Человек со шрамом (fb2)


Настройки текста:



Ежи Эдигей Человек со шрамом

Глава 1. Урок математики

Где-то далеко лаяли собаки. Ночь стояла светлая, но холодная. Как и всегда во второй половине сентября. Во всех домах Домбровы Закостельной было уже темно. Неудивительно: час поздний, больше одиннадцати, а завтра — трудовой день. Нужно копать картофель, убирать свеклу и везти на ближайший сахарный завод в Цеханов. Осенний день короток, нельзя терять ни минуты.

Свет горел только в двух окнах нового дома, на краю деревни у дороги, ведущей в Цеханов. Лампочка над дверью освещала овальную табличку с изображением орла и надписью: «Отделение милиции Домбровы Закостельной».

Просторное помещение перегораживал барьер. Неподалеку от входа стояли две длинные лавки. За деревянным барьером — два сдвинутых стола, несколько стульев, телефон. На стенах — государственный герб и несколько портретов. В глубине комнаты дверь. На ней табличка: «Начальник отделения».

За столом сидел мужчина в расстегнутом, довольно поношенном мундире с погонами старшего сержанта милиции. Было ему лет за сорок. Волосы — густые, с проседью, зачесанные назад, явно нуждались в услугах парикмахера. Продолговатое лицо покрывала густая сеть морщин. То ли следы переживаний, то ли результат дурной привычки — морщиться во время чтения.

Перед человеком в мундире лежали раскрытая книга, тетрадь и авторучка. Сержант читал вполголоса, очевидно стараясь лучше усвоить текст:

— «Равнобедренная трапеция имеет основания А и В, причем А больше В. Какими должны быть боковая сторона Р и высота Н этой трапеции, чтобы в нее можно было вписать окружность?» Черт! — выругался сержант. — Придумают же такое! Ничего не поймешь.

Он перечитал задачу, и по его выразительному лицу видно было, что яснее она не стала. Он напряженно всматривался в учебник. Резче обозначились морщины на лице. Он повторял почти наизусть: «Равнобедренная трапеция…»

За дверьми послышались шаги, что-то звякнуло. Кто-то ставил у стены велосипед. Через минуту в комнату вошел другой милиционер — молодой, с нашивками капрала. Облокотившись о барьер, он сказал:

— Все в порядке. Я объехал не только нашу деревню, но Затишье и еще Люботынь. Повсюду спокойно.

— Магазины закрыты? Проверял?

— Проверил. У нас и в Люботыни все как положено. Два висячих замка и задвижка. А вот в Затишье только один замок. И засова до сих пор нет. А замок такой, что любой железкой в минуту откроешь.

— Надоел мне этот Лупежовец. Сколько раз говорил ему, что магазин надо запирать как следует. А он знай себе смеется. «Меня, — говорит, — не обворуют». Вот составлю протокол и пошлю на коллегию в Цеханов. Оштрафуют на тысячу злотых — сразу поумнеет.

— Ну, — поморщился капрал, — это уж слишком. Я зашел к нему. «Почему, — спрашиваю, — магазин опять не запирается как положено?» — «А я, — говорит, — три месяца назад заказал засовы в цехановской артели, а их нет как нет». Еще он просил сказать начальнику, что получен хороший материал на школьную форму. Ваша жена как раз такой искала. Отложил несколько метров. «Пусть, — говорит, — начальник утром ко мне заглянет». А начальник знай себе учится и учится.

— Хорошо тебе смеяться, ты-то школу окончил. А мне приходится за прошлые годы наверстывать. Через несколько месяцев экзамены на аттестат зрелости. А назадавали столько, что голова пухнет.

— Мне школьная наука легко давалась.

— Потому что молодой. Не то что я. С годами все труднее, сам убедишься.

— С меня хватит и того, что знаю.

— Когда я был молод да глуп, тоже так же рассуждал.

— По правде говоря, не понимаю, чего вам этот аттестат приспичил, с позволения сказать, на старости лет.

— Приспичил! У тебя бумажка в кармане, и все двери тебе открыты. Послужишь здесь, в Домброве Закостельной, еще года два-три, и переведут тебя куда-нибудь в город. А захочешь — в Щитно поедешь, в офицерскую школу, а там, глядишь, через несколько лет я, старик, должен буду честь тебе отдавать. Ну а коль надоест служба в милиции — еще какие-нибудь курсы окончишь или заочный институт и всюду получишь работу. А я? Начальник участка в небольшой деревушке с штатом из трех человек. А восемнадцать лет назад руководил уездным отделением милиции.

— Здесь? В Цеханове?

— Нет. Далеко отсюда. В городе одном, на Одре.

— Что? Дисциплинарное взыскание получили?

— Да нет. Просто тогда, в сороковые годы, создавали милицию на западных землях, брали всех, кто хотел, лишь бы смелость была и смекалка. А потом, позже, стали приходить люди с образованием, офицеры. А скоро и на такие вот посты будут назначать тех, кто школу в Щитно окончил. А что остается таким перестаркам, как я? Или пенсия, или уж и вовсе самая невидная должность. Да, времена меняются, теперь без специального образования далеко не уедешь. Потому и надо мне прежде всего аттестат получить.

— А потом еще и школа в Щитно?

— А что ж, я бы не возражал. Только возьмут ли?

— А вы с майором говорили?

— Намекнул ему как-то. Майор свой парень, он, верно, не стал бы чинить мне препятствий. Разумеется, я поступил бы на трехлетнее заочное отделение. Для очной двухгодичной школы я староват. Но ведь майор сам не решает, он может только рекомендовать. А желающих всегда больше, чем мест. Даже в воеводском управлении милиции приходится мозгами пораскинуть, чтобы сообразить, кого туда послать.

— Все-таки майор в таком деле может помочь.

— Да захочет ли? Вот вопрос.

— А почему бы и нет?

— Староват я. Уж сорок пять стукнуло. А интересы дела требуют, чтобы выдвигали молодых. Конечно, нам, старым работникам, никто прямо не скажет, но я сам это знаю. Да они и правы.

— Но вы столько прослужили. Два креста у вас, медали.

— Конечно, это учитывают. Только и кресты мои, и легкие, пробитые пулей бандеровца, — старая история. Есть люди помоложе, из тех, что совсем недавно отличились.

— А я слышал, как на инструктаже начальник воеводского управления говорил о нас. Он сказал, что у нас самый лучший милицейский пункт во всем уезде.

— Ну и что? Быть начальником отделения из трех человек — дело нехитрое. Народ вокруг спокойный. Землю обрабатывают, живут неплохо. Не то что в Варшаве — там один сержант доставил как-то ночью в управление четырех бандитов. Вот, если он сдаст на аттестат зрелости, тут же попадет в офицерскую школу. Он и моложе меня лет на двадцать.

— Слышал я об этом Ожеговском. Читал в «Трибуне». Его счастье, что эти бандиты не знали Варшавы. Они надеялись прикончить его в переулке — не предполагали, что там находится воеводское управление. Повезло Ожеговскому.

— Во всяком случае, он шел на риск. В смелости ему не откажешь. Теперь он на хорошем счету.

— Вы тоже на хорошем счету. Думаю, трудностей с поступлением в школу не будет.

— Что толку об этом говорить? Сейчас главное — аттестат. С ним бы разделаться. Все не так-то просто.

— Где эта школа находится? Сколько раз бывал в Цеханове, а ее никогда не видел.

— Недалеко от станции. На улице Освобождения. Это не школа, а училище для взрослых. — В голосе старшего сержанта послышалась горделивая нотка. — Такая трудная теперь программа, что я и сам не знаю, как сдам эти экзамены. Вот сегодня, например, читаю, читаю, а понять ничего не могу. Послушай: «Равнобедренная трапеция имеет основания A и B. При этом A больше B…» Целый час уже бьюсь, а с места не могу сдвинуться.

Капрал протянул руку через барьер, взял книжку и углубился в условие задачи.

— Попробуем сначала нарисовать эту равнобедренную трапецию, — предложил он.

— Это я давно сделал, а что дальше?

— Дальше? Ну нам известно, что в четырехугольник можно вписать окружность только тогда, когда суммы противоположных сторон равны.

— Черт возьми! — схватился за голову сержант. — Совсем из головы вылетело. Ну а дальше? Что-то я не очень понимаю.

— А вы подумайте, начальник.

Капралу явно нравилась роль учителя.

— Нам ведь уже известно, что 2Р = А + В или Р = (A + B)/2.

— Ну да, — согласился сержант, — но ведь это нам ничего не дает.

— Наоборот. Если вы теперь проведете два перпендикуляра к основанию трапеции, то они разделят трапецию на три части. Верно?

Сержант взял в руки карандаш и провел еще две линии.

— Итак, мы имеем… — молодой капрал все больше распалялся, — мы имеем один прямоугольник и два прямоугольных треугольника. Они делят нижнее основание трапеции на три части, из которых средняя равна В. Поскольку две остальные части тоже взаимно равны, каждая из них равняется (A – B)/2.

— Ну да, — поддакнул начальник милиции. — Правильно.

— Теперь взгляните на этот треугольник. Его гипотенуза — P, один катет — (A – B)/2, а второй — H.

— Сходится, — подтвердил старший сержант.

— А если мы теперь применим теорему Пифагора, то получим вот что…

Лицо сержанта озарилось улыбкой.

— Понимаю, — сказал он, — в равнобедренную трапецию с основанием A и B можно вписать окружность, если боковая сторона трапеции есть средняя арифметическая, а высота H — средняя геометрическая обоих оснований.

— Прекрасно! — похвалил его капрал.

— Без твоей помощи я бы в жизни этого не решил.

— Наверняка решили бы, задача-то нетрудная.

— Хорошо тебе говорить, когда аттестат в кармане и ты все это давно прошел.

Старший сержант взглянул на часы.

— Скоро двенадцать, — сказал он. — Иди-ка ложись в моей комнате на диване. А я еще посижу часика три. Когда кончу, разбужу.

— Почему вы занимаетесь по ночам? Ведь днем голова лучше работает.

— Наверное, — согласился сержант, — но дома у меня жена и трое детей. К тому же всегда находятся какие-то неотложные дела. А ночью спокойно, ничто не отвлекает. Я уже привык за эти годы. До мая, до экзамена как-нибудь дотяну, только бы сдать. А ты молодец, голова у тебя здорово работает!

— Математика мне всегда легко давалась в школе.

— Если бы ты так же хорошо знал устав…

— Это куда труднее.

— А я бы предпочел сдавать устав, — заметил сержант. — Ну иди, поспи часика два.

Капрал ушел. Старший сержант повторил решенную задачу, чтобы получше вникнуть в нее, потом перешел к следующим.

Однако начальнику милицейского участка в Домброве Закостельной старшему сержанту Станиславу Хшановскому не суждено было посвятить эту ночь математике. Так же как капралу Миколаю Кацпереку не пришлось поспать с разрешения шефа во время ночного дежурства. Неожиданно распахнулись двери, и в дежурку вошел мужчина в светлом плаще. Вид у него был измученный, по лицу градом катился пот.

— Что случилось, староста?

Вошедший молчал, хватая воздух широко открытым ртом. Наконец с трудом проговорил:

— Нападение! Ограбили магазин. Продавщица мертва. Убита.

— Михаляк? Не может быть!

— Да, Михаляк, — староста говорил уже почти спокойным голосом. — Ее застрелили. И забрали всю выручку из магазина.

— Когда это случилось?

— Я узнал об этом час назад. Феликсяк возвращался из Цеханова и заметил, что в магазине еще горит свет, а двери открыты. Он заглянул туда и увидел, что Михаляк лежит на полу. Хотел оказать ей помощь, но она была уже мертва. Тогда он бросился ко мне. А я, как только все это увидел, сел на велосипед и помчался к вам. Чуть не задохнулся от спешки. В нее всадили две пули. В самое сердце. Умерла она мгновенно, я в этом разбираюсь. Повидал убитых на фронте.

Старший сержант сохранял хладнокровие. Вооруженное нападение, убийство — с этим он, начальник местного отделения, еще не сталкивался в своей практике. Однако хорошо знал, что надо делать. Он снял телефонную трубку и начал энергично крутить ручку аппарата. Телефон в таких маленьких населенных пунктах, как Домброва Закостельная, работает, пока открыта почта, но у милиции постоянная связь с уездным центром. Поэтому Хшановский распорядился:

— Соедините меня с уездным отделением милиции.

— …

— Дежурный? Докладывает милицейский пост в Домброве Закостельной. У телефона Хшановский. Мной только что получено донесение, что в деревне Малые Грабеницы совершено нападение на магазин волостного кооператива. Продавщица Антонина Михаляк убита. Сообщил о происшествии староста деревни Грабеницы Павел Майорек. Он здесь, в отделении. Он лично установил, что Михаляк мертва. Всякая ошибка исключается.

Выслушав ответ, сержант повторил приказ:

— Слушаюсь. Понятно. Немедленно выезжаю на место преступления. Обеспечу неприкосновенность следов на месте. Вуду ожидать прибытия следственной группы. Беру с собой еще одного человека: капрала Кацперека.

Видимо, капрал не успел еще уснуть. Телефонный разговор в столь неурочное время заинтересовал его, он вошел в комнату и услышал последние слова шефа.

— На мотоцикле поедем?

— Да. До Грабениц больше шести километров. Приготовьте машину. По дороге разбудим Лисовского, скажем, чтобы принял дежурство в отделении. Мы прибудем туда раньше следственной группы, пока они соберутся да проедут по нашим пескам, добрых полтора часа пройдет. Вас, староста, мы, к сожалению, не сможем с собой захватить, мотоцикл у нас без коляски.

— Я вернусь, как приехал, — на велосипеде. Теперь уже спешить незачем.

— Как это случилось?

— Я уже рассказал все, что знал. Феликсяк сообщил мне о нападении. Я увидел, что продавщица убита, и помчался к вам в милицию. Женщины пытались спасти Михаляк, но ей уже никто не поможет: ни ксендз, ни врач.

— Все следы затопчут, — испугался сержант.

— Да какие там следы? Просто пристрелили ее и деньги забрали.

Кацперек, не прислушиваясь больше к разговору, выбежал из помещения. Спустя полминуты на улице послышался рев мотора. Сержант застегнул Мундир, надел портупею и, не гася свет, вышел на улицу. Капрал с мотоциклом поджидал его у входа. Начальник участка устроился на заднем сиденье, и машина рванулась с места.

Староста Павел Майорек с трудом взгромоздился на свой велосипед и двинулся вслед за ними.

В деревне Домброва Закостельная снова воцарилась тишина. Даже собаки, уставшие лаять, успокоились и уснули в своих конурах.

Глава 2. На месте преступления

Дома деревни Малые Грабеницы растянулись почти на километр вдоль шоссе. На западной окраине селения, что примыкает к деревне Недзбож, помещается довольно большой магазин, соединенный с обширным складом топлива и минеральных удобрений. И склад и магазин были построены три года назад волостным кооперативом крестьянской взаимопомощи. Склад в летнее время служил пунктом для закупки зерна. Постройка магазина в Грабеницах, небольшой по сравнению с Недзбож деревне, была долгое время притчей во языцех. Однако недзбожцам пришлось примириться с этим фактом. Жители Грабениц попросту опередили своих соседей и выделили не только место для постройки магазина, но еще и в общественном порядке безвозмездно участвовали в самом строительстве.

Когда мотоцикл с двумя милиционерами мчался через деревню, почти во всех ее домах горел свет.

— Знают уже, — заметил сержант.

— А вы думали? Готов спорить, вся деревня сейчас там.

Капрал не ошибся. Скоро фары мотоцикла осветили плотную толпу перед белым зданием магазинчика. Милиционеры слезли с мотоцикла и с трудом протиснулись к дверям.

— Прошу разойтись! — крикнул сержант. — Нет тут ничего интересного! Что вы, мертвого не видели? Вам же утром на работу.

Толпа расступилась, пропуская прибывших, но домой никто не торопился. В самом магазине была такая теснота, что войти было просто невозможно.

— Прошу немедленно очистить помещение! — энергично приказал сержант.

Никакого результата. Стоя в дверях, Хшановский еще раз попросил всех выйти, а потом, видя, что слова не помогают, попросту схватил двух парней за шиворот и решительно вытолкал на улицу. Примеру шефа последовал и капрал. Поняв, что милиция не церемонится, любопытные с явной неохотой покинули магазин. Когда в нем осталось несколько женщин и двое мужчин, Хшановский смог приступить к осмотру места преступления.

Всю заднюю стену до самого потолка, как обычно в таких магазинах, занимали полки с разными товарами. На полу, возле весов, валялась пачка бумаги и кучка серебряных монет в пять злотых. На скамье у стены навзничь лежала Михаляк. Кто-то набросил на лицо умершей белый платок. Сержант подошел к убитой и сдернул его.

Антонине Михаляк не исполнилось еще и пятидесяти. Это была рослая, крепкая женщина. Черные волосы так старательно уложены, словно она только что от парикмахера. На лице застыло крайнее удивление. Казалось, она никак не может поверить в собственную гибель. На голубом свитере с левой стороны виднелось засохшее кровавое пятно. Староста Павел Майорек не ошибся: смерть была мгновенной. Убийца умел цениться. И стрелял, чтобы убить.

Старший сержант хорошо знал энергичную продавщицу магазина, слышал ее историю. После смерти мужа, председателя сельсовета, она не стала сидеть на иждивении у взрослой дочери, сделавшейся хозяйкой в доме, окончила какие-то курсы продавцов и два года работала в Цеханове в лавке на Пултусской улице. Три года назад приняла новый магазин в Малых Грабеницах.

— Вы ее так и нашли? — спросил сержант одну из женщин. Он узнал в ней жену старосты.

— Что вы! — возразила та. — Когда я вслед за мужем примчалась сюда, она, бедняга, мертвая у прилавка лежала. А глаза открыты были, как у живой.

— Зачем же вы ее трогали? — возмутился милиционер.

— Как зачем? Надо ж было оказать помощь христианской душе. Мы перенесли ее на скамейку и глаза ей закрыли.

— И при этом затерли все следы.

— Чего нет, того нет, — возразили женщины. — Никаких следов здесь не было. У нас, в Грабеницах, мостовые хорошие, грязи нет. Еще мы собрали разбросанные по всему полу бумаги и деньги. Все сложили на прилавок. Поклясться можем, что ни единого гроша, ни единого листочка бумаги не пропало. И вообще из магазина ничего не исчезло, пока мы здесь.

Сержант схватился за голову. Вот и проводи тут следствие!

— Вы первая сюда пришли? — спросил он пани Майорек.

— Да, — женщина очень гордилась тем, что обладает ценной информацией. — Как только Феликсяк прибежал к моему старику и сказал, что Антонину Михаляк убили, я тут же пришла сюда. Думала, может, помогу ей чем, бедняжке, да уж ей никто ничем не мог помочь.

— Как выглядел магазин?

— Она на полу лежала, возле прилавка. А кругом эти вот бумаги. Небось, падая, задела их. Стул был перевернут, а ящик, куда она всегда деньги складывала, вытащили и бросили посреди магазина. А возле нее и в ящике вот эта мелочь валялась. Когда я увидела, что Михаляк дух испустила, мы перенесли ее на лавку, собрали деньги, бумаги. Ящик я на место задвинула. Вот только не знала, надо ли туда бумаги спрятать…

— Хорошо еще, что не успели схоронить Михаляк, — пробормотал капрал Кацперек и громко спросил: — Почему вы впустили сюда столько народу?

— Да как же я могла им запретить? Михаляк все у нас уважали, она была женщина порядочная. Как услышали в деревне, что ее убили, каждому захотелось на нее посмотреть. Почему не разрешить?

— Ладно, — согласился сержант. — Но теперь прошу всех выйти. Сейчас сюда приедут сотрудники милиции из Цеханова.

Когда последняя из женщин — разумеется, супруга старосты — покинула магазин, сержант обернулся к своему подчиненному.

— Они не только стерли следы, но еще успели и пол подмести. Что за люди! — вздохнул он. — Теперь придется хлопать глазами перед следственной группой из Цеханова. Кто виноват в том, что следы затерли? Конечно, Хшановский, не сумел обеспечить нормальное расследование.

— Может быть, стоит поговорить с этим Феликсяком? Он здесь побывал первым.

— Правильно.

Сержант подошел к дверям. Толпа возле магазина и не думала расходиться. Наоборот, люди все прибывали.

— Феликсяк здесь? — крикнул Хшановский.

— Здесь, — отозвался чей-то голос.

— Зайдите сюда, — пригласил сержант.

Из толпы вышел высокий худой мужчина. Светлые волосы его оказались слегка растрепанными. Он был в теплой пепельного цвета куртке, доходившей почти до колен, и темных брюках, заправленных в сапоги. В руках неизвестно почему — кнут.

— Как все это случилось, пан Феликсяк?

— Ну, возвращаюсь я из Цеханова и еду мимо магазина. Довольно темно уже было. Больше девяти, наверное, хотя я на часы не смотрел. Вижу: там свет горит, а двери распахнуты, вот как сейчас.

— Вы этой дорогой возвращались из Цеханова? — удивился сержант. — Но ведь на Цеханов едут через Модле, Хотум и Гонски.

Крестьянин несколько смутился, но потом объяснил:

— Можно и так, а можно еще по шоссе до Черухова, а оттуда через Недзбож. Так дальше будет, зато дорога лучше. А кроме того, у меня дело к одному человеку в Недзбоже.

— К кому именно?

— К Адаму Ольшевскому.

— А какое дело?

— Его земля рядом с моей. Я договориться хотел, чтобы с понедельника вместе пахать. Двумя лошадьми оно легче и быстрее.

— Что было дальше?

— Увидел я свет и думаю — Михаляк в магазине еще, зайду-ка куплю папирос, свои-то я у Ольшевского позабыл. Подхожу к дверям и вижу: посреди лавки ящик валяется, а вокруг деньги.

— Серебро или купюры?

— Серебро. Купюр не было. Я подумал, что кто-то ограбил магазин, как в прошлом году в Сулковских Будах. И только сделал шага два, как увидел у прилавка Михаляк. И кровь у нее на груди. Я дотронулся до нее, она еще теплая была, но уже неживая. Тогда я вскочил на телегу, огрел коня кнутом — и к старосте. Потом коня завел во двор, а сам опять сюда прибежал.

— Что вы делали в Цеханове?

— Свез туда двух боровов и на сахарном заводе взял жом. Сахарную свеклу я сдал еще на прошлой неделе.

— Что же вы весь день с утра до вечера потратили на этот жом?

— Да нет, — согласился Феликсяк.

— Когда вы приехали в Недзбож, к Ольшевскому?

— Еще засветло, часов около пяти.

— Долго же вам пришлось его уговаривать вместе пахать.

Крестьянин усмехнулся:

— Сами понимаете, сержант: я двух боровов продал, надо было это дело обмыть.

— С Ольшевским?

— Он мой родственник. Со стороны жены. Засиделся я у них, а тут и ночь на носу.

— По дороге вы кого-нибудь встречали?

— На шоссе много кого встречал. Всех и не запомнил. А вот как миновал Черухов, пожалуй, никого уж больше и не встретил.

— «Пожалуй» или никого? Ведь на этой дороге всегда большое движение.

— Ей-богу, не знаю, — искренне признался Феликсяк. — Конь мой дорогу сам найдет, а меня сморило маленько. Проснулся я, когда телега въехала на мостовую в Недзбоже.

— А от Недзбожа до Грабениц вы тоже спали?

— Не спал, но никого не встретил. Слышал только, как кто-то проехал на мотоцикле. Тихо было и слыхать далеко.

— Ас какой стороны?

— Словно бы в Лебки кто-то-ехал.

— От Грабениц?

— Пожалуй, что так, шум мотора как бы удалялся. Когда я подъехал к деревне, уже не слышно было.

Сержант Хшановский снова направился к дверям. Толпа любопытных терпеливо ждала. Никто не уходил спать.

— Кто-нибудь из жителей Грабениц ездил сегодня к вечеру на мотоцикле?

— Я ездил, — молодой человек встал в полосе света, падавшего из открытых дверей.

— Когда и к кому?

— К одной девушке из Чарноцинка.

— Когда вернулся?

— Около восьми я был дома. Отец может подтвердить.

— Конечно, могу. Он был дома, пан начальник, — отозвался кто-то в толпе.

— А вы, Феликсяк, слышали шум мотоцикла около восьми?

— Нет, часом позже. В восемь я еще был у Ольшевского. Я это хорошо помню, мы с ним как раз слушали последние известия. А уехал я после «Новостей спорта». Ну и потом я ведь слышал шум мотора со стороны Лебков. А дорога на Чарноцинек гораздо дальше, южнее. Там сразу начинается лес, и мотоцикла не было бы слышно.

Сверкнули фары. Минуту спустя перед магазином остановилась «варшава». Из нее вышел поручик Левандовский, за ним — врач из Цеханова, два милиционера из следственной группы, фотограф и дактилоскопист с аппаратами.

Поручик, войдя в магазин, осмотрелся по сторонам и выслушал рапорт сержанта. Врач склонился над погибшей.

— Две пули, — констатировал он, — одна, видимо, пробила левое предсердие. Мгновенная смерть. Остальное я смогу сказать только после вскрытия. Умерла она между восемью и девятью вечера.

— Почему вы не проследили, сержант, — негодовал поручик, — чтобы сюда никто не входил и ничего не трогал? Теперь вот ищи ветра в поле.

— О преступлении мне стало известно лишь без десяти двенадцать. Я тотчас же передал сообщение в уездное отделение милиции и поехал в Малые Грабеницы. Но преступление было совершено около девяти часов. Гражданин Феликсяк установил факт преступления именно в это время. Он дал знать старосте. Народ сбежался спасать Михаляк, и лишь позже, убедившись, что продавщица мертва, староста поехал уведомить меня о случившемся.

— Значит, мне тут делать нечего, — заметил дактилоскопист.

— В таком случае единственное, что я могу, — сделать фотографию убитой и магазина, — добавил фотограф.

— Хорошо, — согласился поручик Левандовский. — Сейчас мы лишь составим краткий протокол и опечатаем магазин. Завтра, вернее сегодня утром, приедет «неотложка» и заберет тело. Я тоже приеду и прослушаю еще раз показания старосты, его жены, гражданина Феликсяка. И может быть, еще кого-нибудь — там видно будет. Скажите, сержант, тем людям у магазина, чтоб расходились по домам. Если же кто-то что-то хочет сообщить, пусть явится к девяти часам в дом старосты. В его доме я буду проводить следствие. Вас, сержант, мне тоже хотелось бы увидеть там.

— Слушаюсь!

Сержант вышел на улицу и передал распоряжение поручика. Люди стали медленно расходиться.

— Где жила Антонина Михаляк? — спросил поручик Левандовский.

— Она жила одна, — пояснил староста, которого сержант попросил задержаться, — Когда строили магазин, то наверху оборудовали маленькую однокомнатную квартирку. Там Михаляк и жила. И для покупателей так оказалось удобнее, и для нее. Человек она была добрый, и, если кто-то опаздывал, открывала лавку и обслуживала покупателя.

— Эти бумаги валялись на полу возле убитой?

— Да, — подтвердил староста. — Мы перенесли ее на скамью, а жена собрала с полу бумаги и положила на прилавок, чтобы все было в целости.

Поручик понимал: бесполезно объяснять свидетелю, что никто не должен прикасаться к убитой и к документам и что своими действиями они очень осложнили работу следствия. Поэтому он молча просматривал бумаги. Там были кассовые чеки за проданные товары и заполненный бланк денежного счета. На нем стояла сумма: сорок семь тысяч восемьсот злотых. И ниже пометка: «Выручка магазина за период с 18 по 25 сентября».

— Такая большая выручка? — удивился офицер.

— Магазин получил недавно минеральные удобрения. А кроме того, привезли еще цемент и уголь. У людей после уборки урожая появились деньги, каждый спешил закупить все необходимое. Поэтому за последнюю неделю и набралось столько денег. Обычно выручка куда меньше.

— И где эти деньги?

— Завтра утром я собирался ехать в Цеханов. Михаляк должна была принести мне наличные, чтобы я внес их в банк. Мы всегда так делали. Думаю, убийца вошел как раз в тот момент, когда она готовила счет. В прошлый четверг она со мной вместе ездила, какие-то дела у нее в городе были, но чаще я вношу деньги сам, когда бываю в Цеханове.

— Интересно, откуда бандит мог знать, что на этой неделе у нее такая большая выручка?

Наступила пауза.

— Не знаю, — пробормотал наконец староста. — В деревне известно было, что товар прибыл. Но чтобы кто-нибудь из своих поднял руку на Михаляк, я никогда не поверю. Скорее уж кто-нибудь из Недзбожа.

— Над этим подумаем днем, — сказал поручик. — А теперь опечатаем двери магазина и квартиру продавщицы. Позже произведем тщательную ревизию. Вызовем из Цеханова экспертов, чтобы они сняли остатки. А может быть, деньги в квартире Михаляк?

— Очень сомневаюсь, — вступил в разговор капрал Кацперек. — Наверняка это убийство с целью ограбления. Какие еще могли быть мотивы?

— Я тоже так думаю, — кивнул Левандовский. — Но ведь достаточно было бы пригрозить ей пистолетом, а не убивать.Может быть, она не хотела отдавать деньги. Или знала убийцу…

Но все эти версии еще требовалось обосновать. Пока милиция лишь опечатала двери, и поручик, приказав капралу охранять магазин, вместе со следственной группой вернулся в Цеханов. Сержант Хшановский подвез старосту до его дома и свернул оттуда к Домброве Закостельной. На обратном пути он уже не думал о том, как вписать окружность в трапецию. Он напряженно размышлял: кому было известно, что в магазине в Малых Грабеницах такая крупная сумма денег?

Если б узнать это, а также выяснить, кто вечером ехал на мотоцикле, направляясь к деревне Лебки, дело бы сразу двинулось вперед. Человек на мотоцикле вполне мог быть убийцей. Однако он мог оказаться и жителем соседней деревни, решившим навестить своих знакомых или любимую девушку.

Глава 3. «Это был черт»

Еще не было и шести, а старший сержант уже мчался в сторону Малых Грабениц. Он хотел до приезда поручика Левандовского заняться таинственным мотоциклистом, который согласно показаниям Феликсяка в тот вечер якобы ехал к деревне Лебки. Жителей этой деревни, и в особенности владельцев мотоциклов, следовало опросить с утра, перед тем, как они уйдут на работу в поле. Однако Феликсяк только предполагал, что это был мотоцикл, он вполне мог слышать шум автомобиля или трактора.

Лебки — деревня поменьше Грабениц, ведь Грабеницы, хоть и именуются Малыми, на самом деле довольно большое село. В Лебках имеется семь мотоциклов и два тягача. И ни одной автомашины. Но все владельцы этих машин дружно утверждали, что никто из них никуда не выезжал накануне вечером. Более того, никто не заметил и «чужого» мотоциклиста, который проезжал бы в это время через деревню.

Зато интересную деталь сообщили сержанту сестры Ирена и Ханна Гацувны. Девушки около половины десятого вечера возвращались от подруги. Жили они на самом краю деревни и, подходя к своему дому, услышали вдруг треск мотоцикла, который ехал со стороны Малых Грабениц. Им захотелось посмотреть, кто едет, они вышли на середину дороги, однако света фар так и не увидели. Согласно версии обеих девушек мотоциклист, не доезжая до Лебков, свернул на проселочную дорогу, по которой можно было добраться до деревни Униково, а оттуда выехать на Цехановское шоссе.

Девушки утверждали, что если бы мотоцикл ехал с зажженной фарой, то они непременно должны были бы его увидеть, ведь шум мотора слышался совсем близко, а дорога в этом месте прямая и открытая. Ни деревьев, ни кустарников.

Недолго думая, старший сержант свернул на проселочную дорогу, ведущую в Униково, — она начиналась на расстоянии каких-нибудь ста метров от Лебков. Следов там было видимо-невидимо: отпечатки велосипедных шин, тракторных гусениц и мотоциклов. Дождя почти неделю не было, поэтому оказалось невозможным отличить старые следы от тех, что появились в минувшую ночь. Не принесли ничего нового и расспросы в самом Уникове. На шоссе Покрытки—Недзбож—Униково—Черухи всегда было довольно интенсивное движение. Там проходили рейсовые автобусы, грузовые машины целыми днями свозили свеклу на сахарный завод в Цеханов, проезжало множество других машин и мотоциклов. Жители Уникова могли лишь подтвердить, что за минувшую ночь мимо них проехало несколько десятков мотоциклов. Но какие? Откуда и куда? На эти вопросы никто не мог ответить.

В Грабеницах сержант Хшановский по очереди обошел всех владельцев мотоциклов. Не ограничившись вчерашней беседой с людьми, столпившимися у магазина, он решил поговорить с каждым хозяином мотоцикла с глазу на глаз. Выяснилось, однако, что никто из них не покидал дома после восьми часов вечера. То же самое подтвердили и другие жители деревни, ни один мотоцикл не появлялся вечером на единственной деревенской улице. Таким образом, вопрос о неведомом мотоциклисте так и остался невыясненным. Непонятно, почему этот человек, выезжая из самих Грабениц или из окрестностей деревни, описал дугу? Если он направлялся в Цеханов, то путь его должен был пройти через Лебки. Если же он хотел выехать на магистраль Покрытки—Черухи, то самая близкая и удобная дорога вела как раз через Грабеницы и Недзбож. Чего ради нужно было нестись ночью по проселочному тракту, к тому же (а это уж совсем непонятно) с погашенной фарой? Даже если рефлектор неисправен. Здравый смысл подсказывал, что владелец мотоцикла мог бы выбрать более удобную дорогу.

Однако, если предположить, что на мотоцикле ехал убийца, стремившийся как можно скорее покинуть место преступления, все становится на место. Тогда и выбор пути, и погашенная фара находят свое объяснение.

Около восьми часов утра в Грабеницы прибыл поручик Левандовский со своими людьми, вместе с ними — представители уездного правления кооператива. Одновременно приехала «неотложка», которая увезла тело убитой в цехановскую больницу на вскрытие.

Офицер милиции прежде всего тщательно обыскал магазин и квартиру погибшей. Помимо кучки серебра на прилавке, удалось обнаружить еще несколько монет, закатившихся под полки с товарами. Больше в магазине денег не было. В квартире же Антонины Михаляк, в сумочке убитой и в шкафу под стопкой белья нашли еще тысячу девятьсот сорок семь злотых и сберегательную книжку с вкладом на восемнадцать тысяч злотых. Последний вклад был сделан месяц назад. Однако сумму в сорок семь тысяч восемьсот злотых, указанную в банковском счете, обнаружить нигде не удалось. Что исчезло из магазина — можно было установить, лишь сняв остатки, чем и собирались заняться представители правления кооператива.

Поручик выслушал рапорт сержанта о таинственном мотоцикле и, подумав, заметил:

— Конечно, может, вы и правы. Преступник действительно мог спрятать мотоцикл где-нибудь поблизости и, совершив преступление, убраться восвояси. Самое удивительное: этот человек прекрасно знал, что в магазине — крупная сумма денег, которых завтра не будет. Явно у преступника какие-то связи с местным населением, с Малыми Грабеницами или же с Недзбожем. В конце концов после ограбления преступник мог умчаться к Лебкам, а оттуда, сделав круг, вновь вернуться в Грабеницы.

— Нет. Мне удалось установить, что вечером здесь вчера никто мотоциклом не пользовался. Отъезд или возвращение мотоциклиста не ускользнули бы от внимания соседей.

— А в Недзбоже?

— Там проверить труднее, — признался сержант. — Ведь тракт Покрытки—Черухи — магистраль оживленная. На мотоцикл или автомашину никто внимания не обратит.

— Значит, убийцу нужно искать прежде всего в Недзбоже. Выясните, сержант, не одалживал ли там кто-нибудь вчера свой мотоцикл. Практика показывает, что преступники чаще всего пользуются ворованными или одолженными средствами транспорта. Не исключено, что бандит позаимствовал машину где-нибудь в другой деревне или в самом Цеханове. Но, возможно, ехал и на своей собственной. Если он не профессионал, а любитель, вряд ли мог продумать все детали. Хотя маршрут своего бегства он разработал очень ловко. Отправляйтесь сейчас в Недзбож и проверьте по списку всех владельцев мотоциклов и автомашин, узнайте, какими именно пользовались вчера. Попробуем также получить оттиски покрышек на дороге от Лебков до Уникова. И если это окажутся покрышки каких-нибудь недзбожских мотоциклов, то это будет если не веским доказательством, то хотя бы серьезной уликой.

Сержант Хшановский собрался было выполнять приказ, но тут произошло нечто, в корне изменившее ход следствия. К офицеру милиции подошла жительница деревни гражданка Мария Гженда, она вела за руку испуганную девочку.

— Вот малышку свою привела, — сказала пани Гженда, — она с самого утра невесть что болтает. В школу ее не пустила, вдруг, думаю, вам пригодится то, что ребенок рассказывает. Ну-ка расскажи дядям о черте, которого ты вчера видела.

Но девочка молчала, словно воды в рот набрала.

Поручик Левандовский полез в карман и вытащил оттуда горсть конфет. По опыту он знал, что, отправляясь на дело, не надо пренебрегать показаниями детей, а завоевывать их доверие можно с помощью сладостей. Дети, конечно, не во всем способны разобраться, зато они наблюдательны, и их показания часто помогают следствию. И, прежде чем приступить к расспросам, он протянул девочке конфету. Однако та не двинулась с места.

— Возьми же, раз пан тебя угощает, — вмешалась мать.

Девочка взяла конфету, развернула бумажку и сунула леденец в рот.

— Вкусно? — поинтересовался поручик.

— Угу, — промурлыкала девчушка и неожиданно сказала: — А папа мне привозил такие же из Цеханова. Только у тех были зеленые фантики.

— В следующий раз постараюсь купить в зеленых фантиках, — серьезно пообещал Левандовский. И, стараясь ободрить ребенка, спросил: — А как же тебя зовут?

— Ханочка Гженда.

Девочка становилась все смелее.

— Так ты, Ханочка, вчера видела черта?

— Двух чертей, — серьезно ответила девочка.

— А откуда ты знаешь, что это были черти?

— Потому что такие же ходили с ряжеными на рождество.

— Ага, понятно, — кивнул офицер. — Наверное, это и в самом деле были черти. А где ты их видела?

— Они стояли около магазина пани Михаляк и смотрели в окно.

— А ты сама что там делала?

— Я домой шла. Я была у Паулины в Недзбоже.

— Ханка вернулась домой около девяти часов, — пояснила мать. — Я даже всыпать ей собиралась за это, да отец не дал. Еще раз такое выкинет — покажу ей, где раки зимуют.

— А мы сначала с Паулинкой играли, а потом стали уроки делать. Когда кончили уроки, уже совсем темно было. Учительница такие трудные задачи задала! Велела нарисовать в тетрадке трапецию.

