Наблюдения, или Любые приказы госпожи (fb2)


Настройки текста:



Джейн Харрис Наблюдения, или Любые приказы госпожи

Посвящается Тому,

без чьих советов, поддержки и любви эта книга вряд ли была бы написана

Моя миссус, она часто говорила мне «Послушай Бесси, не называй меня миссус», особливо когда ждала священника к чаю. Миссус просила называть ее «мэм», но я всякий раз забывала. Сперва забывала случайно, а после забывала нарочно, просто чтобы посмотреть какое у ней лицо сделается.

Миссус заставляла меня писать про разное в конторском журнале. Она дала мне журнал, перо и чернила в самый же первый день. «Вот что Бесси, — говорит, — я хочу, чтобы ты каждый вечер записывала события дня в этом журнале, а я время от времени буду в него заглядывать». Понятно, прежде она выяснила что я умею читать и писать. А как выяснила, вся прям так и просияла, словно потеряла пенс, а нашла аж полшиллинга. «О! И кто же тебя обучил грамоте?» — спрашивает. Я ответила, мол, моя бедная покойная матушка. Здесь я соврала, мать моя была жива-живехонька и наверняка по обыкновению мертвецки пьяна, да она и в трезвом-то состоянии только и умела, что кое-как накорябать свое имя на судебной повестке. Впрочем, она всегда была в пьяном образе, когда не спала. А когда спала, находилась в сонном беспамятстве.

Но погодите. Я забегаю вперед. Давайте-ка я начну поближе к началу.

Часть первая

1 Я нахожу место

Года эдак три-четыре назад мне явилась надобность покинуть Глазго, и я топала по Большой дороге уже часов пять, когда вдруг увидала слева проселок и указатель с надписью «Замок Хайверс». Надо же какое совпадение, ведь я пустилась в путь через всю Чортландию, чтобы поглазеть на Эдинбургский замок, а может даже получить там работу и как знать выйти замуж за молодого аристократа или принца. Мне было всего пятнадцать, будущее рисовалось в розовом свете, и я собиралась найти место в каком-нибудь благородном доме.

Вдобавок за мной вот уже битый час тащился попутчик, мальчишка из горцев, примерно моего возраста. Он возвращался от зубодера и чуть не поминутно оттягивал нижнюю губу, чтобы показать дыру от вырванного зуба. Мне до смерти надоел прилипчивый малый со своими ухмылочками и дурацкими вопросами «а куды ты идешь? а где живешь? а как тебя кличут? а не хошь поваляться со мной?» и все в таком духе. Я наврала с три короба надеясь от него отвязаться, но он пристал ко мне как лошадиный навоз к башмаку уличного метельщика. Если я замедляла шаг, он тоже замедлял, если я прибавляла ходу, он тоже прибавлял, если я останавливалась поправить шаль или поудобнее перехватить узелок, он — вы подумайте! — стоял руки в карманы и пялился на меня. Пару раз у него встал штыком, под портками видать. И ноги у него были грязнущие.

Надо признаться мое желание свернуть с Большой дороги объяснялось еще одним обстоятельством: навстречу нам ехали два верховых полицейских. Важные птицы судя по виду. Я заприметила всадников еще пять минут назад, их котелки да большие пуговицы, и сразу стала соображать, как бы эдак убраться с большака чтоб не пришлось бежать через поле и перепачкаться по уши.

Ну, я остановилась и повернулась к джоки.[1]

— Мне туда, — говорю и тычу пальцем на указатель «Замок Хайверс».

— Я с тобой, — заявляет малый. — Ты состряпаешь мне ужин. А опосля мы поделаем детей.

— Здорово придумал, — говорю, а когда он подступил вплотную ко мне собираясь поцеловать, я прихватила его за причиндалы и слегка выкрутила. — Детей поделаешь без меня. Отвали и погоняй в кулаке.

И пошла себе по проселку. Джоки потащился было за мной, но я его отпихнула, еще раз послала куда подальше и с размаху наступила на босую ногу. На том мы с ним и расстались, по крайней мере на время.

Тропа к замку, обсаженная буками, вилась вверх по склону холма. Стоял сентябрь, но необычайно теплый — к счастью для меня, поскольку верхней одежи у меня не имелось. Примерно через минуту я услыхала глухой стук копыт по земле и обернулась на Большую дорогу. Двое верховых на рысях проскакали мимо, направляясь к Глазго. Даже головы в мою сторону не повернули. Ура, воскликнула я про себя, пронесло слава тебе господи. Я всегда говорю, на глаза служителям закона лучше лишний раз не попадаться.

Благополучно избежав встречи с полицейскими, я решила быстренько глянуть на замок, а потом найти ночлег, пока не стемнело. У меня за душой было всего-навсего шесть леденцов «пармские фиалки» да два шиллинга, и одному богу было ведомо когда я раздобуду еще — так что о найме комнаты помышлять не приходилось. Но я надеялась отыскать амбар или сараюшку, где можно будет преклонить голову на несколько часов, а с рассветом продолжить путь в Эдинбург.

Не успела я сделать и трех шагов, как из-за поворота навстречу мне торопливо вышла рыжая деревенская девица примерно моих лет, в черном шерстяном платье и клетчатой шали. Она волокла за собой по земле сундучок на кожаном ремне. Несмотря на непонятную спешку она громко смеялась сама с собой точно малахольная. Самым примечательным в ней были щеки — такие шершавые и красные, словно она крепко прошлась по ним теркой для мускатного ореха. Я заступила девице путь и пожелала доброго вечера. Но она лишь расхохоталась мне в лицо и спотыкаясь пошла дальше к большаку, таща за собой сундучок. Вообще меня трудно удивить, но все же от деревенского люда ожидаешь поведения повежливей.

Дальше тропа круто поворачивала направо тянулась через поля потом снова подымалась по склону холма, и через десять минут я подошла к воротам поместного дома, окруженного редкими деревьями. Никакого замка я не увидала, зато увидала женщину, бегавшую по гравиевой дорожке и лужайке. Она носилась взад-вперед, размахивая руками и изредка хлопая в ладоши. Сперва я приняла ее за помешанную, но потом глянула за ограду и увидала, что она просто-напросто ловит свинью. Препотешное зрелище.

— Погодите, миссус, — говорю. — Я вам пособлю.

Вы когда-нибудь пробовали поймать свинью? Не такое простое дело, как вам кажется. Эта мерзавка заставила нас побегать кругами. Потом помчалась за дом, на задний двор, и мы за ней следом. Один раз я ее уже схватила, но негодная животина оказалась скользкой будто маслом намазанной и вывернулась у меня из рук. Я б навалилась на нее всем телом, но побоялась замарать красивое платье. А женщина все выкрикивала мне указания: «Живее! — вопит. — Держи, хватай!» Я поняла, что она англичанка. Англичан мне уже доводилось встречать допреж, а вот англичанок еще никогда. В конце концов мы загнали свинью в угол у курятника прогнали вдоль забора, а потом затолкали обратно в хлев и женщина с грохотом захлопнула дверь.

Пока она стояла переводя дух, я хорошенько ее разглядела. Лет двадцати семи на вид, с тонким станом, хотя в корсет вроде не затянута. Щеки разгорелись от беготни, но по лбу видать, что кожа у нее белая как сливки, без единой конопушки, ну чистый алебастр. Платье на ней шелковое, морского цвета, скорее синего нежели зеленого, и мне еще подумалось, что больно уж хорошо она одета для беготни за свиньями.

Отдышавшись наконец, женщина процедила сквозь зубы: «Подлая тварь». Я решила, что это про свинью, но она добавила: «Покажись она мне на глаза еще раз, я ее своими руками…» Она сжала кулаки, но не закончила фразу.

Перед моим умственным взором проплыла рыжая девица с сундучком.

— Вас кто-нибудь обидел, миссус? — спрашиваю.

Женщина недоуменно воззрилась на меня. Видать совсем забыла о моем присутствии.

— Нет, — говорит. — Дверь хлева осталась открытой. Наверное случайно. — Потом она нахмурилась и спрашивает: — А ты собственно из каких будешь?

Я смешалась.

— Из каких? Ну я… скажем так, служила домоправительницей у…

— Нет-нет, — перебила она. — Я имела в виду, не с гор ли ты родом?

— Конечно нет, — ответила я с величайшим возмущением. — Я и близко там не бывала. — Она все смотрела на меня, а потому я добавила: — Я ирландка по рождению. Но по убеждению теперь больше шотландка.

Похоже такой ответ устроил женщину.

— Ирландка значит.

Пока мы гонялись за свиньей, несколько прядей выбились у нее из прически, и сейчас она убирала волосы назад и закалывала шпилькой, задумчиво меня разглядывая. В глазах у нее хоть плавай, такие они огромные и светло-зеленые, точно морская вода над песчаным дном. Наконец она сказала:

— Так ты служила домоправительницей?

— Да, миссус. У мистера Леви из Хиндленда, что под Глазго.

— Никогда еще не встречала домоправительницы в столь ярком наряде.

Уголки губ у нее подрагивали, словно она вот-вот рассмеется. Должно полагать, на нее веселость напала при виде моего платья. Оно и впрямь было просто загляденье — ярко-желтое, с синими пуговками и белыми атласными бантиками на груди, правда уже не такое чистое как было с утра. Подол у него замарался и кружевная оборка оторвалась, а все потому, что мальчишка-горец разок таки повалил меня на землю и я чуть ухо ему не открутила пока он меня не отпустил.

— Я сейчас без работы, — говорю. — Мой мистер Леви, он у меня взял да помер, и я направляюсь в Эдинбург, хочу найти там место.

— Понятно. — Женщина скрестила руки на груди и обошла меня кругом, внимательно рассматривая со всех сторон. Когда она вновь встала передо мной, на лице у нее отражалось сомнение. — Полагаю, никакой работой, помимо сугубо домашней, ты никогда не занималась?

— На самом деле занималась, — говорю я, причем нисколько не лукавлю, ведь я много работала на улице, покуда мистер Леви не приютил меня.

Женщина кивнула.

— Что насчет коров?

— А что насчет них?

— Доить коров умеешь?

— О, само собой, — ответила я без малейшего колебания. — Коров, ну да, я умею доить коров, какие вопросы, я с пеленок коров доила.

— Хорошо. — Она указала на какие-то строения поодаль. — Там у нас ферма, «Мэйне». Сейчас можешь поесть-попить, а потом посмотрим как ты доишь коров.

— Только знаете, — быстро сказала я, — я уже давненько этим не занималась.

Но похоже, она не расслышала, потому как ничего не ответила, а просто провела меня через двор к водокачке и сняла с гвоздя жестяную кружку. — Вот, пей на здоровье.

Я выдула две полные кружки. А она все не сводила с меня этих своих глаз.

— Я поди немного разучилась обращаться с коровами, — сказала я. — Не знаю, поди навык потеряла.

— Ты голодна? — спросила она.

Я помирала с голоду, о чем и сообщила. Женщина указала на дверь дома.

— Там хлеб на столе. Возьми кусок.

— Вы очень добры, миссус, — сказала я и сделала как велено.

Кухня оказалась изрядного размера, но в каком жутком беспорядке — мама родная! На полу разлито ведро молока и рассыпан овес, у плинтуса валяются осколки заварного чайника. Черный кот, лакавший из молочной лужи, с воем метнулся прочь через другую дверь, едва меня завидел. Я осмотрелась вокруг. Камин не горел, но в нос шибал едкий запах гари. Сперва я подумала, уж не беглая ли свинья произвела погром. Но потом пригляделась внимательнее и увидала, что овес рассыпан не случайно, а тонкими полосками, образующими пять букв, из которых складывается неприличное слово, обозначающее женское срамное место. Я не стану писать его здесь, но тогда я подумала что на такое дело способна только страшно умная свинья.

Не обнаружив в кухне кухарки или служанки, я отрезала ломоть от овсяного каравая и жадно уплела, потом отрезала второй и принялась за него, а пока ела, отрезала третий кусок и спрятала за пазухой промеж титек. Хлеб был пресноватый, но я бы сожрала и оконную щеколду, до того оголодала. Уминая хлеб, я гадала трудное ли дело доить корову. Просто хватаешь выменные висюльки и дергаешь, бог ты мой, да я ж тыщу раз видала такое, когда болталась по рынку на рассвете. Девушка я городская, по мне так молоко приносят в ведре и наливают в чай. Я ведь даже не люблю молоко, и вот теперь из-за собственной глупой гордости мне придется выжимать его из коровы.

Я отрезала еще один кусок хлеба и сунула за пазуху про запас, а потом вышла из дома. Женщина стояла на прежнем месте, у водокачки.

— Ну наконец-то, — говорит. — Я уж думала, ты там заблудилась.

— О нет, миссус, просто хлеб ужасно вкусный, не хотелось глотать наспех.

На это она ничего не ответила, только фыркнула и прочь зашагала. Я поспешила за ней.

— У вас чудесный дом, — говорю. — Ей же богу, чудесный.

Но мои слова канули в пустоту, женщина даже головы не повернула, и мне ничего не оставалось как следовать за ней.

Мы прошли по тропе к фермерским постройкам, а там пересекли двор и зашли в большой сарай. В сарае оказалось полным-полно коров, штук двадцать, а двадцать коров это очень много, если подумать и даже если не думать. Вонища такая, что с ног сбивало. В дальнем конце коровника стояли и болтали две доярки с виду похожие на сестер, наряженные в несусветное рванье, грубые башмаки и полосатые фартуки. Я чуть не расхохоталась в голос. По моему разумению, они выглядели натуральными болотными бродяжками,[2] но я тогда была совсем еще девчонкой и считала, что в деревне решительно все заслуживает презрения и насмешки. Женщина подошла к ним и что-то сказала, а доярки обернулись и уставились через весь коровник на меня. Чепцы у них были потешные, но выражение лиц я бы не назвала дружелюбным. Я улыбнулась и помахала рукой, но ни одна ни другая мне не ответили. Глядя на такие кислые физиономии, любой почел бы за чудо, что у них здесь молоко не скисает каждый божий день.

Все это время одна из коров медленно пятилась на меня, пока чуть не прижала к стене своим огромным задом. Я бочком отступила в сторону, чтоб меня не расплющило в лепешку. Женщина воротилась с ведром в руке.

— До чего ж много у вас коров, миссус, — сказала я.

Она опять ничего не ответила, просто всучила мне ведро. Я посмотрела на него. Потом посмотрела на коров. Потом посмотрела на женщину.

— Как тебя зовут? — осведомилась она.

— Бесси меня звать, — говорю. — Бесси Бакли.

— Ну что ж, Бесси, давай. — Она поставила передо мной скамеечку и указала на одну из коров, ту самую что напирала на меня задом. — Берись за дело.

К моему огромному облегчению она не осталась стоять у меня над душой, а пошла обратно к Кислым Сестрицам, которые уже уселись и взялись за работу. Было слышно, как струи молока со страшной силой бьют в ведра. С минуту понаблюдав за доярками, я решила что премудрость невелика, и опустилась на скамеечку.

