало ли особ получает постоянно гораздо более высокие назначения!

— Вы полагаете, Гарвей, что Ивану Шувалову будет трудно опередить их всех в продвижении по лестнице славы и почестей, если только «случай» окажется достаточно продолжительным?

— Конечно, нет. Но как мог граф Разумовский так покорно и без сопротивления выполнить волю императрицы? Русский двор заполонен его родственниками!

— И тем не менее. Для того, чтобы удержаться на подобном месте или хотя бы попытаться бороться за него, надо располагать собственной партией, а своей партии Алексей Разумовский никогда не имел.

— Он проиграл, когда императрица не захотела венчаться с ним.

— Мы не располагаем достаточно точными сведениями, собиралась ли Елизавета после вступления на престол венчаться с фаворитом или была обвенчана с ним раньше. Сегодня это не имеет значения. Морганатический брак не послужил бы препятствием для монаршьего брака. Меня занимает иной вопрос: не посоветовал ли кто императрице воздержаться от опрометчивого шага, будь то венчание или признание ранее заключенного брака. Во всяком случае, Елизавета должна быть признательна подобному советчику.

— Но так или иначе, покои графа уже занял Иван Шувалов.

— Каковы его отношения с канцлером?

— Резидент уверяет, что они сложились задолго до фавора Шувалова и носили самый дружеский характер.

— Ах, да, припоминаю, та история с письмом старшего брата канцлера. Значит, за прошедшие годы перемен не произошло?

— Разве в сторону подчеркнутой почтительности и предупредительности со стороны канцлера. В Петербурге ходят слухи, что именно Бестужев поддержал Елизавету в ее желании расстаться со старым фаворитом, если только не посоветовал остановить свой выбор именно на Шувалове.

— А позиция наследника?

— Тут все выглядит достаточно странно. Наследник ненавидит канцлера за его антипатию к Пруссии, но отношения с Шуваловым у него опять-таки дружеские.

— Великий князь совершенно неспособен к дипломатии.

— Он и не делает никаких шагов к установлению добрых отношений с Шуваловым. Это фаворит своей неизменной нарочитой почтительностью сумел вызвать его расположение. Как ни странно, Шувалов очаровал даже внука императрицы — маленького великого князя Павла, который считается с ним больше, чем с собственными родителями, и находится в постоянной переписке.

— Короче говоря, новый фаворит — это мудрый шаг императрицы, удовлетворивший сразу всю семью.

— Нет, милорд, мы забыли о великой княгине.

— Но какое ей дело до Шувалова, а главное — ее собственное положение слишком шатко, чтобы конфликтовать с фаворитом.

— Великая княгиня, как указывает резидент, не конфликтует, она просто не любит Шувалова и не старается этого скрывать.

— Здесь возможен иной ключ к решению загадки. Великая княгиня, по словам того же резидента, стала последнее время обращать внимание на отношение к ней придворных кавалеров, достаточно откровенно флиртовать, если не сказать больше, и сдержанность Шувалова может просто ее раздражать.

— Если принять во внимание, что именно двое — новый фаворит и великая княгиня — отличаются среди всего двора своей образованностью, литературными и даже учеными интересами. Великая княгиня единственная, кто может в полной мере оценить эрудицию и тягу к наукам фаворита. Для самой императрицы эти качества не имеют никакого значения.

— Не будьте столь категоричны, Гарвей, в отношении императрицы к ее новому избраннику. Он представляет полную противоположность невежественному графу Разумовскому, и не в этом ли причина его возвышения. Елизавета может сама не интересоваться науками, но что если ей просто импонирует просвещенность любимца? К тому же род его занятий может ассоциироваться для стареющей женщины с возрастом прекрасного кавалера. Кстати, сколько лет Шувалову?

— Он ровно на двадцать лет моложе своей высокой покровительницы.

— Тогда все, что он делает, в ее глазах будет восхитительным — таков закон человеческой природы.

ЛИФЛЯНДИЯ Квартиры Преображенского полка Братья Григорий и Алексей Орловы, С. А. Бредихин

— Однако, господа, жизнь российского императорского дворца мало в чем уступает версальской!

— По части интриг?

— Любовных интриг, Григорий Григорьевич.

— Неужто господин Шувалов, несмотря на всю ученость, так быстро лишился дворцовых апартаментов? Кто же преемник?

— Я бы на твоем месте, Алексей Григорьевич, нашел другую тему для шуток. Иван Иванович в полной силе и скоро станет едва ли не один представлять императорскую власть.

— И в мыслях не имел над ним смеяться. Но тогда кого ты имеешь в виду, Сергей Александрович?

— Господа, господа, берусь угадать. Исходя из множества разговоров и сплетен, речь идет о великой княгине, верно?

— Угадал, Гришенька. И на этот раз наша ученая женщина решила соревноваться на поприще Амура и Венеры. Изменился только партнер.

— Однако императрице не будет хватать времени высылать из России всех претендентов на запрещенные утехи при Малом дворе. И вообще, что же станет с очаровательным Сергеем Салтыковым?

— Подождите, но, кажется, это довольно долгая история?

— Так и есть, Алексей Григорьевич. Сергея Васильевича назначили камергером Малого двора. Сказалась дружба императрицы с его матушкой Марией Алексеевной, урожденной княжной Голицыной. Сергей Васильевич своим веселым и легкомысленным нравом совершенно очаровал великого князя.

— Этого угрюмца и прусского брюзгу?

— Вот-вот, Гриша, именно его. С Салтыковым великий князь начал смеяться, веселиться и даже не заметил, что планы вертопраха шли гораздо дальше и имели в виду великую княгиню.

— Бог мой, да чем же эта «фам саванте» могла прельстить придворного ветреника? К тому же она плохо танцует и у нее крупные желтые зубы. Во всяком случае, так говорили.

— И были недалеки от истины. Тем не менее Сергей Васильевич настолько втянулся в эту амурную авантюру, что даже для прикрытия решил жениться на Матрене Павловне Б ал к.

— Бредихин, ты зашел слишком далеко в своих вымыслах. Все знают: красавчик Салтыков женился по любви.

— Знают, с его слов. Но он же сам не стеснялся говорить, что дал состояться этому браку исключительно в минуту ослепления. Два года спокойного существования при дворе великого князя он себе, во всяком случае, обеспечил. Великий князь по-прежнему продолжал благоволить своему камергеру и называть его даже верным и преданным другом. Конец идиллии положила вездесущая графиня Шувалова.

— Э, и здесь пресловутая Маврушка свою пухлую ручку приложила! Ей-то что за печаль?

— Не печаль, а расчет. Она передала сплетни своей царственной приятельнице, и Салтыков вынужден был проследовать в длительный отпуск. Злые языки уверяют, что императрица получила истинное удовольствие, наблюдая за расстройством нервов великой княгини.

— Так что, великая княгиня и впрямь привязалась к красавчику?

— Это тебя удивляет, Григорий Григорьевич? Главное удивление, что эта невозмутимая статуя не сумела скрыть своих чувств. Где там! Она твердила своим собеседникам, и не только доверенным, что Салтыков прекрасен, как день.

— Да она никак сочиняет вирши?

— Не исключено. К тому же она расхваливала красавчика за прелесть обращения и мягкость манер. 3 повторяю буквально ее слова — они стали известны всему двору. Но больше всего ей недоставало тех длительных прогулок верхом, которые она совершала с камергером чуть не ежедневно и притом в любую погоду. Разлука случилась в 1752 году, а в начале 53-го Салтыков снова оказался в Петербурге.

— Но роман, поди, успел поостыть.

— То-то и оно, что нет. Мало того, Салтыков, говорят, стал посредником между великой княгиней и канцлером.

— Который, как будто, спит и видит на престоле Павла Петровича с великой княгиней в качестве регентши. Во всяком случае, это целиком отвечает его англофильским позициям.

— Значит, сама великая княгиня ничего не имеет противу подобной схемы?

— Еще бы. Но ты, Алексей Григорьевич, забегаешь вперед по сравнению с естественным ходом событий. Отношения у великой княгини с канцлером завязались ДО рождения великого князя Павла Петровича. То-то и оно, что ДО, когда великая княгиня была бездетной.

— Ничего не понимаю!

— А уж это дело твое — поймешь или не поймешь. Только сообщаю для твоего сведения. Вернулся красавчик из ссылки своей в феврале 53-го, великий же князь Павел Петрович на свет появился 20 сентября 54-го.

— О чем ты, Бредихин? Ведь если так рассудить…

— Что рассудить-то, Григорий Григорьевич? Девять лет великая княгиня замужем пробыла, ни тяжелой не ходила, ни выкидышей не имела, а тут на десятом году сыночка принесла. Одно лишь невдомек, почему бы великому князю такому подарку не обрадоваться?

— Постой, Бредихин, разве не красавчика с радостным известием к какому-то королю отправили?

— Все верно, к шведскому. Адольфа-Фридриха осчастливить новостью.

— Выходит…

— Э, братец, суди как знаешь. Только покуда великая княгиня в тягости была, красавчик за другими придворными дамами волочиться начал. Очень его за это великий князь одобрял.

— А красавчик что же?

— Что красавчик? Императрица Елизавета Петровна больше его в Петербурге держать не пожелала. Из Швеции вернулся, помнится, в Гамбург резидентом направили, из Гамбурга посланником в Париж, а там снова в Гамбург.

— Говорили, редким мотом был.

— А чего ж не мотать, когда каждая дама за него платить долги готова была. Уж на что великая княгиня не при деньгах, а и то, поговаривали, раскошеливалась. Великая княгиня опять своих обид не скрывала — кому ни попадя жаловалась на легкомысленную жизнь былого камергера. Тяжело он ей достался.

— Неужто до великого князя ничто не доходит?

— Если и доходит? Не дорожил он супругой смолоду, нынче и вовсе в тягость она ему стала.

— Господа, а что ж насчет Шувалова болтовня одна?

— Это какого, не Андрея ли Петровича, Маврушкиного сына?

— Его самого.

— Что ж, мог и он великой княгине показаться, коли государыня его с матушкиной подсказки в Париж направила. Даром-то по Европам гулять не отправят.

ПЕТЕРБУРГ Зимний дворец Елизавета Петровна, М. Е. Шувалова

Чтой-то? Никак лес шумит. Высоко-высоко. В поднебесье. Ветром вершины гнет… Нет, не лес — галька на берегу. В Петергофе. Волна набежит на берег да и отступит. А они за ней — шуршат, шуршат. Глаза б приоткрыть. Да нет, плывет все округ. Подушка из-под головы уходит. Лучше так лежать. Зажмурившись.

Половица скрипнула. Дышит кто-то…

— Государыня-матушка, никак проснулась? В себя приходит. Слава тебе Господи, слава тебе…

— Ты что ли, Мавра Егоровна?

— Я, я, государыня-матушка, царица ты наша ненаглядная. Кому ж около тебя неотлучно быть, как не твоей Мавре. Вот и дождалась радости. Сейчас, сейчас Ивана Ивановича кликну. Тут он — которую ночь в антикаморе на креслице дремлет. Отсоветовала я ему возле постели твоей сидеть. Отсоветовала — прогневаешься, мол. Послушался голубчик, а от дверей ни на шаг не отходит. Кушанье обратно отсылает. Какая уж тут еда, говорит…

— Не смей, Маврушка, слышь, не смей…

— Чего не сметь, матушка? Все исполню!

— Не зови Шувалова.

— Да как же о радости такой ему не сказать? Чай, не чужой.

Страшна, поди, как смертный грех.

— Ой, что ты, что ты, красавица наша! При свече вижу — хороша. Дай занавеси-то отдерну…

— Перестань, Мавра. Нечего меняутешать. И занавеси оставь. Так покойней. Что было-то со мной? Ничего не помню.

— А не помнишь, еще лучше, государыня-матушка. Чего дурное-то помнить. Заслабла ты маленько. Обеспамятела. А вот теперь в себя пришла.

— Это как батюшка покойный. Припадок, значит.

— О государе Петре Алексеевиче ничего не могу сказать. Сама знаешь, не было меня тогда при дворе. Все твоими милостями несказанными, твоим благоволением.

— Я тоже не видала. Говорили, матушка только лицо руками застила: таково-то страшно ей казалося.

— Скажешь тоже, матушка-государыня! Ничего-то страшного с тобою и не было. Заслабла ты, так никто и не заметил: Иван Иванович с Михайлой Воронцовым под ручки подхватили, вмиг в опочивальню доставили, в постельку мы тебя уложили…

— Когда это случилося?

— Надысь, государыня-матушка, надысь.

— Не путай, Маврушка, день нонче какой?

— День-то? Середа.

— А было воскресенье. Только то и помню — на воскресную обедню шла. Так ведь?

— Да что уж красавица наша, разодета ты была — глаз не оторвать. Как солнышко сияла.

— Три дни, выходит, в беспамятстве… А что во дворце?

— Лучше уж ты, государыня, Ивана Ивановича спроси. Он на все дела государственные орлиным оком глядит, все знает.

— Не хочу Шувалова. Всех покроет. Всему оправдание найдет. Да говори же, графиня! Сей же час говори! В армии-то дела какие?

— Вот об армии и речь. Апраксин тут…

— Тут? А нешто не при войске ему быть надобно? С чего вдруг в Петербурге оказался? Когда поспел?

— Сказывают, правда, нет ли, Алексей Петрович ему сюда прибыть велел. Армию на зимних квартирах расквартировать.

— На зимних? Так ведь лето еще? С чего бы это?

— Сама, государыня-матушка, дознайся, как чего. Напраслины возводить не стану, а про то, что весь недуг твой с великой княгинею общался, каждый воробей в Петербурге под застрехой чирикает.

— Вон оно откуда ветер дует! Великая княгиня. Ненавижу! Господи, как ненавижу! Глаза б мои ее, тихони подлой, не видали! Не зря говорят: захочет Господь наказать Человека, отымет у него разум. Вот и у меня отнял, когда невесту племянничку выбирала. И росточком-то мала, и лицо что морда лошадиная — длинное, и цветом землистая. По-русски ни словечка не знала. Все только кланялася. Кабы не мать ее, принцесса…

— Да, сходна, сходна с епископом Любекским, братцем своим. Судьба у тебя такая, государыня-матушка, первую любовь-то свою помнить. Так ведь сладься у вас в те поры дело, не видать тебе престола отцовского.

— Думаешь? А почему бы и нет? Веселый такой. Сердечный. Душа нараспашку. А танцевал-то как!

— Тебе, тебе, красавица наша, под стать: с вечера начнет до полудня следующего не остановится.

— А наездник какой! Все бы ему по полям летать. Вот и гадай, в кого племянненка родная пошла.

ВОСТОЧНАЯ ПРУССИЯ Русский военный лагерь под Алленбургом Офицеры П. П. Пассек, А. Т. Болотов, Г. Г. Орлов, граф И. фон Шверин

— Господа, вы слышали: отступление?

— Отступление? Какое отступление? Чье? Неужто наше?

— Это невероятно!

— После победы у Гросс-Егернсдорфа? Полноте, граф!

— Если это шутка, она неуместна, ваше сиятельство, и я…

— Полно, Орлов. Я офицер, а офицеры, как вам следовало бы быть известным, не шутят о полях сражений.

— Граф, Бога ради, не обращайте внимания на несдержанность нашего Григория Григорьевича. В конце кондов, он был ранен как раз под этой деревней и сам стал свидетелем одержанной победы.

— Да ты себе не представляешь, Болотенко, какой!

— Вот уж тут, позвольте с вами не согласиться, Орлов. Победа была одержана, но при каком преимуществе в численности: у фельдмаршала Левальда 24 тысячи, а у нашего Апраксина 55. Апраксин успешно отразил атаки, но не более того. Иначе он бы двинул наши части в общее наступление. Вместо же этого он счел целесообразным стянуть все свои силы здесь, под Алленбургом.

— Я не собираюсь обсуждать полководческие таланты нашего старика. Главное — русские солдаты сражались замечательно!

— Никто в этом не сомневается, как и в твоей, Гришенька, храбрости. Только сейчас важно не это. Откуда ваша новость, ваше сиятельство?

— К сожалению, из военного совета. Мой добрый знакомец был у дверей по своим обязанностям адъютанта. Господа генералы спорили очень долго, но Апраксин настоял на своем.

— Но должны же были быть причины!

— Они и были, Болотов: нехватка провианта и фуража.

— Только-то и всего! Но сейчас всего лишь 27 августа. До зимы запасы ничего не стоило подвезти. В конце концов, если я могу посылать своего человека в свое поместье в 120 верстах за Москвой за шубой, тулупом, съестными припасами, почему же это невозможно для армии?

— Скорее, видно, не нужно, Андрей Тимофеевич.

— И Пассек прав: не нужно. Ходят слухи, что Апраксин получил предупредительное письмо от своего приятеля — великого канцлера. Алексей Петрович Бестужев-Рюмин якобы сообщил ему о скорой кончине ныне царствующей императрицы. Имея в виду интересы великой княгини, канцлер пожелал иметь армию под рукой, а не в далеком походе. К тому же у него иные интересы в начавшейся войне.

— Но ведь если бы даже, не дай Госцодь, что-нибудь случилось с благополучно царствующей монархиней, у нас есть законный наследник, будущий император Петр Федорович. При чем же здесь великая княгиня?

— А ты подумай, подумай, Григорий Григорьевич. С кем ты сражался — с пруссаками? Для великого же князя нет друзей лучших, чем они. Вспомни, в каких нарядах, сказывали, великий князь щеголяет, какую муштру на прусский манер на своем плацу разводит. Языка русского не переносит, чуть что на немецкий переходит. За столом иных тостов не произносит, как за великого своего сродственника Фридриха.

— Сам знаю, Пассек. А великая княгиня…

— Что ж, великая княгиня она все к русским нравам приноравливается. Который год речь российскую одолевает. В церкви службы не пропустит.

— Разве что одолевает. Все едино все слова коверкает. А церковь — была немецкой веры, такой и останется в душе-то.

— Ну уж, душа тут, Орлов, вовсе ни при чем. Монархи руководствуются государственными интересами.

— Монархи! Далеко кулику до Петрова дня!

— Сегодня, может, и далеко, а завтра, может, и поближе станет. Канцлер наш великий зря хлопотать не будет. Ему у престола быть надобно. Уж такой уродился.

— Чем это плохо, Пассек? Чем всю жизнь в прихожей торчать, лучше в тронный зал протиснуться.

— А как же — веселее, наряднее, да и прибыльнее. Не каждому, как нашему Болотенке, одни книжки в радость. Да и то, полагаю, у него страсть такая больше от молодости да застенчивости. В миру жить — мирские песни распевать.

— Да больно она не видная из себя, великая-то княгиня. По совести, и глядеть не на что.

— Ты сначала, Орлов, порфиру-то на нее накинь, а там сам растеряешься, какой писаной красавицей тебе представится. Дело-то житейское: была бы власть да богатство — они, голубчик, кому хошь глазки-то ослепят.

ПЕТЕРБУРГ Загородный дом К. Г. Разумовского. Оранжерея Граф Кирила Разумовский, Григорий Теплов

— Кирила Григорьевич, батюшка, насилу тебя сыскал. Ишь в чащобу какую забрался — не докличешься!

— Да ты что, Григорий Николаевич, что за спех такой? Часу не прошло, за обедом вместе сидели. Что за надобность такая?

— Ехать, батюшка, надо. В Петербург бесперечь ехать.

— Зачем мне Петербург? Случилось что?

— Случилось, Кирила Григорьевич, — нарочный прискакал. Государыне императрице плохо.

— Как плохо?

— Думали, кончается. Восьмого, вишь, сентября как в припадке упала, без малого цельную ночь в чувство привести не могли. Глаза закатились. На губах пена.

— О, Господи! Да с чего это? Огорчение какое?

— Да мало ли их в жизни, огорчений-то. Из них одних жизнь человеческая соткана. Тут другое: не срок ли государынин пришел? Судьбу-то не обманешь, хоть какого молодого аманта ни заводи — только век укоротишь.

— Брось, Григорий Николаевич, не нашего ума это дело. Главное — дальше что?

— Известно — что! Каждый по своему разуму поступать стал. Кто в слезы по старой хозяйке, кто нового хозяина искать принялся. Мой корреспондент так и пишет, что канцлер Алексей Петрович Бестужев-Рюмин и в Польшу, в войска, приказ послал действия военные остановить, и к великой княгине — чтоб в готовности была.

— Ну, эта лиса старая не промахнется. Знать, и впрямь дела у государыни-матушки плохи.

— Плохи, плохи, какое уж сомненье. Да вы не торопитесь, я прислуге приказ отдал собираться да лошадей закладывать. В такой час гетману всея Малороссии никак нельзя в стороне оставаться. Негоже, да и не с руки.

— А может, обойдется? Ведь не стара государыня.

— Нешто забыли, Кирила Григорьевич, когда матушка государынина преставилась: всего-то сорок три годика набежало.

— Ну, о государыне Екатерине Алексеевне какой толк. Отчего померла, как кончалась, теперь не дознаешься.

— О конфетах меншиковских думать изволите?

— А хоть бы и о них.

— Оно верно, во дворце каких чудес не бывает. Только и то вспомните, что припадки государынины от родителя. Император Петр Алексеевич всю жизнь ими мучился. Падучая не падучая, а как схватит, он потом — преосвященный Феофан рассказывал — по несколько часов как в беспамятстве лежит, может, и просто спит. Проснется, будто ничего и не помнит. С детских лет его царское величество таково-то маялся.

— Значит, коли что, императору Петру Федоровичу, счетом Третьему, присягать будем.

— Куда денешься.

— Не жалует он меня — одна беда. Отпустил бы в Малороссию, чтоб мне и Петербурга не видать, и на глаза ему не попадаться.

— Просто решаете, Кирила Григорьевич! Коли новый государь придет, вам беспременно при дворе быть надобно. От иедругов отбиться. Может, сподобится и государю услужить — вам же легче будет.

— Не пересилить мне себя.

— Как не пересилить! Такие мысли и держать не следует. Коли особа сильнее вашего сиятельства, тут и выхода нету.

— А коли слабее да победнее?

— Вот уж тут ваша воля: как захочется, норов тешить можно. Чего о таком думать!

— А с совестью, Григорий Николаевич, как обойдешься? С совестью-то христианской?

— На то и духовник есть, чтоб покаяться. Самое святое дело. А коли церковь построить, так и вовсе все грехи отпустятся.

— Кстати о церкви напомнил. Распорядиться надобно, чтоб собор Андреевский во окончание приводили, не мешкали.

— А это чего, ваше сиятельство?

— Как чего? Не пойму тебя, Григорий Николаевич. Опять воду мутишь, про себя сметку держишь.

— Да нешто все словами выговорить следует? Собор в честь императрицы Елизаветы Петровны возводился, вот и смекать следует: где торопиться, где на время позабыть.

РИГА — КЕНИГСБЕРГ

В канцелярии губернатора сумятица. Курьеры входят, выходят. Асессоры с бумагами из двери в дверь мечутся. Известно, у Корфа ни порядка, ни покоя не дождешься. На всех кричит, каждого распекает. Сам от себя заводится, иной раз до слез дойдет: поберегите, мол, меня, грешного, сострадание имейте, не гневите понапрасну. Да кто бы гневу его искал! Сам пояснить толком не может, чего хочет, а уж написать и вовсе, Господи избави. Такого наворотит, никто не разберет, а читать по-российскому не горазд. На собственные каракули слюной брызжет, ногами топчет.

Всем известно, только бы к Корфу не попасть. Полевой лагерь и то лучше. Вот разве только Андрей Тимофеевич Болотов служит — не тужит. Молод-молод, а сразу разобрал: сколь ни гневлив начальник, да отходчив. Тут всеми карами пригрозит, час прошел — за другое примется, ровно память отшибет. А Болотов по-немецкому горазд изъясняться, губернатор ему и мирволит. С оказиями разными посылает. То дам местных титулованных на праздник какой пригласит. Известно, в Риге одних графинь не перечесть. Принцесса Голштин-Бекская и та живет. То помочь, знать во дворце губернаторском принять, за столом угостить, у входа встретить-проводить, мантильку принять аль накинуть. По штату дело это адъютантское, да адъютанту не разорваться: губернатор житье свое на широкую ногу поставил, что твоя коронованная особа. Амуры и те не с метреской какой-нибудь — с самой графиней Кейзерлинг завел. И тут Болотов у места — за начальника записочки сладкие сочинять-носить да ответы приносить.

Так, видно, настропалился в амурном сочинительстве, что губернатор канцелярией своей неглижировать стал. Что ни день — у графини, а летним временем так и прямо с утра. У Кейзерлингов сад, сказывает, распрекрасный, дышится, мол, в нем удивительно: на глазах молодеешь.

Разное о губернаторе толкуют. Было время, Брауншвейгскую фамилию по приказу вступившей на престол ныне благополучно здравствующей императрицы в ссылку отвозил. Государыня от разу не решилась: то ли племянницу свою, правительницу Анну Леопольдовну, с семейством за рубеж отпустить, то ли в России в достойном месте поселить. Да от первых мыслей быстрехонько ничего не осталось. Бестужева-Рюмина Алексея Петровича, что правительницу поддерживал, документы для престолонаследия в Брауншвейгской фамилии готовил, потомков государя императора Петра Алексеевича обездолить собирался, к смертной казни приговорила и смилостивилась. Такая лиса во дворце царском всегда пригодится. Может, на том и оправдался — свою же благодетельницу посоветовал в жестокую ссылку сослать. Какая уж тут Рига! Чем дальше, тем лучше. Соловков и тех показалось мало. Барон Корф все семейство Брауншвейгское и повез — великая ему доверенность от императрицы вышла. Чтоб в дороге ни с кем не встречались, с посторонними, Боже избави, словечком не обмолвились, пера в руки не взяли. И то сказать — свойственник: на двоюродной сестрице государыни, графине Марии Карловне Скавронской, женат.

Разве задним числом разберешься, чего барон Николай Александрович в дороге замешкался. До Архангельска доехал, когда уж на Соловки пути не стало. То ли зиму ждать, то ли узников царственных иным порядком устраивать. Как государыня ни гневалась, а согласиться пришлось правительницу с супругом и детьми в Холмогорах оставить. Барон сам проследил, чтоб для них острожец срубили с воротами единственными — стеречь легче. В острожце один дом для правительницы — изба избой. Другой — для сынка ее незадачливого Иоанна Антоновича. Как зверя, одного чтоб содержать. Солдатам пищу ему носить было велено без разговоров. Ежели надобность, на пальцах бы все объяснять.

Толковали, Корф придумал — чтоб младенец речи не научился, чтоб прознать не мог, что есть он законный российский император Иоанн Антонович. В острожце и церквушку срубили. Там же и хоронить приказ был — коли кто из семейства преставится.

Очень государыня Корфом дорожить стала. Лучше него никто чужих мыслей да грехов не выведает. Оно верно, что груб, до женского полу охоч да взбалмошен. При ее императорском величестве всегда себя в порядке держал. А Ивану Ивановичу Шувалову не по душе пришелся — вот и оказался в Риге. При дворе одной верной службы мало, тут когда на глаза попасться, когда с глаз исчезнуть, знать надо. Барон-то попроще. Может, и заслуги свои где не след представил — оступиться-то возле престола куда как легко. Полы кругом натертые, скользкие. Раз устоишь, иной — во весь рост растянешься.

А розыгрыши куда какие скорые. Вот если по дням рассчитать: августа 19-го битва при Гросс-Егерсдорфе состоялась. 29-го совет об отступлении дело решил — не иначе Апраксин с нарочным известие о нездоровье государыни от Бестужева получил. В лагерях гонца не скроешь, да еще коли еле живой доскакал. Подозрения были, будто не одному Бестужеву — самой великой княгине 8 сентября Апраксин письмо посылал, через четыре дня наша армия в Тильзит на зимние квартиры прибыла. Месяца не прошло — приказ: отрешить Апраксина от должности. 21 октября командование граф Фермор принял, армия на Кенигсберг двинулась. Не так уж и велика она была — тысяч 30 с небольшим, все равно хватило, чтобы город, где немецкие короли на царство венчались, капитуляцию подписал. Всех жителей и чиновников местных к присяге привели, во все прусские города русских наместников назначили, все доходы поступать в русскую казну определили. Чем не победа, чем не выигрыш!

Для молодых офицеров — веселье. Все питейные дома, все трактиры да бильярдные перебрали. На публичных собраниях первые танцоры, на гуляньях первые кавалеры. Иной раз пошумят под хмельком, а так у Корфа не забалуешься — себя блюли. Книжными лавками интересовались. Болотов, даром что всего-то подпоручик, никаких денег на романы немецкие не жалел, за ним и другие тянулись. На квартирах стоючи, языком немецким худо ли бедно пользовались. Глядишь, и читать наловчились.

Театр надумали российский устроить. Тут уж Григорий Орлов первый заводила. И с исполнителями на женские-то роли совсем плохо, одна госпожа Розен согласилась. Для других Орлов кузена своего уговорил — Зиновьева. И впрямь хорош: стройный, тонкий, румянец во всю щеку, ресницы что твое опахало. Так и решили трагедию Александра Петровича Сумарокова «Хорев» разучить. У Орлова с Зиновьевым главные роли, у Болотова с госпожой Розен вторые. Тут еще и другой Орлов — Алексей — появился. Молодцы один к одному. Все дамы кенигсбергские от любопытства терпения набраться не могли.

Только Григорий Григорьевич сам всему делу и конец положил. Разное говорили. Будто амуры его с госпожой Розен не ко времени супругу известны стали, то ли дуэли не избежать было. Отменили театр. Андрей Тимофеевич долго еще досадовал, что столько над ролью корпел, всю, как есть, на зубок выучил. А Пассек посмеивался: трагедию-то нам разыграть не штука, кабы актеры не смутилися.

КЕНИГСБЕРГ Квартира Г. Г. Орлова Братья Григорий и Алексей Орловы, В. Н. Зиновьев

— Уразуметь не могу, братец, что за причина от трагедии на театре нашем отказываться. Кажись, и роли вы все разучили, и залу преотличную нашли. Автор достойнейший, ему ведь тоже в обиду показаться может. Ни к чему это.

— Зря бы не отменял, Алеша, и полно тебе об этом.

— Да когда весь город только о том и говорит. Разве не правда, Василий? Госпожа Розен уж кому, кажись, не жаловалась. Может, махался ты с чей да повздорил? А так, если взять, господин Сумароков и адъютантом в военной канцелярии графа Миниха служил, и при графе Головкине сколько лет любимым адъютантом был, самого графа Алексея Григорьевича Разумовского просил и тут же дозволение получил. Сам нам толковал, что в письме так и указал, мол, не славы ищу, не пустых утех — отечеству послужить тщуся. И в Шляхетном корпусе «Хорева» разыграли, и во дворце. Государыня о постоянном театре после «Хорева» толковать начала.

— Тем паче. Да и сам господин Сумароков директором театра стал. Откуда же каприз твой, братец, чай, не красная девка. Сладили бы представление, глядишь, и в Петербурге бы оказались. Сколько здесь сидеть еще!

— А роли-то как славно разобрали, Алексей Григорьевич! Может, оно и не больно к лицу в мои-то лета Оснельду представлять, да ведь в Шляхетный корпус ни барынь, ни актрис не приглашали. Григорий Григорьевич наш — Хорев, брат Кия, Болотов — Кий. Тебя звали отца нашего Завлоха представить. Чем плохо?

— Интрига-то там какая? Помнится, Оснельда питает чувства к Хореву, но Хорев — брат Кия, что лишил престола ее Завлоха, и она от великих своих чувств отрекается. Может, тут что тебя смутило?

— Не хотел говорить, да принудили вы меня, только чтоб дальше разговор наш не разошелся. Роман Ларионович Воронцов отозвался, что не надобно молодым гвардейским офицерам уроки царям давать. Время, мол, не пришло. Великий мастер Петербургской нашей ложи, с ним ли нам спорить.

— Ну, если сам Великий мастер…

ПЕТЕРБУРГ Дворец графа Алексея Разумовского Алексей и Кирила Разумовские

— Батюшка-братец, Алексей Григорьевич, наконец-то Бог свидеться привел! Ручку дозвольте.

— Кирила, ты ли? Я уж счет ночам потерял, тебя дожидаючись. Неужто поспешить не мог? Аль нарочный замешкался?

— Что вы, батюшка-братец, нарочный за три дня до Глухова доскакал, да и я тут же собрался, часу не потерял.

— Может, и так. Знать, мне время без конца показалося. Боялся за тебя, ох, и боялся же!

— Да вы расскажите, о чем беспокойство ваше — из письма не все мы с Тепловым выразуметь сумели.

— Ты не выразумел, а Теплов бы должен. Да что там, Кирила! Благодетельница наша, государыня, едва в лучший мир не отошла.

— Захворала чем?

— Хворь-то ее, вроде бы, обычная — в падучей упала, как из церкви в Царском Селе выходить стала. Биться начала — сильно так. Дохтур прибежать не успел — затихла, обеспамятела. Кабы рядом был, знал, как ей, голубушке нашей, помочь. Где там! Мне к ее императорскому величеству и ходу нет. Одно слово — бывший. На руки, на руки бы ее, голубушку, поднять. У нас на селе каждая баба знала — в падучей от земли оторвать надо, а как же!

— Батюшка-братец, все известны, как вы ее величеству преданы, так ведь не вам довелось государыне помогать?

— Не мне, Кирила, не мне. А Шувалов, что ж, в сторонке стоит, только руки заламывает. Много от того проку не будет!

— Чему дивиться! Силой ему с вами не мериться.

— Да и любовью тоже. Нешто так любят!

— Батюшка-братец, это уж государынино дело, ее воля — не нам с ней спорить.

— Твоя правда, Кирила. Преданности своей да любви, коли сама Елизавета Петровна расхотела, ей не доказать. Давненько меня замечать перестала: ровно стенку за мной разглядывает, атак…

— Дело прошлое, батюшка-братец, а что вас теперь в опасение-то ввело?

— Да ты что полагаешь, я о друге твоем сердешном Шувалове Иване Ивановиче зря вспомнил? То-то и оно, что его превосходительство, ученый муж наш великий об себе думать стал.

— Как это о себе?

— И не один он. Царедворцы все заметались, решили: государыне конец пришел. Кто к наследнику кинулся. А кто и того хитрее — к великой княгине.

— К Екатерине Алексеевне?

— К ней, к ней! К кому же еще?

— Да зачем? На троне ей самодержавной царицей не бывать: и супруг есть, и наследник его же.

— А вот поди ж ты, канцлер Алексей Петрович Бестужев-Рюмин немедля ей весточку послал. Мол, государыне конец приходит, так чтобы вы, ваше высочество, о престоле для себя побеспокоились.

— Не верю! Бестужев-Рюмин?

— Он, он, Кирила, не сомневайся.

— Бестужев-Рюмин и чтобы так просчитался? Куда ж его опаска хваленая подевалася? Теплов мне в письме вычитал, да и в толк не возьму, чего старая бестия заторопился!

— Куда уж дальше, коли генералу-фельдмаршалу Апраксину самовольно предписал из Польши в Россию воротиться.

— А Апраксин?

— Что Апраксин? Воротился. Теперь государыня в великом гневе, да не о том толк, Кирила, — о тебе.

— Обо мне? С какой стати?

— А с той, что твои амуры с великой княгиней всему двору известны.

— Ну, уж скажете, братец, амуры!

— Ничего, выходит, и не было? Не махались вы с великой княгиней? Записочек друг другу не писывали — от большого ума? Никитка мой конвертиков раздушенных с половины великой княгини сюда не нашивал?

— И что тут такого? Великая княгиня наверняка их жгла — кто такую корреспонденцию хранить станет.

— Видишь, видишь! Сам признался про «такую корреспонденцию»! А коли до государыни дойдет, что делать будешь? Ты ей, благодетельнице нашей, всем, что есть, по гроб жизни обязан, а сам другого обжекту не нашел, акромя великой княгини. Знаешь ведь, нищего и вовсе в подозрении иметь будет. Оно и выйдет, что Разумовский-младший против государыни в пользу невестки ее ненавистной интригует, на престоле великую княгиню, полюбовницу свою бывшую видеть хочет.

— Да полноте, батюшка-братец, от того голова кругом пойдет, что вы себе вообразить можете.

— Коли я могу, то императрица наша Елизавета Петровна и вовсе подумает. Она, братец мой, никогда никому лишней веры не давала. Смеяться смеется, шутить шутит, а про себя совсем иное держит, нипочем не забудет.

— Государыня?

— А ты что думал, только и делала, что веселилась да на балах до упаду танцевала? Веселилась, верно. Танцевала ночи напролет, тоже верно. Иной раз занавесы в зале отдернут, на дворе утро, солнышко давно встало, у танцоров сил никаких нет, с лица спали, еле на ногах держатся, а она, матушка наша, только посмеивается. Личико, что маков цвет. Туфельки истоптанные сменит, и хоть снова в пляс.

— Так я о том и говорю.

— О том, да не о том. Пришло время наследника сватать, супругу ему выбирать. Бецкой принцессу Ангальт-Цербстскую в Петербург привез. Уж и дело сладилось, и препон, вроде бы, для свадьбы никаких. А государыня Воронцову Михайле Ларионовичу наказывает за перепиской принцессиной крепко-накрепко следить: нет ли с ее стороны умыслу какого в пользу иной державы. Бывалочка скажу ее императорскому величеству, мол, кому же еще и верить, а она, матушка наша, как вскинется. Ты, мол, друг нелицемерной, в дипломатии не силен, так и времени на рассуждения твои тратить не к чему. Вот ведь как!

— Вижу, батюшка-братец, тяжко вам болезнь государынина далась, а только смысла опасений ваших не пойму.

— Плохо, Кирила, коли разучился сам до всего доходить. Пораскинь умом-то: нельзя тебе более к великой княгине подходить. И дорогу к ней забудь! Неровен час, государыне что померещится. Тут и до ссылки рукой подать. Да и не хочу я, чтоб от Разумовских какое огорчение ее постигло. Не хочу!

— Батюшка-братец…

— Что? По глазам вижу, спорить собрался. И думать не моги. Пока я тебе за отца, воле моей не перечь. Знаю я, откуда ветер дует. Это все Теплов, нечистая его душа, вам с великой княгиней потакал. Он, нечестивец, вас сводил. Мне ли не знать! А теперь что еще крутит? Ну, учил он тебя попервоначалу, ну, по заграницам тебя возил, образованием твоим занимался, так когда это было. Что для юнца в девятнадцать лет в самый раз, то гетману всея Малороссии не пристало. Гони ты его, Кирила, гони, покуда до беды тебя не довел!

— Батюшка-братец, вы и до слова мне дойти не дозволяете.

— До слова! Опять свое гнуть станешь!

— Известно, свое. Только вы, батюшка-братец, и то в расчет возьмите, что век государынин нам неизвестен: долог ли, короток ли окажется.

— Дело Божье, известно.

— А коли Божье, не грех и о себе позаботиться.

— Как позаботиться?

— Да просто. Хотя ныне семейство наше в известном отстранении от дворца пребывает, однако же великий князь зло помнить умеет. Неровен час на престол вступит…

— Никогда великий князь от меня никакого неглижирования не видывал. Напротив, я всегда с великим почтением…

— Это вы так, батюшка-братец, полагаете. Оно на деле так и было, да ведь у его высочества на все свои причуды. Почем знать, как ему прошлое припомнится. Тетушки своей державной…

— И благодетельницы!

— И благодетельницы великий князь и не почитает, и не-любит. Разве что от крайней нужды пред ней предстает.

— Горько на то смотреть.

— Вот видите, батюшка-братец! Так ему ли былых верных друзей державной тетушки любить. Тут было — не было обид, все ими одними обернется.

— Твоя правда: добра не жди, хотя, кажется, ему бы скорее против Шувалова недовольство иметь.

— Огорчать вас, батюшка-братец, не хочу, только и утешать не время.

— Что ж тебе на ум пришло?

— А то, что не браните вы меня за великую княгиню. До крайности с ней не дойду, Бог свидетель, а так — для блезиру пусть уж все по-прежнему остается.

— Ой, не сносить тебе головы, Кирила Григорьевич! Ой, не сносить!

— А, может, и сносить. Случись что с императрицей, Петру Федоровичу недолго царствовать, помяни мое слово.

— Да ты что! Что говоришь, бесстрашной!

— Не любит его армия. Прусские порядки офицерам нашим ни к чему. Чем наши-то хуже?

— И что же?

— Да всякие разговоры идут в полках-то. Екатерина Алексеевна для каждого доброе слово найдет, каждого офицера по имени-отчеству помнит.

— Так ведь великий князь Петр Федорович, наследник законный, — родной внук блаженной памяти государя императора Петра Алексеевича Великого! А великая княгиня?

— Полно, полно, батюшка-братец! У великой княгини сынок есть — регентшей до его совершеннолетия стать может. Что ж ее-то сынок не законный?

— Да ведь это как шляхетство рассудит.

— О чем ты говоришь, батюшка-братец! Какое шляхетство? При чем оно тут? Когда ныне счастливо царствующая государыня законную правительницу Анну Леопольдовну с законным императором Иоанном Антоновичем арестовывать ехала, много ли с ней шляхетства было? Два Воронцовых да при них музыкант полковой пьяный — не так ли?

— О, Господи! И вспоминать не хочу: так к сердцу и подкатывает, страх какой!

— Надо думать, страх. Только шляхетства-то не было. К чему ж ему и теперь быть?

— Знаешь что, наверное, Кирила?

— Ничего не знаю, а умом раскинуть, так оно получается. У Екатерины Алексеевны рука верная. Слез да страха от нее еще никто не дождался.

— Хватит, хватит, Кирила Григорьевич, и так тошно.

ПЕТЕРБУРГ Квартира Г. Г. Орлова на Миллионной улице Братья Алексей, Григорий и Иван Орловы

— Однако же хват ты, Гришенька! Ну, и хват!

— О чем ты, Алеша?

— Еще спрашивать изволит! А где-то ты, братец, вечерами пропадаешь? Который уж раз мимо еду, вижу огонь в окошке, зайду, ан ни тебя, ни свету, ровно привиделось. Чудеса, да и только!

— Сам знаешь…

— Знаю, знаю, братец, досиделся ты у косящата окошка, на чужую красу да мужнину жену загляделся. Одного в толк не возьму, как дело-то у вас так ловко сладилось. Как-никак дворец, прислуги да соглядатаев пруд пруди, а тебе все нипочем. Головы своей буйной не жалко, что ли?

— Как сладилось! Ну, сиживал у окошка, винюсь. Да как тут не сидеть, коли по ту сторону улицы не то что дворец, а напрямки покои княгини великой. Меня по первоначалу любопытство простое донимало, даже не приметил, что больно часто подходить ее высочество к окошку-то своему стала. Не то что подойдет, иной раз сама вместо прислуги окошко-то распахнет, да и стоит, вроде прохлады ищет.

— Хороша прохлада! Экипажи гужом несутся. Пылища. А в непогоду так развезет, что утонешь.

— Почем мне знать, какие у них обычаи. А тут вскоре на улице меня женщина остановила. Горничная, мол, я великой княгини Екатерины Алексеевны Катерина Ивановна. Велено, мол, мне вам, господин Орлов, приказать, чтоб у великой княгини были.

— Это как это, когда ко двору ты не представлен?

— А так. Мол, вон за уголком дверка малая. Она в таком-то часу ввечеру открыта будет. За дверью лесенка. Только в темноте не споткнитеся и шуму не наделайте. Ждать вас там буду, на второй этаж в апартаменты и провожу.

— Ты гляди, и лесенка, и дверка открытая!

— Да ты что, братец, забыл, как о лесенке той толковали, на ней граф Кирила Разумовский едва шею не свернул — ступенька обломилася.

— Верно, верно! Еще офицеры наши шутили, будто идтить надобно по стенке — у перил заскрипеть может. И ты, Гриша, так с первого раза и решился? Нам ничего не сказал.

— Отговаривать бы стали, особливо братец Иван Григорьевич, и на пороге. Теперь выкладывай, шельмец, все свои дела. Сам их наворотишь, расхлебывать же меня заставишь, как в хозяйстве нашем.

— Прости, Бога ради, папинька-сударушка, бес попутал, любопытство одолело. Где уж тут сдержаться было!

— О свиданиях твоих амурных знать ничего не желаю. Вот только как ты им теперь конец положишь? А коли великому князю на глаза, не приведи, не дай Господи, попадешься. Чай, на женину половину в каждую минуту заглянуть может.

— То-то и оно, что дорогу туда он давно забыл. Для утех у него Лизавета Романовна. Он и скрываться с ней перестал. Куда ни идет, все с собой ведет, да по правую руку за столом сажает. На великую княгиню взгляда не кинет, будто нет ее вовсе. Вот оттуда моя погибель и грозится.

— Погибель?

— Какая погибель, Гриша?

— Да понесла великая княгиня. От меня понесла. А тут за мужнину спину не спрячешься. Самой за себя отвечать придется. А мне-то что делать?

— Понесла? О, Господи!

— Она-то сама что говорит?

— Ну, Катерине Алексеевне храбрости не занимать. Устроится, говорит, Гриша, дай срок, все устроится. Лишь бы мне, пока рожать буду, великого князя из дворца убрать.

— Да как же его уберешь?

— Одна надежда — пожары. Больно он охотник большой на них ездить да командовать.

— Так ведь как угадать, чтоб в те поры как раз пожар случился.

— Катерина Алексеевна смеется: надо, так и случится.

— Ишь, отчаянная. Такой бы мужиком родиться, на престоле править.

— Она и бабой с чем хошь справится.

ПЕТЕРБУРГ Дворец графа Алексея Разумовского Алексей и Кирила Разумовские

— Какие перемены, батюшка-братец, какие перемены! Иной раз страх берет.

— О чем ты, Кирила? Случилось что?

— Как же не случилось! Нет более великого канцлера Алексея Петровича Бестужева-Рюмина — есть великий канцлер граф Михайла Ларионович Воронцов.

— Вот те на! И с чего бы? Разгневалась императрица-матушка на старого лиса? Чтой-то долгонько ждала.

— Да только сейчас все наружу вышло: и то, что армией российской в Польше самовольно распорядился — фельдмаршала в Россию вызвал, и то, что с великой княгиней снестись поспешил.

— Ну, с армией-то и помириться можно, а вот великая княгиня давненько нашей тетушке царице как кость в горле, и на поди — сам канцлер с ней связался, руку ее держать стал. Никогда я Бестужеву-Рюмину не верил, да с ее императорским величеством не сговоришь. Всему поверила, что ей старый лицемер наплел и про правительницу, и про все семейство Брауншвейгское.

— Батюшка-братец, что прошлое-то ворошить. Вы послушайте лучше, во что теперь Алексею Петровичу его козни обошлись.

— Должность такую потерять — ужели мало?

— Ан, мало! Ее императорское величество в государственной измене боярина обвинила, судить приказала.

— Судить?

— И каким судом! Приговор уж готов. Господа сенаторы минуты не думали.

— Не на то их государыня держит, чтобы думать, разве что ее желания угадывать.

— Выходит, угадали: смертная казнь четвертованием и конфискация всех владений — отеческих и благоприобретенных.

— Это в который же раз графу-то не везет? При правительнице Анне Леопольдовне он до такого же суда дослужился. Спасибо государыня наша на престол отеческий взошла, грехи его простила. Только правительница по неизреченной милости своей смертную казнь ссылкой с конфискацией заменила.

— И нынче тоже: жизнь сохранить и в сельцо Горетовку, на пропитание ему данное, до гробовой доски сослать.

— Ох, Кирила, кто первый до гробовой доски дойдет, никому не известно. Только так полагаю, что наш оборотень и тем разом увернется, вновь в Петербурге при дворе объявится.

— Да лет-то ему, батюшка-братец, многовато, чтобы маневрами обходными заниматься. Глядишь, времени не хватит.

— А ты за него не бойся. Сколько же это ему набежало — никак шестьдесят пять, а гляди, каким красавцем его живописец господин королевский советник Токкэ представил. Одет по последней моде, на лице ухмылочка, бумаги на столе таково-то небрежно перебирает. Мол, вот она моя сила-то!

— Зато теперь портрет нового канцлера принялся писать.

— Уже! Шутишь?

— Какие шутки! Графиню Анну Карловну он ранее изобразил. Теперь супруга к ней, великого канцлера новоявленного, присовокупил. Кстати, и метреску великого князя — несравненную нашу Елизавету Романовну. Романовна по пояс в легкой тунике антик представлена, со стрелой во руке, а за плечиком колчан, стрел полный. Мол, берегитесь, господа, не один великий князь жертвою моею пасть может. На головке наколочка из цветочков — чисто корона.

— С намеком, выходит.

— Да уж какие намеки — все, как Божий день, ясно. Великий князь по простоте за застольями чувств своих не скрывает. Из-за стола встает, руку графине подает, как супруге законной. А портрет преотличный. Не захочешь, от такой Дианы сердце потеряешь.