— Трапецию? — подхватил старший сержант Хшановский. — Это действительно очень трудно, — убежденно сказал он. — Может, еще и равнобедренную?

— Не знаю, — искренне призналась Ханочка.

— Уж и детей мучают… — буркнул сержант. Ему явно не по душе была учебная программа недзбожской начальной школы.

— Возьми еще, — поручик протянул девочке конфету.

На этот раз Ханочка не заставила себя долго упрашивать.

— Так как же ты этих чертей увидела?

— Я возвращалась от Паулинки по дороге. Было темно, и я немножко боялась. Смотрю, в магазине окошки светятся, два черта стоят и в окошко заглядывают. Я испугалась и припустилась домой.

— Правда, — подтвердила мать. — Ханка примчалась домой запыхавшись. И за ужином не хотела есть.

— А ты рассказала маме про чертей?

— Нет, сразу не рассказала. Я боялась.

— Кого боялась? Маму?

— Мама ругалась, почему я поздно пришла домой. Но боялась я чертей — не хотела, чтоб они мне приснились.

— Ага, — с пониманием подхватил поручик. — Но они тебе не приснились?

— Нет, — ответила девочка.

— Значит, и не приснятся. Их уже нет тут. Так что ты, Ханочка, можешь смело рассказать, как они выглядели.

— Теперь могу, — согласилась девочка. — Я утром сразу же рассказала маме про чертей. Это они утащили пани Михаляк в ад.

— Езус Мария! — пани Гженда даже перекрестилась. — Чего только она не болтает! Пани Михаляк умерла, ее ангелы забрали.

— Но вчера за ней черти приходили, — упрямо твердила девочка.

Пани Гженда собиралась одернуть дочь, но поручик сделал ей знак, чтобы она не вмешивалась в его разговор с дочерью.

— Ты права, Ханочка, это были черти, — согласился Левандовский. — И их было двое. А как они выглядели?

— Один был высокий, а другой — низенький.

— Совсем маленький? Как ты?

— Такой, как мамочка. Может, немножко повыше. И весь черный.

— Весь черный?

— С черным лицом. Ни носа, ни глаз, одна чернота. Волос тоже не было, и на голове тоже что-то черное.

— Может быть, шапка?

— Черти шапок не носят.

— Ах, ну да, — вовремя спохватился поручик. Он прервал разговор с девочкой и что-то шепнул старшему сержанту. Тот вышел из комнаты.

— Ну а второй черт какой был?

— Такой высокий, со светлыми волосами.

— А его лицо помнишь?

— Я видела только глаза и волосы. Пониже — черное пятно, ни рта, ни носа не было.

— А как эти черти были одеты?

— Оба в куртках. Как у Стаха, только посветлее.

— Кто такой Стах? — на этот раз поручик обратился к матери девочки.

— Стах — мой старший сын, — объяснила пани Гженда. — Семнадцатый год мальчишке.

— А в какой куртке он ходит?

— Отец купил ему черную капроновую куртку на «молнии». Сколько раз я ему говорила, чтобы поберег ее для праздника, да разве он меня послушает? Он бы и спал в ней, если ему волю дать.

— Черти были в сапогах?

— Не знаю. Я сразу убежала. Испугалась.

— Еще бы! Я бы тоже этих чертей испугался, — признался поручик. — А в окне ты видела свет?

— Да. В магазине все лампочки горели.

— А черти заглядывали в окно? Оба?

— Только тот, большой. Черный стоял немножко подальше.

В этот момент вернулся Хшановский. Он протянул поручику черный чулок.

— Ну-ка посмотри на меня, Ханочка, — попросил офицер милиции. — Похож я на того маленького черта? — И поручик натянул на голову принесенный сержантом чулок.

Девочка в испуге отпрянула.

— Да-а, очень похожи, — пролепетала она.

Поручик сдернул чулок и вернул его Хшановскому.

— Расскажи-ка мне еще, Ханочка, про того высокого черта. Ты видела, какие у него глаза, лоб, волосы? Ну-ка вспомни.

Ханка задумалась.

— Я сразу убежала. Но волосы у него такие белые, а на лбу царапина.

— Царапина?

Девчушка приложила палец ко лбу над левым глазом.

— Вот здесь, — сказала она, — у него такая красная полоска. Как будто он сильно, до крови, об забор ударился.

— Ты его хорошо разглядела?

— Он у самого окна стоял. Я хорошо видела, — твердо сказала девочка.

Левандовский снова угостил ее конфетой и поблагодарил Марию Гженду за то, что привела дочку. Эти сведения, сказал он, могут быть очень полезны при поисках убийцы.

Когда женщина вышла, поручик обратился к сержанту:

— Мне кажется, девчушка говорила правду. Да и откуда бы ей знать о «человеке со шрамом»? Сначала мне не хотелось ей верить. Ведь до сих пор этот преступник никогда не убивал своих жертв. Но все остальное сходится: низенький, с черным чулком на голове и высокий блондин со шрамом над левым глазом.

— Может быть, Михаляк не хотела отдавать денег и поэтому они ее убили?

— Сомневаюсь. Ведь их было двое. Уж как-нибудь они и без убийства справились бы с одной женщиной. Не знаю, слышали ли вы о том, как человек со шрамом совершил налет на дом приходского священника в Вербовской Воле. Священник тоже не хотел отдавать денег. Тогда они его так отдубасили ножкой от стула, что он недели три провалялся в больнице. Перед уходом они связали ксендза и заткнули ему рот кляпом. А деньги сами отыскали в канцелярии прихода, в столе. Им стало известно, что ксендз в тот день продал свою машину за шестьдесят с лишним тысяч злотых и что он пока держит деньги дома. Но все-таки они не убили свою жертву.

— Может, потому, что это был ксендз?

— Ну да, как же! А беззащитную женщину без колебаний пристрелили? Кстати, врач подтвердил, что выстрел был сделан с расстояния трех метров и несколько сверху. Это свидетельствует о том, что Михаляк сидела на стуле и никакой борьбы не было.

«Человек со шрамом»! Старший сержант видел папку с такой надписью в уездном отделении милиции в Цеханове. Однако сам он до сих пор еще ни разу не сталкивался с этим неуловимым бандитом. Более двух лет «человек со шрамом» держал в страхе как Цехановский, так и прилегающие к нему уезды. Действовал он всегда одинаково. В день, когда в магазине или у кого-нибудь из богатых хозяев либо у приходских священников появлялась крупная сумма денег, туда неожиданно врывались два замаскированных бандита, У низенького на голове всегда был черный чулок, закрывавший лицо. Высокий ходил с непокрытой головой и в черной маске, закрывавшей глаза. Волосы у него были светлые, на лбу, над левым глазом, виднелся большой красный шрам.

Несмотря на запоминающуюся внешность, преступник каким-то чудодейственным образом ускользал от всех милицейских облав. За два года он вместе со своим помощником совершил более двадцати налетов и похитил (насколько это возможно было установить, ведь люди не всегда называют истинную сумму убытков) без малого миллион злотых.

Главарем, очевидно, был тот, высокий. Его сообщник всегда держался позади и никогда не подавал голоса. Приказы своего шефа он выполнял молча. Оба они имели при себе огнестрельное оружие. Причем «человек со шрамом» иногда стрелял. Но только для острастки, до сих пор налеты обходились без убийств. Антонина Михаляк — его первая жертва. Но бывало и так, что бандит избивал тех, кто не хотел расставаться с деньгами. Так, однажды он зверски избил богатого крестьянина, в доме которого надеялся найти пятьдесят тысяч злотых, вырученных за сахарную свеклу. Но бандита ждало разочарование: часть денег была уже положена на сберегательную книжку.

Стала известна также одна из его зловещих шуток, которая могла кончиться для невинной жертвы трагически. Некий ксендз снял со сберкнижки в Цеханове несколько десятков тысяч злотых, чтобы уплатить за ремонт костела и своего дома. В тот же вечер к нему явились бандиты. Однако ксендз, то ли предчувствуя что-то, то ли попросту задержавшись в Цеханове, заночевал у знакомых в городе. В доме находился лишь викарий, даже экономка ксендза ушла посплетничать к кумушкам.

Обозленные неудачей, бандиты избили ни в чем не повинного викария и забрали у него девятьсот злотых. Но перед уходом они показали викарию ручную гранату и велели ему стать на колени, а голову сунуть в печь. Перепуганный викарий исполнил этот приказ (следует добавить, что дело происходило летом и печь была нетоплена), и тогда высокий бандит объявил, что он положит на спину викария гранату, если она свалится на пол — произойдет взрыв. И действительно, викарий почувствовал, как они положили ему что-то на спину. Бандиты исчезли, а священнослужитель, умирая от страха и усталости, так и стоял, засунув голову в печь, пока не услышал удивленный голос экономки:

— Что это вы ищете там, в печке? И зачем положили себе на спину яйцо?

Стоит ли говорить, что бедный викарий поплатился за хулиганскую выходку бандитов тяжелой болезнью.

Одно обстоятельство в этом деле поражало офицеров милиции, проводивших следствие. Осведомленность бандита была поистине фантастической. Он действовал почти без промаха. А то, что несколько налетов кончились неудачно, объяснялось простой случайностью.

Для поимки бандита применяли разные способы. Неоднократно устраивали засады. Причем «наживку» даже не посвящали в курс дела. Милиция осторожно выясняла, кто и когда получал значительные суммы денег, и устраивала засады по соседству с домом владельца, но бандиты там ни разу и не появились. Организовывали засады и в сельских магазинах. Укрывшись в комнатке за лавкой, милиционеры иногда целыми днями поджидали злоумышленников. В Каргошине, например, милицейский пост продержали пять дней. И что же — «человек со шрамом» явился туда через неделю, забрал всего пятнадцать тысяч злотых, но объявил заведующему магазином, что «нанес ему визит» только для того, чтобы дать милиционерам повод вновь посетить эту деревню, «где они так приятно провели время в клетушке за лавкой». Ни до, ни после этого случая никто не видел начальника уездного отделения милиции в такой ярости.

В другую деревню — Жечки-Вулька, где был пункт сдачи скота, бандиты явились средь бела дня. Они выстрелили раза два в воздух и велели перепуганным крестьянам возвращаться домой, прихватив с собой всю скотину. А потом забрали деньги, предназначенные для закупки скота, всего более ста шестидесяти тысяч злотых. Прежде чем начать операцию, они перерезали телефонный провод. А потом с похищенными деньгами вскочили на одну из подвод — подводу впоследствии нашли в ближайшем лесу. Немедленно организовали облаву с участием затребованного из Варшавы подкрепления. Облава не дала никаких результатов. Бандиты как в воду канули.

Уездное отделение милиции даже выдвинуло версию, что на самом деле в шайке гораздо больше людей. Помимо тех двух, уже известных бандитов, в нее входят еще и информаторы. Они осуществляют разведку и собирают сведения в районах. Иначе откуда бы у этой парочки такая прекрасная информация, позволяющая им действовать наверняка? Однако и эту теорию пока не удалось обосновать.

Бандиты главным образом облюбовали Цехановский уезд. Почти все налеты были совершены именно здесь, и лишь несколько — в соседних уездах. Потому-то весь накопившийся по этому делу материал воеводское управление и сосредоточило в Цеханове.

Дела этого работники следственного аппарата боялись как огня. Ничего, кроме неприятностей и разносов, оно не сулило. Поэтому каждый, кто так или иначе сталкивался с делом под грифом «Человек со шрамом», стремился как можно скорее передать его под любым предлогом другому.

Теперь, после показаний маленькой Ханки, настроение поручика Левандовского заметно ухудшилось. Он не без основания предчувствовал, что капитан Жвирский, которого недавно «осчастливили», вручив ему пухлые папки с этим знаменитым делом, тотчас же подбросит ему это «кукушкино яйцо».

Зато старший сержант Хшановский очень гордился. Честь его «подопечных» была спасена. Преступник оказался из района, который милицейский пост в Домброве Закостельной не обслуживал. Однако не успел он выразить поручику свою радость, как Левандовский с ходу опрокинул на него ушат холодной воды:

— Соберите, сержант, в Недзбоже те сведения, о которых я говорил. Не исключено, что бандит живет в одной из этих деревушек. А то, что он до сих пор почему-то обходил ваш район, может служить лишь подтверждением известной поговорки: «Хороший вор на своей улице не крадет». Может быть, он вас не беспокоил именно потому, а теперь не устоял перед соблазном, ведь в кассе магазина у него под боком лежали сорок семь тысяч злотых. Будучи своим человеком в этих местах, он предпочел не рисковать — боялся, вдруг Антонина Михаляк его узнает — и убил ее.

— Пан поручик, — пробовал возразить Хшановский. — Я служу в Домброве Закостельной почти восемь лет. Каждого человека тут знаю. Нет здесь такого, со шрамом над левым глазом.

— Это еще неизвестно. К тому же вовсе не доказано, что в этих местах живет именно тот, высокий, со шрамом. А может быть, как раз тот, что поменьше ростом, ведь его лица никто не видел?

Старший сержант ничего не ответил. Хочешь не хочешь, а пришлось ему сесть на мотоцикл и отправиться в Недзбож. Он вернулся часа через три без особых результатов. Жители Недзбожа, как и крестьяне других деревень, целыми днями копали в поле картофель. Поднимались они затемно и вечером, усталые, ложились спать пораньше. Никто из них не совершал вечерних прогулок на мотоцикле, никто никому не одалживал своей машины. И не было у них ни времени, ни желания разглядывать тех, кто проезжал на мотоцикле вдоль деревни.

Тем временем поручик Левандовский тоже не сидел сложа руки. Он побеседовал со многими жителями Малых Грабениц, набросал десятка полтора рабочих заметок, составил протоколы. Но что толку? Следствие не сдвинулось с мертвой точки.

Уже сгущались сумерки, когда милицейская «варшава» двинулась обратно в Цеханов, а старший сержант Хшановский вместе с капралом Кацпереком возвратились к себе в Домброву Закостельную.

Глава 4. Прическа «трапеция»

Двумя днями позже старший сержант Станислав Хшановский облачился в новый мундир и, проверив, в порядке ли наградные колодки, отправился в Цеханов. В уездном отделении милиции он поздоровался со знакомыми, поговорил с поручиком Левандовским, мрачные предчувствия которого оправдались на все сто процентов: следствие по делу «человека со шрамом» передали ему. На первом этаже, в секретариате, сержант поинтересовался у симпатичной блондинки, пани Эльжбеты, в хорошем ли настроении сегодня майор и сможет ли он его принять.

— Сейчас у майора его заместитель и представители уездного народного Совета, Совещание продлится часа полтора: к двенадцати начальник просил подать ему кофе. А около часу дня вы сможете к нему пройти Я доложу. А что сказать, по какому вопросу?

— Вопросы разные. И служебные, и личного порядка.

— Приходите около часа. Майор никуда не уедет. Разве только что-нибудь срочное. Однако прежде, пан Хшановский, я бы посоветовала вам заглянуть к парикмахеру.

— О господи! — сержант растерянно провел рукой по волосам. — Очень вам благодарен, пани Эля, я совсем позабыл. Задал бы мне майор перцу!

Сержант уехал из Домбровы Закостельной не позавтракав. Время близилось к двенадцати, он почувствовал, что страшно голоден, и решил сначала перекусить, а потом сходить к парикмахеру, тем более что неизвестно было, как долго придется ему ожидать приема.

Хшановский свернул на Варшавскую улицу и вошел в ресторан. Несмотря на раннее время, ресторан был полон — в четверг в Цеханове базарный день. Однако сержанту повезло: только что освободился маленький столик у стены. Перед Хшановским скоро возник официант, пан Владзя — высокий видный блондин лет тридцати пяти.

Сержант недолюбливал этого официанта. Владислав Плевинский, по мнению многих клиентов, держался слишком развязно и фамильярно обращался с посетителями, в рабочее время от него нередко разило спиртным. Хшановский тут же почуял, что пан Владзя уже успел приложиться и потому был весьма разговорчив. Вместо того чтобы обслуживать голодных клиентов, он предпочитал болтать с ними.

— Наше почтение пану сержанту! Сколько лет, сколько зим! Сидите там, в своей деревушке, заколачиваете деньги, а к нам в Цеханов и заглянуть не хотите…

— Пожалуйста, порцию языка и пиво, — заказал Хшановский.

Волей-неволей официанту пришлось тащиться на кухню. Прошло немало времени — заказанное блюдо успело основательно остыть, прежде чем он вернулся и, поставив перед сержантом тарелку, продолжил свой монолог:

— Вам там, в деревне, неплохо живется. Ни картошки, ни муки покупать не надо. А уж кур, уток и гусей крестьяне принесут сколько душе угодно. Стоит только кое на что закрыть глаза.

— Что за глупости вы болтаете! — возмутился сержант.

— Хо-хо! Известное дело! У крестьян теперь денежки завелись. Кто самогон гонит, кто с поставками мухлюет, так что надо с милицией им дружить. Рука руку моет.

Сержант даже не пытался возражать захмелевшему Владзе. А тот продолжал болтать:

— Райская жизнь! Не то, что у нас тут. Прут с утра до вечера, а сдачу проверяют так, словно миллионы считают. Закажут четвертинку на двоих и уже мнят себя важными персонами. Или вообще ничего такого не заказывают, — добавил он, явно осуждая сержанта.

— Надо было идти в милицию, если там такая райская жизнь, — отрезал сержант.

— Не терплю нищеты. Но и этим кабаком я тоже сыт по горло. Куплю себе такси. И не какую-нибудь там «варшаву», а машину, на которую любо поглядеть, «опель-рекорд», например. Буду возить крестьян в костел на венчание. За один такой рейс можно самое малое куска полтора отхватить. Да еще и на свадьбе всегда можно заправиться как следует.

— Не советую, однако, за рулем пить так, как здесь.

— Будьте спокойны. Меня никто еще на этом не застукал и не застукает.

— Самые ловкие и те попадаются.

— Да? А «человек со шрамом»? Тот, кто кокнул эту вашу продавщицу из Малых Грабениц? Разок нажал на спусковой крючок, и наше вам, сорок семь тысяч злотых в кармане!

— Дойдет очередь и до «человека со шрамом».

— Не дойдет, — запротестовал Владзя. — Вам его в жизни не поймать! Никогда! Слишком вы глупы для этого. Слишком глупы! — пьяный официант кричал на весь зал.

Сержанту не хотелось устраивать скандал. Собственно говоря, следовало отправить пьяницу в милицию, чтобы протрезвился, но тут прибежала буфетчица, схватила Плевинского за плечо и вытолкала куда-то в служебное помещение. Хшановский. велел не допускать больше сегодня официанта к работе. Потом рассчитался и отправился в парикмахерскую.

Парикмахерская была неподалеку. На другой стороне улицы, почти напротив уездного отделения милиции, находился самый популярный в городе салон пана Кароля. На его витринах красовалась горделивая надпись: «Парикмахер из Варшавы».

Кароль Пшалковский открыл свой салон в Цеханове лет десять назад. Сначала это была всего лишь крохотная комнатушка. Но, по-видимому, дела Пшалковского шли все успешнее, и вскоре оборотистый парикмахер расширил свой салон, купив соседний магазинчик. А три года назад помещение парикмахерской снова расширилось. К тому же витрину салона украсила прелестная дамская головка с модной прической, а сам салон — еще более прелестная и изящная панна Галинка. Прибавилась еще одна надпись: «Дамские прически» и новый мастер — пан Зыгмунд, а также его помощница — Магда.

Однако цехановских модниц причесывала вовсе не Галинка. Настоящим мастером завивки был сам пан Кароль. По его словам, перед войной он практиковался у прославленного варшавского парикмахера Эвариста. Впрочем, пан Кароль не собирался расширять дамский зал. Он один не мог обслужить всех желающих. Однако для сотрудниц уездного отделения милиции, а также для жен старших и младших офицеров пан Кароль всегда находил время.

— От милиции до меня — рукой подать, — не раз шутил он, — приходится поддерживать добрососедские отношения.

В то же время появление в салоне Галинки немедленно увеличило число клиентов мужского пола. Все холостые милиционеры перестали бриться дома и охотно доверяли свои заросшие щетиной физиономии деликатным ручкам прекрасной парикмахерши… Клиенты флиртовали с ней без устали, однако дальше ни один из них не продвинулся. Галинка иногда соглашалась выпить чашечку кофе в «Ягеллонке» с кем-нибудь из офицеров милиции, но не больше. Или же в виде исключения поужинать и потанцевать в ресторане на рыночной площади. Но дальше традиционного прощального поцелуя возле порога ее дома никто не продвинулся.

Один из молодых милиционеров, всерьез увлекшийся Галинкой, сумел установить (несколько превысив при этом свои служебные полномочия), что она была замужем и развелась, оставив за собой свою девичью фамилию Гжешковская. Так что, если говорить о ее гражданском состоянии, панной Галинка вовсе не была. Открытие это произвело в свое время в Цеханове сенсацию. Однако оно мало что изменило. Девушка или же разведенная, Галинка оставалась столь же недоступной, как и прежде…

Пан Кароль встретил сержанта как старого знакомого. Поскольку в дамском зале не было ни одной клиентки, шеф сам усадил Хшановского в кресло перед зеркалом и набросил ему на плечи снежно-белую простыню.

— Знаю, знаю, — сказал он, склоняясь над шевелюрой сержанта. — Знаю все ваши огорчения. Экзамены на носу, а тут вдруг происшествие в Малых Грабеницах. Но не волнуйтесь: у меня причесываются и сама директриса училища, и многие преподавательницы. Вашей учительнице математики я на днях соорудил такую прическу, что она нахвалиться не могла.

— Трапецию ей надо бы сделать, — машинально проговорил погруженный в свои мысли начальник милицейского поста в Домброве Закостельной.

— Трапецию? — удивился парикмахер. — Не знаю. По-видимому, это что-то новенькое. Вашу пани Достомскую я причесал так, как всегда причесывалась знаменитая Горчинская. Великая артистка была! А какие у нее были изумительные руки! Как она умела владеть ими. Никогда не забуду ее в «Дон-Жуане» Риттнера. Она всегда говорила: «Никто не умеет причесывать меня так, как пан Кароль». Я причесывал ее уже после войны. Последний раз — за несколько месяцев до смерти. Она носила прическу с пробором посередине, волосы чуть прикрывают уши, а сзади три мягкие волны. Но «трапеция»? А как это выглядит?

— Равнобедренная трапеция… — рассеянно пробормотал сержант, приходя в себя, и в смущении начал импровизировать, стараясь как-то выйти из положения: — Это так: по бокам две волны… — он поднес руки к голове. — Сверху локоны, а все остальные волосы — назад.

Пальцы сержанта выделывали при этом замысловатые движения.

— А уши?

— Открыты, — категорически объявил Хшановский.

— Очень интересно, очень, — задумчиво проговорил пан Кароль. Его явно заинтересовало описание милиционера. — Пан сержант великолепно все описал! Какая наблюдательность! Завтра же попробую. Как раз утром ко мне собиралась жена заместителя начальника милиции. Ей такая прическа пойдет, и волосы подходящие. Разумеется, я скажу ей, что это новая прическа, о которой мне по секрету сообщил пан сержант.

«Недоставало только, — подумал про себя Хшановский, — чтобы и заместитель начальника имел на меня зуб».

— А что касается экзамена на аттестат — можете не беспокоиться. В нужный момент я шепну словечко кому следует. Лучше всего поговорить с самой директрисой и с Достомской. Я ей тоже сделаю «трапецию» и похвастаюсь, что на это меня вдохновил ее ученик сержант Хшановский.

Только этого не хватало! Комендант милицейского поста в Домброве Закостельной был в тихом отчаянии. Черт дернул заглянуть к этому болтуну! Ведь неподалеку есть еще одна парикмахерская, где Хшановский стригся много раз.

А тем временем мастер, ловко орудуя ножницами, продолжал:

— Этот налет пусть вас тоже не тревожит. За все придется расплачиваться поручику Левандовскому. Уж я-то знаю. Как-никак в курсе соседских дел Когда жена капитана рассказала мне, что ее муж передал это дело поручику, я сразу же подумал: нашли козла отпущения. Ну а про вас и про то, что люди там все следы затоптали, скоро забудут.

Наконец сержант вскочил с кресла, которое показалось ему средневековым орудием пыток. Стрижка была закончена.

— Сколько с меня? — спросил сержант.

— Ни гроша! — воскликнул пан Кароль. — Наоборот, это я должен вас благодарить. Прическа а ля трапеция, — прошептал он мечтательно. — Утром я повешу у дверей объявление: «Салон специализируется на последних парижских прическах а ля трапеция». А вы можете приходить ко мне стричься и бриться хоть каждый день. Я ни злотого с вас не возьму, даю слово. Пока не уеду из Цеханова.

— А разве вы собираетесь куда-нибудь уезжать? — удивился сержант.

— Поработаю тут еще с год. А потом продам парикмахерскую и уеду отсюда.

— Да где же вы устроитесь лучше, чем здесь? У вас ведь отбою нет от клиентов.

— Это верно. Я занят с утра до вечера и должен признаться — кое-что с этого имею. На жизнь хватает. Да и на черный день тоже немного грошей приберег. Да годы уж не те, и силы прежней нет. За целый день так намотаешься у этого кресла, что, когда поднимешься наверх, к себе, — спину не разогнуть. И климат здешний не для моего здоровья. Слишком сыро. Болота кругом. Собираются, правда, на месте болот озеро выкопать или осушить болота и разбить большой парк. Только когда все это будет? Да и с какой стати мне надрываться на старости лет ради нескольких лишних грошей? Свое заведение я смогу выгодно продать — дело полным ходом идет. Уеду отсюда и в Закопане поселюсь.

— Там много парикмахерских. Трудновато будет конкурировать с теми, кто давно там окопался.

— А у меня и в мыслях этого нет. Сначала с годик передохну. Мне ведь мало надо. А потом пристроюсь где-нибудь в парикмахерской. Но уже не так, чтобы работать на износ, по восемь-десять часов, а просто, чтобы иметь на кусок хлеба с маслом. Хороший мастер работу всегда найдет…

Выйдя из парикмахерской, Хшановский взглянул на часы. До срока, назначенного панной Элей, оставалось еще полчаса. Старший сержант решил направиться в САМ{САМ — магазин самообслуживания.}. Жена составила ему целый список необходимых покупок. А кроме того, нужно бы воспользоваться случаем и купить что-нибудь для младшенького. Да и старшим дочерям какой-нибудь пустячок, чтобы не обиделись.

— Какая ужасная история, пан Хшановский! — встретила его заведующая магазином. — Я прямо расплакалась, узнав об этом. Я так любила нашу Тонечку. И что за беда? Надо же, такой конец!

— Я и не знал, что вы были знакомы.

— Даже очень хорошо. Мы много лет пели с ней в одном хоре. Только недавно ей пришлось от этого отказаться. Уж очень далеко и трудно было выбираться в город на репетиции. Она у нас первым альтом была.

— Да? Вот уж не думал. Даже не подозревал, что у нее голос, она так тихо говорила.

— Замечательный был голос. "А какой слух! Если бы в молодости ее учили, она могла бы петь в опере. Звездой бы стала. Но что поделаешь, из деревни на сцену дорога длинная. Тонечка всю жизнь любила петь, у себя в деревне в костеле пела. И соло и в хоре. Ну и на всяких торжественных вечерах. Не заставляла себя упрашивать.

Сержант знал заведующую магазином много лет. Худощавая смуглая женщина лет тридцати, она обладала невероятной энергией. Подчиненных своих держала в ежовых рукавицах. В этом магазине ни разу не случалось недостачи. Кроме того, она прекрасно ладила с самыми различными покупателями, а в таком городе, как Цеханов, это было не так-то легко. Однако Хшановский понятия не имел, что эта женщина увлекалась пением.

— Как раз за неделю до этого, — продолжала заведующая, — Тонечка зашла ко мне в магазин. Она стояла вон там, где вы сейчас стоите. Веселая, довольная была и рассказывала мне, что получила большую партию товаров, а еще уголь и удобрение. Смеялась, что за одну неделю весь месячный план выполнит. Вот и выполнила! Господи, упокой ее душу!

— У нее был какой-нибудь мужчина?

— Мужчина? — заведующая не сразу поняла.

— Ну… друг, любовник. Был у нее кто-нибудь?

— Пожалуй, нет. Она никогда не говорила об этом. Знаю только, что, когда муж умер, она очень убивалась. С детьми у нее потом не очень гладко складывалось. Известное дело, как женщина энергичная, она сама привыкла всем распоряжаться, а дочери замужем, сыновья женаты. Несколько хозяек в доме, и каждой хочется командовать. Ну а поскольку она нестарая еще была, то и предпочла работать, а не сидеть на чужих хлебах и нянчить внуков. Несколько лет проработала здесь, в Цеханове, но мы-то с ней знакомы с детских лет. Мы ведь из соседних деревень. Тонечка старше меня почти на пятнадцать лет, — пояснила она.

— Сколько ей было лет, когда она овдовела?

— Больше сорока. Она рано вышла замуж, так уж водится в деревне. Сама еще молодая, а дети взрослые. Но за мужчинами никогда не бегала. Не то что эта Витка Млеко из Лорцинека, путалась со всеми парнями из окрестных сел, а теперь и здесь, в Цеханове, счастья ищет.

— От вас ничто не укроется.

— Да нет, пан Хшановский, я сплетни не собираю. Но чего только не наслушаешься здесь за целый день! Уши-то не заткнешь. Не было такого в Цеханове или в округе, о чем бы я через два часа не узнала во всех подробностях. Видно, людям делать нечего, коли есть время языки чесать. Ксендзу на исповеди или матери дома того не скажут, что тут говорят в очереди за ста граммами колбасы. И продавщицам рассказывают разные новости. Сюда ведь приходят не только за покупками, а как в салон или в кафе какое-нибудь — поговорить. Чего ради платить деньги в «Ягеллонке», когда в САМе можно бесплатно досыта наговориться.

— Это правильно, — согласился сержант.

— Да знаете, кабы я стала все это записывать, получилась бы целая хроника Цеханова, о какой ни ваша милиция, ни городской Совет и понятия не имеют. Уверяю вас.

— Значит, Михаляк была у вас в четверг, за неделю до гибели?

— А как же, была. Я еще уговаривала ее петь у нас в хоре на концерте в годовщину Освобождения, потому что наш теперешний альт ни в какое сравнение с Тонечкиным голосом не идет.

— А вы не знаете, что Михаляк в тот день делала здесь, в Цеханове?

— Пан Хшановский, когда женщина выбирается раз в неделю, а то и в две недели за пятнадцать километров в город, у нее столько дел тут, что неизвестно, с чего начать. И в уездный отдел кооператива нужно зайти, чтобы отчет сдать и товар из них выбить, иначе они одну ерунду пришлют. Ведь если сам не добьешься, так и не получишь — другие уведут. Ну и в универмаг заглянуть надо, может, что новое появилось. Вы же знаете, как теперь с обувью: полки ломятся, а купить нечего. И с тканями то же самое. С родными и знакомыми хоть несколькими словами переброситься нужно. Еще к парикмахеру зайти, укладку сделать, и к уездному начальству — там всегда дела найдутся. А времени на все — в обрез. Ведь домой нужно возвращаться засветло. Поэтому я с Тонечкой говорила всего минут пять. Она заскочила по дороге ко мне в магазин. Да у меня и у самой времени не было, работа ведь не ждет…

— Намек ваш понял, — рассмеялся сержант и начал прощаться с разговорчивой заведующей.

Та оправдывалась:

— Это к вам не относится. Для старых друзей у меня всегда минутка найдется.

— Увы, меня тоже работа ждет. Мне еще надо увидеться с начальником уездного отделения. Специально ради этого и приехал в Цеханов.

— Догадываюсь, в чем дело! Скоро экзамены на аттестат зрелости. Ну а потом вы, наверно, хотели бы попасть в офицерскую школу. Ведь правда?

— Все это не так просто. И аттестат еще вилами на воде писан. А в офицерскую школу попасть и того труднее.

— Не надо прежде времени падать духом, пан Хшановский. Ваши учительницы — все до одной — мои покупательницы. Можно шепнуть словечко ради такого доброго приятеля, как вы, пан сержант. И жена начальника милиции каждый день приходит за покупками. Для нее у нас всегда свежая ветчинка находится. Не на прилавке, так под прилавком. Дело известное: ты — мне, я — тебе. Так что замолвить словечко я всегда могу.

— Если бы мои успехи только от этого зависели! Ведь все гораздо сложнее.

— Ну доброе слово никогда не повредит, — убежденно сказала заведующая. — Всякая жена крутит мужем, как ветер мельничными крыльями.

— Только не нашим начальником, — вздохнул Хшановский и, распрощавшись с заведующей, поспешил в отделение.

— Ну вот, совсем другое дело! — встретила его симпатичная секретарша начальника. — Сразу видно, что над вашей прической поработали прелестные ручки панны Галинки.

— Вовсе нет, меня обслуживал пан Кароль.

— Он хороший мастер, но, по-моему, слишком любит болтать. Интересно, что он вам рассказывал?

— Мы обменялись мнениями насчет новинок в парикмахерском искусстве.

— Ну и к какому пришли выводу? — рассмеялась Эля.

— Я убедил его, что сейчас самая модная парижская прическа — а ля трапеция. И подробно объяснил, как она выглядит.

— В самом деле? — Эля смотрела на сержанта так, словно видела его первый раз в жизни. Он вдруг перестал быть старым увальнем Хшановским, в нем появилось что-то значительное. — Трапеция? — повторила она.

— Ну да, трапеция. Я кое-что в этом понимаю. Трапеция — сейчас самая модная прическа. Особенно равнобедренная. В которую можно вписать окружность.

— Фантастика! — Восхищение Эли возрастало с каждой секундой. — Завтра утром зайду к пану Каролю и попрошу, чтобы он меня так причесал.

—•' Лучше зайти после полудня, — очень серьезно заметил Хшановский. — С утра он будет причесывать жену начальника. Ей тоже захотелось сделать себе трапецию. Впрочем, я мог бы составить вам протекцию.

— Золотко! Век вас буду помнить. Майор сказал, что торопится в комитет, но я уговорю его вас принять…

Панна Эля сорвалась с места, исчезнув за дверьми, обитыми коричневым дерматином. Вернувшись, она с торжеством объявила:

— Майор просит вас зайти, — и, понизив голос, добавила: — Он сегодня в хорошем настроении. Воспользуйтесь. Это вам за трапецию!

Действительно майор встретил Хшановского очень благосклонно.

— Садитесь, сержант, садитесь. Что там у вас? Жена, дети здоровы? А как работа? Я не об этом налете — Левандовский уже принял дело, пусть он теперь переживает. Я имею в виду отчет.

— Ясно, пан майор, отчет мы заканчиваем. На будущей неделе я представлю его в письменном виде. Процент преступлений и нарушений в этом квартале у нас еще уменьшился.

— Но убийство Михаляк вам всю статистику попортило, — усмехнулся начальник милиции.

— И этого бандита поймаем, — заверил его сержант. — Я к вам именно для того и явился.

— Что-о? — удивился начальник. — Слушаю вас…

— Я хотел просить, пан майор, чтобы вы позволили мне принять участие в ведении следствия.

— В деле «человека со шрамом»?! — В голосе майора послышалось искреннее изумление. До сих пор каждый из его подчиненных стремился всеми силами увильнуть от этого.

— Так точно, пан майор. Я знаю, что дело очень сложное, но хотел бы попытаться. Вдруг мне повезет больше других.

— Вы смелый человек, сержант. Сразу видно: ордена свои вы получили вполне заслуженно — не прятали голову под перину. Жаль только, что некоторые решения вы принимаете поздновато.

— Как это понимать, пан майор?

— Ну хотя бы этот ваш аттестат зрелости. Разве не могли вы получить его лет двадцать назад? А не теперь, когда вам сорок стукнуло.

— Мог, пан майор. Да глуп был тогда. Мне казалось, что главное здесь, — сержант поднял руку и напряг мощные мускулы, — а не там, — и он выразительно постучал себе пальцем по лбу.

— Хорошо, что хоть на старости лет поняли. Как дела с учебой?

— Идут потихоньку. Пожалуй, на аттестат сдам. Так как же вы решите, пан майор?

— Насчет дела «человека со шрамом»?

— Так точно. Он сунулся в мой район и убил тут человека. Было бы справедливо, если бы и мне разрешили участвовать в расследовании преступления.

Майор усмехнулся:

— Вы столько лет прослужили в милиции, а запамятовали, что убийствами занимается воеводское управление. Даже если бы я и хотел поручить вам дело, я не имел бы на это права.

— Если бы вы замолвили за меня словечко, то меня допустили бы к расследованию. В воеводском управлении вам, пан майор, ни в чем не откажут.

Майор окончательно развеселился.

— Что с вами поделаешь, Хшановский. Словечко за вас я и в самом деле мог бы замолвить. Но как же милицейский пост?

— Я с этим управлюсь, пан майор. Район у меня спокойный, сумею за всем присмотреть. Даю вам слово. Можете не сомневаться.

— Хорошо, — согласился наконец начальник. — Разумеется, вы будете вести следствие не в одиночку. Я попрошу, чтобы вас подключили как помощника. А Левандовскому я о вас скажу еще до того, как мы получим инструкции из воеводства и прибудет человек оттуда. Послезавтра можете к нему явиться, но сперва загляните ко мне.

— Слушаюсь, пан майор!

Хшановский был счастлив. Он даже не заметил, как снова оказался в секретариате.

— Ну как дела, пан сержант?

— Прекрасно.

— Вы просили об отпуске или о помощи?

Секретаршу Элю страшно интересовало, о чем ходатайствовал немолодой начальник участка.

— Да нет, совсем не то. Разговор шел об убийстве.

— Ага, понимаю, — догадалась Эля. — Вы добивались, чтобы майор не передавал дела об убийстве вашему району. А знаете, я была уверена, что вы просто разыгрываете меня с этой трапецией. Позвонила парикмахеру, а он все подтвердил. И обещал меня принять, правда, не раньше конца недели, скорее всего в пятницу утром. Потому что из-за этой прически там уже целая очередь. Но откуда вам стало известно про новую моду?

— Да знаете, приятельница моей жены написала ей из Парижа…

Хшановский начал понимать, что эта злосчастная трапеция в конце концов завоюет ему популярность, особенно среди женского персонала милиции.

…После ухода сержанта майор глубоко задумался. Он прекрасно понимал, что подтолкнуло старого работника аппарата обратиться к нему с такой просьбой. Хшановский знает: его служебная деятельность уже идет к концу. Он слишком поздно взялся за ум. Впрочем, майор был уверен, что с таким прекрасным работником, как Хшановский, не могут не посчитаться. Вряд ли его вообще уволят до того, как он получит пенсию по выслуге лет. Но могло ли это удовлетворить такого самолюбивого человека, как Хшановский?