Но думаете, мне удалось выдавить хоть капельку молока? Черта с два. Я просидела казалось целую вечность с ведром в одной руке и огромной розовой титькой в другой. Титька была не моя, а коровья, и такая раздутая, что свисала чуть не до самого пола. Клянусь, я сжимала, тискала и мяла со всей силы, покуда у меня пальцы не заныли, но единственное, что вышло из коровы, вывалилось в клубах пара у нее из задницы и погубило бы мое платье, не успей я отпрянуть в сторону. В общем через двадцать минут я все еще сидела над пустым ведром.

Женщина вернулась, и на сей раз за ней по пятам следовали Кислые Сестрицы. Она заглянула в ведро и говорит:

— Ты же сказала, Бесси, что умеешь доить коров.

— Я соврала, — призналась я, жалея что вообще остановилась здесь пособить с чертовой свиньей.

Кислые Сестрицы позади хозяйки переглядывались с видом крайнего превосходства — ах какое безобразие, она сказала что умеет доить коров а на самом деле не умеет, ах она врунья, ну слыханное ли дело, и все в таком духе. Лицо у меня запылало, я вскочила со скамеечки. Я собиралась сказать «пожалуй, я пойду» и удалиться с гордо поднятой головой. Но видать я слишком резко вскочила. Вместо задуманной фразы я сказала «о черт» и кувырнулась в обморок. Я шмякнулась бы прямо в коровью кучу, кабы миссус не подхватила меня.


Сколько времени я пробыла в беспамятстве, не знаю, но когда я очнулась, из коровника меня уже вытащили. Я сидела на скамеечке свесив голову до самых коленок, а женщина, засунув руку мне за шиворот, распускала мой корсет. В такой позе я хорошо видела вырез своего платья и кучу хлебных крошек промеж титек. Мне пришлось скрестить руки на груди, чтоб они не высыпались.

— Тихо, не шевелись, — велела женщина, но ласковым голосом. — Ты лишилась чувств. Оно и неудивительно, когда у тебя корсет так туго затянут.

Немного погодя она разрешила мне выпрямиться, принесла кружку молока, зачерпнутого из ведра, и встала надо мной подбоченившись. Сгорая от стыда я маленько отпила из кружки, просто чтоб угодить ей. Едва у меня в голове прояснилось, я поднялась на ноги и сказала:

— Пожалуй, я пойду. Извиняйте, миссус.

Она лишь кивнула и махнула рукой — мол, ступай.

Я вышла с фермы и вернулась по тропе к особняку. Мой узелок лежал там, где я бросила, возле курятника. Только я собралась его поднять, гляжу — женщина возвращается за мной следом. Я вдруг вспомнила важное и крикнула:

— Миссус, а где здесь замок?

— Замок? — переспросила она. — Какой замок?

— Да там на дороге указатель, на нем написано «замок», ну мне и захотелось глянуть на него.

— А… — Она помотала головой. — Здесь нет никакого замка. «Замок Хайверс» — название поместья.

— Ну и ладно. — Я наклонилась за узелком. — Ничего страшного.

— ПОСТОЙ! — внезапно произнесла она.

О черт, подумала я, она заметила хлеб у меня за пазухой, сейчас мне достанется на орехи. Я выпрямилась. Женщина пристально смотрела на меня, склонив голову набок.

— Ты не сказала, что умеешь читать.

— Так вы ж и не спрашивали.

— Просто в голову не пришло. Я подумала… ну…

Она не договорила, но я и так поняла, что она хотела сказать, ведь я простая ирландская девушка, а потому все думали про меня одинаково.

Теперь глаза у нее блестели.

— Ну а писать ты умеешь?

— Само собой, — отвечаю. — Я пишу очень даже здорово.

— По-английски?

Я удивленно так глянула на нее.

— По-каковски же еще?

— Надо же! — говорит. — И кто тебя обучил грамоте?

Я на секундочку задумалась, потом сказала:

— Моя матушка, упокой господь ее душу! — и перекрестилась.

Женщина слегка отшатнулась с покоробленным видом. Видать крестное знамение не понравилось, даже англичанам оно не по душе.

— Подожди здесь, — говорит, и побежала к дому.

Я стояла, озираясь по сторонам. Что дальше, интересно знать? Наверное, она хочет, чтобы я ей что-то прочитала или написала письмо. Немного погодя женщина вышла из дома с листком бумаги в одной руке и пером в другой.

— Вот, пожалуйста. Покажи, как ты пишешь. — Она не собиралась верить мне на слово, и ее можно было понять, после истории с коровами-то.

Я взяла перо, уже обмакнутое в чернила, пристроилась с листочком к каменному цоколю водокачки и быстро накалякала несколько слов вроде «спасибо за хлеб, миссус, извините за криводушие» или что-то в таком духе. Слово «криводушие» я узнала от моего мистера Леви, потому и ввернула. Пускай я не умела доить коров, но я умела писать слова правильно и гордилась этим.

Женщина заглядывала мне через плечо. Я бы и больше написала, да чернила кончились. Я отдала ей перо и бумагу.

— Так-так, — говорит она и смеется весело-превесело. — А сколько же тебе лет, Бесси?

— Восемнадцать миссус.

Это ложью не считалось, поскольку про возраст я всегда врала. В любом случае насчет года и числа моего рождения имелись известные сомнения, у матери моей была слабая память на даты.

— Восемнадцать? — Она удивленно вскинула брови, а потом говорит: — Впрочем неважно. Я положу тебе четыре шиллинга в неделю, комната и стол бесплатно. Хочешь служить у меня?

— О господи, — говорю. — Нет-нет. Я хочу найти место в Эдинбурге, миссус.

Она рассмеялась.

— Ну зачем тебе теперь в Эдинбург? Ты можешь остаться здесь, а я позабочусь о тебе и стану платить четыре шиллинга и шесть пенсов в неделю.

— Но… я ведь не умею доить коров, миссус.

— У тебя есть другие способности. Тогда пять шиллингов, и я о тебе позабочусь, а еще выделю тебе в огороде участок, чтобы ты выращивала там все что захочешь.

Участок в огороде меня нимало не интересовал, о чем я и сообщила. Если мне чего и хотелось вырастить, так только капиталец покрупнее. Конечно особо рассчитывать на обогащение не приходилось. Пять шиллингов даже тогда были сущей мелочью, но я знала что больше пяти мне нигде не предложат, а здесь я по крайней мере вдали от всякого общества — в местных краях не то что общества, вообще ничего нет, только деревенские коровы да несколько угольных рудников. Вдобавок меня подкупило еще одно: слова «я о тебе позабочусь».

Я бросила взгляд на дом.

— А книжки у вас есть, миссус? В смысле с повестями и романами?

— О да. Целая уйма.

— Я люблю читать, — говорю. — Вот если б вы разрешили мне иногда брать книжки…

— Хмм… — Она вздохнула, пару раз прошлась взад-вперед и наконец, похоже, приняла страшно неохотное решение. — Хорошо, — говорит. — Доступ к книгам. И пять шиллингов в неделю.

— Идет, — кивнула я. И скажу честно, я сочла сделку выгодной.


Мы прошли в кухню, и женщина, ничего не сказав по поводу горелого запаха, ногой разметала овсяные зерна по полу, уничтожая выложенное из них слово. Потом она усадила меня за стол и принялась разъяснять мои обязанности. Список из них вышел бы длиной с руку, но все казалось ясно и просто, ничего странного или необычного. Скотина содержалась на ферме и за ней смотрели фермерские работники, но женщина сказала, что держит при доме несколько куриц и свинью, они у нее за домашних питомцев, и в мои обязанности входит кормить их. Я должна следить за чистотой и порядком в доме, стирать стряпать подметать полы вытряхивать коврики готовить чай. Каждый день разжигать все камины драить кухонную плиту и поддерживать в ней огонь. Чистить обувь выносить ночную посуду за хозяйкой и хозяином. Вдобавок, если у них будет не хватать рабочих рук, мне придется возить навоз в тачке и убирать камни с поля, а потом помогать укладывать эти же камни в ямы на другом поле — для отвода воды, пояснила она. Еще я должна ухаживать за огородом, а если вдруг у меня выпадет свободное время, я всегда могу заняться починкой и штопкой одежды. В общем, мне предстояло выполнять всю хозяйственную работу, какую только можно придумать, ведь меня брали служанкой на все руки, а такие трудятся не покладая рук. Хозяева держали фермерских работников, которые жили прямо на ферме или в лачугах за лесом, но я буду единственной домашней работницей. Женщина не упомянула только про дойку, и я спросила насчет нее.

— О, об этом не беспокойся, — говорит она. — Джесси и Мюриэл позаботятся о коровах. Тебе придется помогать им лишь в случае срочной надобности.

Это меня страшно позабавило. Интересно, что за срочная надобность такая? Я представила, как все в панике носятся взад-вперед, наперегонки спеша подоить коров. Помой кастрюли, Бесси! Сделай водоотводную яму! Не могу миссус я должна подоить коров — срочная надобность!

Женщина внимательно смотрела на меня.

— Надеюсь, ты не из праздных мечтательниц?

— О нет, миссус.

— Но может, ты ленива? Или капризна?

Я помотала головой.

— Вовсе нет.

— А может, ты… ну скажем, склонна к обману?

Здесь она меня поймала, с коровами-то я дала маху. Но признаваться я не собиралась.

— Нет, миссус, — говорю. — В обычных обстоятельствах нисколько не склонна.

Похоже она не поверила.

— Ну же, Бесси, признай правду.

Моя мать вечно повторяла, что я не признаю правды, даже если она подскочит ко мне вплотную и гаркнет «здрасьте».

— Ей же ей, миссус, я не врунья.

Я бы сплюнула в подкрепление клятвы, находись мы на улице, а так пришлось просто сказать через плечо «тьфу-тьфу-тьфу». Женщина прям вся передернулась, хотя непонятно, с чего так волноваться, когда кухня все равно в жутком беспорядке.

— Бесси, — говорит, — я не знаю, где ты воспитывалась, но в этом доме никогда больше так не делай.

— Извиняюсь, миссус. Но миссус, про коров я соврала потому лишь, что хотела вам понравиться.

Она тяжко вздохнула, потом спрашивает терпеливым голосом:

— Милая Бесси, а как ты обращалась к хозяйке на своем последнем месте работы?

— Да никак не обращалась, — отвечаю.

Она на меня глазами хлоп-хлоп.

— Просто там не было никакой миссус, только мистер Леви. Он был старый холостяк и служили у него лишь я да еще мальчишка один.

— О… — Она на секунду нахмурила брови. — Но я уверена, ты называла мистера Леви «господин» или «сэр» — разве нет?

— Ну вообще-то да. — Я так сказала, поскольку именно такой ответ ей хотелось услышать. — Он просил называть его «господин», точно. Господин то, господин се.

— Бесси, — говорит она, теперь очень серьезно, — я хочу, чтобы ты называла меня «мэм».

— Конечно, как прикажете, мэм.

Она с улыбкой кивнула.

— Так-то оно лучше. — Потом глубоко вздохнула и продолжила: — У меня к тебе еще одно поручение, Бесси. — Она выразительно округлила глаза, давая понять, что речь идет о деле чрезвычайной важности.

Потом подошла к высокому комоду и достала из ящика конторский журнал. Господи Исусе, подумала я, она хочет чтобы я вела счета, но обращается совсем не по адресу, писать я положим умею, но вот с арифметикой всегда была не в ладах. Однако я ошибалась.

— Вот, возьми. — Миссус сунула журнал мне в руки. — А теперь, Бесси, слушай внимательно. Я берусь обучить тебя всякой домашней работе. Но взамен хочу, чтобы ты каждый вечер улучала время написать в этом журнале обо всем, что сделала за день, с утреннего пробуждения до отхода ко сну, во всех подробностях.

Я взглянула на нее и спрашиваю слегка растерянно:

— Но зачем, миссус? То есть мэм.

Она даже бровью не повела.

— Затем, что такова моя воля, — говорит. — И учти, я нанимаю тебя только на этом условии. Не умей ты писать, я бы не взяла тебя в услужение. Не сочла бы нужным тратить время и силы на твое обучение — ведь ясно же, что ты ничегошеньки не умеешь по хозяйству.

С самой минуты, как я нацарапала несколько слов на бумажке, она чуть не прыгала от радости. Даже сейчас глаза у нее блестели, и она дышала часто. Я зябко поежилась, все-таки уже смеркалось и становилось прохладно.

— Время от времени я буду смотреть, что ты написала, — сказала миссус. — А когда испишешь весь этот журнал, я дам тебе другой. Все понятно?

— Да, мис… то есть мэм.

Я уставилась на журнал, у него была коричневая твердая обложка, а под ней уйма страниц в линейку, на таких удобно подсчитывать расходы на покупки. Не знаю сколько страниц, может целая сотня. Мне и за тыщу лет все не исписать. Миссус вручила мне давешнее перо, а потом говорит:

— Тебе нужны чернила, погоди минутку, — и быстро вышла из кухни, подолом платья выметая в коридор овсяные зерна.

Оставшись одна, я задалась вопросом, топят ли здесь вообще когда-нибудь и заглянула в камин. Тогда-то и стало понятно, откуда запах гари. Не знаю почему, но меня опять прошиб озноб. В золе лежал конторский журнал, в точности такой, как выданный мне минуту назад. С единственной разницей, что от него осталась одна только обугленная обложка. Я взяла свечу и наклонилась рассмотреть получше. Сблизи стало видно, что все страницы из журнала были вырваны и теперь превратились в горстку тонкой золы. Обложка была влажная, словно кто-то лил на нее воду, чтобы потушить огонь. Я осторожно откинула обложку и увидала внутри надпись детским почерком. Буквы наполовину сгорели, но я разобрала слова «принадлежит Мораг Сазерленд» и дату в июле, но без года. Кто она была, эта маленькая Мораг, и почему принадлежавший ей журнал сожгли? Я уже собиралась вытащить обгорелый переплет из камина, но тут услышала шаги в коридоре и быстро выпрямилась.

— Вот и я! — говорит хозяйка, появляясь в дверях. — Ну-ка, протягивай руки, Бесси.

Я сделала как велено, и она передала мне склянку с чернилами и еще одно перо, да с таким церемонным видом бог ты мой, будто приз вручала.

А потом, верная своему слову, дала мне книжку для почитать, она называлась «Холодный дом», и я понадеялась, что это не дурное предзнаменование. Миссус показала мне наклейку внутри обложки, черно-белую наклейку с картинкой: две дамы сидят под деревом, глядя в раскрытую книгу. По краю шла надпись «Библиотека „Замка Хайверс“». Она во все свои книги до единой наклеила такой ярлычок — небось думала, что так их воровать не станут.

Затем хозяйка повела меня в мою комнату. Она дала мне свечу, сама тоже взяла и вышла в коридор. По старому дому гуляли сквозняки, и трепетливое свечное пламя отбрасывало на стены огромные пляшущие тени. В переднем холле я мельком увидела стоячую вешалку, старинные напольные часы, потом из сумрака выступили лестничные перила.