— Это от Романовны-то? Шутишь, Кирила.

— Потому и сходство-то как бы в намеке, а то и правда — к такой красавице писаной нежными чувствами не воспылаешь. В том и ловкость, что узнать как бы и можно, а все другой человек. Вам бы поглядеть, в каком роскошном виде художник Токкэ Никиту Акинфовича Демидова представил — маркиз французский, да и только. Кафтан шитьем золотым залит — так и переливается. Жабо тончайшее, равно манжеты кружевные — хоть потрогай. Руки белые, тонкие, пальцы длинные. Любой красавице впору. А взгляд задумчивый, строгий. Я у него увидел — залюбовался. Теперь, думаю, пора и мне свой портрет заказать.

— Экой ты, Кирила, тщеславный! На что тебе перед живописцами красоваться да с Демидовым тягаться.

— А чем с Никитой тягаться плохо? Как-никак четыре завода уральских, крепостных тысяч десять, сел да деревень больше десятка, про дома московские да петербургские и не говорю.

— Выходит, у тебя, братец, меньше?

ОРАНИЕНБАУМ Ужин в Зеленой зале Великий князь Петр Федорович, Е. Р. Дашкова, офицеры Кадетского корпуса

— Вы обратили внимание, великой княгини снова нет.

— Но она никогда не бывает в Ораниенбауме. Великого князя явно устраивает ее отсутствие.

— Вы думаете, его смутило бы сочетание за одним столом законной супруги и метрессы?

— Ни в коей мере. Уверен, он обеих бы поставил в одинаково неловкое положение и даже не заметил бы этого.

— Положим, графиню Воронцову ничто не может поставить в неловкое положение. Ей слишком не терпится примерить российскую корону, и она уже раздает посулы всем своим знакомым.

— Что, кстати сказать, до чрезвычайности нравится великому князю.

— Главным образом, в силу его неприязни к жене.

— Но взаимная любовь совершенно необязательна в высоких браках. Кто поверит в сельскую идиллию на престоле!

— Однако, господа, мне довелось слышать, что отсутствие великой княгини не является ее собственным решением. Она умеет невозмутимо выдерживать самые двусмысленные ситуации.

— Вы хотите сказать, что существует чье-то прямое указание. Но чье же: императрицы или великого князя?

— Само собой разумеется, великого князя. Императрица равнодушна к их семейным делам.

— И обратите внимание на знаменательное обстоятельство: великий князь не интересуется сыном, никогда его не видит. Он живет безвыездно в Петербурге с матерью.

— Нет ли в этом признака отторжения этой части августейшей семьи? Ведь императрица со своей стороны не делает никаких замечаний, и даже умеющий все улаживать Шувалов сохраняет молчание.

— Положим, великая княгиня вряд ли испытывает неудобство от своего положения: ее слишком усердно утешают братья Орловы.

— Ах, так это не минутный флирт?

— Тише, господа! Княгиня Дашкова. Ваше сиятельство, вы чем-то раздосадованы?

— Если хотите, назовите это досадой. Я терпеть не могу этих разговоров о придворных адюльтерах. Они отвратительны в будуарах, но за великокняжеским столом! Да еще в такой смеси ханжества с простым невежеством скотников! О, это прусское солдафонство!

— Княгиня, милая моя Катерина Романовна! Почему вы встали из-за стола? Ваш папа приказывает вам вернуться на свое место. И без отговорок! Так вот этот конногвардеец, осмелившийся затеять интрижки с особой, прикосновенной к императорской фамилии. Какой-то там Челищев или как его там, и графиня Гендрикова! Вы понимаете или нет, графиня Гендрикова — двоюродная племянница императрицы, а следовательно, и моя дальняя родственница! О, я сумел бы положить конец подобной безнравственности!

— Ваше высочество, сведения такого свойства вполне могут быть недостоверными.

— А, маленькая спорщица! Раз я сказал, княгиня Дашкова, значит, это истина. И более того вам скажу: этому зарвавшемуся конногвардейцу надо отрубить голову, чтобы другим стало неповадно марать своими похождениями царствующую фамилию. Отрубить! И немедленно!

— Смертная казнь за любовь? Но это же дико!

— Так поступал мой великий дед, и я считаю, был совершенно прав. Так смотрел на вещи Петр Великий.

— Но с тех пор прошло достаточно времени, и просвещение…

— Оставьте меня с вашим просвещением — оно не может служить оправданием распущенности нравов и потери уважения к императорскому дому.

— Но, ваше высочество, все присутствующие родились в те времена, когда смертная казнь была в России вообще отменена. Одна мысль о ней наполняет ужасом и отвращением.

— Тем лучше! Вот вам и средство восстановить дисциплину и порядок в стране, погрязшей в легкомысленности и распущенности. Вы по складу своей натуры далеки от порока, к тому же ваш возраст не позволил вам обрести необходимой жизненной опытности. Я же принял окончательное решение — в России должна быть введена смертная казнь! В этом спасение государства.

— Ваше высочество, вы судите тем самым свою августейшую тетку, благополучно правящую монархиню, которая — к тому же! — еще не умерла!

ПЕТЕРБУРГ Дворец канцлера М. И. Воронцова М. И. Воронцов, Е. Р. Дашкова

— Учить мне тебя вроде и поздновато — дама замужняя, за тебя теперь супруг в ответе — да по-родственному не могу не сказать. Строптивица ты, Катенька, великая строптивица. Как так можно великого князя дразнить — персона царская персоной, но ведь еще и отец крестный он тебе. Почитать его надлежит, с какой стороны ни подойди. А ты чуть что в спор. Все молчат, одна ты на своем стоишь. Уж как тебе его высочество ни благоволит, а любому долготерпению конец приходит. С тобой что ему расправляться, князя твоего за Можай загонит в части полевые, вот тогда и будешь с ним в гарнизоне куковать, не дай, Господь. Любит ведь тебя его высочество, да еще сестрица твоя рядом, а ты ровно море поджечь хочешь. Что тебе в нем, скажи ты мне?

— Дядюшка, никогда в жизни не соглашусь с его прусскими замашками. На портрет Фридриха как на икону глядит. Забывши всякое воспитание, самых что ни на есть низких офицеров немецких за стол сажает, только на немецком языке с ними и говорит, хохочет, норовит дамам вином на платье плеснуть, того лучше — целую тарелку кушанья опрокинуть. Каково это что ни день вытерпливать?

— Не о том, Катенька, толкуешь. Монархов еще никто воспитать не брался, да никому такое и в мыслях не дозволено. Да и не за себя ты вступаешься. Я-то знаю — за великую княгиню. А в ней тебе что? Разве только про умные материи толковать, так ведь оно подчас куда как потешно выходит. Что тебе последний раз великий князь на особности сказал? Побагровел даже весь — до чего его высочество рассердила.

— Странные слова, дядюшка, и на великого князя вовсе не похожие. Сказал, что благоразумнее и безопаснее иметь дело с такими чудаками, как он, нежели с такими умниками, как его супруга. От него зла не будет, а от нее всего дождешься, будто великая княгиня из тех, что, выжав весь сок из лимона, выбрасывают его вон, и мне бы, мол, тем лимоном не оказаться.

— Того ты, Катенька, уразуметь не хочешь, что не так прост и необразован великий князь, как тебе нынче кажется. Дурит его высочество назло супруге своей да и монархине нашей. Дурит, прости, Господи, а каким на деле, в свое собственное правление, окажется, еще поглядеть надо.

ИЗ ИСТОРИЧЕСКИХ ДОКУМЕНТОВ

Не меньшие душевные беспокойства причиняют государыне ее частые припадки боязливой мнительности, сопровождаемые сильным страхом смерти; последнее достаточно видно из того, что не только вообще стараются удалить от нее малейший повод к встрече со страшными образами или к наведению ее на печальные мысли, но даже ради заботливой предосторожности ото всего подобного не дозволяется никому в траурном платье проходить мимо жилых покоев императрицы; и если случается, что кто-нибудь из вельмож и знакомых ей лиц умирает, то смерть эту скрывают от государыни не редко по целым месяцам.

К сказанным двум причинам ее душевных страданий присоединяется, в-третьих, все еще продолжающееся серьезное недовольство ее поведением великого князя и нерасположение к великой княгине, до того очевидные, что ни с тем, ни с другою государыня не имеет почти никаких сношений, и вот уже более трех месяцев, как на деле она не вела с ними никакой отдельной беседы…

Среди этой нестройной совокупности такого рода лиц и обстоятельств граф Иван Шувалов сохраняет власть и почет, более точное и близкое наименование для коих, как в отношении их объема, так и относительно тех правил, которые определяют у него их употребление, — конечно, придумать нелегко.

Из донесения австрийского посланника в Петербурге графа Мерси д’Аржанто. 11 ноября 1761. Из Венского Дворцового Государственного архива

ПЕТЕРБУРГ Императорский дворец на Мойке, апартаменты великой княгини Е. Р. Дашкова, горничная Катерина Ивановна, великая княгиня Екатерина Алексеевна

— Катерина Ивановна…

— Боже мой, кто так поздно? Кто это?

— Это я, княгиня Дашкова, не пугайтесь. Что великая княгиня?

— Ее императорское высочество давно в постели.

— Но я видела свет в окне, и передо мной кто-то вышел из дверей. Только это позволило мне набраться смелости…

— Вероятно, это был кто-то с половины его императорского высочества. Я не слышала никаких шагов.

— Но его императорское высочество все еще в Ораниенбауме. Впрочем, какое это имеет значение. Я прошу вас немедленно доложить ее императорскому высочеству о моем приходе. Это важно, Катерина Ивановна. Так и скажите великой княгине — чрезвычайно важно.

— Ваше сиятельство, вы в спальном платье. Тогда я не буду принимать у вас шубу — вы застудитесь. Здесь сквозняки.

— Не заботьтесь обо мне, лучше поспешите к великой княгине.

— Екатерина Романовна, глазам своим не верю! Что могло вас заставить в столь поздний час пренебречь своим здоровьем…

— Только забота о вашей судьбе, ваше императорское высочество. Сегодня дядюшка канцлер еще раз подтвердил: состояние государыни час от часу ухудшается. Доктора уверены, что конец близок. Слишком близок, если считать, что завещание так и не появилось, да и кто знает, в вашу ли пользу оно бы было. Здесь столько людей с совершенно отличными интересами.

— Это ужасно, мой друг, и наполняет мое сердце отчаянием. Каждая смерть не может не поражать сердца, но государыни…

— Не будем рассуждать на философские темы, ваше императорское высочество. На это не осталось времени. Надо действовать! Немедленно действовать!

— Действовать? Как действовать? Что вы имеете в виду?

— Вы должны обеспечить себе императорскую власть.

— Мой Бог, ничто подобное никогда не приходило мне в голову. Что за идея, милая княгиня?

— Не приходило вам в голову? А сколько часов мы обсуждали идеи просвещенной монархии, строили такие великолепные планы? Вы относите это к воздушным замкам?

— Но такими мечтаниями всю свою жизнь занимаются философы с утра до ночи — не более того.

— Бог с ними, с философами. У них не было возможности претворить свои планы в жизнь, а у вас она есть. Более того — от ее воплощения в действительность зависит ваша жизнь, ваше императорское высочество. Зачем вы заставляете меня повторять, что великий князь непредсказуем в своих действиях, а…

— Ваша сестра, графиня Елизавета Воронцова, мечтает о престоле. Если нечто подобное произойдет, я не в силах буду этому помешать. Более того. Я почту себя счастливой удалиться за рубеж и провести остаток жизни в уединении отцовского замка.

— Я не узнаю вас, ваше императорское высочество! Простите резкость моих суждений, но вам никто не может гарантировать спокойного и уединенного остатка жизни, не говоря о том, что ваше родное герцогство может оказаться незаинтересованным в вашем возвращении. А что если великий князь предпочтет для вас монастырь или, того хуже, тюремное заключение? Разве история не знала подобных примеров? К тому же вы созданы для порфиры, и вы должны ее накинуть на свои плечи!

— О, благодарю вас за ваши мысли и чувства, милое мое дитя, но, поверьте, я не способна противиться своей судьбе. Тем более сейчас, когда сердце мое полно скорби по уходящей от нас императрице. Но что конкретное хотели бы вы мне предложить?

— Я еще не знаю, ваше императорское величество, и хочу на первых порах заручиться вашим благорасположением, прежде чем начать действовать.

— Вы можете быть уверены в моем неизменном благорасположении. И где же вы собираетесь действовать?

— Вы знаете мои родственные и дружеские связи, ваше императорское величество. Я пользуюсь доверием и смогу многих склонить в сторону нашего замысла. Кроме того, мужа окружают гвардейские офицеры, которые разделяют наши взгляды.

— Их много?

— Их немало, и они отличаются необходимой энергией.

— Как удивительно, мой друг, сегодня вечером некоторые из них убеждали меня в том же. Например, Алексей Орлов.

ПЕТЕРБУРГ Васильевский остров. Дом А. П. Антропова Художник Алексей Антропов

Вот и все. Вот он — конец. Нет больше государыни. Преставилась дочь государя Петра Великого. Который день солома перед дворцом лежит. Известно, не к добру. То ли болела государыня Елизавета Петровна. То ли давно скончалась — народу не объявляли. Во дворце свой расчет, свои понятия. Только сегодня заупокойный звон над городом поплыл. Значит, свершилось. Да что звон! По городу карета великого князя со свитой мелькать стала. Чего ему скрывать, что своего часу дождался. Лошади вскачь несутся. Форейторы от крику хрипнут. Веселье одно!

Дома все притихли. Хоть и далеки от дворца, известно, щепки далеко лететь будут. Вон сколько холстов отставить пришлось: теперь за ними заказчик не придет. Покойную императрицу никто в доме своем не повесит, да и те, что при покойнице состояли, о портретах и думать забудут. В который раз оно так. Мальчонкой был, когда самого государя императора Петра Великого в последний путь провожали. Сколько недель тело царственное в соборе Петропавловском, что в крепости, стояло. Государыня Екатерина Алексеевна что ни день слезы туда проливать ходила. С амантами крыться перестала, а все равно сходит, положенное время отстоит и за застолье. Ровно знала: короткий ей век на престоле отпущен. С ней самой куда как быстро управились. Александр Данилович Меншиков всем распоряжался, со свадьбой императора Петра Второго торопился. Мочи нет, хотел дочку на престоле императрицей Всероссийской увидеть.

Художники только-только за дело принялись — молодых писать, ан государыня-невеста уж сменилась. Марию Александровну, меншиковскую дочку, с папашей в Березов, в жестокую ссылку, а Екатерину Алексеевну Долгорукую во дворец. И снова, как ни торопились, не поспели: жениха не стало — от простудной горячки в одночасье сгорел. Портреты в кладовых так и остались. До частных заказов дело не дошло, а в работе казенной отчитываться всем пришлось — а как же!

Молодого государя также в одночасье и схоронили, чтобы государыне Анне Иоанновне восшествия на престол не задерживать. Известно, покойный самодержец — одна обуза. Зато государыня Анна Иоанновна целых десять годков процарствовала. Портреты свои больше жизни любила, повторять каждый многократно велела. И то сказать, смолоду красавица на загляденье была, а уж с годами… Да кого время красит? Государыне оно и вовсе снисхождения не дало. Все персоны по первым образцам писались, чтоб ничего не менять, какой перемены в лице по ошибке не приметить.

Хотела было государыня наследников своих изобразить, как о бракосочетании ихнем объявила. Мол, быть наследником престола сыну — когда родится — племянницы ее, принцессы Мекленбургской Анны Леопольдовны да герцога Антона Брауншвейгского. Да с мысли, видно, в те поры сбилась. Свадьбу сыграли на удивление быстро, а портреты недописанные — опять же в кладовые. Ни тебе счистить — что холсту-то грунтованному пропадать! — ни истребить: персоны царствующего дома!

А как государыня скончалась, принцесса все ее из дворца вынести боялась. Так и арестовали Бирона с семейством — гроб в соседней зале промеж свечей траурных стоял. Быстро все так. Может, одни художники и замечали — по работе. За такую, что недоделана, платы не полагалось.

Левицкому Дмитрию Григорьевичу, что у меня теперь живет, портретное мастерство постигает, рассказал, а он о бренности земной славы рассуждать стал. Ни к чему это. Да и книг много читает. Вечерами за полночь над ними засиживается. И то сказать, у него свои огорчения. На графа Разумовского Кирилу Григорьевича надежду имел, ан графа под арест. То ли не потрафил новому императору, то ли император его в чем заподозрил. Сказывали, будто во зло ему поставил, что ко гробу императрицы Елизаветы Петровны несколько разов по своей воле приходил, со свечкой стоял.

Сам государь новый около державной тетки и не думает бывать. Камер-лакей шепнул: если когда и войдет, так со своей аманткой да другими дамами придворными. Постоят минуту-другую, пошутят, покуражатся да со смехом и прочь пойдут. Выходит, никого около покойницы и нет. Некому в последний путь проводить. Воронцовы, известно, опасятся. А Шувалов Иван Иванович как пожитки собрал, апартаменты свои во дворце после кончины государыниной освободил, так к покойнице ни ногой. Графа Разумовского хоть через несколько дней и выпустили, никуда он теперь не сунется, ни о каких делах хлопотать не станет. Вот и думай, как заказа на коронационные торжества не упустить. Может, все-таки Воронцовы помогут. Так ли, иначе ли, а все Романовна без пяти минут императрица, а великому канцлеру родной племянницей приходится.

Часть вторая Ненужный император

Morta la bestia, morto il veneno

(Погибло животное, пропал и яд)

Фридрих II — прусскому посланнику в Лондоне барону Книпгаузену. 22 января 1762 г. О смерти императрицы Елизаветы Петровны

Моя голова так слаба, что я не могу больше ничего вам сказать, только одно: царь России — божественный человек, которому я должен воздвигать алтари.

Фридрих II — Д’Аргенсу. Март 1762 О правлении Петра III

ПЕТЕРБУРГ Старый Зимний дворец. Обед в императорских покоях Н. И. Панин, Е. Р. Дашкова

— Вы торопитесь уйти, как всегда, княгиня?

— Вы говорите это таким тоном, дядюшка, как будто я тешу свой каприз. Просто мне невыносим воздух этой казармы.

— Не преувеличивайте, дитя мое. У каждого императора свое лицо. Вы привыкли к изяществу елизаветинского двора, но оно присуще далеко не всем европейским столицам.

— Разве в этом дело! Мне отвратительна мысль, что так будет теперь уже всегда. То, что обещало правление покойной государыни, становится совершенно недостижимым. Война возможна, когда ее навязывают обстоятельства. Но война как культ, как божество, как предмет повседневных мечтаний, иными словами, вечное приготовление к уничтожению людей, к их страданиям, боли, нищете, наконец.

— Просто император в силу своей молодости и недостаточной опытности в государственных делах не вполне сознает, с чем связаны его, скажем так, фантастические мечтания. К тому же ему нельзя отказать в определенных благих намерениях, и со временем — кто знает! — они могут возобладать надо всем остальным.

— А до тех пор ничего не останется ни от России, ни от ее недавнего могущества! Император мнит себя прямым потомком и продолжателем государя Петра Великого, но что в нем от масштабов действительно замечательного государя.

— Вы так высоко ставите Петра? И никогда не задумываетесь, какими реками крови и человеческих страданий была оплачена его слава благодетеля отечества? Оглянитесь хотя бы на город, в котором мы живем. Петербург очень хорош, но ведь его фундаменты сложены из человеческих костей. Эти люди не разделяли увлечений императора, не имели представления о его целях и даже не знали, какой строительной и стратегической фантазии отдают свою единственную жизнь. Их имен нет и не будет на памятниках Великому.

— Но ведь существует цена прогресса, установленная самой натурой. Это очевидно. И ее волей-неволей приходится платить. Если простолюдины этого не понимают, как можно относить их невежество к грехам или жестокости тех, перед кем открыты горизонты истории?

— Я понимаю вашу мысль, дитя мое. Для вас такие горизонты знакомы государыне, но не государю. Что ж, в чем-то вы, может быть, и правы, хотя… Вам ли не знать, что я всегда был сторонником перехода власти к великой княгине в качестве регентши сына. За время ее благоразумного и просвещенного правления представлялось возможным закончить формирование юного императора как идеального просвещенного монарха.

— Бог мой, дядюшка, как будто история способна приноравливаться к вашему ритму жизни и к вашим замыслам!

— Вы обвиняете меня в прожектерстве? Но в таком случае в нем повинны и Иван Иванович Шувалов, и прямая противоположность сего ученнейшего и достойнейшего человека — Алексей Петрович Бестужев-Рюмин. Уж графа-то вы никак не заподозрите в способности отрываться от земли и ее сиюминутных обстоятельств!

— Но зло уже совершилось и необходимо найти способы его как можно скорее исправить!

— Успокойтесь, моя маленькая княгиня, и попробуйте сохранить объективность суждений. Покойной государыни не стало на Рождество, а уже спустя полтора месяца государь издал два знаменательнейших указа, которые могут многое изменить в судьбах России.

— Даже так!

— Именно так. Разве можно иначе оценить указ о вольности дворянства? Ведь теперь никто из нас не будет принуждаем к военной или статской службе, выбирая себе жизненное занятие по своим взглядам и устремлениям.

— И вы уверены, что в этом указе была такая великая нужда? Полноте, дядюшка, я разговаривала вчера с несколькими молодыми офицерами, в том числе с неким Алексеем Орловым.

— И вы тоже? Будьте осторожны, мое дитя. Чары этого отпетого ловеласа проникают слишком глубоко.

— О каких чарах вы говорите? Орлов вместе с другими офицерами утверждал, что военная служба необходима дворянству. Это не только его узы со своим отечеством, но и источник материального существования для тех, кто не может довольствоваться наследственным состоянием.

— Поразительное смешение идей патриотизма и кондотьерства! Но оставим это рассуждение на совести говоривших. Я хочу обратиться ко второму указу — об уничтожении Тайной канцелярии, а вместе с ней и политического сыска в России. Вы отдаете себе отчет, как велико это благо для России?

— Если буква указа хоть что-то изменит в нашей, жизни. Неужели можно себе представить, что исчезнут доносы, заушательство, наговоры? Думаю, что здесь граф Бестужев прав, утверждая, что политический сыск заложен в существе человека и представляет незаменимое орудие достижения своей цели слабейших и удовлетворения властолюбия сильнейших.

— Графу ли не знать этой механики! Это он исповедовался вам перед последним своим осуждением? Насколько я знаю, государь не вспоминал о возможности его прощения, хотя об амнистиях неоднократно говорил.

— Дядюшка, поверьте, осуждение императора дается мне совсем не легко хотя бы потому, что я постоянно ощущаю связывающие нас узы духовного родства. Хотя покойная императрица была моей восприемницей от купели, в отношении нее подобное ощущение было просто невозможно. Государь, еще в бытность свою великим князем, дарил мне гораздо больше внимания и даже сердечности, но все это относится к нашим личным отношениям. Здесь же вопрос стоит о судьбах государства. Вы хотите сказать, это смешно звучит в устах слишком молодой женщины…

— О, нет, княгиня, зрелость ваших суждений давно известна. Просто мне кажется, что их категоричность может в данном случае привести к трагическим для вас последствиям. Пока государь прощал вам вашу резкость, но любая перемена настроения может привести к подозрениям, и тогда — мне не хочется договаривать, но во дворце не существует ни родственных, ни человеческих отношений.

— Послушайте, дядюшка, я не могу не обратить вашего внимания на иные обстоятельства. Начнем с того, что тяготение императора к Пруссии не каприз и не временное увлечение — у него очень глубокие корни, которые никогда и никому не удастся перерубить. Государь принадлежал от рождения к лютеранскому исповеданию и готовился стать шведским королем. Ему до сих пор мерещатся шведские замки, и он, как катехизис, повторяет обстоятельства шведской истории, где врагом неизменно выступала Россия. Вспомните, как давно он распорядился убрать из своей библиотеки все латинские книги — ему враждебна и Европа.

— Но это все лишь огрехи воспитания, которые, в конце концов, можно устранить. При чем здесь корни?

— Вы их не видите? Посмотрите, государь окружил себя одними прусскими офицерами. Он всего за полтора месяца подготовил два таких важных, с вашей точки зрения, указа. Но за это же время он предпринял полную переэкипировку всей армии на прусский манер, не задумываясь ни над расходами из государственной казны, ни над патриотическими чувствами солдат и офицеров. Прусская форма, прусский регламент, прусский фрунт — вы думаете, это не вызывает негодования даже у солдат, не говоря об офицерах?

— А разве существовавшую форму можно назвать исконно русской? Такой просто не существует.

— И тем не менее. А отношение к православным священникам, в том числе в армии? Император не скрывает своих издевок.

— Их не скрывал и столь боготворимый вами Петр Великий.

— Он закрывает одну за другой домовые церкви.

— Петр Великий это произвел одним указом. Хочу вам напомнить, каких средств и усилий стоило Григорию Строганову добиться исключения для своего дома. А одежда — Петр Великий не только переодел всех солдат, чтобы ни в чем не походили на стрельцов, но запретил национальные костюмы для штатских лиц, особенно для дворянства и купечества.

— А отказ ото всех завоеваний России в Семилетней войне?

— Вот тут вы правы: добровольно Петр никому ничего не уступал, даже своему так называемому учителю — Карлу XII.

— И все-таки подумайте, подумайте над моими словами, дорогой дядюшка, и поверьте, выход есть. Пока еще есть. Все зависит от нашей решительности.

ИЗ ИСТОРИЧЕСКИХ ДОКУМЕНТОВ Записка Екатерины II Е. Р. Дашковой о престолонаследии

Последние мысли п[окойной] и[мператрицы] Елизаветы] П[етровны] о наследстве точно сказать не можно, ибо твердых не было. То не сумнительно, что она не любила П[етра] Ф[едоровича] и что она его почитала за неспособного к правлению, что она знала, что он русских не любил, что она с трепетом смотрела на смертный час и на то, что после происходить может, но как она во всем решимости имела весьмо медленное особливо в последние годы ее жизни, то догадываться можно, что и в пункте наследства мысли более колебалися, — нежели что-нибудь определительное было в ее мысли. Фаворит же И. И. Ш[увалов] быв окружен великим числом молодых людей, отчасти же не любя от сердца, а еще более от лехкомыслие ему свойственное, быв убежден воплем всех множеством людей, и не любили и опасалися Петра III, за несколько времени до кончины и[мператрицы] Е[лизаветы] П[етровны] мыслил и клал на мере переменить наследство, в чем адресовался к Н[иките] И[вановичу] П[анину] спрася, что он о том думает и как бы то делать, говоря, что мысль иные клонят отказав и высылая из России в[еликого] к[нязя] с супругою ему правление именем царевича, которому шел тогда седьмой год, что другие хотели высылать отца и оставить мать с сыном и о том единодушно думают, что в[еликий] к[нязь]… кроме бедства покаралася ему… На сие Н[икита] И[ванович] П[анин] ответствовал, что все сии проекты суть способы к между усобной гибели, что в одном критическом того переменить без мятежа и бедственных средств не можно, что двадцать лет всеми клятвами утверждено самодержавие. Н[икита] И[ванович] о сем тотчас мне дал знать, сказав мне притом, что если б больной императрице представили, чтоб мать с сыном оставить, а отца выслать, то большая в том вероятность, что она на то склониться может. Но к сему, благодаря Богу, фавориты не приступили, но оборотя все мысли свои к собственной своей безопасности стали дворовыми вымыслами и происками стараться входить в милости Петра III, в чем отчасти и преуспели.

ПЕТЕРБУРГ Зимний дворец. Личные покои Петра III Петр III и генералитет

— Ваше императорское величество, я не уверен, что полностью выполнил данный мне приказ. Вы не изволили назвать поименно всех, кого хотели бы видеть. Мне пришлось руководствоваться моими личными соображениями, а они…

— Вот и превосходно! Сейчас вы сдадите мне экзамен, и я смогу убедиться, годитесь ли вы для высокой должности моего генерал-адъютанта. Я не собираюсь держать помощников, которым нужно все растолковывать в деталях. Больше проницательности и желания быть полезным вашему любимому императору — таков мой девиз, к которому всем придется привыкнуть. Никаких послаблений! Никаких обсуждений. Отныне только моя воля и мои приказы. Где вы приказали собраться офицерскому составу?

— Мне показалась соответствующей моменту аудиенция в тронном зале.

— На троне? Мне стоит произнести мою речь на троне? Может быть. Очень может быть. По крайней мере, они увидят своего подлинного императора, а не бабьи юбки и куафюры, которые вызывают у настоящих служивых офицеров одну тошноту. Но мы сделаем исключение для графини Елизаветы Романовны. Она обожает все военные смотры, маневры. Ее никогда не останавливал ни дождь, ни мороз. Графиня заслужила право присутствовать при моих первых распоряжениях. Вы поставите ей кресло чуть в стороне от трона. И — она может быть с несколькими своими придворными дамами. Понадобится некоторое время для оформления ее штата, но мы постараемся это время сократить.

— Ваше императорское величество, господа офицеры в сборе.

— Идем! Да, а говорить мы будем отныне по-немецки. Это и есть настоящий язык военных. К тому же на русском большинство команд и артикулов выглядит совершенно нелепо. Итак, приветствую вас господа и поздравляю с окончанием военных действий.

— Как?

— Что случилось?

— Такого не может быть!

— Господи, помилуй…

— Господа офицеры, ваши реплики неуместны и неприличны! Никто из вас не имеет права на излияние всяческих чувствований. Ваша священная обязанность — беспрекословно выполнять приказы командира, то есть императора. Никакого вашего мнения о приказах не может попросту существовать.

— Ваше императорское величество! Но семь лет войны, и какой войны!

— Позорной, Чернышев, просто позорной.

— Но наши победы… И притом военными действиями охвачена, по существу, вся Европа.

— Вы сами подтвердили мою правоту в отношении позорной войны. Вы все вместе с остальными государствами застряли в ней, как в гнилом болоте, потому что вам никогда не одолеть такого гения военного искусства, как император Фридрих Второй. Вам еще предстоит долго учиться у него, прежде чем вы приобретете надежды сражаться с ним на равных. Военная история еще не знала такого полководца. Вот почему отныне здесь будет висеть его портрет. Я счастлив, что могу с ним счесться, хотя бы в отдаленной степени, родством. Это вселяет в мое сердце надежду.

— И все же, государь, нынешнее почти безнадежное положение войск Фридриха…

— Я прощаю ваши попытки возражений только из-за первого раза. В дальнейшем вам придется за каждую из них горько платить. Итак, мы отказываемся ото всех наших завоеваний в Пруссии и выходим из военного союза.

— Это вы, ваше императорское величество, спасаете Фридриха, а не он выигрывает ситуацию.

— Если бы я в действительности мог оказать услугу этому величайшему стратегу, я бы ни секунды не колебался. Это помогло бы мне и России войти в историю. Но не подумайте, что вы останетесь без дела. Отныне Россия обратит свои войска и оружие против действительного своего врага — против Дании. Наша задача приобрести Шлезвиг, чтобы затем присоединить его к Голштинии. Я сам разработаю план военных действий, и мы вскоре приступим к его осуществлению. А пока вы свободны. Прощайте.

ПЕТЕРБУРГ Зимний дворец, «Печальная зала» Петр III, Екатерина II

— О, вы по-прежнему несете скорбный караул у гроба тетки, мадам. Если бы вы знали, какое омерзение вызывает у меня ваша двуличность и лицемерие! Для полноты спектакля у вас даже заплаканы глаза. Это уже слишком!

— Что вы называете лицемерием, сир? Естественное сожаление о смерти человека, с которым вы так долго жили рядом? Которому вы, наконец, обязаны престолом?

— Вот именно! Нехотя вы сказали правду: жили рядом. Не более того. Вопреки собственному желанию, симпатиям, потребностям.

— Но разве родственные узы сами по себе ничего не значат? И разве перед их лицом не отступают все личные капризы?

— Положим, но вы-то здесь при чем, мадам? Какие узы связывали вас с покойной императрицей? Вам не представляется кощунством одно то, что вы осмеливаетесь своим постоянным присутствием осквернять ее гроб? Она же вас терпеть не могла, и вы это превосходно знали. Помнится, вначале в вас еще были живы остатки человеческих чувств и вы даже обращались к императрице с просьбой отпустить вас в родительский дом. Впрочем, это я знаю только с ваших слов. Иных подтверждений у меня не было, а значит, скорее всего, это еще одна разыгранная вами сцена.

— Если я в чем-то и могу винить себя, то лишь в том, что не нашла в себе сил и мужества объясниться с государыней и устранить все постепенно накапливавшиеся недоразумения. Потому что я никогда не испытывала к покойной государыне ничего, кроме глубочайшего почтения.

— Даже почтения! Это вы-то с вашим самомнением, тщеславием и чувством абсолютного превосходства над всем и каждым! То, что вам сегодня угодно называть почтением, в действительности было желанием любой ценой удержаться у престола. Должен сказать, вполне естественным желанием полунищей принцессы относительно возможностей и богатства самой большой в Европе империи.

— Стараясь унизить меня, вы унижаете прежде всего самого себя — как-никак мы с вами кузены, и степень нашего родства слишком близка, чтобы мы совершенно отличались друг от друга.

— А, теперь вы пожелали вспомнить даже о нашем родстве! Но ведь, как известно, исключения подтверждают правила.

— Вы забыли, сир, что, когда мы впервые познакомились с вами, наши родители были в восторге от нашего семейного сходства.

— Да, да, эта трогательная встреча, если память мне не изменяет, в 1739 году. Одиннадцатилетний мальчишка и десятилетняя девочка — в этом возрасте все дети похожи друг на друга.

— Тогда вы совершенно очаровали мою мать своей обходительностью, светским обращением и разговором на темы литературы.

— Вашу мать, но, надеюсь, не вас.

— Если бы было иначе, я не согласилась бы на ваше сватовство впоследствии.

— Что? Мое сватовство? Да вы с ума сошли! Вы прекрасно знали, что мне навязали вас, а я имел глупость согласиться.

— Из страха потерять российский престол. Тогда вы старались ничем не раздражать покойную императрицу.

— Чушь! Мои права на престол — преимущественные права! — определились еще при моем рождении. Никому не пришло в голову предлагать нашу дорогую покойницу в качестве претендентки на русский престол после кончины Петра II, зато за меня выступали представители немецкого императора Карла II, Голштинии, Бланкенбурга и Швеции.

— Но под опекой цесаревны Елизаветы Петровны.

— Что из этого? Только до моего совершеннолетия. Тетка должна была назначить меня наследником хотя бы ради добрых отношений с половиной Европы, в глазах которой я представлялся единственным законным монархом.

— Помнится, датский посланник соглашался на любой вариант, кроме этого.

— И за это Дании еще придется поплатиться.

— Да, ваши взгляды на внешнюю политику ни в чем не совпадали со взглядами ее императорского величества.

— Ерунда! Вначале все было совсем иначе. Еще до вашего появления здесь у тетки были хорошие отношения с Фридрихом Великим. Осенью 1743 года они обменялись орденами, и на великолепном обеде в честь этого торжества Фридрих просил русского посланника дать советы тетке. Его советы были по поводу содержания Брауншвейгской фамилии, и тетка полностью их приняла.

— Фридрих давал советы императрице Елизавете Петровне?

— А, наконец-то нашлись подробности, которых не знает госпожа Всезнайка! Ушам своим не верю!

— Мне представляется маловероятным, чтобы покойная императрица могла хоть в чем-то следовать прусским инструкциям.

— Вот как! А между тем король, именно король, а не местные мудрецы, предложил убрать Брауншвейгскую фамилию из Лифляндии, причем убрать тайно и в возможно более отдаленные и малонаселенные земли, где бы легко мог затеряться слух о всем семействе. Он объяснил тетке, что чем дальше она спрячет правительницу с семейством, тем меньше останется возможности их появления на политической сцене, и ни одно государство не станет вмешиваться в их судьбу. Как вы знаете, фамилия была тотчас переведена из Риги.

— Фридрих и не мог дать иного совета: он воевал с Веной и боялся ее влияния. Я бы сказала, расчет слишком примитивный и откровенный для государя.

— Мадам, вы самонадеянная дура и беретесь судить о материях, совершенно вашему уму не доступных.

— Ваши оскорбления настолько не пристали коронованной особе, что я просто не могу их замечать. Что же касается решения императрицы Елизаветы Петровны, она просто не могла действовать по указке прусского короля: ее связывали, помимо всего прочего, политические обязательства.

— Какие еще обязательства?

— В августе 1733 года Россия подписала в Варшаве конвенцию с императором Карлом VI и курфюрстом Саксонским. Русская императрица и курфюрст заключили на 18 лет оборонительный союз. А Россия и Австрия, кроме того, брали на себя обязательство помогать Саксонскому курфюрсту в достижении польского престола.

— Дарить курфюрсту польский престол? Нелепость.

— Вовсе нет. Курфюрст, со своей стороны, признавал за русской царицей императорский титул, отказывался заранее, от лица Польши, от притязаний на Лифляндию и обещал удовлетворить все притязания России. Это была по-настоящему выгодная концепция. Для России — не для Пруссии.

— Зато теперь все будет наоборот!

ПЕТЕРБУРГ Временный деревянный дворец Петр III, Е. Р. Воронцова

— Ах, душка, какой нонича смотр был преотличный!

— И погода тебя, Романовна, не испугала? Ведь как из ведра лило, да еще ветер.

— И, полно тебе, государь! Какая погода! Про погоду и не вспомнишь, когда хорошо командир фрунт развернет. Все так ладно пошло, любо-дорого.

— Радуешь ты меня, Романовна, несказанно радуешь. Все-то приметишь, иному старому вояке впору, и с рассуждениями не лезешь. Только мне одному, если нужда есть, шепнешь.

— Как же иначе, государь. Субординацию соблюдать должно, особливо, когда о высшем командующем речь идет. А погода, говоришь так это самая что ни на есть преотличная примета.

— Так не на венчание же под дождем богатство пророчить.

— Ан, нет, душка, о другом я подумала. Дядюшка Михайла Ларионович сказывал, когда тетушка твоя, блаженной памяти императрица Елизавета Петровна, на престол вступила, первое лето дожди ливмя лили. Что ни день — с утра до ночи, да еще и с грозами. Одних деревьев в Петергофе да Ораниенбауме наломало — страх Божий. Да что там — полки из летних лагерей пришлось обратно в город выводить. Вот ведь до чего дошло! А счастливо процарствовала государыня двадцать лет. Оно и выходит — погода, как говоришь, дурная к царственному долголетию.

— Не знал. А все равно в ее гнезде жить не желаю. Видеть дома этого не могу. Будто и не император — цыган какой — все на скорую руку, все непрочно.

— Так ведь, душка, сколько дворцов императоры наши сменили. Чай, тоже в привычку вошло.

— По Петербургу-то кружить? Хороша привычка. Более всего досадую, что первую резиденцию деда — Петра Великого — сохранить не удосужились. Ничем бабы не дорожили. Известно, куриные мозги.

— Погоди, погоди, государь, а разве первый-то Зимний дворец не сам император разобрать велел? Помнится, мне так батюшка в свое время сказывал.

— Что сказывал?

— А то, что первый дворец и дворцом-то не называли — просто Домом, и построили его наскоро в год Прутского похода на углу Зимней канавки и Миллионной.

— И куда ж фасадом?

— А на канавку.

— Ну, красоты мало.

— Какая красота! По батюшкиным словам, в расходы по походу невиданные тогда вошли. Не знали, откуда денег брать. Так что на первых порах и без архитектора обошлись. Срубили мужики дом и ладно.

— Так не в нем же дед скончался?

— Не в нем, душка, не в нем. Это уж как Сенат государю титул императорский преподнес, государь порешил подлинный Зимний дворец ставить. Он по-прежнему у канавки, да фасадом на Неву. Куда как авантажней да и попросторней вышло. Только пришлось императору в нем и последний дух испустить.

— Тетка рассказывала, как хотел дед перед кончиной непременно мать мою видеть, ей государство передать. Позвать не успели. Искали больно долго.

— Было где искать! Не так-то уж и велик дворец был.

— Из расчету, полагаешь?

— Слухи такие ходили.

— И отец о том же твердил. Они еще тогда с матерью моей не венчаны были. Только, может, и впрямь не нашли. Отец вспоминал, что дед старого-то дворца не снес, просто новый до Невы к нему пристроил. Дед каждой копейке цену знал.

— Хорошо ли то али плохо, не мне судить. Это дело императорское. От батюшки знаю, бабка твоя, душка, блаженной памяти императрица Екатерина Алексеевна, хозяйничать там вовсю принялась. Одно сносила, другое достраивала.

— Когда успела!

— Ан, и не успела. Там же и померла в одночасье. Братец твой двоюродный, государь Петр И, в Москву заторопился на коронацию. Не до дворца ему было.

— В Москве будто бы и оставаться решил — от большого ума. Так полагаю, лопухинское семя, необразованное.

— И все-то ты, душка рассудишь, во всем истинный смысл найдешь. Иной раз слушаю тебя да удивляюсь, и что ты во мне нашел. Проста я для тебя, государь, ох, проста. Как только терпишь!

— За то и терплю, Романовна, — за простоту твою душевную. Ничего за пазухой не прячешь, ни в какие хитрости не пускаешься. Вся как есть передо мной стоишь — то мне всего дороже. А насчет дворца дорасскажи — разобраться мне надобно во всех подробностях. Не хочу, чтоб за нос водили да на каждом шагу обманывали.

— Да тут, государь, рассказ короткий. Императрица Анна Иоанновна, как из Москвы приехала, от дворца наотрез отказалась. Распорядилась его весь как есть под жилье артистам отдать.

— Комедиантам? Императорскую резиденцию?

— Да уж гневайся, душка, гневайся, а народу театрального набилось в нем видимо-невидимо. Покойная императрица сказывала: и музыканты, и комедианты итальянские и немецкие, и певчие. Да что там — танцевальную школу в парадной анфиладе разместить велела.

— Какое кощунство! Как только посмела!

— A Kiо ж бы ей, душка, про кощунство сказать осмелился? Зато покойная императрица, как на отеческий престол вступила, сразу комедиантов выгнала, и весь дворец под лейб-кампанский корпус отдала.

— А сама Анна Иоанновна где же жила?

— Сама-то пожелала в апраксинском доме поместиться, в том, что адмирал Федор Матвеевич Апраксин государю Петру II завещал. Он бок о бок стоял. И с той же весны архитекту Растреллию поручила третий Зимний дворец строить, чтобы фасадами на Неву, Адмиралтейство и луговую сторону.

— Дальше знаю. Как строительство Растреллий полностью развернул, тетка во временный деревянный дворец перебралась, что он для нее подальше от Невы соорудил.

— Здесь и скончалась государыня наша. Не дождалась.

— Денег жалеть не надо было. Как на туалеты, без счету тратила. Вон две с половиной тысячи платьев оставила как есть ненадеванных. Хвастаться любила, что большого выхода туалеты по два раза не надевает. А дворца настоящего так и не имела.

— Зато ты, душка, первым в него въедешь. Как хорошо, и строить не надо. Словно для тебя подгадали — тоже примета, государь!

ПЕТЕРБУРГ Зимний дворец, комнаты Екатерины II Екатерина II, Василий Шкурин, горничная Катерина Ивановна, Е. Р. Дашкова, Петр III

— Вы сегодня на редкость бледны, ваше императорское величество. Вам неможется? Вы не разрешите мне остаться и поухаживать за вами — вы так всегда пренебрегаете вашим здоровьем. К тому же в комнатах несносный холод. Разрешите мне вас устроить поудобнее, накрыть пледом. Я не стану докучать вам своим разговором — я просто посижу вблизи вас.

— Нет, нет, княгиня, отправляйтесь домой. Со мной решительно все в порядке. Немного болит голова, но я подремлю, и все пройдет. Благодарю вас за заботу, но в ней сейчас нет никакой нужды. Прощайте, мой друг, прощайте.

— Но у вас посинели губы. У вас кривится от боли лицо. Нет, ваше величество, я возьму на себя смелость кликнуть лейб-медика.

— Этого ни в коем случае не следует делать. Мне не нужны кривотолки во дворце. Ступайте, ступайте же, мой друг. Я жду вас завтра, а пока…

— А пока я ни за что не оставлю вас в одиночестве. Это было бы бесчеловечно.

— Катерина Ивановна!

— Я здесь, государыня.

— Помогите накинуть мантильку и выйти Екатерине Романовне, да поскорее. Мне необходимо лечь.

— Ваше сиятельство…

— Мне не нужны ваши услуги, Катерина Ивановна. Вы же видите, как плоха государыня. О ней надо позаботиться.

— Ваше сиятельство, это все от сырости строительной да запахов разных. Не извольте беспокоиться, у государыни так после переезда во дворец случается.

— И быстро проходит, мой друг. Нужно только быстро и вовремя заснуть.

— Но у меня сердце не на месте…

— Пойдемте, пойдемте, ваше сиятельство. Если что, я сама первая вас извещу.

— Но…

— Милая княгиня, на этот раз вы истощили мое терпение. Ваша государыня приказывает вам немедленно отправиться к себе и уделить хоть самое небольшое внимание дочке. Идите же!

— Что, государыня, время пришло?

— Да, не ошибаешься, Шкурин. Боли начались, а эта маленькая княгиня как нарочно… Думала, не справимся с ней.

— Еще подождать, государыня, или к себе ехать дом поджигать.

— Собственными руками! Господи, чем только отплатить тебе смогу.

— Тем, государыня, что все по нашему плану состоится. А там уж как Бог даст.

— А жена твоя как же? Что с ней сделал?

— Все как есть устроил. В безопасности она, да и вещички, что подороже, ночным временем еще два дня назад вывезли. Так поехал я?

— С Богом, Василий…

— Только бы вам за время пожара управиться.

— Авось управлюсь. Не впервой ведь. Катерину Ивановну позови, чтоб за тобой все двери закрыла.

— Да вон она стоит с Григорием Григорьевичем да Алексеем Григорьевичем толкует. С ними позвать?

— Что ты, что ты! Их тотчас прочь. Чтоб и вблизи дворца их никто не видел. Да поторопись, Василий, худо мне. Боль-то волна за волной подступает. Поторопись…

— Государыня, побежал Василий — вон уж пролетка по улице полетела. Кони-то который час ждут — застоялись. Бабку бы теперь…

— Что ты, Катерина Ивановна! Только бабки повивальной нам здесь и не хватало. Сама поможешь.

— Да не умею я толком-то, государыня. Вон руки так и летают, туман в глазах. А вдруг…

— Ничего не будет! Слышишь, Катерина Ивановна! Ничего со мной не случится. Ты же меня знаешь… Корзину для белья грязного приготовила? Чтоб и следа здесь не осталося!

— Приготовила, государыня, а как же. С крышкой. Огромную.

— Вот и ладно. А для младенца?

— И для младенчика другую корзинку. Поменьше. Все уж в ней изготовлено.

— А соску с маком — ну, заплачет?

— И маку нажевала, молочком заварила. Самой бы не уснуть. А Алексей Григорьевич сказать велел, что от дому далеко не отъедет, ждать в коляске будет, сам дите домчит. А коли надо, так и сказал, самое родильницу вместе с дитем и с постелью на руках хоть на край Петербурга донесет. Непременно, мол, государыне нашей передай. Такому-то богатырю и впрямь все впору.

— Ты видала, как он яблоко двумя пальцами сжимает: сок не то капает — струей течет, а он посмеивается.

— Да уж одно слово — Илья Муромец. Ох, вот и конец разговорам. Помоги-ка, Катерина Ивановна. Двери-то все заперла?

……………

— Никак, скребется кто? Господи, едва опростаться успела.

— Это за младенчиком нашим, государыня. Сейчас открою. Стук у нас условленный.

— А откуда ж узнали?

— Занавесочку я на окошке загнула, вот Орловы-то и здесь. Вот, господа, две корзины и еще…

— Как государыня?

— Ступай, ступай, Алексей Григорьевич. Обо мне не думай. В порядке я. Сейчас вставать стану.

— Как вставать?

— Идите, идите, Алексей Григорьевич. Неровен час император с пожару вернется — быть беде.

— Ушел? Одевай меня, Катерина Ивановна, да в парадное платье, чтоб к столу выйти.

— Сил-то станет, государыня?

— Уж коли с родами вовремя управилась, и тут справлюсь.

— Ой, никак государь император по переходу ботфортами гремит. Что это так скоро-то?

— Дай-ка к двери стану, о косяк обопрусь, чтоб не заслабнуть. Рада вас видеть в своих покоях, ваше императорское величество!

— Вы на ногах? И даже вышли мне навстречу? Может, окажете честь и отобедать за общим столом?

— Можно и отобедать, если вам это угодно, сир.

— А мне, по совести сказать, шепнули…

— Что же вам донесли?

— Видно, глупость, раз вы на ногах. А в покоях у вас что?

— А что должно в них быть?

— Вы не будете возражать, если я по ним пройдусь?