Майор, даже не заглядывая в личное дело, помнил биографию своего подчиненного. Семнадцатилетний паренек из-под Вдовиц сразу после освобождения попросился добровольцем в армию. Он даже прибавил себе лишний годик в свидетельстве о рождении. В то время он окончил всего лишь несколько классов начальной школы. Стал солдатом, однако не успел принять участия в битве за Берлин; вторая мировая война завершилась без его помощи. Зато ему пришлось сражаться в Бещадах с бандами УПА{УПА — Украинская повстанческая армия — военно-террористическая организация украинских националистов, созданная в 1943 году при поддержке гитлеровцев. Банды УПА действовали в юго-восточных районах Польши в конце войны и в первые послевоенные годы, борясь против народной власти. В 1947 году были ликвидированы.}. Под Дольними Устшиками его прошили очередью из автомата. Три пулевых ранения в грудь. Потом семь месяцев больницы и крест за отвагу.

Демобилизовался Хшановский, когда ему еще не было и двадцати. Тогда в милиции требовались мужественные люди. Капрала с крестом за отвагу приняли, конечно, с распростертыми объятиями, справки об окончании школы не потребовали. Закончив краткосрочные курсы в милицейской школе в Слупске, свежеиспеченный милиционер отправился за Одру, на Возвращенные земли.

Здесь скоро заметили его отвагу и решительность. Хшановский удачно провел несколько операций против банд «вервольфа». Он продвигался по службе и стал вначале заместителем, а потом исполняющим обязанности начальника уездного отделения в одном из небольших городишек на Одере.

Успешно справлялся со своей работой. Активно боролся со спекуляцией, ликвидировал бандитизм и всеми силами способствовал нормализации жизни в районе. Ему присвоили сержантское звание. Еще несколько курсов повышения квалификации в Лодзи и Пиле, и, наконец, он получил свидетельство об окончании начальной школы.

Но прошло еще несколько лет, жизнь страны нормализовалась, и теперь сержант на должности начальника уездного отделения милиции стал анахронизмом. Наступила эпоха людей образованных, специалистов. Специалисты теперь везде: не только на заводах и в учреждениях, но и в милиции. Кончилась эпоха «великого эксперимента», наступил период повседневной, нормальной работы.

Начальник уездного отделения получил очередное звание старшего сержанта, но одновременно с этим его перевели на более низкую должность. Однако он по-прежнему не понимал или не хотел понять, что «прекрасные времена» минули бесповоротно. А может, просто дело в том, что Хшановский тогда женился, пошли дети. Две дочери и последыш — сын.

Он получал то орден, то медаль, время от времени незначительную прибавку к жалованью. Так золотили пилюлю, когда возникал вопрос о необходимости перевести заслуженного работника на еще более низкую должность. В конце концов он осел в Домброве Закостельной, приняв маленький, состоящий из трех человек милицейский пункт. Только здесь он вполне осознал свое положение. И то не сразу, а спустя несколько лет, когда старшая его дочь решила поступить в техникум. Ибо одной начальной школы для современной девушки мало, на таком фундаменте будущего не построишь. А как насчет его собственного будущего?

Когда он всерьез принялся за учение, ему было уже под сорок. Упорно одолевал он класс за классом. Сдаст ли он теперь на аттестат зрелости? Майор от всей души желал ему этого, прекрасно понимая, что для пожилого человека такая задача не из легких.

Но ведь и аттестат — еще не все. Это не открывало широких перспектив перед начальником милицейского участка. Самое большее, на что он мог рассчитывать, — звание хорунжего. А ведь Хшановский, наверное, мечтает об офицерских звездочках и о возвращении, если не на прежнюю должность, то хотя бы на работу в какое-нибудь уездное отделение милиции. Майор уважал его стремления, однако в глубине души считал, что, выдвинув Хшановского в офицерскую школу, он поступит не совсем справедливо по отношению ко многим молодым, отлично зарекомендовавшим себя работникам милиции.

Год назад начальник уездного отделения беседовал со своим подчиненным по-мужски, прямолинейно. Когда старший сержант поинтересовался, может ли он с аттестатом зрелости рассчитывать на рекомендацию в Щитненскую офицерскую школу, майор ответил, что он будет поддерживать самых лучших, самых способных, ибо для него это единственный критерий.

Теперь старший сержант пришел к нему с просьбой разрешить ему участвовать в деле «человека со шрамом», на котором поломали зубы лучшие следственные работники нескольких уездных отделений, — видно, хочет доказать своему шефу, будто он и есть «самый лучший и самый способный». Майор не очень верил, что Хшановскому удастся раскрыть тайну загадочных налетов, но у него не хватило духу лишить старого работника такого шанса. Может быть, последнего в его милицейской карьере.

И он удовлетворил ходатайство сержанта, хотя при этом шел на известный риск: ведь это может плохо отразиться на работе в Домброве Закостельной.

Майор взглянул на часы. Ехать в комитет было уже поздно. Он позвонил туда и сказал, что приедет завтра, а потом попросил секретаршу вызвать поручика Левандовского. Когда поручик вошел в кабинет, майор спросил:

— Ну как подвигается ваше дело?

Молодой офицер развел руками.

— Делаю что могу. Прослушал уже более ста человек.

— И не сдвинулись с места, не так ли?

— Так точно, — произнес Левандовский.

— Вы связались с воеводским управлением? Они берут это дело?

— Мне показалось, они не особенно жаждут его получить. Мне поручили продолжать следствие и консультироваться с ними. Обещали всяческую помощь…

— Ничего удивительного, — буркнул майор. — Я бы на их месте поступил точно так же. Легкого успеха здесь не жди. А поэтому лучше осуществлять общее руководство, чем класть голову на плаху.

— Так точно, — поддакнул поручик. — Я тоже так их понял.

— Зато с послезавтрашнего дня вы получите помощника.

— Кого? — заинтересовался Левандовский.

— Я направляю к вам старшего сержанта Хшановского.

— Хшановского? Да ведь на нем пост в Домброве.

— Ну и что же? На время следствия он будет приезжать к вам.

— Слушаюсь, пан майор…

Поручика Левандовского даже обрадовал такой оборот событий. Всегда лучше разделить ответственность с кем-то еще, особенно в таком деле, которое не сулит большого успеха.

— Но помните, поручик: несмотря на разницу в званиях, вы ведете следствие сообща. Как говорится, рука об руку. И, разумеется, будете докладывать мне обо всех деталях.

— Так точно, пан майор.

— А теперь пожелаю вам сообща добиться успеха.

Глава 5. Старший сержант начинает расследование

Когда Хшановский, как ему и было приказано, снова появился в кабинете начальника, майор для ндчала отчитал его:

— Ну, сержант, нечего сказать, хорошо же вы себя проявили! Вся работа в моем отделении из-за вас идет кувырком. Если бы я знал, никогда бы не доверил вам дело «человека со шрамом». Сотрудницы милиции вместо того, чтобы работать, только шепчутся по углам, а то и вообще стараются незаметно улизнуть.

— Что случилось? — забеспокоился Хшановский. — Я, кажется, ничего такого не сделал.

— Не сделал? И он еще говорит! А трапеция?

— Трапеция?

— Не прикидывайтесь, будто не понимаете. Взгляните-ка в окно. Видите объявление у Кароля: «Новейшие парижские прически а ля трапеция». Все бабы из-за этого с ума посходили. Моя тоже вчера соорудила себе новую прическу. А я и понятия не имел, что у меня есть сотрудник, настолько посвященный в парикмахерское искусство.

Майор взглянул на расстроенную и растерянную физиономию старшего сержанта и, не выдержав, расхохотался.

— Будь сейчас выборы, вас, сержант, наверняка избрали бы депутатом в Цеханове. За вас подали бы голоса все женщины и парикмахеры, то есть подавляющее большинство избирателей. У Кароля, кажется, записываются на месяц вперед. И в этом списке весь мой женский персонал. А для мужчин никакой прически не знаете? Особенно для таких лысеющих, как я?

— Ну уж это вы зря, пан майор, — усмехнулся Хшановский.

У майора была густая, темная, слегка волнистая и тщательно ухоженная шевелюра.

— А теперь, — вернулся майор к служебным делам, — отправляйтесь к поручику Левандовскому. Он уже знает, что вы будете работать сообща. Так вот, если вы на этом деле скомпрометируете себя, будете отвечать оба. А если повезет — разделите славу поровну. Однако я очень советую вам прежде всего старательно, не торопясь проштудировать дела. Там есть материалы о двадцати трех нападениях. Может быть, вы обнаружите что-то такое, на что ваши предшественники не обратили внимания.

— Так точно, пан майор.

— Ну тогда отправляйтесь, — майор улыбнулся служебному рвению своего подчиненного.

Старший сержант щелкнул каблуками и вышел из кабинета.

Комната, которую поручик Анджей Левандовский делил еще с одним офицером милиции, оказалась довольно тесной. Кроме двух столов и нескольких стульев, тут стояли еще три больших шкафа. Особенно много места занимал двустворчатый. Молодой офицер встретил сержанта приветливо. Он выразил надежду, что они сработаются и в конце концов поймают неуловимого бандита.

— Все дела, — сообщил поручик, — хранятся в этом большом шкафу. Тот, кому достается дело «человека со шрамом», получает в наследство весь шкаф с бумагами. Это довольно удобно, хотя шкаф с каждым днем уплотняется. От капитана ко мне этот гроб тащили четыре человека.

Поручик достал из кармана связку ключей, отыскал нужный и отомкнул дверцы шкафа. Снизу доверху шкаф был забит разноцветными папками.

— Теперь, сержант, вам хватит работы на несколько дней. Когда вы все это проштудируете, поговорим, что делать дальше. Можете располагаться вот за этим столом. Поручик Лесонь пока перебрался в другую комнату.

Сержант вытащил из шкафа первую попавшуюся папку и погрузился в чтение. Захлопнув ее, занялся следующей. Помня о совете майора, он читал не торопясь, часто возвращаясь к уже просмотренным бумагам. И заносил в толстую тетрадь свои собственные заметки и выводы.

Он ежедневно приезжал из Домбровы Закостельной. Еще не было восьми, когда он садился за стол с папками, с тем чтобы в четыре сесть на мотоцикл и вернуться домой, в деревню, где его ждала работа на милицейском пункте. И к тому же учебники. Лишь на пятый день Хшановский водрузил на место последнюю папку.

— Ну, сержант, теперь вы знаете столько же, сколько и я, и каждый из офицеров, занимавшихся этим проклятым делом. Что вы можете о нем сказать?

— Очень немного. Но кое-какими наблюдениями я хотел бы с вами поделиться. Может быть, они нам пригодятся.

— Очень интересно, — скорее из вежливости заметил поручик.

— Прежде всего обращает на себя внимание выбор места налетов. Получается, что все населенные пункты, где совершены ограбления, располагаются как бы в пределах одной окружности. Точнее говоря, в концентрических окружностях с общим центром в Цеханове. Даже те нападения, которые произошли на территории соседних уездов, вполне укладываются в эту схему.

Поручик усмехнулся и извлек из ящика стола карту Цехановского уезда. Карта была густо утыкана цветными булавками, со всех сторон окружающими город.

— Вы правы, сержант, — поддакнул офицер, — на штабной карте это видно особенно отчетливо.

— По-моему, — продолжал Хшановский, ничуть не обескураженный тем, что кто-то до него сделал то же самое открытие, — из этого следует, что бандит, или скорее бандиты, живут именно в Цеханове.

— Допустим, — согласился Левандовский. — Но, может быть, они живут, скажем, в Варшаве, а в Цеханов приезжают в дни операций.

Сержант игнорировал это замечание.

— Второе мое наблюдение связано с первым. Все нападения производились неподалеку от главных шоссейных дорог уезда. Они лучами расходятся из Цеханова. Для налета бандиты выбирали место, лежащее или на самом шоссе, или на его ответвлении, но на таком, которое проходит через другие деревни.

— Любопытное наблюдение, — поручик внимательно изучал карту. — В принципе вы правы, хотя последний налет и является исключением. Убийца, удирая из Малых Грабениц, должен был проехать деревню Униково, прежде чем попасть на шоссе Цеханов — Дзялдово.

— Это исключение только подтверждает правило, — продолжал гнуть свое старший сержант. — Не забудьте, пан поручик, что дорога Покрытки — Униково — Черухи очень оживленный тракт, хоть он не связан с Цехановом.

— Какой же отсюда вывод?

— Я думаю, такой: бандиты совершают нападение только в тех населенных пунктах, откуда легко добраться до шоссе и быстро вернуться в Цеханов, не привлекая к себе внимания. Главным козырем преступников является быстрота операций. Из каждого места, где был совершен налет, можно вернуться в Цеханов за полчаса, максимум за сорок минут. А это значит, что к тому моменту, когда в ближайшее отделение милиции сообщают о налете, преступники уже находятся в городе. Если они даже и не живут там, как вы считаете, они к этому времени успеют уже сесть на поезд. Поэтому, мне кажется, необходимо проследить за всеми мотоциклами, возвращающимися в город. Ведь мы уже знаем, что бандиты пользуются мотоциклами.

— В этом тоже нет полной уверенности, — возразил поручик.

— Стопроцентной уверенности у нас, конечно, нет, однако показания Феликсяка и тех женщин из деревни Лебки явно свидетельствуют, что бандиты бежали на мотоцикле. Мы можем принять это за аксиому.

— Мысль неплохая, но воплотить ее в жизнь трудно. От Цеханова отходят шесть больших дорог. Значит, на каждой из них должен дежурить милиционер, который будет записывать номера мотоциклов. Это заняло бы несколько недель. Боюсь, что стоит мне явиться с подобным предложением к Старику, и он выставит меня за дверь. Где он возьмет людей? Вы сами знаете, какие у нас штаты и сколько работы.

— Поэтому, поручик, может быть, нам и не надо идти с этой идеей к майору? Я даже прошу вас сохранить в глубокой тайне наш разговор. Контроль на дорогах надо осуществить так, чтобы в Цеханове никто об этом не знал. Возможно, придется прибегнуть к помощи воеводского или даже Главного управления.

— Почему? — спросил удивленно Левандовский.

— Потому что все происходящее в Цеханове, включая даже внутренние дела уездного управления милиции, сейчас же становится известно бандитам. Нагляднее всего это подтверждается фактами. Более тридцати раз устраивались засады, но преступники так и не попались на удочку.

— Вы предполагаете… — в голосе поручика зазвучала тревога.

— Я не могу совершенно исключить возможность того, что у бандитов есть свой информатор в милиции. А может быть, как это ни кажется парадоксальным, тот, второй, низенький, который всегда замаскирован и молчит, — работник милиции.

— Один из нас? Но это просто невозможно!

— А вы не задумывались, — прервал поручика Хшановский, — отчего так получается, что бандиты всегда обо всем прекрасно информированы? У продавщицы большая выручка, в среду она собирается отвезти эти деньги в банк, и преступники являются во вторник вечером. Приходский священник продал свою «варшаву», но еще не успел купить новый «рено», — и в тот же день «гости» навещают его приход. Крестьянин получает несколько десятков тысяч злотых за свеклу, а дома его уже поджидают. Наконец, в глубочайшей тайне мы организуем засаду. Трое милиционеров целых пять дней подкарауливают преступника в каморке за магазином. Продавец получает приказ не контактировать ни с кем, только обслуживать покупателей. Никто в деревне понятия не имеет, что милиция окопалась в магазине. Одновременно по всему уезду намеренно распространяются слухи, что в этом магазине выручка составила свыше ста пятидесяти тысяч злотых. Такого случая бандиты, казалось, не должны были упустить. Однако проходит пять дней — за деньгами никто не является. Мы снимаем засаду, и ровно через два дня «человек со шрамом» уже в лавке; он откровенно издевается над милицией, признает, что цель налета именно в этом, а не в тех пятнадцати тысячах, которые он попутно прикарманивает. Спрашивается, откуда, как не из милиции, преступники могли получить подобные сведения?

— Эго было бы ужасно. Просто в голове не укладывается.

— Я не утверждаю этого категорически, поручик, но такие выводы невольно напрашиваются.

— По-прежнему надеюсь, что вы ошибаетесь, хотя ничем не могу сейчас этого доказать. Однако без ведома майора мы никаких шагов предпринять не можем. На что это было бы похоже? Заговор подчиненных против непосредственного начальства?

— Вы правы, — согласился Хшановский. — Майор вне всяких подозрений, и, конечно, он должен знать, что происходит в его районе. Вам, пан поручик, все-таки придется посвятить начальника отделения в наши планы во всех подробностях. Я совершенно уверен, что он нас поддержит.

— Предпочел бы обойтись без этого разговора.

— Я тоже. Но ведь иного выхода нет.

— Ничего не поделаешь, раз необходимо, пойду к Старику.

— Благодарю вас, поручик.

— Допустим, мы получим его согласие. Все номера мотоцшишо. ^м.?. ежедневно регистрироваться. Но что это нам даст? Ведь только в Цеханове тысячи полторы мотоциклистов. А в окрестных деревнях их раза в два больше. Таким образом, у нас будет несколько тысяч подозреваемых.

— Значительно меньше. Всего несколько человек. Вспомните, поручик, огромное большинство налетов совершается в сумерках. В это время дня мотоциклов на дорогах совсем немного. А кроме того, нас будет интересовать только небольшой отрезок времени: около часа с момента налета.

— Гарантии никакой нет, но можно попробовать.

— Я думаю, что посты на шоссе мы установим на короткий срок. Если сравнить имеющиеся данные о налетах, то можно заметить, что почти все они приходятся на сентябрь, октябрь и начало ноября. Это и понятно. В осенние месяцы в деревне появляются деньги — выручка за урожай, за поставку свеклы. Да и время года благоприятствует налетам: длинные темные вечера. В другие месяцы ограбления совершались от случая к случаю, когда преступников ожидала уж очень богатая добыча. А в декабре, январе, феврале и марте нападений вообще не было.

— Верно, — согласился Левандовский.

— Преступник опасается оставить следы на снегу. В отличие от обычного охотника он и охотник и дичь одновременно. Охотится за деньгами и стремится ускользнуть от нас. А кроме того, зимой довольно трудно ездить на мотоцикле. Холодно, руки коченеют, мотоцикл может занести, да и аварии зимой случаются чаще.

— Мне все больше нравится ваш план.

— Если наши планы одобрит начальство, то после очередного нападения у нас будет десятка два подозреваемых. Следующий налет покажет, какие номера мотоциклов повторились. А после третьего нападения все станет ясно.

— В ваших рассуждениях есть один просчет.

— Какой, поручик?

— Вы говорите о трех налетах. Между тем бандит начал убивать людей. Он уже не удовлетворяется деньгами. Мы не можем спокойно дожидаться нового преступления.

— Естественно, дожидаться мы не будем. Возможно, нам удастся схватить его раньше.

— Каким образом?

— Если сумеем догадаться, кто он, на основе данных, описанных в этих делах.

— Не представляю, как вы это сделаете.

— Я тоже еще не знаю. Но, возможно, нам удастся приблизиться к разгадке, а это облегчит розыск.

— А если бандит использует фальшивые номера мотоциклов, меняя их при каждой новой операции?

— Это почти исключено. Если не сам бандит, то мотоцикл его наверняка из Цеханова. Ведь, совершая нападения, он пользовался лишь шоссейными дорогами, ведущими сюда. Если бы на каком-то цехановском мотоцикле то и дело менялись номера, это показалось бы подозрительным.

Хотя бы соседям. А ведь бандиты, по крайней мере один из них,— человек, явно не навлекающий ничьих подозрений.

— Однако тот человек, если он действительно из нашего города, сразу же заметит усиленный контроль на дорогах.

— Именно поэтому сейчас для нас важнее всего, чтобы он этого не заметил. Мы и должны хранить этот факт в глубокой тайне. Не может быть и речи о патрулях службы движения или о милиционерах с повязками. Эти люди должны ежедневно конспиративно приезжать из Варшавы, к тому же состав групп должен постоянно меняться. И регистрировать номера надо незаметно для постороннего взгляда.

— Ну это как раз самое простое. Можно фотографировать каждый проезжающий мотоцикл.

— Но ведь это придется делать, очевидно, уже в сумерках, — удивился сержант, — а то и совсем ночью.

— Ничего. Будут фотографировать при помощи инфракрасных лучей. Есть такой способ. Ну и, конечно, замаскируют аппарат, чтобы никто ничего не заметил. Незачем даже каждый день проявлять снимки. А если бандиты что-нибудь предпримут, мы немедленно проявим пленку.

— Я заметил еще одну любопытную деталь, пока просматривал дела, — заметил сержант.

— Ого! — поручик все с большим уважением поглядывал на своего помощника.

Когда майор сообщил Левандовскому о новом сотруднике, поручик обрадовался лишь тому, что будет с кем разделить ответственность за неудачное следствие. Ну чем мог помочь ему в расследовании пожилой мужчина, «железный сержант», оставленный на работе в милиции за прошлые заслуги, какая польза от такого сегодня? Но неожиданно партнер оказался человеком находчивым и проницательным. К делу «человека со шрамом» люди, получавшие его, относились равнодушно, заранее смиряясь с мыслью, что разоблачить неуловимого бандита не удастся. Полученное задание казалось им незаслуженной карой. А старший сержант Хшановский не боялся этого дела. Он добровольно вызвался расследовать его и верил в победу. Кроме того (поначалу поручик этого совершенно не оценил), Хшановский, не имея профессионального образования, обладал колоссальным многолетним опытом работы. Молодой офицер чувствовал теперь себя гораздо увереннее. Может быть, и в самом деле они вдвоем сумеют сделать то, что не удалось их многочисленным предшественникам…

— Вы заметили, пан поручик, что бандиты всегда забирают только наличные? Ведь они не раз совершали налеты на дома зажиточных людей, на богатые приходы, где легко захватить дорогие меха, серебро или драгоценности. Я помню такой момент в показаниях ксендза из Васёрова: бандит, тот, что со шрамом, выдвинул ящики письменного стола, вытащил оттуда деньги, ювелирные изделия, три пары золотых часов, какие-то серебряные безделушки. Все это он оставил на столе, но внимательно пересчитал деньги и придирчиво спросил, почему в пачке не хватает пяти тысяч злотых.

— Это тот ксендз, который продал машину?

— Он самый. «Человек со шрамом» взял наличные, но к золотым часам и прочим мелочам не притронулся. Хотя они представляли не меньшую ценность, чем пачка банкнот.

— Однако, если память мне не изменяет, раза два они забирали ювелирные изделия. Ну да, я помню, об этом упоминается в делах.

— Совершенно верно. Но даже и тогда всех драгоценностей они не забрали. Один раз был взят старинный браслет, в другой раз — колечко с жемчужиной. В обоих случаях драгоценности взял не «человек со шрамом», а тот, второй, низенького роста. Это любопытно. Ведь всегда инкассатором выступает «человек со шрамом». Тот, с черным чулком, обычно только прикрывает его.

— Ничего особенно любопытного я в этом не вижу. Вероятно, безделушки понравились тому, черненькому, и ему захотелось их присвоить.

— Но ведь это может свидетельствовать… — сержант осекся.

— О чем?

— Боюсь, что в настоящий момент мой вывод бездоказателен. Так что пока я лучше умолчу о нем. Это может увести нас слишком далеко и, возможно, по ложному пути.

— Итак, — подытожил поручик, — мы поговорим с майором и будем ходатайствовать о том, чтобы на выездных путях из Цеханова были установлены наблюдательные посты.

— У меня есть еще одно предложение.

— Я вас слушаю.

— Мы должны искать человека со шрамом.

— Да ведь мы, кажется, все время только этим и занимаемся!

— Верно. — Старший сержант улыбнулся. — Но я хочу сказать, что мы должны организовать розыск людей с характерной отметиной на лбу.

— Мои предшественники, — объяснил Левандовский, — всегда с этого начинали. Было даже составлено несколько докладных об этом, но безрезультатно. Все свидетельствует о том, что бандиты отсюда, из Цеханова. Город не так уж велик, и я до сих пор не пойму, каким чудом человеку с такой характерной меткой удается так долго скрываться. Всем милиционерам дан приказ проверять документы, обыскивать и прямо доставлять в отделение мужчин со шрамом над левым глазом. Десятка полтора людей было задержано, но их пришлось тут же освободить: выяснилось, что с нашим «человеком со шрамом» они не имели ничего общего. Кроме метки на лбу. Если бы бандит ходил по улицам Цеханова, он, наверное, давно оказался бы у нас в руках.

— А может быть, в Цеханове живет тот, другой? А высокий — где-нибудь поблизости или даже в Варшаве, а сюда приезжает только в дни налетов? Впрочем, мы не знаем, как выглядит этот шрам. В своих показаниях пострадавшие говорят просто о шраме над левым глазом. Но какова форма этой метки, нигде не упоминалось. Не говоря уже о том, что расстояние от глаза до линии волос довольно велико. Шрам может находиться над самым глазом, а может и выше, и тогда его прикроет прядь волос или глубоко надвинутая шапка.

— В делах об этом действительно ничего не сказано. Но после нескольких налетов мы пригласили художника, который по рассказам свидетелей набросал лицо преступника со шрамом на лбу. Эти рисунки хранятся в воеводском управлении в Варшаве, и мы можем их затребовать. Я хорошо помню, что шрам похож на угол. Более короткая его сторона — тут же, над глазом, подлиннее — наискось на лбу, не доходит до линии волос. Все, кто сталкивался с бандитом, утверждают, что шрам — светло-красного или розового цвета, как свежезатянувшаяся рана. Такой шрам не прикроешь ни шапкой, ни волосами.

— Думаю, неплохо было бы поискать в уезде, расспросить начальников участков, милиционеров, нет ли в их округе похожего человека.

— Я же говорил вам, что по уезду было разослано объявление о розыске.

— Этого мало. Я знаю из собственной практики, что на такие циркуляры не очень-то обращают внимание, а через несколько недель вообще забывают о них. Другое дело — запрос уездного управления, на который требуется ответить в точно обозначенный срок. И еще нужно обязать линейный отдел милиции при вокзале вести наблюдение за людьми, прибывающими в Цеханов поездами. Если «человек со шрамом» живет за пределами нашего города, он должен появляться здесь, по крайней мере, в дни операций или перед самым нападением, чтобы как следует изучить место. Все преступления свидетельствуют о великолепном знании района, а это значит, что бандиты изучили его в деталях.

— Вы правы, сержант. Такое распоряжение отдать необходимо. Хотя все будут нас проклинать: подкинули работы, ведь ее у людей и так хватает.

— Пусть клянут, лишь бы схватить преступников. Я сам ни одного прохожего не пропущу, первым делом присмотрюсь, нет ли у него на лбу подозрительной отметины…


* * *

Вопреки опасениям молодого офицера начальник отделения не высказал ни удивления, ни гнева и тут же одобрил их предложения. Левандовский был хорошим товарищем и не стал присваивать себе идей сержанта Хшановского.

— Ну что ж, — сказал, заканчивая беседу, майор, — это хорошо, что к делу подключился человек, стоящий несколько в стороне от нашего учреждения. У него иной, более объективный взгляд на происходящее. И впрямь трудно объяснить, каким образом бандиты получают сведения, которые известны лишь в стенах этого здания. В такой ситуации необходимо проверить даже худшие предположения. Люди — всего-навсего люди. Я буду рад, если подозрения Хшановского не подтвердятся, но еще больше обрадуюсь, если вы схватите преступника. Потому что теперь это уже не просто похититель денег, а убийца.

Глава 6. Снова налет!

После войны в деревне Сарнова Гура немало хозяев возводили свои дома на выселках. Компактная застройка деревни нарушилась. Многие считали, что жилой дом и хозяйственные строения удобнее ставить прямо посреди своего участка за чертой деревни, на выселках. На одном из таких выселков обосновался Юзеф Межеевский вместе с женой, тремя сыновьями и дочерью.

В тот день отец о сыновьями копали картошку метрах в трехстах от дома. Мать с дочкой вернулись домой раньше, чтобы успеть управиться со скотиной. Было около трех часов дня, когда двери из сеней на кухню распахнулись и в дом вошли двое мужчин: один высокий, второй — пониже ростом. У обоих в руках были пистолеты. Лицо невысокого мужчины закрывал черный чулок, у другого, высокого и светловолосого, на лбу, над левым глазом, углом выделялся ярко-красный шрам. Ниже лицо закрывала темная маска. Низенький остановился в дверях, высокий прошел на середину кухни.

— Не бойтесь, — бросил он перепуганным женщине и девочке, — ничего дурного мы вам не сделаем. Можете продолжать свою работу. Но отсюда не выходить.

Человек со шрамом сел на стул возле окна. Отсюда хорошо видна была дорога, идущая от деревни к выселкам. Человек с чулком на лице молча встал у дверей.

Прошло более двадцати минут. У охваченной ужасом хозяйки и ее тринадцатилетней дочери все валилось из рук. Они с трудом делали вид, что заняты делом. Однако бандиты не обращали на них никакого внимания, они следили лишь за тем, что происходило на улице.

Вдруг высокий отпрянул от окна, воскликнув:

— Едет!

Его низенький сообщник тотчас укрылся за дверьми, ведущими в сени, а блондин — за печной выступ так, чтобы вошедший не заметил его.

— Молчать! — сказал он женщинам. — Иначе пристрелю!

К дому подъехал на велосипеде почтальон. Он слез с седла, прислонил машину к крыльцу и вошел в кухню, не замечая укрывшихся бандитов.

— Добрый день! — весело приветствовал он обитателей дома. — Я привез вам деньги. Не густо, правда, всего сто злотых, но и они в хозяйстве пригодятся.

Он скинул с плеча туго набитую кожаную сумку, положил ее на стол и принялся искать квитанцию почтового перевода.

В этот момент низенький, стоящий за дверью, толкнул ее так, что она с шумом захлопнулась. На этот звук почтальон повернул голову и увидел перед собой фигуру с пистолетом.

— Ни с места! Руки вверх! — Второй преступник вышел из укрытия и тоже навел на работника почты оружие.

Женщины, испуганные не меньше почтальона, видели, как он побледнел. Кровь отхлынула от лица, и на лбу выступили крупные капли пота. Почтальон медленно поднял руки вверх.

— Не убивайте его! — отчаянно закричала девочка.

— Если он будет умником, мы его не тронем, — успокоил ее бандит и приказал своему помощнику: — Обыщи-ка его. Нет ли при нем оружия?

Второй бандит приблизился к почтальону так, чтобы не помешать высокому держать его на мушке. Остановившись за спиной своей жертвы, он проворно и ловко проверил карманы и отошел в сторону, сделав знак, что обысканный безоружен.

— Повернись лицом к стене! — приказал почтальону человек со шрамом.

Под дулом пистолета почтальону не оставалось ничего другого, как выполнить приказ. Второй бандит стоял, не спуская глаз с почтальона и женщин. Человек со шрамом подошел к сумке на столе.

— Опусти руки, — милостиво разрешил он, потом извлек из сумки деньги и бланки почтовых переводов. На бланки едва взглянул, но тщательно пересчитал наличные.

— Тут восемнадцать тысяч двести девяносто злотых, — сказал бандит и, обращаясь к хозяйке, добавил: — Хорошенько запомните: восемнадцать тысяч двести девяносто злотых. Так вы и скажете в милиции, чтобы не подумали, будто почтальон, воспользовавшись нападением, присвоил себе часть денег.

Он не торопясь спрятал деньги в карман и, подойдя к окну, посмотрел на улицу.

— Можем идти, — сказал он своему сообщнику, а остальным бросил: — Еще четверть часа из дому не выходить. Ну с богом!

Оба бандита исчезли так же внезапно, как и появились. Почтальон рванулся к окну.

— Отсюда их не видать. Есть окна, выходящие на другую сторону?

— Там, в комнате, — девочка показала на дверь.

Почтальон с хозяйкой прошли в комнату и осторожно выглянули в окно. Бандиты не спеша шли через поле к небольшой роще метрах в ста от дома.

— Я еду в деревню! — крикнул почтальон. — Нужно сообщить в милицию! У старосты есть телефон.

— Вы лучше посидите немного, — предостерегла его хозяйка. — Подождите, покуда они скроются в роще. Оттуда они вас не увидят.

Они подождали еще несколько минут, и, когда бандиты скрылись за деревьями, почтальон кинулся к своему велосипеду.

— Холера! — грубо выругался он. — Эти сучьи дети перерезали мне обе покрышки. Придется идти пешком.

— Беги позови отца, — послала мать девочку за работающим в поле хозяином.


* * *

Поручик Левандовский и старший сержант Хшановский уже закончили работу, когда в отделение милиции поступило сообщение об очередном налете «человека со шрамом». Минуты две спустя милицейская «варшава» уже неслась в сторону Сарновой Гуры. Не прошло и получаса, как машина затормозила у дома старосты. По дороге сержант внимательно наблюдал за шоссе, следил, не появятся ли на нем мотоциклисты, и на всякий случай записал номера двух встречных машин.

— Где этот почтальон? — спросил поручик, выскакивая из «варшавы».

— Он пошел обратно к Межеевскому. В тот дом, где его ограбили. Я велел ему ждать там и ничего не трогать.

Молодой офицер не мог удержаться от улыбки. То ли сказалось влияние прочитанных детективов, то ли инструкции, разосланные милицией, но успех налицо. В отличие от прошлых случаев тут побеспокоились сохранить следы.

— Садитесь, староста, и показывайте дорогу.

Еще через несколько минут машина въехала вс двор к Юзефу Чежеевскому.

Семья крестьянина и ограбленный почтальон ждали их возле дома. Работники милиции приступили к следствию: сфотографировали место преступления, начали подробный допрос потерпевших.

— Я не мог защищаться, — оправдывался несчастный почтальон. — Один из них встал прямо передо мной, другой — у меня за спиной.

У обоих пистолеты. Сделай я хоть шаг — и мне конец. Если бы даже у меня было оружие, они бы его отняли. Они просто врасплох меня захватили. Я спокойно вхожу в комнату, здороваюсь с хозяйкой, а тут вдруг выскакивает из-за угла этот тип и говорит: «Руки вверх». Что мне оставалось делать?

— К вам никто и не предъявляет претензий, — успокоил почтальона старший сержант.

— Может быть, милиция напишет в почтовую контору, что я не виноват? А то ведь у меня будут неприятности, того и гляди, заставят выплачивать деньги, которые эти бандиты забрали…

— Мы, пан поручик, — вмешалась в разговор хозяйка, — тоже не могли ему ничем помочь. Что мы можем — две бедные женщины против мужчин, да еще вооруженных. А Ирка ведь совсем еще девочка.

— Ясно. Если понадобится, мы пошлем руководству почты официальное письмо с объяснением обстоятельств. Скажите, — обратился поручик к почтальону, — зачем вы вошли в дом Межеевских?

— У меня был для них денежный перевод. Я пришел вручить его.

— У вас всегда при себе столько денег?

— Нет. Обычно три, от силы четыре тысячи злотых. Но осенью переводов всегда больше; с сахарного и молочного заводов или за поставки табака по контрактам. Сейчас вот как раз выплачивают за табак.

— Вы тоже сдаете табак? — спросил Левандовский хозяина дома.

— Нет, — отозвался тот. — С ним слишком много возни. Нужен сарай для сушки листьев и их обработки. А потом у меня тут чернозем. Он хорош для сахарной свеклы, пшеницы. Табак же любит почвы легкие и хорошо унавоженные.

— Пан поручик, — вмешался почтальон. — Табак больше всего разводят в Зохах и тамошних деревнях, а в Сарновой Гуре немного. Сейчас фабрика расплачивается с крестьянами, ежедневно поступает десятка два крупных переводов. Счастье еще, что я в Зохах уже успел побывать. Ведь у меня было больше шестидесяти тысяч злотых. Обычно я еду сюда с другой стороны, от Скаржинка, через Лебки до Сарновой Гуры, а потом уже в Зохи. А сегодня мне подвернулся попутный грузовик с сахарного завода, и меня прихватили вместе с велосипедом. Потому-то я и начал от Зох, где были самые крупные выплаты.

— А что это за перевод Межеевскому? — поинтересовался поручик.

— Небольшой, на сто злотых. От кого-то из Цеханова. Поискать?

— Поищите, — попросил поручик. Он прекрасно понимал, что на бланке почтового перевода не найдет отпечатков пальцев преступников. Все допрошенные подтвердили, что бандит был в перчатках.

— Найти этот перевод легко, — пояснил почтальон. — Бланк заполнен на машинке. Вот он, пожалуйста.

Почтальон протянул поручику почтовый бланк.

— О-о! — воскликнул офицер милиции, разглядывая перевод. — Поглядите-ка, сержант. Неслыханная наглость!

Сержант разглядывал квитанцию, не скрывая изумления. В графе «Отправитель» было напечатано: «Анджей Левандовский», а под фамилией стоял домашний адрес поручика.

— Это уж слишком! — разволновался офицер. — Сукин сын откровенно издевается надо мной. Ну, только бы добраться до него!

Бандиты, однако, замели за собой следы, поиски в рощице ничего не дали, и поручик Левандовский вынужден был отложить сладостную минуту мести на неопределенный срок.

— Этот лесок, — пояснил сержант Хшановский, — доходит до самого шоссе Плонск — Цеханов. Между деревнями Крашове и Скаржинек много дорог и тропинок, по которым можно добраться до шоссе. Я думаю, бандиты приехали на мотоцикле, спрятали его где-то на краю леса, а после налета на нем же возвратились в Цеханов.

— Сколько времени прошло с момента налета до того, как вы подняли тревогу? — допытывался поручик.

— Он запретил нам еще четверть часа выходить из дома, — ответил почтальон. — Но я выскочил раньше, как только они скрылись в лесу. Хотел на велосипеде ехать к старосте, но эти мерзавцы перерезали обе покрышки. Пришлось добираться пешком.

— Отсюда до старосты, пожалуй, около километра, — заметил старший сержант.

— Нет, больше полутора, — поправил староста. — Мой дом на другом конце деревни.

— Вы были в это время дома?

— Нет. Свеклу копал. Недалеко от дома. Сын меня позвал.

— Значит, с момента нападения до вашего телефонного звонка в милицию прошло примерно полчаса. Верно?

— Не знаю. Как только Адась крикнул мне, что почтальона обобрали, я пошел домой и позвонил в Ойжень, на милицейский пост.

— А вы, — обратился поручик к почтальону, — в котором часу вошли в дом Межеевского?

— Слезая с велосипеда, — объяснил тот, — я взглянул на часы. Было десять минут четвертого. Позже я уже не следил за временем.

— Вся операция продолжалась не более пяти минут, — подсчитал поручик. — Значит, бандиты покинули дом пятнадцать минут четвертого. Донесение в милицию поступило без пяти четыре, через сорок минут после случившегося. Отсюда до Цеханова, как показал спидометр нашей «варшавы», шестнадцать километров. Хотя в лесу преступники большой скорости развить не могли, все-таки в тот момент, когда мы выехали из города, они уже не меньше десяти минут были дома. И возможно, даже наблюдали, как мы выезжаем.

— Да, пожалуй, вы правы, — подтвердил капрал, который вел милицейскую машину.