Мы поднялись на второй этаж и прошли через широкую лестничную площадку. Все двери там были закрыты, ни в одну комнату не заглянуть, я даже расстроилась маленько, очень уж хотелось осмотреться здесь получше. В конце другого коридора, чуть поужее, мы повернули и поднялись по короткой лесенке в тесную мансардную комнатушку со скошенным потолком и слуховым окошком. В ней с трудом помещались кровать, стул да маленький буфет, и два человека уж точно не влезли бы, вот почему миссус осталась стоять снаружи, высоко подняв свечу, чтобы я хорошенько разглядела свое новое жилище. На такую крохотную каморку и двух глаз не надо, одним все охватишь мигом.

— Тут ты будешь спать, — говорит она.

— Очень мило, — отвечаю.

Кровать даже бельем не застелена, и на окошке ни занавески, ни хотя бы тряпицы какой. Я старалась не вспоминать свою чудесную комнату в доме мистера Леви на Краун-Гарденс, с белым мраморным камином, бархатными портьерами и всем таким прочим. Она осталась в прошлом, а прошлого не вернуть.

— В ближайшее время я буду есть с тобой на кухне, — сообщила хозяйка с таким видом, словно это большая радость для нас обеих. — Но конечно, когда мой муж вернется, мы с ним будем садиться за стол вместе, а ты будешь нам прислуживать.

— О, разумеется, — говорю. — А когда он вернется, миссус?

Она не ответила, улыбнулась только и спрашивает:

— В каком часу утра ты приступала к работе на своем последнем месте?

Я попробовала угадать:

— В восемь?

— Боюсь, здесь в деревне мы все ранние пташки, — сказала миссус. — Завтра изволь растопить камины и приготовить завтрак к шести часам.

Таким вот образом я — с двумя писчими перьями, двумя своими титьками, книжкой Чарльза Диккенса, двумя кусками хлеба и чистым конторским журналом — закончила свой первый день в богом забытой глухомани. Правда оказалось, что для меня день еще не закончился.


Хозяйка велела мне перед сном прибраться в кухне, только камин не трогать. Сама она ушла в свою комнату, оставив меня одну. Непривычная к такой работе, я провозилась целую вечность и поднялась наверх лишь в двенадцатом часу. Я слишком устала, чтобы распаковывать вещи, и потому просто вытащила из узелка ночную сорочку, а все прочее оставила до лучшей поры. Два ломтя хлеба я завернула в чистую исподнюю рубашку и спрятала в буфет, а после съела все шесть «пармских фиалок». Потом я разобрала постель и улеглась. Тюфяк был жесткий, но не бугристый, и покрывала вроде не грязные. Должно быть ночь была облачная, в небе не проглядывало ни единой звездочки. Я долго лежала без сна в глазу, ведь мне предстояло приступить к работе в пять и я страшно боялась проспать. В конце концов меня все-таки сморила дрема. По ощущениям я продремала всего пару минут, когда вдруг что-то разбудило меня. Я вздрогнула и открыла глаза. Надо мной стояла хозяйка в ночном белье, со свечой в руке. Она была в ярости, в совершенном бешенстве, лицо так перекошено, что кажется вот-вот треснет.

— Вставай! — прошипела она. — Вставай сейчас же! — Она сдернула с меня одеяла и несколько раз ударила кулаком по тюфяку. — Мне надо, чтобы ты через две минуты была внизу, Бесси. Не одевайся, живо вставай и спускайся вниз.

И она вышла прочь.

Боже святый, сердце мое застучало громче молотов преисподней, я прям увидела как оно прыгает в груди под сорочкой, когда засветила свечу. В первый момент я решила, что проспала. Глянула в окно — там по-прежнему тьма кромешная, ни проблеска зари. Может, уже половина шестого, или шесть, или даже восемь, я-то ведь не из ранних пташек, мне судить трудно. Я накинула шаль, не понимая, от страха или от холода у меня трясутся руки, и босиком спустилась в холл. Напольные часы показывали десять минут третьего, выходит я не проспала. Потом до меня дошло, почему хозяйка разозлилась. Она осмотрела каравай и обнаружила, что я отрезала больше одного куска. Ну все, сказала я себе, теперь ты точно попалась и завтра утром снова окажешься на дороге, без работы и даже без рекомендательного письма да еще с открученными ушами, потому что ты врунья и воровка и никогда в жизни не доила коров.

С тяжелым сердцем я открыла кухонную дверь и встала на пороге. Женщина сидела за столом, при свете лампы и двух свечей. Лицо у нее, еще недавно такое сердитое, теперь было безучастным, и она даже не взглянула на меня, все смотрела неподвижно в стену.

— Входи, пожалуйста, — промолвила она безжизненным голосом.

Я робко шагнула вперед.

— Простите меня, мэм.

Она резко повернула ко мне голову.

— За что?

— За то… — Я замялась. В конце концов, может она и не заметила пропажи хлеба, а разозлилась по другой причине. — За тот мой поступок, из-за которого вы осерчали.

— Осерчала? — переспросила она. — Я вовсе не серчаю. — Она широко улыбнулась, а потом снова отворотила лицо к стене и проговорила прежним неживым голосом: — Там на полке какао. А здесь в кувшине молоко. Приготовь мне чашку какао, пожалуйста.

— К-какао, мэм?

— Да, спасибо. Приготовь мне чашку какао, пожалуйста.

Эта внезапная перемена настроения, все эти «спасибо-пожалуйста» и безразличный голос озадачили меня до чрезвычайности. Я гадала, все ли госпожи такие, ведь мне было не с чем сравнивать, ну разве с моей матерью. Да уж, у нее-то настроение постоянно скакало, и ей ничего не стоило вытащить вас из постели посередь ночи, только уж точно не затем, чтобы истребовать с вас чашку какао — впрочем, про это я напишу позже.

— Слушаюсь, мэм, — сказала я и почтительно присела, сама не знаю зачем, никогда такой привычки не имела, просто так вышло, служанкам ведь положено приседать.

Потом я взяла со стола кувшин и поставила молоко греться. Тогда я еще не знала всего, что мне предстояло узнать в последующие недели, и меня удивило, что хозяйка не дает никаких указаний, хотя и наблюдает за мной со всем вниманием. Не произнося ни слова, она следила за каждым моим движением, и в свете лампы глаза у нее сверкали как у кошки. Пока молоко грелось, заниматься особо было нечем, но сесть я побоялась, а потому взяла тряпку и принялась для вида протирать полки.

Немного погодя хозяйка вздохнула и спросила:

— Что такое ты сейчас сделала? Минуту назад.

— Вы о чем, мис… мэм?

Она указала на место у двери, где я недавно стояла.

— Ты что-то сделала, когда стояла там.

— Да мэм, реверанс, — говорю, а сама думаю: «Ох черт, верно приседать-то не стоило, да что ж у меня все невпопад получается».

— А зачем ты сделала реверанс?

— Не знаю, мэм. Само как-то вышло.

— Понятно, — сказала она и часто поморгала. Сперва я грешным делом подумала, что миссус сейчас расплачется, но потом сообразила, что она наоборот чуть не лопается от радости. — Продолжай, пожалуйста, — наконец промолвила она и махнула рукой в сторону банки с какао.

Я взяла с полки чашку и размешала в ней порошок какао с чуточкой холодного молока, а после долила доверху горячего молока и хорошенько взболтала все ложкой. Затем я поставила чашку на стол перед хозяйкой, вместе с сахарницей. Внезапно она подалась вперед и сжала мои руки в ладонях, причем расплылась от уха до уха, просто удивительно как у ней лицо не треснуло.

— Спасибо, Бесси, — говорит. — Ты замечательная девушка. Я тобой довольна. Очень довольна.

— Всегда пожалуйста, — говорю.

Пальцы у нее были холодные, я хотела отнять руки, но она не отпускала и все смотрела с обожанием то на меня то на чашку.

— Выглядит восхитительно. Совершенно восхитительно. Лучше не бывает, и ты все так быстро и так ловко приготовила. Я горжусь тобой, Бесси. Какое же ты чудо! Спасибо тебе, спасибо, спасибо огромное.

Бог ты мой, это ж всего-навсего чашка какао.

— Не стоит благодарности, мэм. — Я не знала, куда деваться. — Изволите еще чего-нибудь?

— Да, — говорит она, вдруг посерьезнев. — Еще одно.

«Что еще? — подумала я. — Она ж совсем больная на голову». Наконец хозяйка отпустила мои руки, к огромному моему облегчению, и поднялась со стула.

— Сядь на мое место, милая, — велела она, и я послушно села. А она пододвинула чашку поближе ко мне.

— Ты так славно со всем управилась. Я хочу, чтобы ты это выпила.

Я посмотрела на чашку. Потом посмотрела на хозяйку.

— Я, мэм?

— Да, — кивнула она и спросила с легким беспокойством: — Ты любишь какао?

— Ну, — говорю, — я не особо обожаю молоко, но против какао ничего не имею.

— Прекрасно. Выпей, будь умницей, а потом отправляйся на боковую, тебе нужно хорошенько выспаться к утру.

Она порывисто протянула руку к моему лицу и я отшатнулась, но она только улыбнулась и легонько провела по моей щеке обратной стороной ладони. Потом погасила лампу, взяла одну из свечей и вышла прочь, не промолвив более ни слова. Спать мне совершенно не хотелось. Если мне не изменяет память, спать я пошла еще не скоро. Я долго сидела там одна, наблюдая как струйки пара поднимаются над чашкой какао и уплывают к свечному пламени.

2 Новая одежда и новые люди

По пробуждении я несколько секунд тупо смотрела в окно, потом с придушенным визгом выскочила из кровати. Солнце стояло высоко в небе, и даже я ни на миг не усомнилась, что пять часов давно минуло. Не умываясь, ничего, я лихорадочно натянула платье и бросилась вниз, на ходу закалывая волосы. Напольные часы в холле показывали начало десятого. Я проспала на целых четыре часа, мама родная, это наверняка рекорд какой-нибудь. Я убить себя была готова. Сидючи ночью над чашкой какао, я уже почти решила пойти дальше своей дорогой и попытать счастья в другом месте, потому как не лежало у меня сердце к хозяйственной работе. Но теперь, когда меня могли уволить в первый же день, я вдруг передумала, а такое со мной редко бывает.

Миссус находилась в кухне, наливала молоко коту в блюдце. Она была в простом сером платье и фартуке. Когда я вбежала, она подняла на меня глаза.

— А, Бесси. Надо понимать, ты хорошо спала.

Я подумала, она издевается, но у меня уже были наготове извинения и оправдания.

— Миссус, простите меня, я…

Она подняла руку, останавливая меня.

— Да-да, — говорит. — Ты очень поздно легла. Это целиком моя вина.

Я не понимала, насмехается она надо мной или как.

— Извините, мэм, я б не проспала, если бы…

— Успокойся, деточка, — перебила она. — Я решила дать тебе поспать сегодня.

— О…

— Все-таки ты с дороги, наверняка страшно устала, вдобавок расстроена из-за своего прежнего хозяина — ну, что он умер и все такое.

Я просто кивнула, сбитая с толку.

— Сегодня, Бесси, — продолжила она, — ты выполнишь кое-какую работу, но не требующую особых усилий. По-настоящему работать начнем завтра, когда ты хорошенько отдохнешь. То есть, — тут она пытливо на меня взглянула, — если ты действительно намерена здесь остаться.

Она улыбалась ласково, как добрая матушка из какого-нибудь романа. Ее глаза сияли, но в них угадывалось беспокойство. Я колебалась лишь секунду.

— Да мэм, конечно, я останусь.

— Хорошо, — сказала она с видимым облегчением. — Через минутку ты сможешь позавтракать. Но сначала займемся делом. Ты сейчас в корсете?

Я растерянно моргнула.

— Нет, мэм. У меня не было времени надеть его.

— Прекрасно. Значит тебе не придется его снимать.

С этими словами миссус достала из кармана мерную ленту и принялась обмерять меня с головы до ног, делая пометки на листке бумаги. Сперва я решила, что она снимает мерки для платья. Я по сей день помню в точности, какая у меня оказалась окружность груди и прочие размеры, но скромность не позволяет мне написать их здесь — скажем так, тогда у меня были просто великолепные формы. Сблизи я слышала запах ее духов, розового масла, а сквозь него пробивался ее собственный аромат, будничный и теплый. Сняв все обычные мерки, ну там грудь, талия и прочее, миссус измерила длину моей шеи и руки от локтя до плеча. Я не знала, что и думать, предположила лишь, что она замыслила какие-то особенные рукава и воротник. Потом она измерила длину моей ладони и всех пяти пальцев. Еще и перчатки, подумала я, вот здорово-то. Дальше она обхватила мерной лентой мою голову и записала «череп 21 и ½ дюйма», из чего напрашивалось предположение, что вдобавок ко всему у меня будет еще и шляпка, и хотелось верить, шляпка модная, а не какое-нибудь там соломенное старье. Затем миссус измерила длину моего носа, расстояние от лба до подбородка, между уголками губ и между глазами, а под конец расстояние от левой ноздри до левого уха и от правой ноздри до правого уха. Правду говоря, последнее меня озадачило и обеспокоило, но я была молода и тщеславна, поэтому испытала лишь облегчение, когда украдкой заглянула к ней в бумажку и увидала, что обе стороны моего лица имеют в поперечнике пять дюймов — будь цифры разные, я бы, наверно тотчас ушла из «Замка Хайверс» и поступила в балаган уродов Карни.

— Ну вот и все, — промолвила она, записывая на бумажку последние цифры.

— Позвольте спросить, мэм, — начала я, — а что…

Она махнула рукой в сторону горшка с кашей.

— Вон там возьми. А после завтрака будь добра собрать яйца в курятнике. Корзина в углу. Кстати, по какому адресу, ты сказала, проживал твой хозяин?

— Хиндленд, мэм, Краун-Гарденс, — ответила я и тотчас чуть язык себе не откусила, я ведь раньше не называла точного адреса, да и сейчас сболтнула потому только, что все еще ломала голову, зачем понадобилось обмерять мою физиономию.

— Краун-Гарденс, — повторила она, делая пометку на бумажке.

— Но вы ж не можете обратиться к мистеру Леви за моей рекомендацией, — быстро сказала я, — ведь он помер и дом пустует. — И секунду спустя добавила: — К сожалению.

Миссус сурово на меня взглянула.

— К сожалению — что? Что он умер или что я не могу обратиться к нему за рекомендацией?

— Ну… и то и другое, мэм, — говорю. — Простите покорно, мэм, но зачем вам все эти мерки?

Она улыбнулась.

— Из какой ткани твое платье? — спрашивает.

— Из шелка, мэм.

— Да, а какого оно цвета?

Я глянула вниз.

— Красного, мэм.

— А у тебя есть еще какие-нибудь платья помимо этого наряда и… гм… туалета, в котором ты была вчера?

Я помотала головой.

— Я так и думала, — сказала она. — Значит, тебе нужно новое платье, верно? Твои не годятся.

— Да, мадам, конечно. Но я имела в виду… ну, другие мерки.

Она непонимающе уставилась на меня.