— Вы окажете мне честь, сир.

— Вот что действительно странно — ваша любезность.

— Может быть, она от недоумения перед вашим неожиданным вниманием. Удивительно, что вы, сир, вообще нашли дорогу к моим покоям.

— Так вот, мне сказали, что сюда слишком хорошо знают дорогу другие и что моя супруга явно неравнодушна к прелестям молодых офицеров.

— Вы оскорбляете меня, ваше императорское величество!

— Оскорбляю? В таком случае, позвольте спросить, откуда пошел слух, что вы беременны и вам пора родить?

— Какая глупость!

— Э, нет! Дыма без огня не бывает. Кстати, вы знаете, откуда я вернулся?

— Судя по закопченным ботфортам и грязным рукавам, с пожара.

— Вот именно. Причем с пожара дома вашего камердинера Василия Шкурина. Ему очень не повезло. Дом занялся как свеча и, несмотря на все наши усилия, сгорел до тла. Вам придется помочь бедному погорельцу деньгами.

— Да, это настоящее несчастье. К тому же у него жена, дети.

— На его счастье, на то время их дома не было. Зато утварь погибла вся. Он сам замешкался с приездом.

— Это понятно, он ехал из дворца и даже не знал, имеет ли пожар в той стороне отношение именно к нему.

— Тем не менее никакого особенного отчаяния я у него не приметил.

— Каждый переживает свое несчастие по-своему, сир.

— А ему еще досталось пережить его на четверг Пасхальной недели, которую так чтут здешние православные.

— Это ваши подданные, сир.

ИЗ ИСТОРИЧЕСКИХ ДОКУМЕНТОВ

Наконец наступил праздник Святыя Пасхи… К торжеству сему деланы были в Петербурге во всем приуготовления великие. Но нигде так сие приметно не было, как во дворце. Государю неотменно хотелось перейтить к оному в большой новопостроенный дом свой… Оставался наконец один луг перед дворцом неочищенным и так загроможденным, что не могло быть ко дворцу и приезду, то не знали, что с ним делать и как успеть очистить его в столь короткое, оставшееся уже до праздника время.

Луг сей был великий и преобширный, лежавший перед дворцом и Адмиралтейством и простиравшийся поперек почти до самой Мойки, а вдоль от Миллионной до Исаакиевской церкви. Все сие обширное место… загорождено было сплошь премножеством хибарок, избушек, шалашей и сарайчиков, в которых жили все те мастеровые, которые строили Зимний дворец, и где заготовляемы были и материалы. Кроме сего во многих местах лежали целые горы и бугры щеп, мусора, кирпича и половинок, щебня, камня и прочего всякого вздора…

Генерал мой надоумил и доложил государю: не пожертвовать ли всем сим дрязгом всем петербургским жителям, и не угодно ли ему будет повелеть чрез полицию свою публиковать, чтоб всякий, кто только хочет, шел и брал себе безданно, беспошлинно, все, что тут есть: доски, обрубки, щепы, каменья, кирпичья и все прочее.

Весь Петербург власно как взбеленился в один миг от того. Со всех сторон и изо всех улиц бежали и ехали целые тысячи народа. Всякий спешил и, желая захватить что-нибудь получше, бежал без ума, без памяти и, добежав, кромсал, рвал и тащил, что ни попадалось ему прежде всего в руки, и спешил относить или отвозить в дом свой и опять возвращаться скорее. Шум, крик, вопль, всеобщая радость и восклицания наполняли воздух весь тогда. И все сие представляло в сей день редкое, необыкновенное и такое зрелище, которым довольно налюбоваться и навеселиться было не можно. Сам государь не мог довольно нахохотаться, смотря на оное: ибо было сие перед двумя дворцами — старым и новым, и все в превеликой радости, волокли, везли и тащили добычи свои мимо оных. И что ж? Не успело истино пройтить несколько часов, как от всего несметного множества хижин, лачужек, хибарок и шалашей не осталось ни одного бревнышка, ни одного отрубочка и ни единой дощечки, а к вечеру как не бывало и всех щеп, мусора и другого дрязга… Все было свезено и счищено.

«Жизнь и приключения Андрея Болотова. 1738–1793». Год 1762

ПЕТЕРБУРГ Императорский дворец на Мойке Петр III, Екатерина II, герцог Георг Голштинский, М. Н. Волконский, А. С. Строганов, генерал-адъютант А. В. Гудович

— Александр Сергеевич, могли бы вы себе представить такой парадный обед в честь врагов российской армии, более того — в честь возвращения врагу всех завоеваний нашей короны? Мне это кажется дурным сном.

— Государыня, всем были известны восторженные отзывы императора по поводу короля Фридриха и всей его военной системы.

— Само собой разумеется. Но ведь сейчас государь выступает в роли русского императора, должен представлять российские интересы, а между тем он стал совершенно игнорировать даже русский язык. Я понимаю его трудности и сама делаю множество ошибок, но царствующей особе необходимо делать над собой хоть малейшее усилие. Вы знаете, что даже на плацу он делает выговоры офицерам и обращается к солдатам в строю только на чужом языке?

— Но я думаю, офицеры тотчас переводят команды и отзывы.

— Переводят! Но в результате солдаты теряют чувство места и времени: кого они защищают и почему держат в руках оружие. В своем сознании они могут превратиться в наемников, к тому же очень плохо оплачиваемых. Государь просто не понимает, что такое русский патриотизм — ему знаком только прусский. Вы посмотрите, он сел во главе стола вместе с прусским министром!

— Действительно, все устроено как подлинное торжество: и пышность сервировки, и непрерывная пальба из пушек.

— На радостях от того, что Россия лишилась всех своих завоеваний, которые стоили ей стольких человеческих жизней.

— Ваше императорское величество, император произносит тост!

— Господа, я предлагаю тост за три важнейших для истории Европы обстоятельства: за здоровье императорской фамилии — новой императорской фамилии, за здоровье его величества, моего друга и учителя, короля Пруссии Фридриха, и за заключение между нашими державами вечного согласия и мира! Я долго ждал этой благословенной минуты и с тем большей радостью приветствую ее. Виват!

— Нет, от этого пушечного грохота можно оглохнуть. Вы чувствуете, Александр Сергеевич, этот омерзительный запах пороха — он дошел и сюда.

— Императрица! Я не в первый раз обращаюсь к вам, но вы не разделяете общей радости. Вас больше занимает ваш собеседник. И тем не менее по регламенту вы обязаны произнести тост.

— Я поднимаю его за императорскую фамилию. Виват!

— Гудович, вы обратили внимание, она осмелилась произнести этот тост сидя. Вы немедленно зададите ей вопрос, на каком основании она не сочла возможным встать, как это сделал я. Поторопитесь, Гудович! Она положительно хочет отравить мне торжество.

— Ваше императорское величество, государь император приказал мне осведомиться, по какой причине ваш тост был произнесен вами сидя. Государь император очень раздражен.

— Вы можете передать императору, что иначе я и не могла поступить. Императорская фамилия состоит из императора, великого князя и меня. Для чего же я стала бы произносить тост за самою себя стоя? Это было бы смешно и претенциозно.

— И что же, Гудович? Какую дурь наплела вам эта ученая женщина? Чем отговорилась?

— Императрица уверила, что она не имела в виду кого бы то ни было оскорбить, но посчитала, что императорская семья состоит только из императора, императрицы и наследника.

— Вот и дура! А как же голштинские принцы, мои дяди? Она решила себя поставить выше них? Идите и передайте императрице, что она дура. Да, да, именно так, и никаких придворных уловок. Хотя… хотя вы все равно струсите. Я сделаю это сам и немедленно! Императрица!

— Я слушаю вас, ваше императорское величество.

— Произнося свой тост, вы исключили из императорской семьи двух моих ближайших родственников, которые составили мне честь присутствовать за этим столом. Вы игнорировали их герцогские титулы! И вообще, вы просто дура, понимаете, дура! И не вздумайте падать в обморок. Вы досидите до конца обеда и будете вести себя так, как положено этикетом. Кажется, вы смотрите на меня с осуждением, князь Михайла Никитич? Напрасно. Ради ваших представлений я не буду менять своих. К тому же благодарите Бога, что вообще присутствуете за этим столом после ваших сомнительных военных подвигов. Вы нанесли немалый урон нашим друзьям и королю Фридриху.

— И горжусь этим, ваше императорское величество.

ИЗ ИСТОРИЧЕСКИХ ДОКУМЕНТОВ

Не успели упомянутую площадь очистить, как государь и переехал в Зимний дворец, и переселение сие произведено в Великую Субботу, при котором случае не было однако никакой особливой церемонии. А и самое духовное торжество праздника не было так производимо во дворце, как в прежние времена, при бывшей императрице, ибо государь не хранил вовсе поста и вышеупомянутое имел отвращение от нашей религии, то и не присутствовал даже, по-прежнему обыкновению, при завтрени, а представил все сие одним только духовным и императрице, своей супруге. И все торжество состояло только в сборщине к нему во дворец всех знаменитейших особ для поздравления его как с праздником, так и с новосельем.

Все комнаты, которые мы проходили, набиты были несметным множеством народа и людей разных чинов и достоинств. Все одеты и разряжены были впрах, и все в наилучшем своем платье и убранствах. Но ни в которой комнате не поражен я был таким приятным удивлением, как в последней и в той, которая была перед тою, в которой находился сам государь, окруженный великим множеством генералов, и как своих, так и иностранных министров. Поелику и сия, далее которой нам входить не дозволялось, набита была несметным множеством как военных, так и штатских чиновников, а особливо штаб-офицеров, а в числе оных было и тут множество еще генералов, и все они в новых своих мундирах, то истинно засмотрелся я на разноцветность и разнообразность оных! Каких это разных колеров тут не было! И какими разными и новыми прикрасами не различены они были друг от друга! Привыкнув до сего видеть везде одни только зеленые и синие единообразные мундиры и увидев тогда вдруг такую разнообразицу, не могли мы довольно начудиться и насмотреться, и только и знали, что любопытствовали и спрашивали, каких полков из них которые, а наиболее те, которые нам более прочих нравились. Не меньшее же любопытство производили во мне и иностранные министры, всходившие в нашу комнату из внутренней государевой, разновидными и разнообразными орденами и кавалериями [знаками и лентами] своими.

На все сие я так засмотрелся… что позабыл и о всей усталости своей и не горевал о том, что во всей той комнате не было нигде ни единого стульца, где бы можно было хоть на несколько минут присесть для отдохновения.

«Жизнь и приключения Андрея Болотова. 1738–1793». Год 1762

ПЕТЕРБУРГ Дом И. И. Шувалова на Итальянской улице И. И. Шувалов, камердинер Федот, М. В. Ломоносов

— Барин, к вам Михайло Васильевич. Изволите ли принять?

— Проси, скорее проси, не заставляй дорогого гостя ждать.

— Да думал я, в задумчивости вы — не помешал бы.

— Только не он! Жду, дорогой друг мой, жду с нетерпением.

— Зачастил я к вам, Иван Иванович. И не то, что дело какое — на сердце тревожно. Вижу — в полном вы смятении чувств. Оно понятно, потеря невосполнимая, но ведь так-то отчаиваться тоже грешно. И из дворца вы съехали, дня не задержались. Ведь не торопил вас никто. Полагаю, никто и словом бы не заикнулся.

— Нет, нет, голубчик, сам я решил: чего ждать-то? А так и государь император, и великий князь почтением меня своим не обходят. Иной раз записочки их перечитаешь, диву даешься, что такого благорасположения заслужил. О другом я…

— О дочке, так полагаю.

— И тоже нет, Михайло Васильевич. Принцесса Елизавета дитя еще малое, да и государыня распорядилась, будто о конце своем безвременном догадывалась, к надежным людям ее отправить. В десять-то лет много ли уразумеешь. А вот насчет последней воли государыни…

— Так, выходит, было завещание? Мне и невдомек. Все думал, боялась покойница кончины и никаких приуготовлений к ней и не чинила.

— Твоя правда — с духовной к ней было не подступиться. Мне оно и ни к чему — я и не заикался. А покойная графиня Мавра Егоровна по старой дружбе пыталась, да только гнев вызывала. Из-за того государыня перед кончиной графини и допускать ее к себе как бы перестала. Запрета прямого не было, а Василий сам понимал: где графиню в антикаморе задержит, ждать заставит, где и вовсе присоветует в другой раз прийти. Всяко бывало.

— Но ведь не хотела государыня своим наследником императора видеть? Слухи ходили, тоже на глаза к себе не пускала.

— Мало ли — не любила. Тут ведь не о любви речь. Прусские его реприманды терпеть не могла — это верно.

— А завещание, что вы сказали, что же?

— Не знаю, как к рассказу приступиться. Помнишь, Михайло Васильевич, планы мы с тобой строили, как державу Российскую ко всеобщему просвещению привести, к изобилию да мирной жизни?

— Как не помнить! Так для таких планов власть нужна.

— О том и речь.

— Вот кабы вам, Иван Иванович, регентом при великом князе стать, так за то время, что Павел Петрович в возраст войдет, все можно было успеть.

— Тише, Бога ради, тише. Себя не бережешь, Михайло Васильевич, обо мне подумай. Ну, с какой стати мне регентом при чужом сыне быть, когда родители его в добром здравии пребывают?

— Твоя правда, Иван Иванович. Вот кабы принцесса Елизавета…

— Нишкни, беспокойный ты человек! Принцессы теперь и не поминай, а вот программа, как могла бы она управлять, есть. Почем знать, может и пригодится. Когда-нибудь. Прочти у моего стола. С собой, не обессудь, не дам.

— А если бы ждать недолго пришлось, кому тогда регентом быть?

— Герцогу, так полагаю, Петру Голштинскому. Он и покойной блаженной памяти императрице не посторонний человек, и нынешнему государю прямой родственник. А того важнее — человек военный, прямой, каждую букву последней воли императрицы исполнит, в дворцовых интригах не запутается. Думал я много, Михайло Васильевич, мало что удалось нам с тобой исполнить, зато тут всю державу бы возвысили и усовершенствовали. Да и мы бы с тобой рядом были.

ИЗ ИСТОРИЧЕСКИХ ДОКУМЕНТОВ Завещание императрицы Елизаветы Петровны Без места и даты

Елизавета Петровна, дочь моя, наследует мне и управляет Россиею так же самодержавно, как я управляла. Ей наследуют дети ее, если же она умрет бездетною — потомки Петра, герцога Голштинского.

Во время малолетства дочери моей Елизаветы герцог Петр Голштинский будет управлять Россиею с тою же властью, с какою я управляла. На его обязанность возлагается воспитание дочери моей: преимущественно она должна изучать русские законы и установления. По достижению ею возраста, в котором можно будет ей принять в свои руки бразды правления, она будет всенародно признана императрицею Всероссийскою, а герцог Голштинский пожизненно сохранит титул императора, и если принцесса Елизавета, великая княжна Всероссийская, выйдет замуж, то супруг ее не может пользоваться титулом императора ранее смерти Петра, герцога Голштинского. Если дочь моя не признает нужным, чтобы супруг ее именовался императором, воля ее должна быть исполнена как воля самодержицы. После нее престол принадлежит ее потомкам как по мужской, так и по женской линии.

Дочь моя Елизавета учредит Совет и назначит членов его. При вступлении на престол она должна восстановить прежние права этого совета. В войске она может делать всякие преобразования, какие пожелает. Через каждые три года все присутственные места, как военные, так и гражданские, должны ей представлять отчеты в своих действиях, а также счеты. Все это рассматривается в совете дворян (Conseil des Nobles), которых назначит дочь моя Елизавета.

Каждую неделю она должна давать публичную аудиенцию. Все просьбы подаются в присутствии императрицы, и она одна производит по ним решения. Ей одной предоставляется право отменять или изменять законы, если признает это нужным.

Министры и другие члены совета решают дела по большинству голосов, но не могут приводить их в исполнение до утверждения их императрицею Елизаветой Второй.

Завещаю, чтобы русский народ всегда находился в дружбе со своими соседями. Это возвысит богатство народа, а бесполезные войны ведут только к уменьшению народонаселения.

Завещаю, чтобы Елизавета послала посланников ко всем дворам и каждые три года переменяла их.

Никто из иностранцев, а также не принадлежащих к православной церкви, не может занимать министерских и других важных государственных должностей.

Совет дворян назначает уполномоченных ревизоров, которые будут через каждые три года обозревать отдаленные провинции и вникать в местное положение дел духовных, гражданских и военных, в состояние таможен, рудников и других принадлежностей короны.

Завещаю, чтобы губернаторы отдаленных провинций: Сибири, Астрахани, Казани и др. от времени до времени представляли отчеты по своему управлению в высшие учреждения в Петербург или в Москву, если в ней Елизавета утвердит свою резиденцию.

Если кто-либо сделает какое открытие, клонящееся к общенародной пользе или к славе императрицы, тот о своем открытии секретно представляет министрам и шесть недель спустя в канцелярию департамента, заведывающего тою частию; через три месяца после того дело поступает на решение императрицы в публичной аудиенции, а потом в продолжении девяти дней объявляется всенародно с барабанным боем.

Завещаю, чтобы в Азиатской России были установлены особые учреждения для споспешествования торговле и земледелию и заведены колонии при непременном условии совершенной терпимости всех религий. Сенатором будут назначены особые чиновники для наблюдения в колониях за каждою народностию. Поселены будут разного рода ремесленники, которые будут работать на императрицу и находиться под непосредственною ее защитою. За труд свой они будут вознаграждаемы ежемесячно из местных казначейств. Всякое новое изобретение будет вознаграждено по мере его полезности.

Завещаю завести в каждом городе за счет казны народное училище. Через каждые три месяца местные священники обозревают эти школы.

Завещаю, чтобы все церкви и духовенство содержимы были на казенное иждивение.

Каждый налог назначается не иначе, как дочерью моею Елизаветою.

В каждом уезде ежегодно производимо будет исчисление народа и каждые три года будут посылаемы на места особые чиновники, которые будут собирать составленные чиновниками переписи.

Елизавета будет приобретать, променивать, покупать всякого рода имущества, какие ей заблагорассудится, лишь бы это было приятно и полезно народу.

Должно учредить военную академию для обучения сыновей всех военных и гражданских чиновников. Отдельно от нее должна быть устроена академия гражданская. Дети будут приниматься в академии девяти лет.

Для подкидышей должны быть основаны особые постоянные заведения. Для незаконнорожденных учредить сиротские дома, и воспитанников выпускать из них в армию или к другим должностям. Отличившимся императрица может даровать право законного рождения, пожаловав кокарду красную с черными каймами и грамоту за собственноручным подписанием и приложением государственной печати.

Завещаю, чтобы вся русская нация от первого до последнего человека исполнила сию нашу последнюю волю и чтобы все, в случае надобности, поддерживали и защищали Елизавету, мою единственную дочь и единственную наследницу Российской империи.

Если до вступления ее на престол объявлена будет война, заключен какой-либо контракт, издан закон или устав, все это не должно иметь силы, если не будет подтверждено согласием дочери моей Елизаветы, и все может быть отменено силой ее высочайшей воли.

Предоставляю ее благоусмотрению уничтожать и отменять все сделанное до ее вступления на престол.

Сие завещание заключает последнюю мою волю. Благославляю дочь мою Елизавету во имя Отца и Сына и Святого Духа.

ПЕТЕРГОФ Столовая зала в Большом дворце Император Петр III, Елизавета Романовна Воронцова, Е. Р. Дашкова

— Потрудись, Романовна, сделай милость, позови свою сестрицу — поговорить с ней хочу.

— Неужто рассердился на нее, государь? Да полно, глупа она, и ты сам не избаловал судом ее, вот она меры и не знает. Уж прости ты ее, неразумную, что спорить с тобой принялась. Да еще судит о чем — о делах военных! Коли велишь, я сама не хуже твоего ей выговор сделаю. Прости, государь!

— Чегой-то ты так всполошилась, Лизанька? Ничего я Катеньке твоей не сделаю.

— Сам огорчишься, государь. Мне тебя прежде всего жалко. Добрый ты больно, вот все и пользуются.

— Добрый? Ишь куда тебя повело. Да ладно, ладно, не опасайся, зови. Никак она опять там в уголку со старичками уселась про умные материи рассуждать.

— Бегу, государь, бегу. Да вот и Катерина Романовна наша собственной персоной. Будто сердцем почуяла, что зовешь ее. Мне-то остаться дозволишь или уйти?

— Уходи лучше. А ты, Катерина Романовна, вот сюда садись. В глаза твои, дочка крестная, глядеть хочу. Разговор у меня серьезный.

— Прогневила я вас своим упрямством, папа?

— Не в упрямстве дело. Молода — вот и норовиста, да еще знаешь, зла на тебя держать не могу.

— Благодарю вас, государь, и впредь…

— И впредь потрудись поменьше с супругой моей богоданной бывать. Без шуток тебе говорю и для твоей же, дочка, пользы.

— Папа, но ведь государыня такой учености человек, что разговор с ней никогда не наскучит. Вы знаете, застолий шумных да пьяных не люблю, танцевать не охотница, так что за грех посидеть, об ученых вещах потолковать.

— Об учености Екатерины Алексеевны спорить не стану, потому что книг ее отродясь не читывал, и судить не могу, сколько врет, сколько по делу говорит. Вот только не нужна ей никакая ученость. Представление одно — не больше. Умна ты, дочка, умна, а того не видишь, что один норов свой она тешит. Чтоб особенной быть, чтоб из всех выделяться.

— Вы не можете судить о глубине мыслей государыни!

— И не собираюсь! Не в академиях ей заседать, а гостей обихаживать, хозяйкой радушной во дворце для каждого быть. А она, видишь ты, офицеров моих в упор не видит. Не то что головой не кивнет, тут же спиной поворачивается.

— Они очень невоспитаны, ваши офицеры, папа. Хохочут во все горло, из трубок дымят…

— А уж это мне судить, плохо ли, хорошо ли они себя во дворце ведут. Что-то с дедом моим, Петром Алексеевичем Великим, никто о голландских шкиперах, немецких купцах и английских офицерах не спорил. У деда так было, и у меня так будет!

— Мой Боже, так это вы хотите повторить его образец! Мне бы сразу догадаться, что вы обрекли нас быть актерами в вашем театре.

— Вы опять начинаете забываться, Катерина Романовна. Моя снисходительность никак не дает вам основания пренебрегать монархом и вашим отцом в святом крещении.

— Виновата, государь. Но судить императрицу за одно то, что она воспитана как подобает царствующей особе и брезгует вашими солдафонами, это несправедливо, наконец! Разве нет возможности просто выразить государыне ваши пожелания — она отличается такой тонкостью чувств…

— Положительно, эта фарисейка околдовала вас! Да как же вы не задумываетесь над тем, чем прельстила ее, без малого тридцатилетнюю женщину, дружба с девочкой, не достигшей двадцати лет? Вы так высоко цените собственное очарование?

— Как можно, государь!

— Вот именно! Но тогда задайтесь вопросом, в чем секрет вашей дружбы.

— Государыня благодаря вашей неприязни так одинока!

— Одинока? Вы сошли с ума, девочка. Откройте глаза — сколько будущих и настоящих амантов эту женщину окружают.

— Не смейте оскорблять государыню! Слышите, не смейте! У вас нет никаких оснований, а если бы были, вы бы первый возмутились на правах супруга. Вы же не делаете этого!

— Не делаю, потому что союз наш обречен и продлится очень недолго.

— Недолго? О чем вы говорите, государь?

— Эта женщина ни при каких обстоятельствах не останется рядом со мной на престоле. Чем больше она согрешит, тем легче будет отрешить ее от престола и оформить развод.

— Но так никогда не делается, государь!

— Не делается? Вы так плохо знаете историю?

— Но не в России же!

— Я имею в виду именно Россию. Вспомните хотя бы государя Ивана Грозного, который лишился естественным путем двух жен, зато пятерых последующих отвергал по своему усмотрению. Даже когда по молитве он жил с седьмой из них, матерью царевича Дмитрия, он посылал посольство просить руки английской королевы Елизаветы или хотя бы ее дальней родственницы.

— Это был жестокий и низкий тиран. Вы и в самом деле нашли ошеломляющий предел.

— Опуститесь в глубины истории: отец Ивана Грозного отверг свою первую супругу после двадцати лет брака, чтобы жениться на молодой красавице литовской княжне Елене Глинской. Или требования боярской думы о разводе царя Федора Иоанновича с Ириной Годуновой.

— Речь шла о бездетности.

— И снова вы не правы. У Ирины Годуновой были беременности, были роды. О женихе для ее дочери заранее хлопотал по всем европейским государствам Борис Годунов, ее брат.

— Но ведь у вас с государыней уже есть сын и наследник.

— И еще несколько ее собственных бастардов.

— Такое подозрение низко и не достойно государя!

— Зато такая действительность вполне достойна вашей государыни. Слава Богу, вы уже замужем и я могу спокойно говорить с вами о секрете Полишинеля — тайной лесенке позади апартаментов этой женщины. Дверь на нее остается открытой чуть не каждую ночь.

— Ваши разоблачения никогда и ни в чем не убедят меня! Я устойчива против любой клеветы. Она не обходит и меня, когда моего дядю Никиту Ивановича Панина зачисляют в мои любовники.

— Положим, двоюродного дядю.

— И вы хотите сказать!..

— Ничего не хочу, кроме как предостеречь вас в первую очередь от разочарований. Вы пристали к государыне как осенняя муха и ждете от нее чудес, как маленькая наивная монастырка.

— О, если бы вы знали, сколько в государыне доброты и искренней расположенности к людям. Она готова всякого выслушать, поделиться своими мыслями.

— И запутать в своих сетях еще одну глупую муху, вроде вас.

— Но государыня не требует ни преданности, ни жертв.

— Уверяю вас, в нужную минуту она сумеет их потребовать с самыми высокими процентами. Она относится к той категории людей, которые выпивают кровь своей жертвы до последней капли, а затем отбрасывают ее, именно как усохшую муху. Я не нравлюсь вам своей простотой и, как вам кажется, грубостью. Постарайтесь же разобраться, что здесь относится к моему человеческому существу и что к необходимой для царствующей особы гримировке. Я не скрываю, что люблю вашу сестру. Но я не отношусь к числу тех монархов, которые считают обязательными для своей биографии адюльтеры. Елизавета Романовна станет моей законной супругой, как только закончится история со столь превозносимой вами государыней. Она будет коронована в Успенском соборе. Вам не льстит подобное родство?

— Государь, я благодарю вас за откровенность, но все это мне представляется попирающим все людские и божеские законы. Я не могу с этим примириться, тем более порадоваться, хотя люблю сестру.

— Но как же в таком случае вы миритесь с существованием в окружении императрицы целого созвездия братьев Орловых? Вам не трудно будет убедиться, они не бездействуют, и едва ли не для каждого у вашего божества находится кусочек женского сердца.

— Да нет же, я никогда не видела Орловых у вашей супруги. Вас кто-то вводит в заблуждение.

— Или вас, что гораздо вероятнее, учитывая вашу поистине невероятную наивность. Проверьте, первым как будто был этот бретер и забияка Алексей Орлов, следующим как будто Григорий. Думаю, ближайшие события позволят вам убедиться в моей правоте.

ПЕТЕРБУРГ Зимний дворец Петр III, Екатерина II, С. Е. Карнович

— Кто вас впустил в мои комнаты, мадам? Без моего разрешения оказаться в моем кабинете? Вы собрались меня вывести из себя!

— Сир, я вынуждена была нарушить ваш запрет, чтобы напомнить о необходимости расплатиться с архитектом. Вы же не дали Растреллию необходимых денег на переезд, и он принужден был продать ради них свой голштинский орден.

— Но вам-то какое до этого дело? Почему вы вмешиваетесь в мои отношения с Растреллием? Карнович!

— Сир, я хотела предупредить неловкость, и только.

— Вы спросили разрешения у графа Карновича?

— У вашего камердинера, только этого не хватало в императорской семье. К тому же вы уже величаете камердинера графом!

— Не величаю, как вы изволили выразиться, а называю подлинный титул Стефана Ефимовича. Да, он пожалован в графы герцогства Голштинского, и вам бы следовало об этом знать. И еще в генерал-майоры голштинской службы.

— Бог мой, какое счастье, что не российской.

— Вы явились, чтобы конфликтовать со мной? Из этого ничего не выйдет. В конце концов, я не случайно предложил вам занять покои в противоположном от моих личных апартаментов конце дворца. Это должно было бы дать вам достаточную пищу для размышлений. И выводов, если вы вообще способны таковые правильно делать.

— Но архитект обратился ко мне с нижайшей просьбой.

— А следовало ему обратиться к графине Елизавете Романовне, благо ее апартаменты расположены рядом с моими. Кстати, вы не можете сказать, чтобы я не пошел навстречу вашим интересам: рядом с вашими покоями комнаты моей крестницы княгини Дашковой. У вас есть возможность вести бесконечные ученые разговоры. А пока — Карнович! Приказываю вам, граф, чтобы отныне императрица не смела входить на мою половину, если я не выражу на то своего предварительного желания. Ступайте, мадам. Вы слышали мое решение. Оно окончательное.

— Я не имел ваших прямых распоряжений, ваше императорское величество, и потому…

— Теперь вы их имеете. Но нужны вы мне были не столько ради этой несносной женщины. Что сказал Растреллий насчет сроков окончания дворца? Жизнь здесь пока не отличается удобствами, не говоря о холоде, который, я полагаю, станет совершенно невыносимым в зимнее время.

— Вы не отменили распоряжений покойной императрицы, ваше императорское величество, и архитект все силы полагает на окончание театра. Как-никак, это очень значительное сооружение с четырьмя ярусами требует особенно тщательной отделки. Кроме того, архитект принес жалобу на непокорство строителей. Многие из них бегут, едва успев научиться мастерству.

— Мы уже говорили об этом, и Гудович должен был ознакомиться с указами моего деда Петра Великого на этот счет. Вы не знаете результатов?

— Знаю, но применимы ли они к нынешнему времени?

— Об этом буду судить только я. А пока рассказывайте.

— Император, ваш дед, приказал метить всех работных людей. Чтобы предупредить их бегство и дальнейшую службу в любых местах империи, каждому из них накалывали на левой руке порохом кресты. Хозяев же по всей России и подрядчиков предупреждали, чтобы непременно такие кресты проверяли.

— Неглупо, совсем неглупо. Надо принять к сведению.

— Кроме того, по указу января 1715 года следовало из трех беглых работных людей одного вешать — для острастки, а двух других бить кнутом и ссылать на вечную каторгу, чтобы другим впредь неповадно было со службы бегать.

— Что ж, иначе было бы трудно построить Петербург.

— Это и так оказалось совсем не простокваше императорское величество. Людишки вместо того, чтобы понять, какому риску себя подвергают, готовы рисковать головой ради свободы. Императору приходилось даже принимать особые решения по поводу своих приездов в загородные резиденции.

— Не понимаю.

— Государь император почитал, что каждый его выезд должен отмечаться восторгом народным и присутствием толп приветствующих его граждан.

— Всякой раз? Это достаточно обременительно.

— Но не для государя же. Зато такие восторги составляют великолепный противовес недовольству людишек.

— Положим. И что же для этого предпринималось?

— Я специально выписал эти знаменательные строки, государь: например, к приезду царского поезда в Петергоф «из соседних селений и слобод быть на указанных местах на тот день, когда будет шествие, коликое число людей и дабы в проезде от поселян во всех частях лучший вид представлен. На скудных еловых деревьях для преизрядного вида поместить рябинные ягоды, будто оные сами произросли».

— Ну, без ягод можно было бы и обойтись. При скорой езде оно и не так уж заметно.

— Но главное, ваше императорское величество, требовалось «также строго смотреть, чтоб меж теми людьми не было больных и увечных, а не меньше нищих, глад стерпевающих, в развращенных и изодранных одеждах и пьяных».

— Рассуждения разумные, однако же к похвале собственной сказать должен, мы крепость Петерштадт в Ораниенбауме безо всяких таких исключительных усилий возвели.

— Это святая правда, государь. Вы добились всего одной силой уважения, которое испытывали к вам солдаты и работные люди. Ваше появление всегда их до чрезвычайности вдохновляло.

— Суди сам, всего-то пяти лет с начала строительства не прошло, а у нас уже там и крепость, и внутри дворец, комендантский дом, арсенал, казначейство, кирха да офицерские домики для голштинцев. Чистота, порядок — глаз радуется.

— В Петерштадте вы могли бы выдержать, ваше императорское величество, любую осаду.

— О том и речь. Да, я еще забыл морскую гошпиталь. Это моя подлинная цитадель.

— Ваша цитадель, сир, теперь вся Российская держава.

— Верно, но всегда лучше иметь потаенный уголок, на который можешь вполне положиться.

ИЗ ИСТОРИЧЕСКИХ ДОКУМЕНТОВ

Но все мое любопытство было еще до того времени удовольствовано не совершенно, а оставалось еще важнейшее, а именно: чтобы видеть государя и государыню… потому давно уже и не ведомо как добивался и желал видеть как их, так и самую фаворитку государеву, Воронцову, о которой, наслышавшись о чрезвычайной и непомерной любви к ней государя, будучи еще в Кенигсберге, мечтал я, что надобно ей быть красавицей превеликой. И как сей день и случай казался мне к тому наилучшим и способнейшим, и я никак не сомневался, что увижу их непременно в то время, когда они пойдут к столу чрез ту комнату, в которой мы находились, как о том мне сказывали, то, протеснившись сквозь людей, стал я нарочно и заблаговременно подле самых дверей, чтобы не пропустить их и видеть в самой близости, когда они проходить станут.

Не успел я тут остановиться, как чрез несколько минут и увидел двух женщин в черном платье, и обоих в Екатерининских алых кавалериях, идущих друг за другом из отдаленных покоев в комнату к государю. Я пропустил их без всякого почти внимания, и не инако думал, что были они какие-нибудь придворные госпожи, ибо о государыне и фаворитке думал я, что они давно уже в комнатах государских, в которых нам за народом ничего не было видно. Но каким удивлением поразился я, когда, спросив тихо у стоявшего подле меня одного полицейского, и мне уже знакомого офицера, кто б такова была передняя из прошедших мимо меня госпож, услышал от него, что была то самая императрица! Мне сего и в голову никак не приходило, ибо видал я до сего один только портрет ее, писанный уже давно, и тогда еще, когда была она великою княгинею и гораздо моложе, и видя тут женщину низкую, дородную и совсем не такую, не только не узнал, но не мог никак и подумать, чтоб то была она. Я досадовал неведомо как на себя, что не рассмотрел ее более; но как несказанно увеличилось удивление мое, когда на дальнейший сделанный ему вопрос о том, кто б такова была другая и шедшая за нею толстая и такая дурная, с обрюзглою рожею боярыня, он, усмехнувшись, мне сказал:

— Как, братец! Неужели ты не знаешь? Это Елизавета Романовна.

— Что ты говоришь? — оцепенев даже от удивления, воскликнул я. — Это-то Елизавета Романовна!.. Ах! Боже мой… Да как это может статься? Уж этакую толстую, нескладную, широкорожую, дурную, обрюзглую совсем, любить и любить еще так сильно государю?

— Что изволишь делать? — отвечал мне тихонько офицер. — И ты дивись уж этому, а мы дивились, дивились, да и перестали уже.

Как государь был охотник до курения табаку и любил, чтоб и другие курили, а все тому натурально в угоду государю и подражать старались, но и приказывал государь всюду, куда ни поедет, возить с собой целую корзину голландских глиняных трубок и множество картузов [пакетов] с кнастером [сорт табака] и другими табаками, и не успеем куда приехать, как и закурятся у нас несколько десятков трубок и в один миг вся комната наполнится густейшим дымом, а государю то и любо, и он ходючи по комнате только что шутил, хвалил и хохотал. Но сие куда бы уже ни шло, если б не было ничего дальнейшего и для всех россиян постыднейшего. Но та-та была и беда наша! Не успевают, бывало, сесть за стол, как и загремят рюмки и бокалы и столь прилежно, что, вставши из-за стола, сделаются иногда все как маленькие ребяточшги начнут шуметь, кричать, хохотать, говорить нескладицы и несообразности сущие. А однажды, как теперь вижу, дошло до того, что вышедши с балкона прямо в сад, ну играть все тут на усыпанной песком площадке, как играют маленькие ребятки. Ну, все прыгать на одной ножке, а другие согнутым коленом толкать своих товарищей под задницы и кричать:

— Ну! Ну! Братцы, кто удалее, кто сшибет с ног кого первый? и так далее.

А по сему судите, каково же было нам тогда смотреть на зрелище сие из окон и видеть сим образом всех первейших в государстве людей, украшенных орденами и звездами, вдруг спрыгивающих, толкающихся и друг друга наземь валящих? Хохот, крик, шум, биение в ладоши раздавались только всюду, а покалы только что гремели. Они должны были служить наказанием тому, кто не мог удержаться на ногах и упадал на землю… У иного наконец и сил не было выттить и сесть в линею, а гренадеры выносили уже туда на руках своих.

«Жизнь и приключения Андрея Болотова. 1738–1793». Год 1762

ПЕТЕРБУРГ Дом князей Дашковых Е. Р. Дашкова, Н. И. Панин

— Нам не часто приходится последнее время оставаться наедине, милое мое дитя. В обществе же я определенно опасаюсь необузданности вашего острого язычка. Но на этот раз вы вогнали в дрожь не одного меня. Надо же было с таким самозабвением включиться в разговор о сербах. Для вас любая тема рождает споры.

— Вы несправедливы ко мне, дядюшка. Я откликаюсь на то, что покрывает позором императорскую фамилию.

— И служит, с вашей точки зрения, лишним доказательством задуманных вами перемен, как они ни фантастичны.

— Вы не согласны со мной в истории с Хорватом? Не верю.

— Возможно, я недостаточно осведомлен о ней.

— По всей вероятности. Но вы помните начало переселения в Россию сербов?

— Хотя я находился тогда на дипломатической службе вне России, о решении императрицы Елизаветы Петровны толковала вся Европа. Оно было достаточно неоднозначным.

— Вы имеете в виду союз покойной императрицы с Марией Терезией?

— Конечно. При наличии такого прочного союза наша императрица предоставила сербам возможность эмиграции с австрийских земель — это неслыханно!

— Вот видите, а мне это представляется совершенно естественным. В какой мере могла помешать военному союзу помощь братьям по вере? Сербы не могли больше выносить притеснений их православной церкви господствовавшей в империи католической. Императрица Елизавета предоставила им для переселения наши южные и к тому же пустовавшие земли. Марии Терезии они мешали, в России были желанными гостями.

— Как вы наивны, дитя мое! Дипломатические задачи решаются никак не по законам человеческой нравственности и справедливости — они стоят выше них.

— Ниже — хотели вы сказать. Потому что человеческое начало всегда остается главным.

— И вот вам опровержение вашего постулата — дело Хорвата.

— Вам знакомы его подробности?

— Более или менее. Они очень просты. Государыня предоставила поселенцам два уезда — Александринский и Бобринецкий Херсонской губернии. Здесь были сформированы два гусарских сербских полка, а вся земля получила название Новой Сербии. Деньги на переселение и создание полков были доверены одному из сербских же депутатов — этому самому Хорвату, который их себе и присвоил. Мало того. Он начал всячески притеснять своих же собратьев, обращаясь с ними как с крепостными. Последовали жалобы императрице.

— Дальнейшее мне известно. Императрица поручила разобраться в жалобах князю Мещерскому. Князь доложил дело в Сенате, но императрицы не стало, и решение не состоялось.

— Но как скоро на престол вступил новый император, Хорват появился в Петербурге и решил купить положительное для него решение путем подкупа. Лев Нарышкин, генерал Мельгунов и генерал-прокурор Глебов получили от него по две тысячи дукатов каждый, о чем незамедлительно сообщили императору.

— Продолжайте же, продолжайте, дядюшка! И разрешите мне сразу внести небольшую поправку. О взятке императору сообщили только Мельгунов и Глебов. Император похвалил обоих и — взял с каждого половину взятки в свою пользу и решил дело по мысли Хорвата.

— Вы в этом абсолютно уверены, дитя мое? Нельзя поддаваться легкомысленным слухам, тем более в отношении царствующей особы.

— Бог мой, дядюшка! В каком мире вы живете? Весь Петербург развлекается тем, как император преследует Льва Нарышкина, добиваясь узнать, как он распорядился своей взяткой. Столь почитаемая вами царствующая особа, не думая о престиже империи, охотится за пополнением своего личного кармана, не более того!

— Но вы говорили во дворце о положении сербов.

— Вот именно. Потому что несправедливость в отношении обиженных Хорватом лишила Россию сотен тысяч новых переселенцев, которые так были нужны нашему безлюдному югу.

— О, вы стали заниматься даже вопросами внутреннего государственного устройства, княгиня. Это новый предмет ваших увлечений.

— Нет, мы говорили об этом у императрицы. Алексей Орлов приводил немало подробностей о положении сербских гусар, среди которых у него немало добрых знакомых.

ПЕТЕРГОФ Большой дворец. Апартаменты Екатерины II Екатерина II, Г. Г. Орлов

— Жалеть себя не люблю, а трудно, ой, как трудно, Гриша. После родов, когда император пришел да комнаты досматривать стал, едва на ногах устояла. Не за себя боялась — за Катерину Ивановну: ну, нечаянным словом обмолвится. Император прост-прост, а иногда так обойдет, что только диву даешься. Вот и теперь не верю никому, все слова покойной императрицы вспоминаю, как она о жизни при правительнице Анне Леопольдовне рассказывала.

— Долго ли то было.

— Не скажи, иная минута целой жизнью покажется. А вокруг императрицы покойной одни доносчики оставлены были. Анна Леопольдовна властью своей Миниху-старику обязана была, так с него и начала, чтоб за цесаревной доглядывал. Старику фельдмаршалу обидно показалося, младшего брата попросил. Тот согласился, больше, чтоб у цесаревны почаще бывать, а там как до дела дошло, наотрез отказался.

— Видишь, Катенька, не так-то выходит и страшно.

— Погоди, погоди, Гриша. А куда денешься, когда соглядатая в управляющие домом поставят, как урядника Щегловатого. За ним офицер Преображенского полка Альбрехт появился, вроде сторожить цесаревну. Ни одного извозчика к ней не подпускали, чтоб на Тайный сыск не трудились. Государыня-тетушка сказывала, иной раз так тошно приходилось, руки бы на себя наложила.

— А Разумовский что ж?

— Разумовский! Иной раз мне начинало казаться, что и ему государыня императрица разве что ночами доверяла, а днем его, поди, сторожилась. Трусоват он больно да за родню все хлопотал.

— Нет уж, я бы…

— Слов пустых, Гриша, не говори. Ну что бы ты сделал? А вот государыня-тетушка в последние годы волю своим страхам дала.

— Мимо дворца покойников носить запретила?

— Да это что! Покушений более всего боялась. На одном месте ночи не проводила: стелили ей в разных покоях, вот она их и меняла. Да еще ночь в день превращала. Театр в одиннадцать часов ввечеру начинался, да всю ночь представления и продолжались. Раньше пяти утра государыня николи спать не ходила. Уж на дворе рассвет, тогда в свои апартаменты уходит.

— Не слыхал о таком. Вот маята-то. А ты что ж, Катенька, тоже за жизнь свою опасаться стала?

— Разве в одной жизни дело. Слыхал, что император в Шлиссельбург вчерась ездил?

— Как не слыхать! И чего там его величество потерял или придумал еще одну крепость для своих голштинцев устроить — Ораниенбаума ему мало?

— Не так-то все просто, Гришенька. Жаль Алексея Григорьевича с нами нынче нет — ему бы послушать куда как неплохо было. Было время, государыня-тетушка думала, кем нашего императора заменить. Всерьез думала. Потому Петр Иванович Шувалов из Холмогор в Петербург Иоанна Антоновича привез и в своем доме тайком поместил.

— Это императора-то?

— Его самого.

— И когда же такое случилось?

— В 1757 году, как прихварывать императрица начала. Она не один раз дом шуваловский навещала да исподтишка за пленником холмогорским наблюдала.

— Да с чего бы ей на ум такое пришло?

— Не понимаешь? Прост ты, Гриша, куда как прост. Ведь государь всегда за Пруссию стоял, а тут разрыв с Пруссией да с его любимым Фридрихом случился. Какой-никакой Иоанн Антонович не был, а все Брауншвейгская фамилия, к Вене ниточка.

— Так ведь не взяла же его во дворец.

— Вроде хотела, да не показался императрице. То ли с языком у него плохо — говорил с трудом, то ли в мыслях туманен. Вернули его в Шлиссельбург. А теперь император узника в Петербург с собой привез. Разное говорят. То ли дом ему удобный построить велел, то ли во дворце поместить хочет.

— Что — лучше говорить стал или в уме прояснился?

— Какие уж тут чудеса. Император наш, похоже, иное удумал. Ты знаешь, кто во дворцовом флигеле сейчас живет?

— Как не знать — принцесса Голштейн-Бекская с воспитательницей, сказывали.

— Так вот, если у Иоанна Антоновича ума не хватит, принцесса ведь и заменить его может.

— Убей, матушка, ничего не понимаю. Зачем ему?

— Поженить их да наследниками вместо родного сына и объявить — чего проще.

— Вместо Павла Петровича?

— Его самого. И меня вместе с ним.

— Может, сплетни одни?

— Утешить себя хочешь? Не получится, Гришенька. Вон на третьем этаже, над императорскими покоями, новый жилец и живет. Принцесса к нему что ни день заходит.

— А к Павлу Петровичу ни ногой?

— Сам знаешь.

— Алексей-то наш Григорьевич знает ли?

— Я тебе первому сказала, а там, кто знает.

— На мой разум, матушка, ждать нечего. Действовать надо.

— Ты совсем, Гришенька, как наша маленькая княгиня. От нее только и слышишь: пора да пора.

— Не люблю ее, Катенька, смерть не люблю. Болтает много, везде первой быть норовит.

— Чего же хочешь, у нее и впрямь права немалые. Без ее матушки да матушкиных денежных мешков не видать бы покойной государыне императрице престола. Да и всему ее воронцовскому семейству много чем Елизавета Петровна была обязана. Не зря вместе с наследником Катерину Романовну крестила, у купели держала, на брак благословляла. Нужна она нам, Гришенька, ой, как нужна.

— Смотри, Катенька, как бы раньше времени кашу не заварила. Голова-то у нее горячая, а смысла никакого.

— Вот и твержу я ей, что знать ничего о престоле не знаю и хлопотать о нем не собираюсь. Она меня уговаривает, а вместе с тем знатных особ в нашу пользу подбивает.

— Много тебе проку от них, Катенька. Штыки нужны — это верно. Без офицеров не сделать ничего — тоже верно, а все знатные особы наши — не верю я в них.

— Вот вы о штыках с Алексеем Григорьевичем и позаботьтесь. А маленькую княгиню в последнюю минуту известим. Так ладно будет. Да и я теперь после родов-то оправилась, вам помогать могу.

ИЗ ИСТОРИЧЕСКИХ ДОКУМЕНТОВ

Теперь кстати расскажу я вам, любезный приятель, одно случившееся около сего времени со мною происшествие, которое, по важности своей относительно меня, особливого примечания достойно. В один день, и как теперь помню, перед обедом, когда мы все были дома, приезжает к нам тот самый господин Орлов, который в последующее время был столь славен в свете и, сделавшись у нас первейшим большим боярином, играл несколько лет великую роль в государстве нашем… Сей человек был мне знаком по Кенигсбергу, и тогда, когда он еще был только капитаном и приставом у пленного прусского королевского адъютанта графа Шверина, и знаком более потому, что он часто к нам хаживал в канцелярию, что мы вместе с ним хаживали танцевать по мещанским свадьбам, танцевали вместе на генеральских балах и маскарадах, и что он не только за ласковое и крайне приятное свое обхождение был всеми нами любим, но любил и сам нас, а особливо меня, и мы с ним были не только очень коротко знакомы, но и дружны. Сей-то человек вошел тогда вдруг в залу, где я с прочими находился, и как он был все еще таков же хорош, молод и статен, как был прежде, то нельзя мне было тотчас не узнать его.

…Я всячески старался мыслями своими добраться до того, зачем таким призывал он меня к себе. Более всего подозревал я, что не по масонским ли делам то было?

Принадлежал он, как то известно было мне, к сему ордену. И как он не однажды меня и в Кенигсберге еще ко вступлению в оный уговаривать старался, но имея как-то во всю жизнь мою отвращение, как от сего ордена, так и от всех других подобных тайных связей и обществ, не соглашался к тому никак; то приходило мне в мысль, не хотел ли он и тогда заманить меня в оный и не затем ли призывал с таким усилием, но истинной причины никак мне и в голову не приходило.

«Жизнь и приключения Андрея Болотова. 1738–1793». Год 1762

ПЕТЕРБУРГ Дом Е. Р. Дашковой Е. Р. Дашкова, князь Н. В. Репнин, лакей

— Ваше сиятельство! Ваше сиятельство, это я, Яков. Посетитель к вам, князь Николай Васильевич. Говорят, по срочной надобности и ждать никак не могут-с.