На этом расследование пришлось закончить, и Левандовский со своей группой вернулся в уездное отделение. Вскоре оба — поручик и старший сержант — предстали перед майором. Тот был явно обеспокоен.

— Этот мерзавец знает буквально обо всем, что у нас происходит, даже о том, что следствие ведете вы. Заманить почтальона в засаду — такие проделки известны давно, чуть ли не с тех пор, как существует почта. Но заполнить бланк на имя офицера, ведущего следствие, — это их собственная идея.

— Пан майор, мы должны теперь разыскать машинку, на которой заполнен бланк. В Цеханове много пишущих машинок, но проверить их в 'Учреждениях нетрудно. Тем более что у этой характерный дефект. Буква «в» у нее сбита, а «о» немного выше строчки.

— Любопытно, — задумчиво проговорил майор. Он внимательно осмотрел бланк перевода, потом открыл папку с надписью «К докладу» и вынул оттуда одну из бумаг. — Поиски займут у нас немного времени, — майор вдруг посерьезнел. — Эту машинку с поврежденной буквой «в» я прекрасно знаю. Я не раз требовал, чтобы ее починили. Она находится в соседней комнате. В моем секретариате. Сержант, пригласите сюда секретаршу.

В кабинет вошла Эля.

— Скажите, панна Эля, — спросил майор, — вы заполняли в последнее время бланки почтовых переводов?

— Нет, пан майор.

— А может быть, кто-нибудь другой пользовался вашей машинкой для этой цели?

— Ну разумеется, — спокойно отвечала секретарша. — Пан поручик Левандовский.

Если бы в кабинете майора разорвалась бомба, это не произвело бы такого эффекта. Левандовский побелел как стена, открыл рот, но майор дал ему знак молчать. Старший сержант с удивлением воззрился на молодого офицера.

— И давно поручик Левандовский заполнял этот перевод? Он заполнил один бланк или больше?

— Несколько дней назад. Дня три-четыре, — Эля была несколько удивлена этими вопросами, однако смущения поручика не заметила. — Поручик отпечатал два или три бланка. Один был в машинке, а другие лежали на столе.

— Спасибо. Ты нам больше не нужна, — майор от волнения обратился к девушке на «ты».

Секретарша покинула кабинет.

— Слушаю вас, поручик.

— Это чудовищная провокация! Какое-то фантастическое стечение обстоятельств. Ведь я же не бандит и не его сообщник. Прошу взять меня под стражу и назначить расследование. Это ужасно! Вот негодяи! — Молодой офицер был близок к отчаянию.

— Вы в самом деле печатали бланки на машинке?

— Печатал, — признался Левандовский. — Каждый месяц я перевожу триста злотых матери и двести злотых младшему брату. Он студент вроцлавского техникума. Получив зарплату, я заполняю бланки на машинке панны Эли, потому что пишу как курица лапой, Зарплату нам выдали первого, а второго октября я печатал бланки. Это было не четыре, а пять дней тому назад. Два бланка перевода.

Майор глубоко вздохнул:

— Успокойтесь, поручик. Я вам верю, но для порядка произведем проверку. Кто-то явно старается бросить на вас подозрение. В вашу пользу прежде всего то, что именно вам первому пришло в голову, что сообщник может работать в аппарате милиции. Кроме того, будь вы злоумышленником, зачем бы вы стали заполнять бланк на собственную фамилию, даже отпечатав его на машинке секретариата? К этой машинке имеет доступ любой сотрудник отделения. Но, повторяю, хотя я убежден в вашей невиновности, дело очень серьезное и неприятное. Банда имеет доступ к пишущей машинке уездного отделения милиции, этот факт в комментариях не нуждается.

— Пан майор, — предложил старший сержант. — Я могу выяснить на почте историю этих переводов.

—: Отправляйтесь, сержант. Но, разумеется, все происходящее должно остаться в тайне. А вы, поручик, чтобы не пугать своим видом народ — вы смахиваете сейчас на мертвеца, — побудьте немного в моем кабинете. Возьмите вот эти папки, сядьте за столик у окна и хотя бы делайте вид, что работаете.

— Позвольте, пан майор, сдать вам оружие.

С этими словами Левандовский положил на стол начальника свой пистолет.

— Хорошо.

Майор спрятал оружие в ящик стола.

Сержант вышел из кабинета, а Левандовский присел к окну. Он пытался читать лежащие перед ним дела, но буквы прыгали перед глазами.

Старший сержант не возвращался довольно долго. Тем временем в кабинет майора входили посетители, офицеры, сотрудники отделения. Каждый с любопытством поглядывал на Левандовского: почему поручик работает не ь своей комнате, а у Старика?

Наконец двери распахнулись, и появился Хшановский. Левандовский впился в него взглядом утопающего, который хватается за соломинку.

— Я проверил, пан майор. Все правильно. Поручик Левандовский пять дней назад отправил своим родным два перевода. Служащая прекрасно помнит, что он сам отправлял эти деньги.

Молодой офицер вздохнул с облегчением.

— Зато тот, третий, перевод отправили позавчера. И никто из сотрудников почты не помнит, приходил ли в этот день к ним поручик. Никто не помнит, кто именно отправлял деньги Юзефу Межеевскому. Тогда на почте было очень много народу. Сотрудница табачной монополии принесла больше ста переводов для владельцев табачных плантаций. Одно окошко закрыли на целый час. Так что возле второго окошка образовалась очередь. Почтари работали как заведенные, и никто не смотрел на лица, только на документы.

— Я предполагал, что так и будет. Ловкий прием. Бандит, возможно, не рассчитывал, что его маневр приведет к аресту Левандовского, но все-таки надеялся дезорганизовать следствие, посеяв недоверие к сотрудникам милиции. К счастью, мы разгадали его маневр. Заберите свою «пушку», поручик.

Майор достал пистолет из ящика стола и отдал его Левандовскому.

— Теперь нужно дать приказ наблюдателям на шоссе, чтобы срочно проявили пленки.

— Прошу прощения, пан майор, — заговорил Хшановский, — но, чтобы не ждать полчаса на почте, пока разыщут копии квитанций, я сгонял на мотоцикле и отдал такое распоряжение. Они обещали завтра утром доставить полный список номеров.

Майор с одобрением взглянул на старшего сержанта. Оперативность и находчивость старого сотрудника все больше изумляли начальника уездной милиции. Он не жалел, что подключил сержанта к делу «человека со шрамом».

— А на этих снимках можно увидеть и фигуры едущих?

— Да, но только со спины, — объяснил Хшановский. — Мотоцикл фотографируют, когда тот минует наблюдателя. Это не так заметно. И кроме того, номер на задней табличке виден отчетливее, чем на переднем колесе.

— Может быть, мы узнаем его со спины? — Левандовский, очнувшись от недавних переживаний, наконец обрел голос.

— Очень сомневаюсь, — пессимистически отозвался майор.

Работники воеводского управления сдержали слово. Рано утром на столе майора появился запечатанный сургучной печатью пакет со штемпелем «Совершенно секретно». Начальник милиции вскрыл пакет и обнаружил в нем номера двадцати шести мотоциклов, въехавших в город в день рокового налета. К списку номеров были приложены фотографии. Набор из двадцати шести спин, мужских и женских. Почти все машины имели либо регистрационные номера Варшавского воеводства, либо принадлежали жителям Цеханова и соседних уездов. Лишь четыре из них оказались из других воеводств.

Майор вызвал к себе в кабинет Левандовского и старшего сержанта и показал им списки и фотографии. Хшановский внимательно рассматривал каждый снимок. Один из них он отложил в сторону.

— Этот номер фальшивый, — сказал он.

— Откуда вы знаете? — удивленный Левандовский взял в руки фотографию. На ней была видна задняя часть мотоцикла с двумя пассажирами. — Он зарегистрирован по всем правилам. Почему вы решили, что номер фальшивый?

— Да потому, — спокойно пояснил старший сержант, — что это номер моего мотоцикла. А я в тот момент либо находился в здании милиции вместе с вами, либо мы уже выехали к месту преступления. Мой мотоцикл оставался здесь, во дворе отделения, и ездить на нем, конечно, никто не мог.

Левандовский, ошеломленный, взглянул на своего коллегу, а затем разразился хохотом.

Глава 7. Визит к приходскому священнику

Все домочадцы ксендза Ланга сидели перед телевизором. Ведь «Ставка больше, чем жизнь» — это почти национальный праздник! Сам ксендз из глубокого удобного кресла с живым интересом следил за похождениями неустрашимого капитана Клосса. Рядом с ним сидела его сестра Янина Сереминская, постоянно опекающая брата, и племянница Кристина, студентка из Варшавы. Кроме них, в комнате находились экономка ксендза Хелена Тамрош и старый церковный сторож Францишек Щупак.

Внезапно за окном раздался треск мотоцикла. Через минуту мотор смолк.

— Наверное, это к вам, ваше преподобие, — заметил сторож. — Видно, ехать придется.

— Могли бы хоть в четверг вечером оставить дядю в покое, — возмутилась племянница ксендза.

— Раз надо, значит, надо, дитя мое, — ксендз привык к неожиданным вызовам. — Отказать я не могу.

— Вероятно, опять эта старуха Поцей. Уже пятый раз зовет тебя за эти две недели. Старая ханжа. Она еще всех нас переживет.

— Неисповедима воля божья, — пробормотал ксендз.

В этот момент у входной двери раздался звонок.

— Я открою, — предложила экономка и вышла из комнаты.

— Это не от Поцей, — сказал Францишек Щупак. — Они приезжают ка фурманке, а не на мотоцикле.

Но тут в дверях появился рослый мужчина со светлыми волосами. В руке его поблескивал пистолет. Лицо скрывала черная маска, на лбу над левым глазом виднелся шрам.

— Ни с места, стрелять буду, — произнес он спокойно, но решительно.

Кристина сорвалась со своего места, и в тот же момент грянул выстрел. Со стены посыпалась штукатурка.

— Ни с места! — повысил голос человек со шрамом. — В следующий раз стрелять вверх не стану. Убью!

Обитатели дома замерли. Бандит прошел на середину комнаты. В дверях показалась бледная как смерть Хелена Тамрош. За ней по пятам следовал второй мужчина с пистолетом в руке. Он остановился в дверях, нацелив дуло пистолета на сидящих у телевизора. Черный чулок, натянутый на голову, не позволял разглядеть ни лица, ни волос.

— Всем смотреть телевизор и не двигаться, — повторил человек со шрамом. — А вы, ксендз, встаньте и подойдите к письменному столу.

Ксендз послушно выполнил этот приказ.

— Где вы храните деньги?

— Какие деньги? У меня нет никаких денег, — впервые запротестовал ксендз.

— Не лгать! Сегодня вы получили двадцать три тысячи злотых за свеклу. Давайте деньги! Побыстрее. Теперь не до шуток. Ну! Сейчас я пристрелю эту малютку, а потом по очереди всех остальных. Самым последним вас, ксендз.

— Юзек! — крикнула пани Сереминская. — Ради всего святого, отдай ему эти деньги!

— Они в бумажнике, в среднем ящике стола, — выдавил из себя ксендз и протянул ключи.

Бандит открыл замок и выдвинул ящик. Он без труда разыскал бумажник и вынул из него банкноты. Потом внимательно осмотрел содержимое как этого ящика, так и всех остальных. Из одного вытащил шкатулку в «закопанском» стиле и вытряхнул из нее на стол кучку разнообразных безделушек. Небрежно отодвинув их в сторону, принялся считать деньги.

— Двадцать три тысячи злотых, — констатировал он, пряча деньги в карман.

— Это все, что у меня есть, — со слезами в голосе проговорил ксендз Ланг.

— Ничего. Как-нибудь обойдетесь. Вы же проповедуете, ксендз, что счастье приносят не деньги, а вера, добродетельная жизнь и добрые дела. И сейчас вы как раз совершаете одно доброе дело.

— Но вы-то совершаете дурной поступок, — осмелился заметить ксендз.

— Я беру этот грех на свою душу. А впрочем… Сыграем вничью, — бандит полез в карман, достал оттуда только что спрятанную пачку денег, отделил от нее пятисотенную купюру и положил на стол. — Ксендз совершил добрый поступок, я ответил тем же. Теперь мы квиты. Хотя я уверен, стоит как следует пошарить в этом доме, отыскалась бы еще не одна тысчонка.

— Нет, нет, — поспешно запротестовал ксендз.

— А из-за денег не стоит горевать, — издевался грабитель. — Остригите покороче своих овечек и возвратите свои деньги с лихвой. Пошли, — добавил он, обращаясь к сообщнику.

Бандит с черным чулком на голове не спешил. Он подошел к письменному столу и стал рассматривать разбросанные драгоценности. Особенно заинтересовал его сапфировый кулон на платиновой цепочке.

— Ну бери что хочешь, и идем, — торопил высокий.

Человек в чулке опустил кулон в карман.

— Приятной телепередачи! — бросил высокий на прощанье.

Рев отъезжающего мотоцикла известил, что банда покинула приход.

— Нужно звонить в милицию! — К Кристине первой вернулось присутствие духа.

— Телефон не работает, — объявила экономка. — Когда я открыла им двери, высокий приставил мне пистолет к груди и велел молчать, а низенький вынул нож и перерезал провод. Потом большой приказал низкому меня стеречь и ввести в комнату немного погодя.

— Догнать их, арестовать! — пришедший в себя ксендз не мог примириться с потерей столь крупной суммы.

— Телефон есть у старосты, его-то они, надо полагать, не испортили, — подсказал Францишек Щупак.

— Я побегу к старосте, — вызвалась Кристина. — И подниму на ноги милицию.

— Нет, ты не пойдешь, — воспротивилась мать.

— Тогда пойду я, — предложил сторож.

— Мы пойдем вместе с паном Францишеком, — упорствовала студентка.

Расследование в доме ксендза на этот раз увенчалось единственным трофеем — револьверной пулей, застрявшей в стене. Она несколько сплющилась, однако эксперты легко установили, что пуля выпущена из того же оружия, из которого несколько недель назад убили Антонину Михаляк, заведующую магазином в Малых Грабеницах.

Зато на этот раз было совершенно ясно, какой дорогой бежали бандиты. Один из жителей Богуцина, проходя вечером по деревне, заметил отъезжающий мотоцикл с двумя седоками. Мотоцикл свернул вправо, миновал деревню и направился к шоссе Цеханов — Пултуск, находящемуся в трех километрах от села. Другой крестьянин, возвращавшийся из Цеханова на фурманке, в это же самое время видел мотоцикл, который выехал на шоссе с проселочной дороги и направился к уездному центру. Ни один из свидетелей, однако, не обратил внимания на внешность самих мотоциклистов.

Наблюдательные пункты на шоссе продолжали функционировать, поэтому удалось установить, что между девятью и десятью часами вечера в город по Пултусскому шоссе въехал только один мотоцикл. Фотография, полученная с помощью инфракрасных лучей, была не очень четкой, однако можно было разобрать, что на мотоцикле два человека. Тот, что на заднем сиденье, был ниже ростом и одет в светлый плащ. Правда, во время налета на сельский приход бандиты были в куртках, но они вполне могли оставить плащи на мотоцикле и надеть их позже, чтобы сбить со следа погоню. Можно было разглядеть и номер мотоцикла. Это оказался номер Минско-Мазовецкого уезда.

Было установлено, что мотоцикл под таким номером принадлежит учителю местной школы. У него имелось надежное алиби: в этот день он до девяти часов вечера давал уроки в вечерней школе. Свой мотоцикл учитель держал в сарае при школе, ключи от которого хранились у школьного сторожа. Сторож же показал, что за последние две недели учитель ни разу не пользовался своей машиной.

Вывод мог быть только один: регистрационный номер поддельный.

Майор вызвал обоих сотрудников, ведущих следствие.

— Ну так что же? — начальник не скрывал плохого настроения. — Полный провал. Мы больше двух недель блокировали шоссе. Испорчены километры дорогой пленки. И все ради того, чтобы вернуться к исходному пункту. О блокаде знали только мы трое. А бандит откровенно смеется над нами. Пишет письма на машинке отделения, в графе «Отправитель» указывает фамилию офицера, ведущего следствие по его делу. На грабеж отправляется на мотоцикле с номером машины второго милиционера, ведущего следствие. К черту такую работу! Вы топчетесь на месте!

Поручик Анджей Левандовский, опустив голову, молчал, хотя он не чувствовал за собой вины и считал, что при создавшемся положении сделал все возможное. Но спорить не приходилось.

— Я не согласен с паном майором. — Старший сержант Хшановский стоял по стойке «смирно», и по лицу его видно было, что противоречить своему начальнику ему нелегко. Но он повторил еще раз: — Я не согласен с паном майором.

— Что?! — В сердитом голосе начальника послышались нотки удивления. До сих пор в его отделении милиции сержанты не имели привычки выражать мнения, не совпадающие с мнением майора.

— Я считаю, что нам удалось добиться успеха в ходе следствия.

— Сержант, не валяйте дурака! — Майор был явно недоволен.

— Так точно, пан майор. Следствие продвинулось вперед. Правда, бандиты еще не схвачены, но мы на верном пути. И очень много о них узнали.

— Тогда, может быть, вы поделитесь со мной этими открытиями, — съязвил начальник милиции. — Садитесь, вероятно, это будет долгая история.

— Прежде всего теперь мы знаем, — старшего сержанта не смутила ирония начальника, — что у бандитов нет сообщников в милиции. Мне это кажется очень важным.

— Из чего это следует?

— Из того, что о контроле дорог из работников нашего управления знали только мы трое. Но, несмотря на это, бандиты постоянно меняют номера. Значит, они узнали о ловушке из другого источника.

— Из какого же?

— В настоящий момент я этого не знаю, но узнаю, когда мы схватим преступников. Источники могут быть разными. Мог сболтнуть кто-нибудь из воеводского управления. Прошу пана майора обратить внимание на то, что, кроме нас троих, об этой операции знало еще двенадцать человек. Где гарантия, что кто-то из них не проболтался?

— Откуда двенадцать человек?

— Сотрудники воеводского управления, ежедневно приезжавшие контролировать дороги. По двое на каждую. Ведь не торчали же они постоянно вдвоем на шоссе. Один заступал на пост, а другой отправлялся в город. Вполне возможно, что они ни о чем не проболтались. Достаточно и того, чтобы кто-то из преступников заметил в городе новых людей, которые перед тем стояли на шоссе или околачивались возле кювета. Нашим бандитам нельзя отказать в ловкости и сообразительности. Обо всем остальном они легко смогли догадаться.

— Ну хорошо, допустим, я с вами согласен. Что еще?

— А то, что мы теперь знаем наверняка: устраивать ловушки не имеет смысла. Нет нужды больше контролировать дороги и организовывать засады на бандитов.

— И как же вы собираетесь схватить преступников, на счету которых человеческая жизнь, а кроме того, свыше миллиона похищенных денег? — майор снова гневно повысил голос.

— Мы это сделаем, пан майор, с помощью дедуктивного метода, — старший сержант был по-прежнему невозмутим. Он, казалось, не замечал недовольства своего начальника.

— Что?! — майор просто затрясся от возмущения.

— Мы это осуществим с помощью дедуктивного метода, на основании имеющихся материалов.

— Не мелите чепухи, сержант.

Поручик Левандовский предусмотрительно помалкивал, чтобы и ему не досталось.

— И все-таки, — упорствовал Хшановский, — справедливость восторжествует. Только следуя этому методу, мы сможем схватить бандитов.

— Что же вы уже выяснили при помощи де-дук-тив-но-го метода? — Майор иронически проскандировал это длинное слово.

— Прежде всего то, пан майор, что в этом году налетов больше уже не будет. По крайней мере в течение нескольких месяцев.

— Почему? — Майор глядел на своего подчиненного как на сумасшедшего.

— Потому что начались морозы и выпал снег. Ездить на мотоцикле теперь трудно. В такую погоду наши бандиты не совершили ни одной операции. Налеты в этом году могут возобновиться лишь в одном случае: если наступит потепление, снег растает, а дороги высохнут. Но это маловероятно. Итак, до апреля затишье. Мы сможем не спеша заниматься расследованием.

— К этому выводу вас привел ваш метод?

— Так точно, пан майор, — ответил сержант, не замечая или не желая замечать насмешки.

— Ну а что еще вам удалось выяснить при помощи своего метода?

— А то, — заговорил еще увереннее Хшановский, — что этот второй низенький бандит с чулком на голове — женщина.

— Женщина?! — воскликнули одновременно майор и поручик.

— Так точно, пан майор, черный — женщина.

— Почему? Как вы пришли к такому выводу?

— Очень просто. Основываясь на имеющемся материале. Во время налетов черненький ни разу не произнес ни единого слова. Почему? Потому что по голосу могли бы догадаться, что это женщина. За дело первым всегда принимается «человек со шрамом». Черненького он оставляет сзади, чтобы не подвергать опасности. Отсюда следует, что черненький — жена или любовница бандита. И в том и в другом случае это женщина.

Старший сержант так серьезно объяснял, что жена или любовница обязательно должна быть женщиной, что майор, не удержавшись, расхохотался.

— Кроме того, — невозмутимо продолжал Хшановский, — «человек со шрамом» никогда не обращал внимания на драгоценности. В делах, однако, зарегистрировано три случая хищения драгоценностей. И каждый раз их забирал этот черненький. В одном случае он взял кольцо с жемчужиной в старинной оправе, в другом — оригинальный браслет венецианской работы. В последний раз у ксендза Ланга был взят платиновый кулон с сапфиром. Черненький забирает не все, а только самые красивые вещи. Мужчина в этой ситуации прежде всего взял бы массивные золотые часы-браслет или дорогой портсигар. Мы знаем, что им попадались и такие вещи. А женщина выбирает понравившиеся ей безделушки. Как это и сделал трижды наш черненький. Он так обрадовался кулону, что «человек со шрамом» вынужден был два раза поторопить его. Черненький, а вернее, черненькая, держа драгоценность в руке, разглядывала ее. Мужчина так никогда не поступит.

Хшановский умолк, несколько удивленный и своей отвагой, и продолжительностью собственной речи. В комнате воцарилась тишина. Нарушил ее начальник отделения.

— Извините меня, сержант, — произнес он.

— За что, пан майор?

— В раздражении я сказал, что вы говорите глупости, и высмеял ваш метод. Но вы доказали, что он не так уж глуп. После всего, что вы сказали, у меня не остается сомнения, что черненький и впрямь женщина. Такое открытие может навести нас на верный след.

— Сержант уже давно об этом догадывался, — вмешался Левандовский. — Однажды он намекнул мне на это, но в подробности вдаваться не стал.

— Но не потому, что я хотел что-то утаить от поручика. Просто я еще не был уверен. Лишь узнав из показаний ксендза и его родных об эпизоде с кулоном, я окончательно утвердился в своих предположениях. У поручика тоже были такие подозрения. Он что-то такое мне говорил.

— Неправда, — искренне возразил молодой офицер. — Ни о чем таком я не догадывался. Сержант самостоятельно пришел к такому выводу.

— Отсюда следует, — настроение майора заметно улучшилось, — что все мы должны учиться у сержанта Хшановского.

— Пан майор шутит.

— Вовсе нет. Вижу, что вы не теряете времени даром. Продолжайте и дальше применять свой метод. Но скажите, что вы собираетесь выяснить прежде всего?

— Самое важное, по-моему, найти источник информации, которым пользуются бандиты. Каким образом они узнают о том, что происходит в Цеханове и его окрестностях?

— До сих пор мы исходили из того, — подал голос Левандовский, — что оба преступника — мужчины. Теперь же, когда мы уверены, что один из них женщина, всеведение бандитов легче объяснить. Просто эта черненькая работает на почте или на сахарном заводе.

— Вы так считаете? — усомнился майор. — А мне кажется, что, работая на сахарном заводе, она вряд ли могла выведать, когда объединение табаководов будет расплачиваться с поставщиками сырья. Если же она работник почты, откуда ей знать, что ксендзу Лангу выплатили двадцать три тысячи злотых из кассы сахарного завода? А кроме того, каким образом она могла печатать на моей машинке и точно знать, кто ведет следствие по делу «человека со шрамом»? Такую информацию не получишь ни на сахарном заводе, ни на почте. А у табаководов особенно.

— И тем не менее, — присовокупил Хшановский, — бандиты имели обо всем самые точные сведения и, несомненно, получали их из первых рук. Выяснив эту проблему, мы распутаем и все остальное. И тогда поимка преступников будет только вопросом времени.

— Что еще вас смущает, сержант?

— Почему высокий всегда прибывает на операцию с непокрытой головой? Почему в Цеханове никто ни разу не обратил на него внимания, несмотря на весьма характерную внешность?

— Ответить на оба ваших вопроса — значит разгадать загадку.

— Мы с поручиком обязательно ее разгадаем. Собственно, не столько разгадаем, сколько найдем решение, читая дела. Я убежден, что в них должны быть какие-то очень важные для разоблачения бандитов подробности. Просто пока они еще ускользают от нашего внимания.

— Не буду с вами спорить. Вы сейчас доказали, что были правы, хотя бы отчасти. Но я наконец хотел бы завершить это дело. И желательно до весны, до того, как банда возобновит свою деятельность.

— К весне будет сделано, пан майор, — заверил старший сержант. — И даже раньше.

— Тем же методом? — усмехнулся начальник.

— Тем же, — ответил ему поручик в его же тоне.

Глава 8. Встреча в «Ягеллонке»

Шли дни, миновали недели. Опасный бандит, пресловутый «человек со шрамом» не подавал признаков жизни. Налеты прекратились, как это, впрочем, и предсказывал старший сержант Хшановский. Но и расследование не продвигалось вперед ни на шаг. Начальник цехановской милиции снова нервничал.

— Вы столько говорили, сержант, о своем методе. Но не проходит и недели, чтобы меня не вызывали по этому делу в Варшаву отдуваться за вас в воеводском управлении. Над нами там смеются, спрашивают, сколько еще фотографов прислать.

Майор прекрасно отдавал себе отчет в том, что его упреки не совсем справедливы. Оба следователя сделали все возможное. Хшановский, оставаясь руководителем милицейского поста в Домброве Закостельной, каждый день приезжал в Цеханов. С упорством, достойным восхищения, старший сержант штудировал пухлые папки дел. Он по-прежнему твердил, что только таким путем удастся обнаружить бандитов.

— Признаюсь, пан майор, — отвечал он на упреки начальника, — я еще не напал на след, но в этих делах след обязательно остается. Даю голову на отсечение. Так бывает с пропавшей вещью: пятьдесят раз проходишь мимо и не видишь ее, а в пятьдесят первый нагнешься и поднимешь. Будьте уверены: к весне мы его найдем.

Начальник милиции этой уверенности не разделял, но что было делать? Сменить следователей? Майор хорошо понимал, что это не изменит положения. Эти двое все-таки добились каких-то результатов и проявили инициативу, тогда как их предшественники думали только, как бы избавиться от «проклятого дела»…

Однажды старший сержант Хшановский вошел в кафе «Ягеллонка». Как всегда, в это время дня в кафе было многолюдно. Преобладала молодежь. Однако возле стены нашелся свободный столик. Ожидая кофе, сержант размышлял о том, что одно такое кафе для растущего, строящегося города — капля в море…

— Пан Хшановский, можно подсесть к вам?

Сержант даже не заметил, как к его столику подошла красивая, элегантно одетая женщина. Он где-то встречал ее, но где и когда?

— Я вижу, вы меня не узнаете, сержант, — женщина была явно довольна смущением Хшановского. — Нехорошо забывать старых знакомых. Я Потапович, Малгожата Потапович.

Хшановский сорвался с места и расцеловал ручки прелестной пани. Теперь, когда она назвала фамилию, он тотчас все вспомнил. Ее муж, Эдвард Потапович, был работником уездного народного Совета и не раз по делам службы приезжал в Домброву Закостельную. Несколько лет тому назад Потапович вместе с женой попал в автомобильную катастрофу. Потаповича с тяжелыми увечьями доставили в больницу, где он много недель боролся со смертью. Однако кое-как оправился. О жене говорили, что она дешево отделалась, только лицо пострадало. Когда Хшановский позднее встретил ее в Цеханове, он был поражен тем, как она была изуродована — все лицо сплошь в синевато-багровых шрамах. Теперь же перед ним стояла изящная женщина, на хорошеньком личике не осталось никаких следов перенесенной аварии. Ничего удивительного, что он ее не узнал.

— Прошу вас, пани Малгося, прошу, — сержант придвинул стул. Он был обрадован встречей со старой знакомой и особенно рад был убедиться, что былая красота вернулась к этой женщине. — Мы так давно не виделись с вами. Лет пять, наверное. Я вас сразу и не узнал. Сидел задумавшись.

— Вы, наверное, знаете, что мы теперь не в Цеханове живем. Мужа перевели в Люблин. Впрочем, ничего удивительного, что вы меня не узнали. Я тогда была такая уродина. Все лицо в ссадинах и шрамах. Мне иной раз хотелось наложить на себя руки.

— О чем вы говорите! Все ведь зажило, ни малейшего следа.

Молодая женщина зарумянилась, явно польщенная.

— Следы-то остались, пан Станислав. Остались. Особенно на щеке. Присмотритесь внимательней.

Потапович повернула голову в профиль. Пальцем коснулась щеки.

Только теперь Хшановский заметил едва различимую белую черту от угла рта до самого виска.

— Это самый большой шрам. А есть и поменьше.

— Но все прекрасно затянулось. Кажется, в Поленице есть специальная больница. Вы там лечились?

— Нет. Туда очень трудно попасть, не хватает мест, надо долго ждать. В этой больнице делают пластические операции. Да меня, наверное, туда бы и не взяли, слишком простой случай. Со временем шрамы сами сгладились, синевато-багровый цвет побледнел. А остальное — это грим, крем, пудра, в общем, косметика. Вот только нельзя волноваться.

— Почему?

— Это, наверное, смешно, но стоит мне из-за чего-нибудь понервничать, как шрамы становятся заметными. Очевидно, это естественная реакция — от внезапного волнения шрамы краснеют, а через какое-то время краснота исчезает.

— Вы рассказываете страшно интересные вещи.

— Я вижу, вас интересуют не только прически.

— Не понимаю…

Пани Малгожата рассмеялась.

— В маленьком городке ничего не скроешь. Я приехала в Цеханов навестить сестру, и уже в первый день мне сообщили, что сержант Хшановский научил местных парикмахеров делать новую прическу «трапеция». Я не выдержала и тотчас побежала сделать себе такую же. Идет она мне?

— Вы всегда восхитительны.

Хшановский заметил, что у пани Потапович точно такая же прическа, какую носили теперь все сотрудницы уездного отделения милиции, а также большинство женщин Цеханова. Однако только сейчас он уяснил себе, что это и есть изобретенная им «трапеция».

— Очень красивая прическа. И как оригинально! — щебетала пани Малгожата. — Никогда не предполагала, пан Станислав, что в вас скрыт талант художника.

Старший сержант знал — протестовать или объяснять что-то бессмысленно. Впрочем, это забавное происшествие с «трапецией» в конце концов обернулось в его пользу. Теперь он стригся и брился бесплатно. Женщины вокруг поглядывали на него с восхищением и уважением. Сержант стал привыкать, что здесь, в уездном городке, он был не просто начальником сельского милицейского участка, а известной личностью.

— А, ерунда, — он махнул рукой. — Как-то Кароль попросил меня придумать что-нибудь для его клиенток. И я подал ему эту идею. А для рекламы объявили, что это парижская прическа, описание которой моя жена получила от знакомой из Франции.

— Но я причесывалась не у пана Кароля. Он меня не принял, его клиентура теперь — только жены местных тузов. Жена начальника милиции, председательша, директорша. А что для него я, простая смертная, приехавшая в Цеханов навестить родню? Мне пришлось пойти в обыкновенную парикмахерскую, но и там сказали, что это ваша идея. А еще что-нибудь вы для нас готовите?

— Возможно. Когда-нибудь позже. Сейчас у меня другие заботы.

— Знаю, знаю. Вы заканчиваете школу для взрослых. Я восхищена вашим стремлением получить образование.

— Хочешь не хочешь, а надо.

— Это правда, — согласилась пани Малгося. — Эдек тоже вот уже два года на заочном в экономическом. Без этого теперь путь закрыт. А как ваша жена, дети? Старшая, наверное, взрослая девушка?..

Старший сержант, еще с полчаса поболтав с симпатичной пани Потапович, отправился домой, в Домброву Закостельную. На другой день он обстоятельно рассказывал поручику Левандовскому:

— Я узнал интересные вещи. Повстречал знакомую, у которой после автомобильной аварии по всему лицу были такие шрамы, как у нашего головореза. А через пять лет все они зажили, побледнели, так что под гримом и пудрой почти ничего не видно. Если не знать об аварии, никогда и не подумаешь, что эта женщина была так страшно изуродована. Но, когда она нервничает, шрамы как будто наливаются кровью и делаются заметными.

— Любопытно, — признался поручик.

— Этим можно объяснить, почему наши объявления о розыске не дали никаких результатов. Человек со шрамом может спокойно разгуливать по Цеханову. Мы привыкли к тому, что только женщины красятся и пудрятся, ведь на их лица обращают куда больше внимания, чем на лица мужчин. Я хочу сказать, что, если наш бандит применяет грим, он может с легким сердцем разгуливать под окнами милиции, и никто не обратит внимания на то, что у него на лбу под слоем пудры — шрам…

— Но во время налетов этот шрам видели очень ясно.

— Наш преступник, конечно, человек со стальными нервами, но и он волнуется во время нападения. По-человечески это очень понятно. И шрам тогда наливается кровью. Кроме того, от быстрой езды на мотоцикле грим и пудра слезают, и отметина на лбу становится заметнее. Я допускаю, что именно по этой причине почти все налеты происходят по вечерам, когда лицо человека, едущего на мотоцикле, почти неразличимо. А после возвращения с операции бандит не выходит из своей квартиры до тех пор, пока шрам не побледнеет и он не замаскирует его новым слоем грима.

— Когда он едет на мотоцикле, шрама, понятно, не увидишь. Его прикрывает шлем. А что касается остального, то тут я не во всем согласен с вами, сержант. При помощи косметических средств, конечно, можно сделать шрам незаметным. Но ведь нельзя скрыть его от близких: жены, детей, родных.

— Жена наверняка посвящена в курс дела. Ведь она участвует в налетах. А детей у них может и не быть.

— Предположим, так оно и есть. Но ведь существует еще близкая или дальняя родня, друзья, знакомые… Уверяю вас, в атмосфере сплетен, которая характерна для любого маленького городка, сохранить такое в тайне невозможно. Люди сразу начнут болтать. Тем более когда речь идет о «человеке со шрамом», совершившем столько налетов и ограблений. Сколько уже раз общественность совершенно бескорыстно помогала нам раскрыть преступление. А тут, когда дело касается столь опасного бандита, полное молчание? Ведь после каждого очередного налета наших грабителей мы получаем множество как подписанных, так и анонимных сигналов. Увы, ни одно из сообщений не соответствовало истине. Я склоняюсь к тому, что «человек со шрамом» живет в Варшаве, а в Цеханове появляется лишь наездами. В таком случае куда легче сохранить тайну.

— Он в Варшаве, а жена здесь?

— Жена или любовница. А возможно, просто сообщница, не связанная с ним интимными узами. Нельзя отбрасывать ни одного из возможных вариантов. Она и занимается изучением района. Даже мотоцикл может быть зарегистрирован на ее имя. Разве мало в Цеханове женщин и девушек, которые ездят на мотоциклах?

— Но откуда же эта женщина так досконально знает обо всем, что происходит в уезде?

— Может, и не знает, но имеет возможность собирать информацию. Понимаете: зернышко по зернышку. У нас здесь многие любят чесать языком.

Сержант вдруг перестал вслушиваться в рассуждения поручика Левандовского. Он над чем-то усиленно размышлял и наконец вымолвил:

— Я боюсь снова попасть пальцем в небо. Однако множество фактов подтверждает то, что вы сейчас говорили.

— Смелее, сержант. Ведь наши-то с вами разговоры не выходят за пределы этой комнаты.

— Вы знаете, поручик, капитана Кшиштофа Венецкого?

— Из Главного управления милиции?

— Его самого.

— Когда-то я познакомился с ним здесь, в милиции. Но мы обменялись всего лишь несколькими фразами. Он, кажется, работал раньше в уездном отделении?

— Да. Лет семь тому назад. Он из-под Плонска. Работал в Цеханове три или четыре года в звании поручика. Потом, уже капитаном, был заместителем начальника уездного отделения милиции в Седльцах. Затем его перевели в Главное управление. Очень способный офицер.

— Почему вы упомянули о нем?

— Я вспомнил, что несколько лет тому назад капитан попал в аварию, на мотоцикле. У него остались следы на лице.

— Я не замечал.

— А вы внимательно присматривались к нему?

— Ну нет, не сказал бы. Я поздоровался с ним, когда вошел в комнату. Он разговаривал с капитаном Жвирским.

— Жвирский и Венецкий друзья. Еще со школьных лет. Они одновременно получили повышение по службе, а также третью и четвертую звездочки. Но Венецкий пошел дальше. Ведь Главное управление милиции — это вам не Цеханов…

— К чему это вы, сержант?

— К тому, поручик, что капитан Венецкий приезжает в Цеханов очень часто. У него здесь невеста. Все удивляются, почему они тянут, все никак не поженятся. Об этом раньше немало сплетничали, но в конце концов привыкли. У девушки есть мотоцикл. По крайней мере, раз в неделю она ездит к капитану в Варшаву или же он навещает ее здесь. Впрочем, никто не обращает внимания на то, что капитан вечером после работы приезжает сюда, в город, а рано утром возвращается в столицу. Тем более не обращают на него внимания работники линейного отдела милиции: они ведь знают, что это офицер Главного управления. Кроме того, он часто приезжает сюда и по делам службы. В Варшаве известно, что здесь, в Цеханове, Венецкий знает всех и все, поэтому, когда появляется какое-нибудь дело в нашем уезде, они направляют именно его.

Поручик слушал Хшановского, стараясь уяснить себе, куда клонит старший сержант. А тот шел напрямик к цели.

— Итак, капитан часто навещает наше уездное отделение по делам службы или. по личным надобностям, ведь у него здесь немало друзей и знакомых. Несколько раз по вечерам я видел, как он выходит из здания милиции, когда рабочий день уже кончился и в помещении остаются только дежурные. Если бы в этот момент капитану захотелось что-то напечатать на машинке, стоящей в секретариате, он легко бы мог это сделать. Тем более что в почтовый бланк требуется вписать всего несколько фраз.

— Мне кажется, сержант, вы делаете слишком далеко идущие выводы.

— Я всего лишь выражаю свои мысли вслух, поручик. Выводы мы будем делать сообща. Пока я только сопоставляю факты, которые ускользнули от нашего внимания.