— Какие еще другие мерки? — А потом развернулась и быстро вышла прочь со своей бумажкой.

Может, она вознамерилась нарисовать мой портрет и хотела узнать точные препорции или как там они называются. Пока я стояла в раздумье, миссус поднялась по лестнице в свою комнату. Интересно, подумала я, чем она там занимается, одна-одинешенька? Тихо стукнула дверь, потом наступила тишина, только где-то далеко уныло гудел паровоз, а совсем рядом урчал от голода мой желудок.

Повернувшись взять горшок с кашей, я ненароком глянула на камин и сразу увидала, что он вычищен и вымыт, а наполовину сгоревший журнал исчез.


Прежде чем отправиться в курятник за яйцами, я быстренько осмотрелась вокруг. С одной стороны от дома была конюшня, с другой — огород. Дальше по тропинке находилась ферма с коровником, где я побывала вчера. Сам дом стоял здесь, похоже, уже целую вечность, песчаниковые стены стали грязно-серыми от времени. Он был двухэтажный, с несколькими одноэтажными флигелями, с высокими дымовыми трубами и зубчатыми фронтончиками в виде крепостных башен. Судя по затейливой форме крыши, здесь имелись еще две-три мансарды навроде той, где располагалась моя крохотная каморка. Надо полагать, когда-то усадьба выглядела роскошно, но сейчас пришла в запустение. Стекла в некоторых окнах потрескались, краска на стенах где облупилась, где вздулась пузырями, все дорожки вокруг заросли сорняком. Не то чтобы я разбиралась в таких вещах, но у хозяев явно не хватало либо денег для ухода за домом, либо наемных рук.

С одной стороны я радовалась, что мне позволили поспать подольше, но с другой стороны, странное дело, у меня руки так и чесались взяться за какую-нибудь работу, причем желательно погрязнее и потруднее. Ну, я схватила корзинку и отправилась к куриному вольеру. Господи Исусе, я и не представляла, что несколько паршивых куриц могут так вонять. Оставалось единственно задержать дыхание, иначе я там и полминуты не выдержала бы. Вдобавок несколько яиц были извозюканы в помете, я чуть не сблевала. Но я собрала девять штук, не разбив ни одного, и задом наперед выползла наружу, хватая ртом воздух. Когда я повернулась — как вы думаете, кто там стоял во дворе с ухмылкой до ушей, засунув руки в карманы? Да не кто иной, как вчерашний джоки-горец. Я прям подскочила от неожиданности.

— Какого рожна ты приперся? — заорала я. — Ты что ж, засранец, следишь за мной?

Должна заметить, бранные выражения я допустила потому только, что своим внезапным появлением он напугал меня, чуть сердце не лопнуло, вдобавок я не слишком обрадовалась при виде приставучего малого, сопляку ведь еще и шестнадцати нет, а уже такой похотливец, каких свет не видывал.

— Расталдык твою тудыть, — говорит он, такая у них дурацкая присказка, у деревенщины шотландской. — Могу спросить то же самое.

— Отвали и сдохни, — говорю. — Дубина стоеросовая.

— Дубина моя вона где, — ухмыльнулся мальчишка и упер руки в боки, наставив указательные пальцы на свой шишак, воинственно торчавший под портками. Потом говорит: — Мож пойдем в амбар да покувыркаемся тама как муж с женой?

Он шагнул ко мне, и я швырнула в него яйцо, оно попало в подбородок, и желток потек на шарф и жилетку. Уморительное зрелище, я так и прыснула. Мальчишка вытер рукой подбородок, а руку обтер об штанину. Потом осклабился как малахольный и снова шагнул вперед. Я уже собралась запустить вторым яйцом, но тут увидела миссус, торопливо идущую к нам через двор, и сказала:

— Ну все, сейчас тебе достанется от хозяйки за нарушение владения.

Парень оглянулся посмотреть, кто там идет, потом запустил руки в карманы и принялся насвистывать, озираясь по сторонам с самым невинным видом.

— Миссус, — говорю я, — то есть мэм. Этот мальчишка пристает ко мне. Он притащился сюда за мной, и от него просто спасу нет.

Миссус посмотрела на него и спрашивает:

— Это правда, Гектор?

Гектор?

Малый хитро подмигнул мне, страшно довольный собой, вот мерзавец. Потом повернулся к миссус.

— Да нет же, миссус Рейд, — говорит. — Ничо подобного. Я просто спросил у этой нахалки, какого ляда она ворует ваши яйца, а она швырнула в меня одно.

И такую невинную физиономию скроил, прям святой праведник да и только. Ну и взъярилась же я.

— Врешь! — говорю, и еще много чего сказала бы, но миссус перебила меня:

— Гектор, это Бесси, наша новая служанка.

— Ох, да неужто? — Он удивленно так глаза вытаращил, хотя на самом деле нисколько не удивился, я притворщиков за милю чую. — Новая служанка, значит? Хорошо, хорошо. — И оглядывает меня с головы до ног, точно корову на торгах.

— Это Гектор, — говорит мне миссус. — Он нам помогает по хозяйству. Для него здесь каждый день какая-нибудь работа находится.

Ясное дело, меня эта новость не шибко обрадовала. Я в свою очередь смерила его таким взглядом, словно он был большим куском того, что можно найти в ночном горшке с утра пораньше.

— Как твой зуб, Гектор? — спрашивает миссус.

— Вы только гляньте, какая дыра! — Он засунул грязный палец в рот, чтоб оттянуть губу, как делал намедни чуть не поминутно.

Миссус быстро прикрыла глаза ладонью — и можно ли ее винить?

— Я не хочу смотреть. Просто хочу знать, успешно ли прошла операция.

Мальчишка вытащил палец изо рта и вытер о рукав.

— Ага, очень даже успешно, мэм. Страсть как больно, и в ушах такой треск, будто картошечный куст из земли выдираешь.

— О господи, — поморщилась миссус. — Ну ладно, возвращайся к работе.

Мальчишка слегка кланяется ей, потом иронически отвешивает мне поклон пониже и, еще раз насмешливо подмигнув, убегает со двора. Насчет выдирания кустов мне ничего не ведомо, но что у него промеж пальцев ног можно картошку сажать, это точно.

Миссус повернулась ко мне.

— Гектор действительно приставал к тебе?

— Немного, мэм. Ничего такого, с чем я сама не справилась бы.

— Вот и молодец. Только впредь постарайся обходиться без швыряния яйцами. — Она улыбнулась. — Ты недавно напевала славную песенку. Мне кажется, я никогда прежде такой не слышала.

— Не слышали, мэм, — говорю. — Я сама ее сочинила.

— Правда? — удивилась она. — Какая ты умница. — Потом быстро подняла руку и меня по щеке погладила. — О чем ты сейчас думаешь, Бесси?

— Мэм? Ни о чем, мэм. Я вообще ничего не думала.

На самом деле я думала, что при малейшей возможности расколола бы Гектору черепушку как орех. Но я не хотела признаваться, чтобы миссус не подумала обо мне плохо.

— Уверена, это не так, — говорит она. — Мы всегда о чем-нибудь думаем, все до единого. Впрочем, ладно. Сколько яиц ты собрала?

— Девять… то есть восемь.

— Молодец. — Она улыбнулась ласково-преласково, потом повернулась и пошла обратно в дом. Я смотрела ей вслед.

О чем ты думаешь? Ну и вопрос. Мне сроду никто не задавал такого вопроса.


Остаток утра миссус показывала мне, какие работы нужно делать по дому, а после обеда послала меня в Соплинг купить ячменных лепешек. Соплингом называлась ближайшая деревня, и меня разбирал смех всякий раз, когда я слышала это название, уж больно оно походило на слово, каким обозначают то, что вы из носа высмаркиваете. Когда настало время идти, миссус проводила меня за огород и показала кратчайший путь — по тропинке через поле под названием Каубернхилл, а потом по проселку до перекрестка с Большой дорогой, где и находится деревня.

— Не задерживайся, — говорит она. — Лепешки мне понадобятся сегодня днем. Купишь — и сразу обратно.

— Да-да, — отвечаю. — Бога ради, женщина, не кудахтай как курица.

Нет, конечно. На самом деле я сказала: «Разумеется, мэм» — и взяла у нее монетки. Потом сделала изящный реверанс и пошла прочь. Миссус так мило держалась со мной все утро, я почти забыла о ее ночных чудачествах.

От Каубернхилла я осталась далеко не в восторге, там оказалось коровьего навоза по колено, хорошо хоть сами коровы паслись в тот день на другом поле. Небо было цвета овсянки, съеденной мной на завтрак, но день стоял безветренный и не особо холодный. По пути я громко распевала песенку собственного сочинения, правда пока у меня было только два куплета с припевом, а дальше я еще не придумала.

Немного погодя я подошла к маленькому полю, посередь которого внаклонку стоял мужчина, разглядывая землю. Не желая привлекать внимание, я перестала петь, едва его заметила. Но когда я проходила мимо, мужчина выпрямился и уставился на меня. Он был низкорослый, худой и постоянно сплевывал под ноги. Позже я узнала, что это Бисквит Кротки, один из фермерских работников. Он стиснул кулаки и воззрился на меня с таким негодованием, будто увидал самого Сатану, праздно разгуливающего по проселку. Я на всякий случай помахала рукой и поздоровалась, ведь он мог оказаться моим новым соседом. В ответ мужчина харкнул и смачно сплюнул на землю, но по нему было видно, что это всего лишь очередной плевок из многих тысяч, которые он делает за день, а потому было бы несправедливо сказать, что плевок адресовался именно мне.

Слава богу дорога скоро повернула за живую изгородь и стала спускаться вниз. Я вздохнула с облегчением, скрывшись от глаз неприятного типа. Вскорости я вошла в деревню. Тогда, до открытия новых угольных рудников, деревня была гораздо меньше нынешнего и населена главным образом углекопами да ткачами, чьи дома теснились вокруг Перекрестка и беспорядочно тянулись по обеим сторонам Большой дороги. Я поискала там кофейню или еще какое-нибудь развлекательное заведение, но меня ждало горькое разочарование. Правда на одном краю деревни находилась таверна под названием «Гашет», а в двух шагах от Перекрестка — маленькая гостиница «Лебедь». Двумя другими достопримечательностями здесь были старая кузница и лавка, служившая одновременно пекарней, бакалеей и почтовой конторой. На улице играли с полдюжины чумазых ребятишек, бродили два шелудивых пса, стояли несколько запряженных телег и двуколок. Ни даже какого-нибудь захудалого театрика или танцевального зала. На единственном общественном здании красовалась вывеска, извещавшая, что оно арендовано масонской ложей, обществом «Вольных садовников». Я была ужасно разочарована. В окне лавки висело объявление о званом вечере, но при ближайшем рассмотрении оказалось, что он состоялся в прошлом месяце и не здесь, а в соседней деревне под названием Смоллер. Несмотря на острое желание выпить пару-другую кружек пива, я прошла мимо таверны и гостиницы, не сворачивая. Заявиться домой навеселе в первый же рабочий день значило бы нарваться на страшные неприятности. Кроме того, мне не хотелось сердить миссус, помогшую мне начать новую жизнь.

В лавке пахло леденцами, табаком, скисшим молоком, и там никого не было, кроме плешивого мужчины за прилавком, бакалейщика Хендерсона. И как вы думаете, что он сделал, когда я поздоровалась? Скрестил руки поверх часовой цепочки, зевнул и уставился в потолок. Я знавала таких типов и умела не обращать внимания на подобные наглые выходки. А потому перешла сразу к делу.

— У вас есть ячменные лепешки, мистер? — спросила я и тотчас увидела их в витрине на прилавке, но прежде чем я успела продолжить, Хендерсон помотал головой.

— Нет. Ячменных лепешек нет.

Я изумленно вытаращилась на него, потом указала на витрину.

— А как насчет вон тех?

— Они отложены.

— Отложены? Для кого?

— Для жителей Соплинга и нашего округа.

— В таком случае, — заявила я, — можете продать мне шесть штук, потому что меня прислала за ними моя хозяйка, проживающая в «Замке Хайверс», который наверняка относится к вашему округу, поскольку находится всего в миле отсюда.

Мои слова заставили Хендерсона призадуматься. Пару-другую секунд он свысока разглядывал меня, потом наконец осведомился:

— А ты, собственно, кто такая?

— Я новая служанка в «Замке Хайверс».

Он презрительно хохотнул.

— Новая служанка. Ну да. А что сталось с прежней?

Я не хотела признаваться, что не знаю, поэтому сказала:

— Она уехала.

— Да неужто? — говорит Хендерсон, а потом спрашивает (к крайнему моему удивлению): — Уж не на поезде ли она уехала? — и начинает ржать во все горло. Натурально ржать конем.

Я просто стояла и смотрела, пока он разрывался от хохота. Это было даже не забавно и я подумала, что у него видать не все дома. Через пару минут он успокоился и вытер глаза.

— О господи. Уж не на поезде ли она уехала, вот смех-то. — Затем перегнулся через прилавок и доверительно спросил: — А как поживает очаровательная Арабелла?

— Кто? — переспросила я страшно высокомерным тоном.

— Миссис Рейд, твоя хозяйка. Иль ты даже имени ее не знаешь?

— Ах да, — говорю, — Арабелла. Я не расслышала. Прекрасно поживает, благодарствуйте.

— Ну а сам как?

Я предположила, что он имеет в виду хозяина, и сказала:

— Сам сейчас в отлучке.

— Ну да, ну да, — кивнул Хендерсон. — Вербует избирателей, не иначе?

— Само собой, — ответила я, разумеется понятия не имея, о чем речь.

— Ну да, ну да, — повторил он и приподнял бровь. — И она там одна-одинешенька? Скучает в огромном пустом доме. Небось бедняжке и поговорить-то не с кем, а?

Хендерсон облизал кончики усов, понятно кого представляя в роли собеседника. При одной мысли, что он хотя бы приблизится к миссус, меня аж передернуло от отвращения.

— Вовсе нет, — говорю. — У ней полон дом гостей.

— Вот как?

— Да, у нас гостят несколько человек. Родичи миссус, из Англии. Вот почему нам понадобилось еще съестное, они подъели все подчистую. А теперь, с вашего позволения, я возьму шесть лепешек да пойду восвояси. Меня ждут.

Да уж, моя просьба явно была для Хендерсона наитруднейшей из всех мыслимых — так тяжко он вздохнул и так неохотно сполз с табурета, горестно качая головой, словно не в силах уразуметь, почему вообще кому-то взбрело на ум покупать ячменные лепешки. Подлинно душераздирающее зрелище. Наконец он упаковал шесть лепешек в пакет, и я выложила деньги. Он смахнул монетки с прилавка, поймал в фартук и из него вытряхнул в кассу. Ясное дело, не хотел дотрагиваться до них своими белоснежными ручками, чтобы не подцепить микробов от ирландской девчонки.


Арабелла.

Арабелла, Арабелла, прелестное имя. Всю обратную дорогу я вспоминала афишу, которую однажды видела у Королевского театра, там была нарисована балерина с кожей белее молока, наряженная в умопомрачительное бледно-розовое платье с пышной юбкой — не знаю почему, но имя Арабелла навевало на меня мысли о чем-то таком вот изящном, утонченном и прекрасном.