— Который час?

— Светать начинает. Поди, четвертый пошел.

— Хорошо, проси князя в мой кабинетец. Сейчас буду.

— Кузина, я приношу глубочайшие извинения за столь раннее вторжение, но поверьте — тому есть серьезная причина. Я только что с празднества по поводу заключения мира с Пруссией.

— И вы согласились там быть, князь, на этом позорном ужине? Я наотрез отказалась.

— Вы женщина, княгиня, и к тому же любимица его императорского величества. Мой отказ противоречил бы моим служебным обязанностям. Император сам составил список тех, кому было предписано явиться в Летний дворец.

— Торжественного обеда оказалось мало?

— Император настолько полон торжества, что хочет найти все новые и новые способы его выразить.

— И что же там происходило? Насколько я знаю, императрица отсутствовала?

— Как ни дико это звучит, но в ней и не было нужды: ее место обок императора занимала графиня Воронцова, одетая Дианой.

— Боже мой! И она на это согласилась?..

— Графиня была настоящей героиней вечера. Елизавета Романовна получила орден святой Екатерины, который возложил на нее под гром салюта император.

— Орден святой Екатерины! Не нахожу слов. Ведь он был установлен для лиц царской фамилии и иностранных принцесс. Первым, и до сей поры ее единственным кавалером была императрица Екатерина I. Правда, в регламенте ордена оговаривалось, что в порядке исключения его может получить лицо, спасшее кого-то из царственных особ. Какая отвратительная ирония. Кто был, кроме сестры?

— Еще несколько дам, никак не связанных придворным этикетом, а также все любимцы императора, опять-таки вне зависимости от принятого распорядка. Со стороны это выглядело веселой попойкой друзей, тем более интимной, что императора в конце пришлось выносить на руках. Он был в великолепном настроении, но почти в бесчувственном состоянии.

— И вы полагаете…

— Я еще не закончил своего рассказа, кузина. В конце ужина император счел нужным назначить меня министром-резидентом в Берлин, в распоряжение прусского короля.

— Не понимаю.

— Император предписал мне безоговорочно выполнять все пожелания короля, даже не сносясь с Петербургом.

— Но это уж слишком! Полное подчинение России Пруссии!

— Вот именно, княгиня. Ждать больше нечего, иначе будет поздно. Надо действовать. Немедленно действовать. Сколько я знаю, вы говорили с Никитой Ивановичем. Что он?

— Как всегда предусмотрителен и осторожен. Он полагает, что действовать следует через Сенат. Кроме того, его план — провозглашение императором великого князя. Он не видит в роли императрицы государыню.

— Но этот план слишком неопределенен для решительных действий. Как представить гвардии ребенка, вместо которого к власти потянутся десятки рук, возможно, во много раз худших и, главное, алчных, чем руки нынешнего государя. Гвардии нужен конкретный человек, которого они видят перед собой, слова которого слышат, о котором сами и немедленно составляют себе представление.

— Я пыталась убедить в этом дядюшку, но он был настолько напуган, что я стала бояться за его последующие действия. Единственное, что его успокоило, это то, что императрица не знает о наших замыслах.

— Как не знает? Вы в этом уверены?

— О, да, дальше самых общих намеков мои разговоры с ней не заходили. Я убеждала ее, но с предельной осмотрительностью.

— В таком случае откуда же у гвардейцев уверенность в том, что государыня готова взять власть в свои руки и безусловно откликнется положительно на их предложение?

— Они принимают желаемое за действительное.

— И еще. О чем именно так усиленно толкует Иван Иванович Бецкой с солдатами, не жалея денег на подарки им?

ПЕТЕРБУРГ Квартира Г. Г. Орлова А. Г. Орлов, Г. Г. Орлов

— Алеша! Братец! Наконец-то. Заждался я тебя, моченьки моей нету. Что скажешь?

— Это тебя, Григорий Григорьевич, спрашивать надо. Что вы-то с государыней решили и собираетесь ли решать? Время ведь даром не проходит. Нам с тобой либо слава, либо эшафот — выбор простой, да и путь к нему короткий.

— Что уж ты так.

— А как ты думал? Воду замутили. Кругом в полках одни разговоры, что свергать императора надо. Не офицеры — простые солдаты и те толковать принялись. Думаешь, долго так продолжаться может. В случае чего, братья Орловы первые в ответе. Государыне ссылка с почетом, а уж нам с тобой…

— Да не могу я от государыни ответа окончательного добиться. То ли оторопь ее взяла, то ли и впрямь расчет какой имеет.

— С Дашковой толковал?

— И она то же: не время еще государыню беспокоить. Солдатам да офицерам, мол, скажите, что нужной минуты не упустим.

— Это кто же не упустит? Да и кто эту минуту разглядит? Она сама, что ли, в дворцовых апартаментах сидючи?

— Почем мне знать. Как услышал, так и передаю. Часу не прошло, от нее вернулся. О Пассеке рассказал, что арестовал его командир полка за разговоры-то наши.

— И что она?

— Она! Да при ней еще этот старый мешок Никита Панин, дядюшка княгини, Господи прости. Цветочки, вишь, родственнице привез, амурничает — глядеть тошно.

— Да дело ты говори, Григорий!

— Вот тебе и дело. Сначала Панин принялся расспрашивать, за что, мол, Пассек под арест попал. А может, за какую провинность? А может, за недосмотр по службе? Разузнать поначалу следует, а уж потом и тревогу поднимать. Екатерина Романовна, видно, несогласна, а поддакивает, прочь меня отсылает.

— Ну, а ты?

— Поехал, да только тут и дознаваться нечего. Воейков сам разговор Пассека услыхал — тот и не таился. Сам и под арест его посадил — как преступника государственного. Одних солдат стеречь его без малого роту поставил.

— Вот беда! И дознание начал?

— Пока не начинал, вроде сначала государю доложить собрался, а уж там как прикажут.

— Вот тебе и пробил наш час, Григорий Григорьевич! Теперь или пан, или пропал.

— Вот и Дашкова то же Владимиру Григорьевичу нашему сказала — его я к ней послал, чтобы самому лишний раз глаза не мозолить. По ее разумению, надобно государыню немедля в Измайловский полк везти, чтобы солдаты ей присягнули.

Не на Ораниенбаум идти, крепость голштинскую брать?

— Да нет, рассуждение ее такое, что император на крайние меры нипочем не решится. Колебаться станет, да и присоветовать ему некому. Вот пока он с мыслями собираться будет, вся гвардия уже на стороне императрицы окажется.

— Выходит, время отыгрывать надо. Вот как только государыню из Петергофа вывезти, чтоб какой конвой по дороге не задержал.

— Да и об этом княгинюшка подумала. Веришь, карету извозчичью четверней в Петергоф прислала и распрягать не велела. А уж на всякий случай и карету-то эту нанимала жена ее камердинера — баба как баба, кучеру и невдомек, из каких будет.

— Сама, значит, ехать побоялась.

— Да ведь как рассудить. Владимиру сказала, что на ее отъезд все внимание обратят. Родные-то ее с императором дружны, симпатии ее к государыне не сочувствуют. Мол, сразу заподозрят недоброе.

— Вот и смотри, девка девкой, двадцати лет не прожила, а ума хватает. Ты готов ли, братец?

— Давно готов, как на иголках сижу.

— Тогда давай мчись в полк, офицеров подымай, солдат чтоб готовили, а я в Петергоф за государыней.

— Может, мне лучше?

— Нет, братец, она колебаться станет, ты нипочем на своем не настоишь, а со мной разговор короткий. В охапку сгребу да привезу, пусть потом гневается.

— Давно я тебе, братец, сказать хотел… Спросить…

— О чем же?

— Да так, казалося мне, ты и великая княгиня…

— Казалось — креститься надо было. Да и нет больше никакой великой княгини. Государыня есть, без пяти минут — от нас все зависит! — самодержавная правительница Российской империи. Вот обвенчаетесь вы с ней…

— Да и что, Алеша!

— А что ж тебе в амантах ходить, покуда ее императорскому величеству не надоешь. Под венец — и весь разговор. И сынок уже есть. Наследник. В тебя весь.

— Да мне такое и в голову не приходило.

— Тебе не приходило, а крестьянскому сыну, подпаску украинскому Алексею Розуму приходило? Чем ты, Орлов, хуже него? На своей земле от рождения стоишь, свой род с каких времен ведешь. Покойная императрица подпаска своего не стыдилась, а тебя чего стыдиться? Кому ты в России не пара?

— Дух перехватило. Господи! Да еще папинька-сударушка что скажет, может, и согласия не даст.

— Папинька-сударушка нынче с нами вместе дорогу тебе прокладывает. А о моих делах с великой княгиней забудь. Не было ничего, а коли и было, на то один Господь судья. Вот и доехали мы с тобой до перекрестка. Скачи в полк и не сомневайся — от силы два часа пройдет, привезу ее императорское величество в целости и сохранности. Вот обняться на прощание стоит.

— Братец…

— Не теряй времени, Григорий Григорьевич. Такой второй ночи в жизни нашей не будет. Как бы ни кончилась…

ИЗ ИСТОРИЧЕСКИХ ДОКУМЕНТОВ

За несколько часов до переворота никто из нас не знал, когда и чем кончатся наши планы; в этот день был разрублен Гордиев узел, завязанный невежеством, несогласием мнений насчет самых элементарных условий готовящегося великого события, и невидимая рука Провидения привела в исполнение нестройный план, составленный людьми, не подходящими друг к другу, не достойными друг друга, не понимающими друг друга и связанными одной только мечтой, служившей отголоском желания всего общества. Они именно только мечтали о перевороте, боясь углубляться и разбирать собственные мысли, и не составили ясного и определенного проекта. Если бы все главари переворота имели мужество сознаться, какое громадное значение для его успеха имели случайные события, им пришлось бы сойти с очень высокого пьедестала. О себе я должна сказать, что угадав — быть может раньше всех — возможность низвергнуть с престола монарха, совершенно неспособного править, я много над этим думала, насколько восемнадцатилетняя головка вообще способна размышлять, но, сознаюсь, ни мое изучение подобных примеров в истории, ни мое воображение, ни размышления никогда бы не дали тех результатов, к которым привел арест Пассека.

Из записки княгини Е. Р. Дашковой

ПЕТЕРГОФ Личные апартаменты императрицы Екатерина II, Катерина Ивановна, А. Г. Орлов

— Господи, никак вы, господин Орлов!

— Я, Катерина Ивановна, собственной персоной. Что ее императорское величество?

— Недавно прилечь изволила. Не раздеваючись, только поверх платья капот спальный накинула.

— Вот и славно. Времени у нас нет. Никто из Ораниенбаума не приезжал? Измайлов не заглядывал ли?

— Нет-нет, тихо все. Прислуга вся, почитай, уж спит. Доложить прикажете?

— Не нужно. Так войду.

— Да годится ли так, в спальню-то?

— Ступай, Катерина Ивановна. Без тебя разберемся, что годится. Ступай, и слушать тебе нашего разговору не следует.

Пошла себе. Как прежде. Не оглянется. Которая тут дверь в опочивальню-то? Словно бы эта. Так и есть. Старое припомнилось. Да нет, чего вспоминать. Наваждение одно — для интересу больше, не для сердца. Вишь, и здесь не скрипнула створка: смазана. Привычка, надо полагать, у государыни нашей такая. Портьерку приподнять. Никого нету. Завесы у кровати раздвинуть…

— Ваше императорское величество, пора. Ехать пора.

— Ты, Алексей Григорьевич? Почему ты?

— Для верности. Григорий в полк помчался офицеров да солдат поднимать. Вставайте же, ехать надо.

— Случилось что?

— Рассказывать долго. Того гляди голштинцы сюда нагрянут, тогда всем конец.

— Проговорился кто?

— Тянули больно долго. Княгини своей слушались. Вот и карета. Неказистая, ничего не скажешь.

— Лишь бы доехала.

— И то верно. До Измайловского полка.

— За Дашковой надо послать.

— Некогда, да и незачем. Может, офицерами она и может командовать, а солдат разве что смешить.

— А сам не посылал.

— Сказал же, государыня, незачем. Помеха одна. Дело сделаем, тогда и дам звать можно. Кучер плохой нам достался. Выбирать надо было.

— А, может, оно и к лучшему. На кляч никто внимания не обратит, если еще и не гнать во весь опор.

— Это уж как судьба. Э, никак в рытвину завалились.

— Куда же ты, Алексей Григорьевич?

— Посмотреть да кучеру, коли нужда, пособить.

— Да ты никак карету сам поднять решил?

— Что ж тут за диво. Не велик труд. Раз — и готово. А ты, брат, на дорогу-то гляди, на ходу не спи.

— Так ведь туман, барин. Гляди, как земля парит. Болото же кругом. Кабы шажком пробираться…

— Алексей Григорьевич.

— Что прикажете, государыня?

— Да я так. Вспомнилось…

— Вам, государыня, слова первые придумать надо, с какими к полку обратитесь. Народ перебудораженный, молодой. В струну бы попасть — о том подумайте.

— Думала, по пути Екатерину Романовну встретим. Кто последний с ней говорил?

— Владимир наш Григорьевич. Спрашивал, так ли уж надо вас беспокоить.

— А она что?

— Кинулась на него, бранить стала. Все сетовала, что портной ей платье мужское к сроку не приготовил — выйти, мол, ей не в чем.

— Чудачка! Какая разница, в чем она будет. Лишь бы была.

— Зачем она вам, ваше императорское величество?

— Да ты сам рассуди, чужая я при дворе. Сколько лет ни живу, а все чужая. Императрице покойной по сердцу не пришлась, так и придворные все сторониться стали. Одна Екатерина Романовна всем наперекор от меня не отходила. И теперь без дамы придворной мне никак нельзя.

— Может, прямо в полк Измайловский приедет.

— А откуда ей знать, что туда едем?

— Захочет, узнает. От нее не скроешься — дотошная. Всех и вся знает, обо всем догадается.

— Дал бы Бог, а то неловко.

ОРАНИЕНБАУМ Большой дворец Петр III и придворные

В Ораниенбауме застолье. Позднее. Ночное. В покоях дым столбом — лиц не разобрать. Кто уткнулся в скатерть — дремлет. Кто норовит солдатский марш в углу свистать. Кто спорит — Бог весть о чем, Бог весть с кем. Император веселее всех. Хохочет, как любимый мопс с арапом Нарциской расправляется. Рычит. Лает. На передние лапы припадает. Нарциска бранится на своем языке, только что не хрипит. Белками сверкает, за шпажонку хватается.

— Ваше императорское величество…

— Поди прочь, Гудович, надоел.

— Ваше императорское величество, нарочный из Петергофа.

— Утром доложишь. Видишь, сейчас недосуг.

— Ваше императорское величество, дела этого никак отложить нельзя: ее императорское величество скрылась.

— Как скрылась? Куда? Может, навсегда? Откуда бы это счастье такое нам привалило. Скрылась!

— Ваше императорское величество, но это очень серьезно. Ее величество уехала неизвестно с кем и неизвестно как. Все придворные экипажи и лошади на месте.

— Это значит, совсем как принцесса Шарлотта Бланкенбургская, мать Петра II. Все думали, она померла, а она исчезла.

— Ваше императорское величество, горничная одно смогла сказать, что за ее величеством приезжал какой-то гвардейский офицер.

— Достойный конец слишком ученой женщины. Впрочем, и принцесса Шарлотта бежала очень далеко. Говорят, она приняла имя графини — как ее? — Кенигсмарк, оказалась в Соединенных Штатах Америки и там вышла замуж тоже за офицера. Нет, вру, сержанта. Всего-навсего сержанта! И это при живом муже. Подумать только, родная сестра королевы Елизаветы Испанской и герцогини Антуанетты Брауншвейг-Вольфенбюттельской! Какой позор.

— Ваше императорское величество, Измайлову удалось узнать, что за все ночное время единственная извозчичья карета проехала в сторону Петербурга. Измайлов полагает, что ее величество уехала именно в этой карете.

— Отстань, Гудович! Слышать тебя не хочу. Так вот моя покойная тетка отправила в заключение сына герцогини Брауншвейг-Вольфенбюттельской и к тому же двоюродного брата самой Марии Терезии — принца Антона-Ульриха Брауншвейгского. И с этим надо будет немедленно разобраться. Слышишь, канцлер? Михайла Ларионович, тебе говорю! Да куда ты делся?

— Ваше императорское величество, умоляю, прислушайтесь к донесению Измайлова. Вполне возможно, ее величество сейчас уже в одном из гвардейских полков. Вы знаете, она пользуется их симпатией, и этим нельзя пренебрегать.

— Теперь еще ты, граф Карнович! Так вот принцесса Шарлотта бежала, а ее супруг, царевич Алексей Петрович преспокойно себе жил и здравствовал.

— Не совсем так, ваше императорское величество. Царевич Алексей Петрович оказался в крепости и потом…

— Что потом?

— Скончался в заточении.

— Да, да, припоминаю, его…

— Задушили.

— Мы немедленно собираемся в путь. Слышите, господа офицеры. Немедленно в путь.

— Куда прикажете, ваше императорское величество?

— Само собой разумеется, в Петергоф.

— Но зачем? Там уже никого нет.

— Дознаться. Собственными глазами увидеть. Почему я должен полагаться на ваши дурацкие донесения!

— Государь, мы теряем время!

— А, это ты, канцлер. Я и забыл, что ты у нас практик по части дворцовых перемен. Жаль ты не занимался философией и потому не знаешь, что история никогда не повторяется. Ни одна ее ситуация.

— Но то философия, государь, а жизнь подсказывает совсем другое, и дай Бог, чтобы на этот раз я ошибся.

— Во всяком случае, я не вижу никакой опасности. Да и в чем здесь опасность для меня может заключаться? Сейчас моя вина, что я сразу же не начал дела о разводе. Как бы это упростило нашу жизнь.

ПЕТЕРБУРГ Дом Дашковых Е. Р. Дашкова

Свершилось! Измайловский полк присягнул новой императрице. Весь. Никто и спорить не стал. Отреклись от старой присяги, и все. «Долой голштинцев!» кричали. Так говорят.

И все без меня. На улицах народ. Всадники мчатся, карета. Люди то там, то тут кучками собираются. Новостями пообмениваются. А к нашему крыльцу никто не подъехал. С отъезда младшего Орлова никто. Вестей ни от дядюшки канцлера, ни от Никиты Ивановича Панина. Дворецкого послала, разведал — и возле императрицы их нет. Все толпой в Казанский собор двинулись — общую присягу принимать.

Праздник… Может быть. Только слова свергнутого императора все в голову лезут: отбросит тебя, как выжатый лимон. Отбросила? Нет, нет, и думать не хочу. Самой к ней ехать надо. До нее добраться. Не иначе растерялась, верных людей под рукой не имеет — послать, распорядиться.

Снова дворецкий прибежал. Так и говорят: орловский праздник. Одни братья около государыни. Когда народ стеснился, Алексей государыню над головой поднял и сквозь толпу на вытянутых руках пронес. Ненавижу! Господи, как ненавижу! Что они-то, неучи, грубияны, для просвещенной монархии сделать могут.

Дядюшка Михайла Ларионович сколько раз намекал, верить не хотела: государыня — и амуры? Быть того не может, не такой человек. А выходит… Все равно ехать надо, протиснуться, рядом быть, тем более братцам противустоять.

Мундира портной так и не прислал. Придется в парадном придворном туалете ехать. Сразу во дворец. Видно, никто не вспомнит о маленькой княгине.

На Дворцовой площади не протолкнуться. Слуги растерялись — ни подъехать к крыльцу, ни пешком подойти. Спасибо, измайловцы заметили: «Где же вы были, княгиня? Как же без вас?»

Во дворце ее императорское величество издали увидели: «Друг мой, наконец-то! Что задержало вас?» Что объяснять — проще сослаться на портного. Императрица пожурила будто между прочим, сама на руку Григория Орлова опирается. Алексей Орлов рядом. Хохочет, шутки отпускает: «Явились, ваше сиятельство! Решились, наконец!»

Да куда же ее императорскому величеству без друга обок: вот ленту Екатерининскую одела — как можно! Объяснила: Екатерининская только для супруг царствующих особ. Для супруг! А ее величество теперь сама царствующая особа, значит, положена ей Андреевская. Государыня смутилась: «Ваша правда, да что теперь сделаешь».

Есть выход, есть! Сняла с дядюшки Никиты Ивановича, государыне поднесла — чтоб пока суд да дело на себя возложила. Как положено. Она благодарить принялась — меня, дядюшку, а Алексей Орлов как нарочно: «Вам теперь, ваше императорское величество, и безо всяких регалий являться можно — за вами воля народа. Она дороже всех лент стоит». На меня посмотрел: «Вам только бы показаться нужной, княгиня, а сейчас не до будуарных любезностей». Так и сказал: будуарных любезностей.

Императрица откликнулась: «Не время препираться. Меня ждут сенаторы — редактировать манифест. Поспешите, Григорий Григорьевич». Двери за собой притворили. Без Панина. Без Воронцова. Не нужны. Все больше не нужны. Так скоро…

Но ведь есть еще император, и разве мыслимо, чтобы он так просто от власти своей отказался. Где он? Что с ним? Что может измыслить? Надо пройти к императрице. Что из того, что гвардейцы у дверей. Княгиню Дашкову не могут не знать — пропустят.

От стола Алексей Орлов поднялся: «Вы что, княгиня?» Не посмотрела на него — сразу к императрице: «Ваше императорское величество, надо предусмотреть возможность появления императора в Петербурге. Это очень важно».

Орлов вмешался: мол, на дорогах заставы. На дорогах! А водный путь? Кто обратит внимание на галеру, если даже под императорским штандартом? Императрица обеспокоилась, распорядилась и тут же велела готовиться к маршу вместе с ней в Петергоф. Во главе гвардии. Верхами.

И снова — платье. Подпоручик Талызин свой мундир уступил, да тесноват оказался. Камеристки нет, пришлось мне предложить снова свои услуги. К верхним петлям, на бюсте, завязки сделали. Сукно самое простое, грубое. Прямо на него пришлось приколоть шитую Андреевскую звезду. А под голубой лентой и вовсе грубости не видно стало. Государыня заметила: не забыть бы отблагодарить. Подпоручик так и зарделся. Вот поди ж ты, всем императору обязан. Под новый год за пять дней из сержантов в прапорщики, а там и в подпоручики произведен был — и не заколебался государыне присягу принести. Видно, ее приход на престол — благословение Божье для России.

В последнюю минуту перед выездом в зале появился канцлер.

— Ваше императорское величество, я здесь по поручению государя императора и умоляю вас выслушать меня.

— Михаил Ларионович, у нас положительно нет времени. Единственно, что я могу вам предложить: присоединяйтесь к нам — мы направляемся во главе армии в Петергоф.

— Государыня, я уверен, вам не в чем упрекнуть старого и верного слугу вашей покойной императрицы-тетушки. Во все время ее правления я всегда оказывал великой княгине самое глубокое и неукоснительное почтение. Не откажите же в единственной просьбе старику — я всего лишь выполняю волю того, кому приносил присягу на верность.

— Бог мой, вы так волнуетесь, канцлер, что ваша жизнь может оказаться на моей совести. Хорошо, я слушаю вас. Господа, не расходитесь — мы через минуту двинемся в путь.

— Государыня, его императорское величество просил передать, что он не поставит вам в вину ни вашего самовольного отъезда из Петергофа, на который вы не получили согласия вашего супруга, ни даже событий в Измайловском полку. Но при одном условии — что вы немедленно и с обычной своей свитой вернетесь в Петергофский дворец. Император готов заранее простить вас, лишь бы не вносить смуту в ряды армии и головы своих граждан. Подумайте, государыня, какие пагубные последствия может иметь подобный разброд. От себя скажу: он неизбежно повлечет за собой кровопролитие, вражду и обнищание государства. Не делайте этого, государыня, не делайте!

— Вы долго будете терпеть этот бред, ваше императорское величество? Вы не кажетесь себе просто смешным, Воронцов, перед лицом этих ликующих толп? Им не нужен ваш император, понимаете, не нужен, и не пытайтесь его навязать им вновь.

— Господин Орлов, или вы еще недостаточно опытны, или это входит в ваши расчеты. Но толпа перед дворцом и люди на улицах Петербурга — это еще не Россия. А России вы не объясните необходимость и пользу перемены законного монарха. Для России наш император — это прямой внук самого Великого Петра.

— Откуда вы взяли, канцлер, что народ разделяет ваш культ Великого Петра? Его правление обошлось слишком дорого, и народ не испытывает добрых чувств к вашему императору именно потому, что он решил наследовать многим чертам своего предка.

— Довольно, Алексей Григорьевич, здесь не время и не место для научных споров. Но я не сержусь на вас, Михайла Ларионович. Напротив. Меня трогает ваша верность присяге. Вы вправе сами делать выбор. Только скажите мне откровенно, как вы будете действовать в отношении императрицы Екатерины Второй? Если вы собираетесь с ней открыто враждовать, мне придется задержать вас под караулом. Если же вы ограничитесь своей внутренней позицией и подтвердите это своим честным словом, я сохраню вам полную свободу.

— О, государыня, я никогда и ни в чем не стану выступать против вас. В конце концов, оборот событий — рука Провидения. Если оно сделало свой выбор в вашу пользу, мне остается пожелать вам всяческих успехов и благополучия. Мне же разрешите воздержаться — пока, по крайней мере, — от присяги новой императрице.

— Дядюшка, вы губите себя!

— Катерина Романовна, у тебя свои жизненные позиции, у старого придворного свои. Я хочу сохранить уважение к самому себе.

— А я к вам, граф Воронцов. Ступайте с Богом домой и будьте покойны — вы под опекой императрицы.

— Что вы делаете, государыня! Отпустить на честное слово! Да что оно стоит, это честное слово придворной лисы?

— Алексей Григорьевич, если даже я ошибусь, это будет для меня выгоднее, чем привычная в таких ситуациях суровость монарха. Пусть Воронцов спокойно идет и всем говорит о либеральности новой монархини. Сила делает многое, добрая слава еще больше.

— И все-таки лучше проследить, чтобы старик не кинулся в Ораниенбаум. Пошлю своих ребят.

— А вот это совсем другое дело. И распорядись поставить кого-нибудь не слишком приметного на часах у дома канцлера. Как-никак он еще и отец Анны Михайловны, слишком близкой подруги нашей знаменитой Елизаветы Романовны.

— Дело, ваше императорское величество.

ОРАНИЕНБАУМ Петр III, Б. Х. Миних, А. Б. Гудович, князь А. М. Голицын, Е. Р. Воронцова

— Сколько же будет длиться поездка этого злосчастного канцлера? Сколько часов его нет, а тут пути-то кот наплакал. Что думаешь, Романовна, чего дядюшка твой мешкает?

— Разве что заслаб по дороге, государь, а так приедет, непременно приедет. Дай срок, государь.

— Я не разделяю вашего спокойствия, графиня. Графу Воронцову могли помешать самые что ни на есть непредвиденные обстоятельства вплоть до его задержания бунтовщиками.

— Задержание бунтовщиками? Моего канцлера? И вы полагаете, фельдмаршал, что моя сумасшедшая жена способна и на такое неуважение к императорской короне?

— Ваше императорское величество, сделав первый безумный шаг, ваша супруга вынуждена была бы сделать следующий. Как это говорится в пословице, семь бед — один ответ.

— Но если так, надо что-то, наверно, предпринимать. Дать команду моим голштинцам готовиться к обороне нашей крепости. Или… или мне следует выступить во главе них навстречу мятежникам.

— Но, ваше величество, существует и еще один дающий надежду путь: Нева и залив. Из Ораниенбаума рукой подать до Кронштадта, а там находится верная армия — ваша супруга наверняка не успела внести сумятицу в головы коменданта Нумерса и морских офицеров. Вот оттуда действительно удобно будет блокировать столицу и начать выступление против мятежников.

— Я как раз об этом сейчас и думал, мой верный Миних. Господа, мы немедленно садимся на галеру и плывем в Кронштадт. Галера не сможет вместить всех. Надо решить, кто именно поедет со мной. Конечно, ты, Гудович, конечно, князь Александр Михайлович…

— Государь, неужели вы могли подумать, что ваша Романовна оставит вас в такую минуту? Никогда. И, конечно, с нами поедет графиня Анна Михайловна. Если отцу почему-то не удалось выполнить свою миссию, дочь заменит его. И еще…

— Нет, нет, графиня, это не парти де плезир. Присутствие дам помешает нашим действиям. Достаточно вас и вашей подруги. Вы распорядились с галерой, Миних?

— Она ждет вас, ваше императорское величество.

— И не забудьте поднять мой императорский штандарт. Кронштадт должен подготовиться к торжественной встрече.

ПЕТЕРГОФ Екатерина II, А. Г. Орлов, Г. Г. Орлов, вице-адмирал И. Л. Талызин

— Ваше императорское величество, у нас еще остался Кронштадт. Императору туда слишком просто попасть, укрепиться в гарнизоне и на флоте. А тогда междоусобная война станет неизбежной.

— Я подумала об этом, Алексей Григорьевич. Думаю, туда следует послать верного человека.

— Я готов направиться туда.

— Благодарю вас, мой друг. Но ваше слово вряд ли окажется достаточно убедительным для моряков.

— Да уж, гвардейцы никогда не водили дружбы с флотскими.

— Вот видите, Алексей Григорьевич, ваш брат согласен со мной. Мы поступим так. Иван Лукьянович, не согласились ли бы вы принять на себя подобную миссию. Я понимаю, она небезопасна, и если вы откажетесь от нее, я не буду держать обиды на вас.

— Талызина?

— С какой стати, государыня?

— Мои дорогие Орловы, вам придется и впредь сталкиваться с независимостью суждений императрицы.

— Но нам никогда не приходилось видеть вице-адмирала среди ваших сторонников, зато он всегда пользовался расположением покойной императрицы. Разве не так?

— Знающий свое дело и неколебимый в суждениях человек — находка для каждого монарха. Мне остается только отдать должное покойной императрице в ее умении распознавать людей. А наши с Иваном Лукьяновичем беседы тянулись давно и ко взаимному согласию.

— Вы льстите мне, государыня.

— Нисколько, Иван Лукьянович. Я многое почерпнула из ваших здравых и просвещенных суждений о состоянии российского флота. Теперь я прошу вас о величайшей услуге, если только она соответствует строю ваших мыслей.

— Я принял присягу вам, ваше императорское величество. И надеюсь справиться с поручением. Комендант Нумере мой добрый друг и наверняка склонится на наши доводы.

— Отлично, мой друг. Вот вам записка для коменданта: «Господин адмирал Талызин от нас уполномочен в Кронштадте, и что он прикажет, то исполнять. Екатерина». Этого достаточно?

КРОНШТАДТ Палуба императорской галеры Петр III, Девиер, князь И. С. Барятинский, князь А. М. Голицын, Е. Р. Воронцова, А. М. Воронцова, Б. Х. Миних, И. А. Нарышкин

— Вот мы и у цели, ваше императорское величество: Кронштадт перед вами, и на берегу собрались встречающие.

— Вы несколько опережаете события, Иван Александрович. Сначала надобно узнать, что это за люди и каковы их цели.

— Бог мой, фельдмаршал, вы действительно становитесь невыносимы со своей вечной опасливостью. Мы причаливаем, и все!

— Да, да, мы должны как можно скорее оказаться на суше. Эта палуба дурно на меня действует. Государь, прикажите же поторопиться. Вам же присуща стремительность!

— Вы правы, Елизавета Романовна, нам нечего ждать.

— И все же, ваше императорское величество, согласитесь на то, чтобы вперед пошла лодка с несколькими вашими представителями.

— Впрочем, может, это и действительно будет соответствовать придворному этикету, Миних. Тогда пусть это будут…

— Государь, я вас умоляю поручить мне эту почетную миссию!

— Что ж, пусть это и на самом деле будет Девиер и… и князь Барятинский.

— Ваше императорское величество, в бинокль я вижу вице-адмирала Талызина. Каким образом и с какой целью он мог здесь оказаться? Подождите, подождите, так это же рядом с ним Нумере, и Нумере уходит.

— Он что, не рассмотрел императорского штандарта? Это будет ему стоить его должности. Я немедленно лишу его комендантства! Голицын, вы сейчас же напишете текст моего указа. А пока тем более поторопитесь, господа. Надо же навести порядок в наших делах.

— Шлюпка отплыла… Подходит к берегу… Они разговаривают с Талызиным… Спорят… Но что это? Девиер остается? Его окружают солдаты… Шлюпка разворачивается… Плывет обратно. Барятинский так и остается стоять…

— Мы легко обойдемся без ваших комментариев и страхов, Нарышкин. Сейчас мы и так все узнаем. Господа офицеры, поторопитесь подать трап.

— Вы забываетесь, фельдмаршал! Никто не дал вам права так разговаривать с камергером двора его императорского величества!

— Уймитесь, Нарышкин! Барятинский, так в чем же дело?

— Мой государь, я не знаю, как сказать… Это ужасно!

— Говорите же, наконец, князь, что могло так поразить ваше болезненное воображение!

— Государь, когда шлюпка подошла к берегу, нас окликнули вопросом, кто прибыл. Девиер ответил, что император Петр Федорович, на что раздался ответ: в Кронштадте не знают никакого императора Петра, но только императрицу Российскую Екатерину Алексеевну.

— Это невозможно!

— Но это так и было, государь.

— Кто отвечал вам?

— Морской офицер, имени которого я не знаю, но рядом находился вице-адмирал Иван Лукьянович Талызин.

— И как же вы повели себя?

— Девиер вышел на берег, чтобы объясниться с говорившим. Вернее — он не хотел выходить, его в полном смысле слова выманили. Вы же знаете, ваше величество, его несдержанный характер.

— Знаю, знаю. Но что же Девиер?

— Я не мог расслышать первых слов — Девиер стоял ко мне спиной. Но я совершенно отчетливо услышал слова вице-адмирала. Боже мой, если бы я мог их не повторять!

— Перестаньте корчить из себя слабонервную дамочку, князь!

— Талызин сказал: «Раз вы не нашли в себе мужества арестовать меня именем императора, я арестую вас именем императрицы. Предложите присоединиться к вам вашему спутнику — так будет лучше для нас всех». И я, не дожидаясь последствий, приказал гребцам развернуться в сторону галеры и грести изо всех сил. Впрочем, как вы сами видели, погони за нами не последовало.

— Это значит… Это значит… я больше не император… и мои подданные, обязанные соблюдать данную мне только что присягу, изменили своему монарху… Боже, Боже, что же теперь со мной будет?

— Вы плачете, ваше императорское величество? От слов одного офицера, одного безумца и предателя? Но у вас целая армия, у вас преданные вам голштинцы, которые одни стоят целой толпы этих взбесившихся молодчиков. Вы должны действовать — немедленно, решительно, не жалея ни угроз, ни посулов!

— Полноте, Миних, игра окончена, и вы это знаете не хуже меня. Во мне нет той дьявольской хитрости, с которой императрица вместе со своими любовниками готовила эти события. Меня предала не только моя собственная жена и кузина — я просто недооценил ее чудовищного властолюбия. Меня предала даже моя крестница, даже очаровательная умница княгиня Дашкова, попавшаяся на актерскую игру и бесконечные театральные представления околдовавшей ее императрицы. Без нее никто при дворе не обратил бы внимания на великую княгиню. Не сомневаюсь, что и вы все оставите меня. Как же я не догадывался, что живу среди лицемеров и лгунов!

— Государь, минута слабости простительна даже великим монархам. Я не сомневаюсь, что вы уже преодолели ее и готовы отдавать приказания. Мы ждем их, ваше императорское величество.

— Что ж, нам следует незамедлительно вернуться на берег.

— Вы имеете в виду…

— Только Ораниенбаум. Я не думаю, чтобы императрица лишила меня этого любимого моего убежища. В конце концов, она была всегда холодной, но не жестокой. Да, да, поспешите в Ораниенбаум. Я подумаю над письмом, которое вы отвезете императрице, Голицын.

— Но вас ждут голштинцы, государь!

— Полноте, мой верный Миних. У нас с вами нет даже плана их использования. Продуманного плана, имею я в виду.

— На войне такие планы рождаются в зависимости от обстоятельств. В этом нет ничего трагического.

— Государь, я умоляю вас не падать духом. Ваша верная Романовна согласится с любым решением, которое бы вы ни приняли. Мне ненавистна сама мысль, что вы так легко уступаете свои священные права этой двуличной и ничтожной женщине.

— Друг мой, у меня просто нет сил для сопротивления. Я устал и разочарован. Да, да, не удивляйтесь — именно разочарован. Измена в собственной семье…

— Но вы же собирались оставить свою супругу — о какой же семье вы говорите!

— Князь, я набросаю сейчас прожект письма императрице. Оно не будет пространным. Я попрошу у нее помилования и возможности удалиться навсегда в Голштинию. В конце концов, мне никогда не нужно было приезжать в Россию. Какая ирония судьбы — я лишился любимой Швеции, чтобы погибнуть в ненавистной России.

— Ваше императорское величество, как вы можете!

— Поверьте, Нарышкин, иногда во мне просыпается дар пророчества, и на этот раз говорит именно он.

БОЛЬШОЙ ТРАКТ ИЗ ПЕТЕРБУРГА В ПЕТЕРГОФ Кортеж Екатерины II Екатерина II, Е. Р. Дашкова, А. Г. Орлов, А. М. Голицын

— Вы не устали, ваше императорское величество? Мне кажется, вы побледнели и вам с некоторым усилием дается речь.

— Милая княгиня, сейчас не время говорить о наших недомоганиях. Не время сетовать и жалеть себя. Алексей Григорьевич, вы ничего не знаете о поездке Измайлова к императору? Измайлов вернулся? Он здесь, с нами?

— Нет, ваше императорское величество, еще нет.

— Вы не предполагаете, что он может остаться среди сторонников императора? Я не могу доверять этому человеку.

— Совершенно справедливо, государыня. Но Измайлов ни в каком случае не задержится в Ораниенбауме по вполне объяснимой причине — с ним поехали мои люди. Они вынудят его вернуться.

— Благодарю вас за предусмотрительность, Орлов.

— Но зато, государыня, здесь есть другой представитель ораниенбаумского общества, и он жаждет быть представленным вам.

— Кто же это?

— Карнович, государыня, или, как его стал титуловать бывший император, граф Стефан Карнович.

— Камердинер моего супруга? Здесь? Он всегда выглядел таким беззаветно преданным императору.

— Когда тот был императором.

— Орлов, вы не имеете права так отзываться о его величестве, пока не состоялось официальное отречение.

— Оставьте меня, наконец, в покое с вашими поучениями, княгиня. Вы что, собираетесь усидеть на двух стульях: уважения к былому императору и преданности нашей императрице? Не слишком ли это сложная даже для вас позиция?

— Переход власти — это только переход власти, Орлов. Он важен для империи, но он не означает, что бывший носитель власти должен подвергаться унижениям. Это, наконец, недостойно нашей просвещенной монархини.

— Княгиня права, Алексей Григорьевич, лучше быть осмотрительнее в выражениях.

— Какое они могут иметь значение, когда дело уже сделано. Карнович приехал с устной просьбой Петра Федоровича предоставить ему спокойное убежище, где он мог бы уединиться с несколькими дорогими ему особами — графиней Елизаветой Романовной, арапом Нарцисом, мопсом, большим запасом кнастера, трубок и несколькими немецкими книгами. Впрочем, я упустил едва ли не самое главное — скрипку. Бывший император просит отпустить ему его скрипку. Вряд ли вам необходимо выслушивать из уст камердинера все эти стенания. Я просто разрешу ему остаться в составе вашего кортежа.

— Как? Карнович не собирается вернуться к своему хозяину?

— Ваше императорское величество, он не собирается об этом и слышать. Он уже вошел в новое царствование и очень боялся опоздать, добиваясь личного доклада вам.

— Какой подлец!

— Так за кого же вы болеете душой, Екатерина Романовна, называя подлецом человека, который решил служить вашей императрице?

— Не я — сама императрица отнеслась с уважением к позиции канцлера, когда он просил разрешения не изменять своей первоначальной присяге!

— И как же собирается жить дальше ваш дядюшка? Последовать в ссылку или заточение вместе с Петром III?

— О какой ссылке или заточении вы говорите, Орлов? Кто вам подсказал эти совершенно неуместные меры относительно человека, спокойно и достойно уступающего свои прерогативы государыне?

— Может, вы еще посоветуете государыне сохранить для бывшего императора дворцовые апартаменты, княгиня?

— Конечно, нет. Образ жизни моего крестного отца слишком отличен от образа жизни нашей государыни, но ссылка! За что?

— Мой друг, поверьте вашей императрице — я удовлетворю все разумные желания Петра Федоровича и обеспечу ему по возможности спокойную и достойную жизнь. Бога ради, не волнуйтесь за него.

— Государыня, я волнуюсь не столько за свергнутого императора, сколько за ваше имя просвещенной и гуманнейшей императрицы. Таких, как вы, еще не бывало на европейских престолах — разве это не замечательно!

— Да вот, кстати, еще один посланец от бывшего — князь Александр Михайлович Голицын.

— Ваше императорское величество! Я облечен миссией, которая никак не соответствует моим собственным мыслям. Император…

— Бывший император, князь!

— Перестаньте, Орлов! Что просил вас передать император? Судя по всему, его собственноручное письмо?

— Да, ваше императорское величество. Император взялся его писать еще на галере, когда принял решение вернуться из Кронштадта в Ораниенбаум.

— Он собирался высадиться в Ораниенбауме? Или его первоначальным намерением было закрепиться в Кронштадте?

— Ваше императорское величество, я не настолько был посвящен в замыслы императора. Он советовался не со мной — с фельдмаршалом Минихом.

— И даже не подумал, какой старик Миних дурной советчик. Его участие обернулось потерей престола для правительницы Анны Леопольдовны. Он легко справился с Бироном, но оказался бессильным перед живым умом покойной императрицы.

— Ваше императорское величество, вам известно, я не испытываю симпатии к Миниху, но не могу не относиться с уважением к его верности присяге и долгу.

— Мой Бог, если бы нас так же снисходительно судили на Страшном суде! Княгиня, вы неподражаемы в ваших адвокатских экзерсизах. Вы не боитесь запутаться в своих одобрениях и осуждениях?

— Алексей Григорьевич, мне кажется, гораздо важнее словесной перепалки ознакомиться с содержанием письма, в чем вы мне мешаете. Итак, Петр Федорович желает вернуться на родину в Голштинию и отрекается от прав на российский престол.

— И вы ему поверите, государыня? Уж в Голштинии он сумеет найти союзников, которые поведут под его знаменем наступление на российский престол. Отпустить бывшего означает проиграть партию.

— Которая к тому же еще не завершена. Князь Александр Михайлович, я благодарю вас за выполненную миссию. Вы вольны возвращаться к императору.

— О, нет, государыня, разрешите вице-канцлеру, в отличие от канцлера Михайлы Ларионовича Воронцова, незамедлительно примкнуть к вашим сторонникам и верноподданным. Если есть возможность, я немедленно принесу присягу Екатерине Второй.

— Я не забуду вашего усердия, князь.

ПЕТЕРГОФ Большой дворец Екатерина II, А. Г. Орлов, Г. Г. Орлов, Е. Р. Дашкова

— Ваше императорское величество, вы волновались по поводу генерала Измайлова. Он здесь вместе с бывшим императором и Гудовичем. Мои гвардейцы меня не подвели.

— Наконец-то! Где Петр Федорович, Орлов?

— Мы незаметно провели его в заднюю часть дворца.

— Как он? Что говорит?

— Как? Да никак — пожелал отобедать и позаботился, чтобы к столу была подана бутылка его любимого бургундского.

— Алексей Григорьевич, вы же знаете, меня интересует иное. Уж, во всяком случае, не аппетит императора — он никогда не страдал его отсутствием. И я надеюсь, прислуга не будет до бесконечности удовлетворять его просьбы о бургундском. Я не хочу, чтобы он предстал здесь в своем обычном виде.

— Государыня, с ним остались Пассек и Барятинский. Думаю, они не позволят бывшему нарушить придворный этикет.

— Он говорил с ними? Жаловался? Спрашивал меня?

— На все ваши вопросы, ваше императорское величество, могу ответить одним словом — нет. Не говорил. Не жаловался. Не спрашивал. Он один раз только обратился с вопросом к Гудовичу о судьбе своего письма — было ли оно вам доставлено Голицыным. Но это случилось еще по пути из Ораниенбаума в Петергоф.

— Император и полное молчание — невероятно! Не хотели ли бы вы, княгиня, навестить вашего крестного отца? Я не стала бы вам препятствовать.

— Нет, ваше императорское величество. Я не знаю, что могла бы ему сказать.

— Неужто вы чувствуете неловкость, княгиня? Вы, такая уверенная в своих словах и действиях?

— Господин Орлов, у меня нет желания делиться с вами — именно с вами! — своими чувствами. Вам чужды подобного рода переживания, и вы не умеете уважать людей.

— Алексей Григорьевич, я много раз просила вас не затевать этих ненужных перепалок с княгиней. Вы выглядите в них не наилучшим образом. К тому же ссоры с дамой!

— Это лишь доказывает, государыня, что я никогда не видел в княгине Екатерине Романовне дамы, но только вашу сторонницу-и соратницу. Мне кажется, мужской костюм княгине явно больше к лицу и больше соответствует ее манере рассуждать и держаться.

— Государыня, вот еще одно послание от вашего супруга. Он сочинил его, не докончив обеда, и очень торопил передать вам.

— Спасибо, Григорий Григорьевич. Зачем вам было утруждать себя. Вы утомились и к тому же повредили ногу — вам необходим покой. А слуг теперь здесь предостаточно.

— Государыня, ради вас…

— Знаю, знаю, Григорий Григорьевич. Итак, содержание письма. Так я и знала — ничего существенного. Одни заботы о собственном благоустройстве, которым я должна со всей серьезностью заняться.

— И никаких условий, государыня?

— Нет, мой друг. Он даже не упоминает больше графини Воронцовой, примирившись с ее отъездом.

— Отъездом? Но куда, ваше величество? Я ничего об этом не знаю!

— Какой смысл был вас волновать, княгиня? Государыня доверила своим гвардейцам заботу о ней, и они доставили ее в целости и сохранности в дом вашего родителя.

— Но они так плохо ладят между собой! Батюшка не мог примириться с пребыванием сестры во дворце. Боюсь, он огорчит ее своим обращением!

— Граф Роман Воронцов и в самом деле хотел воспротивиться приезду в свой дом графини. Но нам пришлось настоять — у нее нет иного убежища. Кроме того, так удобнее устанавливать караул — сразу для двоих.

— Караул? У дома моего отца? Что это значит?

— Друг мой, Алексей Григорьевич побеспокоился о безопасности вашего родителя. Мало что может прийти в голову разбушевавшейся толпе, которая каждую минуту может потребовать самых крутых мер в отношении свергнутого императора.

— Если эту толпу соответствующим образом настроить.

— Что вы имеете в виду, княгиня? Вы хотите набросить тень на доброе имя Орловых?

— С каких это пор вы стали заботиться о своем имени? И вообще, чем расставлять караулы у дома Воронцовых, вам следовало бы больше позаботиться о безопасности императрицы в стенах хотя бы этого дворца.

— Раз Орловы здесь, императрице Екатерине Второй ничто не может грозить.

— Какая нелепая самоуверенность! Вы даже не знаете, что ваши солдаты взломали один из дворцовых погребов, выкатили бочки и начали киверами черпать и пить венгерское вино — оно не показалось им достаточно хмельным.

— Алексей Григорьевич, Гриша! Надо и впрямь что-то предпринять. Мало ли что взбредет на ум пьяным людям с оружием.

— Не тревожьтесь, ваше величество. Я сумела прекратить этот нелепый кутеж и даже закатить обратно в погреб бочки. У меня оказались под рукой золотые империалы, которые я раздала солдатам в вознаграждение за их верность императрице и на завтра обещала еще большую сумму лишь бы прекратить безобразие.

— Вы неподражаемы, мой друг. Но — должна признаться — золото, которым вы располагаете и которое используете для моей пользы, никогда не отягощало моих карманов. Мне просто нечего было бы раздать солдатам при всем моем желании.

— Да, приходится признать, что и мы с Григорием Григорьевичем в этом совершенно уступаем княгине.

— Мы исправим это положение в самом недалеком будущем. Каждый получит достойную награду и уж, во всяком случае, не будет нуждаться в карманных деньгах. А пока разрешите мне обнять вас, мой дорогой друг, и пригласить отобедать. Мы все нуждаемся в подкреплении и хотя бы в недолгом отдыхе.

— Благодарю вас, ваше величество, но я хотела бы еще раз проверить порядок вокруг дворца и заглянуть к принцессе Голштинской — она просила меня об этом.