— Справедливо. Продолжайте. Вы дольше меня служили в цехановской милиции, лучше знаете людей, свободнее ориентируетесь в их взаимоотношениях. Когда меня перевели в уезд, Венецкий, кажется, был уже в Седльцах.

— Пожалуй, в Главном управлении. Предполагаю, что к двадцать второму июля* он станет майором.

— Или же…

— Я должен еще добавить, — старший сержант вернулся к прерванному рассказу, — что возлюбленная капитана работает на сахарном заводе. А старшая ее сестра — служащая сберкассы и замужем за заведующим почтой. Все это, конечно, может явиться случайным стечением обстоятельств. Тем не менее я все это вспомнил, услышав рассказ своей знакомой о ее шраме и о тех способах, которыми она пользуется, чтобы скрыть его.

— А у капитана Венецкого есть шрам?

— Не знаю. Авария произошла в Седльцах. Потом он долго у нас не появлялся. Во всяком случае, я его не видел. Ведь я в основном работал в Домброве Закостельной и тогда не встречал его. Это теперь я вижу его довольно часто, потому что сам бываю каждый день в городе.

— Что же мы будем делать? Вы думаете, нужно обо всем доложить Старику?

— Пожалуй, не стоит.

— Но вы же подозреваете капитана Венецкого?

— Подозреваю. Но все-таки предпочел бы, чтобы пока оо этом знали только мы с вами. А что, если он невиновен? Дела такого рода все равно бросают на человека тень. Майору мы доложим лишь тогда, когда будем, по крайней мере, на пятьдесят процентов уверены в справедливости наших подозрений.

— А нельзя ли как-нибудь деликатно выяснить в Главном управлении, был ли капитан на работе в те дни, когда совершались бандитские налеты?

— Это ничего не даст, — возразил сержант. — Налеты ведь происходили, как правило, вечером, так что он вполне мог успеть приехать после окончания работы в Цеханов.

— Но ведь нападения совершались и среди бела дня. Например, на почтальона в Сарновой Гуре или на скупочный пункт.

— Офицер Главного управления всегда может расписаться в книге учета, а потом под каким-нибудь предлогом отправиться в город. А всякий вопрос относительно росписи в этой книге сейчас же вызовет ненужное любопытство. Не говоря уже о том, что такого рода информацию мы можем получить, лишь обратившись в управление с официальным запросом.

— Этого можно избежать. В Главном управлении милиции работает один мой приятель. Если бы я попросил его…

— Нет, таким путем мы цели не достигнем. Ваш приятель может нам пригодиться, если наши подозрения станут более обоснованными.

— Вы правы, сержант. Так что же мы предпримем?

— Надо прежде всего узнать, есть ли на лице капитана Венецкого какие-нибудь шрамы, особенно на лбу, над левым глазом.

— Каким образом?

— Может, как-то взволновать капитана? — размышлял сержант. — Тогда шрамы становятся заметнее. Сделайте это, пан поручик.

— Благодарю вас, — рассмеялся Левандовский. — Выходит, я должен затеять ссору с офицером Главного управления? Отличный способ испортить свою служебную характеристику. Мало мне тех нагоняев, которые мы получаем от майора, не хватает еще оказаться на дурном счету в управлении.

— Ну а что вы предлагаете?

— Сначала нужно приглядеться к нему. Честно говоря, я плохо помню, как он выглядит.

— Блондин, высокого роста.

— Даже это сходится!

— Если бы не сходилось, я бы и разговора не заводил.

— Может, попытаться что-нибудь выведать у его невесты? Я знаю нескольких девушек с сахарного завода. И мог бы без труда познакомиться с нею.

— Нет, этого делать нельзя.

— Почему?

— Если Венецкий — «человек со шрамом», то девушка — его сообщница. И наверняка знает, что вы, пан поручик, ведете дело. Попытка ни с того ни с сего познакомиться с нею послужит для них сигналом — они поймут, что у нас возникли подозрения. Добавлю только, что девушка эта — шатенка, довольно красивая, ростом значительно ниже капитана, так что ее рост примерно соответствует росту второго бандита с чулком на голове.

— Пожалуй, самое лучшее — окатить капитана водой.

— Водой? Теперь, в январе? Но как?

— Не знаю. Но идея, по-моему, неплохая.

— При таком холоде?

— Ну и что? В худшем случае он заработает насморк. Не такая уж большая цена. Вы, сержант, будете изображать хулигана, а я поспешу к капитану на помощь и пройдусь полотенцем по его лицу. — Поручик весело расхохотался над своей выдумкой.

— Я должен в роли хулигана облить его водой? — сержант принял слова поручика всерьез, и такая перспектива его отнюдь не радовала.

— Ну конечно, — продолжал шутить поручик. — Вы выплеснете на него ведро воды и пуститесь наутек. Я сделаю вид, что пытаюсь схватить вас. Вы удерете, а я поспешу на помощь к капитану. В кармане полотенце будет наготове. Не говоря ни слова, я проведу им по физиономии капитана, всмотрюсь в него попристальнее и скажу: «Великолепный шрам! Точь-в-точь как у того бандита, которого мы разыскиваем уже три года. Вы, наверное, слышали о нем, капитан?»

— Я так и вижу эту замечательную сцену! — в тон Левандовскому подхватил сержант, тоже не лишенный чувства юмора. — Ну а что, если Венецкий, не устрашившись освежающей ванны, бросится за мной в погоню? Ведь он моложе и запросто сможет меня поймать. Так что и обливать капитана, и спасаться бегством придется вам, поручик, как самому молодому из нас троих. А я постою в сторонке с полотенцем… Потом вытру ему лицо и объясню: «Ничего страшного, капитан, просто у этого хулигана, поручика Левандовского, такая странная манера шутить».

— А может, нам все-таки рассказать обо всем майору? — серьезно спросил поручик.

— Нет. Мы должны своими силами проверить это.

— Улики, которые вы привели, достаточно основательны. Все совпадает, — начал перечислять Левандовский: — Рост, цвет волос, авария с мотоциклом, доступ к информации на сахарном заводе и на почте. И даже возможность заполнять бланки на пишущей машинке уездного отделения. Неужели все это только стечение обстоятельств?

— Главное, нам известно, что капитан попал в аварию на мотоцикле, разбил себе голову. Но остались ли у него шрамы? Насколько мне помнится, у него на подбородке остался какой-то след. А на лбу? Просто не знаю.

— Я тоже. Нам нужно понаблюдать за ним, — решил поручик. — С завтрашнего дня я буду встречать все варшавские поезда, прибывающие после полудня. Кроме того, я хотел бы увидеть эту девушку.

— Нет ничего проще. Работа в заводоуправлении кончается в четыре часа. Живет она неподалеку отсюда, на Пултусской. Я знаю ее дом. Можно подождать ее у рынка. Она возвращается либо пешком, либо на автобусе, но так или иначе проходит через рыночную площадь. Сегодня же после четырех подойдем к «Ягеллонке». Конечно, я вас не стану знакомить, это может показаться подозрительным. Но наше присутствие на улице не должно ее насторожить даже в том случае, если эта девушка — разыскиваемая нами сообщница.

— Прекрасно. А как же быть с капитаном?

— Пока это не должно нас заботить. При случае оба присмотримся к нему. Если шрам у него есть, подумаем, как проверить его алиби. Он от нас не уйдет.

Оба занялись каждый своей работой. Поручик писал отчет, а сержант принялся изучать содержимое очередной папки. Однако молодому офицеру, видимо, не давал покоя рассказ его помощника. Он вдруг прервал свои занятия и повернулся к Хшановскому:

— Я придумал, сержант, как это сделать…

Глава 9. Промах поручика Левандовского

Прошло еще десять дней. За это время старший сержант Хшановский успел еще раз просмотреть папки, хранящиеся в шкафу поручика Левандовского, а сам поручик целыми часами бродил по вокзалу и в его окрестностях и встречал все прибывающие из Варшавы поезда. Он видел Венец-кого уже дважды, каждый раз капитана встречала его девушка. Та самая, которую Хшановский показал поручику. В такой ситуации Левандовскому неудобно было подойти к капитану и, завязав с ним разговор, вглядеться в черты его лица.

Однако облик человека, за которым они наблюдали, вполне совпадал с тем, как свидетели описывали неуловимого бандита.

Кроме того, у Венецкого оказалась очень смуглая кожа. Левандовский подозревал, что капитан пользуется кварцевой лампой, иначе откуда бы ему загореть посреди зимы? А ведь известно, что загар прекрасно маскирует всякого рода дефекты кожи.

Старшему сержанту в этой охоте на подозреваемого преступника посчастливилось больше, чем поручику: встретив капитана в уездном отделении, он поздоровался с ним и завел разговор. Ему удалось даже спросить капитана об аварии. Капитан явно не желал вдаваться в подробности, однако, не отрицал того, что был ранен в голову. Хшановский заметил на лице собеседника едва различимые шрамы. Один, более отчетливый — на подбородке, другой, поменьше — возле правого уха. Кроме того, сержанту показалось, что загар капитана усилен темной пудрой. Не скрывает ли он подобным образом и шрам на лбу? От своих подозрений Хшановский не избавился, но и подтверждения им не получил.

Обсуждая обстоятельства дела с Хшановским, поручик проявлял нетерпение. Старший сержант, наоборот, призывал Левандовского к благоразумию.

— Дальше выжидать нет смысла, — говорил молодой офицер. — В конце концов, я ничем не рискую. Голову он мне за это не снимет. Зато придем к чему-то определенному.

— Если вы так считаете… — Хшановский отнёсся к решению поручика без особого энтузиазма. — Я бы предпочел понаблюдать еще за Жвирским. Венецкий — его друг. Каждый раз, когда Венецкий приезжает сюда, он всегда находит время повидаться со Жвирским в милиции или же в городе. Я потому и наткнулся на Венецкого, что крутился возле кабинета Жвирского. Может быть, стоит попытаться расспросить его о друге?

— Этого я не смогу. Я не в ладах с капитаном Жвирским. Когда он всучил мне это дело, у нас с ним произошел крупный разговор. Я тогда не сдержался и ляпнул что-то о старших офицерах, которые взваливают самую тяжелую работу на тех, кто пониже чином, чтобы самим избежать ответственности. Жвирский грозился подать на меня Старику рапорт. Но потом раздумал или испугался, как бы Старик не решил, что я прав, и не оставил дело за ним. Если бы я вдруг заговорил с ним о Венецком, капитан сразу бы догадался, что я подозреваю его друга. Не знаю, способен ли он к объективной оценке. Я предпочел бы действовать методами, о которых уже говорил вам.

— Что ж, может быть, вы и правы, — не слишком убежденно отозвался сержант.

Левандовский изменил часы своих дежурств на вокзале. Теперь он приходил в шесть часов утра и сидел в зале ожидания до девяти часов. В милиции он появлялся лишь после того, как утренний варшавский поезд забирал последнюю группу пассажиров, спешащих на работу.

— А если он ездит на автобусе? — спросил как-то сержант.

— Тогда я установлю дежурство и на автобусной станций. Хотя сомневаюсь, что это понадобится. Автобус идет медленнее, и, кроме того, железная дорога имеет то преимущество, что на Гданьском вокзале капитан может попасть на скорый поезд «А», который доставит его на Пулавскую прямо к зданию Главного управления. К этому выводу я, между прочим, пришел, вдохновленный вашими успехами, сержант.

Оба рассмеялись.

— Увы, мой метод что-то не приносит больше результатов, — признался Хшановский. — Майор всякий раз, увидев меня, спрашивает про эту мою дедукцию. А я застрял на месте.

Вскоре, однако, поручику повезло: на пятый день он неожиданно заметил капитана Венецкого, спешащего к вокзалу. Девушка не сопровождала его. Капитан был один.

— Какая приятная встреча! — воскликнул поручик, изображая удивление. — Вы тоже в Варшаву?

— Да. На работу.

— Очень рад. Поедем вместе. Время за разговором летит незаметно. Я так радовался этой новой электролинии, а оказалось, ее пока даже до Насельска не дотянут. Приходится по-прежнему трястись два часа до столицы.

— Возможно, паровозы скоро заменят тепловозами.

Венецкий вежливо поддерживал разговор, хотя перспектива оказаться в обществе младшего коллеги не привела его в восторг.

— От этого мы выиграем немного. Самое большее — минут десять, а электричка сократила бы дорогу, по крайней мере, на полчаса. Это уже кое-что значит. Куда мы сядем, в вагон для курящих или для некурящих?

— Если вам все равно, я предпочел бы для некурящих.

— Прекрасно, — согласился поручик, хотя ему вовсе не улыбалось провести два часа без курения.

Ловко маневрируя, поручик усадил капитана у окна, лицом по ходу поезда, а сам расположился напротив. В Насельске он сказал, что ему нужно высмотреть знакомого, который должен тут сесть в поезд, открыл окно и закрыл его только тогда, когда поезд уже набирал скорость.

— Ого! — заметил он, сев на свое место. — Вы выпачкали лицо, пан капитан.

— Где? — капитан провел рукой вдоль носа.

— Нет, нет, выше.

Венецкий потер лоб.

— Нет, не здесь. Вы позволите?

И, не ожидая согласия, Левандовский извлек из кармана чистый носовой платок и энергичным движением провел им по лбу капитана как раз над левым глазом.

— Все в порядке, — произнес он.

Капитан Венецкий спокойно полез в карман, вытащил оттуда свой платок и флакончик мужского одеколона «Пшемыславка». Он намочил одеколоном кончик платка и тщательно протер им лоб.

Усмехнувшись, он пояснил:

— Как видите, поручик, я тру гораздо основательнее, чем вы, но треугольный шрам не появляется. Попробуйте еще раз сами. Пожалуйста, прошу вас…

Анджей Левандовский не взял протянутый ему платок. Он густо покраснел, потом побледнел и, наконец, побагровел. Он не мог произнести ни слова. Если бы произошла железнодорожная катастрофа и вагон сошел с рельсов, поручик, вероятно, испытал бы чувство искреннего облегчения. Но ничего такого не случилось. Поезд лишь сбавил скорость, подъезжая к Помехувке.

— Я вел себя как идиот, капитан, — поручик опустил голову. Что было говорить? Любое сказанное им слово только усугубляло промах.

— Наоборот, поручик. Если кто-то из нас двоих и вел себя как идиот, то уж это я сам. И получил по заслугам.

— Вы, пан капитан? — запинаясь, пробормотал смущенный Левандовский.

— Я же не мог не заметить, что в последнее время удивительно часто встречаю вас, поручик, на своем пути. И сержант Хшановский, разговаривая со мной, всматривался в мое лицо так, словно вместо глаз у него пара рентгеновских аппаратов. Да и то, что вы двое ведете следствие по делу «человека со шрамом» — не такая уж глубокая служебная тайна, чтобы я о ней не знал. В уездном отделении я не совсем посторонний человек. И должен был понять, что ваши маневры имеют прямое отношение к моей особе. Даже не нужно было особой догадливости: уже год назад мой друг, капитан Жвирский, признался мне, что если бы не был посвящен в мою тайну и не видел бы моей физиономии без грима, то решил бы, что я и есть «человек со шрамом». Ведь все прочие приметы совпадают, вплоть до невесты, у которой есть мотоцикл и которая имеет возможность снабжать «банду» необходимой информацией.

— Как раз на это мы и обратили внимание…

— Можете не оправдываться, поручик. Капитан Жвирский совершил ошибку, не рассказав вам о последствиях моей аварии. Тогда бы вы не теряли времени на ложное расследование. Но еще большую глупость допустил я сам. Заметив, что вы наблюдаете за мной, я должен был сразу же явиться к вам и откровенно все объяснить. Признаюсь, что сделать такой шаг мне помешал ложный стыд. Непростительная глупость с моей стороны! Ведь если бы вы не действовали столь деликатно, а просто подали официальный рапорт, я бы только ценой бесконечных хлопот смог доказать свою невиновность. Поверите ли, я даже готовился к такой возможности и между прочим пытался припомнить, чем именно я был занят во время последних налетов и кто бы мог это подтвердить. Однако такое алиби в моем положении — вещь довольно затруднительная. У нас ведь нет определенных часов работы, к тому же не всегда мы работаем за письменным столом.

— Почему вы упомянули о ложном стыде? — спросил, несколько оправившись от конфуза, поручик.

— Мужчине не так легко признаться, что он пользуется гримом и пудрой. В Польше это делают только артисты.

— Именно этот грим, — признался Левандовский, — и вызвал у нас подозрения.

— Я буду с вами совершенно откровенен, — продолжал капитан. — Попав в катастрофу, я довольно сильно разбил голову. Перелом черепа, сотрясение мозга и несколько неглубоких ран на лице. Следы их и сейчас заметны шрам на подбородке и второй — над ухом. Но на это можно было бы не обращать внимания или даже сочинить какую-нибудь легенду о том, что шрамы получены в борьбе с опасным преступником. Это могло бы принести мне некоторую популярность. Разумеется, не столь широкую, какую приобрел ваш коллега, сержант Хшановский, автор новой дамской прически «трапеция», но все же… Как видите, я не плохо информирован обо всем, что происходит в Цеханове.

Поручик усмехнулся. Он знал, что слух о знаменитой «трапеции» докатился уже до парикмахерских не только Плонска, но и Дзялдова и Пултуска. Не далее как вчера он слышал разговор секретарши Эли с ее подругой из соседнего отделения милиции. Обсуждалась в основном прическа «трапеция» и как ее соорудить без помощи парикмахера.

— Беда не в этих шрамах, — признался капитан, — а в том, что после аварии у меня нарушилась пигментация кожи. На правой щеке выступило пятно размером с десятизлотовую монету, совершенно лишенное пигментации. Оно пепельного цвета и не поддается загару. Я боялся, что это безобразное пятно отпугнет мою девушку и она найдет себе другого. Но теперь эти опасения отпали. Она знает. Я уверен в ее чувствах. Но прежде сомнения не оставляли меня. Мужское тщеславие! Я прибегал к гриму и пудре. Прекратить все это сразу и появиться с иной физиономией было трудно. Сейчас я, правда, пробую кварцевые лампы и кое-что еще, и мне кажется, что пятно стало меньше… Возможно, я вообще перестану его скрывать, да и сейчас не держу все это в глубокой тайне. Мой внешний вид мало меня заботит, просто я боюсь отпугнуть ближних.

— Звучит убедительно.

— Если бы я рассказал все это в вашем служебном кабинете дней десять-пятнадцать назад, мы бы не оказались сейчас в столь нелепой ситуации. Но я вел себя как идиот. Не сердитесь на меня, поручик.

— Да что вы! Это я должен извиниться перед вами.

— Не стоит об этом говорить. Однако, возвращаясь к делу «человека со шрамом», не могу не признать, поручик, что расследование вы ведете великолепно и намного превзошли моего друга Жвирского. Вот и до моей особы добрались, потому что не оставляете без внимания ни одной улики. А разоблачение черного, мысль о том, что здесь скрывается женщина, просто превосходна. Не бойтесь, никто в уездном отделении об этом не проболтался. И вообще тайна следственной работы в Цеханове сейчас строго соблюдается. Я же знаю об этом потому, что по поручению Главного управления милиции контролировал вашу работу. Теперь я могу вам в этом признаться, а также сказать, что там хорошо относятся к вашим начинаниям.

— Я боялся, что мне не простят многодневной блокады шоссейных дорог.

— Наоборот. Это ставили в пример другим. Проводилось даже специальное расследование, чтобы выяснить: почему все же замысел не принес успеха?

— Вот именно, мы и сами ломаем над этим голову.

— Отчасти дело испортило воеводское управление милиции. Людей не предупредили, чтобы те держались подальше от города. Пока один из дежурных оставался на шоссе с фотоаппаратом, сменщик его разгуливал по улицам, заглядывая в кафе, рестораны, слоняясь по магазинам, чтобы как-то убить время. Кроме того, нельзя было назначать на эту операцию сотрудников, которые уже не раз бывали по делам службы в Цеханове. Они знали многих сотрудников вашего отделения, а тем, в свою очередь, был известен характер их работы. Бандит без особого труда мог заметить, что в городе вертится много варшавских оперативников. Достаточно понаблюдать за одним, чтобы догадаться, чем заняты остальные. На шоссе они скрывали фотокамеры от водителей, но если стоять в стороне, то легко можно догадаться, чем они занимаются. Преступник достаточно умен, чтобы сообразить, какие раскинуты сети.

— Да, нанесен большой урон делу. Если бы не это, преступники могли быть пойманы, а мы располагаем лишь фотографиями их спин. Так никого не опознаешь.

— Да, — согласился капитан. — Идея была великолепной.

— Должен сознаться, что не я ее автор.

— А кто же? Неужели тот сержант, которого вам дали в помощь?

— Вот именно. Только он не помощник мой, а коллега. Расследование мы ведем совместно. Когда начальник прикомандировал его к делу, я, честно говоря, боялся, что этот деревенский милиционер будет для меня помехой. Но должен заметить, что он оказался на высоте.

— За двадцатидвухлетнюю службу в милиции можно кое-чему научиться. Опыт стоит многого.

— Дело тут не только в опыте. Этот человек находчив и инициативен. Он утверждает, например, что в материалах следствия содержатся данные, которые явятся ключом к раскрытию преступника, и беспрерывно штудирует дела, связанные с этими налетами. Закончит и снова за них принимается.

— Но ведь это пустая трата времени!

— Я тоже так считал. Однако Хшановский по этим документам сумел безошибочно предсказать, что со второй половины ноября налеты прекратятся до самой весны. И что низенький бандит — женщина. Он и это установил, изучая материалы следствия. Многие из наших офицеров имели доступ к этим материалам. Мне самому казалось, что я знаю их наизусть. До меня их тщательно изучал капитан Жвирский, а до него и другие. Но никто из нас не подметил этого, теперь уже совершенно очевидного факта. Поэтому утверждение сержанта, что он отыщет преступника на основании имеющихся у нас сведений, не кажется мне пустым бахвальством.

— Дай бог, — улыбнулся капитан. — Я желаю сержанту всяческих успехов, а также присвоения звания младшего лейтенанта.

— Он, кажется, метит выше. Мечтает о трехлетних офицерских курсах.

— Если он успешно справится с этим делом, я думаю, его мечта исполнится.

Поезд наконец прибыл в Варшаву, и офицеры покинули вагон. Прощаясь, поручик еще раз извинился перед Венецким. В столице у него не было никаких дел, и он решил тотчас же возвратиться в Цеханов. До отхода поезда оставалось двадцать минут. Поручик направился в буфет, чтобы наконец позавтракать.

Выходя оттуда, он заметил возле билетной кассы хорошенькую парикмахершу панну Галинку. На этот раз поручику не нужно было притворяться, что он обрадован встречей. Когда-то и он принадлежал к числу поклонников разведенной красавицы, но ее больше интересовал некий владелец загородной виллы.

Галинка, казалось, тоже обрадовалась.

— Вот уж не надеялась встретить знакомых! Шеф вчера послал меня на склад оптовой продукции закупить косметику, — парикмахерша указала на два весьма солидных свертка. — Я воспользовалась случаем и заночевала у родных. Но ехать чуть свет тоже не хотелось. Придется соврать пану Каролю, что не смогла купить все сразу и мне велели зайти на следующий день. Вы меня не выдадите, правда?

— Буду нем как могила. Впрочем, я не так часто заглядываю в ваше заведение. Бреюсь электробритвой.

— Жаль, — вздохнула Галинка.

— Неужели? — улыбнулся поручик.

— Конечно, жаль. Ведь брею-то я. И лишаюсь такого приятного и красивого клиента.

— Ну у вас есть много других, и получше. Все спешат в ваш салон побриться у очаровательной Галинки.

— Иногда хочется, чтобы это были не все, а один-единственный, — вздохнув, проговорила парикмахерша и метнула на молодого офицера взгляд, повергший его сначала в дрожь, потом в жар.

— Этот единственный, очевидно, не я. Хотелось бы мне узнать, кто он.

— Мужчины не слишком догадливы, — она наградила собеседника еще более выразительным взглядом. — Поручик ни разу не пригласил меня ни в кафе, ни на танцы. Не говоря уже о том, чтобы в воскресенье прокатить за город на мотоцикле. Я знаю, вас околдовала эта черноволосая Ирэнка. И что вы в ней только нашли?

Левандовский мог только удивляться. Прелестная парикмахерша давала ему понять, что у него есть шансы. Неужели хозяин загородной виллы получил отставку?

— Для прогулок на мотоцикле сейчас несколько холодновато, — рассмеялся он в ответ. — Даже «человек со шрамом» больше не разъезжает, куда уж мне.

Галинка вздрогнула.

— Не говорите ради бога об этом ужасном бандите. Когда начались эти налеты, я сделала к дверям второй замок. Ужасно его боюсь.

— Почему? Ведь он нападает только на богатых людей. Неужели вы принадлежите к их числу? Вот уж не предполагал!

— Ну, не такая уж я бедная, — призналась она. — В общем, зарабатываю неплохо. Нечего скрывать, наш салон — самый процветающий в Цеханове.

— Знаю, знаю. Получил точную информацию от сержанта Хшановского.

Галинка улыбнулась:

— Будь ваш сержант ловким человеком, он мог бы в одном Цеханове отхватить крупную сумму денег от парикмахеров за свою новую прическу. Пан Кароль охотно заплатил бы ему, он и так старается хоть как-то его отблагодарить, стрижет и бреет бесплатно. Уговорите пана Хшановского, чтобы он еще что-нибудь придумал. Человек с таким талантом прозябает в милиции! Он мог бы сделать такую же карьеру, как наш соотечественник Антуан в Париже.

— Ну, у сержанта сейчас не прически на уме. Он задался целью поймать «человека со шрамом». Только об этом и мечтает.

Хорошенькая пани молитвенно сложила руки:

— Умоляю вас, арестуйте его как можно скорее, — слова эти сопровождались еще одним кокетливым взглядом. — Я до смерти боюсь этих бандитов.

«Она явно неравнодушна ко мне», — самодовольно констатировал молодой офицер. Он быстро пригладил волосы и выпрямился.

— Сделаем, — небрежно бросил он. — Хшановский считает, что он уже напал на след. Правда, он еще не открыл мне, кого подозревает. Но я ему верю, потому что одну важную вещь в этом деле он уже разгадал.

— Какую?

— Не могу сказать, служебная тайна.

— Даже на ушко?

Галинка придвинулась к офицеру так близко, что он не только почувствовал запах ее волос, но и мог заглянуть за вырез пуловера. А туда, несомненно, стоило посмотреть.

— Даже на ушко, — рассмеялся поручик. — Могу только сказать, что выводы, к которым пришел старший сержант, очень любопытны, прямо-таки сенсационны.

— Они касаются бандита со шрамом над левым глазом?

Парикмахерша казалась все более и более заинтригованной. Она с жадностью ловила каждое слово поручика.

— Нет, не его. Того второго, черного.

— А-а, — интерес Галинки сразу угас. — Я заинтригована тем, высоким. Он, по-видимому, красивый мужчина. Почти такой же, как вы. Я слышала о нем от сестры ксендза Ланга. Она как-то зашла к нам и, пока ее причесывали, подробно рассказала о том налете. Он как будто собирался застрелить ее дочь, студентку Варшавского университета… Мы уже проехали Насельск? Я так заболталась с вами, поручик, что и не замечаю, где мы едем. Хорошо еще, что поезд идет только до Цеханова. Иначе вы могли бы увезти меня очень далеко.

— Не верю.

— Это потому что вы непохожи на других. Вы не говорите комплиментов и не бросаете нежных взглядов. Вы холодны как лед. А как раз это и привлекает женщин больше всего. Наверное, вы пользуетесь бешеным успехом. Я угадала?

В ответ Левандовский пробормотал что-то невнятное. С каждой минутой он все больше убеждался, что Галинка — необыкновенно интересная женщина.

— Раз уж мы подружились, — парикмахерша еще раз выразительно взглянула на своего попутчика, — я надеюсь, что вы чаще станете посещать наш салон. Только, пожалуйста, не садитесь в кресло к Зыгмунду или к нашей крошке Магде, только ко мне. Если я буду занята, немного подождите. Очень прошу вас. А в дансинг на танцы вы меня пригласите? А может быть, мы как-нибудь выберемся в Варшаву? Там уж не будет соглядатаев и не надо будет опасаться любопытных. Если нас увидят вместе в Цеханове — потом такие сплетни пойдут! Представляете, ведь эти старые ханжи сразу скажут, что вы меня обольстили и я стала вашей любовницей…

Мысленно Левандовский опроверг выводы «старых ханжей». Если говорить о том, кто кого обольщал, то надо заметить, что не он был активной стороной. Однако как знать? Если б не Ирэнка, он, наверное, не остался бы «холодным как лед», как утверждала очаровательная парикмахерша. Вслух же поручик заверил пани Галинку, что он в ближайшие дни посетит их. А относительно совместной поездки в Варшаву сказал, что даже и мечтать не смеет о подобном счастье.

— Нельзя колебаться на пути к счастью, пан Анджей, запомните мои слова, — лукаво усмехалась Галинка, когда они прощались у здания милиции. — Благодарю вас за то, что донесли мои свертки. Что бы делала слабая женщина, если бы не рыцарственные офицеры нашей дорогой милиции. До свидания! Но только до скорого, — добавила она вполголоса и направилась на другую сторону улицы к салону пана Кароля.


* * *

— У меня был вид побитой собаки…

Поручик рассказал сержанту Хшановскому, как бесславно завершилась столь хитроумно задуманная операция.

— Я готов был провалиться сквозь землю.

— По-моему, капитан Венецкий не будет на вас в претензии. Ведь вы выполняли свои обязанности.

— Капитан говорил мне то же самое. Но насколько искренне? Ничего другого он и не мог сказать, но неприятный осадок у него, наверное, остался.

— Скорее всего он никому об этом и слова не скажет.

— Ах на этот счет я спокоен! Но люди мстительны. Есть и такие, что несколько лет ожидают случая отомстить за действительную или мнимую обиду. Я ведь не знаю — злопамятный Венецкий или, наоборот, отходчивый. Не подложит ли он мне свинью при первой возможности? Это нетрудно. В Главном управлении ему часто поручают дела по нашему уезду.

— Нет, капитан не способен на такое свинство, — успокаивал сержант офицера. — Он должен оценить тот факт, что никто не знал о наших подозрениях. Даже начальник уездного отделения.

— Он сам признался, что, будь у него шрам на лбу, ему нелегко было бы доказать свое алиби, так как все прочие внешние данные свидетельствуют против него. Впрочем, не только нам капитан показался подозрительным. Лучший друг капитана Жвирский также мог бы заподозрить его, если бы не знал, что шрамы у него только на подбородке и возле уха.

— У меня камень с души свалился, — признался старший сержант, — когда я узнал, что на лбу Венецкого нет никаких шрамов.

— У меня тоже, — отозвался поручик.

Глава 10. Дичь и охотник

Шоссе было очищено от снега, транспорт мог двигаться без задержки. Главная уездная магистраль была предметом особых забот: ежедневно с утра тут работали снегоуборочные машины. Но, когда сержант Хшановский свернул с шоссе на проселочную дорогу, ведущую к Домброве Закостельной, ему пришлось сбавить скорость. Здесь можно было проехать только по колеям прошедших машин.

Сержант двигался с большой осторожностью, не превышая двадцати километров. В довершение ко всему уже стемнело и дорогу указывал лишь лежащий на ней снег. Здесь, в лесу, царила полная тишина, не было того пронизывающего ветра, который хлестал в лицо, пока он ехал по шоссе.

Неожиданно в свете фар перед Хшановским мелькнула черная полоса, пересекавшая белую поверхность дороги. Он резко затормозил. Машина заплясала на обледенелых колеях, и сержант с трудом удержал равновесие. Он с удивлением разглядывал возникшее перед ним препятствие.

Через дорогу, от дерева к дереву была натянута толстая проволока. Если бы он ехал с большей скоростью, не миновать беды.

— Что за хулиганские шутки, — буркнул Хшановский и ^едленно подъехал вплотную к проволоке.

В тот момент, когда он слезал с машины, с правой стороны сверкнула огненная вспышка и одновременно грянул выстрел. Вслед за ним второй и третий.

Старший сержант пронзительно крикнул и мешком свалился в кювет. Мотоцикл, перевернувшись, упал на дорогу. От удара отключилась система электропитания, фара погасла. Из придорожного рва послышался слабый стон умирающего, затем наступила полная тишина.

Однако если бы кто-нибудь заглянул в кювет, он увидел бы, что «умирающий» быстро ползет по дну рва, расстегивая короткий полушубок и нащупывая рукоятку револьвера. Хшановский — он отполз от мотоцикла метров на семь — взвел курок. Он ждал, когда преследователь подойдет проверить, попал ли он в цель. И, если понадобится, — добить свою жертву.

Злоумышленник не появлялся. Напряжение росло. Внезапно тишину разорвал рокот мотоциклетного мотора, запущенного где-то неподалеку. Старший сержант притаился в засаде. Он вылез из кювета лишь тогда, когда шум мотоцикла начал удаляться и наконец совсем затих.

Он отряхнул снег, спрятал оружие в карман полушубка, чтобы иметь его под рукой, подошел к своей машине и внимательно осмотрел ее. Попытался запустить мотор. После третьей попытки двигатель заработал. Убедившись, что мотор работает нормально, он выключил его.

Потом сержант подошел к дереву, на котором была укреплена проволока, открутил стальную нить и, сматывая ее, приблизился к сосне на другой стороне дороги. Здесь он отвязал другой конец проволоки и сунул ее в карман. После этого сержант принялся изучать следы. Следы уходили в лес, в сгущавшейся темноте различать их становилось все труднее.

Хшановский вернулся на дорогу. Он внимательно огляделся вокруг, стараясь получше запомнить это место. Потом отломил ветку и воткнул ее в снег на дне рва, там, где лежал, изображая умирающего.

— Однако же ловкий мерзавец! — бормотал он себе под нос. — Не попался на удочку, не подошел. А жаль. Видать, такого рода штучки ему знакомы.

Приехав домой, сержант с удивлением заметил темное пятно на левом рукаве своего мундира. Сержант снял его — рубашка оказалась в крови. Там, на дороге,-он от волнения даже не почувствовал, что одна из бандитских пуль, пробив полушубок и рукав мундира, задела мышцу над локтем. Рана была небольшой — словно по руке полоснули бритвой. Достаточно было ее промыть, смазать йодом и забинтовать.

Дома он не стал рассказывать о своем приключении, боясь, что жена поднимет шум на всю деревню. Сказал, что поранил руку о гвоздь в заборе, когда ставил мотоцикл во дворе. Жена не преминула упрекнуть его за неловкость. Хшановский переоделся и отправился в магазин. Правда, магазин был давно закрыт, однако с начальником местного милицейского участка приходилось считаться, и продавец, ни слова не говоря, отомкнул два массивных висячих замка и снял засов.

Сержант купил какую-то мелочь, чтобы оправдать свой поздний приход, и, уже прощаясь, как бы между прочим спросил:

— А гипс у вас есть?

— Есть еще немного.

— Прекрасно. Мне надо бы подлатать печь.

— Сколько вам?

— А его много?

— Килограмма три осталось.

— Тогда я возьму все.

— Зачем? Для печки многовато, его же надо замешать пополам с глиной.

— В хозяйстве гипс всегда пригодится. Возьмешь мало, а когда нужно будет — не купишь. Пусть себе лежит, есть не просит. И стоит недорого.

— Это верно, — продавец положил мешок с белым порошком на весы. — А здесь больше — пять с половиной.

— Пусть. Я возьму.

На следующее утро сержант поднялся на рассвете и сразу же занялся упаковкой объемистого вещмешка. На дно он положил пакет с гипсом, поставил на него несколько бутылок с водой и вместительную алюминиевую миску.

— Ты что это? На прогулку собрался?

Пани Хшановская заинтересовалась приготовлениями мужа.

— Захватил бы уж лучше термос с чаем или кофе. Зачем тебе гипс и эта миска?

— Хочу поставить один опыт, — отрезал сержант.

Когда он въехал на мотоцикле в лес, уже совсем рассвело. День был пасмурный, но без снегопада. Начиналась оттепель, наверное, градуса два выше нуля. Дул южный, теплый ветер.

Хшановский без труда отыскал место, где в него вчера стреляли. Выключил мотор, отвел машину на обочину и принялся внимательно изучать следы. Стрелок прятался за толстой сосной, той самой, к которой была прикручена проволока. Должно быть, он ждал довольно долго, потому что снег под сосной был основательно утоптан.

Хшановский начал искать стреляные гильзы. Он разгребал руками рыхлый снег, но, увы, безрезультатно: ни одной так и не нашел. Впрочем, в конечном счете это было не так уж важно. Он и без того догадывался, кто покушался на его жизнь.

Идти по следам беглеца оказалось делом нетрудным. Следы вели прямо в лес. Сержант замерил ширину шагов. Несомненно, бежал человек высокого роста. По следам видно, что, пробежав около ста метров, он сбавил темп и дальше шел уже не спеша. Видимо, решил: опасность миновала. Еще несколько десятков метров, и на белой поверхности появился новый отпечаток — в этом месте стоял мотоцикл. Сержант заметил два углубления в снегу, оставленные подставкой для машины. Хшановский тщательно измерил расстояние между ними. Может быть, удастся определить марку мотоцикла?

Теперь необходимо было сделать слепок следа мотоциклетных покрышек. Это оказалось не просто: отпечаток переднего колеса был смазан задним колесом. Ведь в специальных технических документах мотоцикл так и именуется «однолинейным транспортным средством».

— След задней покрышки в том месте, где была подставка, должен уцелеть, — рассуждал старший сержант, значит, нужно сделать слепок именно с этого следа.

Отпечаток был слегка смазан. Мотоцикл довольно долго простоял без движения в рыхлом снегу, а потом, очевидно, в момент старта на него давил вес сидящего в седле мотоциклиста, и линии протекторов частично стерлись.

Старший сержант опять столкнулся с неожиданной помехой.

В 1947 году, когда Хшановский только начал работать в милиции, его направили на шестимесячные курсы сержантского состава в Щитно. В те времена бывшим военным (из них, недавних партизан, и набирались в первую очередь кадры милицейскик работников) не забивали головы такими пустяками, как слепок с авто- и мотопокрышек. Польская криминалистика делала лишь первые шаги, и квалифицированных преподавателей не хватало. Потребовались годы, чтобы подготовить кадры специалистов.

Теперь Хшановский тоже экспериментировал. Он распаковал свой вещмешок и принялся размешивать гипс в воде. Образовавшуюся массу он выливал на отпечатки покрышек. Но масса получалась то слишком густой и не приставала к снежному покрову, то слишком жидкой, и снег под нею таял. После нескольких попыток сержант добился лишь одного: его полушубок и мундир были густо выпачканы белым.

Однако не боги горшки обжигают. Еще немного усилий, и слепки стали лучше. Конечно, любой судебный эксперт, попадись ему в руки эти слепки, рвал бы волосы досады, но тем не менее линии протекторов на них все же были видны.