В отличие от имени Бисквит Кротки. Я обрадовалась, не увидав на турнепсовом поле давешнего угрюмца. Верно он ушел плевать на другое поле.


По возвращении в «Замок Хайверс» я застала миссус в кухне.

— Ты вернулась! — радостно воскликнула она (не иначе думала, что я сбегу с ее двумя пенсами).

Я отдала лепешки, и она тотчас показала мне ворох одежды, выложенной для меня на столе. Там фартуки, нижние юбки, чепцы и два ситцевых платья, одно в полосочку, другое темно-серое, оба маленько полинялые. Я мигом поняла, что все вещи не новые, не могла же она так быстро раздобыть новую одежду. По молодости лет я очень заботилась о своей наружности, а потому немного расстроилась, что мне придется ходить в обносках. Видать миссус заметила разочарование на моем лице.

— Думаю, размер примерно твой, — сказала она, потом добавила: — Они на время, пока мы не пошьем новые.

Я взяла полосатое платье и осмотрела. По крайней мере оно казалось чистым и пахло как свежеотутюженное.

— Надень, — говорит миссус.

— Мне прямо здесь переодеваться, мэм?

— Почему бы и нет?

Я сняла свое платье и стала надевать полосатое. Застегивалось оно на груди. Пальцы у меня невесть почему дрожали, и миссус подошла и сама застегнула все пуговки, одну за другой. Потом погладила меня по волосам, улыбнулась и отступила на шаг назад.

— Превосходно.

— Это ваши платья, мэм?

— Нет-нет, — сказала она и пояснила в ответ на мой вопросительный взгляд: — Они принадлежали девушке, работавшей у меня раньше. Она… она оставила здесь кое-какие свои вещи, когда уходила. А я убрала их на чердак… на случай… на случай, если она вернется.

И что-то странное было в том, как она запиналась и отводила глаза. Вы бы за милю по ветру почуяли неладное, даже с завязанными глазами зажатым носом, закупоренными ушами и с затычкой в заднице. Но прежде чем я успела задать следующий вопрос, миссус хлопнула в ладоши и весело рассмеялась.

— Итак, начнем, — сказала она, словно приглашая меня присоединиться к какой-то своей любимой игре. — Надень чепец и фартук. Сейчас придет преподобный Гренн, и мне бы очень хотелось, чтобы ты прислуживала нам в гостиной.

— Хорошо, мэм.

Я знать не знала преподобного Гренна, но могла бы побиться об заклад, что он из Объединенной Пресвитерианской церкви. Признаться сердце у меня слегка захолонуло от волнения при мысли, что я предстану в роли горничной перед Лицом Духовного Звания, пусть даже он принадлежит к тому, что моя мать называла Оппозицией. Не сказать чтобы она отличалась особой набожностью или благочестием, на самом деле в свой последний раз на мессу она заявилась распьянущая, с хохотом свалилась там со скамьи, а потом наблевала в ридикюль, но я знавала парочку таких синюх[3] то бишь пресвитериан, от которых и святой бы весь исплевался.


К трем часам мое преображение завершилось, я превратилась в самую настоящую горничную. Полосатое платьице, белый фартук и чепец с оборками, волосы гладко зачесаны на уши и уложены в благопристойный узел на затылке. Я даже умыться успела. Сбежавшая девица явно была не из фигуристых, у меня титьки расплющились в лепешку под платьем, хотя в остальных местах оно не жало. Миссус осмотрела меня со всех сторон и сказала «очень мило», ну и правильно сказала.

Она велела мне разжечь камин в гостиной, потом отправила обратно на кухню с приказом намазать лепешки маслом, а сама уселась с шитьем у камина. В половине четвертого в переднюю дверь постучали. Я выбежала в прихожую и открыла, на пороге стоял преподобный Гренн, хорошо сложенный мужчина лет пятидесяти, с бакенбардами и благообразной старой физиономией. При виде меня он удивленно моргнул и недоуменно тряхнул кудельками — похоже ожидал увидеть кого-то другого.

— Господи… гм… помилуй! — Он старался говорить весело, но на мой слух у него выходило страшно натужно.

Я сделала реверанс, сказала «добрый день сэр» и пригласила войти, очень любезно.

— Да-да. А тебя я здесь не встречал прежде, знаешь ли. — Преподобный Гренн сказал это притворно-ворчливым голосом, а потом издал свой характерный звук — не то чтобы смешок, не то чтобы вздох, а что-то среднее между ними, такое задушевное «ахх-хах!»

— Верно, сэр. Я новенькая.

— Ахх-хах! — повторил он и принялся понимающе кивать, украдкой разглядывая меня, пока я брала у него шляпу и пальто.

Преподобный Гренн, как я вскоре узнала, воображал себя хитрой лисой, от чьих глаз ну ничего не укроется. От него странно пахло чем-то навроде парафина, и башмаки у него скрипели, как старый галеон.

Я повесила пальто на крючок и повернулась. Преподобный продолжал кивать с проницательным видом.

— Ах-хах, — опять произнес он. — Новая служанка значит. — Несколько секунд он любовно обдумывал эту новость, потом наконец изрек: — Полагаю, у тебя очаровательное имя!

— Меня звать Бесси, сэр.

— О… Ну не беда. Не в имени дело… значение имеет, слушается ли человек Бога. А также соблюдает ли субботу… это само собой разумеется.

— Да, сэр.

— Я уверен, здесь ты будешь очень счастлива… Да, у тебя замечательная госпожа… вне всякого сомнения… Мы с ней… очень хорошие друзья…

Судя по виду, он настроился произнести длинную речь, изобилующую долгими паузами, поэтому я поспешила ввернуть «прошу вас следовать за мной, сэр» и быстро направилась к гостиной. Но преподобный остался стоять на месте с опущенными по бокам руками и вздернутыми плечами, самодовольно улыбаясь. Он явно еще не закончил со мной, и я готова поспорить на любые деньги, что мы по сей день торчали бы там, не прерви я разговор таким вот бесцеремонным образом. В общем я подошла к двери гостиной и постучала.

— Войди! — сказала миссус.

Когда я вошла, она глянула на меня со своего места, где сидела с шитьем. Она опять переменила платье и красиво причесалась — хорошенькая как картинка ей-богу. Такую картинку да на стену бы, с подписью «Прекрасная леди Такая-то».

Только я собралась доложить о госте, а преподобный уже протиснулся мимо меня с прежней самодовольной ухмылкой, но глаза у него раздраженно поблескивали теперь, когда он понял, что от меня потачек не дождешься.

— Преподобный Хрен, мэм, — объявила я.

Миссус метнула на меня взгляд, поднимаясь навстречу гостю. Она наверно не поняла, послышалось ей или дело в моем акценте, а все внимание преподобного было поглощено хозяйкой, когда он двинулся через комнату с протянутой рукой.

— Преподобный Гренн, — говорит она. — Как мило с вашей стороны навестить меня!

— Ахх-хах! — откликается он.

Я решила, что пора ставить чайник.


Немного погодя я вернулась с подносом и услышала приглушенные голоса за дверью гостиной, но когда я постучала и вошла, миссус и преподобный резко умолкли, словно вели разговор, не предназначенный для моих ушей.

Они сидели по разные стороны камина, преподобный расположился в глубоком кожаном кресле и вытянул ноги к огню. Он явно чувствовал себя как дома.

— О, прекрасно, — промолвила миссус и указала на стоящий между ними столик, куда мне надлежало поставить чайные принадлежности.

Я приступила к делу страшно медленно, надеясь что они возобновят разговор. Выставила одно блюдце… потом другое. Выставила одну чашку… потом другую. Переложила с подноса одну ложку…

Преподобный откашлялся.

— Не помню, сказал ли я вам, Арабелла, но у меня есть весьма… гм… приятная новость.

Меня взяла досада, ведь он явно переменил тему.

— Неужели? — откликнулась миссус. — И какая же?

— Ну, — говорит он, страшно собой довольный, — меня уговорили прочитать понедельничную лекцию в Глазго.

— Правда? Замечательная новость.

— Безусловно. В Художественной галерее или в Королевском особняке… еще не решено. В любом случае это будет только в следующем году. Поскольку подобные мероприятия имеют… чрезвычайную важность… требуется немало времени, чтобы организовать широковещательную рекламу и тому подобное. Мне дали понять, что эти курсы лекций пользуются огромной популярностью.

— Ах, чудесно! — воскликнула миссус.

Ну не знаю, судя по голосу она и впрямь в восторге. Я невольно задалась вопросом, как же она терпит старого козла.

— Надеюсь, комитет не зря оказал мне доверие, — продолжил преподобный. — Они сказали, что обо мне весьма похвально отзывались. Многие действительно утверждают, что я один из лучших лекторов, каких им доводилось слышать, хотя сам я не столь высокого мнения о себе. Разумеется, теперь мне предстоит хорошенько поразмыслить над выбором темы — возможно вы поможете мне советом, Арабелла. Вам ведь известен мой любимый конек…

Он выжидательно умолк, предоставляя миссус заполнить паузу.

— Вильгельм Оранский, — кивнула она.

— Именно. Старый король — мой самый большой интерес. Но я тут подумал, а не оседлать ли мне какого-нибудь нового конька.

Поскольку разговор принял неинтересное направление, я быстро переставила с подноса на столик все остальные чайные предметы и выпрямилась, собираясь удалиться.

Преподобный откинулся на спинку кресла и одарил меня снисходительнейшей улыбкой.

— Ахх-хах! Поверь, ты станешь ценным человеком в этом доме, Бетти.

— Бесси, сэр, — поправила я.

— Как? Ты же сказала, тебя зовут Бетти.

— Разве, сэр? Я так не думаю.

— Да-да. Я точно помню, что ты назвалась мне Бетти. — Он улыбнулся хозяйке и потряс головой, словно забавляясь моей глупостью.

— В таком случае, сэр, должно быть я напутала со своим собственным именем.

— Можешь идти, Бесси, — резко промолвила миссус. — Мы нальем чаю сами.

Я слегка присела и вышла прочь, оставив дверь приоткрытой, а в холле остановилась подслушать, не вернутся ли они к прерванному разговору или не примутся ли обсуждать меня, но они не сделали ни одного ни другого — по крайней мере поначалу. Старый Хрен продолжал хвастаться своей лекцией, а миссус обещала помочь придумать подходящую тему. Потом она порекомендовала несколько тем, среди них Электрический Телеграф, но он сказал «ахх-хах», в данном предмете он несведущ. Тогда она предложила поговорить о слугах, об их религиозном и нравственном развитии или что-то вроде, а он ответил, мол, тема бесспорно интересная, но на его вкус узковатая.

Последовала пауза, потом он говорит:

— Знаете, возможно вы правы насчет нее.

А она в ответ:

— Ну, поживем — увидим.

Тут они оба внезапно умолкли. Я застыла на месте навострив уши, но молчание в гостиной казалось таким напряженным, что я испугалась, уж не почуяли ли они мое присутствие за дверью. Я не стала задерживаться, чтобы выяснить так оно или нет, а на цыпочках бросилась через прихожую, слава богу новое платье было из ситца и не шуршало. Я в два счета оказалась в глубине кухни, где схватила швабру и принялась подметать пол, хотя он был чистый. Ничто не указывало на то, что кто-то заметил меня или последовал за мной, но сердце у меня еще пару минут колотилось со страшной силой.

Значит, они все-таки говорили обо мне, когда я вошла с чайным подносом! Конечно, по всему вероятию, разговор носил совершенно невинный характер и касался единственно моей пригодности к работе или чего-нибудь навроде. Но было ясно, что миссус строит какие-то догадки и предположения насчет меня. О, я бы отдала печенку с потрохами, лишь бы узнать, что она обо мне думает и что про меня навоображала.


Я сидела на кухне, играя с котом, покуда миссус не вызвала меня звонком, чтоб я убрала чайные принадлежности и подала Старому Хрену его вонючее пальто. Но думаете, мне удалось отделаться от старого козла? Черта с два. Напялив треклятое пальто и шляпу, он не сдвинулся с места, а так и стоял в прихожей, ласково улыбаясь, чуть не через слово повторяя «ахх-хах!» и задавая разные допытливые вопросы. Спору нет, с виду он отличался от обычных синюх, большинство из них гнусны как смертный грех, но все равно он ни на секунду не обманул меня. Я отделывалась старым добрым «да сэр нет сэр полных три мешка» и наконец, спустя казалось целую вечность, выпроводила преподобного за порог и закрыла за ним дверь.

После его ухода я испытала такое облегчение, что пустилась отплясывать победную джигу прямо в холле. К сожалению танец пришлось прервать, когда я развернулась кругом и увидала миссус, которая стояла в дверях гостиной, наблюдая за мной.

— Я гляжу тебе весело, Бесси, — говорит она очень спокойным тоном.

— Да мэм, — слегка задыхаясь выпалила я и тотчас сообразила добавить: — Просто я страшно рада, что поступила к вам в услужение.

Несколько мгновений миссус пристально смотрела на меня с непроницаемым лицом. Потом сказала «зайди ко мне» и скрылась в гостиной.

Ну вот, подумала я, сейчас мне влетит по первое число за то, что я плясала в холле, или за то, что неучтиво разговаривала со Старым Хреном, или даже за то, что нарочно исковеркала его имя, когда докладывала о нем — в общем целый список преступлений. Я поплелась за ней в гостиную, изрядно напуганная, ведь она запросто могла уволить меня сию же минуту.

Когда я вошла, миссус уже сидела в кресле у камина. Я сделала глубокий реверанс и уставилась в турецкий ковер.

— Мэм, — промямлила я, обмирая от ужаса.

Миссус немного помолчала, потом спрашивает:

— Ты довольна своим первым днем в «Замке Хайверс»?

По моему разумению, таким вопросом она хотела пристыдить меня за нахальное поведение со священником. Я приняла подобающий случаю смиренный вид.

— Ну… в некоторых отношениях очень довольна, мэм.

— Да?

— Но я думаю, в других отношениях мне стоило постараться получше.

— Вот как? — Что-то в голосе миссус заставило меня поднять взгляд, и мне показалось, глаза у ней весело поблескивают. Но потом она моргнула и блеск погас, а может мне просто примерещилось.

Она серьезно смотрела на меня. Ну все, сейчас начнется, подумала я.

— В общем и целом я считаю, — проговорила она, тщательно подбирая слова, — что ты неплохо показала себя сегодня.

Я молчала, ожидая выволочки.

— У меня лишь несколько замечаний, — говорит миссус. — Полагаю, когда ты с кем-нибудь разговариваешь, особенно с леди или джентльменом, тебе все-таки следует смотреть им в лицо.

— Слушаюсь, мэм, — говорю. — В лицо.

— И пожалуй, когда к тебе обращаются, тебе желательно стоять прямо, ну и не возить ногой по полу слишком уж усердно.

— Да, мэм, — говорю. — Прямо и не возить.