— Наконец-то! Я думал, не будет конца этой несносной болтовне. Так как мы решаем вопрос с бывшим, государыня?

— У вас есть план, Алексей Григорьевич?

— Предельно простой. Немедленно вывезти бывшего в Ропшу — он сам выбрал себе это место пребывания, и потому подчинится без споров. Охрану мы ограничим Пассеком, Барятинским, Баскаковым и мной. Меньше людей, меньше разговоров.

— А в Ропше? Кто будет около императора в Ропще?

— Ваше императорское величество, если вы доверите нам перевезти туда императора, то, может быть, вы разрешите нам так и остаться вместе с ним.

— Вам в Ропшу? Но кто-то же должен будет вас там сменить? Я не могу согласиться, чтобы вы отказались от придворной жизни и превратились в простых тюремщиков рядом с этим нудным и полубезумным человеком. Вы нужны нам здесь, Алексей Григорьевич!

— Вы льстите мне, государыня. Но не беспокойтесь, наше отсутствие вряд ли затянется.

— Почем знать.

— Не сомневайтесь, государыня.

— Вы хотите, чтобы я придумала иную форму жизни императора? Но где и как? Я не верю, что останутся равнодушными к происшедшему его прусские друзья, начиная с самого Фридриха.

— Государыня, умоляю, не придавайте этому вопросу значения. Я прошу у вас ответа только на один вопрос.

— Спрашивайте, Алексей Григорьевич.

— Вы полностью доверяетесь нам с братом?

— Этот вопрос не нуждается в ответе.

— Вы убеждены, что все, что мы можем сделать, будет преследовать единственно вашу пользу?

— Не сомневаюсь. Иными словами, вы спрашиваете у мен…

— Права на действия, ваше императорское величество. Наши действия — к вам они не будут иметь никакого отношения.

— Гриша, что ты скажешь?

— Государыня, кому, кроме Орловых, вы можете полностью довериться? Нам с вами жить и жить.

— Что ж, вы можете действовать вольной рукой, Алексей Григорьевич.

ПЕТЕРГОФ Большой дворец Е. Р. Дашкова, Г. Г. Орлов, Екатерина II

— Куда вы спешите, княгиня? Государыня распорядилась ждать ее в этом покое. Оставьте ваши хлопоты хоть на минуту — в них уже нет нужды.

— Остаться здесь? Но, господин Орлов, я не привыкла находиться в комнате с полулежащим мужчиной, даже если бы он был моим ближайшим родственником.

— Вас смущает моя поза? Но вы же знаете, я ушиб ногу, и государыня распорядилась, чтобы я дал ей покой. Чем вас может беспокоить, что я положил ее на кресло? Не преувеличиваете ли вы свое рвение в заботах о дворцовом порядке?

— Боюсь, мы не найдем общего языка, Орлов. Вы проводили свою жизнь в казарме, а я со дня своего рождения — во дворце. И с пеленок мне внушалось высочайшее почтение к коронованным особам. Вы можете заботиться о своей ноге в собственном доме, но в апартаментах императрицы вы обязаны преодолеть свое недомогание и держать себя подобающим придворному образом. К тому же, не сомневаюсь, ваш ушиб не представляет ничего серьезного — это не ранение, полученное на поле боя.

— Но у меня было, если угодно знать, и такое. Так что не вам, княгиня, судить, какое из них более тяжелое.

— Чтобы растрогать императрицу, вы можете преувеличить любое, как и свои заслуги перед ее императорским величеством. Кстати, о вашей храбрости. Правда ли, мне рассказывали, что в Прусском походе у вас был постоянный соперник по кулачкам некий Шварц.

— Вас не обманули.

— Что этот Шварц отличался совершенно исключительной силой и легко одолевал в одиночном бою вас и вашего брата Алексея Григорьевича, так что вы вынуждены были даже заключить с ним соглашение: драться противу него только вдвоем. В одиночку вам было все равно не избежать поражения.

— Как вы прекрасно осведомлены, княгиня. Можно подумать, у вас особые связи среди гвардейцев.

— Ничего удивительного, если вспомнить, что я замужем за одним из самых храбрых и достойных гвардейских офицеров и с великой гордостью ношу его титул и имя. Но позвольте, Орлов, что за пакеты вы распечатываете? Я постоянно видела их в кабинете моего дядюшки канцлера. Они из Совета, не правда ли?

— Вы угадали, княгиня.

— Но в таком случае, какое вы имели право вскрывать то, что может и должно становиться достоянием внимания только царствующей особы? Ни вы, ни я недостойны подобной чести и ответственности.

— Таково желание императрицы.

— Ни за что не поверю.

— Императрица подтвердит вам это в любую минуту, княгиня.

— А пока я все же предпочту уйти и раздать солдатам тот остаток золотых, который у меня еще сохранился.

— Вы где-то сделали большой заем, княгиня. Или это деньги французского посла?

— Вы забываетесь, Орлов, княгиня Дашкова не примет займа ни у кого из иностранцев. Слава Богу, у меня еще хватит собственных средств, чтобы послужить императрице в дни ее прихода к власти. Пока прощайте.


— Ты все еще в одиночестве, Гриша? Куда запропастилась наша маленькая княгиня. Обед уже готов. Сейчас только накроют стол. Нет, нет, лежи, не беспокой ногу. Стол будет поставлен около твоего канапе, и мы пообедаем втроем с Екатериной Романовной.

— Ты считаешь это необходимым, Катенька? Княгиня твоя только что отсюда вышла в гневе.

— Что случилось?

— Ничего особенного. Сначала она прочла мне нотацию из-за моей позы, недопустимой в присутствии придворной дамы, а тем паче самой государыни. Я еле отговорился твоим приказом. А затем мне досталось за то, что я вскрываю пакеты Совета. И опять пришлось прибегать к твоему имени.

— Знаешь, я иногда глазам своим не верю. Неужели она действительно не знает характера наших отношений. Но ее необходимо поставить в известность. Ведь вам придется вместе жить в дворцовых апартаментах, и Бог весть, какие она от неожиданности начнет выдавать сцены. До чего же обременителен этот неизлечимый романтизм и необходимость постоянно выступать в роли бесплотного и непорочного ангела! А, княгиня, наконец-то! Как видите, стол уже накрыт, и мы сможем хоть немного передохнуть в тесном дружеском кругу. Но вы плохо выглядите и у вас дурное расположение духа?

— Вы слишком добры, ваше императорское величество. Но если вспомнить, я толком не спала уже почти полмесяца, и, может быть, силы начинают мне изменять.

— Только усталость мы с вами сумеем преодолеть, мой друг. Тем более в обществе такого веселого и беззаботного собеседника. Не правда ли, вы постараетесь нас развлечь, Григорий Григорьевич? Хотя, правда, вам продолжает докучать ваш ушиб.

— Государыня, умоляю, не обращайте внимания на такую мелочь. Если я и предпринимаю меры предосторожности, то только для того, чтобы завтра при вашем торжественном въезде в столицу быть в состоянии ни на минуту вас не оставлять.

— Благодарю вас, Григорий Григорьевич, на вас всегда можно было положиться, и потому я никак не могу принять вашей отставки. Ваше желание удалиться от двора мне представляется невозможным. Вы нам нужны, не правда ли, милая княгиня?

— Раз вы так говорите, ваше императорское величество.

— А разве вы не присоедините своего голоса к моей просьбе, чтобы Григорий Орлов не оставлял дворца? Сейчас, как никогда, мне будут нужны верные люди.

— Несомненно, ваше императорское величество. Но я не видела нигде вашего брата, Григорий Григорьевич.

— А вот это вы должны спросить у меня, мой друг. Алексей Орлов отправился в Ропшу вместе с другими гвардейскими офицерами охранять бывшего императора.

— Охранять? Но от кого?

— Разве можно поручиться за единомыслие наших граждан? Среди них могут найтись и сторонники, и ярые враги бывшего императора. Алексей Григорьевич с товарищами должны предупредить любые нежелательные эксцессы.

— Но ведь для этого было бы достаточно простого караула.

— Не всегда, мой друг, не всегда.

ИЗ ИСТОРИЧЕСКИХ ДОКУМЕНТОВ

Наш очень занемог, и схватила его нечаянная колика, и я опасаюсь, чтоб он сегодняшнюю ночь не умер, а больше опасаюсь, чтоб не ожил. Первая опасность для того, что он все вздор говорит и нам это нисколько не весело. Другая опасность, что он иногда так отзывается, хотя в прежнем состоянии быть…

А. Г. Орлов — императрице Екатерине II
Ропша, 5 июля 1762

Матушка милосердная государыня.

Как мне изъяснить описать, что случилось: не поверишь верному своему рабу, но как перед Богом скажу истину. Матушка! Готов итти на смерть; но сам не знаю, как беда эта случилась. Погибли мы, когда ты не милуешь. Матушка, его нет на свете. Но никто сего не думал, и как нам вздумать поднять руки на Государя! Но, государыня, свершилась беда. Мы были пьяны, и он тоже. Он заспорил за столом с князем Барятинским Федором, но не успели мы разнять, а его уже не стало. Сами не помнили, что делали. Но все до единого виноваты, достойны казни. Помилуй меня хоть для брата. Повинную тебе принес, и разыскивать нечего. Прости или прикажи скорее окончить. Свет не мил, прогневили тебя и погубили души на век.

А. Г. Орлов — императрице Екатерине II
Ропша, 7 июля 1762

ПЕТЕРБУРГ Зимний дворец Екатерина II, нарочный

— Ваше императорское величество, нарочный с письмом.

— Нарочный? Наконец-то. Проси и двери за собой притвори.

…Письмо. Вот оно… Уже?.. Не рано ли?.. Алексей Орлов толковал: лишь бы не поздно. Может, его правда. Так безопаснее. Только он и мог бы скоро так обернуться. И письмо. Теперь главное — письмо. Ловко он как! Умен, ничего не скажешь. И хитер. Не то, что Гриша. Вот поди, два брата, не разлей вода, а не сравнишь.

Уж на что Гриша храбр, а решиться ни на что не может. Не мое, мол, Катенька, дело. Ты уж, матушка, лучше сама, а мне скажи, что исполнить — я мигом. Если что, с ним покойней. А Алексей Григорьевич — ему рисковать надобно. Азартен — ничего не скажешь. Сколько часов с ним прошло, а все как на вулкане. Себя не помнишь.

Письмо в шкатулку убрать и в надежное место. Чтоб при случае показать. Беречь, как зеницу ока. Гляди, и писать-то без ошибок не научился, а объяснил — лучше некуда.

Вот эту шкатулку, что для набора бриллиантового. Какие там еще бриллианты! Дашкова, поди, сей час примчится — ей в руки дать. Ей непременно. За великую княгиню горой стояла, а великого князя тоже жаловала. Крестный ведь. С ней будто подменяли его: от бокала отрывался, дельные вещи иной раз говорил, подарками сыпал. Может, она одна и благоволила ему от сердца. Остальные — Романовна первая — из расчета.

Послам показать. Господи, совсем обеспамятела: нарочный так к притолоке и прирос. Шинели не скинул. Ботфорты в грязи — лужа у порога натекла. Глаз не сводит.

— Благодарствую, друг мой. Поди с Богом.

— Никак нет, ваше императорское величество. Велено мне Алексеем Григорьевичем без проволочки ворочаться. И с ответом.

— Ах, да, с ответом… Писать не стану. Передай на словах господину Орлову — пусть не казнятся. В животе и смерти Бог волен, а я ни на кого гнева не держу. Пусть распорядится с телом в Бозе почившего императора, чтоб в Петербург везли, и сам сюда поспешает. Здесь Алексей Григорьевич мне надобен.

— А тело…

— Что тело? Алексей Григорьевич лучше меня знает, как устроить, чтобы шуму лишнего да суматохи не было. Народ ведь, Бог ему судья, не любил покойного. Но почести ему воздать положено. Как христианину. Не более того.

— Доставить, значит, следует…

— В Александро-Невскую лавру. Настоятелю передать. Ему скажут. Ждать он будет. Поди, поди, мой друг.

ПЕТЕРБУРГ Зимний дворец Екатерина II, Е. Р. Дашкова

— Друг мой, какое облегчение увидеть вас около себя! Вы не поторопились ко мне, княгиня, после этих ужасных известий. Целый день я металась в одиночестве и ни с кем не могла поделиться охватившим меня ужасом другим слов для произошедшего я просто не в состоянии найти.

— Да, ваше величество, все произошло слишком быстро для вашей славы и моей совести.

— Вы говорите так, как будто в этом был момент преднамеренности, княгиня. Но, слава Богу, произошел всего лишь несчастный случай. Страшная случайность, погрузившая в отчаяние всех очевидцев.

— Этого надо было ждать, раз рядом с императором появился Алексей Орлов.

— Вы не правы, совершенно не правы, дитя мое. И чтобы окончательно вас в том убедить, вот письмо, написанное непосредственно после трагической смерти.

— Увольте меня от чтения обращенных к вам строк, ваше императорское величество.

— И все же вы не можете их не прочесть. Это необходимо для трезвой оценки случившегося. Несправедливые обвинения не перестают быть несправедливыми, если они обращены и к несимпатичному вам человеку. Вы же всегда стремились к истине и проповедовали доброту. Прочтите же, княгиня.

— Да, если бы не рука Алексея Орлова…

— Вы бы поверили, не правда ли? Но я хочу поделиться с вами тем, что происходит сейчас в моей душе. Я столько лет знала императора… и такого разного… Если бы вы знали, каким очаровательным он был при нашем первом знакомстве. Почти красивым — его очень изменила оспа, — которой он переболел в год нашей свадьбы. Ловкий. С какой легкостью он переходил с немецкого на французский, на шведский, даже пытался говорить отдельные фразы на итальянском. И он столько рассказывал о прошлом Швеции. Швеция была его настоящей мечтой.

— Я знаю.

— Он говорил с вами о ней? И, наверно, интересно говорил? В юности он умел быть превосходным рассказчиком. И так мило смеялся.

— Я много обязана покойному императору по части знаний.

— Вот видите, видите, как много он потерял с годами! И потом наша свадьба. Мы венчались 21 августа 1745 года. Была чудесная погода. Светило солнце. Светило солнце… И летели журавли. Очень высоко, так что не было слышно их клекота. А великий князь спорил, что слышал, и начал сердиться, когда я отнесла это к его воображению. А через четыре дня мы провели целый вечер в Оперном театре. Шла бесконечная опера «Сципион Африканский». В самом деле бесконечная — она началась в шесть вечера и тянулась чуть не до полуночи. Должна вам признаться, я равнодушна к музыке. Мне хотелось есть, и я едва сдерживала зевоту. А великий князь восхищался какими-то скрипичными пассажами, партией флейты и кричал на весь театр «браво». Это было так нарочито, как будто мне назло.

— Император хорошо играл на скрипке, и мне не раз доводилось музицировать вместе с ним.

— Нет, нет, не пытайтесь меня приобщить к вашей страсти. И только представьте себе мой ужас, когда по настоятельной просьбе великого князя тот же «Сципион Африканский» да еще со значительными дополнениями был исполнен через месяц или два. Великий князь отмечал каждую вставку, одними восхищался, другие осуждал, а я была уверена, что непременно усну, и все время сжимала и разжимала руки.

— Император говорил, что не пропускал ни одного спектакля в придворном театре. Он помнил все спектакли, названия пьес, имена комедиантов. И уверял, что только это поддерживало его добрые отношения с покойной императрицей, обожавшей музыку.

— Если только все это не было притворством.

— Притворством? Но с какой стати, ваше величество?

— Чтобы производить впечатление просвещенных людей. Насколько было лучше, когда в Оперном театре шли французские и итальянские комедии. Во всяком случае, мучить себя операми и концертами я не стану. Да кстати, их не любят ни Григорий Григорьевич, ни Алексей Григорьевич. Так что у меня есть все основания считать, что я не одинока в своем равнодушии.

— А где можно будет проститься с императором, ваше императорское величество? Хотя что я спрашиваю — конечно, во дворце. И, вероятно, в Петропавловском соборе?

— Что за идея? Петр Федорович подписал отречение и, следовательно, не имеет права на государственные почести. Я думаю, самое разумное последовать примеру покойной императрицы. Для принцессы Анны Леопольдовны она выбрала Александро-Невскую лавру. Там покоятся все члены императорского дома. И постаралась сократить время этой никому не нужной церемонии. Помнится, тело было выставлено для прощания 21 марта утром, а на следующий день состоялось погребение.

— Ваше величество, я не смогла себя заставить прочесть ваш указ: от чего скончался император?

— От геморроидальной колики. Так установили медики. Со времени переезда в Ропшу, как сказывает Алексей Григорьевич, они шли у него одна за другой. Но Петр Федорович решительно отказался от помощи врачей. Мой указ предлагает всем желающим проститься с бывшим императором по христианскому обычаю, не держа на сердце против него зла. Без злопамятствования.

— В указе о принцессе Люненбургской было сказано: без жадного озлобления. Батюшка часто повторял эти слова. Вы разрешите мне, ваше величество, отдать последний поклон моему крестному отцу?

…Хвоя. Приторный запах хвои. Полутемный храм. Солдатский гроб под простым покрывалом. Четыре свечи по углам. Потертый голштинский мундир без регалий. Вздувшееся посиневшее лицо… Российский император.


Среди монастырских погребений яма. Монахи. Никаких воинских почестей. Проводить в последний путь? Не дозволено. Когда состоится погребение? Когда прикажут. Памятник… О памятнике ничего не известно. Траур при дворе запрещен. Ненужный император…

Часть третья ЦЕНА ПРЕСТОЛА

Какое зрелище для народа, когда он спокойно обдумает, с одной стороны, как внук Петра I был свергнут с престола и потом убит, с другой — как правнук царя Иоанна увязает в оковах, в то время как Ангальтская принцесса овладевает наследственной их короной, начиная цареубийством свое собственное царствование.

Из донесения французского посла в Петербурге. 1762

ПЕТЕРБУРГ Дворец Р. И. Воронцова Р. И. Воронцов, М. И. Воронцов, Е. Р. Дашкова

— Господи, да что уж это делается? Награды, награды, кругом одни награды. Чины, ордена, земли, крепостные души, деньги — будто всю Россию решили наспех раздарить. Что же это за свистопляска такая, может, ты, Катерина Романовна, отцу своему скажешь? Кому как не тебе все мысли новой монархини известны. Сколько лет не разлей вода были, нашептаться по углам не могли. Просвети родителя, чтоб ему не свихнуться на старости лет.

— Не то, братец, удивительно. С каждым восшествием без наград не обходилось, только этим разом в толк не возьму — кого и за что дарят. Со стороны поглядеть, весь двор только того и хотел, чтобы новая государыня на престол вступила. Все, как один, в заговорщиках состояли. А на деле — ведь раз, два и обчелся. Акромя нашей Катерины Романовны да братцев Орловых никого, почитай, и не бывало, да вот, поди ж ты, как дело обернулось.

— Кстати, и то, дочка, поясни, почему тебе-то ничего не досталося: ни орденов, ни богатств. Это как же выходит — по усам текло, а в рот не попало?

— Не захотела я, батюшка, ордена брать.

— Что такое?

— Когда я государыню в поход на Петергоф снаряжала, орден Екатерины с нее сняла, чтоб на Андреевскую звезду заменить. Сняла, в карман платья положила и забыла. Потом горничная нашла, я и поехала по дворец в ту ж минуту возвращать. Государыня меня еще раз поблагодарила и хотела ленту эту на меня возложить, а я отказалась.

— Никак с ума сошла, племянница?

— Да почему же, дядюшка! Объяснить я государыне потщилась, что не ради наград о восшествии ее на престол хлопотала. Что обидно мне чистые мои интенции на ценности менять. Что я ради нее самой, и ничего мне не надо.

— Вот распотешила, доченька!

— И впрямь от удивления ничего сказать не найдешься. А для чего же ты, филозофка наша, старалась? Думаешь, монархам чувства твои потребны? Да он за деньги что хочешь купит, кого хочешь перед троном своим на колени поставит.

— Видно, о семействе родном воронцовском позабыла, Катерина Романовна. Императрица покойная одними деньгами твоей матушки покойной, царствие ей небесное, только и жила. Пока денег матушкиных, сурминских, у Воронцовых не было, чтоб ссужать цесаревну, ей подчас на стол собрать было нечего. Так-то! А вот больно ли императрица Елизавета Петровна Воронцовых отблагодарила? Сама, что ли, не знаешь?

— Что говорить, монархи все на одно лицо. Речи человеческие говорить — это когда власти нет, а пришла власть — знай, свою волю твори, на живых людей не оглядывайся, мертвых и вовсе не поминай, себя ублажай во всю мочь.

— Батюшка, но ведь взяла же покойная государыня сестриц моих старших во дворец малолетками совсем, ни в чем они отказу не знали. Как о родных заботилась.

— Как о родных, говоришь? А кто Лизавету полюбовницей великого князя сделал? Кто, чтоб своего племянничка да наследничка ублажить, о девке не подумал? Не могла государыня своего слова сказать? Не послушался бы ее кто? Или Лизавету, коль на то дело пошло, родному отцу прислать. А теперь-то куда со стыдобой такой? Где жить, как замуж отдавать — ведь не возьмет никто. Не возьмет!

— Да полно, Романушка, мало ли таких случаев при дворе бывало — обходилось ведь, устраивалось.

— И устроилось бы, с грехом пополам, кабы император на троне был, кабы его власть была. А теперь?

— Батюшка, государыня слово мне дала, что ничем Лизу не обидит, время придет — и ко двору пустит.

— Милость какая! Еще и благодарить за нее надобно, в ножки новой самодержице кланяться на старости лет! А кстати, самодержица-то твоя, Катерина Романовна, куда какой расчетливой оказалася. Как нужных да ненужных разобрала. И кто ж бы это ей так ловко подсказывал?

— А то и удивительно, Романушка, что никто. Пока сидела в великих княгинях, все, видать, готовилась да рассчитывала.

— О каком расчете вы говорите, дядюшка? Не такой государыня человек. Вот увидите, не такой!

— Ишь ты, опять в защитницы записываешься! А ты лучше, дочка, сама рассуди. О полюбовнике главном толковать нечего — наградами усыпан, и Александровский кавалер, и действительный камергер, и хозяин несчитанных душ, немереных земель. Мало того — достались ему Гатчина и Ропша в полное владение. Как преемнику.

— Батюшка, не повторяйте — это отвратительно, что он согласился. Он! Ропшу! Ведь говорят же, Алексей Орлов там, подушкой… А вот теперь хозяйничать там будет.

— Будет, будет, доченька, не сомневайся. Это ему в самый смак подвиг-то свой приснопамятный перед глазами видеть. Да Бог с ним! Все четверо его братцев немногим меньше получили.

— Сказывали, Алексей Григорьевич сам поместья-то выбирал. С государыней не соглашался, резоны свои представлял.

— Точно не знаю, а не удивился бы. Вот ты лучше посмотри — кого дальше-то государыня уважила: князя Волконского Михаилу Никитича да Никиту Ивановича Панина. Ты их среди заговорщиков видела? Михайле Никитичу до великой княгини дела не было, а наш Никита Иванович всеми силами от переворота отговаривал, да и не хотел государыню на престоле видеть. Не так разве?

— Погоди, погоди, братец, все ты разобрал да не все понял. С князем дело особое — против пруссаков воевал, потому и покойному императору неугоден был. Его ли не уважить, чтоб армия знала — иные у новой монархини мысли.

— А Никита Иванович с кем воевал, где победы одерживал?

— Никита Иванович новых мыслей о делах государственных держится, чрезвычайно среди дворянства почитаем. Не хотел государыни на престоле видеть — верно. Тем паче ублажить его надо. Вот откуда и титул у него графский на следующий день после переворота, и пенсион в 5 тысяч рублей в год. Как ему теперь против государыни интриговать? Разве что на манер нашей Катерины Романовны от пенсиона отказаться.

— Хитро, ничего не скажешь. Только такой же пенсион еще двое получили, не забыл, Михайла Ларионович? Князь Волконский да граф Кирила Разумовский. А уж за что братцу стародавнего фаворита такая честь, даже ты, канцлер, не придумаешь.

— И придумывать не надо. Чтобы все видели: преемница наша государыня не супруга покойного — государыни-тетушки. Кого та жаловала, тот и Екатерине Алексеевне друг.

— Уж скорей — старая любовь долго помнится.

— Может, и не без того. Хоть видится мне, новая императрица не больно-то чувствительна. Все только руками развели, как узнали, что заговорщики у нее по разрядам разделены. По разрядам и пенсионы, и дача. Вот наша Катерина Романовна только второй категории удостоилась, значит, ей пенсион годовой две тысячи и шесть сотен душ. Крепостных не захочет — получай деньгами 24 тысячи. Хлеще купеческого торга.

— Не сказала ты отцу ничего, Катерина Романовна. Что же ты-то выбрала, ни с кем из родных не посоветовалась?

— Не взяла я денег. И крепостных не взяла.

— Да ты что, врага себе в государыне нажить захотела? Знаешь хоть, что творишь? Себя не жаль, семью бы пожалела.

— Никита Иванович мне те же слова говорил.

— И что же?

— Порешила я список долгов мужа в Кабинет представить, чтоб оплатили их по векселям.

— Вот это уж лучше будет. А велики ли у князя долги?

— Государыниной дачи в обрез хватило.

— И то слава Богу. Глядишь, еще и по случаю коронации награждения будут. Только ума у тебя на это не хватит, вот беда. Ты гляди, как народ-то устраивается. Камердинер-то императора 7 июля с Орловым и Барятинским снюхался, 7-го не стало Петра Федоровича, а уж 8-го указом государыни ему вотчины в Ярославской губернии определены были. Вот тебе и граф Карнович! За дело, за дело государыня наша раскошеливается, не за филозофствование да умные разговоры. Куда уж до нее покойнику!

ПЕТЕРБУРГ Зимний дворец. Комнаты императрицы Императрица Екатерина II, камердинер Василий Чулков, княгиня Екатерина Дашкова

— Княгиня Дашкова, ваше императорское величество.

— Василий! Сколько повторять тебе — княгиня может входить в любое время без доклада. Для нее мои двери всегда открыты.

— Государыня-матушка, не моя в том вина — Екатерина Романовна велела. Непременно доложить велела.

— Маленькая упрямица! Что заставляет вас быть такой чинной? Когда вы приезжали ко мне во дворец с черного крыльца, к больной, еще не вставшей с постели, вы не думали о церемониях.

— Я приезжала к великой женщине, обижаемой судьбой и окружающими. Я надеялась облегчить ее положение и будущее. К тому же эта женщина была великой княгиней, а не самодержицей Всероссийской.

— Возможно, я ошибаюсь, но мне в ваших словах слышится укор, княгиня.

— Как можно, ваше величество!

— И вы словно сожалеете о тех временах?

— И это не так. Хотя…

— Что хотя? Договаривайте же. Между нами не должно быть недомолвок.

— В том давнем положении великой женщины разность между ею и обыкновенной придворной дамой была куда меньшей.

— Вы несносны, княгиня! Положительно несносны! Уж не ревнуете ли вы меня к моим новым обстоятельствам? Но это было бы слишком глупо!

— О, нет, государыня, если во мне и есть, как вы изволили выразиться, чувство ревности, оно относится только к возможности делиться мыслями и чувствами — не более того.

— Так что же вам мешает это делать сейчас? Я жду откровений. Они, как всегда, мне очень любопытны.

— Я думала о московских торжествах по поводу коронации, ваше величество.

— И что же?

— Какими им следует быть — не в смысле пышности, но как бы сюжета. Ведь это Господом данная возможность для новой императрицы заявить свое политическое кредо. Оно станет общедоступным и не потребует тех угодливых и своенравных истолкователей, которые способны придать каждой изначальной мысли прямо противоположный смысл.

— Но мы уже об этом с вами говорили. Вы сочинили их прожект?

— Нет, государыня, такой прожект превосходит мои слабые возможности. Я не имею опыта в подобных делах.

— Не боги горшки обжигают, княгиня. Так, кажется, говорят?

— Так, ваше величество. Но здесь речь идет не о простом горшке, а об изысканнейшем сосуде.

— Метафора хороша, но что вы предлагаете?

— Прежде всего участие подлинных литераторов, разделяющих вполне ваши взгляды, государыня, на просвещение. Век, который начинаете вы, войдет в Российскую историю как век Просвещения.

— Хорошая мысль! Но как вы себе мыслите претворить ее в жизнь? Надо приказать Штелину…

— Вот этого я более всего и опасалась, государыня! Якоб Штелин был нанят ко двору в незапамятные времена сочинять аллегории. Но это аллегории обо всем и ни о чем, как те, которые предложил вашему вниманию живописец Лагрене. Место на изображенном им троне может занять любой монарх, а одна и та же муза станет нести атрибуты комедии, трагедии или фарса, ни в чем не меняясь.

— Но чего же еще вы требуете от искусства?

— Многого, ваше величество. Литератор способен вложить в свое сочинение подлинную идею вашего наконец-то наступившего царствования, которая заявила бы народу и всей Европе о ваших необыкновенных замыслах. И он же поможет живописцу — не придворному моднику, искушенному на одной лести, а Живописцу сочинить соответствующую композицию.

— Вы имеете кого-то в виду, княгиня? Но я уже назначила ответственным за все московские торжества фельдмаршала Никиту Трубецкого. Каким образом вложить в его голову подобные многосложные идеи?

— Нет ничего проще, государыня! Осмелюсь напомнить, что князь Никита Юрьевич был великим другом самого Антиоха Кантемира. Мало того, что сей оригинальный поэт пересылал ему из-за границы все свои сочинения, но и посвятил князю замечательнейшую оду «О воспитании» и сделал это не в России, а оказавшись в Париже.

— Любопытно. Что же, он видел в фельдмаршале единомышленника?

— О да, государыня! А Кантемир был очень требователен в вопросах нравственности. Князь не давал ему поводов для сомнений.

— И вы считаете целесообразным познакомить князя с вашей программой?

— Государыня, у меня нет никакой программы — это ваши мысли, которые вы находили возможным мне высказывать, а я была счастливой их слушательницей. Князю достаточно рассказать суть дела. К тому же, я не успела вам сказать, Михайла Матвеевич Херасков, служащий в Московском университете, — пасынок князя. Херасков осиротел двух лет и едва ли не с тех самых пор воспитывался в доме князя, который женился на вдове господаря валашского.

— А, это проливает новый свет на князя.

— Но и этого мало. Херасков принял к себе в дом юного малороссиянина Ипполита Богдановича, о котором говорят, что он выказывает редкие стихотворные способности.

— Еще один способный сирота?

— Не знаю, сирота ли. Десяти лет он был зачислен на службу, где Херасков обратил на способного мальчика внимание и не ошибся.

— Напомните мне в Москве обратить внимание на все это семейство, княгиня.

— Сделаю это с величайшим удовольствием, ваше величество. Однако, если я не испытываю вашего терпения, я еще не кончила.

— Хотя вы меня вполне убедили, дорогой друг, я с удовольствием слушаю продолжение.

— Оно в имени, которое хорошо вам известно, ваше величество. Вы помните журнал «Полезное увеселение» за 1760 год?

— Я не охотница до загадок, княгиня.

— Нет, нет, государыня, я только апеллирую к вашей памяти. Думаю, вы обратили внимание на изящные стансы «Не должен человек» и «Будь душа всегда спокойна»? Это творения супруги господина Хераскова Елизаветы Васильевны, нашей преотличнейшей российской поэтессы.

— Отлично. Остается передать фельдмаршалу главный замысел, и он претворит его в жизнь вместе со всеми своими домочадцами.

— О, вы иронизируете, ваше величество.

— Нисколько. Мне пришло в голову, что господину фельдмаршалу надо вообще предоставить полную свободу. Пусть он выразит до конца все свои помыслы.

— Но если они не во всем совпадут с вашими мыслями, ваше величество?

— Ничего страшного. Напротив — это будет программа московского дворянства безо всяких ограничений. Я узнаю их стремления, а дворянство убедится в том, что приобрело в моем лице одинаково с ним думающую правительницу. Разве не так, княгиня?

— Превосходное решение, государыня!

— Вот только отстранять господина Штелина от московских торжеств не следует. Он давно превратился в своего рода символ российского самодержавия. Пусть все остается как было, но мы его полностью подчиним фельдмаршалу. Надеюсь, князь найдет способ использовать старика и, во всяком случае, не обидеть.

— Нужно ли князю подобное осложнение?

— Князю нет, императрице — да.

МОСКВА Дом князя Никиты Трубецкого Князь Н. Ю. Трубецкой, И. И. Бецкой

— Рад, душевно рад, племянничек, тебя в Москве видеть. Надолго ли, Иван Иванович?

— С письмом я к вам, дядюшка. От самой государыни Екатерины Алексеевны.

— Государыни, говоришь?

— От ее императорского величества ввиду предполагаемых в Москве коронационных торжеств.

— Да-с, посчитать, так до восьмого монарха в жизни дожил. Сказать, самому не верится.

— Осьмого? Полноте, дядюшка, откуда столько?

— Сам сочти, не поленись. На свет я пришел годом позже, что государь Петр Алексеевич из Великого посольства в западные страны возвернулся. Крови-то што, слез кругом было, батюшка сказывал. Едва Москва той кровушкой да слезами не захлебнулась.

— Полноте, дядюшка, Петр Великий монархом был справедливым и корабль империи Российской по верному курсу развернул. Иначе никак нельзя было.

— Нельзя? А как с душами невинно убиенных быть?

— Как же невинно, коли против законного императора руку поднять осмелились?

— Законного, говоришь. То-то и оно, что нет такого закона единого, чтобы самую правду утверждал. Петр Алексеевич младшим сыном государя Алексея Михайловича был, да еще от второго брака.

— Но для России ум его более значил.

— Ну, а как ты в уме мальчонки десятилетнего разберешься? По закону-то престол одному Иоанну Алексеевичу надлежал. О младшеньком и речи не было.

— Так ведь была! Само же шляхетство за Нарышкиных встало. Не так разве?

— То-то и оно, что не так. Нарышкины за Нарышкиных встали. Многонько их тогда при дворе было. В силу войти не успели, разбогатеть тоже, а все возле государыни-сестрицы Натальи Кирилловны скопом держались. В нужную минуту свое дело кровное и устроили.

— Какое дело, дядюшка?

— Оно и видно, что ты, Иван Иванович, как в заморских краях родился, так и ума там набирался — обстоятельств российских не ведаешь. Да и не сказал бы я тебе ничего, кабы не твоя с новой государыней близость. Ей может пригодиться, да и тебе самому при случае не помешает. Так вот, Иван Иванович, объявили Петра Алексеевича царем, когда еще Федор Алексеевич не скончался. Вся семья царская в скорби да отчаянии пребывала, а Нарышкины поторопились.

— Быть того не может!

— Вишь ты какой — в кипятке купанный: не может! Хочешь, старых придворных порасспроси, кто тогда при смертном одре Федора Алексеевича пребывал. Скажут тебе, один князь Одоевский да царица Марфа Матвеевна. О царице что говорить — девочка совсем, замужем, дай Бог, месяц-другой побыла. Она тогда от страха да горя совсем с ума тронулась. А князь Одоевский по-родственному батюшке, да и не ему одному, рассказывал. Тогда вся семья царская против Нарышкиных и встала, стрельцы за нее поднялись. На том только и замириться удалось, чтоб братьям обоим править. Вот и был Петр Алексеевич первым в жизни моей государем. При нем я и на службу в Преображенский полк вступил.

— Изумили вы меня, дядюшка, как есть изумили.

— Изумил! Ты в прошлое российское всмотрись — еще каких чудес насмотришься. А монархи-то дальше один за другим пошли: Екатерина Алексеевна мелькнула со всеми ее амантами, рассмотреть ее толком не успели. За ней сынок убиенного царевича Алексея Петровича — Петр II — тоже недолго процарствовал. Куролесил больше по молодости лет. Долгоруковы им, как игрушкой какой, вертели. При императрице Анне Иоанновне я, почитай, во всех войнах участвовал, роздыху не знал. За ней — император Иоанн Антонович.

— Что вы, дядюшка, о дитяти говорите! Правила-то тогда принцесса Мекленбургская.

— И она империей не правила — где ей было! А все время венчанным да всеми законами признанным императором обозначать следует. Хочешь не хочешь, был в России законный император, и спорить нечего.

— Что же тогда выходит, в Бозе почившая императрица Елизавета Петровна незаконно на престол отеческий вступила? Дядюшка, да вас слушать-то боязно!

— Ишь какой боязливый, даром что в Швеции родился. Слыхал я, вояки там отменные вырастают. У тебя по матушке-графине ихняя ведь кровь.

— Полноте, дядюшка, поле битвы с дворцом не сравнишь.

— В том твоя правда: во дворце опаснее. А о Елизавете-то Петровне сам рассуди: младшая дочь младшей ветви дома царского и законный император из старшей ветви, к тому же мужескому полу всегда предпочтение на престолах перед женским отдавалось. Тут уж плох ли, хорош ли монарх, а всегда по закону у наследника более прав, чем у наследницы.

— Вы так же и о государе Петре Федоровиче рассуждаете?

— Ничего я о нем не рассуждаю. Был он для меня седьмым монархом, кому я присягу давал, а теперь вот государыня — осьмая.

— Дядюшка, так ведь и я вас немногим моложе — погодки мы. Так что литанию сию высокую сам прочесть могу.

— Не с той стороны только. Да вот и теперь, вишь, какой узелок с императрицей завязался. Расскажи-ка ты мне задним числом, что это про тебя злые языки болтали, будто амурничал не в меру с принцессой Иоганной Ангальт-Цербстской. Да и по какой причине принцесса в те поры без супруга законного в Париже объявилася?

— Э, дядюшка, что там прошлое-то ворошить! Не ладила принцесса с супругом, в разводе как бы с ним жила — одно слово, обязанностей супружеских исполнять он не мог. Болел ли чем, от рождения ли, кто знает.

— Супруг не мог, а супруга в отдалении от него понесла?

— Так уж случилось.

— Известно, грех да беда на кого не живет. Поди, к законному супругу рожать полетела?

— А что делать-то было?

— Помню, помню, как тогда родитель твой гневался, тебя из Европы в Россию немедля выписал.

— Вы людей знаете: чего не надо приплетут.

— Люди-то? Они такие: правду за версту под землей учуют.

— Я не о правде — о сплетнях.

— Понимаю. Как не понимать. На то и пословица: нет дымка без огонька. До сих пор не пойму, и как это ты, Иван Иванович, исхитрился дочку-то принцессину за наследника престола Российского сосватать? Какие такие слова для императрицы блаженной памяти Елизаветы Петровны сыскал? Она, покойница, не из легковерных была: вид один, а так, все себе на уме.

— Разве что больше о характере принцессином рассказывать мог.

— Которой принцессы-то: старшей али младшей?

— Младшей откуда мне знать было, а принцесса Иоганна время от времени письмами жаловала, не забывала.

— Верно люди говорят: первая любовь долго помнится.

— Полноте, дядюшка! Слова-то вы какие говорите.

— Слова-то самые что ни на есть людские. Вознесены мы в сей жизни на разные высоты богатства и знатности, а суть природы человеческой едина остается.

— Но все же тонкость чувствования…

— Не охотник я до измышлений пиитических. Солдат я, хоть на гражданской службе и давненько. Главное, так полагаю, отправила тебя государыня императрица невесту сюда привести вместе с родительницей.

— Удостоился я такой доверенности.

— И ты родительницу государыни нашей уговорил, в Петербург привез, свадьбы дождался и с принцессой Иоганной обратно в европейские края уехал. Невесте сколько лет-то было, Иван Иванович?

— Пятнадцать годков набежало.

— Вона! Мне так целая жизнь показалась. И то сказать, уезжал — нам обоим под пятьдесят было, а теперь уж крепко за шестьдесят перевалило. Старики мы, выходит, племянничек, как есть старики. Только что хорохоримся. Да, о приказании императрицы ты мне ничего не сказал.

— Заболтались мы, дядюшка, а письмо куда какое важное. На словах скажу, государыня императрица желает в Москве по случаю коронации ее величества великое празднество устроить с шествием костюмированным, с оказами разными, на холстах писанными, с триумфальными вратами по пути следования кортежа, с угощением великим для простого народа.

— Как при коронации императорской положено. Знаю, Иван Иванович, и все сделаю.

— Но это не все, дядюшка. Главное для ее императорского величества, чтобы через те оказы и шествия намерения ее царствования прояснены для простонародья и для образованных людей проявлены были. А намерения эти — просвещение нашего народа, искоренение всех пороков общественных, торжество справедливости и правосудия.

— Так это господина Штелина звать надобно — он все как есть распишет. Должность у него такая. Каждого монарха как положено представит.

— И снова, дядюшка, намерений нашей государыни так просто не разгадать. Намеревается она предоставить вам возможность изложить программу монаршьего правления, как она шляхетству российскому видится. Кому как не вам знать, какие надежды просвещенное шляхетство на власть императорскую возлагает. Государыня о том вам написала, но и изустно передать велела, что ни читать, ни проверять замыслов ваших не будет, а целиком на свое шляхетство полагается, которое в лице ее свою подлинную благодетельницу и радетельницу обрести может.

— Озадачил ты меня, Иван Иванович, ничего не скажу. За честь премного благодарен, хоть и не больно уразуметь могу, почему мне она досталась.

— Государыне известно, сколь тесная дружба и доверие связали вас с покойным пиитом нашим Кантемиром.

— А отколе государыне талант Антиоха Дмитриевича известен стал? Ведь по сей день ни стихов его, ни тем паче сатир выдруковать не пришлось. Не по нраву они монархам приходились. Последний раз Антиох Дмитриевич сатиры свои, переделав несколько, посвятил всерадостному восшествию на престол императрицы Елизаветы Петровны. Благодарность получил, а книг нет как нет.

— Государыне в списках сатиры Кантемировы давно знакомы. Особо похваляла она сатиру седьмую — о воспитании, вам, дядюшка, персонально дедукованную.

— Польщен и тронут, однако в одиночку за такой прожект приниматься не стану — помощники нужны.

— И в этом государыня вам полную свободу дает: ни спрашиваться у нее, ни советоваться нужды нет.

ПЕТЕРБУРГ Зимний дворец, личные апартаменты Екатерины II Екатерина II, канцлер М. И. Воронцов, А. Г. Орлов

— Позвала вас, Михайла Ларионович, для великой конфиденции. Совет мне ваш нужен.

— Ваш покорнейший слуга, государыня.

— Вы знаете, что у меня состоялся разговор с Алексеем Петровичем Бестужевым-Рюминым.

— Ваше императорское величество, не в моих правилах заниматься сыском, да еще в отношении императорской особы.

— Полноте, какой сыск — слухом земля полнится. Я была рада вернуть графу свободу, состояние и возможность быть полезным престолу. Пострадал он из-за преданности мне, и я не могу этого не ценить. Вы согласны?

— Я весь внимание, государыня.

— Так вот, Алексей Петрович среди множества советов по поводу нынешнего положения государства дал один, которому я, откровенно говоря, не знаю, стоит ли следовать. Граф ранее не знал Григория Григорьевича, но, познакомившись с ним сейчас, отдал в полной мере должное и его заслугам перед престолом, и его уму, и его дипломатическим способностям.

— С ним трудно не согласиться, ваше величество. Григорий Григорьевич редкий человек и к тому же совершенно преданный вам.

— Вот видите! Но Алексей Петрович не ограничился личными восторгами — он посоветовал мне вступить с Григорием Григорьевичем в брак и даже совершенно открыто. Что вы скажете на это?

— Государыня, супружеский союз — дело брачующихся.

— Вы не поняли меня, Михайла Ларионович. Здесь нет и не может быть разговора о чувствах. Выгоден ли в данном случае брак для Российского государства? Как по-вашему — укрепит ли он доброе отношение граждан к своей императрице или — напротив. Я жду совершенно откровенного ответа, мой канцлер.

— Ваше императорское величество, я никогда не кривил душой, говоря с самодержцами и тем более с вами. Разрешите вам напомнить: совершенно такой же совет Бестужев-Рюмин давал вашей покойной государыне-тетушке сразу после ее вступления на престол.

— Елизавете Петровне?

— Да, блаженной памяти императрице. Вы знаете, как была в ту пору наша семья близка к покойной государыне. Мы отлично знали и графа Алексея Кирилловича.

— Речь шла о Разумовском?

— О нем. Бестужев убеждал покойную государыню, что подобный брак утвердит ее положение на отеческом престоле, позволит избежать вольных суждений и позволит должным образом отблагодарить графа за его преданность.

— Он говорил со мной теми же словами.

— Только я не договорил об одной подробности. Это был не первый совет Бестужева-Рюмина. Сначала он посоветовал государыне не возвращать из ссылки попа одной из московских церквей, которого подозревали в совершении тайного венчания Елизаветы Петровны.

— Подозревали или?..

— Ваше императорское величество, речь могла идти и о крещении детей покойной императрицы от графа Разумовского. Я не считал себя вправе вдаваться в такие подробности.

— Подлинная добродетель для придворного. Но почему же последовал второй совет, как я понимаю, о браке?

— Я принужден вас возвращать к делам давно минувших дней, ваше величество. Бестужев выступал против цесаревны Елизаветы Петровны. Ему любой ценой надо было завоевать симпатии и ее самой, — а это было совсем нелегко! — и ее ближайшего окружения. Разговор о браке делал его союзником графа Разумовского и всю его многочисленную родню. В конце концов, он не был неприятен и императрице.

— Хотя государыня-тетушка и не последовала приятному совету.

— И была совершенно права. Морганатический брак только бы связал императрицу, и она бы многое потеряла в глазах остальных европейских государей. К тому же, будучи не замужем, царствующая особа всегда оставляет для других держав перспективу царственных союзов. Тогда мы очень подробно говорили об этом с государыней.

— Это и есть ваш ответ. Он дает серьезную пищу для размышлений. Я от души благодарю вас за откровенность, мой канцлер. А, да вот и Алексей Григорьевич! Как кстати.

— Я был вам нужен, ваше величество? Вам ничего не стоило за мной послать, и для меня нет расстояний, чтобы я сразу же не очутился перед вами, готовый к услугам и рабски преданный.

— Благодарю вас за верную и безотказную службу, Алексей Григорьевич. Вы еще не раз ощутите плоды моей благодарности, но сейчас я хотела бы поговорить с вами о другом. Ваш старший брат так и отказался ото всех наград и даже чина? Он не изменил своей позиции? Мне было бы так приятно порадовать вашего папиньку-сударушку.

— Нет, ваше величество, и с ним бесполезно на эту тему говорить. Вы же знаете, Иван вступил в военную службу шестнадцати лет, служил очень недолго, вышел в отставку фурьером и теперь его стесняет даже милостиво пожалованный вами чин капитана Преображенского полка. Другое дело — поместья. Мы рано потеряли отца, и Иван нам его заменил, занявшись всем орловским хозяйством. Чем больше у него земель, леса, пашен, тем он счастливее.

— Ну, что ж, попробуем удовлетворить его скромность.

— Но это, вероятно, не главный вопрос, государыня?

— Почему вы так думаете?

— Передо мной у вас был канцлер Воронцов, и, встретившись со мной в переходе, он явно смешался и отвел глаза.

— Не знаю, какие у канцлера были для этого основания.

— И у вас был раньше былой канцлер.

— Да, Бестужев. И вы знаете тему его разговора?

— Может быть, он очень долго уговаривал Гришу поднять вопрос о венчании.

— Даже так?

— Еще недавно эта тема вас трогала. Так что Бестужев мог только поддержать нас в наших общих мечтах. Что же касается Михайлы Воронцова, он не любил нас, как и его племянница.

— Оставимте канцлера в покое. Я долго думала над нашими былыми планами и полагаю, что в настоящее время они неуместны.

— Неуместны? После того как мы…

— Не продолжайте, Алексей Григорьевич. Брак — это не плата за услуги. Я имела в виду подготовку к коронации, самые коронационные торжества. Во-первых, они должны спокойно пройти.

— А потом былые планы окажутся и вовсе несвоевременными.

— Я не говорила этого и очень попрошу вас не огорчать Гришу вашими — не моими! — выводами. Всему свое время, Орлов. Всему свое время…

МОСКВА Дом князя Н. Ю. Трубецкого Н. Ю. Трубецкой, М. М. Херасков

— Ну, здравствуй, Михайла, здравствуй. Давненько не видались. Врать не хочу, скучал по тебе и твоему семейству, а о матери и толковать нечего — каждый, кажись, Божий день тебя поминает.

— Батюшка, Никита Юрьевич, оповещены были о вашем приезде, со дня на день ждали.

— Вот видишь, на старости лет какая честь твоему вотчиму: верховный маршал при коронации государыни!

— Душевно рад, батюшка, хотя по вашим заслугам достойнейшего человека государыня и выбрать не могла. Одно мне, признаюсь, удивительно, как ее величество выбор такой правильный сделала. Ведь к партии ее вы никогда не прилежали, с амантами ее не кумились.