На всякий случай Хшановский наготовил слепки из всего имевшегося гипса. Он подождал еще с полчаса, чтобы они как следует застыли, потом завернул каждый слепок в тряпку, аккуратно уложил в вещмешок и двинулся дальше.

Теперь он не спеша ехал по следу преступника. След привел к какому-то полю или лугу, а отсюда резко повернул на шоссе, ведущее в Цеханов. Здесь начинался сухой асфальт.

Когда Хшановский подъехал к зданию уездного отделения, начали падать первые хлопья мокрого снега.

Хшановский вместе с Левандовским направились в кабинет майора. Старший сержант доложил о том, как произошло нападение. Майор не скрывал своего волнения.

— А ведь вы не потеряли головы! — рассыпался он в похвалах. — Блестящая мысль — со стоном свалиться в кювет. Прямо кадр из ковбойского фильма.

— Это не из кино, а из военного опыта. Меня учили этому солдаты-фронтовики, когда мы громили банды УПА. Разведчики часто проделывали такой трюк. Но похоже, что наш «человек со шрамом» тоже побывал в армии — не попался на эту удочку. Пальнул по мне три раза — и бежать.

— А может быть, у него кончились патроны? Достать патроны нелегко, в магазине не купишь.

— Думаю, их у него достаточно. Если бы с «орешками» у него было туговато, он бы не палил без особой надобности во время налетов. В меня он больше не стрелял просто потому, что торопился. Я уже успел спрятаться й сам поджидал его. Однако левую руку он мне все же задел. Возьми он на тридцать сантиметров правее, я смог бы узнать, кто убийца, из личных показаний покойницы Антонины Михаляк. Но пока до свидания на том свете не дошло.

— У врача вы были?

— Неловко отнимать у него время на такую чепуху. Особенно, когда свирепствует эпидемия гриппа.

— Вы должны немедленно пойти к врачу. Это приказ. В данном случае я беспокоюсь не о вас, — майор сделал вид, что верит в легкое ранение. — Медицинское заключение должно находиться в папке с делом. Когда вы задержите преступника, он должен будет ответить и за покушение на сотрудника милиции. А на место происшествия нужно направить следственную группу. Пусть сделают оттиски следов, на снегу, очевидно, остались отпечатки обуви.

— Сержант это уже сделал, — с удовольствием заявил поручик. — Он сделал целую серию слепков со следов мотоцикла. «Человек со шрамом» изменил своему правилу и сел на мотоцикл в январе месяце. А следы ноги, как Говорит Хшановский, на сыром снегу смазались. К тому же преступник носит обычную обувь на кожаной подошве, размер сорок второй — сорок третий, никаких характерных примет. Поэтому сержант не стал делать слепки этих следов. Следственную группу посылать бесполезно. Посмотрите-ка в окно, какой снег повалил. Прежде чем группа доберется до места, следы засыплет. Но это к лучшему: никто, кроме нас, не будет знать о случившемся, а чем меньше свидетелей, тем лучше.

— Но ведь все детали происшествия прекрасно известны самому преступнику, — заметил начальник.

— Далеко не все. Он знает, что стрелял. Очевидно, знает и то, что промазал и сержант остался в живых. Но ему неизвестно, что Хшановский ранен в руку. Для бандита это, разумеется, не так уж важно. Зато очень важно, чтобы он не пронюхал о другом: о том, что удалось получить отпечатки следов его мотоцикла. Важно, чтобы он не успел поменять покрышки или даже колеса. Этот человек располагает отличной информацией, может быть, даже получает ее из этого здания. Поэтому, пан майор, я попросил бы хранить тайну.

— Пан поручик прав, — поддакнул старший сержант.

— Я согласен с вами. Но, чтобы сохранить все в абсолютной тайне, Хшановский должен немедленно ехать в Варшаву. Его обследуют в нашей центральной поликлинике и дадут заключение. Тогда, кроме нас троих, во всем Цеханове никто не будет знать об этом.

— Так точно, гражданин майор.

— Теперь, когда у нас есть слепки покрышек, мы можем узнать, каким мотоциклом пользуется преступник, — заметил Левандовский.

— Боюсь, это не так просто, — возразил старший сержант.

— Почему? Ведь достаточно сравнить слепки с покрышками цехановских мотоциклов.

— Здесь, в городе, их около полутора тысяч. Даже если я и ошибся штук на пятьсот, все равно остается тысяча. Для проверки одного мотоцикла требуется, по крайней мере, полчаса. Таким образом, один механик за день сможет проверить примерно шестнадцать машин. Я не знаю, сколько таких специалистов в нашем отделении. Но если даже мы получим в подкрепление еще человек десять-пятнадцать из Варшавы, то и тогда успех будет зависеть от чистой случайности — если мотоцикл преступника окажется в числе первых проверенных машин.

— Почему?

— Не будем недооценивать сообразительности и ловкости нашего «человека со шрамом». Как только он узнает, что милиция навещает владельцев мотоциклов и разглядывает протекторы на покрышках, он сейчас же догадается, в чем тут дело, и немедленно снимет покрышки, выбросит их, заменит другими.

— Чтобы сменить покрышки, нужно иметь запасные.

— Если у него нет запасных, он их купит. Если не в Цеханове, так в Плонске или Пултуске, это для него не проблема. А впрочем, не обязательно новые. Можно обойтись и старыми — взять у знакомых или в мастерской.

— Сержант рассуждает правильно, — поддержал Хшановского майор.— На везенье можно рассчитывать только в лотерее. Милиция должна действовать наверняка. «Человек со шрамом» наконец споткнулся, и мы, несомненно, получили крупный козырь в этой игре. Нужно узнать у специалистов — можно ли по данным, полученным Хшановским, установить марку мотоцикла. Снять оттиски покрышек всех без исключения мотоциклов Цеханова невозможно. Однако это можно сделать выборочно и, разумеется, в строжайшей тайне. Мы действуем почти вслепую, и тут может оказаться плодотворным метод исключения. Сначала проверим мотоциклы наших сотрудников и членов их семей. Потом машины работников почты, служащих сберегательной кассы и банков. У ворот сахарного завода всегда стоит несколько десятков мотоциклов. Мне кажется, проверить эти машины не так уж трудно.

— А кто будет этим заниматься?

— За кандидатами дело не станет, — усмехнулся майор.

— Но ведь надо сохранить дело в самой глубокой тайне.

— Я подумал и об этом. Кроме нас троих, никто ничего знать не будет.

— А те, кто будет заниматься этой проверкой? Лишь бы они не выдали себя, как фотографы из воеводского управления.

— Не беспокойтесь, — майор явно подтрунивал над молодым офицером. — Всю работу проделают два человека: поручик Левандовский и старший сержант Хшановский.

— Мы?! — р голосе старшего сержанта слышалось не только удивление, но и неподдельный испуг. — Да я понятия не имею, как за это приняться. Оттиски, которые я сделал, немногого стоят, а отняли они у меня несколько часов. Не говоря уже о том, что я извел на них уйму гипса и мой мундир еще долго будет хранить на себе следы этой работы.

— Признаться, и я с технологией следствия знакомился только в Щитно, — добавил поручик, — во время показательных учений. Боюсь, что мне тоже не справиться.

— Чего стоят мои подчиненные, — не без иронии начал майор,— мне отлично известно. Но это не беда. Научитесь. Завтра же отправитесь в Варшаву, в Институт криминалистики. Я сейчас это организую. А если будет нужно, поедете на Ивичную, в Центр по подготовке милиционеров службы движения. Пробудете там столько времени, сколько потребуется. Зато, вернувшись, вы сможете безошибочно распознавать покрышки по оттискам.

— Приказ есть приказ, — поручика отнюдь не огорчила перспектива провести несколько дней в Варшаве.

— А вы, сержант, — строго сказал майор, — и не думайте каждый день возвращаться из Варшавы в Цеханов и потом в потемках ехать в Домброву Закостельную. Если «человек со шрамом» один раз промахнулся, это не значит, что он промажет и второй раз. Я же не могу, да и не хочу придавать вам вооруженную охрану. Пока длится командировка, будете жить в Варшаве.

— Слушаюсь, гражданин майор.

— И вообще, домой надо возвращаться засветло. И не лесом. Ведь есть же другая дорога в Домброву Закостельную?

— Можно и другой дорогой, но тогда нужно делать крюк километров в семь.

— Будете делать крюк. Нужно думать о собственной безопасности.

— Я считаю, — вмешался поручик, — что сержанту Хшановскому совсем не обязательно приезжать каждый день в уездное отделение. Он может брать с собой папки с делами и просматривать их дома. Ведь мы сейчас ничем другим и не занимаемся — только читаем бумаги и пытаемся что-нибудь извлечь из них путем дедуктивного метода.

— Вот когда вернетесь, займетесь осмотром покрышек. Но, конечно, просматривать папки Хшановский с таким же успехом может и в Домброве Закостельной.

— Меня все-таки удивляет одно обстоятельство, — заметил поручик. — Почему покушение на сержанта произошло только сейчас?

— А когда же, по-вашему, он должен был в меня стрелять? — удивился сержант.

— Вот именно, — продолжал Левандовский. — Сейчас у нас январь. Старший сержант столкнулся с деятельностью «человека со шрамом» в своем районе еще в сентябре минувшего года. Официально его подключили к этому делу в октябре. Если сержант Хшановский так мешает нашему бандиту, то почему, черт возьми, он решился на покушение лишь четыре месяца спустя? Ведь в октябре — ноябре сделать это было гораздо легче — темнее, нет снега, удобнее ездить на мотоцикле.

— Как будто верно, — согласился сержант, — не будь снега, я вообще не заметил бы проволоки и налетел бы на нее. Кроме того, я ехал бы с гораздо большей скоростью, если бы дорога не была скользкой. И если бы я перевернулся, даже не получив увечий, он мог спокойно подойти ко мне и выпалить без промаха.

— И тем не менее «человек со шрамом» отложил это дело до вчерашнего дня. Почему? Ведь он уже не раз доказал, что прекрасно знает, кому в уездном управлении поручено следствие.

— Да, этот человек ничего не делает не подумав, — согласился майор. — И раз уж он решился стрелять в сержанта только сейчас, значит, у него были на это достаточно серьезные причины.

— Но какие? Со второй половины ноября, то есть с момента последнего налета на дом ксендза Ланга, ничего не изменилось. Никаких новых доказательств, ни единой, хотя бы самой малой, улики.

— Мне кажется, — сказал майор, — бандит почувствовал, что кольцо вокруг него сжимается и расследование может привести к конкретным результатам. А из вас двоих — не сочтите это за упрек, Левандовский, — он больше боится сержанта. Поэтому и решил вывести его из игры.

— Но почему именно теперь? — стоял на своем поручик.

— Да разве это так уж важно? — рассмеялся Хшановский, обрадованный словами майора.

— Я считаю, что очень важно. Загадка имеет для нас ключевое значение. Стоит нам ее решить, и мы сразу продвинемся вперед.

— Не уверен, — отозвался майор. — Просто «человек со шрамом» недавно узнал о чем-то таком, что его испугало. Возможно, о наших скромных успехах или о том, что идея блокирования шоссейных дорог принадлежит сержанту. Этот бандит наделен чертовской интуицией и у него превосходно налаженная разведка. А может, один из вас что-то ляпнул кому-нибудь? Тот пересказал жене, жена еще кому-то. а дальше слух покатился как лавина и докатился до «человека со шрамом». Возможно, я и сам не без греха. Конечно, — сделал майор оговорку, — ни о каких подробностях я не говорил, но несколько раз в частной беседе хвалил Хшановского, заметил, что если нам удастся схватить бандитов, то тут прежде всего его заслуга. Реплика вроде бы совершенно незначительная, но не следует забывать, что у бандитов нервы напряжены. Они знают, что следствие по их делу не прерывается ни на минуту и даже ничтожная ошибка, допущенная ими, может привести к аресту. Но где кроется эта ошибка — не понимают. При таком напряжении нервы отказывают и легко совершить опрометчивый шаг, каким, несомненно, было покушение на сержанта.

Если бы в эту минуту начальник уездного отделения взглянул в лицо Левандовского, он заметил бы, что поручик совершенно растерян.

— Но ведь у него же нет… — начал поручик, но тут же замолчал, словно испугавшись, что и так сказал слишком много.

— Что вы хотите сказать? — спросил майор.

— Ничего, просто я думаю, что он, то есть «человек со шрамом», не может все-таки знать, о чем говорят между собой офицеры милиции.

— Признаюсь, — майор склонен был и себя винить в том, что дело дошло до покушения. — Я об этом говорил не с нашими офицерами. В кафе «Ягеллонка» меня спросил управляющий банка, скоро ли мы арестуем неуловимого преступника, и я поделился с ним своими соображениями. Но кто знает, не передал ли управляющий кому-нибудь мои слова. Впрочем, ничего о самом следствии или тех догадках, к которым мы пришли, я не говорил.

Глава 11. «Два шрама»

Старший сержант Хшановский был слишком ревностным служакой, чтобы нарушить приказ, данный майором, и тайком навестить семью в Домброве Закостельной. Раз уж начальник уездного отделения велел ему не покидать столицы, Хшановский оставался здесь даже на воскресенье.

Занятия, которые, впрочем, оказались весьма интересными, проходили в утренние часы. Послеобеденное время и все вечера были свободны. Он обосновался в удобной милицейской гостинице на улице Солнечной и прежде всего как следует отоспался. По сравнению с работой на участке и ежедневными поездками в Цеханов учение казалось настоящим отдыхом. Однако даже страшно утомленный человек не может отдыхать до бесконечности.

У Хшановского в Варшаве не было ни родных, ни близких знакомых. Поручик Левандовский или приезжал утром из Цеханова, или ночевал в Варшаве у старшего брата. Сержант виделся с ним только на занятиях. Оставались свободные вечера, которые можно было заполнить кино, книгами или визитами в казино для работников милиции на Раковецкой улице. Ну и, конечно, прогулками по столице и посещениями кафе.

Не раз старший сержант ловил себя на том, что до неприличия пристально вглядывается в каждого встречного высокого блондина, отыскивая шрам над левым глазом. Если «человек со шрамом» не живет в самом Цеханове, то свои бандитские вылазки он может делать только из Варшавы. Хшановский в глубине души надеялся на счастливый случай. Как это было бы здорово — встретить тут и задержать преступника! «Да у тебя,— урезонивал он сам себя, — стало навязчивой идеей отыскивать на лицах людей особые приметы…»

Как-то на Маршалковской среди разнообразных реклам, которыми были оклеены заборы, отделяющие стройку Восточной стены от тротуара, он заметил большую афишу Народного театра, красными буквами на ней было написано:


«ДВА ШРАМА»

Комедия Александра Фредро


Ниже шел список актеров, занятых в спектакле, фамилии режиссера и директора театра (ничего, впрочем, Хшановскому не говорившие), объявления о начале спектакля и месте продажи билетов.

Сержант несколько раз перечитал текст афиши и свернул в Ерозолимские аллеи. Ему повезло, и он купил билет на спектакль в кассе Товарищества польских актеров. Кто-то заказавший на этот день билет не явился, и сержанту досталось прекрасное место во втором ряду партера. Он с таким нетерпением ждал этот спектакль, что пришел за час до начала, в душе подсмеиваясь над самим собой. Даже в молодые годы ни на одно свидание он не спешил с таким волнением.

В театре Хшановский купил программу. В ней он почерпнул немало любопытных сведений о самой комедии, об авторе, имя которого сержант слышал в средней школе, а также о разных постановках этой комедии, идущей на сцене не один десяток лет. О шрамах, однако, в программе не было сказано ни слова.

Наконец занавес поднялся. Сперва Хшановский очень внимательно следил за ходом пьесы. Но тут на сцене появился один из героев — капитан Барский. Над левым глазом храброго офицера виднелся шрам — багровый, в форме угла, точь-в-точь как на лбу цехановского бандита. Старший сержант лихорадочно пробежал глазами программу. Роль офицера исполнял известный актер Генрик Летинский. Он весьма походил на «человека со шрамом» —: блондин, хотя и с редкими волосами, только ростом (судя по свидетельским показаниям) бандит был немного повыше.

Минуту спустя сержанту пришлось пережить новое потрясение: на подмостки вышел другой герой пьесы с таким же шрамом на лбу, на этот раз над правым глазом, но такой же треугольной формы и багрового цвета.

С этого момента сержант не мог следить за пьесой. Как зачарованный, он глядел только на этих двух актеров. Второй был еще больше похож на того, кто занимал мысли сержанта, — он был светловолосый и довольно высокого роста. Если бы шрам был слева, а не справа, кто знает, хватило ли бы у сержанта терпения дождаться конца спектакля и не ринулся ли бы он немедленно за кулисы, если не арестовать, то, по крайней мере, взять показания у актера. К счастью, до этого дело не дошло и спектакль не был сорван.

Хшановский очень редко бывал в театре. Какие театры в Домброве Закостельной? Даже если какой-нибудь театральный коллектив приезжал на гастроли в Цеханов, и то выбраться на такое представление из деревни, отдаленной от города более чем на пятнадцать километров, было делом нелегким. И в кино попасть не легче. Сержант, правда, не раз видел исторические картины, богато костюмированные, но ему никогда не приходилось бывать на спектакле, где так много зависело от грима.

Старший сержант, конечно, понимал, что невозможно найти двух актеров с настоящими шрамами — у бдного над левым, у второго над правым глазом. И ему не терпелось узнать, как это делается и как выглядят актерские лица без грима.

Во время первого антракта Хшановский подошел к билетеру.

— Мне очень нужно увидеться с паном Летинским, — сказал он.

— По делам службы? — улыбнулся контролер, разглядывая его мундир.

— Да нет! По личному делу. Мы когда-то были знакомы, но не виделись много лет, — фантазировал старший сержант. — Он очень симпатичный человек. А какой весельчак!

— Это правда, — подтвердил контролер. — Но сейчас вам Летинского не удастся увидеть. Во время спектакля никому не разрешается проходить за кулисы. А после спектакля уставшие актеры торопятся домой. Если хотите повидаться с нашим паном Генриком, приходите завтра утром. Завтра репетиция, все актеры будут в театре.

— В восемь?

— Нет, репетиция начинается в десять. Раньше двенадцати приходить не стоит, потому что актеры будут заняты по меньшей мере до полудня. Подойдите к подъезду на Вежбовой улице, и я проведу вас в уборную Летинского или же вызову его.

Освободившись под каким-то предлогом от занятий в Институте криминалистики, старший сержант еще до полудня был у дверей театра. Билетер, с которым он вчера познакомился, встретил его с грустной миной.

— Не повезло вам, сержант.

— Что случилось?

— Летинского нет в театре.

— Вы же мне сказали, что он придет около десяти на репетицию.

— Летинский пришел, но репетиции отменили, потому что заболели две актрисы.

— Грипп? — догадался Хшановский.

— Он самый. Кто еще на ногах — ждет своей очереди. Директор наш даже просил актеров, занятых вечером, сообщать с утра, здоровы ли они. И Гавликовский звонил уже, что чувствует себя плохо, но, если хуже не будет, вечером придет в театр.

— Что же мне делать? — расстроился старший сержант.

— Я передал пану Летинскому, что вы должны прийти, но он не захотел ждать.

— Досадно. Для меня эта встреча очень важна.

— А вы попытайтесь, — билетеру стало жаль милиционера с таким расстроенным лицом, — поискать его в кафе «Театральное». Летинский частенько туда заглядывает. Я видел, как актеры, выйдя из театра, двинулись туда.

— А где это кафе?

— В двух шагах: пересечете площадь, а потом свернете на Белянскую. С левой стороны застекленный павильон, издалека видно.

Сержант поблагодарил и направился прямо в кафе. За одним из столиков, в глубине зала, он сразу же увидел актера в обществе удивительно красивой молодой девушки. К счастью, ближайший к ним столик оказался свободным, и Хшановскому удалось расположиться так, чтобы не терять Летинского из виду. Он заказал кофе и стал внимательно изучать лицо популярного актера.

Здесь, в кафе, без грима Летинский оказался совсем не таким молодым. Волосы были седоватые, а не светлые, как в спектакле. К его столику подсела еще одна красотка. Обе девушки не спускали с актера восторженных глаз.

«Как это ему удается? — не без зависти подумал старший сержант. — Я моложе его лет на десять, а ни одна из них небось не обратит на меня внимания».

Актер, по-видимому, рассказывал что-то смешное, обе его юные подруги весело смеялись. Потом та, первая, встала и, попрощавшись, ушла. Другая же что-то долго шептала, склонясь к самому лицу Летинского. Наконец и эта красотка поднялась и поплыла к выходу, щедро одаривая посетителей кивками и улыбками.

В этом кафе все знали друг друга.

Артист остался за столиком. Он не торопясь допивал свой кофе.

«Сейчас или никогда», — принял решение Хшановский.

Он поднялся с места и подошел к соседнему столику.

— Пан Генрик Летинский? — произнес он, поклонившись.

— Да, это я, — актер казался несколько удивленным. — Это вы должны были прийти сегодня ко мне? Мне говорили…

— Да. Простите, пожалуйста, за беспокойство. Я Хшановский. Старший сержант из Домбровы Закостельной.

— Очень приятно, — актер привстал, протягивая руку. — Прошу вас, присаживайтесь. Пан Мариан сказал, что меня хотел видеть знакомый. Простите, но я не могу вспомнить…

— Признаюсь, это была невинная ложь. Ведь, скажи я билетеру, что я совершенно посторонний, он вряд ли стал бы мне помогать. А у меня к вам действительно важное дело.

— Слушаю вас, — актер не догадывался, о чем идет речь. — Чем могу служить?

— Я видел вас вчера в спектакле.

— О! — заметно оживился Летинский. — Вам понравилась моя трактовка роли? Я считал, что эту пьесу надо играть только так, как ее чувствовал сам Фредро, а не делать из нее гротеска. Комедия прочно связана со своей эпохой.

— Целиком с вами согласен, — старшему сержанту трудно было поддерживать разговор, однако, как хороший стратег, он решил во всем соглашаться с известным актером. — Вы играли великолепно, я прямо глаз не мог оторвать. Для нас, провинциалов, возможность увидеть такую игру — в самом деле огромное событие, вспоминаешь об этом много месяцев.

— Это очень мило с вашей стороны, — Летинский про себя отметил, что этот деревенский милиционер симпатичен и вполне интеллигентен. И откуда только он так хорошо разбирается в искусстве?

— К тому же меня очень заинтересовал ваш грим. Этот шрам над левым глазом. Должен сказать, что в нашем уезде вот уже больше двух лет действует неуловимый бандит. Его жертвы в своих показаниях говорят, что на лице у него — шрам, похожий на шрам капитана Барского.

— Надеюсь, — рассмеялся актер, — я непохож на этого преступника.

— Нет, нет, конечно, — заверил его старший сержант. — Тот выше ростом и, очевидно, моложе. Хотя возраст его определить трудно, потому что он прячет под маской нижнюю часть лица. Виден лоб с багровым треугольным шрамом и светлые волосы.

— И, несмотря на все ваши усилия, вы так и не могли разыскать мужчину с таким шрамом? И впервые увидели подобный шрам у меня на лице, на сцене, не так ли?

— Как вы догадались? А ведь, знаете, мы разослали объявления о розыске.

— Видите ли, пан сержант, — Летинский перестал улыбаться и говорил серьезно. — Существуют два способа скрыть свое лицо. Первый, очень трудный, — сделать его совершенно обыкновенным, не бросающимся в глаза, так, чтобы смотрящий на тебя человек запомнить это лицо не мог. Обычный нос, не большой и не маленький, обычный лоб, брови, бесцветные волосы, рост средний, кожа не слишком бледная и не слишком загорелая, смотришь на такого человека и через минуту забываешь, как он выглядит. Второй, противоположный метод — искусственно придать своему лицу черты, бросающиеся в глаза. Если, скажем, я приставлю себе искусственный нос, большой, сизый, как у пропойцы, все будут видеть только этот нос и не обратят внимания на другие черты лица. Сними я этот нос, и меня никто не узнает.

Сержант слушал актера с огромным вниманием.

— Вы говорите, что у вашего бандита очень светлые волосы и шрам над левым глазом. Это заметили все. Остальная часть лица прикрыта маской, но ведь глаза-то открыты. Кто-нибудь пытался вам рассказать, какие у этого человека глаза, брови и ресницы?

— Нет. И впрямь никто. В свидетельских показаниях ни одного упоминания про глаза, не говоря уже о ресницах и бровях.

— Разумеется. Потому что все пялились на этот шрам. Он прежде всего бросался в глаза. А также неестественно светлый, редко встречающийся оттенок волос. Преступнику достаточно стереть тряпкой шрам со лба, спрятать парик в карман, и он будет в полной безопасности, даже столкнувшись со своей жертвой.

— Парик?!

— Конечно, парик. Этот человек, должно быть, неплохой психолог. Он надевает парик, который сразу бросается в гла^а. Это еще один козырь «человека со шрамом», — Летинский совершенно случайно воспользовался этим условным термином. — Вы можете разыскивать его до судного дня и ни за что не найдете. Если же вам и удастся схватить кого-то похожего, это наверняка будет совершенно невинный человек.

— Вы правы. Милиция уже не раз задерживала мужчин со шрамами на левой стороне лба, хотя и не совсем похожими на тот. После проверки нам оставалось только извиняться перед ними.

— А что касается самого шрама, то соорудить его — сущий пустяк. Немного «вишневки» — и дело с концом.

— Вишневки? — повторил сержант. — Наливки?

Летинский расхохотался.

— Простите, — извинился он. — Я забыл, что вы не из нашей актерской братии, и употребил профессиональное словечко. Видите ли, на актерском жаргоне оттенки грима имеют особые названия. «Вишневкой» именуется грим темно-красного цвета, которым я и рисую свой треугольный шрам. А любопытно — почему бандит делает себе точно такой же шрам и также над левым глазом? Неужели он читал Александра Фредро? А может быть, видел эту комедию на сцене?

— А вы играете тоже в парике?

— Да. Ведь я прежде всего должен помолодеть. Такие светлые, начинающие редеть волосы вполне подходят человеку в возрасте фредровского героя.

В голосе Летинского вдруг зазвучала нотка нетерпения.

Сержант поднял голову. В дверях стояла еще одна красотка и делала актеру знаки.

— Я преподаю в Высшей драматической школе, — объяснил актер оправдывающимся тоном. — Это мои ученицы.

— Я так и понял, пан профессор, — сказал сержант с нескрываемой иронией. — Я убегаю и сердечно благодарю вас за чрезвычайно важные для меня сведения. Но у меня есть еще одна большая просьба.

— Слушаю вас.

— Нельзя ли мне посмотреть, как вы гримируетесь?

— Что ж, пожалуй, можно.

Красотка, поджидавшая в дверях, потеряла терпение и, лавируя между тесно сдвинутыми столиками и стульями, направилась к Летинскому. Тот, спеша избавиться от своего собеседника, быстро проговорил:

— Приходите в половине шестого в Народный театр, ко мне в уборную. Я скажу, чтобы вас пропустили.

— Я не помешаю? — Девушка остановилась возле их столика.

— Да что вы! — Артист сорвался с места и расцеловал протянутую ему изящную ручку. — Вы знакомы? Мой приятель, моя ученица.

— Хшановский, — сержант, следуя примеру Летинского, также поднес ручку к губам. Он мог бы поклясться, что при слове «ученица» красотка многозначительно подмигнула.

— Я пытаюсь удержать пана сержанта, но, увы, у него нет времени, и он должен идти.

— Ничего не поделаешь, — вздохнул Хшановский, — служба — не дружба.

Было бы не худо остаться в приятной компании хорошенькой девушки, но портить настроение актеру не входило в его интересы. Он лишь добавил:

— Я буду пунктуален.


* * *

Хотя до назначенного времени оставалось еще минут десять, Летинский уже сидел в тесноватой театральной уборной, куда старшего сержанта провел швейцар. Актер отрабатывал какой-то фрагмент своей роли. На стуле перед ним лежал вычищенный и отглаженный мундир капитана польской армии наполеоновской эпохи, расшитый золотом и серебром сверху донизу.

На стене висело большое зеркало. Лампа освещала полку с коробочками грима и разноцветными флакончиками. На столике стояло еще одно овальное зеркальце.

— Очень хорошо, что вы так рано пришли, — обрадовался Летинский. — Я продемонстрирую вам, как совершаются все эти чудеса.

Актер уселся за столик перед зеркалом, накинул на плечи белое полотенце и, взяв в руки приготовленный парик, натянул его на голову.

— Видите, как это просто? Одно движение руки — и ваш бандит, совершив преступление, может тут же избавиться от этого маскарада. Что касается шрама, то на это времени требуется несколько больше, но опять же ничего сложного нет.

Летинский извлек из ящика небольшой аптечный пузырек.

— Это главный компонент моего шрама, — объявил он.

— Что это?

— Самое обычное лекарство. Раньше, до войны, его можно было купить в любой аптеке, но теперь, то ли оно вышло из моды — знаете, в фармацевтике тоже ведь есть свои моды, — то ли еще по какой-то причине, так или иначе коллодий в аптеках теперь без рецепта не купишь. Фармацевты прекрасно знают его свойства. Это бесцветный, довольно густой раствор, напоминающий желатин. Он очень быстро застывает, превращаясь в прозрачную массу.

— А какую роль он играет при гримировке?

— Вот смотрите: место, где будет мой шрам, я покрываю тонким слоем коллодия. Намазываю несколько раз, чтобы на коже образовалась плотная пленка. Теперь нужно подождать две-три минуты и посмотреть, что получится.

— Абсолютно прозрачная полоса, — заметил сержант.

— Минуту терпения. Пусть как следует подсохнет. Между прочим, раньше, в довоенные времена, искусству грима в театре отводили огромную роль. В каждой' труппе имелся хотя бы один гример, который «делал» актерам «лица». Тогда просто не полагалось играть без грима в исторических пьесах, особенно роль какой-нибудь известной личности, например Наполеона. Точность грима доводилась до совершенства. Можно сказать, что такой Наполеон на сцене выглядел более по-наполеоновски, чем сам император. Актеру высокого роста никогда бы не поручили такую роль.

— А я как раз недавне видел фильм, где императора играет высокий актер, только слегка напоминающий того Бонапарта, какого мы знаем по портретам.

— Совершенно верно. Дело в том, что изменилось само представление об актерской игре. Грим сейчас — лишь одно из побочных средств. В театрах нет теперь специальных гримеров, и каждый актер сам работает над своим лицом как умеет. Один лучше, другой хуже. А теперь, прошу вас, взгляните на мой лоб.

— Действительно! Кожа сморщилась, она стала какой-то… — сержант искал подходящего слова, — старой.

— В этом все дело. Коллодий застывает и стягивает кожу так, как это и бывает при настоящих шрамах. По краям шрамов кожа плотная и шероховатая и, как вы выразились, старая. Вот почему для основы моего шрама и нужен был коллодий.

Летинский разыскал на полке нужный тюбик грима и взял в руки тоненькую кисточку.

— Смотрите. Это та самая «вишневка». Разве ее цвет и в самом деле не похож на цвет «Cherry Cordial».

— Я все-таки предпочитаю нашу, натуральную.

— Я тоже.

Актер подцепил кисточкой немного темно-красной массы и легким движением стал выводить на слое коллодия узкую красную черту.

— Если бы я хотел, — пояснял он, — придать шраму другую форму, например — широкий сабельный удар поперек всего лба, надо было и слой коллодия наложить иначе. Шрам всегда рисуется посередине этого слоя. Все очень просто, не правда ли?

— С вашими навыками — вероятно.

— Не боги горшки обжигают. Попробуйте сами, и вы убедитесь, что не такая уж это премудрость. Просто азбука гримировки. Я дам вам немного раствора и «вишневки», которой я уже не пользуюсь. Для ваших опытов этого достаточно.

— Благодарю, — обрадовался сержант. — Я не решался просить вас об этом. Дайте только грим. Коллодий я достану в какой-нибудь аптеке.

— Разумеется, — улыбнулся актер. — Какой провизор откажет в такой мелочи представителю власти! А теперь, — Летинский вновь вернулся к своей лекции, — я покрываю лицо обычным «телесным» гримом. Он матовый и чуть темнее кожи.

— А это для чего?

— На сцене в резком свете прожекторов обычная кожа слишком блестит и кажется неестественной. Кроме того, во время игры актер может вспотеть. Грим не отражает света, на нем не видны капельки пота. Ни один актер не выйдет на подмостки с «натуральной» физиономией. Он всегда загримирован.

— А как потом это смыть?

— Очень просто. Обычный грим смывается теплой водой с мылом, а еще лучше — ваткой, смоченной в спирте. Слой коллодия можно просто содрать ногтем. Остатки его смываются тем же спиртом или ацетоном, на худой конец обычным одеколоном. Я не стану сейчас разгримировываться, у меня нет времени, но уверяю вас, несколько движений влажной ваткой — и от шрама никаких следов.

— Не знаю, как и благодарить вас за ваши интересные объяснения, и за демонстрацию гримировки. Вы делаете это великолепно! Шрам даже вблизи выглядит абсолютно естественным.

— Пустяки! — актер был доволен похвалой. — В двадцатые годы работал у нас здесь, в этом самом театре, гример. Вот это был мастер своего дела! Буквально совершал чудеса. Стоило показать ему какую-нибудь фотографию, и он мог тут же воспроизвести ее на лице актера. Помню, как-то один из моих коллег шутки ради попросил загримировать его под популярного тогда полковника, известного своей страстью к лошадям и крепким напиткам, и отправился в пивную «Оазис», тоже находившуюся неподалеку отсюда, где полковник часто бывал. Не только официанты, но все друзья и знакомые полковника ничего не заподозрили. После этого наш гример приобрел такую популярность в Варшаве, что потом оставил театр и открыл фешенебельный парикмахерский салон. Все известные актрисы и дамы из общества причесывались только у него. Большие деньги заколачивал. Это действительно был гений в своем роде. Теперь такого не найти. Он умер во время оккупации. Я присутствовал на его похоронах.

Летинский был настолько любезен, что не только подарил старшему сержанту немного «вишневки», но и одолжил очень светлый парик.

Хшановский намеревался на следующее же утро обсудить с поручиком Левандовским сведения, полученные от Генрика Летинского. Однако, когда старший сержант явился на занятия в Институт криминалистики, его и поручика уже ждала телефонограмма из Цеханова: «Возвращайтесь немедленно тчк бандиты арестованы тчк».

Получив такой приказ, оба сотрудника цехановской милиции отрапортовали директору Института и, полные нетерпения, первым же поездом отправились в Цеханов.

По дороге сержант не стал пересказывать поручику лекцию Летинского о гримерном искусстве — разговор шел только о неожиданном аресте неуловимых бандитов.

— Представляю, как начальник намылит нам головы, — волновался поручик. — Четыре месяца мы не могли схватить «человека со шрамом», а как только уехали из города на неделю, преступники оказались за решеткой. Но все-таки как же их накрыли?

— Немного терпения, поручик, и мы все узнаем.

Сержант старался сохранять спокойствие, хотя не меньше своего товарища жаждал узнать, каким образом удалось схватить неуловимого «человека со шрамом».

Глава 12. В западне

Поручик Левандовский не ошибся в своих предположениях. Не успели оба сотрудника милиции войти в здание уездного управления, как их еще в дежурке предупредили:

— Вы должны немедленно явиться к майору. Он уже трижды спрашивал о вас.

Поручик и старший сержант одернули мундиры, пригладили волосы и с не слишком уверенным видом вошли в кабинет начальника. Шеф вопреки мрачным предчувствиям поручика не метал громы и молнии, только язвительно заметил:

— Наконец-то мы дождались наших прославленных мастеров дедукции! Все-то они знали, все предвидели. А тем временем милиция в Ойжене схватила одного из бандитов. Того, что пониже ростом. Зовeт его Зыгмунт Качаровский, и принять его за женщину, сержант, довольно трудно.

— Зыгмунт Качаровский? — удивился поручик.

— Он самый. А вы кого искали?

Фамилия задержанного была хорошо знакома поручику. Зыгмунт Качаровский, молодой человек двадцати четырех лет, нигде не работал, был закоренелым алкоголиком и хулиганом, имел неоднократные приводы в милицию, попадал на скамью подсудимых, но всегда отделывался или небольшим штрафом (который, разумеется, никогда не платил), или «отеческим» Внушением. Однако на этот раз он так легко не отделается. А Цеханов вздохнет свободнее: одним хулиганом меньше.

— Нечего сказать, отличились! Качаровский задержан с поличным во время налета на магазин в Кицине. В Ойжене составили первый протокол, и сегодня утром бандита доставят к нам. Начинайте расследование. Главное — как можно быстрее схватить того, второго. Надеюсь, на этот раз вы не оплошаете.

— Так точно! — Левандовский вытянулся по стойке «смирно», довольный тем, что начальник обошелся с ним не слишком сурово.

Настроение у майора было хорошее, он радовался, что хотя бы за одним из бандитов наконец захлопнулись двери камеры, кроме того, не мог по-настоящему злиться на своих подчиненных, которые — он это понимал — сделали все, что в их силах. Просто сотрудникам милицейского участка в Ойжене больше повезло.

— Протоколы допроса, — добавил майор, завершая беседу, — возьмете у Эли. Пока Качаровский ни в чем не признается и отказывается давать показания. Вы, надеюсь, сумеете развязать ему язык и вырвете у него фамилию того второго, со шрамом. Но запомните: никаких нарушений законности.

— Ну что вы говорите, пан майор! — вознегодовал поручик.

— Дело в том, что Качаровский, едва его доставили, сразу же подал жалобу, будто в Ойжене его избивали. Оказалось, что один из милиционеров врезал ему дубинкой по спине, когда он попытался вырваться из рук конвоира, доставившего его в камеру предварительного заключения. Я не хочу, чтобы он опять валял дурака перед прокурором.

— Можете быть спокойны, пан майор. Ни один волос не упадет с его головы. И на допросе он выложит все, что знает. Уж как-нибудь я справлюсь с этим Пальчиком. Мы с ним, впрочем, хорошо знакомы. Сколько раз его ни задерживали, он всегда попадал ко мне и знает, что со мной шутки плохи.

— Пальчик? — удивился старший сержант. Местное цехановское хулиганье было ему малоизвестно.

— Так его окрестили друзья за маленький рост. Мальчик с пальчик, или просто Пальчик.

В своей комнате поручик принялся изучать протокол, подробно описывающий ход событий в деревне Кицин. Начальник милицейского поста в Ойжене, гордый тем, что ему удалось задержать опасного бандита, не преминул описать дело во всех подробностях, чтобы представить в особенно выгодном свете заслуги своих подчиненных и активность местного населения. Разумеется, не было забыто и его собственное участие в этом деле.

Левандовский прочитывал страницу за страницей и передавал их старшему сержанту. Таким образом они ознакомились с делом одновременно, поручик лишь немного опережал Хшановского.