— И еще одно, — продолжает она. — Запомни, пожалуйста: во время разговора с леди или джентльменом лучше не держать палец во рту.

— Ох! — Я слегка опешила, я и не замечала за собой такого. — Слушаюсь, мэм.

— Но в общем все прошло довольно гладко. А скажи-ка, ты уже написала что-нибудь в своем журнале?

— Ой нет, миссус, — пролепетала я, застигнутая врасплох вопросом. — То есть нет, мэм.

— В таком случае можешь на час удалиться в свою комнату. Советую тебе с толком воспользоваться свободным временем и потратить силы на дневник.

Я бы охотнее потратила силы на крепкий сон, но из благодарности, что она не наорала на меня, я чуть в ноги к ней не бросилась.

— Слушаюсь, мадам. — Я почтительно присела. — Я прям сейчас все сделаю, прям сейчас.

Ах, до чего же быстро привыкаешь лебезить! Посмотри вы на меня в тот момент, вы бы сказали, что я просто прирожденная служанка.

— Надеюсь вечером прочитать, что ты напишешь, — говорит миссус. — А потом, может быть, ты споешь мне свою замечательную песенку.

Я решила, что разговор закончен, и уже собралась удалиться, но она вдруг продолжила:

— Ты знаешь, Бесси, что преподобный Гренн один из самых занятых священников в округе?

Можно подумать, мне не плевать на него с высокой башни. Но я говорю:

— Да неужто?

— Я всегда жалела, что у него получается навещать меня лишь раз в месяц.

— О… господи, — говорю.

— Иногда ему удается выбираться ко мне только раз в два месяца. Страшно жаль, правда?

Могу с уверенностью сказать: именно тогда я впервые собственнолично убедилась, что высокородные дамы вроде миссус обладают природной способностью говорить одно, а думать совсем другое. Ей тоже не нравился Старый Хрен! Она смотрела мне прямо в глаза и говорила без тени насмешки в голосе, но я почему-то поняла, что она имеет в виду ровно противоположное. Она терпеть не может преподобного, и чем реже он здесь появляется, тем лучше. Мне захотелось громко рассмеяться и обнять миссус, ведь теперь у нас с ней был маленький веселый секрет, один на двоих.

Но делать такое никак не годилось, а потому я просто сказала: «Да мэм, ужасно жаль». Потом еще раз присела и вышла прочь, довольно ухмыляясь.


Однако едва я села за дневник, мне стало не до улыбок. Бог ты мой, даже вспоминать тошно, каких мучений мне стоило начать (хотя сейчас я с нежностью смотрю на тот самый конторский журнал, лежащий на столе рядом). Беда была в том, что правильно писать слова по буквам я умела, но вот составлять их в грамотные предложения у меня хоть ты тресни не получалось. А может, мне не давались не столько грамотные предложения, сколько такие, какие представлялись мне достойными внимания миссус. Похоже я пролила слезу-другую над своими первыми записями, вижу чернила кое-где расплылись. Вдобавок страницы испещрены кляксами, поскольку я постоянно держала над ними перо в ожидании, когда с него польются слова. К исходу часа я вымучила одну-единственную жалкую строчку, но сочла что этого вполне хватит и радостно спустилась вниз, чтобы со всем усердием взяться за дело попроще, то бишь приготовление ужина.

После ужина миссус пожелала сидеть в кухне и читать «Батгейтский ежемесячник», только она в него почти не смотрела, а предпочитала наблюдать, как я убираю со стола. Я уже начала думать, что она забыла про свое задание, когда она вдруг отложила «Батгейтский ежемесячник» и велела показать, что я написала. Я с тяжелым сердцем сходила за конторским журналом, и мне даже сейчас стыдно приводить здесь первый плод своих отчаянных усилий.


четверг

встала выполнила несколько легких поручений миссус больше ничего необычного или удивительного


Миссус коротко взглянула на запись, потом посмотрела на меня и спрашивает: «Почему ты на этом остановилась?» А я отвечаю, мол, сама не знаю, верно рука устала. «После одной-то строчки?» — подивилась она, а я пояснила, что у меня просто нет привычки писать дневник.

— Знаешь, Бесси, — сказала миссус, — дневник должен быть более обстоятельным. Тебе надлежит написать, какие именно поручения ты выполнила, и добавить еще что-нибудь, чтобы расцветить рассказ. Ну вот например, что еще произошло нынче утром?

Я тупо уставилась на нее, не в силах ничего вспомнить.

— С чего началось сегодняшнее утро? — подсказала она.

Я пожала плечами.

— Я встала поздно?

— Ну… да, — говорит она. — Вообще-то я думала о другом, но это тоже сгодится. Почему нет? А теперь попробуй еще раз. — Она усадила меня за кухонный стол и велела повторить попытку. Кошмар, я корпела наверно целый час.


четверг

встала поздно за завтраком обожгла небо овсянкой собрала яйца вынесла горшок за миссус бульон из бараньей головы на обед сходила за ячменными лепешками подала чай миссус и прееподобному больше ничего необычного или удивительного


— Что ж, уже лучше, — сказала миссус, прочитав написанное. — Но все еще не хватает деталей и подробностей.

Тогда я в шутку спрашиваю: уж не содержимое ли вашего ночного горшка мне следовало описать, мэм? (И тотчас ругательски обругала себя, да разве ж годится так шутить с леди.) Миссус строго смотрит на меня и отвечает: нет, но данная запись ничего не говорит о тебе. Я говорю, мол, мне страшно жаль, но я действительно не знаю, о чем еще писать. А она вздохнула и сказала, что будет очень рада, если завтра я напишу в дневнике не просто о том, что я делала, ну там о домашней работе и всем таком прочем, а еще и о том, что я чувствовала и думала в ходе работы.

Господи, да кому такая дребедень интересна, подумала я и уже собиралась сказать это вслух, только в других выражениях, но тут миссус добавила, мол, если ты выполнишь мое пожелание, получишь дополнительный шиллинг, ну я и решила, да заради бога, если это ее осчастливит.

Впрочем последнее я для красного словца написала. По правде говоря, мне было плевать на дополнительный шиллинг. Я просто хотела угодить миссус.

3 Пятница

Встала вовремя обрадовалась что не проспала камин долго не разгорался обрадовалась когда разгорелся каша пересолена я расстроилась покормила кур вместе с миссус покормила свинью сама куры мне нравятся но насчет свиньи не уверена порвала фартук об забор раздосадовалась подмела и вытерла пыль в комнатах картошка на обед подгорела но я была голодная и съела все до крошки миссус научила меня чистить серебро мне понравилось потом она показала мне огород очень интересно и показала где овцы забрались и пожрали овощи в прошлом году какой ужас потом я перевезла в танке целую тонну навоза с одного конца двора на другой и страшно обрадовалась когда управилась с этим делом во время работы я думала про мою матушку ах если бы она была по-прежнему жива и делала добрые дела особливо для несчастных которым не повезло в жизни ведь от одной ее улыбки и ласкового слова когда она проходила мимо по пути в церковь на душе у них становилось светло поистине она была чистый ангел посланный с небес

4 О чем я не написала

Это я написала в конторском журнале. Но это было не все, что случилось в пятницу, далеко не все. Например, когда я сошла в кухню утром, миссус уже ждала меня там и проворно вскочила на ноги при моем появлении.

— А, вот и ты, — возбужденно выпалила она.

Лицо у нее было бледное, под глазами тени, она явно не выспалась. Я пожелала доброго утра и направилась к камину развести огонь, но когда проходила мимо нее, она схватила меня за руку.

— Камин подождет. Сначала надо сделать одно дело.

Миссус отступила в сторону и указала на стул с прямой спинкой, который она передвинула на середину кухни перед моим приходом.

— Сядь, — говорит.

Когда я села, она принялась расхаживать передо мной взад-вперед, заложив руки за спину. На ней было красивое черное платье, выгодно подчеркивавшее стройную фигуру, и юбки тихо шуршали по полу. Натуральная Афродита, только одетая и с руками. Немного погодя она остановилась, посмотрела мне прямо в глаза и очень строго спросила:

— Бесси, ты мне доверяешь?

— Мэм? В каком смысле?

Она слегка замялась, потом говорит, уже поласковее:

— Я имею в виду… как по-твоему, стала бы я причинять тебе вред?

— Нет мэм, — ответила я и с удивлением осознала, что я действительно так думаю.

— Значит, ты мне доверяешь.

— Ну да.

— Хорошо, — говорит она. — А теперь… будь умницей, закрой глаза.

— За… зачем, мэм?

— Ты мне доверяешь, Бесси?

— Да, мэм.

— Тогда закрой глаза.

Ну, я закрыла.

Миссус еще немного пошелестела юбками вокруг, потом остановилась слева от меня. Я сидела с закрытыми глазами, не зная чего ожидать. Я уже начала воображать, что вот сейчас она как-нибудь дотронется до меня, ну там погладит по щеке, обдаст теплым дыханием лицо, запустит пальцы в волосы, но она все не двигалась с места, а после минутной тишины вдруг очень громко и резко приказала: «Встань!»

Я встала и приготовилась пойти куда будет велено, но миссус сказала все так же резко: «Сядь!» Я села и хотела было открыть глаза, не понимая чем я ей не угодила.

— Не открывай! — быстро сказала она. А потом опять велела: «Встань!» Я встала. А она снова: «Сядь!»

Что у нее на уме, я понятия не имела. Она просто продолжала отрывисто повторять «встань! сядь! встань! сядь!». Я поднималась и опускалась, поднималась и опускалась, как юбка панельной девицы, но на пятый или шестой раз решила что с меня довольно, открыла глаза и сказала слегка раздраженно: «Извиняюсь миссус но я больше не стану это делать и не заставляйте меня пожалуйста».

Миссус смотрела на меня остекленелым взглядом, ну прямо словно в трансе, но когда я заговорила, она кивнула и пробормотала себе под нос что-то вроде «ну конечно, как и следовало ожидать». Потом она моргнула и громко говорит:

— Молодец, Бесси. Можешь разжечь камин.

И выходит прочь, выплывает из кухни, не оглядываясь.


Примерно в середине утра миссус получила письмо. Я держала ухо востро в ожидании почтальона — отчасти потому, что мне просто хотелось увидеть новое лицо, но также и потому, что я беспокоилась, как бы он не принес ответ на письмо миссус, если вдруг она все-таки написала на Краун-Гарденс.

Местный почтальон судя по всему представлял собой человеческое подобие барсука, вы никогда его не видели и не слышали, только находили следы жизнедеятельности на дверном коврике, и тот день не стал исключением. Вообще-то он должен был дудеть в рожок, возвещая о своем приближении, но хотя я держала глаза разутыми, а уши навостренными и могла поклясться, что на подъездной дороге никто не появлялся, письмо невесть каким чудом оказалось на полу у двери, когда я в очередной раз проходила через холл. У меня сердце так и прыгнуло — а вдруг оно из Глазго? Но при ближайшем рассмотрении я увидала на конверте лондонский штемпель, все в порядке. Верно письмо от мужа миссус, подумала я.

Миссус все утро безвылазно сидела в своей комнате и я обрадовалась поводу наведаться к ней. Я тотчас же поднялась с письмом наверх и постучалась в дверь. Когда я вошла, она сидела за столом с пером в руке, но странное дело, писчей бумаги я нигде не приметила.

— Вам письмо, мэм, — докладываю я и отдаю конверт.

Она мельком взглянула на почерк на нем.

— Из Лондона, — говорю.

Миссус улыбнулась.

— Да, вижу.

Я думала, она сразу распечатает конверт, но она положила его на стол и выжидательно повернулась ко мне. Вдруг, совершенно неожиданно для себя самой я выпалила:

— Насчет сегодняшнего утра, мэм. Я хотела извиниться.

— Извиниться? За что?

— За то, что не стала делать, как вы велели. Вставать, садиться и все такое. Сама не знаю почему. Просто не захотела, и все. Я прошу прощения.

Она потрясла головой.

— Неважно, Бесси. Ты прекрасно себя показала.

— Неужели, мэм? Правда?

— Да, правда.

— Хотите попробовать еще раз, миссус… то есть мэм? Ну, в смысле… я не против, мы можем повторить все еще раз, коли вам угодно. Внизу — или здесь?

— Пожалуй, не сейчас, Бесси, — говорит она. — Как-нибудь в другой день.

— Точно не сейчас, мэм?

— Да. Пожалуй, сейчас я прочитаю письмо.

— О конечно, читайте.

Я ждала, что миссус вскроет конверт, но она все сидела и смотрела на меня широко улыбаясь, покуда я наконец не сообразила, что она ждет когда я уйду.

Я вышла и тихо затворила за собой дверь. Не знаю, почему я решила задержаться там на лестничной площадке. Я приготовилась услышать хруст вскрываемого конверта, но вместо этого услыхала тихий скрежет ключа в замке, стук выдвинутого и задвинутого ящика стола и слабое звяканье непонятного происхождения. Потом снова наступила тишина, и мне пришлось идти прочь на самых цыпочках, держась за стенку для равновесия.

Через час, когда миссус сошла к обеду, я сразу увидела, что она плакала. Нос у нее покраснел, глаза опухли и влажно блестели. Она старалась держаться молодцом, а я не собиралась соваться в чужие дела, сидела да помалкивала. Только после обеда я деликатно сказала:

— Простите за вопрос, мэм… вы получили плохие новости?

Глаза у нее внезапно наполнились слезами. Воображение у меня мигом разыгралось, и я пришла к самому худшему и самому романтичному предположению.

— В чем дело, мэм? Шантаж?

О таких вещах постоянно писали в «Народной газете».

Миссус недовольно поморщилась.

— Не болтай глупости, — говорит и встала из-за стола. — Ничего страшного. Со мной все в порядке. А тебе пора возвращаться к работе.

С этими словами она вышла прочь. Тогда я решила, что миссус расстроило письмо, но сейчас, оглядываясь назад, я уже не так в этом уверена.


К вечеру миссус, похоже, восстановила самообладание. Когда я убрала со стола после ужина, она велела мне сделать запись в дневнике и сразу же показать ей. Пока она читала, я страшно нервничала, однако закончив читать, она улыбнулась и сказала, что это уже гораздо лучше. Больше всего ей понравилось про мою матушку с добрыми делами, а ведь про нее я просто-напросто выдумана! Я забыла запомнить, о чем думала за работой, ну и написала первое, что пришло в голову.

— Эта часть про твою матушку, — говорит миссус. — Пиши побольше в таком духе.

— Хорошо, мэм, — говорю, а сама думаю, бог ты мой, да если она не отличает правду от вымысла, это дело нехитрое, я просто буду сочинять все время.

Потом миссус принесла из своей комнаты исписанный листок бумаги, положила на стол рядом с моим раскрытым дневником и сказала:

— Слова ты пишешь грамотно, Бесси, но давай-ка посмотрим сюда.