— С Кирилой Разумовским да с Орловыми? Упаси, Господь! Я всю жизнь тому самодержцу служил, которому присягал.

— То-то и оно, а ведь с покойным императором блаженной памяти Петром Федоровичем все непросто получилось.

— Вот и ошибаешься, друг мой. Так просто, что оторопь берет. У тебя тут посторонних нет ли? Ушей лишних, сам знаешь, нам не надобно. Да и без супруги твоей обойдемся. Умная женщина Елизавета Васильевна, добрая, а все не бабьего ума это дело.

— Нет, батюшка, Лиза ко всенощной пошла. Не думали мы, что вы так скоро из Петербурга доберетесь. На завтра вас ожидали, да и то разве что под вечер.

— Скоро! При такой езде до царствия небесного вмиг долетишь — крестным знамением осенить себя не успеешь. Не поверишь, на девятый день июля тронулись, везде на подставах лошади свежие, кушанье приготовлено отменное. Да решил я на своих конях ехать. Они мне здесь понадобятся — не ямских же брать. Вот роздых им и давал. Да и в поезду у меня народу не счесть. Живописцов и тех с собой привез.

— Пошто, батюшка, в Москве своих предостаточно.

— Может и предостаточно, да не таких. Не я им смотр производил — Иван Иванович Бецкой обо всем беспокоился.

— Иван Иванович, дядюшка-то наш? Как он?

— Наиважнейшая персона во дворце, доложу я тебе. Государыня с ним в послеобеденные часы запирается, не скажу, о чем толкуют, а времени вместе много проводят.

— А художники на что?

— Для ворот триумфальных. Тут и архитекторы понадобятся.

— И их привезли?

— А что, здешними не обойтись?

— Обойдемся. Чай, не на века строить будем. Времянки, одно слово. Только, батюшка, вы любопытство мое простите, как же дело такое во дворце сделалося, чтоб принцесса Ангальт-Цербстская вместо законного российского императора, внука родного государя Петра Великого…

— Нишкни, Михайла! И какой у вас, Херасковых язык опасный. Был император — нету императора. Ничего не вернешь. А от разговоров таких одна опасность.

— В Москве толковали, будто княгиня Дашкова молодая с супругом своим князем Михайлой Ивановичем немало тому способствовала. Статочное ли дело?

— Суетилась, это верно. Да она уж давно на великую княгиню как на образ святой смотрела. Все разговоры умные вели, про филозофию толковали. Государь либо на плацу пропадает, либо за столом куролесит. Уж чего только, Господи прости, не придумывал покойник, чтоб норов свой потешить. Может, и супруга в злость его приводила. Он назло ей дурачился да глупости всякие говорил. Все молчал, одна Дашкова за великую княгиню вступалась.

— При всех?

— Да как! Иной раз такое молвит государю, оторопь возьмет: ну, быть беде. А он, голубчик, ничего. Только головкой покачает да ручкой махнет. Любил крестницу, все ей спускал.

— А что вы, батюшка, сказали: «суетилась»?

— На мой разум, великую княгиню подзуживала, с офицерами гвардейскими толковала. Сам на сам с великой княгиней в карете помчался в полки гвардейские — присягать их заставить.

— Да разве одного этого достаточно?

— Во дворце-то? Ино может и хватит. Только тут великая княгиня иначе себя обезопасила. Так мне мнится, потихоньку от Дашковой с Орловым дело повела. Их в гвардии любят. Забулдыги великие: все бы им кутить да веселиться.

— Сказывали, и Кирила Разумовский на ее сторону переметнулся?

— Переметнешься, коли в Тайном приказе побываешь.

— Граф Кирила?

— Он самый, голубчик. Сначала у государя в подозрении оказался.

— Брат фаворита?

— И все-то тебя дивит, Михайла. Совсем в своей первопрестольной от придворной политики отвык. Что из того, что брат? И фаворит бывший, и братец с великой княгиней махался.

— До Орловых, выходит?

— До ли, после ли — со свечой в ногах не стоял, врать не буду. А только весь двор известен был. Не столько граф о великой княгине, сколько великая княгиня о нем вздыхала.

— Вот новости!

— Теперь уже и не новости. Государь арестовал графа Кирилу, в канцелярии подержал, допросам подверг, а там и выпустил. Одного не рассчитал: так хитрый хохол перепугался, что тут же с братьями Орловыми дружбу завел и в пользу своей былой амантки интриговать начал. Там и Теплову досталося. Тоже отведал тюрьмы да допросов, на сторону великой княгини сразу и перешел. Да все это, друг мой, дело прошлое. О будущем надо думать. Государыня мне не просто коронацию препоручила. Ее воля — чем народ российский облагодетельствовать хочет. В картинах да представлениях показать.

— Помнится, при Петре Великом так уже было…

— Верно, и ты мне, друг мой, в том очень даже помочь можешь.

— Чем же, батюшка?

— В сочинительстве, друг мой. Ты вот питомца своего хвалил — вирши его и впрямь ловкие показывал.

— Вы о Богдановиче, батюшка, думаете?

— Молод он, чтоб мне имя его запоминать. Твое дело старику подсказать. В дом ты еще его к себе взял.

— Богданович и есть, Ипполит Федорович.

— Из каких будет?

— Из шляхты малороссийской, только что родители его приупадли — состояния никакого. Одна надежда на службу.

— Вот ему служба и будет. Он сейчас при каком занятии?

— Только что университетский курс с большим успехом закончил, надзирателем за университетскими классами назначен. В Переволочне места его родные, близ Кременчуга.

— Ну, об этом мне знать ни к чему. Чин какой?

— Армейских полков прапорщик.

— Вот и ладно. Можно в Комиссию по торжествам взять — с почету какого службу начнет! — всяк, поди, позавидует. Еще кого протежировать станешь?

— Лейб-гвардии подпоручика Алексея Андреевича Ржевского.

— Кто таков? Фамилия, правда, древняя — от князей Смоленских.

— Так и есть, батюшка. Молоденек, но нашего складу мыслей и стихи преотличные слагает. Поди, удивлю вас, коли скажу, что и супруга его в стихотворстве ему не уступает. Дочка графа Федота Каменского.

— Каменского? Не того ли гоф-юнкера, что при государе Петре Великом мундшенком при дворе состоял?

— Его самого. А братец госпожи Ржевской, граф Михайла Федотыч, в Шляхетном корпусе при императрице Анне Иоанновне воспитывался, позже волонтером во французскую армию вступил.

— Что ж, семейство почтенное. Так мы и твоего Ржевского в Комиссию возьмем, а боле народу, пожалуй, и не понадобится. Все вместе умом-то и пораскинем, как государыне угодить.

— Хорошо-то как, батюшка, что у вас все с ее императорским величеством заладилось. А то мы большое опасение имели: раз покойный государь император вас всего так отличал, не вышло бы какого неудовольствия высочайшего в новое правление.

— Да-с, ничего не скажу, отличал меня его императорское величество. На плацу всегда рядом с собой держал. Куда больше — в полковники Преображенского полка произвел. Шутка ли! В Совете заседать посадил. Что ни день, собираться в личных апартаментах приходилось. Уважение великое оказывал.

— Вот о том и думали, чтобы с рук прошлое-то сошло.

— Ни словечком государыня меня не попрекнула. Оно верно, что с полком Преображенским расстаться пришлось.

— Сменили вас батюшка?

— Ни-ни! Государыня учтивейшим образом просила, чтобы самовольно ей лично полковничество уступил. Что делать-то было? Уступил, а государыня публично за любезность такую меня благодарила, за одолжение, мол, великое с моей стороны.

— Что ж, можно и так.

МОСКВА Дом князя Н. Ю. Трубецкого Д. Г. Левицкий, Н. Н. Трубецкой, А. А. Ржевский, И. Ф. Богданович, М. М. Херасков

Верно Теплов Григорий Николаевич говорил: Москва да Петербург как две страны разных. Порядок иной, дома иные, к говору и то привыкнуть надобно. В Москве каждое слово выпевают, в Петербурге оборвать торопятся. То ли время берегут, то ли собеседника уважить боятся. Все комком да швырком. Подъезды все на улицу выходят. Коли во двор, так петербургский двор на французский манер разделен: цветники да проезд для экипажей. Подъехал, сошел, и уж коляски след простыл — один швейцар в поклоне гнется: чем помочь, как доложить.

В Москве во двор въедешь, тут тебе и служба, и людские, и поварня дымится, конюшня — кто лошадей чистит, кто навоз гребет. У подъезда хоть на ночь экипаж оставляй — никому как есть дела нет. Летним временем двери и вовсе отвором стоят. Дорогу знаешь, сам в покоях хозяев найдешь. Слуги то ли спят, то ли выходить не торопятся. На Украйну нашу похоже: всем лень, всех в дрему клонит.

Вот у князя Никиты Юрьевича Трубецкого дом петербургский — как есть дворец. А в Москве, между Большой Никитской да Тверской, усадьба целая. Григорий Николаевич с письмом велел непременно быть, сыну фельдмаршальскому представиться — Николаю Никитичу. Книги кое-какие передать не то что в тайности, а чтоб в глаза особо не бросаться. Лакея еле дозвался, себя назвал: «Ждут-с вас, господин Левицкий». Даже в жар бросило — любезность такая!

Через анфиладу повел, полы что зеркало, а меблировки мало. Ее, сказывали, и во дворцах императорских недостает. По весне в Царское Село соберутся, из Зимнего дворца всю мебель везут, акромя разве кроватей. С теми обходятся. Так и картины прихватывают. А к осени со всем грузом обратно. Потерь да поломок не счесть. В анфиладе у князя Никиты Юрьевича мебель и новомодная французская, и та, что государя Петра Великого не иначе помнит. Видно, хозяева о доме не больно пекутся.

В угловой гостиной сине от дыма трубочного. Молодых людей множество — кто за столами на бумагах планы чертит, кто на диванах сидючи спорит.

— Вы и есть господин Левицкой? Рад познакомиться. Об образе мыслей ваших слыхал, о просвещенности тоже. Льщу себя надеждой, друзьями будем.

— Осчастливить меня хотите, князь Николай Никитич. Не знаю, сказывал ли вам Григорий Николаевич, что по занятию своему я всего лишь живописец.

— У нас художников, господин Левицкой, немало. Евграф Чемесов — полагаю, видели его преотличнейшие гравюры. Федор Степанович Рокотов — в мастерстве портретном немалых успехов достиг. Кокоринов — архитект, что Академию художеств в Петербурге строит. А вы по какому ведомству служите?

— Ни по какому, ваше сиятельство.

— Ну, в этом батюшка вам поможет или кузен мой Бецкой Иван Иванович.

— Боже избави, ваше сиятельство, протекции я не ищу, но одной лишь независимости душевной и служебной.

— Вот славно! Простите мою бесцеремонность, но не стесненные ли обстоятельства материальные побудили вас обратиться к занятиям живописью?

— Я не скрываю, что стеснен в материальных средствах, однако не настолько, чтобы зарабатывать себе на пропитание. Живопись — скорее для меня призвание душевное. Небольшие земли на Полтавщине позволили бы мне существовать безбедно.

— Григорий Николаевич поминал, что батюшка ваш отличается в художестве и достаточно известен как отменный гравер.

— Значит, ваше сиятельство, не слишком известен, коли для вас проявился лишь через рекомендацию любезнейшего Григория Николаича.

— О нет, господин Левицкой, это всего лишь свидетельство моей неосведомленности в делах художественных. Я слишком предан занятиям литературным. Мой удел — стихи, кои удается мне сочинять с переменным успехом, и переводы французские.

— Я слышал, ваше сиятельство, преимущественно филозофические.

— Вы правы, энциклопедия французская занимает мое воображение. Я полагаю, господин Левицкой, без всеобщего просвещения народа Россия никогда не освободится от уз рабства, кои сковывают и ее мысль, и ее волю. Каждый человек должен приходить на свет с равными правами, даваемыми ему государством, как их дает ему Господь Вседержитель и Натура. Но в жизни своей ему предстоит все силы полагать на усовершенствование своей нравственности, на противостояние миру соблазнов и всеобщего зла.

— Совершенно разделяю ваши взгляды, ваше сиятельство.

— Мы на это и рассчитывали, друг мой. Разрешите мне ввести вас в наш круг. Господа! Перед вами господин Левицкой, которого столь усиленно рекомендовал нам Григорий Николаевич Теплов. Первое самое короткое общение с господином Левицким убедило меня в том, что мы будем иметь в его лице единомышленника и друга. Так вот, господин Левицкой, я представляю вас Алексею Андреевичу Ржевскому, Ипполиту Федоровичу Богдановичу и прежде всего Михайле Матвеевичу Хераскову. Если все мы можем себя причислить к начинающим литераторам, то Михайла Матвеевич уже прославился изданием поэмы «Плоды наук» и «Храм славы», трагедии…

— «Венецианская монахиня», не правда ли?

— Вам довелось ее читать?

— И с превеликим удовольствием.

— Автор может себя чувствовать только польщенным, тем более, что вы, как мне сказывали, петербургские жители и только что приехали из северной столицы.

— Это правда, как правда и то, что театралы петербургские наслышаны о постановке на сцене московской иронической поэмы господина Хераскова «Безбожник».

— После этого я и вовсе не сомневаюсь, что нам будет легко вместе работать. Вы знаете, о чем идет речь, господин Левицкой?

— В самых общих чертах, ваше превосходительство.

— Более частные нам предстоит сейчас определить. Итак, господа, торжество, которое мы должны сочинить, явит зрителям всю программу наступающего царствования.

— Программу? Но разве самодержцы имеют какие-либо программы, кроме неограниченного пользования властью?

— Так не бывало, но по желанию вступившей на престол самодержицы именно так впредь быть должно. Я предлагаю, господа, тему обещания мирного царствования ради развития промышленности, сельского хозяйства…

— И всех видов искусств!

— Непременно внимание к юношеству, ибо только ему достанется пожинать урожай сего благого посева…

— Но это следует превратить в фигуры аллегорические, как, например, «роскошь и праздность запрещенные». Такое изображение возможно, господин Левицкой?

МОСКВА Ивановский монастырь, что в Старых Садах. Покои художников А. П. Антропова и Д. Г. Левицкого Д. Г. Левицкий

Свершилось! Князь Никита Юрьевич так и сказал: великий, мол, век начался. Не было еще такого государя, кроме Петра Великого, чтоб так к просвещению прилежал, о народе думал, права и законы восстанавливать хотел. Где такое видано, что монарх у своих подвластных советов просил, о действиях своих с ними вместе обдумывать хотел. А вот государыня захотела. Будучи в Петровском, на въезде в столицу, сколько раз инкогнито в Москву ездила. Своими глазами, как столица древняя живет, увидеть. И убранство праздничное посмотреть. Где поправить велела, где для увеселения народного музыкантов да певчих разместить. Во все сама войти пожелала.

В субботу, двенадцатого сентября, торжественный въезд в Москву назначен был. С утра сколько раз дождь начинался, к середине дня и вовсе разошелся. Старики говорят, такого потопа не упомнят. Ветер — на ногах не устоишь. С всадников плюмажи срывало. Лошади иной раз останавливались. Тут уж как разберешь все особенности убранства. Поди, за стеклами карет и вовсе ничего не видать.

А смотреть было на что. Вдоль всей Тверской — елки стриженые шпалерами. На перекрестках — фигуры резные, гирлянды цветочные. Перед Кремлем у ворот триумфальных митрополит Тимофей государыне речь поздравительную произнес. Сказывал Никита Юрьевич, государыню, как ни берегли, всю измочило. Туфельки в воде. А ведь словечком не подосадовала. Будто все стихии по ее воле разыгрались.

На ворота наши государыня посмотрела. Портрет ее величества во всех императорских регалиях написан. Улыбнуться изволила: мол, словно уже в завтрашний день смотрит. Чуть дождь поутих, художники к живописи своей побежали. Боялись, не смыло ли. Спасибо служители присмотрели: только перед появлением ее величества открыли, а так все под навесами да под рогожами держали. Обошлось…

Ввечеру потише стало, а уж в пять утра приглашенные во дворец кремлевский собираться начали. Никита Юрьевич распорядился, чтобы каждому свой час — толчеи бы не случилось. Народу видимо-невидимо, весь дворец наполнили. А как иначе — шляхетство со всей России съехалось, и государыня всем честь оказать пожелала.

В восемь часов войска на Ивановской площади выстроились, а двумя часами позже процессия из дворца в собор Успенский тронулась. Богатство такое, как в сказке. Все в золоте да каменьях драгоценных переливается. Солнце бы, выглянуло, ослепило. Айв серый день глаза жмуришь.

Процессия без государыни пошла. Ее императорское величество во дворце осталась, где первое благословение священства приняла. Регалии императорские перед ней выложили. Из дворца выйти изволила — ни тесноты, ни народу простого. Все чинно, благолепно. На ступенях собора архимандриты да архиепископ Новгородский крест государыне поднесли для целования, водою святою окропили. Государыня к престолу царскому проследовала, порфиру и орден Андрея Первозванного на себя возложила, корону собственноручно надела. При том на Красной площади солютация произведена, клики народа раздались.

Князь Никита Юрьевич умилялся: немецкая по происхождению принцесса, а в чине нигде не ошиблась, по-российски почти чисто говорит. Из Успенского собора в Архангельский перешла — мощам прежде бывших государей поклониться. Оттуда во дворец, в аудиенц-камеру — милости раздавать да поздравления принимать. Первый раз под балдахином села, а будто самодержицей родилась. Каждого добрым словом да улыбкой милостивой одарила. В Грановитой палате стоял стол для шляхетства, а после стола всем разъехаться разрешено было. Никита Юрьевич еле жив. Комплекция грузная, годы немолодые, цельный Божий день на ногах, а уехать не посмел. Да как тут уедешь! С сумерками государыня инкогнито на Красное крыльцо вышла — иллюминацией московской полюбоваться. Значит, под рукой надо быть. Хоть инкогнито, а с появлением ее императорского величества в Замоскворечье фейерверк препышнейший жечь начали.

День за днем, почитай, вся неделя в празднествах прошла. Ненастье отступило. Государыня похвалила. Отметить пожелала, что со смыслом все — для поучения народного получилось. На шестой день — празднество для народа на Красной площади. По улицам колесницы с жареными быками и горами хлеба — для бесплатного угощения. За ними роспуски с бочонками пива да меда. На перекрестках столы для бедных. Близ Кремля — шатры с флагами разноцветными, с пряниками да сладостями. О расходах великий маршал и говорить не стал: чего уж! Россия — государство богатейшее, выдержит. Потом оговорился: абы не каждый год такое. Кто знает!

МОСКВА Дом князя Никиты Трубецкого Н. Ю. Трубецкой, М. М. Херасков, А. П. Сумароков, И. Ф. Богданович, А. А. Ржевский, Д. Г. Левицкий

— Вот и отлично, что из монастыря своего Ивановского к Никите Юрьевичу на двор выбрались. Охота вам была на таком отлюдье жить. На дворе Трубецких — другое дело.

— Боюсь, не стеснить бы князя.

— Да уж есть чего бояться! Глядите, сколько народу у него живет. Год пробудешь — всех в лицо не узнаешь. Тут уж московский обычай. Князь в Петербурге, а нахлебники так табором и стоят.

— Вот и опасаюсь, нахлебником бы не стать, Ипполит Федорович.

— Какой же вы нахлебник, Дмитрий Григорьевич. Сами знаете, как по мыслям хозяину и сыновьям его пришлись. Обо мне уж и говорить нечего. Невелика шишка Богданович, только и я здесь при деле, при своем месте. К тому же мы с вами без малого земляки — хоть по-польски поговорить, хоть по-нашему, по-малороссийскому, пошутить, все легче.

— Премного благодарен, Ипполит Федорович, за доброту вашу. Только работы для себя не больно много вижу. Живописцы-то, с которыми из Петербурга приехал, к новому году все назад воротились.

— А разве не знаете, задумала государыня великий маскарад учинить.

— Да ведь маскарады в Москве и так один за другим идут.

— Идут, да не такие. Хочет государыня великое представление дать. Одних актеров четыре тысячи!

— Господи! Да откуда же столько-то собрать?

— Ну, не совсем настоящих актеров, а ряженых, так сказать, а уж среди них и певцы, и музыканты, и лицедеи. С согласия государыни господам Хераскову и Сумарокову поручено программу сего шествия писать.

— Шествия? Вы сказали, как будто, представления?

— И так, и так можно. Потому как действие сие будет происходить по ходу процессии, а процессия должна несколько дней по различным улицам московским передвигаться. Чтобы всем москвичам вдосталь наглядеться. Там и ваш труд, Дмитрий Григорьевич, не иначе понадобиться может.

— А где ж там место для живописи? Разве оказы какие или ворота новые триумфальные?

— Заранее не скажу, только Михаил Матвеевич предупредить вас о присутствии вашем велел.

— А, вот вы где, господа! Слышу, кто же это так горячо дискутирует? Голоса знакомые, а сразу в толк не взял: Богданович с Левицким. Вот и отлично, что нашел я вас. Прошу в гостиную голубую — наметки программы нашей послушаем. Посоветоваться никогда не мешает. Кстати, Дмитрий Григорьевич, актера нашего преотличного узнаете — Волкова Федора. Ему государыня с актерами заниматься велела. Александру Петровичу Сумарокову одному не под силу, да и подход у него иной.

— Это что за Волков — не из Ярославля ли?

— Из Ярославля. Купецкой сын.

— Да уж вы, Михайла Матвеевич, прибавьте, что господин Волков в Шляхетном корпусе не один год провел. Без науки какой актер!

— Вот ты Ипполит, все Левицкому в подробностях и расскажи, а теперь времени терять не будем. Раз, господа, все в сборе, прошу вас, Александр Петрович, слово за вами.

— Что ж, порешили мы шествие сие из девяти отделений делать, чтоб перед каждым отделением свой знак несли.

— Подобно главам книжным?

— Вот именно. Здесь ведь что важно — чтобы народ в готовности был с каждой главой ознакомиться, сразу что к ней относится припомнил да в уме держал. Отделения все непростые — сразу посмотреть, не разберешься. В них должно изъявить гнусность пороков и славу добродетели. Отсюда и название — «Торжествующая Минерва». Мы с Михайлой Матвеевичем так постановили: объяснительные стихи к маскараду херасковские, а хоры мои, сумароковские. Машины и всяческие аксессории театральный машинист господин Бригонций сделает.

Итак, первыми пойдут провозвестники торжества с огромною свитою. С ними трубачи, литаврщики, чтобы народ собрать.

— Москвичей чего собирать. От них в какой тайне ни держи, все едино сбегутся. С ночи места занимать будут — никаким морозом-дождем не разгонишь. Любопытны больно.

— Верно, Михайла Матвеевич. Только без вступления никак нельзя. Наподобие театральным представлениям.

— Не спорю, не спорю, Александр Петрович. Это я только про москвичей. Другого такого народу не сыщешь.

— Так вот, перед первым отделением несен должен быть знак Момуса, бога насмешки, который ничему веры не дает, надо всем потешаться норовит, каждому помыслу противустоит. Отсюда и наименование отделения — «Упражнение слабоумных». Вы что здесь, господин Волков, предложить можете?

— Для начала музыкантов, кукольщиков во множестве, всадников на деревянных конях в том смысле, что по виду едут, а на самом деле с места сдвинуться не могут. За ними верхом Родомант — храбрый дурак и чтоб паж косу его нес преогромную.

— И непременно Панталоне со служителями в комическом платье. Панталоне в портшезе нести можно, чтобы с важностию по сторонам раскланивался.

— Панталоне можно. А далее дикарей множество.

— И место для Арлекина.

— А вот еще Александр Петрович задумал: быка с приделанными на груди рогами, на быке человек, а у человека в груди окно, чтоб держал он модель вертящегося дома. Объяснить такую мысль нетрудно. Момус, видя человека, смеялся, для чего боги не сделали у него на грудях окна, сквозь которое в его сердце можно было смотреть. Бык смеялся, для чего боги не поставили ему на грудях рогов и тем лишили его большей силы, а над домом смеялся, отчего нельзя так его сделать, что если худой сосед, то его поворотить на другую сторону.

— Не слишком ли мудрено?

— В стихах все разъяснить можно. Да и государыня пожелала, чтобы первым делом критиканов всяких осмеять. Для примеру.

— Что ж, коли на то воля ее императорского величества, господину Волкову остается только талант свой приложить.

— Сделаю, что смогу, ваше превосходительство. Тут и второе отделение не проще — «Смех и Бесстыдство», Бахусом представленные.

— И что же? Помнится, для начала решили мы, чтобы картину везли. На картине пещера Пана, в ней нимфы, сатиры, вакханки в буйном веселии, сатиры на козлах, свиньях и обезьянах.

— А за картиной пьяный Силен на осле в окружении сатиров. За ним на быке толсторожий откупщик, бочка с корчемщиками, целовальники, стойки с питием, за стойками чумаки с балалайками да в конце хор пьяниц.

— Тут уж Никита Юрьевич все подсказал. Видал он шествия Всешутейшего и Всепьянейшего собора государя императора Петра Великого. Народ с того больно веселился.

— И здесь веселиться будет. Пьяницам у нас всегда почет. Не знаю, у какого еще народа поговорка такая быть может: пьян да умен — два угодья в нем.

— С третьим отделением надежда вся на картину — «Действие злых сердец». Тут и ястреб, терзающий голубя, и паук, спускающийся на муху, и голова кошачья с мышью в зубах, и лисица, давящая петуха. Можно за ней хор музыки пустить, чтобы музыканты разными животными наряжены были да несогласно играли.

— Зато в четвертом картина простая — маска со змеями, кроющимися в розах, и надписью «Пагубная прелесть», и означать она должна обман.

— А вот за нею цыгане и цыганки с песнями и танцами, пляшущие колдуны, ворожеи, дьяволы и сам Обман в лице аферистов и пустых прожектеров. Государыня настаивала, чтобы особенно прожектерство осудить. От него, по ее мнению, лишь смешение мыслей у народа наступить может.

— Подумать бы, как Обман от Невежества отличить. Невежеству и его посрамлению у нас пятая картина посвящена будет.

— Отделение, хотели вы сказать, Александр Петрович, потому что картины живописной тут на деле никакой — одно изображение черных сетей, нетопыря и ослиной головы с надписью «Вред непотребства». Господин Волков придумал, чтобы за знаком четверо как бы замерзших змей отогревали, хор слепых друг дружку вел, Невежество на осле ехало, а за Праздностью и Злословием толпа ленивых плелась.

— Шестое отделение, думается, Михайла Матвеевич, едва ли не самое важное — «Мздоимство». Было оно, есть и будет в России, и все же подчеркнуть уместно, что ее императорское величество терпеть его не намерена.

— Большое облегчение от того народ российской почувствовать должен, потому и отделению следует быть разнообразному — на все случаи жизни. Как там у вас, господин Волков, предполагается? Художники, знаю, на знаке изобразить Гарпию взялися — птицу великую с человечьей головой. Вокруг крапива, крючки, денежные мешки и изгнанные бесы.

— О том мы с господами живописцами уже толковали. Надпись еще они сделают: «Всеобщая пагуба».

— А далее что решили?

— С ябедников и крючкотворов начнем. Они знамя понесут с одним словом: «Завтра». В том смысле, что ничего сразу решать не хотят. За ними особы замаскированные на крючьях тащить будут взяточников, обвешанных крючками. У сочинителей ябед своя толпа. Им положено идти с сетями, соседей своих стравливая и опутывая. А под конец хромая Правда на костылях еле тащиться будет, а сутяги и аферисты ее в спину тугими денежными мешками станут толкать.

— Отлично, господин Волков, отлично. Лишь бы лицедеи ваши все хорошо разыграли.

— Разыграют, не извольте беспокоиться, Александр Петрович. Я и актеров своих привез, да из крепостных трупп немало народу набрали. Должно хватить.

— Смотрите! А ежели нехватка какая, тут же его сиятельству князю Никите Юрьевичу сообщайте. Он с деньгами жаться не будет.

— Премного благодарствую. Главное для меня, чтобы часу на репетиции хватило. За неделю такого действа не сгоношишь. Где там!

— Ну уж тут как кривая вывезет. Мы сами себе не хозяева.

— И то подумайте, Александр Петрович, как седьмое отделение представлять.

— Да у нас тут мир навыворот.

— «Превратный свет», Михайла Матвеевич, а под знаком — на нем летающие звери четвероногие и лицо человеческое, вниз обращенное, над ним надпись: «Непросвещенные разумы».

— Получится ли как задумали, господин Волков?

— Должно, хоть и непросто все. И то сказать, сначала хор в вывороченных одеждах, за ним музыканты верхами — кто на быках, кто на верблюдах. За музыкантами кареты — одну слуги в ливреях везут, внутри лошадь разлеглась, другую, с обезьяной внутри, модники потянут. Две люльки на колесах: старика спеленутого грудное дитя кормит и за старушкой с куклой девочка с розгой. Свинья преогромная на розах — это в следующей колеснице, за нею музыканты в обличье козлов и певчие, одетые ослами. А в конце Химера — ее расписывать будут маляры и славословить рифмачи верхом на коровах.

— Утешнее, полагаю, и не придумать!

— Под конец же восьмое отделение над Спесью глумиться станет.

— Простите, господа, не уразумел, панно здесь какое будет?

— Картина такая: павлиний хвост, окруженный нарциссами, а под ним зеркало с надутою харей да надписью: «Самолюбие без достоинств». А в последней, девятой, изображение «Мотовство и Бедность». На знаке опрокинутой рог изобилия, из которого золото течет, а кругом фимиам курится. Отсюда и надпись: «Беспечность о Добре».

— Ваш хор здесь, Александр Петрович? Лучше Сумарокова никому тему сию не сочинить, уверен.

ИЗ ИСТОРИЧЕСКИХ ДОКУМЕНТОВ

Я нашел тогда всю публику московскую, занимающуюся разговорами о имеющем быть вскоре уличном маскараде. Как зрелище сие было совсем новое, необыкновенное и никогда, не только в России, но и нигде небывалое, то все дожидались того с великою нетерпеливостью. Новой нашей императрице угодно было позабавить себя и всю московскую публику сим необыкновенным и сколько, с одной стороны, великолепным, столько, с другой стороны, весьма замысловатым и крайне приятным и забавным зрелищем.

Маскарад имел собственною целию своею осмеяние всех обыкновеннейших между людьми пороков, а особливо мздоимных судей, игроков, мотов, пьяниц и распутных, и торжество над ними наук и добродетели: почему и назван он был «Торжествующей Минервой». И процессия была велика и предлинная: везены были многие и разного рода колесницы и повозки, отчасти на огромных санях, отчасти на колесах, с сидящими на них многими и разным образом одетыми и что-нибудь особое представляющими людьми, и поющими приличные и для каждого предмета нарочно сочиненные сатирические песни. Перед каждою такою раскрашенною, распещренною и раззолоченною повозкою, везомою множеством лошадей, шли особые хоры, где разного рода музыкантов, где разнообразно наряженных людей, поющих громогласно другие веселые и забавные особого рода стихотворения; а инде шли преогромные великаны, в инде удивительные карлы. И все сие распоряжено было так хорошо, украшено так великолепно и богато, и все песни и стихотворения петы были такими приятными голосами, что не инако как с крайним удовольствием на все то смотреть было можно.

Как шествие всей этой удивительной процессии простиралось из Немецкой слободы по многим большим улицам, то стечение народа, желавшего сие видеть, было превеликое. Все те улицы, по которым имела она свое шествие, напичканы были великим множеством людей всякого рода; и не только все окна домов наполнены были зрителями благородными, но и все промежутки между оными установлены были многими тысячами людей, стоявших на сделанных нарочно для того подле домов и заборов подмостках. Словом, вся Москва обратилась и собралась на край оной, где простиралось сие маскарадное шествие…

А как по счастию случилось на этот раз и погода самая умная, то есть серая, тихая и умеренная, и не было ни тепло, ни холодно слишком, то и было мне смотреть очень хорошо.

«Жизнь и приключения Андрея Болотова. 1738–1793». Год 1763

МОСКВА Дом князя Никиты Трубецкого Князь Н. Ю. Трубецкой, М. М. Херасков

— Батюшка, Никита Юрьевич, неужто правда?!

— О какой правде говорить благоволишь, Михайла Петрович? Где ты, братец мой, правду увидел?

— Неужто уволила вас императрица? После таких-то торжеств?

— Что тебе отвечать. Высочайшею ее императорского величества милостию уволен я, князь Никита Трубецкой, как от воинской, так и от гражданской службы вечно. Так-то!

— Одного в толк не возьму, если неудовольствие какое со стороны государыни было, никому же ее величество его не высказывала. Бецкой и тот ничего не знал. А трудов-то, трудов что положено было!

— О том, кроме нас с тобой, Михайла, никто никогда и не вспомнит. Впрочем, стихи твои преотличные назовут, может, Сумарокова помянут. Глядишь, и Федора Волкова при случае назовут, а великого маршала…

— Батюшка, подумать только, над чем вы надзирание имели! Какое бы там «Торжество Минервы» состоялось, кабы не двести колесниц преогромных.

— Скажи, в каждой от двенадцати до двадцати четырех волов, а их как-никак с Украины пригнать надо было.

— За что ни возьмись, без вас бы делу такому не состояться. Чего один выезд государыни стоил: карета раззолоченная, восьмерка лошадей неаполитанских с цветными кокардами на головах. На ее величестве платье русское алого бархата все в жемчугах. Государыня заикнуться не успеет, вы уже все где что достать подсказали.

— Верно, Михайла, все верно. А чего стоило на всех приватных каретах лакеев на запятках в платье маскарадное одеть. Хозяева рады бы радешеньки сами расстараться, да в короткий срок где достанешь одного турком, другого арапом, третьего албанцем приодеть. А у нас все лучшим образом устроено было. Покойная государыня Елизавета Петровна сама пышно одеваться любила, но чтоб целый город украсить да развлекать, и в мыслях не держала.

— А Федора Волкова жаль. Как свечка, сгорел. Три дня маскарад шел — три дня Федор Григорьевич не ел, не спал, в тепло не заходил. Не диво простудную горячку схватить.

Но актер — одно дело, а вы, батюшка, человек именитый, заслуженный.

— Думаю, все думаю, чем государыне императрице не угодил. Даже место полковничье добровольно отдал, а вот поди ж ты.

— А что на аудиенции прощальной сказать изволила?

— Не было аудиенции, Михайла! Не было!

— А что Бецкой на то? Он же ежечасно при императрице?

— Сам не отходит, да и ее величество его от себя далеко не отпускает. Спесив наш Иван Иванович стал, куда как спесив. Понять дает, что будто все дела вместе с императрицей решает.

— Ну, там спесь его не про нас, полагать надо. Какая он ни есть персона при дворе, а все равно побочный сын Трубецких. Вам по гроб благодарным быть должен, что вы его приняли, родством сочлись. Фамилии и той настоящей не имеет!

— Полно, Михайла Матвеевич, полно, братец. Что теперь-то счеты сводить! Иван Иванович недоумение великое по поводу отставки моей изобразил, будто несведом ей был, а потом намекнуть изволил про маскарад.

— Про «Торжествующую Минерву», значит? Что же это за намеки за такие?

— Мол, не многовато ли поучений императрице задумали преподать, не слишком ли на самодержавие ее замахнулись: и то неверно, и то грех, и то народу не на пользу. Мол, государыня сама во всем разберется. А нам бы больше радоваться, что благополучно власть приняла.

— Не рано ли радоваться-то? Много ли знаем?

— Эх, Михайла Матвеевич, Михайла Матвеевич, самодержцы они есть самодержцы. Думаешь, покойный государь Петр Алексеевич поучать бы себя позволил? Это, братец, все на словах да с одной стороны: государь сам о себе разговор ведет, сам себя хвалит. А тут от большого ума едва не энциклопедию французскую на улицах представлять начали. Какой коронованной особе понравится?

— Но ведь ее императорское величество все дни по улицам вдоль шествий проезжала, смеялась, нам благоволение свое высказывала.

— Вот и доездилась. Иван Иванович вчерась ввечеру заехал, от гордости да спеси разговорился, что мало народ на государыню дивился — больше зрелищем развлекался, того уразуметь не мог, что все это к восхвалению совершенства новой монархии.

— Даже так?

ИЗ ИСТОРИЧЕСКИХ ДОКУМЕНТОВ

…Сие, может быть, заставит меня изменить намерения мои касательно путешествия, а также и сестры моей. Наконец, я остался бы при дворе, уговариваемый многими лицами. Ваше сиятельство, можете быть уверены, что даже в то время не выпрашивал я почестей, ни чинов, ни богатств. Я отказался от места вице-канцлера [1758], от поместьев, чему много есть свидетелей, и особливо Гудович, в присутствии которого я на коленях просил у него [императора Петра III — Н.М.] милости — уволить меня от всяких знаков его благоволения. Приверженность моя к ее императорскому величеству ныне славно царствующей государыни должна быть известна всем лицам, с коими я веду знакомство. Ваше сиятельство, сами можете подтвердить это: я даже отваживался на некоторые меры в ее пользу, и некоторые лица подтвердят это. В течение прежнего царствования видел я, что дела идут в ущерб общественному благу. Я не молчал. Слова мои были передаваемы. Со мною стали обращаться холоднее, и я изменил свое поведение. Напоследок я стал удаляться не только от двора, но и от его особы. Случай представился к тому. По словам покойного императора, прусский король писал ему, что все лица, которым он не вполне доверяет, не должны быть оставляемы близ его особы. Получив это письмо, он тотчас приказал Мельгунову сказать мне, что я должен последовать за ним, без особенной должности [в поход против Дании — Н.М.]. Вот история моей поездки, которую многие лица истолковывали бы иначе — обыкновенное горе, проистекающее от поверхностных суждений! Не буду излагать своих мыслей относительно всего этого зла, которое угрожало нашему отечеству: я имел случай обнаружить перед вашим сиятельством чувства мои и был бы счастлив, если бы вы то припомнили. Наконец, божеское милосердие, спасая наше отечество, даровало нам такую государыню, на какую лишь могли рассчитывать искреннейшие пожелания добрых подданных, добрых русских. Своим царствованием она обещает нам счастье, благоденствие и всевозможное добро. И в это августейшее царствование я один забыт! Вижу себя лишенным доверия, коим пользуются многие мне равные. Что сказать после этого, любезной мой господин? Что думает общество? Я не способен быть употребляем ни на какое дело, я не достоин благоволения кашей матери! По теперешнему судят и о прошедшем. Может быть, скажут, что я дурно служил усопшей императрице, что я дурно служил моему отечеству. Что делать…

И. И. Шувалов — Г. Г. Орлову. Петербург, 1763

ПЕТЕРБУРГ Зимний дворец Екатерина II, канцлер А. П. Бестужев-Рюмин, Г.Г. и А. Г. Орловы

— Вы положительно все свои государственные обязанности решили посвятить хлопотам свахи, мой дорогой канцлер. Сначала Григорий Орлов, теперь император Иоанн Антонович.

— Вы отвергли первый прожект, ваше императорское величество, хотя, должен признаться, я руководствовался в нем не только государственными интересами, но и интересами вашей личной жизни.

— Посланник Купидона! Вы меня развеселили, Алексей Петрович! Вы — и мысли о тихой семейной жизни!

— Я должен восстановить свою репутацию государственного чиновника и вашего покорнейшего слуги, государыня. Я никогда не имел в виду личных отношений моей монархини — это было бы чистейшим безрассудством с моей стороны. Мною руководили совсем иные соображения.

— И какие же?

— Орловых много, ваше величество, они отважны, преданы вам и на редкость дружны между собой. Они могли бы послужить каждому монарху превосходной и надежной опорой в его нелегкой жизни, тогда как любая ссора, недопонимание, обида способны превратить опору во вражеское оружие. Чувствуя себя увереннее, они бы с еще большим рвением действовали в ваших интересах.

— Иными словами, вы имели в виду на всю жизнь обречь свою обожаемую монархиню на касту Орловых. Что же заставило вас отказаться от подобных соображений и притом так быстро?

— Ваше императорское величество, события после вашего счастливого и благословенного для России прихода к власти показали, насколько преданы вам ваши подданные.

— И следовательно?

— И следовательно, возникают иные масштабы заботы об укреплении престола уже в пределах, выходящих за границы России.

— Несчастный сумасшедший и международные вопросы? Вы не преувеличиваете, канцлер? Любому человеку достаточно бросить один взгляд на так называемого императора, чтобы убедиться — он совершенно неспособен к царствованию.

— Это не так уж и убедительно, ваше императорское величество. Современники утверждали, что в подобном состоянии находился государь Федор Иоаннович. Он иногда переставал узнавать окружающих, забывал их имена. Его главным развлечением было звонить в колокола, отрубать петухам головы и мазать теплой их кровью лицо и шею. Единственным не изменяющим ему проблеском сознания оставалась только его супруга — царица Ирина Годунова. Но ведь историки с полным почтением пишут о правлении благочестивейшего и благословенного царя.

— И вы решили предложить мне роль Ирины Годуновой?

— Ни в коем случае, ваше величество. Годунова не имела отношения к царскому роду.

— Как и я к царствующему российскому дому.

— Но к иному царствующему дому, а это огромная разница. Главное же, в России остается вопрос существования двух ветвей потомков царя Алексея Михайловича. Этим пользовались и могут пользоваться в будущем разные интриганы из России и всей Европы. Ваш брак с Иоанном Антоновичем положил бы конец подобным возможностям и никак не сказался бы на полноте вашей власти в государстве.

— Вы забываете, у Иоанна Антоновича есть еще два брата и у них те же права на престол, что и у него.

— С той существенной разницей, что объявленным императором является он один.

— Вы заставили меня рассмотреть этого человека. Он ужасен. Связать себя с ним? О, нет!

— И все же сопоставьте, ваше императорское величество, все «за» и «против». Вам свойственно холодное логическое мышление. При жизни Иоанна Антоновича вы никогда не будете чувствовать себя спокойно.

— Хорошо, я подумаю над вашими словами, канцлер. А пока извините — мне предстоит обед в семейном кругу. Я не хочу опаздывать.

— Разрешите откланяться, государыня.

— Гриша, ты знал, что ко мне прошел Бестужев, и вполне мог бы заглянуть до обеда.

— Помочь тебе, государыня, избавиться от непрошеного советника. Виноват, Катенька, как есть виноват. Заговорились мы с Алексеем Григорьевичем, о свете белом позабыли.

— Государыня, вас снова навестил канцлер. Вы нуждались в его советах?

— Это ревность, Алексей Григорьевич?

— Что в ней плохого? Это естественное чувство верного слуги, которому мешают служить его сюзерену. Так вы не хотите нам с Гришей сказать, в чем опередил нас канцлер?

— Ничего любопытного: речь шла об узнике Шлиссельбурга.

— О нем уже все, надо полагать, забыли.

— Канцлер уверен, что нет и что в любую минуту им могут воспользоваться для бунта против законного монарха.

— А кто может знать о его существовании, государыня? Помнится, батюшка говорил, его имени не было ни в каких государственных документах.

— Покойная императрица-тетушка специально об этом позаботилась. Канцлер Воронцов вспоминал, что монеты все переливались, печати государственные переделывались, деловые бумаги с именем Иоанна Антоновича собирались и высылались в Сенат. Мало того, все манифесты, присяжные листы, церковные книги, формы поминовения особ царствующего дома в церквях, проповеди было приказано сжечь. А особо важные дела хранить за печатью и никогда в описях не применять титула и имени Иоанна Антоновича. Для них придумано было название: «дела с известным титулом».

— И всего этого Бестужеву кажется мало. У него родился собственный прожект?

— Да. Он предложил идею моего брака с бывшим императором.

— С бывшим императором? Для вас, государыня?

— Я наотрез отказала ему, Гришенька.

— Вот, значит, как обернулся канцлер.

— Он имел в виду объединение двух ветвей потомков государя Алексея Михайловича и уверял, что это никак не скажется на моем единовластии.

— Вот как. А то, что былой император отлично знает свое происхождение и свои права, то, что он постоянно кричит о них, что ему никто не сумеет заткнуть рта во дворце, как его ни сторожи, об этом Бестужев не говорил? Не знаю, говорил ли вам об этом Никита Иванович Панин?

— Значит, верно, что надо искать выход, Алексей Григорьевич, значит, не так уж и не прав старик Бестужев.

— Верно. Только выход должен быть другой, на который у него ни преданности вам, ваше императорское величество, ни смелости не хватит. Не ему о вас заботиться, не ему!

ИЗ ИСТОРИЧЕСКИХ ДОКУМЕНТОВ

…Оставшихся арестантов содержать по-прежнему, еще и строже и с прибавкою караула, чтобы не подать вида о вывозе арестанта; в кабинет наш и по отправлении арестанта перепортовать, что он под вашим караулом находится, как и прежде репортовали.

Предписание главному приставу при Брауншвейгской семье полковнику Вындомскому после тайной отправки императора Иоанна Антоновича из Холмогор в Петербург (Шлиссельбург). 1756

…Если арестант станет чинить какие непорядки или вам противности или же что станет говорить непристойное, то сажать тогда на цепь, доколе он усмирится, а буде и того не послушает, то бить по вашему рассмотрению палкой или плетью.

Инструкция А. И. Шувалова — главному приставу князю Чурмаитееву. Из Петербурга в Шлиссельбург. Декабрь 1762

…Ежели паче чаяния случится, кто б отважился арестанта у вас отнять, в таком случае противиться сколь можно и арестанта живого в руки не давать.

Указ Петра III — главному приставу князю Чурмантееву. 1 января 1762

…Ежели паче чаяния случится, чтоб кто пришел с командою или один, хотя б то был и комендант или иной какой офицер, без именного за собственноручные Ее императорского величества подписанием повеления или без письменного от меня приказа и захотел арестанта у вас взять, то оного никому не отдавать и почитать все то за подлог или неприятельскую руку. Буде же так оная сильна будет рука, что опастись не можно, то арестанта умертвить, а живого никому его в руки не отдавать.

Инструкция Екатерины II при восшествии на престол Н. И. Панину, назначенному осуществлять главный надзор над узником в Шлиссельбурге. Сентябрь 1762

ПЕТЕРБУРГ Петергофский дворец Екатерина II, Н. И. Панин

— Государыня! Государыня, у меня нет слов. Это ужасно. Ужасно и бессмысленно!

— О чем вы, граф? Прежде всего придите в себя? Вам дурно?

— Государыня, вы поручили мне опеку над бывшим императором Иоанном Антоновичем, и вот…

— С ним что-то случилось? Он бежал? Его пытались освободить? Он погиб?

— Государыня, это моя вина. Исключительно моя. Надо было внимательнее проверять караул, самому дознавать каждого офицера.

— Довольно, Панин. Я не хочу выслушивать ваши причитания, объясните толком, что произошло!

— Государыня! Иоанна Антоновича больше нет в живых…

— Так что же? В чем же причина вашего отчаяния? Я не понимаю вас, граф, вы стерегли или берегли бывшего императора, никому не нужного безумца с амбициями самодержца?

— Конечно, стерег, но как же плохо! Вы, государыня, с вашим человеколюбием никогда не простите мне моей оплошности!

— Граф, единственно чего я требую — связного рассказа о случившемся. Но вы вполне уверены, что Иоанна Антоновича нет в живых? Это единственно, что важно. Ваши сведения не могут оказаться слухом?

— Я сам видел несчастного — он зарублен десятком сабельных ударов. Это прямое и злодейское убийство, которого я не смог предупредить.

— И не должны были.

— Я не понимаю вас, ваше императорское величество.

— Я уверена, никто из офицеров не допустил никакого нарушения инструкций и все они точно соблюдали императорские предписания — разве не так? Но я жду сколько-нибудь связного рассказа.

— Государыня, это оказался заговор, и я обещаю вам, что расследую дело самым доскональным образом.

— Вас никто на это не уполномочивает, Панин. Объект ваших наблюдений перестал существовать, значит, вы просто освободились от лишней и не слишком приятной обязанности. Я благодарю вас, что вы так долго ее выполняли. Но где же ваш рассказ, граф?

— Государыня, все дело в том, что в гарнизоне Шлиссельбургской крепости оказался подпоручик Смоленского пехотного полка Яков Васильевич Мирович.

— Чин невысокий, но имя мне кажется знакомым.

— Откуда бы вы могли о нем слышать, ваше императорское величество! Он родился в Сибири, где отец его находился в ссылке.

— Значит, сын бунтовщика.

— И внук бунтовщика, государыня. Мировичи — богатые и знатные малороссийские дворяне, не признававшие московских государей. Достаточно сказать, что дед этого Мировича Федор изменил государю Петру Великому и переметнулся на сторону шведского Карла XII. После поражения Карла он вообще бежал в Польшу. Отец также неоднократно пробирался в Польшу, за что и был сослан в Сибирь.

— Да уж, такому человеку было не место в гарнизоне.