О налете сообщалось следующее: вечером, часов около девяти, кто-то постучал в дверь квартиры заведующего магазином в деревне Кицин. Стефан Цурусь, полагая, что это кто-то из жителей села, открыл дверь. В квартиру вошли двое бандитов в масках. Один высокий, второй — пониже. Высокий сказал:

— Бери ключ и открывай магазин. Да не пытайся бежать, убью.

Перепуганный продавец исполнил требование. Уходя, второй бандит сказал жене Цуруся:

— Если хотите увидеть своего мужа живым — сидите тихо, из дома не выходите, присматривайте за детьми. Иначе… — налетчик выразительно провел ребром ладони поперек горла.

Заведующий жил рядом с магазином. Они перешли улицу и оказались у дверей лавки.

— Открывай! — послышалась команда.

Цурусь дрожащими руками подобрал ключи, открыл висячие замки. Они вошли внутрь.

— Не зажигай света!

Один из бандитов извлек из кармана электрический фонарик и осветил помещение.

Бандиты, очевидно, прекрасно ориентировались в обстановке, потому что маленький сейчас же полез за прилавок и извлек снизу массивную шкатулку, запертую на замок.

— Давай-ка ключ, — обратился он к продавцу.

— У меня ключа нет. Я забыл его дома, в пиджаке.

— Давай, иначе… — в руке у бандита блеснул нож.

-— Я могу его принести. У меня и правда его нет, — в доказательство своих слов продавец быстро вывернул карманы.

— Пойти мне с ним? — спросил низкий.

— Не надо. Обойдемся без ключа.

Высокий поднял лежавший возле печки железный прут, которым пользовались вместо кочерги, просунул прут в кольцо замка и крепко нажал на него. Затвор, щелкнув, раскрылся.

Бандит вынул из шкатулки банкноты и серебро, рассовал по карманам короткой стеганой куртки. Потом окинул взглядом магазинные полки. На самой верхней стояли бутылки со спиртным. Преступник взял одну, умелым движением вышиб пробку и передал своему приятелю.

— Выпей, согреешься. Только не слишком увлекайся.

Затем высокий открыл еще одну бутылку, отхлебнул несколько глотков водки и, вручив ее заведующему магазином, приказал:

— Пей! Да побыстрее!

— Я не пью, — лепетал перепуганный продавец. — У меня печень… сердце…

— Быстрее! — подгонял его налетчик.

Заведующий поднес бутылку ко рту, зубы его стучали о стекло.

— Пей! — низенький выразительно поднес нож к самому его носу.

Заведующий магазином давился, глотая водку. Бандиты следили, чтобы не пролилось мимо.

Когда спиртного осталось на самом донышке, высокий милостиво разрешил:

— Достаточно! Пожалуй, хватит с него, — обратился он к низенькому. — Теперь мы его тут и запрем.

Заперев двери магазина, налетчики быстрым шагом устремились за деревню, где проходила тропинка, ведущая к лесу. Отойдя подальше, они сдернули темные повязки, прикрывающие лица, и заспешили к лесочку, который раскинулся между двумя деревнями — Кицин и Войтковая Весь. Теперь они были вполне уверены в своей безопасности и безнаказанности. А между тем…

А между тем им ужасно не повезло. В тот момент, когда поступило известие о налете, в помещении милицейского поста находились четыре сотрудника. Сержант тут же выбежал на шоссе и задержал два грузовика. Один он направил в сторону Плонска, чтобы не дать бандитам уйти этой дорогой. Милиционер, вооруженный винтовкой и пистолетом, получил приказ открыть огонь в том случае, если бандиты не остановятся по первому требованию.

— Цельтесь как следует, — предупредил сержант. — Промазать не имеете права. На этот раз мы должны их схватить.

Второй грузовик с другим милиционером помчался по направлению к Войтковой Веси, чтобы перекрыть путь из Кицина.

Себе сержант Митецкий оставил самую опасную часть операции. Взяв одного подчиненного, он помчался на мотоцикле прямо в Кицин, опережая грузовик, который по его распоряжению должен был остановиться на перекрестке Плонского шоссе и проселочной дороги. Когда сержант въехал в Кицин. его там уже поджидали староста и Мариан Лабендский.

— Они, пан сержант, задворками направились в сторону Войтковой Веси, — сообщил молодой Лабендский. — Обогнули Кицин и вышли на дорогу. Минуты две назад.

— Хорошо, — обрадовался Митецкий. — Они тогда у нас в руках. Теперь им не уйти.

Он прибавил газу и на восьмидесятикилометровой скорости промчался через всю деревню. Еще издали он заметил огни какого-то мотоцикла, вынырнувшего из небольшого лесочка.

— Это они! — крикнул капрал Урбаняк, сидевший на заднем сиденье, — Видите?

— Вижу!

Митецкий увеличил скорость. Мотоцикл заплясал на обледенелой дороге. Но они неуклонно приближались к едущей впереди машине.

— В случае чего — стреляй!

Капрал вытащил из кобуры пистолет. Другой рукой он держался за пояс Митецкого. Оба милиционера были без шинелей. Боясь потерять драгоценные секунды, они выскочили из помещения милицейского поста в одних мундирах, хотя было не меньше четырех градусов мороза.

Мотоциклисты впереди, по-видимому, заменили погоню, потому что тоже прибавили скорость. Обе машины неслись в сторону Войтковой Веси.

— Тот грузовик уже должен быть на месте! — нервничал Митецкий. — Но, если даже он опоздает, мы все равно будем гнаться за ними по пятам сколько сможем.

Так они промчались километра три. Неожиданно впереди на дороге вспыхнул свет фар. Эго водитель грузовика давал знать, что дорога перекрыта.

Бандит, который вел мотоцикл, резко затормозил. Машина скользнула боком по льду, однако водитель сохранил равновесие. Оба преступника, соскочив на ходу, бегом бросились в лес. Капрал Урбаняк акробатическим прыжком выскочил из машины, поскользнулся, но не упал и с пистолетом в руке бросился за убегающими.

— Стой, стреляю! — на бегу выкрикивал он. — Стой!

Митецкий попытался затормозить. С противоположной стороны, от грузовика, что был метрах в пятидесяти, бежал еще один милиционер. Тогда, бросив мотоцикл прямо на ходу посреди дороги, сержант тоже ринулся в погоню.

Высокий бандит намного их опередил. Из-за деревьев его было плохо видно. Низенький значительно отставал. Сержант выхватил из кобуры пистолет и выстрелил, сначала в воздух, а потом в беглеца. После двух выстрелов низенький остановился и, видя, что ему не спастись, поднял руки. Урбаняк подбежал, схватил его за шиворот. Сержант, видя, что бандиту уже не уйти, погнался за вторым.

Однако лесок, хотя и небольшой, оказался довольно густым. Вдобавок здесь почти не было снега. Беглец укрылся где-то в чаще. Сержант вместе с подоспевшим милиционером начали прочесывать заросли. Полчаса спустя Митецкий отказался от дальнейших поисков.

— Легче найти иголку в сене, — заметил он. — Этот мерзавец или залез на дерево, или лежит где-нибудь в кустах и смеется над нами.

Ну один попался, он выложит все о другом.

Они вернулись на дорогу. Урбаняк с пистолетом в руке охранял задержанного. Демисезонное пальто низенького было пробито в двух местах. Третья пуля сержанта наверняка попала бы в цель.

— Я бы и так догнал его, — утверждал Урбаняк.

— Обыщите, — приказал Митецкий.

Милиционер обыскал бандита. В одном из карманов обнаружил черный дамский чулок, в другом — нож, немного денег, носовой платок. Там же оказалась пачка каких-то старых фотографий и паспорт на имя Зыгмунта Качаровского, проживающего в городе Цеханове на улице Освобождения.

— Где твой пистолет?

— У меня нет его. Чего вы от меня хотите? Гонитесь, стреляете! Что я вам сделал такого?

— Посмотрите-ка на него, — возмутился Урбаняк. — Какой невинный младенец! У меня просто руки чешутся.

— Только попробуй тронуть, — огрызнулся задержанный, он знал свои права.

— Успокойтесь, капрал. Отправляйтесь с ним в Кицин на грузовике.

А мы поедем за вами на моем мотоцикле и на том, который они бросили на дороге.

В Кицине, возле магазина, собралась толпа, которая увеличивалась с каждой минутой. Навстречу представителям милиции вышел староста.

— Поймали, пан начальник?

— Одного взяли, другой ушел.

— А мой муж? Где Стефан? — пани Цурусь подбежала к милиционерам. — Убили его, убили! О, бедная я, несчастная! — зашлась она плачем.

— Успокойтесь. Найдется ваш муж, — утешал женщину Митецкий. Только теперь он задумался над тем, что произошло с заведующим магазином.

— Пан начальник, — Мариан Лабендский протолкался сквозь кольцо людей, окруживших милиционеров. — Я следил за бандитами. Как вы приказывали. Они вышли из магазина и задвинули засов. Пана заведующего с ними не было.

— Люди! Спасите! Он там, несчастный, он мертв! Или умирает! — истерически выкрикивала пани Цурусь.

Митецкий подошел к дверям магазина. Они были закрыты и на задвижку, и на два висячих замка. Сержант осмотрел замки.

— У кого есть ножовка? — спросил он.

— У меня, — отозвался голос из толпы, — только дома.

— Бегите, принесите ее, — распорядился начальник милиции.

— А вы, Урбаняк, — добавил он, подходя к грузовику, в котором капрал с пистолетом в руке охранял бандита, — вы езжайте прямо на шоссе. На перекрестке захватите капрала Лятоха. Тот, второй грузовик отпустите, на этом доставьте нашу пташечку в участок в Ойжене. Посадите его в камеру под замок. Это тертый калач, терять ему нечего, так что будьте осторожны. Если он сбежит, даже подумать страшно, что с нами сделают.

— Будьте спокойны, начальник, — засмеялся Урбаняк. — Пусть только попробует!

Человек, принесший ножовку, принялся подпиливать замки. Митецкий вместе со своими помощниками встал у дверей.

— Никому не входить! — предупредил сержант. — Держитесь подальше отсюда!

— А смотреть можно? — сострил кто-то из крестьян.

— Смотрите, пожалуйста, только издали.

Наконец замки были удалены. Сержант осторожно открыл двери, нащупал выключатель и зажег свет. На полу посредине магазина плашмя лежал Стефан Цурусь.

— О боже! Он убит! — завопила жена заведующего и как львица рванулась к дверям.

Захваченный врасплох сержант не успел остановить женщину, и она с громким плачем упала на колени перед телом мужа.

— Не входить! Не входить! — капрал с силой отталкивал любопытных.

Митецкий осторожно приблизился к Цурусю и рыдающей над ним жене. Наклонился, чтобы рассмотреть раны и проверить, жив ли продавец, и тут уловил хорошо знакомый ему запах. Оглядевшись, он заметил рядом с «убитым» пустую бутылку. Он потряс Цуруся за плечо. Заведующий магазином с трудом приподнялся, сел, тряхнул головой и забормотал:

— Ну хватит! Больше не могу. Моя печень! Сердце! Смилуйтесь, паны бандиты… — проговорив все это, он повалился на пол, повернулся на другой бок и сладко захрапел.

Пани Цурусь мгновенно перестала рыдать.

— Ах ты пьяница! Нажрался как свинья! Да еще с кем? С бандитами. Я-то горюю, убиваюсь, а он в это время пьяный дрыхнет в лавке!

Она со злостью трясла мужа, стараясь привести его в чувство, но безрезультатно.

— Капрал, вынесите его из магазина, — распорядился Митецкий. — Ничего мы от него сейчас не добьемся. Пусть тащат домой, скорей протрезвеет.

Капрал немедленно исполнил приказание начальника. Два парня взяли бесчувственного продавца за руки и за ноги, жена, продолжая ругать на чем свет стоит пьяного мужа, поддерживала его голову. В таком составе маленькая процессия, к величайшей радости всех присутствующих, направилась к дому заведующего магазином.

Сержант внимательно оглядел помещение. Одна начатая бутылка водки стояла на прилавке, другая — пустая, валялась на полу. На прилавке стояла и открытая, со свернутым замком шкатулка. Она была абсолютно пуста. Все остальное, похоже, в полном порядке.

Митецкий не стал ничего трогать. Только подошел к полке, где лежали внушительных размеров замки. Выбрав два, побольше, он потушил свет и старательно замкнул двери магазина.

— Завтра приедет следственная группа, — объяснил он любопытным, — нам тут искать нечего.

Сержант записал имя, фамилию и адрес главного свидетеля Мариана Лабендского и предупредил, что ему придется давать показания в Цеханове. Он добавил также, что молодого человека, возможно, ожидает награда за активное участие в поимке бандита. Сержант поблагодарил и старосту.

— Мы сами схватили бы этих прохвостов, — объяснял староста, — но раз вы, пан сержант, боялись, как бы их не спугнуть, то мы с Марианом только следили, что они делают и куда побегут. Но чтобы наш Цурусь с ними так напился! Что-то тут нечисто.

— Да, что-то тут нечисто, — согласился сержант Митецкий.

Он хорошо знал заведующего магазином. Этот человек не прочь был пропустить одну-две рюмочки. Но так, чтобы разом выпить целую бутылку?..

Глава 13. Мальчик с пальчик дает показания

Поручик Левандовский прервал чтение дела.

— Идея напоить заведующего недурна. Пока его жена отважилась бы выглянуть на улицу, пока выломали бы дверь магазина, прошло бы больше двух часов. В этой кутерьме стерлись бы все следы. Кто знает, позвонили бы в милицию раньше, чем Цурусь протрезвеет?

— Хм, — пробормотал сержант Хшановский; видно было, что он не в восторге от протокола. — Конечно, Митецкий показал себя молодцом, но все-таки этот низенький не подходит для нашего дела.

— Вы, сержант, просто не можете ему простить, что он не женщина.

Сам Левандовский смирился с мыслью, что кто-то другой сцапал грозного бандита. Лавры останутся ему, если он сумеет задержать второго преступника. А уж это, несомненно, произойдет в скором времени.

Хшановский пропустил мимо ушей колкость молодого офицера. Оба снова принялись изучать протокол.

Сержант Митецкий, вернувшись в Ойжень, принял рапорт Урбаняка, который сообщил, что при доставке в камеру предварительного заключения Зыгмунт Качаровский пытался вырваться, но другой милиционер утихомирил расходившегося бандита, вытянув его по спине резиновой дубинкой.

— Давайте его наверх, — распорядился сержант, — снимем предварительные показания, а завтра отправим в Цеханов.

Зыгмунт Качаровский поведал сержанту наскоро сочиненную байку. Он был в Кицине, хотел вернуться в Цеханов. Остановил на дороге какой-то мотоцикл. Мотоциклист сказал, что тоже возвращается в город, и согласился подбросить Качаровского. Заметив погоню, они решили, что это какие-то бандиты, и пытались уйти от преследователей. Именно потому он, Качаровский, бросил мотоцикл и устремился в лес. Остановил его приказ: «Стой, стреляю!» Тут только он заметил, что гнавшиеся за ними — в милицейской форме. И сразу поднял руки вверх. В камере предварительного заключения один из милиционеров избил его, хотя он держался самым мирным образом и даже не помышлял о побеге. Владельца мотоцикла он не знает и никогда прежде не видел. И вообще он отказывается давать дальнейшие показания. Он требует, чтобы его немедленно доставили к прокурору, которому он хочет подать жалобу на работников милиции за избиение мирного гражданина.

— Ну как? — спросил Левандовский, — Побеседуем с этим Мальчиком с пальчик?

— Вы его допросите, — предложил старший сержант, — а я буду в роли слушателя. Вы хорошо его знаете. Если у меня возникнут какие-нибудь вопросы, я подам вам знак.

— Согласен. Сейчас сюда доставят этого субъекта.

Но допрос пришлось ненадолго отложить — в комнату вошла Эля и сообщила, что в секретариате ждут Стефан Цурусь и Мариан Лабендский. Им велел явиться в уездное управление сержант Митецкий из Ойженя.

— Отлично, — обрадовался поручик. — Пусть сначала войдет Цурусь. Я вижу, этот Митецкий не зевает.

— Конечно, — поддакнул Хшановский, — парень рисковал головой, сумел задержать бандита и, ясное дело, хочет, чтобы не забыли о его заслугах. Их всех должны наградить. Операцию они провели блестяще.

— Однако второй бандит ушел.

— Если есть один, второй найдется.

В комнату вошел смущенный Стефан Цурусь. Он прекрасно понимал, что сотрудники милиции, ведущие расследование, не могут не знать, в каком виде его вчера нашли в магазине.

— Садитесь, гражданин Цурусь, — поручик указал ему стул напротив себя. — Расскажите, как все это произошло.

— Я, гражданин поручик, не пью. И даю слово, не пил с ними. Они приставили мне нож к груди. Если б я не стал пить, они б меня прикончили. Следили, гады, чтобы я вылакал все до капли, а сами только чуть хлебнули.

— Спокойнее, спокойнее, дойдем и до того, как вы пили водку. Рассказывайте с самого начала. В каком часу это было?

— После восьми вечера, пан поручик. По радио как раз передавали «Последние известия». Я слышу — стучат. Решил, кто-то из соседей. Открываю… — И Цурусь обстоятельно рассказал о нападении на магазин.

— У них было оружие?

— Было. Я видел пистолеты. Они грозились, что убьют меня.

— Как они выглядели?

— Один высокий, в стеганой куртке. Низенький — в темном осеннем пальто.

— А лица?

— У высокого физиономия была чем-то обмотана — ни носа, ни рта не видать. А низенький натянул на голову черный чулок, так что лица вообще распознать нельзя было.

— А волосы?

— Черный чулок натянул, так что цвет не различить.

— А у высокого?

— Пожалуй, светлые.

— Светлые или, пожалуй, светлые?

— А кто его знает? Мне показалось, вроде бы светлые. Но со страху я не разглядывал. Они ведь уже пристрелили заведующую магазином в Малых Грабеницах.

— А лоб? Помните?

— Там должен быть шрам, — заверил Цурусь. — В газетах писали и люди говорили, что у того высокого на лбу шрам.

— То, что люди говорили, мы и сами знаем. Рассказывайте, что вы видели.

— Я особенно не присматривался. Известно, «человек со шрамом». Так его называют.

— Пан Цурусь, — не терял спокойствия поручик, — рассказывайте* пожалуйста, что вы видели собственными глазами.

— Я так испугался, что в глазах потемнело. И руки тряслись — не мог ключей удержать. Чуть не помер со страху.

— А денег в магазине было много?

— Нет, — ответил Цурусь, — только дневная выручка. Не помню кассовой ведомости, но народу в тот день много было. Словом, не больше четырех — от силы пяти тысяч. Как обычно. Я ежедневно сдаю деньги в банк. Один наш кицинский работает в Цеханове и каждый день отвозит выручку в сберкассу. Это у нас согласовано с уездным отделением волостного кооператива.

— И давно существует такой порядок?

— Больше двух лет. Как раз с тех пор, как начались эти налеты на магазины.

— Бандиты работали в перчатках?

— Да. У низенького были шерстяные, а у высокого кожаные. Новенькие, с иголочки. Я хорошо это помню, потому что он их снял, чтобы не испачкать, когда за кочергу брался… А как сорвал замок и спрятал деньги в карман, снова их натянул.

— Водку они пили тоже в перчатках?

— Кажется. У низенького бутылка чуть из рук не выскользнула.

К немалому изумлению Цуруся, поручик Левандовский не задал ему ни одного вопроса про то, как он, Цурусь, пил с бандитами, и только велел держать магазин под замком, пока милиция не проведет в нем тщательного осмотра, что, вероятно, будет завтра.

— Я и так без ревизии магазин не открою, — заметил Цурусь. Он хорошо знал все инструкции.

Мариан Лабендский подтвердил факты, изложенные в первом протоколе, составленном начальником милицейского участка в Ойжене. На крыльцо своего дома Лабендский вышел, чтобы проверить, не обманывает ли его «симпатия», живущая двумя домами дальше. Он высматривал, вернется ли она домой одна или с провожатым. Тут он заметил, как двое мужчин вошли к заведующему магазином, но сначала не заподозрил ничего дурного. Неизвестные появились со стороны Войтковой Веси. Никаких масок на них не было, иначе он сразу обратил бы на это внимание. Только когда они вышли на улицу вместе с Цурусем, паренек заметил маски на их лицах. Он догадался, что «человек со шрамом» и его приятель собираются очистить магазин.

— Большой шрам?

— Я не видел. Заметил только, что у них темные лица. У низенького даже что-то вроде хвоста болталось на затылке.

— А высокий был без головного убора?

— Да. Я помню, меня это удивило — в мороз без шапки. Он уже к Цурусю шел с непокрытой головой.

Когда свидетель покинул комнату, сержант заметил:

— На кочерге, возможно, остались отпечатки пальцев высокого. Ничем не умаляя заслуги Митецкого, хочу заметить, однако, что наше ликование Преждевременно. Эти двое — не те, кого мы ищем.

— Почему вы так думаете, сержант?

— Многое не сходится. Например, во всех предыдущих налетах низенький никогда рта не раскрывал. Не было также случая, чтобы бандиты пили водку на месте преступления или кого-то вынуждали к этому.

— Ну что ж, — усмехнулся поручик, — технический прогресс повлиял даже на преступников. Они осваивают новые методы одурманивания своих жертв.

— Кроме того, наши бандиты никогда не пользовались ножами. А Цурусь упорно твердит, что низенький угрожал ему ножом. У Качаровского не найдено пистолета, хотя по описаниям прежних налетов у обоих преступников имелось огнестрельное оружие.

— Мальчик с пальчик мог выбросить свой пистолет в лесу.

— Поищем, — согласился Хшановский. — Не понимаю, однако, почему он пистолет бросил, а черный чулок и нож оставил.

— Видно, не успел. Оружие было самой опасной уликой, поэтому он отделался от него в первую очередь. А потом его схватили.

— Могло, конечно, случиться и так, как вы говорите. Но у меня в запасе еще один убедительный аргумент, подтверждающий мою точку зрения.

— Какой же?

— А такой — в кассе магазина было всего четыре-пять тысяч, и, кроме того, они ежедневно сдают всю выручку в сберкассу в Цеханове. «Человек со шрамом», которому известны даже наши милицейские тайны, вдруг не знал того, что наверняка не секрет ни для жителей Кицина, ни для жителей самого Цеханова? Налет ради такой незначительной суммы совсем не в характере наших бандитов. А кроме того, на дворе еще зима, а мы установили, что зимой они не работают.

— Вы составили для себя, сержант, определенный стереотип и отвергаете все, что под него не подходит. Вы на опасном пути.

— Позвольте, поручик, пока осмотреть мотоцикл, брошенный бандитами? Я проверю покрышки. Помнится, на днях в наше отделение поступило какое-то донесение о краже мотоцикла в Дзялдове. Я хочу уточнить. Разыщу телефонограмму и сравню номера.

— Идите, Хшановский, и скажите, чтобы ко мне доставили Качаровского.

Когда дежурный милиционер привел низенького, офицер указал ему на стул.

— Садитесь, Качаровский, давайте побеседуем.

— Мне не о чем говорить, я ничего не знаю. Я невиновен.

— Естественно, — согласился поручик, — виновные вообще сюда не попадают. Уж такие мы нехорошие, что преследуем только невинных.

— Меня избили в Ойжене. Стреляли как в паршивую собаку.

— А вы, Пальчик, бегали по лесу просто так, чтобы подышать свежим воздухом? Верно?

— Я думал, за мною гонятся бандиты.

— Бедняжка! А скажите, что вы делали в Кицине?

— Ездил к знакомым.

— К каким знакомым? Может быть, к Цурусю?

— Я не знаю такого.

— Ну тогда к кому же? Вы, Пальчик, всегда такой разговорчивый, а сегодня вас прямо-таки приходится тянуть за язык.

— Я ездил к одной девушке.

— Ее фамилия?

— Фамилии назвать не могу. Она замужем. Муж убьет ее. если узнает.

— Скажите, — улыбнулся офицер, — я и не знал, Качаровский, что вы такой джентльмен. Готовы отсидеть десять лет, а может, даже «вышку» получить, но только не выдать возлюбленной. Браво!

— Пан поручик, на пушку вам меня не взять.

— А черный чулок вы прихватили с собой для того, чтобы поиграть в жмурки с этой замужней женщиной?

•— Не было у меня никакого чулка.

А как же он оказался у вас при обыске?

— Его наверняка подбросил мне тот милиционер, который потом избил меня. Такой черный.

— Чем же вы ему так не понравились?

— Он тоже приударял за этой, в Кицине.

— С вами, Пальчик, не соскучишься. Что вы еще можете мне рассказать?

— Я уже все рассказал. Отпустите!

Тут в комнату вошел Хшановский и молча сел в стороне.

— Не спешите, Пальчик. Когда-нибудь вас отпустят. Может быть, даже в феврале, только не этого года. Поговорим лучше о нападении на Цуруся.

— Ни о каком нападении я ничего не знаю.

— Послушайте, Качаровский, вам пошел уже двадцать пятый год, а вы разговариваете как ребенок. О дактилоскопии или об отпечатках пальцев не приходилось слышать?

Мальчик с пальчик молчал.

— Знаю, знаю, — продолжал поручик, — вы оба были в перчатках. Вы, Пальчик, в шерстяных, а этот ваш друг — в светлых, кожаных. Однако оба вы допустили глупейшую ошибку. Ваш дружок снял перчатки, чтобы их не испачкать, когда черной от сажи кочергой сворачивал замок на шкатулке с деньгами. Вы тоже сдернули перчатки, когда пили водку, потому что поллитровка чуть не выскользнула у вас из рук. Ничего удивительного. В шерстяных перчатках пить неудобно. Так что отпечатки пальцев остались на стекле. А у того другого — на кочерге.

Зыгмунт Качаровский слушал офицера с большим вниманием. По его физиономии видно было, что он силится припомнить подробности минувшего дня; наконец он засмеялся и, довольный, сказал:

— Неправда!

— Что неправда? Так было, Пальчик.

— Неправда. Я не снимал перчаток. Милиция, как всегда, врет.

— Снимал, снимал, дорогой.

— Не снимал. Нет на бутылке никаких следов.

— Хорошо, — согласился поручик. — Так и в протоколе отметим. «На вопрос следователя подозреваемый Зыгмунт Качаровский сказал, что при распитии спиртного перчаток не снимал». Все в порядке?

— В порядке, — поддакнул Мальчик с пальчик и тут лишь сообразил, что попал в ловушку. — Да я вообще там не был.

— Где вы не были? — Левандовский прикинулся простаком.

— Не был я в магазине, когда у Цуруся похитили деньги.

— А откуда вам известно, что у Цуруся похитили деньги, да к тому же именно в магазине? Ведь минуту назад вы заявили, что вообще ничего не слышали о налете?

Бандит, видя, что окончательно запутался, умолк. А немного погодя процедил:

— Я отказываюсь давать показания. Требую свидания с прокурором.

— Вы увидите его, обязательно увидите. Отказаться от дачи показаний тоже ваше право. Но подумайте, Качаровский, чего вы этим добьетесь? Кто поверит вашим байкам? Вас схватили во время бегства. Мотоцикл вы бросили на дороге.

— Это не мой мотоцикл.

— Правильно. Не ваш, — вмешался старший сержант, — потому что он украден в прошлый вторник в Дзялдове у Адама Томашевского.

— Я не крал.

Сержант подал знак поручику, что хочет задать вопрос. Левандовский кивнул головой. Хшановский достал из ящика стола несколько фотографий и положил их перед Зыгмунтом Качаровским.

г— Взгляните-ка на эти снимки.

Мальчик с пальчик взял в руки фотографии и стал внимательно их рассматривать.

— Узнаете?

— Кто это?

— Убитая Антонина Михаляк, заведующая лавкой в Малых Грабеницах, Смотрите внимательнее. Это ваша работа. Неважно, кто стрелял. Для суда это значения не имеет. Вы вместе участвовали в разбое, и отвечать за убийство будете оба. Это уж не шуточка вроде той, которую вы устроили с Цурусем, — заставили его вылакать поллитровку — это убийство. А вы знаете, что полагается за убийство?

— Это не я, — Качаровский побледнел.

— Не вы? Хорошо, тогда я прочту вам показания одной девочки — она видела вас, когда вы стояли и следили за продавщицей у окна лавки. «Один был высокий, а другой низенький… И весь черный… С черным лицом…» У высокого согласно показаниям свидетелей на лбу имеется шрам.

— Прокурор, — дополнил Левандовский, — вызовет на суд несколько десятков свидетелей, которые видели двух бандитов. Один из них — высокий, со шрамом на лбу, второй — низенький, с черным чулком на голове. На их счету свыше тридцати налетов. Свыше миллиона злотых государственных денег и сбережений частных лиц, а также убийство Антонины Михаляк.

— И вы собираетесь пришить все это мне?

— Никто тебе не собирается ничего пришивать, — в тон ему ответил сержант. — Ты сам себе пришиваешь это дело.

— Черт побери, — выругался Мальчик с пальчик. Только теперь он начал сознавать, в каком положении очутился.

— Если бы вы, Качаровский, сказали нам правду, а не эти байки о замужней женщине в Кицине и назвали бы вашего сообщника, это вам бы зачлось. А так вам придется отвечать за все сполна.

— Вы, поручик, хотите, чтобы я сыпанул? Со мной этот номер не пройдет.

— Можешь молчать. Мы его и сами найдем, ну хотя бы по отпечаткам на кочерге. Не станешь же ты утверждать, что твой дружок натянул новые перчатки для того, чтобы выпачкать их о кочергу? А ведь он уже сыпанул тебя. Сделал из тебя козла отпущения, велев напялить на голову черный чулок, чтобы ты смахивал на бандита, который пристрелил пани Михаляк. Впрочем, может, это ты ее прикончил?

— Нет, нет! — Мальчик с пальчик был насмерть перепуган.

— Ну так как же, Качаровский? — спросил поручик, берясь за авторучку. — Приписать тебе обвинение в убийстве?

Преступник опустил голову. С минуту длилось молчание.

— Я расскажу, как было дело. Когда я отсиживал полугодовой срок, помните, пан поручик, за что? За то, что мы прижали того старичка возле автобусной станции…

— Да, — вспомнил поручик, — Балаха. Сломали ему три ребра и разбили лицо, топтали его ногами. Вы похитили у него часы марки «Дельбана».

— Точно. Только это не моя работа, а Виктора. Я стоял в стороне. Потому суд и дал мне шесть месяцев, а ему целых четыре года. Я этого старика пытался спасти, наклонился над ним, а судья не поверил, и пришлось мне отсидеть в Элеке. Есть такая тюряга, у озера. Ее называют «пансионатом «Орбиса»{«Орбис» — бюро путешествий, занятое обслуживанием прибывающих в Польшу иностранцев. «Орбис» располагает широкой сетью пансионатов и гостиниц.}. Совсем даже приличная тюряга. Если и теперь что случится, устройте меня, пан поручик, по старому знакомству в этот «Орбис», а?

— Лучше расскажите о налете.

— Я как раз про это и говорю. В Элеке один заключенный отбывал пятилетний срок. Мы сидели вместе в камере. Болтали о том о сем. Я рассказал ему, что у нас, в Цехановском уезде, нашлись два таких малых, которые потрошат все, что подвернется под руку: магазины, ксендзов, почтовые отделения, а милиционеры только мечутся, высунув язык, и даже в… поцеловать их не могут.

— Послушайте, Качаровский… — в голосе поручика зазвучали грозные нотки.

— Так мы же там чесали языки. Этот Малиновский — он уже досиживал свой срок — как-то мне и говорит: «Только выйду на волю, приеду к тебе в Цеханов. Там небось так напуганы этими двумя, что запросто можно будет под них подделаться. Стоит прицелиться в кого-нибудь здоровым ключом вместо пистолета, и он тебе тут же выложит деньжата». Всякую чепуху мололи, а потом мой срок кончился, и я вернулся, а Малиновский еще остался.

— Когда вас выпустили?

— Двадцать пятого ноября. Можете проверить, как приехал, представился и повестку вручил…

— Что было дальше?

— Как-то в начале февраля ко мне явился этот Малиновский. Мы прилично выпили, и он вспомнил, что я ему рассказывал. «Провернем налет на магазин?» Мне не хотелось. Вы ж знаете, пан поручик, я человек тихий и ничего худого никому не делал.

— Знаю, знаю, — засвидетельствовал Левандовский, — четыре судебных приговора за хулиганство, а уж сколько приводов, и не сосчитать.

— Это случайно так получалось. Ну а Малиновский говорит: «Эх ты, сдрейфил!» Что мне оставалось делать? Я человек чести. Согласился. Мы решили, что для начала лучше всего провернуть дело в Кицине, потому что там магазин на отшибе, на самом краю деревни, а заведующий рядом, через дорогу живет. Мотоцикл обеспечил Малиновский. Я не знаю, где он его достал. И еще сказал, что после дела машину ту он на шоссе бросит, так как она «меченая».

— А пистолеты откуда взяли?

— Какие там пистолеты? — простодушно удивился Качаровский. — У меня в руках ничего не было. Нож я вынул только в магазине, когда Цурусь отказался пить водку и надо было страху нагнать на него. А у Малиновского была в руках небольшая черная трубка. Он взял ее из сумки с инструментом на мотоцикле. Но и трубка нам не понадобилась. Стоило Цурусю нас увидеть, как он сразу вежливо задрал ручки кверху. Чуть в штаны не навалил от страху. Не мог попасть ключом в замок. Пришлось ему помочь.

— У этого Малиновского шрам на лбу есть?

— Откуда?

— Он блондин?

— Черный, как цыган. Так его даже в тюряге звали.

— А чем он маскировал лицо?

— Тоже чулком. Но только не стал на голову его натягивать, а обмотал подбородок, рот и нос и заколол английской булавкой.

— Почему же он не натянул его на голову, как вы?

— Мы же хотели выдать себя за тех двоих, чтобы все гаврики дрожали от страха. Стоило только Цурусю крикнуть, и пропало дело. В этом Кицине народ злой. Нас на части бы разорвали, исколотили бы вальками так, что только мокрое место от нас осталось.

После этого Качаровский ответил на дополнительные вопросы старшего сержанта и поручика. Мальчик с пальчик уточнял отдельные детали налета, но основной своей версии уже не изменил ни на йоту. Когда его увели в камеру, Хшановский доложил поручику:

— Я проверил покрышки мотоцикла. Это совсем другая машина, не та, на которой охотились за мной.

Экспертиза обнаружила на кочерге отпечатки пальцев Вацлава Малиновского, всего лишь десять дней назад выпущенного из тюрьмы.

Варшавская милиция задержала Малиновского три дня спустя. Похищенные деньги он, конечно, успел промотать. На первом же допросе Малиновский признался во всем. Похищенный мотоцикл вернули законному владельцу.

— И все же я доволен, — признался старший сержант, когда через несколько дней они с Левандовским заканчивали расследование, чтобы передать его прокурору, — что Малиновский — это не наш «человек со шрамом».

— Да, у него неопровержимое алиби. Во время налетов он находился в тюрьме. И хотя исправительный дом в Элеке и называют «пансионатом «Орбиса», все же и там не принято выпускать заключенных «по увольнительной» на работу. А вы, сержант, радуетесь, что ваш дедуктивный метод и на этот раз не подкачал?

— Нет. Тут дело не в моем методе, а в том, что мы вложили в это дело такой огромный труд, вот-вот раскроем преступление, и вдруг оказывается, что все наши усилия впустую и разгадку приносит слепой случай. Это меня больше всего и злило.

— Не думаю, — откровенно признался Левандовский, — что мы, как вы выразились, вот-вот раскроем преступление.

— Не позже, чем через неделю преступники будут под замком.

— Сегодня не первое апреля, сержант.

— Знаю.

— У вас какая-то тайна, которую вы скрываете от меня?

— Нет. Правда, я выяснил кое-что, о чем, впрочем, мог бы и сам догадаться, изучая материалы дела с помощью дедуктивного метода. Увы, помешали пробелы в моем образовании: я не сумел на основе известных мне фактов сделать соответствующие выводы. Зато теперь я знаю, где кроется наша ошибка.

— Вы знаете, кто преступники?

— Еще не знаю, но догадываюсь, где их искать следует. Я хочу проделать сегодня один эксперимент, а завтра мы будем держать совет, что делать дальше.

Слова сержанта заинтриговали поручика, однако, несмотря на все его расспросы, Хшановский ничего больше не сказал. Он только настойчиво твердил, что не позже, чем через неделю, они завершат дело и посадят под замок убийц Антонины Михаляк.

Глава 14. Капитан Жвирский вступает в игру

На следующий день старший сержант Хшановский появился в городе позже обычного. Поручик Анджей Левандовский уже начал беспокоиться. Он знал, что сержант обещал сообщить ему сегодня какие-то сенсационные новости. Неужели снова что-нибудь стряслось? А что, если «человек со шрамом» сумел покончить с Хшановским?

Наконец ближе к десяти Хшановский появился в комнате в полном снаряжении: полушубок, на голове шлем мотоциклиста. Значит, он так спешил, что не успел раздеться внизу.

Однако изумление поручика возросло еще больше, когда сержант разделся и снял с головы шлем. На лбу у Хшановского, над левым глазом, вплоть до линии волос тянулся багровый треугольный шрам. Точь-в-точь как тот, столько раз описанный в документах дела со слов очевидцев. Темные волосы сержанта сменила белокурая шевелюра.

— Что вы… Что с вами… — бормотал Левандовский: — Эта отметина? Волосы?

— Шрам? Пустяки. — Хшановский был явно доволен произведенным эффектом. — Его рисуют «вишневкой» и коллодием. А смывается в минуту ваткой с ацетоном. Парик тоже снимается одним рывком.

— Рисуют? — повторил удивленный офицер.

— Да. Сам факт, что мы столько времени безрезультатно разыскиваем по всей Польше человека с таким шрамом, должен был давно натолкнуть меня на мысль, что для бандита это всего лишь средство маскировки. К сожалению, я не имел ни малейшего понятия о гримерной технике. Никто никогда меня этому не учил. И только в Варшаве известный актер Генрик Летинский преподал мне наглядный урок и даже снабдил всем необходимым. Кстати, парик надо возвратить ему как можно быстрее. Я обещал вернуть дня через два, но с этим Малиновским мы потеряли больше недели. Надеюсь, что пан Летинский не слишком рассердится.

— Шрам рисуется на лбу! — Поручик начинал понимать. — Это значит, что «человека со шрамом» нет в природе! Он лишь ловко гримируется. Бандитом может оказаться любой рослый мужчина.

— Может! — подтвердил сержант. — Но при этом он должен быть прекрасно осведомлен обо всем, что делается в Цеханове и в уезде, а также иметь свободный доступ в здание милиции. Ну и, кроме того, у него есть свой собственный мотоцикл или же он пользуется чужим, марки «SHL» с покрышками, слепки которых хранятся в нашем сейфе.