С минуту мы стояли вдвоем, разглядывая ее и мою писанину. Я не понимала толком, что я должна там высмотреть, но все равно старательно таращилась. Листок оказался первой страницей ее письма к отцу в деревню Уимблдон, Англия. Ура-ура, подумала я, обрадовавшись возможности прочитать о каких-нибудь личных делах миссус, но в первом абзаце речь шла только о погоде, а дальше она пустилась рассказывать про недавно прочитанную книжку, в общем страшная скукотища, ничего интересного, но наверно именно поэтому она эту страницу и выбрала.

Через минуту она повернулась ко мне и улыбнулась.

— Ну, видишь? — спрашивает.

Я хотела было соврать, но почувствовала, что от вранья пользы не будет. А потому честно сказала «нет, не вижу». Миссус продолжала улыбаться.

— Чем отличается один текст от другого?

— Один — письмо к вашему отцу, а другой — запись в моем дневнике.

Глупый ответ, я знаю, но я тогда волновалась и пожалуй немного злилась, потому что терпеть не могла, когда меня ставят в затруднительное положение и выставляют дурой.

— А еще чем? — спрашивает миссус, по-прежнему улыбаясь.

Я снова принялась разглядывать. Она подалась ко мне и тихонько сказала:

— Посмотри на промежутки между словами.

Следуя подсказке, я уставилась на ее «дорогой отец». Ну да, вот он, промежуток между двумя словами. Потом я посмотрела на свое «встала вовремя». Там тоже промежуток имелся. Но я не видела между ними никакой разницы, а если к одному промежутку прибавить другой, получится просто промежуток побольше, сколько на них ни пялься.

Миссус вздохнула и поводила пальцем по листку, поочередно останавливаясь на всех точках. Потом она указала на мою запись. Ни одной точки. Потом она показала мне все запятые в своем письме. Потом потыкала пальцем в мой дневник. Там запятыми и не пахло.

— Я очень рада, что сегодня ты написала более пространно, Бесси, — сказала миссус. — Но ты же видишь, что все написанное представляет собой одно предложение от верха до низа страницы. Ты пишешь как говоришь, не переводя дыхания. Ты когда-нибудь слышала про пунктуацию?

Ну, я сказала, что про пунктуацию мне все известно, вот только не совсем понятно, как ею пользоваться.

Тогда-то миссус и положила взяться за мое образование. Она страшно воодушевилась этой идеей, усадила меня и рассказала, что в детстве хотела пройти по улицам Лондона, собрать всех маленьких оборвышей, не знающих грамоте, и отвезти домой в Уимблдон, чтоб научить алфавиту. Вряд ли ее папаша остался бы в восторге от толпы маленьких грязных попрошаек, сидящих в его креслах и пачкающих его турецкие ковры, но в действительности мебель и другие предметы обстановки не пострадали.

— В конечном счете, Бесси, я этого так и не сделала.

Миссус по-прежнему улыбалась, но брови у нее слегка хмурились, а в глазах явственно читалась печаль, она снова погрузилась в меланхолию.

— Почему же, мэм? — тихо спросила я. — Что случилось?

Вообще-то я не рассчитывала получить ответ, с уверенностью полагая, что она тотчас переменит тему или просто встанет и выйдет, как делала раньше. Поэтому я чуть не упала от удивления, когда она подалась ко мне, взяла мою руку и заглянула в глаза.

— Не многие люди знают это, — промолвила она с величайшей серьезностью. — Могу я довериться тебе, рассчитывая на твое молчание?

Мама родная, я чуть не заорала «ура». Она готова открыть мне свою тайну! Но вместо этого я поджала губы, чуть склонила голову набок и сделала лицо, внушающее глубокое доверие. Во всей Шотландии не сыскать человека надежнее. Я сама надежность.

— Конечно можете, мэм, — говорю. — Я унесу ваш секрет с собой в могилу.

Она кивнула.

— Да, я тебе верю.

А потом поведала мне свою историю.

Разумеется, я не стала записывать историю, рассказанную мне по большому секрету. Хотя кроме нас двоих никто в мой дневник не заглядывал, я хорошо представляла, что может выйти, если он вдруг попадет в чужие руки. Миссус наверняка не хотелось бы, чтобы ее личные дела обсуждали какие-нибудь козлы навроде Бисквита Кротки или Хендерсона, и мне тоже не хотелось бы, вот почему я никогда не писала в дневнике лишнего.

Но.

С тех пор прошло уже несколько лет. После долгих и мучительных раздумий я решила вкратце изложить историю, поведанную мне тогда миссус, поскольку она может оказаться полезной и поскольку меня заверили, что данная рукопись предназначена для ЧАСТНОГО прочтения одним или двумя джентльменами.

Вот что рассказала миссус. Она тоже ничегошеньки не знала про коров, когда совсем молодой девицей, всего несколькими годами старше меня тогдашней, впервые приехала в Шотландию аж из самого Лондона, со свежеиспеченным мужем, то бишь нынешним моим хозяином, господином Джеймсом. Он отправился в Великий Английский Город на несколько недель с целью поглазеть на достопримечательности, походить на музыкальные и литературные вечера, променадные концерты и тому подобные мероприятия. Читай между строк — с целью найти жену. И он нашел таковую в облике очаровательной девятнадцатилетней миссус. Он сказал ей, что учился праву, но оставил юридическую практику и сейчас занимается рядом коммерческих предприятий, полученных по наследству. Через пару недель ухаживаний он явился в Уимблдон и опустился на одно колено. «„Замок Хайверс“ принадлежит вам, душечка», — сказал он и то же самое повторил ее отцу, только наверно без «душечки», и после венчания новобрачные отбыли прочь, богатый муж и молодая жена с пылающими щеками и благоухающими розовым маслом волосами, готовая приветствовать многочисленный штат слуг в своем роскошном новом доме.

О чем господин Джеймс забыл упомянуть, так это о том, что «Замок Хайверс» просто название поместья. Конечно он владел несколькими сотнями акров земли, которую сдавал в аренду фермерам, и вообще не испытывал недостатка в средствах и коммерческих доходах, но никакого замка там не оказалось, только голые поля вокруг, не особо отрадные для взора, обветшалый старый особняк да ферма «Мэйне». По словам миссус, в свою первую ночь в «Замке Хайверс» она рыдала, покуда глаза не опухли так, что не открыть.

Здесь мы обе немножко всплакнули, расстроенные таким ее невезением. Потом она утерла слезы, и я тоже утерла. Я спросила, почему она не сбежала, а миссус сказала — о, она сбежала, на следующий же день после приезда. Пока господин Джеймс разговаривал со своим старшим работником во дворе, она быстро собрала маленький саквояж, добежала до Большой дороги, доехала до станции на какой-то подводе, прыгнула в первый же поезд до Лондона и отдалась на милость своего отца в Уимблдоне — очень смелый поступок, если подумать.

— И что потом? — спросила я.

Поначалу все было здорово, отец сказал «ну-ну, успокойся» и конечно же не стал гнать обратно. Но потом он спросил насчет супружеских сношений.

— А что насчет них, миссус?

— Ну, имели ли они место, — говорит она с удрученным видом.

Из чего я заключила, что супружеские сношения место имели и что у нее хватило глупости доложить об этом папаше. В общем, моя миссус и опомниться не успела, как уже катила обратно на север, все еще слыша в ушах отцовские возмущенные крики, и ее бедные крохотные титьки тряслись и прыгали всю дорогу до самого «Замка Хайверс» — последнего миссус не говорила, это я от себя добавила.

— Вот почему мне так и не представилась возможность помочь беспризорным деткам, — закончила миссус.

— Господи, — вздохнула я. — Жалость-то какая.

Я всем сердцем ей сочувствовала. Правда в глубине души я думала, что малолетних попрошаек полно повсюду, не только в Лондоне, и она могла бы помогать беспризорникам в Глазго или даже маленьким бродяжкам, проходящим через Соплинг, но я не хотела портить момент душевной близости, когда она делилась со мной своими секретами и все такое. Ей-богу, я могла бы всю ночь просидеть там, держа миссус за руку, до того было здорово, что мы с ней как мать и дочь или самые лучшие подруги, а не как хозяйка и служанка. Теперь, когда между нами установились такие дружеские отношения, я вдруг вспомнила про обгорелый конторский журнал, который видела в свой первый день здесь.

— Мэм, — говорю, — а кто такая Мораг?

Миссус дернулась, будто я влепила ей пощечину. И резко отняла руку.

— Что? — переспрашивает, с ужасно подозрительным видом. — Ты с кем разговаривала?

— Ни с кем, мэм.

— Но где ты слышала это имя? Нора? Где?

— Нет, мэм, я сказала «Мораг». Не Нора.

— О…

В тот момент я не обратила внимания на ошибку миссус и осознала ее значение лишь впоследствии. Казалось, она вздохнула с облегчением, но в следующий миг опять уставилась на меня с подозрительным прищуром.

— В таком случае, где ты слышала имя Мораг?

— Не знаю, — ответила я, жалея что вообще о нем вспомнила. — Кажется… оно было где-то написано.

Миссус порывисто встала, сжав кулаки.

— Где именно?

— На… на листке бумаги, мэм.

— Ну и где же? — осведомилась она и вскинула глаза вверх, словно ожидая увидеть упомянутый листок на потолке. — Где этот листок бумаги?

— Не знаю, мэм… я… он валялся в моей комнате… я… я его выбросила.

— Что там было написано?

— Только… одно только имя, мэм. Мораг. Больше ничего. Честное слово.

Миссус высоко подняла лампу и принялась озираться вокруг, хмурясь и раздраженно хмыкая.

— Кажется ты говорила, что подмела пол, — недовольно обронила она, но когда я вскочила со стула, собираясь схватиться за швабру, она быстро сказала: — Ладно, утром подметешь. Но смотри-ка, камин почти погас.

— Сейчас разожгу, мэм.

— Только не возись долго.

Ко времени, когда огонь разгорелся, миссус опять сидела за столом, изучая мой дневник. Я подошла, остановилась чуть поодаль и сделала легкий реверанс. Она кивнула, не глядя на меня. Из лучших подруг мы опять превратились в госпожу и служанку.

— Сядь, Бесси, — велела она. — Нам нужно поработать. Думаю, нам следует каждый вечер после ужина уделять время развитию твоих способностей.

Потом миссус взяла перо и обмакнула в чернила. Перо тихо звякнуло о донышко чернильницы, и я поняла что ровно такой звук я слышала сегодня днем. А потом она начала учить меня пунктуации.

По чистой правде говоря, мне было чохом начхать на точки, запятые и все прочее. По мне так моя страница выглядела чудесно, а вот страница миссус, со всеми точечками да крапинками, казалась усыпанной козьими какашками. Но как любил говаривать мой мистер Леви, выбор, выбор, вся жизнь сплошной выбор. Я подумала, ну что лучше — мерзнуть в своей комнате, где нет камина и сквозит из окна, или греть здесь титьки у огня и смотреть на хорошенькую Арабеллу, которая читает тебе лекцию про запятые да прописные буквы и возможно время от времени берет тебя за руку и делится с тобой секретами?

Я много усвоила из урока пунктуации.

5 Хозяин возвращается

Среда

Вчера легла спать вдавив пальцы в щеки чтобы сделать на них такие же прелестные ямочки как у миссус но увы щеки остались в точности прежними и теперь у меня болит палец отлежанный за ночь. Сегодня у нас кончился чай. миссус любит побаловаться чайком и потому я пошла купить заварки. по пути в Соплинг начался дождь, какая досада. я с улыбкой озиралась вокруг но не увидала никого из деревенских жителей, все прятались по домам из-за сильного дождя. Я была разочарована. Хозяин лавки по имени Хендерсон, для меня мистер Хендерсон, он попытался недовесить пол-унции чаю но когда я сделала замечание он притворился будто случайно ошибся и недобро посмотрел на меня. Я спросила нравится ли ему работать в лавке, но Хендерсон сказал что он не работник а владелец лавки а это большая разница, тогда я сказала что раньше работала у мистера Леви из Глазго, очень успешного предпринимателя, который владел несколькими меховыми лавками, он был страшно богатый, прям деньги из ушей сыпались и при этом милейший человек нисколько не испорченный успехом, но конечно он никогда не стоял за прилавком а нанимал для такого дела работников. Хендерсон просто смотрел на меня. Потом сказал что-то про болото. Я не стала отвечать просто посмотрела на него. Думаю он не питает пристрастия к ирландским девушкам. Миссус рассказывала здесь едва не вышла большая драка несколько лет назад когда местные стали задирать ирландских парней возвращавшихся с жатвы, в конечном счете никто не пострадал но ирландцев здесь не любят. На обратном пути дождь прекратился. Из одного домика выскочил кудрявый верзила в подвязанных веревкой штанах с короткой черной трубкой в зубах. У него было большое серое лицо и он постоянно все считал на пальцах. Что ни назовешь он все считает, кур, дымовые трубы, оконные стекла, ступеньки, белье на веревке, ноги у лошади, спицы в колесе, столбы изгороди, полоски намоем фартуке, причем с чрезвычайно серьезным видом, словно занимается самым важным делом в мире. Я несколько раз спрашивала, что ты делаешь? Но малый не обращал на меня внимания и все продолжал считать, не иначе он сумасшедший. Когда я вернулась домой миссус сказала, что наверно то был Сэмми Сумма который повредился умом еще в детстве. поначалу он меня напугал но миссус сказала что он мухи не обидит и я успокоилась. его прозвали Сэмми Сумма потому что он все считает. Миссус сказала что самое горячее время у него лето когда комаров не счесть. Я так и покатилась со смеху. Я сказала миссус что пожалуй приму ее предложение насчет участка огорода, буду выращивать там разное, я еще не решила что именно. думаю хорошо бы цветы ну там розы или душистый горошек а потом я бы подарила миссус букет но она посоветовала лучше посадить кабачки и бобы. Я была готова тут же бежать бросать семена в землю но она сказала что почву нужно подготовить, в деревне ничего не дается легко и просто. В любом случае я взялась за дело когда выдался свободный час и выковыряла из земли целую кучу камней а потом почистила обувку миссус и свою тоже и сделала еще несколько дел по хозяйству ничего необычного или удивительного. Я дочитала «Холодный дом» мне понравилось и миссус дала мне другую книжку, про мальчика по имени Пип. Сегодня я почитала ей вслух сперва библию потом рассказ из старого Ежемесячника под названием «Тьма и свет» про двух французских крестьян. Весь вечер миссус была добра и ласкова, я спела песенку и ей понравилось еще она сказала что я стала очень хорошо писать в своем дневнике и мне было страшно приятно.


На самом деле в иные дни миссус была переменчива как ветер. Я поняла это через несколько недель. Сейчас она просто золото, о лучшей госпоже вы и мечтать не могли, а уже в следующую минуту она впадает в ярость и орет на вас. Потом, едва вы привыкаете к ее тиранскому поведению, она вдруг снова меняется и становится отчужденной. Она разговаривает с вами безучастным голосом и заставляет делать совершенно ненужные дела, ну например просит вырезать косточки из яблока, но так к нему и не притрагивается или велит принести воды, а потом берет и просто выливает ее на землю. Если вы спрашиваете, чем вы провинились и почему она серчает, миссус очень ласково улыбается и говорит, что вовсе не серчает. И она все время пристально, очень пристально наблюдает за вами, а затем торопливо уходит в свою комнату и оттуда долго не доносится ни ползвука. Примерно через час она снова спускается вниз с заметно повеселевшим видом, я всегда думала что она ложится там соснуть часок.