— Об этом следовало прежде всего позаботиться коменданту Бередникову, а он не только ничего не доложил мне о Мировиче, но еще и разболтал, что за узник содержится в крепости.

— Какое упущение! О Бередникове надо распорядиться. И все же, как мог проникнуть Мирович к Иоанну Антоновичу?

— Государыня, у него оказались подложные манифесты, и с помощью этих манифестов Мирович склонил на свою сторону всех солдат гарнизона, арестовал коменданта и потребовал выдачи узника.

— Но на сей счет пристава имели неукоснительные указания!

— Пристава и не собирались выполнять его приказа, но Мирович навел на крепость пушку. Сопротивление показалось бессмысленным, и тогда дежурный офицер в силу инструкции вбежал в помещение, где спал бывший император, и занес над спящим саблю.

— Только занес?

— Дело в том, что Иоанн Антонович тут же проснулся, схватился голыми руками за острие, и сабля переломилась. Тогда другому офицеру удалось нанести несколько ударов. Не знаю, сколько из них оказались роковыми. Бывший император изрублен в куски. Ваше императорское величество, я полностью признаю свою вину.

— Но Мирович схвачен?

— Само собой разумеется, а останки императора…

— Вы не должны о них думать, граф. Какой у нас сегодня день?

— Шестое июля, ваше императорское величество.

— Что ж, совсем не плохой день для нашей державы 6 июля 1764-го.

ПЕТЕРБУРГ Дворец А. Г. Орлова Г.Г. и А. Г. Орловы

— Заглянуть к тебе, братец, решил: во дворце кругом уши, а вокруг нас с тобой и вовсе.

— Вот и ладно, Гриша. Да что ты смурной какой? Случилось что? С государыней?

— Сам не знаю, то ли случилось, то ли случиться может. Лучше скажи, плохо разве с Мировичем все получилось?

— Что ж плохого? Нет больше в Российской империи второго императора законного, а может, и первого. Одна у нас теперь самодержица.

— Да я о Мировиче.

— А что тебе до него?

— Вот все думаю, виноват ли он.

— Осудили, выходит, виноват.

— Осудили! Осудить кого хошь можно, была бы воля императорская.

— Сам знаешь, воля была.

— Знаю, а вот в правде сомневаюсь.

— В какой правде?

— Ведь один как перст Мирович оказался. Как же тут в заговоре-то обвинять? Заговорщики где?

— Не было заговорщиков.

— Так ведь должен был кто-то подпоручику манифесты подложные в руки вложить, растолковать, чтоб солдатам прочел. И с чего это солдаты прямо коменданта арестовывать пошли? Кабы из Петербурга какая персона значительная приехала, а тут младший офицер, свой же — что он для них? Вот гляди, газету немецкую мне достали, а в ней так и написано, что не иначе российское правительство офицера-несмышленыша в свои комбинации без его ведома втянуло. Не кроясь, без обиняков всяких так и выкладывают.

— Ты что, братец, подпоручика задним числом жалеть стал? Забыл, как Петр Иванович Панин сказывал, на следствии после пыток Мировича спросил, зачем он бывшего императора освобождать собрался, а Мирович ему в ответ: чтоб мне на твоем месте быть.

— Алексей Григорьевич, не сбивай ты меня, Богом прошу. Хотел подпоручик императрицу свергнуть, императора поставить, да ведь не мог же один к такому делу подступаться. Не мог! А отвечать одному пришлось. Мало, что на плахе голову отрубили, так еще и тело вместе с эшафотом сожгли.

— Ну отрубили, ну сожгли?

— Так ведь подставили его, братец, как пить дать подставили, кругом обманули.

— А если и так?

— Так ведь и нас обмануть да подставить могут!

— А ты что думал? Еще как много могут! Недаром настоял я, чтоб Аннушку Протасову к ее императорскому величеству приставить, глаз всевидящий иметь.

— Хоть и двоюродная племянница, да уж больно собой нехороша. Иной раз оторопь берет, как это мы ее в личные апартаменты ввели. Не красит она комнат государыниных, совсем не красит.

— А ты бы, твоя воля, нимф бы туда навел, и думаешь, государыню бы обрадовал? Ей, благодетельнице нашей, четвертый десяток разменять довелось. Зрелая ягодка-то, а рядом с нашей Аннушкой всегда красавицей оставаться будет. Не так разве?

— Может, твоя правда.

— Моя, моя, не сомневайся. И тебя, братец, прошу быть день и ночь начеку. Вон как у графа Алексея Кирилловича Разумовского счастье, случай его, как вода, в песок ушли. Один-то вечерок государыня покойная по душистому саду с камер-пажом походила, и прости-прощай жизнь привольная, дворцовая.

— Да я, вроде бы, гляжу. Только государыня раз меня зовет, раз то ли забудет, то ли не захочет.

— А Разумовский Кирила не больно часто бывать у государыни стал?

— Частенько. За карточным столом так, сам знаешь, непременно.

— А не говорит ли о нем государыня?

— Случается. Жалела его, что не по любви женился.

— Господи, да зачем тут любовь — при таком-то приданом!

— Вот государыня этим же объясняла: будто не устоял граф Кирила перед нарышкинскими богатствами, что покойная государыня, чтоб самой на братца Алексея Григорьевича не тратиться, ему предназначила. Смеялась не раз, что принесла графиня Катерина Ивановна супругу никак 44 000 душ, пензенские вотчины немереные, под Москвой Троицкое-Лыково да Петровское, что стали Петровским-Разумовским звать, в самой Москве чуть что не улицу целую — Романов двор, полсотни сундуков с драгоценностями, парчой, мехами, серебром, деньгами, конскими уборами, курьезными предметами. Иным разом показалось, уж не завидует ли государыня.

— Есть чему! Зато графиня Кириле и деток нанесла полный дом — никак за десяток перевалило. Знает свое дело малороссийский казачонок. И ведь государыня сразу после кончины супруга своего ужинать к Разумовским поехала, на графиню Екатерининскую ленту возложила. Только вот сейчас разговоры пошли о недовольстве государынином.

— Да все Теплов графа Кирилу подвел — посоветовал у государыни наследственного гетманства Малороссии просить, чтоб от него звание это сыну старшему переходило. Государыня виду не подала, что рассердилась, а там днями звание гетманское отменила, а графа — для успокоения, надо полагать, — в фельдмаршалы произвела.

— Произвести произвела, а со мной тут советовалась. Граф Кирила с обидой не справился, просит отпустить его по заграницам путешествовать да и не на один год.

— Что ж ты, братец, сказал?

— Чего ж не отпустить. Толку здесь от него немного. И нам с тобой, Гриша, куда спокойнее.

— Аннушке, братец, не хочешь капиталу какого выделить?

— Это зачем?

— За службу. Что интересы наши блюдет. Бедна больно.

— Не наши — семейные. А награждать пусть ее императрица награждает. По твоей просьбе, Гриша. Так-то складней получится. Чтоб без тебя ничего ей не доставалось. Ведь государыня наша на земли щедра, а живых денег раздавать не любит. Только ты ее уговорить и сможешь — благодетель.

ПЕТЕРБУРГ Зимний дворец. Покои А. С. Протасовой А. С. Протасова, А. Г. Орлов, Г. Г. Орлов

— Алексей Григорьевич, дядюшка, дело тут такое: государыня в тайности разузнать у тебя велела, что присоветуешь по опочининокому делу.

— Какая ж тут тайность: сквозь строй прогнать да в вечные каторжные работы, коли в крепости на него места не хватило. В развалине, чай, долго не проживешь, особливо коли надзиратель умелый.

— То-то и оно: не желает государыня строгих мер.

— Это еще почему? Или… неужто словам мальца веру дает?

— На мой разум, не простое это дело, Алексей Григорьевич, куда какое не простое. Сам посуди. Ни с того, ни с сего корнет Опочинин объявил себя сыном покойной государыни императрицы.

— Чудо не великое. Сколько их, самозванцев, под судом да следствием находится. Помнится, в 1763-м попы в Оренбургской губернии за здравие покойного императора молиться начали. Прихожанам объявили, что жив и вскоре к власти вернется. Попы! А двумя годами позже в Нерчинск сколько покойных императоров проследовало — со счета собьешься. Государыня тогда ими интересовалась, меня каждого осматривать посылала. Как сейчас помню, армянин Асланбеков, беглый солдат Брянского полка Петр Чернышев. А чего один беглый солдат Гаврила Кремнев учудил: две губернии — Воронежскую и Белгородскую сгоношил: за покойного императора поднялись.

— Ну, батюшка, кто бы таким поверил!

— Кто, Аннушка? Да как же простому человеку не поверить, когда за Гаврилу бывший придворный певчий поп Лев Евдокимов свидетельствовал, что во дворце его видел, чуть что не на руках в детстве носил.

— Погоди, погоди, Алексей Григорьевич, не то важно, что государыниным сыном назвался, а кого родителем своим назвал. Ведь короля английского!

— Вот уж воистину мудрено! Не бывала же государыня покойная в чужих краях.

— Не бывала, да будто наследник английской короны инкогнито сюда приезжал.

— Да быть такого не могло!

— Могло не могло, а государыня корнета пальцем тронуть не велела, чтоб волос с его головы не упал.

— Вон оно как. А что ему нужно, бастарду этому? О престоле помыслил?

— Не поверишь, Алексей Григорьевич, ни о каком престоле для себя и заикаться не стал. Все о Павле Петровиче хлопочет, чтобы его императором объявить вместо государыни.

— А чем же ему государыня не показалась? Или с великим князем связь какую нашел?

— Дядюшка, одна у него мысль: если государыню власти не лишить, всю Россию она тебе да Григорию Григорьевичу раздаст.

— Вот те на! Из-за нас одних?

— Только не выдавай меня, Алексей Григорьевич, дел таких в Тайной канцелярии множество. Государыня вас с Григорием Григорьевичем огорчать не хочет. Да и среди придворных толки идут — до меня ведь все доходит. И скажу тебе, дядюшка, государыня иной раз ручкой махнет, иной вроде призадумается. Сама слыхала, как про себя шептала, что делать что-то надо.

— А откуда Опочинин о происхождении своем доведался? Не от отца же своего названного?

— Служил с ним в одном полку корнет Батюшков. Батюшков и поведал, будто от своей покойной бабки, что во дворце служила, слышал. Отец-то его, генерал-майор Опочинин присягнуть готов, что ни о чем подобном не знал, не ведал.

— Говоришь, государыня от строгости отказалась?

— Мне сказала, что Батюшкова тайным судом признали вошедшим в умоисступление от пьянства и потому сослали навечно в Мангазею.

— Казнить, выходит, не захотела.

— Что ты! Сестру Батюшкова приговорила безысходно жить в своей деревне — она тоже бабкины рассказы слыхала. А вот Опочинина сослали в линейные гарнизоны безо всякого наказания. Будто бы за службу отца. Что ты присоветуешь, Алексей Григорьевич? Как на дело такое отзовешься?

ПЕТЕРБУРГ Зимний дворец Екатерина II, генералитет

— Что ж, господа, я готова склониться на ваши доказательства: России придется вступить в турецкую войну.

— Придется, ваше величество? Вы говорите об этом с обреченностью, между тем каждая война содействовала только славе государя, укрепляя его власть.

— Победоносная, не правда ли?

— Она и не может быть иной в наших условиях. Мы располагаем ста двадцатью тысячами войска, артиллерией и…

— Вы хотите польстить самолюбию императрицы, но забываете, что ваша государыня достаточно глубоко изучала историю. А это наводит не всегда на радостные размышления.

— Но победы Миниха в последней турецкой войне!

— Победы и неудачи. Вы забываете, как велики были потери в людях, а падеж лошадей вынудил фельдмаршала оставить часть артиллерии в Очакове — ее просто нечем было вывозить.

— А наши тогдашние союзники австрийцы поторопились вступить единолично в мирные переговоры с неприятелем.

— И это тоже. Но гораздо больше меня беспокоит, что обратный путь армии Миниха через Украину по безводной и пустынной местности под угрозой круживших по степи татарских орд оказался бедственным.

— Подобная ситуация была определена главным образом тем, что турецкий флот помешал доставке водным путем провианта и амуниции, а австрийцы терпели одно поражение за другим.

— А вот теперь напомните, какие именно крепости было решено оставить.

— Очаков и Кинбурн. Но в них и нельзя было дальше оставлять войска из-за множества болезней и недостатков. В них армия таяла, как доносил фельдмаршал, прямо на глазах.

— После этого вы мне говорите об успехах!

— Ваше императорское величество, не могу вам не напомнить, что как только Миниху была предоставлена свобода действий, а его армия усилена новым пополнением, он немедленно одержал блестящую победу при Ставучанах, которая привела к сдаче турками крепости Хотин. У Сераскира-паши была великолепная армия, намного превосходившая по численности части Миниха. Вели-паша атаковал Миниха одновременно с обоих флангов и тыла. Но Миних, перестроив свои части в три больших каре и окружив их рогатками, огнем отразил атаку и сам перешел в наступление. Такие решения остаются в анналах военной истории! Миниху удалось не только обратить противника в позорное бегство, но и захватить весь его лагерь. После такой победы Хотин смог продержаться всего лишь два дня. А потери турок! Целая тысяча убитых!

— Ваш урок истории убедил меня, с тем, однако, условием, что наши командующие примут во внимание ошибки тех далеких лет.

— Вы имеете в виду, ваше величество, регулярное снабжение армии?

— И нерешительность командующих. То, на что решался Миних, было совершенно недоступно, как мне говорил Ласси. Можно предусмотреть и другие ошибки, поскольку нашей армии придется проделать тогдашний путь: со временем турки вернули себе российские завоевания.

— Государыня, вы разрешите мне войти в состав этой армии?

— Вы намереваетесь воевать, Алексей Григорьевич?

— Это моя мечта, государыня.

— Я не буду возражать, коли на то есть ваша воля. А теперь давайте определимся с командующими. Насколько я поняла из предложенной мне записки, армию предполагается разделить на три части. Главная под начальством князя Александра Михайловича Голицына будет насчитывать более шестидесяти тысяч человек и соберется у Киева.

— Вторая, ваше величество, должна будет защищать наши южные рубежи от вторжений татар. Она расположится между Полтавой и Бахмутом при численности в сорок с лишним тысяч человек.

— Ее возглавит Румянцев.

— Что же касается третьей, сравнительно небольшой, — до пятнадцати тысяч — она предназначена для поддержки главной. И если на то будет ваша воля, государыня, ее может возглавить генерал Олиц. Вы довольны такими назначениями, государыня?

— Да, вполне, Алексей Григорьевич. Все это опытные военачальники, никогда не оставлявшие своих обязанностей. И, кстати, помнится, Миниху помешала еще какая-то эпидемия.

— Чума, ваше величество, но она в России не внове.

ПЕТЕРБУРГ Дворец А. Г. Орлова А. Г. Орлов, Ф. Г. Орлов, Г. Г. Орлов

— А, знаешь, Алеша, крепко ты огорчил государыню. Крепко.

— Огорчил? Это чем же?

— Не посоветовавшись, словом не обмолвившись, сразу в армию. Да при всех, так что государыня и потолковать с тобой не смогла.

— О чем толковать? Решил, значит, поеду.

— Так ведь и нам не сказался. Не в одночасье же придумал!

— А если в одночасье, не вижу разницы.

— Государыня уж и такой разговор повела: может, обиделся чем?

— Мне да обижаться! Время пришло, Гриша, и весь разговор.

— Вот о времени и речь: почему это, а не другое какое выбрал?

— Сам рассуди. Помнишь, Аннушка толковала, много дел противу Орловых в Тайном приказе.

— Так и что из того? Государыне они, как мухи осенние: отмахнется и забудет.

— Отмахнется. Хорошо бы. А ну как отмахиваться надоест или, того хуже, в недобрую годину случится?

— Не пойму, куда ты клонишь, Алеша?

— Туда, что нечего Орловым во дворце без дела сидеть. Ты-то в золотой клетке накрепко закрытый, а нам с Федором, может, полетать на воле охота. Тогда, глядишь, от дел наших и разговоры попритихнут. Кто ж на защитников отечества замахиваться станет? Героев войны оговорит? Если и найдутся такие, им же хуже станет.

— Выходит, из-за меня вы с Дунайкой жизнью рисковать станете? Да ты что, Алеша, я глаз не сомкну, о вас думаючи.

— Не красная девка, от тоски не высохнешь, да и ночи у тебя, братец, короткие. А вот позаботиться о всем семействе нашем надобно. Коли бы я разговоры разговаривать заранее стал, государыня подумать могла: торгуюсь, расчет держу. Так-то оно лучше получилось.

— А ты, Дунайка, что думаешь?

— Я с братцем согласен. Вместе оно веселее. Сам знаешь, тесно оно во дворце-то. Скучно. Уж на что я папиньке-сударушке порой завидовать начинаю. Сам себе хозяин, все по своей воле.

— По своей, говоришь. Нет, Дунайка, своя у старинушки воля, покуда мы здесь, а там кто знает, что станется. Нам о богатствах орловских думать надобно.

— Вроде и так не обижены.

— Не скажи. Лучше поговорку вспомни: слава не стоит, богатство мимо течет. Его в достатке никогда не бывает. Покуда есть сила да удача, приумножать надо, а там уж дальше только терять.

— Алеша, еще я сказать тебе хотел: полковник Батурин про покойного государя толковать опять начал.

— Нешто государыня его из Шлиссельбургского заточения освободила? Один же он там сидел одинешенек?

— Да, покойная государыня императрица приговорила за злодейственное намерение к бунту, что хотел графа Алексея Григорьевича Разумовского порешить, а на престол тогдашнего наследника возвести.

— Великий князь Петр Федорович знал ли о нем?

— То-то и оно, что знал. Батурин ему в записке все сообщил. Великий князь поначалу отпирался, а потом признался: была записка, да он, мол, ее, не дочитавши, в огонь кинул.

— И покойная государыня поверила?

— А что ей делать было? Наследника отрешить? Она и так о том думала, да советчики отговорили, чтобы замешательства не делать в государстве.

— И что теперь Батурин?

— Толкует, что жив император и что объявиться должен через три года.

— Календарь у него особый, что ли?

— Ты, Дунайка, нишкни. Поживем — увидим. Может, и впрямь через три года какой самозванец объявится.

— Откуда же наперед знать, когда кому какая дурь в голову вступит!

— А это, братец, потому что здесь без иностранных держав не обойтись. Простому человеку в голову не придет себя государем объявлять, а добрые люди всегда подсказать могут. Да и то сообрази, это как же известия от безымянного узника под его настоящим именем по свету расходятся? От солдат караульных? Так такой штафет принять надобно да по свету разнести. Тут, Дунайка, целая паутина: влезешь — не выпутаешься.

— И еще, Алеша, Аннушка узнала: ни в какие дальние гарнизоны Опочинина не сослали. В деревне своей жить будет со всеми удобствами.

— Оно выходит и прав Никита Иванович Панин: не хочет государыня с англичанами ссоры иметь. Так-то!

…Не захотел. Не захотел богатырь наш при дворе оставаться. Рассчитал как — при всех объявил. Не откажешь, не поговоришь.

Глаза холодные-холодные. Смотрит — будто насмехается. Всегда такой был. Слов ласковых не придумывал. Рядом, а будто и нету его — то ли о своем думает, то ли скучает.

А хорош. Куда как хорош. Недобрый. Лихой. Сколько бы сказать мог, кабы себя в узде не держал.

Государыни сторонится. Чуть что — отойти норовит. Политеса не любит. Приказано было с государыней в польском бал открыть — прошелся. После первого тура: «Не довольно ли, ваше императорское величество?» В Кенигсберге, Гриша рассказывал, иначе было. Ночи напролет с тамошними мещаночками отплясывал, устали не знал.

Напомнила — плечами пожал: «Графу невместно». Неправда, у себя дома и русскую отплясывать горазд. Попеняла — удивился: а иначе как? Дворец — для чину, то — для сердца.

Вот ведь сорок лет уже набежало. Женский век давно изжила, а сердца… сердца, пожалуй, и не было. О Петре Федоровиче никогда не думала. Разве что надеялась: притерпится, обойдется. С первого дня поняла: не обошлось. В постели долг справит, и к себе в опочивальню. Неделями смотреть не хочет. Будто кто-то ему подскажет.

Портрет тогда художник Георг Гроот написал. Некрасивые оба, зато туалет большого выхода так и горит. У нее нос длинный, птичий. Морщина между бровей. Подбородок — да не может быть, чтоб на самом деле тяжелый такой был. Императрице-тетушке и то не понравился: мол, только подданных пугать.

Салтыков — вспоминать трудно. Тщеславие свое тешил. Еще бы — великая княгиня! Женился для отводу глаз, а на деле? Может, и тут обманывал. Догадывалась — были у него амуры. Больно легкий, веселый всегда был. Не задумается одну на другую сменить — лишь бы на глаза не попасться. Упорхнул — не оглянулся.

Кирила Григорьевич — опаслив больно. И хочется, и колется, и маменька не велит. А, может, и не тянулся. Тоже гордыню свою тешил. Теперь такой же. На словах ласковей не найти, на деле…

Гриша… Надежный он. Добрый… Заботливый. Обо всем спросит. Глаза мозолить не станет. Может, иным быть не может… Или может?

А что если так лучше? Алексей и сам собрался, и Дунайку с собой забрал. Без них Гриша, как барашек. Сам ничего не придумает. Освободиться от них всех. Уверенно жить стали. Силу чувствуют. Из них Иван, старинушка их, самый расчетливый.

Без Орловых — надо же… Не то что Потемкин. Этого не отгонишь. Во дворец вошел, на шаг не отступит. В глаза смотрит. Шальной, говорят. С Орловыми воевать перестал, а все волоком глядит. Завидует.

Потемкин не стал на войну рваться. Не скрывает: мне бы только возле моей государыни, мне бы только вашему императорскому величеству полезным быть. А за себя постоять еще как умеет. Алексея Григорьевича и того в недоумение приводит.

А что если ярмо себе пооблегчить? Алексея с Федором на войну, Потемкина — в камергеры. Веселее станет? Григорий Александрович расстарается, себя не пожалеет.

Так тому и быть. И все равно — значит, ничто Алексея Григорьевича не держит, ни о чем думать не хочет. Быть не может! Это после тех ночей-то? Только если и хочет, братцу дороги нипочем не перейдет — они, Орловы, дружные. Никто им, кроме них самих, не дорог.

Спросила у Гриши: графа Бобринского видал ли? Плечами повел: нешто ему плохо, Катенька, нужда какая? Не мне судить: век бы великого князя не видала. Не задались детки.

Дождаться, когда Орловы уедут, тогда Потемкина во дворец приглашать. Гриша разве что попеняет, да и то вряд ли. Характера у графа нет и воли тоже. Думается, досады не затаил, что от венца отказалася. Посмутнел, да ненадолго. С Алексеем иначе. Была бы я на месте брата — бросила. Не простила.

Шум в антиморе. Так и есть: граф Алексей Орлов с апшидом явился. Что ж, граф, сам судьбу свою решил, на себя и пеняй. Забыть бы тебя — камень с сердца сбросить.

Нет, не так. Обнадежить. Огорчения не скрывать. И… и о принцессе самозванной разведать поручить. Мол, ему одному довериться можно. Какие сомнения — доверие одно. Кому ж как не ему верить? Откажется? Согласится? По-новому о будущем задумается? Ему бы престол, ему бы порфиру да скипетр…

ИЗ ИСТОРИЧЕСКИХ ДОКУМЕНТОВ

…На походе представится вам первою Дания. Относительно к сей короне можете вы на нее совершенно надежны быть и свободно входить в ее гавани; ибо, вследствие тесной у нас дружбы с его датским величеством уверены мы, что тамо вашей эскадре всякая помочь с охотою и поспешностью дана, конечно, будет.


Об Англии справедливо можем мы сказать, что она нам прямо доброжелательна. И одна из дружественнейших наших держав, потому что политические виды наши и интересы весьма тесно между собою связаны и одним путем к одинаковой цели идут. Кроме того, имеем мы с Великобританиею трактат дружбы и коммерции… начиная экспедиции наши в Средиземное море, изъяснилися мы откровенно чрез посла нашего с королем великобританским и получили уверение, что корабли наши приняты будут в пристанях его владения за дружественные…

Екатерина II — контр-адмиралу Арфу (отправлявшемуся с русской эскадрой к турецким берегам). Петербург, 1770

ПЕТЕРБУРГ Царскосельский дворец Екатерина II, А. Г. Орлов

— Я не желала вашего отъезда в армию, Алексей Григорьевич, но не могу и противиться ему. Вы вольны в выборе своих действий. Я никогда никого не держала и не стану держать в золотой, как вы выразились, клетке моего дворца.

— Ваше величество, я имел в виду только то, что мужчине, дворянину, более подобает находиться на полях сражений, нежели бежать от них под спасительную сень царских чертогов.

— Пусть так. Но со времени, что вы выразили свое желание, случились обстоятельства, которые заставляют меня склониться на вашу просьбу с удовольствием и, если хотите, необходимостью.

— Вы знаете мою преданность, ваше величество.

— Да, граф. Я благодарю вас за нее и хочу с вами поделиться трудностями нашей державы.

— Ваше доверие тем более обязывает, ваше величество.

— Вы знаете, что наш флот с Балтики должен был направиться в Архипелаг. Мы обязаны были помочь грекам сбросить ненавистное иго нечестивцев и помочь решить наши давние счеты с Партой.

— Это так понятно, ваше величество.

— Первым флагманом российского флота был назначен, конечно же, Григорий Андреевич Спиридов.

— Он очень немолод, государыня.

— Возраст не всегда и не всему помеха. Я не знаю ничего ценнее опытности, а ее адмиралу не занимать. Да и когда это 56 лет были старостью!

— Я имел в виду не немощь, а естественное с годами ослабление сил.

— На кулачках адмиралу, надеюсь, биться не придется, а что касается знаний, мало кто из молодых сможет с ним потягаться. Он вышел в мичманы едва не в один год с вступлением на престол императрицы Анны Иоанновны. Всю вторую половину ее правления участвовал в морских сражениях против турок в качестве адъютанта адмирала Бредаля. А позже, при осаде Кольберга, командовал двухтысячным отрядом десанта.

— Вы почти сразу после своего счастливого вступления на престол, государыня, назначили его вице-адмиралом и главным командиром Ревельского порта.

— Последние три года Григорий Андреевич находился в Кронштадте и потому лучше других знал особенности нашего флота.

— Вы недовольны его действиями, ваше величество?

— Напротив. Насколько мне известно из донесений, адмирал много способствует восстанию греков, но — и это «но» очень серьезно — ему стал мешать Джон Эльфинстон, который был направлен отсюда с небольшой эскадрой в поддержку Спиридова.

— Мешать? Но Эльфинстон только подчиненный.

— И так, и не совсем так, граф. Заслуги Эльфинстона и ловкость его действий во время Семилетней войны не подлежат сомнению.

— Он же не был в нашей армии.

— Он вступил в российскую службу с чином контр-адмирала в 1768 году. Не думаю, чтобы можно было пренебрегать его опытом. Но у Эльфинстона оказался существенный недостаток: он счел себя лучшим профессионалом, чем Григорий Андреевич. Он начал игнорировать распоряжения адмирала, публично высказываться о его якобы ошибочных действиях. Между тем, нам нужен мир и порядок в наших собственных войсках. Знаю, вы готовы пренебречь подобным условием и выше всего ставите личную независимость.

— Государыня, мне слышится в ваших словах непонятная мне досадливость. Я в чем-то виноват перед вами?

— Хотя бы в своих бесконечных стычках с Потемкиным.

— Опять Потемкин! Брат был прав, когда говорил, что это имя все чаще всплывает в ваших разговорах, и не скрывал своей досады на незаслуженное внимание вашего императорского величества к этому покорителю дворцовых высот.

— Граф, мне неприятен этот разговор. И вообще, я пригласила вас для совещания на совсем иную тему. Как вы посмотрите на то, чтобы стать командующим нашим флотом в Архипелаге?

— Вы снимаете адмирала Спиридова, государыня?

— Я никого не снимаю и не собираюсь снимать. Чем множить местнические споры, мне кажется более благоразумным передать вам, человеку, не связанному с флотом, все корабли и всех командующих. Сумеете ли вы подчинить их себе и направить общие усилия на одержание так необходимых державе нашей побед?

— Уверен, ваше величество.

— Даже уверены. Что ж, с Богом, Алексей Григорьевич. Вседержитель не оставлял вас в самые трудные минуты.

ПЕТЕРБУРГ Зимний дворец Екатерина II, члены Совета

— Итак, старые ошибки не помогли избежать новых. Я не права, господа? Девять месяцев военных действий, и каковы успехи, которыми бы вы могли похвастать? Я слушаю.

— Ваше императорское величество, уже в январе нынешнего года, когда по существу война еще не начиналась, турки встретили отпор наших войск и отказались от мысли вступить в Новороссию. А экспедиция генерала Берга закончилась взятием Азова.

— Сколько я помню, его брал еще Петр Великий?

— Все так, ваше императорское величество, но турецкие войны ни разу не доводились до конца.

— Оставьте философию, генерал. Перед нами живые войска и реальная ситуация. Меня интересуют действия столь расхваливаемого всеми полководца фельдмаршала Голицына.

— В марте князь вынужден был, не дожидаясь сосредоточения у Староконстантинова основных войск наших, двинуться в Молдавию по просьбе молдавского епископа Досифея, чтобы принять эти земли в подданство России. Он перешел Днестр и попытался овладеть Хотином.

— Всего лишь попытался!

— Ваше величество, его остановила нехватка продовольствия и амуниции.

— А последующие, если не ошибаюсь, два месяца полного бездействия — им существует оправдание? В результате Румянцеву пришлось перейти двумя дивизиями через Днепр, желая отвлечь турок от Подолии, бросить части генерала Берга к Крыму. И что же? Турки все равно захватили Молдавию, а польские конфедераты усилили свои партизанские действия. Я не ошибаюсь?

— Нет, ваше величество. Князя ввело в заблуждение то, что турки действительно очень медленно подтягивали свои силы.

— Но успели за это время наладить связи с конфедератами.

— Тем не менее Голицын, сформировав свою армию, двинулся к Хотину. Такая угроза крепости была вполне реальной.

— Она перестала иметь принципиальное значение, когда турки под впечатлением действий Румянцева отказались от вторжения в Новороссию.

— Кто же противостоял нашей армии под Хотином?

— Крымские татары под начальством Девлет-Гирея.

— Только и всего? Значит, Голицын сам уклонился от победы, когда просил разрешения отступить за Днестр?

— Ваше величество, но он одержал победу, когда на него напали турки. Их было более восьмидесяти тысяч человек, и тем не менее фельдмаршал отбросил их за реку, а отряд, попытавшийся закрепиться на левом берегу Днестра, был попросту разгромлен. От него ничего не осталось.

— Не помог ли Голицыну начавшийся в турецкой армии бунт? Он был достаточно серьезным. И, насколько я помню, недостаток продовольствия. Не так ли?

— Ваше императорское величество, мне остается преклоняться перед вашей памятью и точностью суждений. В турецкой армии действительно в связи со всеми этими обстоятельствами был назначен новый командующий — Молдаванчи-паша. Но ему уже ничего не удалось сделать — почти половина армии попросту разбежалась. В свою очередь, ушел от Хотина и Девлет-паша со своими крымчаками. Впрочем, под впечатлением отступления турок крымский хан вообще распустил свои полчища. Оставленные в турецких крепостях гарнизоны очень незначительны.

— Великолепно! Так в чем же, если позволено мне узнать, заслуги фельдмаршала? Ваши реверансы, генерал, заставляют вспоминать придворные балы, но не разбор ситуации военачальниками.

— Ваше величество, не приходится сбрасывать со счетов взятие Ясс, жители которых присягнули российской короне.

— Насколько я помню, это дело рук генерала Эльпта. Нет, господа, вы очень неубедительны в роли защитников Голицына. Давайте лучше сознаемся, выбор — мой и ваш — оказался просто неудачным. Поступим иначе. На место Голицына командующим главной армией пусть станет Румянцев, румянцевская же армия перейдет в руки Петра Ивановича Панина. И я не спрашиваю вашего мнения. Кирила Григорьевич, вы нашли в сказанном повод для смеха? Поделитесь же с нами вашим неожиданно улучшившимся настроением.

— Нет ничего проще, государыня. Вы рождены быть военачальником, и наш пресловутый совет только мешает вам осуществлять разумную волю. Я преклоняюсь перед моей монархиней и не могу не посмеяться над глупым видом ее советчиков.

— Но это не облегчает положения императрицы.

ПЕТЕРБУРГ Дом Н. И. Панина Н. И. Панин, князь М. Н. Волконский

— Однако же до сей поры наш новый главнокомандующий никак не сумел себя выказать.

— Скажем так, Румянцеву на редкость повезло. Если бы государыня заблаговременно узнала о взятии Голицыным Ясс и Хотина, его назначение не состоялось бы.

— Вы так полагаете, Никита Иванович? Многие придерживаются иного мнения. Государыне наскучила медлительная метода князя, и императрица искала поводе, чтобы найти ему замену, Румянцев же, как ни говорите, был в полном смысле под рукой.

— Я бы сказал, в пользу Румянцева говорило скорее знание им Малороссии — как-никак он провел в ней детство, делал там же первые шаги в науке до отъезда в Берлин. Батюшка его побывал правителем Малороссии, прежде чем был назначен чрезвычайным и полномочным послом в Царьграде, впрочем, опять-таки в турецком государстве, среди их людей и обычаев.

— Для меня самое удивительное, что императрица выказала графу такое благоволение после того, как он был любимцем покойного императора.

— А Петр III выделял его, несмотря на блестящие победы Румянцева над пруссаками. Ведь при Гросс-Егерсдорфе он командовал кавалерией и, по правде, решил все дело, да и в кунерсдорфской битве не он ли принудил Кольберг к сдаче.

— Я всегда удивлялся романтическому складу вашего характера, Никита Иванович. Да разве для того, чтобы получить командование в армии, надо быть настоящим военачальником! Все дело в том, чтобы вовремя и в нужном месте попасться на глаза власть предержащим.

— Но вы сами себе противоречите. Румянцев никогда не делал таких попыток, и уж если чем и отличался, то разве что буйным нравом и непомерной любовью к независимости.

— Так ему не нужно было искать благоволения, полноте! При его-то происхождении!

— Вы склоняетесь к истинности легенды?

— Какая же тут легенда. Государь наш покойный Петр Великий во всем был великим. Какой же красавице не дарил своего внимания, лишь бы на глаза попалась хоть во дворце, хоть в парке, хоть на солдатском биваке. Только то все случаи бывали, а графине Марье Андреевне Матвеевой внимание особое было. Тут уж пришлось ее и за денщика замуж выдавать. Многие ли бы от такого брака отказались в те-то времена! Да и в наши тоже. И император Петр Федорович потому Петра Александровича Румянцева и ласкал, что царскую родственную себе кровь видел. Как-никак сам всего-то внуком великому самодержцу приходился, а граф родным сынком. Да и государыня наша таким родством пренебрегать не стала. Орлов-то наш, гляди, как обеспокоился. Одна надежда — далеко Румянцев от столицы и ко двору никак не ластится.

— Да, вот тут князю Голицыну каждое лыко в строку ставилось, а Румянцев с самого начала сказал: раз наступили холода, с военными действиями подождем до весны. Расквартировал главную армию между Днестром, Бугом и Збручем.

— Расквартировать-то расквартировал, а между делом выдвинул их до берега Дуная кстати и Бухарест занял. Есть государыне чему порадоваться. С Петром Ивановичем, братцем вашим, иначе получилось. Ну и то сказать, коли осадной артиллерии нет, как Бендеры брать. Потому и не вышло. А о планах графа Румянцева известно ли что?

— Насколько мне известно, положил армиею своей препятствовать туркам в переходе через Дунай, овладеть Бендерами и хранить как зеницу ока южные границы. Да только размахнулся Петр Александрович куда шире. Теперь особое назначение дано нашему флоту в Средиземном море. Должен он поддержать восстание греков в Морее и Архипелаге и стараться проникнуть в Дарданеллы.

— Вон оно как, на Константинополь замахнуться!

— Государыня и начальников новых для дела такого отыскала.

— Не секрет — кого же?

— Графа Алексея Григорьевича Орлова.

— Оно конечно, только, коли память мне не изменяет, на кораблях будто бы и бывать ему не приходилось. Даже для прогулки.

— Сам захотел, граф Григорий Григорьевич поддержал, какие уж тут разговоры.

— Сильны братцы, куда как сильны, ничего не скажешь. Толк бы только какой был.

— А уж это как судьба.

…Что ж, государыня, вы хотели победы — у вас есть победа, какой еще не знал российский флот. Вы сомневались в способностях Алексея Орлова — у вас есть все основания убедиться в его необычайных талантах. Вы надеялись обрести в его лице придворного дипломата, способного улаживать стычки между настоящими моряками, не более того — перед вами великий полководец, чье имя останется в анналах российской истории рядом с вашим. А, может быть, и впереди вашего. Орловы, которых вы так откровенно начинаете побаиваться и вытеснять из своих дворцовых апартаментов, заслуживают того, чтобы императоры относились к ним с полным решпектом. Орловы, которым вы обязаны своей властью, еще раз дарят вам полноту императорской власти. Кто теперь может сравниться с российским флотом! Никто в Европе. Неужели вам и этого покажется недостаточным, ваше императорское величество?

Надо же куда в мыслях занесся! А все оттого, что в себя прийти невозможно. Да тут еще весть о Дунайке — спасибо, что фальшивая. Чего бы любая победа стоила, кабы он погиб. Господи, подумать страшно. И надо же донесли, не проверили — мол, взорвался на корабле. В глазах круги кровавые поплыли. Едва чувств не лишился. Слава тебе, Господи, обошлось.

Да, а времени терять нельзя. Покуда реляция полная сочинена будет, своего доверенного курьера в Петербург послать надо. Пусть денег не жалеет, лучших лошадей по всему пути берет, в возке и ест, и спит, лишь бы скорее во дворец во всех подробностях сообщить. От Спиридова толку не жди: так распишет, что не поймешь, кто в чем прославился. А надобно — Орлов, один Орлов. Государыня письмо прочтет, иными глазами на реляцию глядеть будет. И писать своей рукой — какие уж тут адъютанты.

Начинать-то с чего — поди, с Хиосского пролива. Двадцать четвертого июня сошлись здесь с турецким флотом. Знатно бились. Туркам только и осталось в бухте укрытие искать, суда в порядок приводить, раненых заменять.

Спиридов с Джоном Эльфинстоном на том стояли, чтобы к новому сражению и нашим готовиться. Мол, положено так на флоте. Порядок блюсти надо. Да и у Хиосского пролива как-никак потрепало наших — отдых нужен. Вот тут очередь Орлова и пришла: ничего не ждать, никому роздыху не давать. С турками определиться, куда укрылись, и в бой! Не давая в море выйти, на позицию стать.

Эльфинстон в спор — не морские, мол, правила. Моряк рассуждать так не станет. А при чем моряк? Была бы победа. Только победа в счет и идет. А если в распорядке такого нет, тем лучше: наш шанс, наша удача.

Разведка донесла: в Чесменскую бухту турки убрались. Под прикрытие береговой цитадели. Опять спор: береговая артиллерия сильней судовой оказаться может, что тогда? Ответ простой. Может и сильнее, да в одной позиции — маневра у нее нет. А у судов маневр — кружись, как хочешь, от вражеской наводки уходи.

Спиридов первый улыбнулся: почему б и не рискнуть. Больно добыча, коли Господь поможет, хороша. На такое дело многих кораблей не надобно. Порешили, пойдет «Ростислав», «Европа», «Не тронь меня» и «Саратов», фрегаты «Надежда» и «Африка», бомбардирский корабль «Гром» да четыре брандера. Тут уж на адмиралов положиться было можно: им виднее.

Так и вышло, что ни дня не ждали: в ночь с 25-го на 26-е в бухту вошли и стали турок обстреливать, как на суше. Им не развернуться, а от береговой артиллерии наши отошли.

Палить с обеих сторон начали — чистое светопреставление. Два турецких корабля сразу подожгли. Они, что твои факелы, всю бухту осветили. Как в солнечный день, все видно стало.

С брандерами хуже вышло. Три зря пропали, зато четвертый с восьмидесятивосьмипушечным кораблем сцепился. С ним и на воздух взлетел. Лейтенант Ильин им командовал.

Если по совести, они победу определил. Турки от такого фейерверка головы совсем потеряли. Да и было от чего. Если посчитать, уничтожили мы пятнадцать их кораблей, четыре фрегата, пять галер, мелких судов и вовсе не счесть.

В плен корабль «Родос» на шестьдесят шесть пушек захватили и пять фрегатов. Плохо ли, государыня? А того лучше с моряками вышло. Всего-навсего одиннадцать человек потеряли, а турки десять тысяч. Самим поверить трудно!

Эльфинстон, еще пушки не остыли, принялся себя победителем объявлять. Шуметь начал, чтобы всему российскому флоту на Константинополь двинуться. Войти в Дарданеллы и начать город воевать. Оно можно бы, только и этой победы на века хватит.

АРХИПЕЛАГ Российская эскадра

— Ваше сиятельство, ответ из Петербурга!

— Наконец-то! Что там государыня для своего верного слуги придумала, на что расщедрилась? «Победы совершеннее быть не может» — верно, лучше не скажешь. «Славная баталия покрыла вас, граф, бессмертной славой» — отлично. А дальше что…

Георгий I класса — ну, такой у многих есть. Не штука. Кейзер-флаг — а коли на флоте более служить на стану, куда его? Бриллиантовая шпага — такая не помешает. Во дворце появиться, покрасоваться, коли охота придет. Вот, вот, вот — титул «Чесменский». Орлов-Чесменский. Граф Орлов-Чесменский. И чтобы потомству передать. Коли будет потомство.

И больше ничего? Ага, вот тут: десять тысяч душ в имении по своему выбору. Самому выбирать надо.

— Вот что, Алексей, собирай офицеров — титул новый графский обливать будем. Видал, граф Чесменский!

— Ваше сиятельство, да разве есть награда по заслугам вашим? Что ни возьми, все мало будет.

— Вот и я так думаю. Не стану брать десять тысяч душ — пусть за государыней останутся. Должок невыплаченный. Папинька-сударушка разворчится. Ему бы все добавлять и добавлять орловских богатств. Сам же пеняет: забот много, хозяйничать братцы не умеют, корысти с хозяйства получить не умеют. Особливо Гриша. Да какая там корысть — и так до конца века всего не изживешь. Нрав свой бы потешить и ладно.

— Ваше сиятельство, господа офицеры собрались. Я не стал о радостной вести говорить. Не имея от вас на то разрешения, воздержаться решил.

— Молодец. Сам скажу. Да, кстати, за графом Федором Григорьевичем пошли. Притомился он после сражений-то. Который день неможется ему. Поди, с постели еще не вставал. Скажи: Алексей Григорьевич непременно быть велел, да и новостью с ним поделись.

— Я мигом, ваше сиятельство!

— Вот и ладно. А все что-то на сердце непокойно. И письмо уважительное. И награды. А покою нет. Не начала ли государыня наша чего задумывать? Вот уж кому верить не станешь. Сколько ей людей верило! И росточку махонького, и сама-то субтильная, и глаза свои серые настежь распахивает, а с пятью доньями сердце имеет. Не к добру все это думается. Знаю, не к добру.

ПЕТЕРБУРГ Зимний дворец Екатерина II, М. С. Перекусихина, Г. Г. Орлов

— Государыня-матушка, хоть и ночной час, будить тебя все равно придется. Беда, государыня, великая беда, прости, что с такими вестями прихожу, да делать нечего. От лиха, коли пришло, куда денешься.

— Что ты, Марья Савишна, на себя непохожа? Новость-то какая? Из армии?

— Матушка, сердечушко мое, бунт! В Москве бунт! Убили, убили распроклятые Амвросия! На клочки, мученика, растерзали!

— Архиепископа? В себе ли ты, Савишна? Кто б на святителя руку поднять посмел?

— Посмели! Еще как посмели! Дай капот тебе, матушка, подам — гонец ждет. С письмом. Вон я и веток можжевеловых приготовить велела, чтоб бумагу-то подержать. Да ты ее, государыня, в руки-то не бери. Не рискуй здоровьем своим драгоценным. Секретарь-то сейчас придет. Послали за ним.

— А гонец из Москвы?

— Упаси Господь, государыня, как можно! Штафетом они сюда его доставили. Первый-то в карантине остался. С чумой шутки плохи.

— Чепец поправь, Савишна, да сапожки дай — ногами дует.

— Сейчас, матушка, сейчас. Да вот и секретарь прибежал.

— Дайте мне письмо.

— Государыня, это невозможно. Вы сами знаете, как прилипчива эта зараза.

— А уж это Вседержителю решать: нужна своему государству, жива останусь, нет — так и живота не жалко.

— Государыня-матушка, что отваги твоей на генерала хватит, все знают, только ведь как пословица говорит — береженого Бог бережет.

— Сама хочу прочесть. От кого письмо?

— От Еропкина.

— Ему верить можно. Господи, да что же это! Икону Божьей Матери Боголюбской, что на Варварских воротах Китай-города, попы спустить велели, чтоб всечасно и всенощно молебны служить. Народ к ней валом повалил, прикладываться стал. Владыка велел икону на старое место поднять — от заразы обезопаситься. Да иначе и нельзя было. А они, они — чернь московская — погнались за ним. За святителем! Он в Донском монастыре, в большом соборе, в алтаре укрыться хотел — там его и растерзали. В храме! Господи, Господи, нехристи поганые! Марья Саввишна, за Григорием Григорьевичем пошли. Да чтоб не мешкали.

— Сейчас, сейчас, государыня! Да вот он и сам на пороге стоит.

— Григорий Григорьевич, слышал?

— Пересказали, государыня. Слов у меня нету.

— А у кого они найдутся. С каких пор я владыку знаю. При мне его архимандритом Новоиерусалимского монастыря назначили. Какие чудесные постройки он там возвел! Как об обители пекся. Только покойная императрица его раз за разом на новые должности переводить стала: епископом Переяславским и Дмитровским, а уж при мне в сан архиепископа Крутицкого его возвели. Помнишь, Гришенька? Служба еще такая торжественная была.

— Ты же, государыня, его и архиепископом Московским назначила, возобновление кремлевских соборов ему поручила. Успенского, Благовещенского и Архангельского.

— Сколько переводов делал владыка. На латинском и греческом, как на русском, говорил. С подлинника еврейского «Псалтырь» перевел. Если бы хоть часть наших священнослужителей на него похожа была. И вот его-то и не стало! Ведь о людях пекся — не о себе. Город не бросил, когда все градоначальники давно сбежали. По Москве ходил, умирающих причащал… а они его… в клочья… храм не побоялись кровью обагрить…

— Не убивайся так, государыня. Разреши мне в Москву поехать. С бунтовщиками расправлюсь, не сомневайся. На веки вечные охоту отобью богохульствовать, бунты в твоей державе разводить!

— Ты в Москву? Нет, Гриша, нет, нет!

— Так была эта чума и в армии, государыня. Никто ж от нее не бегал. Да из Москвы народ тоже не бежит, хоть который месяц по городу «черная смерть» ходит.

— Мне еще в январе о ней докладывали. Говорили, будто из Турции с шерстью завезли. На Суконный двор, за Москвой-рекой. Будто только там народ и примирал. Помнится, с Нового года до марта меньше полутораста человек кончилось.

— Не мало, матушка.

— Не мало, да и не много. Рабочие одни с суконной мануфактуры. Было из-за чего шум подымать. Роджерсон так и сказал: как началась «черная смерть», так сама и утихнет. Говорил кто-то, что и в летописях о ней часто писали. В европейских странах и впрямь немало умирало, в России, поди из-за морозов, куда меньше.

— Нет, государыня, без моей поездки не обойтись. Тут весь город в порядок надо приводить. Сама знаешь, разохотятся людишки орать да кольцами махать, не остановишь.

— За тебя боюсь, Гришенька.

— Вот и спасибо, матушка. Спасибо сказала, нужен еще тебе Орлов, а уж я расстараюсь. Не успеешь заметить, с поворотом буду.

— Делать-то что думаешь, Гришенька?

— А тут мудрствовать лукаво не приходится: казнить, и вся недолга!

— А коли еще пуще взбунтуются?

— Потому и говорю: ждать нечего. Тут как на войне — первым надо в атаку броситься.

— Солдат много ли возьмешь?

— Много не нужно. Главное — запугать их до полусмерти. Чтоб поняли: своевольничать хуже, чем с «черной смертью» повстречаться.

— А что если… Грех да беда, Гришенька, на кого не живет.

— Значит, судьба, государыня. От нее ведь тоже не уйдешь.

— Страшно мне, Гриша. Господи, как страшно…

— Э, матушка, то ли мы с тобой видали, не пугались, а тут дел-то до Москвы доехать.