— Погодите минуточку, сержант. Только не смывайте этого со лба и не снимайте парик. Я сейчас вернусь, — поручик выбежал из комнаты.

Вернулся он вместе с капитаном Войцехом Жвирским.

— Капитан, взгляните!

— Что? — изумился капитан. — «Человек со шрамом»?!

— А теперь?

Хшановский одним махом сорвал с головы парик. Потом достал из кармана флакончик с ацетоном намочил ватку и провел ею по лбу. Шрама как не бывало.

— Понятно! — констатировал Жвирский. — Как это делается?

— Немного лекарства под названием «коллодий». Имея знакомство, его можно достать в любой аптеке. Кроме того, театральный грим, который именуется «вишневка».

— Коллодий? — повторил Жвирский. Это название было явно ему знакомо.

— Да, коллодий. Когда эта жидкость засыхает, образуется прозрачная, словно глазурь, пленка, стягивающая кожу, как при настоящем шраме, — сержант, преисполненный гордости, поучал офицеров.

— Коллодий… — капитан, вспоминая что-то, внезапно побледнел. — Чудовищно, — произнес он, обращаясь словно бы к себе самому.

Левандовский молчал.

— Боюсь, что мне известно, кто этот бандит.

— Я тоже боюсь, пан капитан.

— Я сам покупал ему этот коллодий, — прошептал Жвирский. — Мой друг, офицер милиции… Человек, которому я доверял больше, чем самому себе. Разговаривал с ним, показывал ему документы дела. Советовался…

Жвирский был совершенно убит тем, что представлялось ему теперь бесспорным фактом.

— Прошу вас, — в голосе капитана зазвучали твердые нотки. Он с трудом овладел собой. — Честное слово, я не собираюсь отнимать у вас заслуг в разгадке этого дела и разоблачении бандита. Но дайте мне разделаться с ним самому. Он оказался вероломным другом. Я занимался расследованием дела и, должен признаться, однажды даже сказал ему, что, если бы не отсутствие шрама, я прежде всего заподозрил бы его. Тогда мы от души посмеялись. Теперь я вижу, что он смеялся над моей глупостью. Оставьте его мне.

— Я сам хотел просить вас о том же.

— Он будет в Цеханове послезавтра. И обещал прямо с вокзала зайти ко мне на службу. Мы условились пообедать вместе с нашими девушками. Я приведу его к вам и сам скажу ему обо всем.

— Хорошо, — согласился поручик. — За эти два дня, я думаю, он от нас не сбежит.

— Надеюсь, что свои наблюдения вы держите в тайне?

— Разумеется, капитан, — заверил его поручик. — Только есть тут еще одно обстоятельство.

— Какое?

— Бандит уже покушался однажды на жизнь сержанта. Он устроил засаду на дороге. Просто натянул поперек шоссе стальную проволоку, а сам с пистолетом выжидал, спрятавшись за деревьями. К счастью, ему удалось только ранить Хшановского в руку. Но преступник может и повторить свою акцию. Тем более что ему нечего терять.

— Даже страшно об этом подумать.

— Не опасайтесь, пан поручик, — успокоил его сержант. — Я теперь осторожен. Второй раз он не застигнет меня врасплох.

— Не приезжайте завтра в Цеханов, сержант. А послезавтра явитесь днем и не один. Если вдруг преступник объявится в Домброве Закостельной, приказываю немедленно обезоружить его и посадить под замок.

Под мою ответственность. Если хотите, я дам вам письменное предписание.

— В этом нет необходимости. До этого, думаю, не дойдет. По-моему, вы оба ошибаетесь. Было время, когда и я подозревал его, но потом понял, что это не он. И мои подозрения пали на другого человека.

— Ни о какой ошибке и речи быть не может, — жестко повторил капитан Жвирский. — Я сам покупал ему коллодий. Он объяснил мне, что йодная настойка вызывает у него аллергию и он вынужден пользоваться иным антисептиком.

Прошло два дня. Около четырех часов двери комнаты Левандовского распахнулись, и вошли двое офицеров. Капитан Венецкий был, как обычно, в штатском платье. Жвирский в этот день облачился в мундир. Офицера Главного управления несколько удивила просьба друга заглянуть в комнату поручика, но он не стал отказываться.

— Прошу садиться, пан капитан Венецкий, — официальным тоном сказал Жвирский.

Капитан ошарашенно взглянул на приятеля. С каких это пор он стал звать его «пан капитан»? Венецкий так и остался стоять в нерешительности.

— Прошу вас садиться, пан капитан, — с нажимом повторил Жвирский.

Венецкий сел.

— Понимаю, — произнес он, — поручик Левандовский снова взялся за старое. Опять будете исследовать мой лоб в поисках шрама?

— В этом нет необходимости, пан капитан, — диалог происходил только между двумя офицерами, равными по званию, — такие шрамы рисуются на лбу с помощью коллодия и грима и удаляются ваткой, смоченной ацетоном. Напялить на голову парик тоже не так уж трудно.

—• Ты с ума сошел!

— Вспомните, капитан, кого вы недавно просили купить коллодий?

Хшановский, безмолвным свидетелем присутствующий при этой сцене, заметил, что Венецкий побледнел и руки у него слегка задрожали.

— Ерунда! Я просил тебя купить коллодий, потому что не выношу йодной настойки. С тех пор как я попал в аварию, у меня от нее аллергия.

— Я думаю, капитан, что прокурор или офицер по следственным делам Главного управления милиции проверит и это обстоятельство.

— Да вы что? — в голосе Венецкого нарастало беспокойство.

— Есть ли у пана капитана убедительное алиби? Хотя бы в одном случае. Например, в день покушения на сержанта Хшановского?

— Покушения на сержанта?

— Да, покушения. Сержанта Хшановского тогда легко ранили в руку. А вы, пан капитан, договорились встретиться со мной в пять часов, но явились после шести и были очень возбуждены.

— Я извинился тогда перед тобой и объяснил, что поссорился с Баськой.

— С Баськой? С помощником, натягивающим на голову черный чулок? Действительно великолепный свидетель. У нее и мотоцикл имеется, на котором ты так часто ездишь.

— Что за бредни!

— А разве это бредни, что Барбара работает на сахарном заводе в Цеханове и прекрасно знает, кто из крестьян, сколько и когда получает за сахарную свеклу? А ее зять, заведующий отделением связи, бесспорно, информировал о том, когда и в какую деревню направляются солидные почтовые переводы. А сестре Барбары известны секреты вкладчиков сберегательной кассы, снимающих с книжки большие суммы наличными. Очень странно: ксендз днем взял в сберкассе несколько десятков тысяч злотых, а уже вечером ему нанес визит «человек со шрамом». Пана капитана видели в тот самый день в Цеханове. А потом он на мотоцикле мчался вместе со своей ненаглядной.

— Это просто стечение обстоятельств.

— Слишком много этих стечений обстоятельств, — холодно заметил Жвирский.

— Ничего не могу поделать.

— Вы признаете свою вину?

— Войтек, ты не в своем уме. Прекратим эти шутки. Мы зашли слишком далеко.

— Эти, как вы выразились, шутки, могут быть прекращены при одном условии: представьте нам надежное алиби. Хотя бы только на два-три дня, когда произошли налеты.

— Вы все посходили с ума! — Венецкий все больше возбуждался. — Каким образом я могу представить алиби, когда дело идет о событиях не только многомесячной, но и многолетней давности? Я же не веду дневник.

— Итак, вы отказываетесь?

— Я не отказываюсь. Но и не могу это сделать. Мне неизвестны даже точные даты налетов.

— Идемте к майору. Начальник решит, как с вами поступить.

— Прошу вас, не поднимайте скандала. Дайте мне два-три дня, чтобы я мог доказать свою невиновность.

— Вы докажете ее офицеру по следственным делам или прокурору.

— Прошу дать мне три, ну, хотя бы два дня.

— Нет. Идемте к майору, — капитан Жвирский был неумолим.

— Я думаю, — вмешался сержант Хшановский, — мы должны предоставить пану капитану те два-три дня, которые он просит. Я уверен, что капитан Венецкий не предпримет попыток бежать, даже если он виновен.

Жвирский вопросительно посмотрел на Левандовского — поручик молчал.

— Это, — продолжал старший сержант, — позволило бы нам избежать ненужной огласки, если вообще возможно что-либо скрыть. Я поддерживаю просьбу капитана Венецкого.

— Понимаю, — согласился Жвирский. — Ну что ж, хорошо. Три дня. Но не минутой больше.

— Благодарю вас, сержант, — обратился капитан к Хшановскому.

— Прошу вас, капитан, воздержаться от таких штучек, как недавнее покушение на старшего сержанта. Предупреждаю, что я сдал в Главное управление милиции и майору запечатанные пакеты, содержащие обвинения против вас. Если хоть один волос упадет с головы кого-нибудь из нас, пакеты будут вскрыты. Я принял все меры на случай возможных неожиданностей.

Венецкий встал.

— Я могу идти? — сухо спросил он.

— Прошу вас, — капитан Жвирский распахнул двери.

— Вы были правы, дав ему три дня, — сказал он позже, обращаясь к сержанту. — Удастся избежать скандала. Я надеюсь, у него хватит мужества пустить себе пулю в лоб.

— Нет, — возразил сержант, — он не покончит жизнь самоубийством. Он ведь невиновен. Должен признаться, именно я в свое время изложил поручику Левандовскому свои подозрения относительно капитана Венецкого. Но теперь я уверен, что ошибался. У меня, правда, нет доказательств, но думаю, что нам сравнительно не трудно их получить.

— Каким образом?

— Алиби капитана Венецкого трудно удостоверить, однако алиби его невесты — другое дело. Офицер милиции, да к тому же из Главного управления, всегда может выскочить из учреждения под каким-нибудь предлогом. Другое дело — простая служащая на сахарном заводе. Мы знаем, когда и какие налеты были совершены днем до полудня или вскоре после полудня. Чтобы участвовать в них, она должна была бы покинуть свою контору еще раньше. Через проходную нельзя пройти без пропуска или не пробив часовой карты. Кроме того, такие уходы с работы не могут остаться незамеченными. Эти случаи запоминаются.

— Имеется еще слепок покрышки мотоцикла. Надо сейчас же сравнить его с покрышками ее мотоцикла, — напомнил Левандовский.

— Не надо, — жестом остановил поручика сержант. — Я уже сравнил. У нее даже не «SHL». Я проверил это в тот день, когда капитан Жвирский сообшил нам, что покупал коллодий для Венецкого. Мне казалось, что лучше сделать это до разговора с ним. Хотя должен признаться я тогда уже перестал его подозревать. Просто, сопоставив факты, увидел, что наши подозрения безосновательны.

— Я был бы счастлив убедиться в этом, — неуверенно произнес капитан Жвирский. — Но боюсь, Венецкий — единственный человек, против которого все улики.

— Чисто внешнее совпадение. Действительно, благодаря посредничеству своей девушки капитан мог знать о различных финансовых операциях почты, банка, сберкассы и сахарного завода. Однако, если б капитан получал сведения из всех этих источников — через ближайших родственников, у них, в конце концов, должны были бы возникнуть подозрения. Ведь преступники осуществили больше тридцати налетов. Тогда уж надо полагать, будто вся семья невесты — одна бандитская шайка, а это слишком рискованный вывод. Кроме того, им было б легче похитить деньги на почте или инсценировать ограбление банка. Одно такое ограбление принесло бы им больше, чем целых два года удачных налетов. Ведь начальнику отделения связи проще простого достать оттиски ключей от сейфов и входных дверей. Он знает систему сигналов, и он легко бы нашел способ обезвредить сторожа. Вероятно, бывают такие дни, когда в сейфе на почте хранится свыше миллиона злотых. То же самое и в сберкассе. Совершить там налет один раз, к тому же с сообщником, конечно же, менее рискованно, чем тридцать налетов в разных местах, хотя, с другой стороны, действовали в основном, в деревнях, а там риску меньше, чем в городе, где много свидетелей и оперативнее реакция милиции, однако в деревнях случайный провал не исключен.

— Но Венецкий должен. — не сдавался Жвирский, — представить мне доказательства своей невиновности. От этого требования я ни за что не откажусь.

— Вы правы на все сто, пан капитан, — согласился сержант. — Но мне кажется, капитан Венецкий без труда выполнит ваше требование.

Хшановский не ошибся. Оказалось, что два года назад, в августе, когда «человек со шрамом» совершил два денежных хищения, Венецкий проводил отпуск в Болгарии вместе со своей девушкой. У капитана Венецкого оказалось стопроцентное алиби. Капитана Жвирского обрадовало это известие, хотя он понял, что потерял друга, если не навсегда, то, во всяком случае, надолго.


* * *

— Ваше поведение во время разговора с Венецким, — заметил Левандовский, когда этот неприятный инцидент окончательно разъяснился, —• убедило меня, сержант, что вам известно, кто «человек со шрамом» и его сообщник.

— Сообщница, — поправил его сержант.

— Верно, — согласился поручик. — Ведь вы знаете, кто они?

— Знаю, — подтвердил сержант. — Метод дедукции помог мне установить это по материалам дела. Но мне нужны еще доказательства, которые бы окончательно подтвердили мои выводы. А их я могу получить только с вашей помощью. Могу я на вас рассчитывать?

— Разумеется. Хоть я и не знаю, чего вы хотите, но сделаю все, что в моих силах, — заверил его молодой офицер.

— Я должен просить вас о помощи в делах не совсем безупречных с точки зрения права. Но я не вижу иной возможности получить доказательства вины тех, кого я подозреваю. Но зато мы получим такие улики, что прокурор тут же выпишет ордер на арест бандитов.

— Соглашаюсь вслепую, так мне хочется упрятать их под замок. Но что вы задумали, сержант?

— Послушайте, пан поручик, — сержант непроизвольно понизил голос, — мы должны сегодня или завтра ночью произвести небольшую кражу со взломом. Кроме того, необходимо без формальностей, без протокола допросить некую дамочку и вытянуть из нее правду. Мне, вероятно, она ничего не скажет, возможно, она и майору не признается. Но я рассчитываю на то, что вы, пан поручик, найдете правильный подход, и она доверится вам и покается в своем мелком, впрочем, проступке.

— О ком вы говорите? Какая кража со взломом? У кого? — предложение старшего сержанта не так потрясло, как заинтересовало поручика, который никогда бы не заподозрил Хшановского в поступках, противоречащих букве закона.

Но, как выяснилось впоследствии, сержант очень точно рассчитал, как именно следует разыграть последний раунд схватки с бандитами.

Глава 15. Человек без шрама

Темной ночью две едва различимые человеческие фигуры крадучись приблизились к забору, отгораживавшему жилые постройки от заливных лугов, сбегавших к самому берегу Лодыни.

— Там злая собака, — шепнул на ходу один из «злоумышленников». Это был поручик Левандовский.

— Знаю. Я уже две недели ношу этому псу то колбасу, то еще что-нибудь. Даже на сахарную кость пришлось раскошелиться. А перед этим не устоит самый свирепый пес. Надо надеяться, мы подружились. Я и теперь несу ему угощение.

— Вы, Хшановский, могли бы сделаться неплохим взломщиком.

— Дело есть дело. А в заборе, — похвалился сержант, — я оторвал снизу две доски. Их можно раздвинуть.

Они подошли к забору и с минуту постояли прислушиваясь. Рядом послышалось злое ворчанье.

— На ночь его спускают с цепи, — констатировал поручик, которого мало радовало близкое знакомство с огромной немецкой овчаркой. — Только бы он не поднял тревогу.

Сержант тихонько присвистнул и, отодвинув доску, вполголоса позвал:

— Неро, Неро…

Собака еще раз гавкнула, но, признав своего, умолкла. Ее массивная голова высунулась в дыру в заборе.

— Хорошая собачка, хорошая, — сержант подсунул псу внушительный кусок колбасы.

Лязгнув крепкими челюстями, пес проглотил колбасу.

— Вот тебе косточка, — сержант протянул овчарке огромную кость с остатками мяса.

Накануне Хшановский попросил жену сварить бульон из говяжьих мозговых костей и никому не разрешил притронуться к этим костям. Даже любимцу детей псу Азору пришлось довольствоваться остатками обеда.

Неро тщательно обнюхал кость, словно проверяя, нет ли тут подвоха, потом захватил ее зубами и, помахивая хвостом, направился в свою будку. С этой минуты его больше не интересовало, что происходит во дворе. «Взломщики» пролезли через отверстие в заборе и устремились к длинному, узкому строению со множеством дверей. У каждого обитателя дома имелась во дворе своя клетушка.

— Вот эта, — указал сержант.

Поручик наклонился над замком.

— Большой, но обыкновенный, — прошептал он, — без «собачки». Пожалуй, справлюсь.

Он извлек из кармана несколько стальных прутьев, напоминающих ключи для консервных банок, и неторопливо, осторожно принялся манипулировать отмычкой.

— Эта не подходит, — буркнул он и взял другую. Только четвертая отмычка подошла — замок поддался. Сержант приоткрыл дверь и посветил в образовавшуюся щель электрическим фонарем.

— Да, здесь, — сказал он, пролезая в каморку.

Поручик вошел следом. Они прикрыли за собой дверь.

— А тут электропроводка, — заметил офицер. — Я нащупал выключатель.

— Свет лучше не зажигать, слишком заметно, фонаря достаточно. На всякий случай я прихватил огарок свечи.

— Этот? — спросил Левандовский. Свет электрического фонарика озарил видавший виды мотоцикл «SHL», а рядом другой — венгерскую «паннонию».

— Венгерский — это хозяина дома, — пояснил сержант. — Он держит свою машину здесь, его сарай забит углем.

Поручик достал из кармана большой кусок обработанной специальным раствором бумаги, расстелил лист на земле и прокатил по нему заднее колесо мотоцикла.

— Готово, — сказал он, поднимая бумагу с отпечатками протекторов.— Гасите фонарь, пора смываться.

— Еще мунутку, — сержант вплотную подошел к мотоциклу и осветил машину. Его заинтересовала табличка с номером на заднем крыле. — Любопытно, — пробормотал он, — какое-то странное крепление.

Внимательно обследовав штурвал мотоцикла, сержант указал пальцем на один из рычагов.

— А это что такое? — спросил он. — В моем «эсхальзе» этого нет, — и нажал на рукоятку.

— Смотрите, смотрите, сержант! — поручик схватил товарища за плечо, указывая другой рукой на табличку с номером, — она была черной. Номер исчез.

— Как это произошло? — сержант не мог понять «чуда».

— Это ее оборотная сторона, — пояснил офицер.

Хшановский снова нажал рычаг. Табличка неслышно совершила поворот вокруг своей оси. Номер, белые цифры на черном фоне. Сержант еще раз надавил никелированную рукоять — номер пропал.

— Ловкач, — произнес он с уважением, — простой, но очень остроумный фокус. Достаточно на черной стороне табло мелом или белой краской написать какой-нибудь номер, и можно манипулировать даже во время движения. Выехать под собственным номером, а вернуться с фальшивым. Теперь ясно, почему после каждого налета наш «человек со шрамом» возвращался на мотоцикле с разными номерами. А к своему дому подъезжал, вероятно, уже с подлинным. Однако пора возвращаться: Неро, пожалуй, уже приканчивает кость.

— Питаю надежду, что он еще занят ею.

Закрыв сарай на замок, «взломщики» вернулись восвояси той же дорогой.


— Вы меня вызывали, поручик? — в комнату заглянула Эля.

— Прошу вас, входите, садитесь. Собственно, я обязан вас официально допросить, — объявил Левандовский. — Но по отношению к друзьям такие формальности, наверное, излишни? Мы побеседуем, и все останется в этих четырех стенах. Тем более что речь идет о совершеннейшем пустяке. Поэтому я и решил просто поговорить с вами в отсутствие майора и его заместителя.

— Вы меня пугаете, — в голосе секретарши, однако, не чувствовалось никакого испуга. — Что за тайны?

Левандовский извлек из ящика стола папку и достал оттуда исписанный лист бумаги.

— Дело в том, Эля, — произнес он, всматриваясь в лист, — что в милицию поступила жалоба. К счастью, она попала прямо ко мне. Необходимо как-нибудь потихоньку замять это дело.

— Жалоба на меня?

— На вас. Эля. Жалобу подал один из местных огородников. Он пишет, что его жена днем такого-то числа, — поручик назвал ту самую дату, когда с цехановской почты крестьянину в Сарновой Гуре послали перевод на сто злотых, отправителем которого значился поручик Анджей Левандовский, — подкараулила трех хулиганов, швырявших камнями в стекла ее парников. Она тут же позвонила в уездное отделение милиции. Трубку сняла особа, которая назвалась «секретаршей начальника милиции». Однако никаких мер не было принято. Хулиганы продолжали спокойно колотить стекла, ни один милиционер так и не явился. Огородник требует наказания виновных и возмещения убытков.

Эля явно смутилась:

— Я абсолютно не помню такого звонка. Все поступающие сообщения я тотчас передаю дежурному офицеру или же просто переключаю на него аппарат. Тут какое-то недоразумение…

— Я тоже так подумал, — сказал поручик, — однако для порядка сверился по книге донесений дежурного офицера, а кроме того, переговорил со своим коллегой, который дежурил в тот день. Увы, вы не передавали ему такого сообщения. Боюсь, если майор узнает, разразится скандал, и прежде всего нагорит вам, Эля. Знаете, расследование, дисциплинарное взыскание…

— Но такого телефонного звонка в самом деле не было! Может, эта женщина набрала не тот номер?

— Я разговаривал с ней. Она утверждает, будто ей ответили: «Уездное отделение милиции, секретарь начальника».

— Но я же никогда так не отвечаю. Я говорю просто: «Отделение милиции».

— Это очень важная деталь, Эля. Вспомните хорошенько, может быть, вы в тот день вышли на улицу и оставили кого-нибудь у телефона. Так бывает. Ничего дурного тут нет. Может, приходила ваша сестра? Я сам несколько раз видел, что она подменяла вас. Она ведь тоже работает в милиции.

Эля внезапно покраснела.

— Я должна рассказать одну вещь, — прошептала она.

— Рассказывайте. Вы же знаете, как я к вам отношусь. Мне хотелось бы уберечь вас от неприятностей, но для этого необходимо знать правду. А мы, как я уже говорил, беседуем с глазу на глаз.

— Видите ли, я припоминаю, что действительно вышла тогда из канцелярии. Но всего на четверть часа. Добежала до аптеки — и назад.

— Вы неважно себя чувствовали?

— Нет. Но в аптеке как раз продавали пергидроль.

— Пергидроль? Что это за штука?

— Это перекись водорода. Она нужна для осветления волос, — пояснила девушка.

— Что вы, Эля? У вас такие прелестные белокурые волосы, все цехановские девчата вам завидуют.

— Это я не для себя, меня попросили купить целый литр. В аптеке, естественно, продают маленькими флакончиками. Ну а я… Вы понимаете?

— Ясно. Секретарше начальника милиции не откажут в подобном пустяке.

— Мне обещали, что, если я достану этого пергидроля побольше, мне вне очереди сделают «трапецию». Вы знаете, это та прическа, описание которой сержант Хшановский получил из Парижа.

— Понимаю. Вы побежали в аптеку, а тем временем у телефона дежурил кто-то другой. Было это, вероятно, в тот день, когда Старик и его зам отправились на конференцию к председателю уездного народного Совета. Помнится, ни один из них не вернулся в отделение.

— Да. Это было после трех часов дня. Почти все разошлись. Остались только дежурные. Я никак не могла найти кого-нибудь, кто бы подменил меня на несколько минут…

— Надо было оставить кого-нибудь из знакомых… — поручик старался облегчить девушке признание в ее невинном служебном проступке.

— Я так и сделала. Она сама предложила посидеть у телефона. Меня не было самое большее минут десять, ведь до аптеки отсюда рукой подать. А когда я вернулась, она сказала, что никто не звонил.

— Вероятно, забыла, обрадованная тем, что вам удалось достать пергидроль. Много вам отпустили?

— Я просила хотя бы литр, но фармацевт сказал, что не может. Обещал дать больше, когда они получат следующую партию. Но полбутылки я все-таки достала. А им бы и вовсе ничего не дали, — похвалилась Эля.

— Вот и хорошо, — поручик явно был доволен, — что вы так искренне рассказали мне все. Я поговорю с огородником и постараюсь убедить его взять назад свою дурацкую жалобу. Много ли он потерял? Несколько стекол стоимостью в каких-нибудь сто-двести злотых. Для него это пустяки. Да он за одни только гвоздики гребет по пятнадцать тысяч в месяц.

— Вы очень милы, поручик, и я вам страшно благодарна. Если бы это дело попало в руки другому офицеру, мне бы здорово влетело! Майор бы этого так не оставил.


— Ну, что новенького? — приветствовал начальник уездного отделения милиции двух своих сотрудников, которые явились по делу «человека со шрамом». — Как поживает ваш дедуктивный метод?

— С ним все кончено, гражданин майор, — сержант был таким службистом, что, если ему приходилось сидя давать отчет своему начальнику, казалось, даже сидит он по стойке «смирно».

— Как это кончено?

— Пан майор, — не без некоторой торжественности начал Левандовский, — мы как раз завершили следствие. Я должен откровенно признаться, что моя заслуга тут невелика. В основном дело довел до конца сержант Хшановский.

— Что? Вы нашли «человека со шрамом»?! И говорите об этом так спокойно?

— Так точно. Сержант знает об этом, по крайней мере, уже недели две, но он все искал необходимые доказательства. Теперь мы эти доказательства получили.

— Послушайте, Левандовский, перестаньте трепать мне нервы. Докладывайте!

— Пусть лучше докладывает старший сержант. Моя роль тут самая незначительная.

Чувствовалось, что терпение майора на исходе. Он метнул взгляд на Хшановского.

— Говори наконец!

— Слушаюсь, пан майор… Когда пан майор разрешил мне заняться этим делом, я сразу понял, что тут необходим богатый жизненный опыт, знание жизни и женщин.

— Женщин?

— Так точно, пан майор, женщины в этой истории сыграли главную роль. Я чувствовал, что сумею разгадать эту загадку. Я ведь человек бывалый. А двадцать с лишним лет работы в милиции тоже кое-чему научили. Со многим довелось сталкиваться за это время.

— Знаю, знаю, — согласился начальник милиции. — Вы, Хшановский, принадлежите к старой милицейской гвардии.

— …Большую поддержку оказал мне поручик Левандовский. Я думаю, он не обидится, если я скажу, что сначала он принялся за ведение следствия безо всякой охоты. Он слишком молод для этого дела, ему не хватало житейского опыта. Зато у него имеются профессиональные знания, которых недостает мне. А помимо всего этого мне помог счастливый случай. В театре благодаря любезности Генрика Летинского я узнал, что сделать шрам на лбу легче легкого. И тут краеугольный камень нашего следствия — поиски человека с особыми приметами — рухнул. Стало ясно, что бандитом может оказаться любой житель Цеханова при одном лишь условии.

— Каком же именно? — прервал майор, заинтригованный донельзя.

— При условии, что он великолепно знает обо всем, что происходит в нашем городе, не исключая сведений, поступающих из здания уездного отделения милиции. Когда я уяснил это, остальное оказалось детской задачкой.

— Вы, Хшановский, намерены довести меня до инфаркта.

— Так точно, пан майор! То есть нет… — запутался бедный сержант. — Я вовсе не хочу, чтобы вы, пан майор, заболели. Я только обращаю ваше внимание на то, что ключом к решению загадки оказался ответ на вопрос: как это «человек со шрамом» знает обо всех тайнах города и даже о секретах уездного отделения милиции?

— Да, действительно, — пробормотал майор.

— Тогда я решил составить список таких людей. Какой-нибудь офицер из нашего отделения? Нет, ему трудно было бы получить сведения из банка, с сахарного завода, из отделений связи. Ксендз или кто-то из его викариев? Ерунда, потому что на исповедь ходят только практикующие католики, да и те к разным ксендзам. Я исключил поочередно: официантов, сотрудников сберкасс, почтальонов и других почтовых служащих, а также работников сахарного завода. Все эти люди могли собрать обширную информацию, однако только в одной какой-то узкой области, а наши бандиты располагали полной информацией. В конечном счете остались только две профессии.

— Какие же? Вы говорите сплошными загадками!

— Я показываю, пан майор, каким образом дедуктивный метод позволил найти преступника. Я пришел к выводу, что это может быть или продавец или кто-нибудь из персонала в этом громадном САМе.

— Почему?

— В САМ заглядывают почти все жители. Здесь производят закупки и работники милиции, и рабочие с сахарного завода, и с почты, и из сберкассы. САМ навещают и все приезжие. Всякий, кто выберется из деревни в Цеханов, обязательно завернет туда. По словам заведующей магазином, нельзя даже представить себе, чего только люди, посещающие магазин, не рассказывают ей самой и продавщицам.

— Это верно, — согласился начальник милиции.

— И все-таки САМ мне пришлось отвергнуть. И не только потому, что никто из его сотрудников, включая заведующую и кассиршу, внешне не походил на наших бандитов, а потому, что их сведения о делах милиции могли быть лишь случайными, отрывочными. Бандит же досконально знал, что происходит и что говорится в этом здании. Кроме того, никто из персонала САМа не мог войти сюда и заполнить бланк почтового перевода на машинке, стоящей в секретариате.

— Да. Это исключено.

— Осталась, таким образом, только одна профессия, представители которой всегда знают обо всем…

— Я вас… — рявкнул раздосадованный майор.

— Парикмахер, пан майор, — поспешно выпалил сержант, вытягиваясь на своем стуле.

— Парикмахер?! Кароль?

— Так точно, пан майор, — подтвердил сержант и продолжал: — Приходилось ли вам, пан начальник, сидя в парикмахерском салоне, слышать, о чем болтают женщины, когда их причесывают? Самые интимные секреты, о которых ни одна из них не рассказала бы ни мужу, ни матери, ни ксендзу на исповеди, она выложит тут же всего за каких-нибудь пять минут. А уж если сам парикмахер захочет что-нибудь специально узнать, ему ничего не стоит вытянуть из клиентки все нужные сведения. А ведь у Кароля причесывались все сотрудницы нашего отделения милиции и жены милицейских работников.

— Моя жена тоже, — майор был несколько смущен.

— И жена заместителя пана майора, — добавил не без некоторого удовлетворения Хшановский, — а также пани капитанша. И жена председателя уездного народного Совета, жена и дочь начальника отделения связи, сотрудницы сберкассы, жена…

— А вы, сержант, этой своей «трапецией» только увеличили Каролю число клиенток.

— Дело не только в клиентках. Прелестная Галинка стригла и брила мужчин. Не только женщины обладают длинным языком и с легкостью выбалтывают служебные секреты. Эта красотка, стреляя глазками, умела вытянуть из клиентов нужные сведения.

Поручик Левандовский вдруг так мучительно покраснел, что казалось, кровь вот-вот брызнет из его щек. К счастью для него, майор глядел на сержанта, продолжавшего излагать свои выводы.

— Стоило мне допустить, что Кароль и есть «человек со шрамом», как у меня все стало сходиться, как в удачном пасьянсе. Кароль часто похвалялся, что своему искусству он обучался в Варшаве на Театральной площади, у знаменитого Эвариста, который причесывал известных актрис. Такой мастер должен был до тонкостей знать гримерное дело. Впрочем, как сказал мне Летинский, Эварист начинал свою карьеру именно гримером в Народном театре. Ученик такого парикмахера, конечно же, зн|л, как делается шрам на лбу. И точь-в-точь такой, какой я видел в пьесе Александра Фредро «Два шрама». Парик для Кароля тоже не проблема.

— Это понятно.

— Однако необходимо было получить доказательства, которые подтвердили бы мою гипотезу. Кароль говорил мне, что собирается в недалеком будущем продать свою парикмахерскую и перебраться в Закопане, потому что наш климат ему вреден. У меня под Гевонтом живет старый друг. Когда-то мы вместе служили в милиции, а теперь он заведует там домом отдыха. Я написал ему, и он ответил, что на имя супругов Кароля и Галины Пшалковских в самом фешенебельном районе Закопане возводится великолепная вилла.

— Они супруги?

— Уже три года, то есть с того момента, как Галинка появилась в Цеханове, — пояснил сержант. — Я проверял в Варшаве в Отделе записей актов гражданского состояния. Несмотря на высокие заработки — парикмахерская Кароля, как известно, процветает, — стоимость такой комфортабельной виллы намного превосходит доходы супругов Пшалковских. Тем не менее и это было только косвенной уликой, а не доказательством вины. Однако и такое доказательство мы вместе с поручиком Левандовским наконец получили.

— Какое именно?

— Минувшей ночью мы проникли в сарай Кароля, там, где он держит свой мотоцикл. Мы его тщательно обследовали. Все сходится.

— Я узнаю все более интригующие подробности, — начальник милиции заломил руки. — Мои люди в роли налетчиков!

Однако в этом восклицании сержант уловил шутливые нотки и поэтому продолжал свой рассказ.

— Поручик Левандовский оказался профессиональным взломщиком. Ему понадобилось всего несколько секунд, чтобы открыть массивный замок. Мне бы пришлось, пожалуй, свернуть его ломом… В сарае Кароля мы обнаружили мотоцикл с той самой покрышкой, какая была на машине стрелявшего в меня человека. Кроме того, мотоцикл снабжен специальным рычагом, переворачивающим табличку с регистрационным номером. С одной стороны номер, с другой — черная поверхность, на которой можно написать мелом или краской все, что душе угодно. Одно движение передачи — и номер изменен, даже во время движения. Этих доказательств, пожалуй, достаточно. Остальное, надеюсь, даст обыск у бандитов.

— Да, это звучит убедительно, — согласился майор. — Однако вы не объяснили еще одну вещь: каким образом Кароль мог заполнить на моей машинке бланк перевода?

— О, это чепуха! — быстро вмешался Левандовский. — Печатал не он, а прелестная Галинка. Ведь она знает всех сотрудников милиции. Кто с нею не флиртовал… Она не раз под всякими предлогами появлялась в здании милиции. Я сам частенько видел ее здесь. Ей нетрудно было улучить момент хотя бы, когда секретарша понесет пану майору бумаги на подпись, а заполнение бланка почтового перевода — минутное дело. Даже если кто-нибудь и увидел бы ее за машинкой, он подумал бы, что Эля позволила ей что-нибудь напечатать.

— Вы правы, поручик. Я припоминаю, как-то, когда Галинка меня стригла, она обмолвилась, что ей требуется напечатать что-то на машинке. Возможно, я сам и посоветовал ей договориться с Элей и дать ей напечатать бумагу или же отстукать самой. Потом это начисто вылетело у меня из головы.

— Наверняка так и было, — поддакнул поручик, довольный, что ему удалось утаить маленький грешок симпатичной секретарши.

— Итак, — заключил майор, —приступайте к последнему акту драмы, к аресту преступников. Прошу, однако, выполнить это задание быстро и четко. Не забывайте, что у них оружие и терять им нечего, и все же… А почему, кстати, они убили Михаляк? Это ведь единственное убийство на их счету.

— Очень просто, — ответил сержант. — За неделю до ограбления Михаляк приезжала в Цеханов. Побывала в САМе, устроила свои служебные дела и заглянула к парикмахеру. Как раз к Каролю — он скорее всего от нее и узнал, что в магазине скопилась крупная сумма денег. У Михаляк был великолепный слух. Она много лет пела в хоре, исполняла сольные партии в костеле и на разных торжественных вечерах. Она была артисткой-любительницей с отличным слухом и голосом, но без всякого специального образования. Когда замаскированный бандит велел ей отдать деньги, она, очевидно, узнала его по голосу и не сумела этого скрыть. На ее лице появилось выражение крайнего удивления, когда она догадалась, что под маской «человека со шрамом» скрывается парикмахер Кароль. Кароль понял, что он разоблачен, и выстрелил.


* * *

Два часа спустя бандиты уже сидели под замком. При тщательном обыске у них нашли пистолеты, запас патронов и черную маску. Что касается черных чулок, то в гардеробе прелестной Галинки они имелись в избытке.

Поздним вечером мужчина в потертом милицейском мундире сидел за столом и вполголоса читал: «Равнобедренная трапеция имеет основания А и В, А больше В…»

— Кацперек! — прервав занятия, крикнул он.

На пороге появился капрал.

— Слушаю, начальник.

— Кацперек, мне попалась чертовски трудная задача. Ты уже однажды растолковал мне ее, но за последнее время я ее подзабыл. Объясни-ка мне еще раз, ведь экзамен на носу, а мне до зарезу надо его сдать. Майор сказал: получишь аттестат — обязательно направлю тебя в трехгодичную офицерскую школу в Щитно.

Составитель Л. Беспалова

Художник И. Блиох

Предисловие Св. Бэлзы


З-35

Зарубежный детектив. Переводы. Ежи Эдигей. Человек со шрамом. — Патриция Мойес. Специальный парижский выпуск. — Герд Нюквист. Травой ничто не скрыто…

М., «Молодая гвардия», 1974.


384 с. с ил.


В сборник включены три детективные повести. Роман польского писателя Ежи Эдигея посвящен работникам следственных органов и милиции народной Польши. Английская писательница Патриций Мойес раскрывает атмосферу интриг и борьбы в редакции журнала мод. В романе норвежской писательницы Герд Нюквист рассказывается о нравах буржуазной обывательской среды.


З

70302-019 СбЗ

078(02)—74

СбЗ


ЗАРУБЕЖНЫЙ ДЕТЕКТИВ

Редактор С. Митрохина

Художественный редактор Б. Федотов

Оформление художника А. Гангалюки

Технический редактор Е. Михалева

Корректоры Л. Четыркина, Г. Трибунская, А. Долидзе


Сдано в набор 14/VIII 1973 г. Подписано к печати 22/1 1974 г. Формат 60Х901/гб. Бумага № 2. Печ. л. 24 (уел. 24). Уч.-изд. л. 31,8. Тираж 100 000 экз. Цена 1 р. 79 к. Т. П. 1973 г., № 194. Заказ 1385.

Типография издательства ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия». Адрес издательства и типографии: 103030, Москва, К-30. Сущевская, 21.


З

70302—019

078(02)—74

194—73


© Перевод на русский язык. Издательство «Молодая гвардия», 1974 г.


Оглавление

  • Глава 1. Урок математики
  • Глава 2. На месте преступления
  • Глава 3. «Это был черт»
  • Глава 4. Прическа «трапеция»
  • Глава 5. Старший сержант начинает расследование
  • Глава 6. Снова налет!
  • Глава 7. Визит к приходскому священнику
  • Глава 8. Встреча в «Ягеллонке»
  • Глава 9. Промах поручика Левандовского
  • Глава 10. Дичь и охотник
  • Глава 11. «Два шрама»
  • Глава 12. В западне
  • Глава 13. Мальчик с пальчик дает показания
  • Глава 14. Капитан Жвирский вступает в игру
  • Глава 15. Человек без шрама