— Только Христом Богом, Гриша, прошу: поостерегись. Не оставляй меня. Слышишь?

— Не сомневайся, государыня, не оставлю.

МОСКВА Головинский дворец Г. Г. Орлов, доктор К. Ашбе

— Ваше сиятельство, вам не следовало останавливаться в Головинском дворце. Ведь это хоть и не центр, но густо населенная часть Москвы. Пустые залы дают безопасность, и все же лучше было остановиться в одном из путевых дворцов и просто наезжать в город.

— Полно, Ашбе. Будет куда лучше, если вы сообщите мне, в чем опасность болезни. Я намерен и ходить по улицам, и бывать в домах, и непременно осмотреть больницы.

— Но это самоубийство, граф!

— А вы? Разве вы сами не работаете в больнице?

— Врач — это профессия, граф. Мы рискуем, потому что риск входит в наши обязанности, но вы…

— Ашбе, не тратьте времени. Итак, я слушаю лекцию.

— Что ж, главная опасность — в прикосновении. От больных надо держаться на расстоянии, пусть даже небольшом. Нельзя касаться их платья, поэтому мы тотчас сжигаем одежду и постели умерших. Нельзя подавать воду — они могут закашляться, и тогда заражение неминуемо. Еще…

— Вполне достаточно. А как скоро вы убеждаетесь, что человек болен?

— Нашей нынешней «черной смерти» достаточно одного дня, и она очень редко затаивается на три-пять дней. Но для вас, граф…

— Я не умею быть терпеливым, Ашбе. Я спрашиваю о сроках, чтобы отличить больного от здорового. Впрочем, болезнь, которую я приехал истреблять, — болезнь неповиновения. Поэтому я уже в пути сюда распорядился соорудить виселицу около Варварских ворот.

— Казнь тех, кто выжил?

— Совершенно верно. И казнь, и все виды наказаний, а в дальнейшем каторга.

— Граф, я понимаю ваше негодование, но ведь людьми руководило отчаяние. Сама натура человеческая пытается отстаивать свое земное существование. Тюрьма, каторга, но не казнь! Неужели вы думаете, что владыка одобрил бы такую месть за его мученическую кончину?

— Я не занимаюсь вопросами богословия и не читаю философических сочинений. Здоровый или больной, человек должен подчиняться власти. Страх перед властью должен быть больше страха за свое существование.

— Но вы же приехали проверить медицинское дело в Москве, не правда ли? Вас с этим направила в старую столицу наша государыня?

— Медицинское дело? Государыня не обронила о нем ни слова. Зачем императрице вмешиваться в ваши дела. Порядок и пресечение бунта помогут вам лечить. Разве я не прав, доктор? И потом — ни одно поветрие не может длиться вечно. В конце концов, оно само пойдет на убыль. Сколько раз в России бывала чума, но мы же с вами живы.

— Граф, в последний год правления царя Бориса Годунова только на государственные средства было похоронено сто тридцать тысяч умерших от чумы москвичей. Сто тридцать тысяч, когда в городе их жило всего полтораста. При государе Алексее Михайловиче чума косила всех подряд от Казани до Чернигова и от Астрахани до Новгорода. Были моровые поветрия, когда от целого города оставалось всего десять человек, как в Смоленске. Или ни одного, как в Глухове и Белоозере. Если мы будем бороться с невежественными, насмерть перепуганными людьми, а не с моровым поветрием, мы только усугубим потери.

— Я благодарю вас, Ашбе, за ваш урок и отпускаю с миром. Мне вы больше не нужны.

— Граф, но у нас на исходе лекарства и нет средств для открытия новых госпиталей.

— Зато у вас есть ваш градоначальник, которому следует заняться своими непосредственными обязанностями. У меня же, как я пытался объяснить, совсем иные.

ПЕТЕРБУРГ Зимний дворец Екатерина II, дежурный секретарь

— Какие нынче новости из Москвы?

— Далеко не слишком утешительные, ваше императорское величество. О бунте разговора нет, но…

— За что же принялся граф?

— За определение бунтовщиков и меры наказания для них.

— Вполне разумно. И что же?

— 16 сентября он приехал в Москву, и на третий день его пребывания дотла сгорел Головинский дворец, где он остановился.

— Головинский дворец? Невероятно! Может быть, по неловкости истопника? Так случается, хотя еще рано топить печи.

— Москвичи не сомневаются, что это поджог. Якобы граф слишком сурово обошелся с москвичами в первые же дни.

— Когда речь идет о бунте, милосердие нельзя принимать в расчет. Григорий Григорьевич совершенно прав. И что еще?

— Вот список приговоренных. Двенадцать человек, огласивших мнимое чудо, — для них граф просит вечной ссылки на галеры с вырезыванием ноздрей.

— Варварский обычай, но в России к нему привыкли.

— Всех захваченных на улицах детей приказано жестоко высечь розгами.

— Прекрасно. Это никогда не помешает.

— Теперь шестьдесят человек граф полагает бить кнутом, вырезать у них ноздри и навечно сослать на каторгу в Рогервик.

— Кто эти люди?

— Кого только среди них нет; купцы, дворяне, дьячки, подьячие, крестьяне, солдаты.

— Дворянам можно ноздрей не рвать, хотя… Пусть будет как хочет Григорий Григорьевич. Ему виднее. В Рогервике все равно рабочие люди нужны. Однако я не вижу казней?

— На месте убийства преосвященного повешены должны быть двое: Василий Андреев и Иван Дмитриев. Да тут граф вот еще что придумал: двоих приговорить, а повесить одного из них.

— Вот что — графу напишите, что приказываю ему вернуться и самому на казнях не быть. В шестинедельном карантине в Торжке ему бы не сидеть, а сразу в Петербург ехать. Мы ему здесь торжества устроим, что избавил старую столицу от морового поветрия. А уж как устроим, подумаем.

ПЕТЕРБУРГ Зимний дворец. Кабинет Екатерины II Екатерина II, дежурный генерал, Г. Г. Орлов

— Ваше императорское величество, победа! Еще одна победа! Господь простер свое благоволение над нашими войсками! Сражение за сражением приносят лавры вашей армии.

— Я разделяю ваши восторги, генерал, но где на этот раз?

— На реке Кагуле, притоке Дуная.

— И все-таки давайте посмотрим, как выглядит вся кампания.

— Вы помните, ваше величество, Румянцев торопился упредить турок в Молдавии — прийти туда первым. Помешало ему весеннее бездорожье.

— И известия о появлении в придунайских княжествах чумы.

— Да, конечно. И только 2 июня фельдмаршал смог войти в связь с молдавским нашим корпусом. Зато уже 17 июня разгром турок при Рябой могиле. 4 июля операция при Ларге. И кто бы, кроме Румянцева, решился здесь напасть на крымского хана Каплан-Гирея. У хана вместе с подоспевшими турецкими войсками было до 80 тысяч солдат и один из флангов укреплен к тому же окопами. У Румянцева еле набиралось 25 тысяч, и он остановился всего в 8 верстах от неприятеля на ровном месте. В тот же день татарско-турецкая конница бросилась в атаку и была отбита. На следующий день опять атака и снова поражение. А 7 июля фельдмаршал сам перешел в атаку и совершенно разбил бежавшего с поля боя неприятеля. Вражеские войска бросили свой лагерь. И вот теперь 12 июля — Кагул!

— И каким было соотношение сил?

— Ваше императорское величество, в это почти невозможно поверить — турки располагали вдесятеро большей армией! Скорость, с которой действовал Румянцев, была такова, что крымский хан опоздал с помощью. Турки умчались за Дунай, хан убрался восвояси.

— И, значит, лагерь неприятеля снова в руках наших?

— Государыня, в реляции написано, что в руках нашей армии остались все неприятельские запасы, лагерь, 140 орудий и — казна. Казна великого визиря!

— Вы слышите, Григорий Григорьевич? Теперь нам остается ждать реляций от нашего флота.

— Думаю, они не разочаруют вас, государыня.

— Дай Бог. Нам необходимо торопиться, потому что слухи о «черной смерти» могут оказаться правдивыми. Чума может нанести поражение любому полководцу.

— Государыня, когда мы остались одни, не могу не задать вам вопроса: вы, кажется, сомневаетесь в храбрости брата?

— Полно, Гриша, кто в ней мог бы усомниться. Искусство полководческое — это совсем другое дело. Кстати, вы по-прежнему враждуете с Григорием Потемкиным?

— А с чего бы было с ним дружиться? Проныра, честолюбец. Ото всего выгоду иметь хочет.

— Так ведь при дворе, Гришенька, иначе не бывает. Коли не хотеть, так ко дворцу и подходить не стоит.

— А Потемкин с первого разу за дело лихо взялся. Много ли от него толку было, когда ты, государыня, на престол всходила? Всего-то вахмистр конной гвардии, только что против тебя не выступил, промолчал вовремя, а уже 400 душ крестьян, голодранец, по твоей милости заимел, да еще камер-юнкером оказался.

— Ты же знаешь, Гриша, своих людей покупать надо.

— Как не знать, да Потемкину цена мала показалася. Уж чего, кажется, не придумывал — и подвиги свои тебе расписывал, и в монахи постричься грозился. Не знаю, почему бы ему того не позволить. Его бы в монастырских-то стенах быстро обаркали.

— Гришенька, то разочти: никому он еще не служил, ни у кого перекупать его не надо было, мне одной всем обязан.

— Вот и оказался через полгода помощником обер-прокурора Синода, не оставляя военной службы. Это где такое видано: на двух стульях примоститься умудрился! Пять лет прошло — уже камергер. Никак не разберу, матушка, и чего ты ему мирволишь.

— Видно, не больно мирволю, коли он в Комиссии работу бросил да волонтиром на турецкую войну пошел.

— Все, чтобы перед тобой, государыня, покрасоваться.

— Полно, Гриша, полно. Я тебе про Фокшаны напомнить хочу. Румянцев с армией еще на зимних квартирах отдыхал, а Потемкин со своим отрядом в Фокшанах стоял. У него 2 тысячи человек, а Абды-паша на него напал с 3 тысячами. Счастье-то ему не сразу улыбнулось. С переменным успехом 3 января бились. На следующий день туркам подкрепление подошло — стало их десять с липшим тысяч, а генерал-майор Потемкин не только атаку выдержал, а сам в наступление перешел и со своими гусарами дело выиграл.

— Однако, государыня, как ты в подробностях все похождения потемкинские помнишь. Поверить не могу.

ПЕТЕРБУРГ Царское Село Екатерина II, А. С. Протасова

— Устали, государыня, ох, устали. — С личика спали — отдохнуть бы вам поскорее, в постельку прилечь.

— С лица, говоришь, спала…

— И немудрено, государыня, такие хлопоты, праздник такой — пиитам только о нем писать.

— Думаешь, понравился Григорию Григорьевичу?

— Неужто ж нет, ваше величество! Да он, соколик наш, от восхищения речи лишился. Глядит, глядит — наглядеться не может.

— Может, и правда.

— Как же правда, государыня. Таких ворот триумфальных во сне не увидишь. Одно слово, постаралися художники. И все в честь героя нашего. Григорий Григорьевич и слов подобрать не мог.

— Откуда взяла? Сама додумалась?

— Как можно, государыня! Григорьевич мне сам сказал: благодетельница, мол, моя, как бы я жил без нашей государыни. Вот как.

— А мне словечком от сердца не обмолвился.

— Да ведь и то, государыня, в рассуждение взять, какого страху натерпелся, каких ужасов нагляделся. Это ж не в поле с врагами биться. Там сила да удаль все выиграть могут, а тут? Не знаешь, откуда что подкрадется. Вот Алексей Иванович давеча рассказывал…

— Это который?

— Да я про адъютанта Григория Григорьевича нашего — Мусина-Пушкина Алексея Ивановича. Он от графа в Москве ни на шаг не отходил. Такие страсти рассказывал! В минуту человек заболеть может. Сначала ему язык будто свяжет — час от часу все хуже говорить станет. Дальше удушье подступит, а там, глядишь, весь бобылями алыми покроется да Богу душу-то и отдаст. Кабы не для своей государыни, ни за что бы Григорий Григорьевич в ад такой не поехал. Уж я-то его по-родственному знаю.

— Только один раз Григорий Григорьевич и прослезился — когда медаль ему дала.

— А как отлично господин Майков надпись придумал: «Орловым от беды избавлена Москва»! Господи, да от таких почестей, государыня, кто хочешь смутится, а Григорий Григорьевич-то и вовсе. Вам ли, государыня, не знать! Добрый он, а неловкий. Куда ему до придворных пустозвонов.

— Что-то много ты говорить, Анна Степановна, стала. Словно заговаривать меня собралась.

— Утомила вас, государыня, как есть утомила. Простите дуру бесчувственную.

— Да не дура ты, Анна Степановна, вовсе не дура. Что вот только у тебя на уме? А Григорий Григорьевич вчерась не больно в опочивальню торопился. Не видала ли, где запропастился? Марья Саввишна не видала, так, может, тебе удалось.

— Как же, как же, государыня, в парке мы все задержались. Рассказов героя нашего наслушаться не могли.

— Кажись, и фрейлина одна с вами была.

— А как же, кузина графская — Екатерина Николаевна. Девочка еще — все-то ей любопытно, про все дознаться хочется.

— Не такая уж и девочка.

— Тринадцать-то годков всего!

— Мне уж в такую пору жениха подбирать начинали.

— Государыня, да как же простую дворянку с вашим величеством равнять можно! Вам Господь Бог предначертал царствовать, а ей разве что детками при муже обзаводиться да за хозяйством следить.

— Не в первый раз примечаю, больно ласков с ней Григорий Григорьевич. Вот и тут за вечер не один раз и танцевать с ней принимался, и беседовать начинал.

— Да это случайно пришлось, государыня. Все лучше девчоночка, чем наши дуры разряженные. Те и впрямь на каждого кавалера глаз положить норовят, а Катенька как есть ребенок. Ласковая. Веселая. Да ей сказать можно, чтоб на глаза не больно попадалась. Чай, не обидится. За науку благодарить будет.

— Что ж, ей, пожалуй, скажи, чтоб… Ну, сама знаешь. А Григорию Григорьевичу словом обмолвиться не смей. Ни к чему это.

— Как можно, государыня. Да по правде, и сказать-то ему из разговору нашего нечего. Так, пустяки одни — от усталости.

— Дай Бог, чтоб так.

— А иначе и быть не может. Для всех нас, государыня, вы как солнышко в ясном небе — кто с вами сравнится.

— Дай Бог…

Часть четвертая Цари и самозванцы

Письмо к вам писанное, от мошенницы, я читала и нашла оное сходственным с таковым же письмом, от нее писанным к графу Н. И. Панину… и если возможно, приманите ее в таком месте, где б вам ловко бы было ее посадить на наш корабль и отправить за караулом сюда; будет же она в Рагузе гнездит, то я вас уполномачиваю чрез сие послать туда корабль или несколько с требованием выдачи сей твари, столь дерзко всклепавшей на себя имя и природу, вовсе несбыточные, и в случае непослушания дозволяю вам употребить угрозы, а буде и наказание нужно, то бомб несколько метать в город можно; а буде без шума достать способ есть, то я и на сие соглашаюсь.

Екатерина II — А. Г. Орлову. Ноябрь 1774

ПЕТЕРБУРГ Зимний дворец Екатерина II, В. И. Суворов, члены Совета

— Опыт с Петром Ивановичем Паниным оказался во всех смыслах неудачным, господа. Его потуги овладеть Бендерами привели к потерям и живой силы, и нашего авторитета.

— Ваше императорское величество, граф не располагал для взятия, крепости осадной артиллерией.

— Никогда не сомневалась, что любая неудача найдет среди наших офицеров убедительное обоснование. Беда в том, что на войне не существует объяснений — только победы или поражения. Вы полагаете, я права, Василий Иванович? Суворовскому суду я привыкла верить.

— Тут и спору нету, государыня.

— И какой смысл в наших блистательных всех морских победах, когда судьба войны все равно будет решаться на суше, где успехами хвалиться по-прежнему не приходится.

— Но разве действия князя Василия Михайловича Долгорукова нельзя назвать удачными? Едва вы изволили подписать его назначение вместо графа Панина, он уже к середине июня овладел Перекопской линией, поверг в панику шестидесятитысячное войско неприятеля, двинулся в глубь полуострова, через две недели овладел Кафой. Хан Селим-Гирей обратился в бегство, и в две недели Крым оказался во власти России.

— Вы забыли добавить, что его поддержала Азовская флотилия адмирала Сенявина.

— Ваше справедливое дополнение, ваше императорское величество, только расширяет фронт успехов российской армии.

— И тем не менее Война не может опираться на единственного удачного и удачливого полководца. Я отметила успехи князя Георгием первой степени и 60 тысячами рублей.

— Это много меньше, чем награда за Чесменское сражение.

— Вы правы, Василий Иванович.

— Ведь князь Василий Михайлович к тому же заключил с крымцами неразрывный союз, навсегда отделив их от Порты.

— Князь не будет обижен. Вы напомнили мне, что ему следовало бы дать титул Крымского. Не правда ли, господа? И, само собой разумеется, шпагу с бриллиантами.

— Если разрешите сказать, государыня, опасно то, что на зиму наши войска выведены из Крыма на Украину. Ведь по соглашению Крым обретает независимость, хотя и под покровительством вашей державы. Кто знает, какие старые связи могут ожить в отсутствие наших войск. Порта совсем рядом, и ее сторонников среди крымчаков мы просто не знаем.

— Что же вы имеете предложить?

— Поспешение с заключением договора с самой Портой.

— Кстати, австрийский министр Кауниц уже предложил нам через Фридриха II свои услуги в посредничестве с султаном.

— Его намерения очевидны. И он, и прусский король одинаково боятся возвышения России. В то время как наша императрица справедливо требует от своих военачальников большей энергии, Пруссия и Австрия считают успехи русского оружия слишком опасными.

— Что мы ответили на их предложение?

— Что мы уже начали напрямую переговоры с султаном, ваше величество, о мире.

— Вы полагаете, этот вопрос не допускает промедления?

— Само собой разумеется, государыня, имея в виду ухудшение отношений с Швецией. Теперь все будет зависеть от того, насколько удачно нам удастся провести переговоры с Портой. Местом переговоров назначены Фокшаны. Именно там имеет произойти конгресс.

— Григорий Григорьевич, вы не принимаете участия в общем разговоре. Но, может быть, именно вы со всеми моими полномочиями отправитесь в Фокшаны. Зимняя дорога удобнее летней, и мы позаботимся о том, чтобы она была для вас не слишком обременительна.

— Вы предлагаете мне дипломатическую миссию, ваше величество?

— После вашего блистательного триумфа в борьбе с московской чумой и в свете этой победы вам удастся ее удачно провести. Это важно для нашей державы, граф, и на вас я могу положиться в полной мере.

— Государыня, я не могу уклониться от столь почетной обязанности и не оправдать вашего доверия. Как скоро следует отправляться в путь?

— Как вы полагаете, канцлер?

— Чем скорее, тем лучше. Переговоры должны начаться в первых числах января.

ПЕТЕРБУРГ Дом Н. И. Панина Н. И. Панин, И. С. Барятинский, П. И. Панин

— Господа, необходимо любым образом воспользоваться отсутствием в столице Орловых, чтобы наконец отвлечь от них внимание императрицы. Другого такого счастливого стечения обстоятельств мы не дождемся. Я и так удивляюсь их неосмотрительности: Иван хозяйничает на Волге, Алексей и Федор упиваются воинскими успехами в Архипелаге, и вот сам Григорий Григорьевич изволил отъехать в Фокшаны. Не знаю, видели ли вы его выезд, но такой пышности мог позавидовать любой император.

— И после такого выезда вы, Петр Иванович, рассчитываете на успех отвлекающего предприятия? Полноте! Не успеете оглянуться, как вырастут очередные триумфальные ворота, будет заложен соответствующий храм или дворец на дороге из Петербурга в Москву, а там появится и золотая медаль с бессмертным именем российского героя.

— Знаешь, братец, я готов присоединиться к доводам князя, если бы не одно маленькое обстоятельство из области психологии. И прошу вас, не смотрите на меня с таким удивлением: именно психологический экскурс заставляет со всей серьезностью отнестись к соображениям графа Петра Панина.

— Никита Иванович, я буду счастлив любой поддержке.

— А все дело в возрасте, господа. Да, да, в возрасте нашей государыни. Хочу напомнить, что ей сорок три года. Это вам ничего не приводит на мысль?

— В этом возрасте скончалась императрица Екатерина Первая.

— Совершенно справедливо, князь, предварительно окружив себя несметным числом амантов, которых ей все казалось мало.

— Позвольте, позвольте, но сорок три года было императрице Елизавете Петровне, когда она…

— Сменила семейную жизнь с графом Алексеем Григорьевичем Разумовским на молодых амантов — ты угадал мою мысль, братец.

— Вы хотите сказать, Никита Иванович, что наша государыня вступила в тот же возраст?

— Критический, заметьте, Иван Сергеевич.

— А вывод, братец?

— Самый очевидный: государыне следует подсказать мысль о возможности перемен в ее личной жизни. Или, скажем иначе, в подобной необходимости. Годы уходят. Жизнь давно стала однообразной, перестала приносить яркие переживания…

— Полноте, братец, да ее величество на своего Гришеньку как на святой образ глядит.

— Так это внешняя сторона. А на деле все мы видим, что былого усердия в Грише не видно. То с фрейлинами смеяться примется — государыня в лице меняется. То с этой маленькой своей кузиной Екатериной Николаевной Зиновьевой так заговорится, что света белого вокруг не замечает.

— А ведь верно, Никита Иванович. Супруга моя не раз сказывала, как государыня посредь карточной игры так и замрет — за Гришей следить начинает. Однажды он и вовсе с куртага, не сказавшись государыне, уехал — найти не могли.

— Обида — плохой советчик, тут и от аманта отступиться можно. Особенно, если преемник хороший под рукой.

— Ты о ком, братец? Приметил кого?

— Тут уж я, пожалуй, Никита Иванович, определить могу. Супруга приметила, как ласково ее величество с корнетом Васильчиковым говорила. Когда Григорий Григорьевич чуму воевать ездил, подарки молодому князю дарила.

— Как же, как же, золотую табакерку с бриллиантами — будто бы за отменное содержание караулов во дворце. Выходит, другим и невдомек, как дворцовый караул нести, а князек все отгадал. Теперь, когда отъехал Григорий Григорьевич, в самый раз и похвалить юношу под руку.

— Не молод ли наш Васильчиков? Подумать только, на двадцать с лишним лет государыни моложе.

— Э, Петр Иванович, это тебе не войсками командовать — тут в молодости самый смысл. Чем паренек моложе, тем старушке-то и лестней. Будет думать, что так уж молода и хороша с виду.

— А он что?

— Нет, князь, не досадуйте на моего братца. К политесам он смолоду безразличен. Об аманте, Петр Иванович, ты не думай. Это уж его печаль — расстараться, чтоб государыня поверила.

— Ладно, а как делу-то такому ход дать?

— Есть такой ход. Пусть ваша супруга, князь, намекнет государыне. Императрица принцессе Голштейн-Бекской, как родной, поверит.

ПЕТЕРБУРГ Зимний дворец. Личные апартаменты императрицы Екатерина II, княгиня Е. П. Барятинская, М. С. Перекусихина

— Вот и чудно, что пришли, княгиня. Мне так надоедает тратить время на куафюру и слушать при том только глупости камеристок. Пожалуйста, устраивайтесь поудобнее и не возьмите за зло, что куафюр будет продолжать свое занятие.

— Ваше величество, я в восторге, что вы разрешаете присутствовать при своем туалете. Во всех дворах Европы это знак самого большого расположения монархов.

— Мой двор не представляет исключения. Как ваш сынок? Жаль, что он не будет носить фамилии вашего отца: принц Голштейн-Бекский — это превосходно бы звучало. К тому же он обещает стать очень красивым молодым человеком.

— Только обещает, ваше величество, и могу только просить судьбу, чтобы он стал хоть несколько похож на корнета Васильчикова. Вот уж поистине красавец юноша!

— Васильчиков? Это который? Тот, что бывает в караулах?

— Он самый, ваше величество. Но главное — вместе с прекрасной внешностью он обладает и прекрасной душой. Представьте, государыня, я застала его в антикаморе с табакеркой в руках, которую он прижимал к губам. Мое женское любопытство побудило меня приблизиться. Табакерка действительно была очень хороша, но на мой вопрос корнет ответил, что ему дорого не золото, из которого табакерка сделана, и не бриллианты, которыми она усыпана, а мысль о той, чья прекрасная рука ему подарила эту памятку.

— И он назвал имя своего предмета?

— Думаю, для этого он слишком хорошо воспитан. Он залился лишь пунцовой краской и не знал, как скрыться от моего взгляда.

— Он совсем еще дитя.

— Дитя? О, вы не видели вблизи корнета! Это настоящий кавалер со всеми прекрасными качествами, которые дарит человеку зрелая юность.

— Но это так и есть, ваше величество. Я знакома с его родительницей. Князья Барятинские считаются родством с Васильчиковыми.

— Мне ничего не говорит эта фамилия — как вы сказали? — Васильчиковы, между тем Барятинские относятся к самым знатным родам.

— О, ваше величество, обстоятельства так сложились, что мне довелось кое-что узнать о Васильчиковых. Это верно, что они не отличаются богатством, зато в родовитости им не отказать. Одна из женщин их семьи была супругой даря Ивана Васильевича Грозного. Правда, по капризу державного супруга ей пришлось кончить свои дни в монастырской обители. Васильчикову, служившему при царе Федоре Иоанновиче, удалось завязать дружеские отношения с Персией и торговаться о переходе к Московской державе Баку, Дербента и Тавриза. Я не помню его имени-отчества, но князь рассказывал мне, что тот же Васильчиков определил между русскими и датскими владениями на Коле.

— Вы необычайно много знаете об этой семье, княгиня.

— Может быть, потому, что наш милый Александр Семенович бывал со своей матушкой у нас в Рождествене, под Москвой.

— Ах, так! А я думала, вы протежируете милого юношу.

— Поверьте, ваше величество, Александр не ищет протекций и не мечтает о карьере. Он достаточно скромен и на редкость любезен — родители много сил посвятили его воспитанию. И совершенно бескорыстен. Я не могу поручиться за его образованность, но он очень охотно прислушивается к советам и, надо отдать ему должное, не ошибается в выборе людей, у которых хочет учиться.

— Мой Бог, одни неоспоримые достоинства и никаких недостатков! Кем начинал он службу?

— Вахмистром, но уже в апреле 1765 года был произведен в корнеты Конной гвардии. Ах, как он хорош в седле, ваше величество!

— Надо отдать вам должное, княгиня, вы меня заинтриговали вашим сокровищем. Приведите его ко мне на досуге.

— Государыня-матушка, и впрямь преотличнейший молодой человек и какой почтительный.

— И ты туда же, Марья Саввишна? Откуда ты-то можешь его знать?

— Да тут ненароком заходил он ко мне. Чайком я его угощала.

— Да, это уже совершенно неоспоримый аргумент. Хорошо, княгиня, пусть он заглянет ко мне после вечернего караула.

— Уверяю, он развлечет вас, ваше величество.

АРХИПЕЛАГ Российская эскадра А. Г. Орлов

…Не верю! Никогда не поверю! Ни письму! Ни рассказам курьера! Только Гриша из Петербурга выехал, только до Фокшан добрался и — словно умер. Покои его дворцовые очистить приказала. Вещи — все до единой! — в Мраморный дворец свезти.

Курьер сказал: не камер-лакеи выносили — солдат наслали. Собрать только мне разрешили. На возы кидали. Рухлядь навалом, что подороже — в корзины.

За что? Как можно? Сколько лет вроде душа в душу жили. Слова недоброго от государыни не слыхали…

От государыни… Может, от того и простить не может, что все из орловских рук получила: престол, свободу, армию? Благодарить никто не любит. Благодетелей все ненавидят. Ей ли Орловы не благодетели! Чего не захочет, в момент сделают.

Вещи Гришины из апартаментов его дворцовых повыносили. Да что вещи! Караул с ружьями заряженными у дверей поставила — силы да характера орловского испугалась: а ну вернется, а ну силой ломиться к новому аманту станет.

Спросил об аманте — курьер смеяться принялся: вам бы, ваше сиятельство, и глядеть было бы не на что. Росточку маленького — государыне под стать. Субтильный — березовым прутиком переломишь. Кланяется все, кланяется, комплименты говорит. Вон оно чего Орловым не хватило. Мужланы они — Орловы! Подковы в кулаке гнут, кочережки узлом завязывают. Государыню императрицу на вытянутой руке удержат — не согнутся.

Прав был Бестужев: не ждать! После похорон государя сразу и под венец. Тайный, а все едино не разорвешь. Так бы и сделал, кабы о себе пошло. И попа сыскал. И в церкву хоть верхом на коне увез. Пока всего боялась, страх в душе имела.

Грише уступил. А Гриша что: как изволите, государыня? Вот тебе и изволила. Поговорить не могла. Все втихаря, все за спиной. Поди, с десятью советниками все оговорила. Она это любит — советоваться, а потом все равно по-своему действовать. От Орловых все избавиться рады. Княгиня Дашкова одна с ненавистью не крылась, другие — пуд соли съешь, не разберешь.

Как пса старого, за порог выкинула! Гриша, как наш гонец до Фокшан добрался, все кинул — в столицу полетел. Да что проку — ко дворцу на пушечный выстрел не пустили. Сначала говорить стали, государыня, мол, за Фокшаны гневаться изволит, что никакого договора с турками не выходит. Гриша аудиенции требовал, Аннушка в тайности сообщила: отговорки все, в апартаментах орловских уж которую неделю корнет Васильчиков поселился. Солдаты с оружиями милого стерегут. Кому рассказать — не поверят. Амант под ружьем!

Известно, арест золотой: что ни день, государыня корнета золотишком дарить стала. От нее без подарочка в руках никогда не уходит. Потом в апартаментах своих все раскладывает — любуется. Чуть что благодарить кидается, ручки целует.

Так-то, Григорий-богатырь, а ты силу да удаль свою молодецкую показывай, покуда ее императорское величество пасторали с аркадским своим пастушком разыгрывать станет. В ее-то годы! Кто б подумать мог: тринадцати лет как не бывало!

Что делать, что делать… Флот бросить, в Петербург мчаться? Много ли там навоюешь! Осадой Зимний дворец брать? Так ее полководцы оборону займут.

Нет, флот бросать нельзя. Только не флот. Он сила. Без него с ее императорским величеством не договоришься. А договариваться надо. Еще как надо. Неровен час — все земли да дворцы отберет, новому аманту подарит. Что, не бывало такого в державах европейских? Еще как бывало!

А, может, и Гриша тут не без греха. Аннушка намекала. Верно, давно намекала. Государыня, мол, к слову иной раз скажет: нет в Грише былой преданности. Усердие не то. И еще — Катенька Зиновьева государыне как бельмо в глазу. Попрекала ведь.

Или помог кто? Донес? Гриша не поостерегся? Простоват он, ох, простоват. Крыться ни с чем не может. Потому и не взяли его тогда в Ропшу. Государыня обидно так о нем говорила: мол, овечье у него сердце, а душа льва. Басню целую о братце сочинила.

Ехать в Петербург нельзя. И себя выдавать тоже. Принцессой Елизаветой поинтересоваться. Кто знает, где у человека судьба. Отыскать ее. Разведать. Может, и встретиться.

Разузнать через Ивана Ивановича Шувалова. Он всегда неподалеку от нее. Вот сейчас племянник его, князь Федор Голицын, сюда в Тоскану приехал. С ним и сдружиться неплохо. Молод, значит, не так, как дядюшка, опаслив. Вот и разберемся, государыня, что к чему. К какому престолу дорога короче да надежней. Пока выбор в моих руках.

ПАРИЖ Дом Семена Нарышкина С. К. Нарышкин, Дидро

— Так что же, вы приняли наконец решение, Дидро?

— О поездке в Петербург?

— Конечно. Вы так долго колеблетесь, будто не способны вообще покинуть пределы Парижа.

— Но, дорогой князь, я и в самом деле не путешественник. Меня не манят чужие страны, и я никогда не чувствовал в себе влечения к географии.

— Бог с ней, с географией, вас ждут ваши друзья и поклонники. Даже будучи полным эгоистом — а вы таковым не являетесь! — нельзя не подумать о них.

— Мои поклонники! Это лестное преувеличение — не более. Другое дело — императрица.

— Поверьте, ее императорское величество выражает мысли и чувства нашего общества. Такова удивительнейшая способность Великой Екатерины. Но если бы даже речь шла об одной государыне, неужели ее дружбы не достаточно для того, чтобы пуститься в путь?

— Но Петербург — это так далеко!

— Разве мало русских вы видите в Париже? И все они проделывают этот путь по многу раз в своей жизни.

— Их привычки приобретены на просторах России, мне же не слишком много доводилось ездить даже по Франции. Поверьте, князь, по-настоящему я хорошо себя чувствую только на парижских мостовых и в стенах парижских салонов. Даже загородная жизнь мне наскучивает очень быстро, и я стремлюсь опять к своим книгам, к своему бюро — только они и способны дарить мне настоящее счастье.

— Вы отвлекаетесь от моего вопроса, Дидро. Между тем я ведь тоже обязан отчетом ее императорскому величеству и использовал уже, кажется, все мыслимые и немыслимые доводы, чтобы оправдывать ваши бесконечные оттяжки.

— О, я чувствую, как использую вашу дружбу, князь.

— Только не надейтесь до бесконечности использовать мою снисходительность. Поверьте, Дидро, я думаю не столько о собственных огорчениях — в конце концов, я не дорожу службой — сколько о ваших перспективах. Без поездки в Петербург вам трудно будет пользоваться милостями ее императорского величества.

— Вы хотите напомнить, скольким я обязан Великой Екатерине? Поверьте, в этом нет нужды — моя благодарность вашей монархине умрет только вместе со мной.

— Я выдам вашу тайну, Дидро, если скажу, что вас что-то смущает в отношениях с государыней? Доверьтесь мне. Я легко сумею объяснить любое недоразумение, я абсолютно уверен.

— Князь! Какие сомнения мог бы испытывать я, простой смертный, в отношении небожительницы? Удивляюсь, как подобная идея могла прийти вам в голову.

— Дидро, ваша ловкость неподражаема, и тем не менее я думаю, все дело в письмах вашего друга Фальконе. Он недоволен ходом работ над памятником Петру Великому, не правда ли? Или ожидал совсем иного отношения со стороны императрицы? Ну же, мой друг, решайтесь на откровенность!

— Дело не в одном Фальконе. Мы вместе с императрицей обсуждали в письмах идею памятника Великому Петру, и у нас не было разногласий.

— Так в чем же дело?

— В тех мелочных придирках, которые в конечном счете ничего не оставляют от нашей идеи. Фальконе, естественно, не соглашается, но это стоит ему стольких нервов и бессонных ночей!

— Разве эти придирки исходят от императрицы?

— Как бы я смел назвать придирками замечания ее императорского величества!

— А если не императрицы, то кого же?

— Господина Бецкого. Все дело в том, что со времени своего приезда в Петербург Фальконе не может добиться аудиенции у ее императорского величества. Господин Бецкой оказался его единственным начальником и верховным судьей.

— Вот видите!

— Что же здесь видеть? То, что ее императорское величество после стольких авансов попросту пренебрегает художником, которого сама же пригласила для работы?

— Дидро, помилуйте, о каком пренебрежении может идти речь? Это естественно, что государыня занята множеством государственных дел.

— Но она находила время для переписки с Фальконе, пока он был в Париже. Наконец, можно лишить меня счастья получить лишнее письмо от ее императорского величества, лишь бы достойно решить судьбу монумента, по которому потомки будут вспоминать правление Екатерины. Наконец, — и Фальконе это знает наверняка — ее императорское величество все вечера проводит за карточной игрой. Так о каком же отсутствии времени вы говорите, князь?

— Мой дорогой, вы забываете, что скипетр и порфира налагают определенные обязательства. Государыня не считает возможным нарушать придворный протокол, тем более, что та же карточная игра дает великолепную возможность для самых серьезных разговоров и с собственными сановниками, и с иностранными дипломатами. Неужели вы думаете, что Великая Екатерина тратит время на собственные удовольствия? Я удивляюсь вам, Дидро! Вас может извинить только ваша удаленность от придворной жизни.

— И слава Богу! Я никогда не мечтал о прожигании собственной жизни во дворцах!

— Тем не менее вы не станете отрицать, что там должен существовать свой распорядок?

— Но письма…

— Я перебью вас, мой друг. У ее императорского величества есть часы, отведенные на личную корреспонденцию, и это не входит в распорядок жизни императрицы. Нарушать его ради Фальконе? Но зачем? Государыня переписывалась с мастером, пока обсуждалась основная идея памятника. Коль скоро идея эта была выяснена, смысла в личном общении не осталось.

— Значит, этот пресловутый господин Бецкой передает скульптору желания императрицы?

— Я этого не говорил. Напротив — я думаю, это его личные замечания, совершенно, кстати сказать, необязательные для Фальконе. Но у меня великолепная идея, мой друг! Приехав в Петербург, вы в личных беседах с императрицей разрешите все сомнения по поводу фальконетовского монумента, в котором принимаете столь живое участие.

— Вы просто соблазняете меня, князь! Кстати, должен вам сказать, что императрица находит время для разговоров с мадемуазель Колло, постоянно настаивает на ее присутствии во дворце и засыпает ее заказами.

— Это вам известно от Фальконе?

— Да, и он мне сообщает об этом не без доли вполне обоснованной обиды.

— И, значит, мадемуазель Колло появляется во дворце, в то время как Фальконе вынужден сидеть в мастерской. Мне никто не сообщал об этом.

— В том-то и дело, что Мари-Анн отклоняет все самые лестные предложения и, несмотря на явное недовольство императрицы, не появляется нигде. Ее надо знать, нашу мадемуазель Виктуар. Она раз и навсегда определила свое место за спиной учителя.

— Нет, мой друг, вы положительно должны приехать в Петербург, хотя бы ради ваших столь близких друзей. А что касается путешествия, в коляске Семена Нарышкина вы не ощутите никаких неудобств пути. А сколько интереснейших разговоров мы с вами будем вести. Ну, соглашайтесь же, Дидро, соглашайтесь.

ЛИВОРНО Квартира А. Г. Орлова А. Г. Орлов, О.М. де Рибас, слуга

— Иван, итальяшка этот, Джузеппе, не заходил?

— Часа три, ваше сиятельство, во дворике сидит, вас дожидается. Я ему, что неизвестно, когда вернетесь, как временем своим располагать будете. А он на все — подожду. С места, так понимаю, не сойду, покуда графу свои референции не представлю.

— Ишь ты, как порядочный! Еще референции какие-то выдумал. Видно птицу по полету: жулик, и все тут. Зови его, да только с черного хода — чай, не почетный гость.

— Ваше сиятельство, я так безмерно счастлив возможностью снова вас видеть и представить мои рекомендации, которые, хочу надеяться, убедят вас в возможности принять меня на вашу службу, где я приложу все старания, чтобы быть полезным.

— Ну, застрекотал, как сорока. Уймись, братец. Референции твои мне не нужны для того дела, которое могу тебе поручить.

— О, ваше сиятельство, нет такого поручения, которого бы Джузеппе не сумел для вас выполнить. Вы сами убедитесь в этом, ваше сиятельство!

— Сказал, хватит! Не на флот тебя беру, не в армию. Дело у меня совсем иного, тонкого, свойства — разузнать про одну особу.

— Вам достаточно назвать ее имя, ваше сиятельство, и я…

— Нет у нее имени.

— Нет имени? Н…

— То-то и оно. Называют ее по-разному. Сама она под разными именами представляется, и никогда не известно, какое новое себе на завтра придумает.

— Она обманщица? Воровка?

— Она принцесса. И хватит с тебя, что зовет себя Елизаветой.

— Принцесса? Но какой короны?

— Время придет, узнаешь. А пока расскажу тебе все, что мне известно. Тем и довольствуйся.

— Я весь внимание, ваше сиятельство.

— И записывать ничего не смей. Дело тайное — бумаги здесь ни к чему. Так вот, этим ноябрем она приехала в Берлин и назвалась девицей Франк. Спутников не имела, багажа и денег тоже. Однако в гостинице остановилась самой лучшей. В журнале для приезжих отметилась, что приехала из Кельна. Поручителем своим назвала банкира Шумана из Данцига и еще барона Штерна с супругой из Кельна. О них все прознать следует. Найдешь ли людей нужных?

— Ваше сиятельство, самое большее через неделю вы будете знать о них решительно все. Банкиры повсюду связаны между собою. Если только ваша принцесса не лжет.

— Слова мне ее не нужны — только дела. Так вот, принцесса вскоре объявилась в Генте. У нее снова не было спутников, но появился внушительный багаж, дорогие туалеты и — деньги. Ее кредитором стал купеческий сын Ван Туре. Ходили слухи, что принцесса, назвавшаяся на этот раз девицей Шель, вступила с ним в связь. И это неважно, лишь бы выяснить, куда неожиданно выехала принцесса в сопровождении Ван Турса. Здесь есть другой след — у Ван Турса остались в Генте жена и его собственные неудовлетворенные кредиторы, которые наверняка пытаются его разыскать.

— Значит, Гент.

— Вовсе нет. Мне известно, что спустя самое короткое время бывшая девица Шель появилась в Лондоне под именем госпожи де Тремуйль. Ей был открыт кредит у лондонских банкиров. Она не стеснялась в расходах. Ее видели на скачках, гуляниях, в театрах. В частных домах она не появлялась и частных знакомств не заводила. Ее постоянно сопровождал Ван Туре, но уже под именем барона Эмбса, и вскоре в ее свите появился еще один банкир — барон Шенк. Дама внезапно выехала из Лондона вместе со всей своей свитой, и теперь ваше дело ее найти и дальше не спускать с нее глаз.

— Но сведения, которыми вы располагаете, ваше сиятельство, вы считаете безусловно достоверными? Ведь трудно себе представить, чтобы подобная безвестная особа оставалась в памяти людей. Вот если бы за ней велось наблюдение…

— А кто вам сказал, что оно не велось? Но теперь мои интересы разошлись с интересами тех, кто вел до сих пор сыск. К тому же я ставлю обязательное условие — никто не должен догадаться, что вы интересуетесь этой особой. Никто!

— Но это будет стоить лишних денег, ваше сиятельство.

— Не сомневаюсь, как не сомневаюсь и в том, что немалая их часть незаметно останется в ваших карманах. Это меня не смущает. Неразумные траты я сумею пресечь и вас смогу призвать к порядку, может быть, и не слишком для вас приятным путем.

ПЕТЕРБУРГ Зимний дворец А. А. Протасова, Г. Г. Орлов, Екатерина II, А. С. Васильчиков

— Вот, кажись, и подъезжаем. Только бы никто внимания не обратил. Велела Герасиму остерегаться, да что с мужика взять, а тут дело такое тонкое — испортить ничего не стоит.

— Анна Степановна, Аннушка, да растолкуй ты мне, наконец, почему а твоей карете едем, почему сторожишься ты так. Что, не договорилась ты с императрицей, что ли?

— Господи, дядюшка, Григорий Григорьевич, как это не договорилась! Да нешто бы посмела без разрешения. Сам видишь, дела какие пошли: сегодня в чести, завтра за околицей.

— Так чего ж боишься тогда?

— Григорий Григорьевич, не держи на меня гнева, ни в чем я перед тобой и Алексеем Григорьевичем не виновата. Не успел ты в Фокшаны уехать, разговоры у государыни пошли. При мне ни слова. Ласкова государыня по-прежнему, ничего не могу сказать, а вот доверенности былой будто и нету.

— С кем разговоры-то?

— С Никиты Ивановича Панина началось.

— Да уж, не любит он наше семейство, ничего не скажешь. А что говорили, не знаешь?

— Одна Марья Саввишна, может, и слыхала. Иным разом у нее вроде бы за чайком собирались. Только из нее слова не вытянешь. Проста, проста, а все смекает.

— А кроме Никиты?

— Барятинский князь. Иван Сергеевич.

— Вместе с Паниным? Да быть того не может! Панин его на дух не принимал.

— А тут, видно, принял. Не столько он сам, сколько супруга княжеская хлопотать принялась.

— Принцесса-то? А ей что за печаль?

— Не поручусь, а вроде краем уха слыхала: не простила она кончины покойного государя.

— Тогда бы с мужем счеты и сводила.

— Григорий Григорьевич, дядюшка, да ведь сподручней ей во всем Алексея Григорьевича винить. А сама-то как-никак одна с государем кровь — вот и дает о себе знать.

— Ай да Екатерина Петровна! И что, больше никого?

— Хорошо бы. Только вскорости и граф Петр Иванович Панин объявился.

— Петр Панин? Да ведь государыне он давно не по нраву был.

— Не спрашивай, Григорий Григорьевич. Сама ничего в толк взять не могла, разве что сразу смекнула: не к добру. Так оно и вышло. Апартаменты твои поначалу заперли. Думала, может, для осторожности. А там узнала, что в ночи все из них в Мраморный твой дворец вывезли.

— Спрашивала государыню?

— Как не спрашивать! Сначала к Марье Саввишне. Ну, от нее слова лишнего не услышишь, а все не удержалась. Мол, каково-то хорошо нам с графом Григорием Григорьевичем было. Говорю, так вернется же он. Она головой качает горестно так. Любила она вас, да и вся прислуга дворцовая как любила, и вот дожили!

— Корнета-то как же привезли? Как государыня о нем объявила?

— А никак. Будто по службе ему здесь так и надлежит быть. Камердинеру велела для него дверь открытой в каждую пору дня и ночи держать.

— И что корнет?

— Веришь, дядюшка, вроде бы стеснялся. Входить-выходить из апартаментов твоих краснел все, бочком проскочить старался. Против тебя все большое опасение имели: как бы ненароком не вернулся, как бы гневом не вскипел. Вот солдат-то и поставили.

— Корнета стеречь!

— Его самого. Меня государыня на спытки пригласить изволила. Мол, кому служить будешь, Анна Степановна, — мне или дядюшкам своим. Что тут скажешь? Вам, ваше императорское величество. Она улыбнуться изволила, а потом посуровела: чтобы больше у меня за Орловых не хлопотать. Поняла ли, Анна Степановна? Оттого и боялась разговор завести, чтоб тебя приняла. Время выбирала. Хоть как хочешь, Григорий Григорьевич, казни, а должна я тебе правду сказать: не читала государыня твоих писем. Ни единого. Все генерал-адъютанту для распечатывания отдавала.

— Вот, значит, до чего дошло!

— Кабы того хуже не стало! Я ведь не встречи твоей с государыней просила — аудиенции, чтобы тебе самому о Фокшанах все как есть доложить. Потому и — не серчай, Бога ради, Григорий Григорьевич, при разговоре вашем генерал-адъютант будет. Для порядку.

— Это кто, не корнет ли?

— Он самый, дядюшка. Был корнетом, стал камергером. Слава тебе, Господи, никого в переходах не встретили. Теперь уж, Григорий Григорьевич, вы сами. Я только помехой буду.


…Дверь отворилась, не скрипнула. Портьера бархатная-едва отодвинулась. Государыня за бюро сидит. Голову подняла — не улыбнулась, руки не протянула. Глаза холодные, как мартовский снег на набережной — под серой пленкой. Видит — не видит. Молчит. За спиной — мальчик в расшитом камергерском мундире. Корнет! К нему обернулась, что-то вполголоса сказала, улыбнулись оба.

— Вы просили об аудиенции, граф. Я не могла вам в ней отказать, памятуя вашу неизменную ревность к нашему престолу. Хотя и не догадываюсь о причине вашего желания.

— Государыня, я из Фокшан…

— Знаю, что из Фокшан. Знаю, что переговоры приняли там некорыстный для державы нашей оборот.

— Государыня, представители Порты не иначе нашли поддержку со стороны французской державы.

— Естественно. Но у французского короля не было тех побед, которых добились российские военачальники. Сила была на нашей стороне, и успех на полях сражений также. Тем не менее переговоры велись крайне неудачно.

— Ваше императорское величество, все уперлось в вопрос о Крыме. И я не думаю, чтобы нельзя было найти выгодного для нас решения.

— Вы не сомневаетесь, граф. Отлично! Как же в таком случае вы осмелились без моего разрешения оставить Фокшаны, забыть о своих обязанностях чрезвычайного и полномочного посла и вернуться в Петербург?

— Ваше величество, до меня дошли слухи, в которых я теперь имел возможность убедиться…

— С каких пор слухи — какими бы они ни были! — стали заменять приказы императрицы? Это непростительное легкомыслие! Или пренебрежение моими поручениями. И то, и другое одинаково преступно и недопустимо!.

— Государыня, я не могу представить, чтобы кто-то мог меня заподозрить в легкомыслии или пренебрежен