Я изо всех сих старалась угодить миссус. В первый месяц она еще дважды просила меня сесть на стул и закрыть глаза, а потом начиналась странная игра в «сесть-встать, сесть-встать», разрази меня гром если я понимала какой в ней смысл, но я играла в нее сколько могла. Во втором случае я встала и села десять раз, но больше не захотела. А в третьем дошла до двадцати шести, но на двадцать седьмом моя душа заартачилась как норовистая лошадка, и я сесть-то села, а вот вставать отказалась. Однако миссус все равно оба раза осталась мной довольна, поощрительно сказала: «Молодец, Бесси, хорошая девочка», а потом велела возвращаться к работе.

Несмотря на переменчивые настроения госпожи, я наслаждалась новой жизнью, казавшейся мне не менее увлекательной и экзотичной, чем скажем путешествие по южноамериканским джунглям. Мы прекрасно себя чувствовали, я и миссус, занимаясь каждая своими делами днем, а по вечерам изучая пунктуацию, и я жадно глотала книги, которые она мне давала. «Холодный дом», «Большие надежды», «Путешествие пилигрима», «Исповедь оправданного грешника», я прочитала все эти книги и много других. Миссус посещала церковь по воскресеньям и иногда по средам. Правду сказать, она была англиканской веры, а в округе имелся один лишь приход пресвитерианской церкви и она ходила туда только для видимости. Нечего и говорить, я туда вообще не совалась будучи правоверной католичкой, а не одной из Избранных. Заявись я или любой другой ирландский папист на богослужение в Соплинг, БОГ ЗНАЕТ, что там тогда стряслось бы. Крышу сорвало бы, стены рухнули, и сам Дьявол выбрался бы из-под земли посередь развалин и показал всем свои причиндалы и смердючий зад. (Во всяком случае, похоже, так думали местные.)

Изредка, когда у меня не было других дел, я провожала миссус до церкви, ждала там снаружи, а после богослужения возвращалась с ней домой. И все бы здорово, если б не Бисквит Кротки, который по выходе из церкви всякий раз бросал на меня мерзкие взгляды. Теперь я знала, что он работает конюхом, пахарем и возницей в «Замке Хайверс» и что он человек страстно, просто люто верующий. Очень жаль, что Бог так и не удосужился даровать Бисквиту подбородок, такому-то ревностному своему слуге. Рот у него помещался прямо на шее, а мокрые губы постоянно пузырились пеной и недовольно кривились, словно он только что хлебнул пахты. Но на самом деле все эти слюнявые пузыри являлись признаком религиозного пыла.

Кроме Бисквита на ферме трудились всего несколько человек. Мне не понадобилось много времени, чтобы прийти к выводу, что в хозяйстве господина Джеймса не хватает рабочих рук. В доме следовало бы держать кухарку, дворецкого, горничную, экономку и все такое, но там служила одна я и за кучей дел почти не видела других слуг. От миссус я узнала, что поместьем господина Джеймса управляет старший работник Аласдер. Он был женат на доярке Джесси, и они жили прямо на ферме вместе с ее сестрой Мюриэл. Бисквит, Гектор и все временные наемные работники жили в хижинах за лесом. Более или менее регулярно я видела одного лишь Гектора, выполнявшего разные поручения по дому. Несколько раз я мельком видела Кислых Сестриц, идущих по проселку или через двор. А так я все время проводила наедине с собой. Или, при везении, с миссус.

Я работала за шестирукого мужика. Моя мать часто повторяла, что тяжелая работа только дураков любит, но с помощью миссус я поняла что это не всегда верно. Во-первых, передо мной каждую минуту стояла какая-нибудь цель, и меня это очень даже устраивало. Мне нравилось нагуливать аппетит, особенно за работой на свежем воздухе, потому что тогда на моих щеках, по выражению миссус, расцветал румянец. Скоро от таскания разных тяжестей на руках у меня наросли крепкие мышцы, честное слово, я могла бы удержать коня на ураганном ветру. «Parte pas les mains vides», — любила повторять миссус, и она научила меня говорить и писать это изречение по-французски. В переводе оно означает «ниоткуда не уходи с пустыми руками», и это хороший жизненный девиз, поскольку у вас всегда найдется что-нибудь, что нужно перенести с одного места на другое, а если в деревне перетаскивать приходится обычно навоз, так ведь я ничего не имела против. Миссус восхищалась моими мускулами, она говорила, что у служанки должны быть сильные руки, здесь нечего стыдиться, и часто измеряла окружность моего плеча, увеличились ли мышцы и насколько.

В иные моменты, даже когда я возилась в говне (прошу прощения, но другого слова не подберешь), я вдруг исполнялась неземного блаженства. Сам ли Бог входил в мою душу или то была миссус? Или все дело было просто в свежем воздухе и физической работе, кто знает?

Я часто думала: если ты можешь доставить человеку радость исправно выполненной работой, особенно такому замечательному человеку, как моя Арабелла (так я уже начала мысленно — но только мысленно! — называть миссус), ну разве не стоит постараться?

Как-то я нашла во дворе конский каштан, чудо какой красивый, размером с детский кулачок. Я до блеска натерла его маслом и отдала миссус, а она сказала, дескать такую прелесть она даже выставит на своем туалетном столике.

Обрадованная и воодушевленная столь приятным откликом, я провела два вечера вырезая имя Арабелла на половине сырой картофелины, получилось неплохо, только последние «л» и «а» пришлось ужать за нехваткой места. Этот подарок тоже очень понравился миссус, она назвала меня умницей и сказала, что ужатые буквы совсем не бросаются в глаза. Только она сомневалась, полезно ли держать в спальне сырую картофелину, и потому положила ее на полку в кухне, там мы обе могли любоваться моим подарком во время еды.


Однажды вечером миссус вызвала меня звонком в свою комнату. Она сидела у окна, задумчиво глядя на темнеющий горизонт, немного грустная. Однако при виде меня просветлела лицом.

— Глянь-ка. — Она указала на туалетный столик.

Ясное дело, на нем горделиво красовался конский каштан, мой подарок. Мне стало страшно приятно.

— А ну-ка, Бесси, — говорит она потом, — может, откроешь шкаф?

Я открыла без раздумий, решив что она хочет отдать мне какую-нибудь одежку на чистку. Я уже заглядывала в шкаф раньше, там на полках лежало с полдюжины платьев мягких оттенков синего, серого, сиреневого и зеленого.

— Какое тебе больше всего нравится? — спрашивает миссус.

— Ох, даже и не знаю, — говорю.

Платья были неплохие, но не совсем в моем вкусе — по молодости я тогда предпочитала цвета поярче, шелк и побольше оборочек да кружавчиков.

— Как насчет зеленовато-голубого? Помнится, ты была от него в восторге.

Я посмотрела на зеленовато-голубое, в нем миссус была в день нашего знакомства, вот почему оно вызывало у меня особые чувства.

— Да, наверно, оно и есть мое любимое.

— Примерь.

Я недоуменно уставилась на нее.

— Мэм?

Миссус улыбнулась, и на щеках у нее появились ямочки, ну до того прелестные, так и хотелось укусить (хотя я никогда бы такого не сделала, разумеется!).

— Бесси, милая, — говорит она. — Ты стала мне добрым верным другом и посмотри, ты подарила мне чудесный конский каштан, поэтому я тоже должна порадовать тебя чем-нибудь.

— И еще картофелину, — говорю.

— Да, конечно, и картофелину. Тем более. Так что снимай свое платье и надевай мое.

Ну, мне ничего не оставалось, как подчиниться. Платье миссус оказалось мне тесновато, поскольку у ней фигура была потоньше и титьки поменьше, но в целом сидело очень даже неплохо.

Миссус встала и оглядела меня, склонив голову набок.

— Бог ты мой, Бесси, да тебя можно принять за хозяйку дома!

Она с минуту наблюдала, как я верчусь перед зеркалом восхищаясь собой, а потом сказала:

— Бесси, у меня к тебе одна просьба.

— Да, мэм?

— Ты уж, пожалуйста, не рассказывай никому — хорошо, милая?

— О чем, мэм?

— Ну… о разных вещах, которые… я просила тебя делать.

Я на секунду задумалась.

— Вы о моем дневнике, мэм?

— Да, и о нем тоже. А также о… других вещах.

— О том, как вы приказываете мне вставать и садиться по много раз подряд? И разрешаете надевать ваше платье?

Она моргнула, а может слегка поморщилась.

— Да. Думаю, лучше никому об этом не рассказывать — ни единой живой душе.

— Конечно, я буду держать язык за зубами, миссус. Вы могли бы и не просить. Я бы все одно молчала.

Миссус глубоко вздохнула и улыбнулась с явным облегчением.

— Вот и умница.

— Мне это совсем не трудно, мэм. — А потом я выпалила, точных слов не помню, но что-то вроде: — Я все готова сделать для вас, мэм, все что угодно, вам нужно только попросить. Вы очень добры ко мне и… в общем, мена не грабеж.

Миссус слегка опешила, чуть ли не испугалась.

— Это… это… приятно слышать, — пробормотала она, потом похлопала ладонью по пустой полке в шкафу, и я поняла, что наша игра с переодеванием закончилась.


Тогда мне и в голову не приходило, что миссус могут беспокоить мысли о возвращении мужа. Если честно, я почти забыла о его существовании. Он прислал несколько писем из Лондона, где (по всей видимости) находился по делам. Но миссус не питала к нему теплых чувств и крайне редко вспоминала о нем в разговорах. Он не был частью нашей жизни. Время от времени я давала волю своему воображению и принималась гадать, а не могла ли она убить мужа. Иногда, лежа в постели ночью, я пыталась представить, куда она подевала труп. Может закопала в огороде? Или спрятала на чердаке? И когда он начнет вонять?

Но вскоре выяснилось, что господин Джеймс жив-здоров и вовсе не воняет. На следующий день после вышеописанной игры с переодеванием миссус потеряла наперсток и послала меня в деревню купить новый. Когда я подходила к лавке, оттуда вышел преподобный Гренн. Деваться было некуда, поскольку он остановился перед дверью, преграждая мне путь, прах его возьми.

— Ахх-хах! — для начала изрек он. Потом вытащил из кармана какую-то брошюру и сунул мне в руку. — Я приберег это для тебя, голубушка.

Я глянула на брошюру — религиозный трактат под названием «Дорогому другу-католику». Прежде чем я успела раздражиться, преподобный снова заговорил, помавая рукой.

— Прочитай на досуге. Я буду рад ответить на любые вопросы, которые у тебя возникнут. Хотя у тебя и минутки присесть не будет теперь, когда твой хозяин вернулся.

— Вы ошибаетесь, сэр, — говорю. — Господин Джеймс еще не возвращался.

— О? — Он приподнял бровь и воззрился на меня. — А я-то думал, ты знаешь обо всем, что происходит в «Замке Хайверс». Но похоже, твоя госпожа не все тебе рассказывает. Полагаю, ты застанешь Джеймса дома.

Преподобный неспешно двинулся прочь, страшно собой довольный. Я смяла брошюру и готова была метнуть ее Старому Хрену в голову, но удержалась и удовольствовалась тем, что зашвырнула дрянную книжонку за живую изгородь, когда он скрылся из виду.

Конечно, оставалась вероятность что священник ошибся, но по возвращении в «Замок Хайверс» я увидала в холле саквояж. А из-за закрытой двери гостиной доносились приглушенные голоса миссус и какого-то мужчины. Ну да, хозяин. Вернулся все-таки! Старый Хрен был прав. Надо признаться, меня немного обескуражило, что моя Арабелла ни словом не обмолвилась мне о приезде мужа, я-то ведь думала, она все мне рассказывает. Огорчительно, право слово. Мне даже пришло на ум, что она нарочно послала меня в лавку, чтоб я не мешалась тут, пока она привечает мужа. Но потом я убедила себя, что она наверняка просто забыла, и постаралась выбросить из головы неприятные мысли. Кроме того, мне было страсть любопытно посмотреть на господина Джеймса. И вот, после минутного колебания я постучалась в гостиную и стала ждать, когда госпожа по обыкновению скажет «войди!».

Вместо этого последовала пауза, потом миссус чуть приотворила дверь и выглянула. Я изящно присела в глубоком реверансе. Она нахмурилась.

— В чем дело, Бесси?

— Я принесла наперсток, мэм. — Я ничего толком не видела за ней, потому что она приоткрыла дверь всего на пару дюймов и загораживала щель.

Миссус поднесла палец к моему носу и через несколько секунд нетерпеливо промолвила:

— Ну?

— Что? — не поняла я.

— Наперсток, пожалуйста, Бесси.

Я надела наперсток ей на палец.

— Спасибо. — И она собралась закрыть дверь.

— Не нужно ль вам еще чего-нибудь, мэм?

— Нет, спасибо, — твердо сказала она. — Скоро мы позвоним, и тогда ты принесешь нам чай.

Мы.

Потом миссус закрыла дверь перед моим носом.


Мне не пришлось ждать долго, через полчаса зазвенел колокольчик. Быстренько заварив чай, я поставила все на поднос и понесла его в гостиную. На сей раз, когда я постучала, миссус громко сказала «войди!» и я вошла, ступая очень осторожно, чтобы не уронить поднос или не расплескать чай или не споткнуться. Хорошенькое у нас вышло бы знакомство, если бы я запнулась о порог и чайные принадлежности — опа-на! — разлетелись по всей комнате, а сама я брякнулась на пол с задранными юбками, демонстрируя хозяину свои панталоны! Нет, такое никак не годилось, я хотела, чтобы миссус гордилась мной, и потому переставляла ноги медленно и держала поднос крепко-прекрепко.

Хозяин сидел в каминном кресле напротив Арабеллы. Когда я вошла, он стрельнул глазами в мою сторону, но тут же отвел взгляд. Мама родная, да он сущая долгоножка! Такой длинный и тощий, что с трудом пристроил свое тело в кресле. Выглядит заметно старше миссус, но не старше сорока пяти и мог бы считаться вполне привлекательным, если бы не лошадиная челюсть, и он не то чтобы лысоват спереди, а скажем так, лоб у него высокий. Волосы темные и патлатые, плавно переходят в котлетные бакенбарды. Сюртук хозяин еще не снял, но шляпа лежала на полу перед ним, и сейчас он пристально смотрел на нее, яростно грызя ногти. При виде его мне сразу представилась охотничья собака в стойке, в нем чувствовалось такое возбуждение и напряжение, словно он вот-вот прыжком сорвется с места и произведет какие-то энергические действия.

— Бесси! — резковато промолвила миссус.

Я вздрогнула и огляделась по сторонам. Должно быть, я заснула наяву.

— Да, мэм?

Она предостерегающе нахмурилась, и я поняла, что пялилась. Я сделала обоим глубокий реверанс, что не так-то просто, когда у тебя в руках поднос в полтонны весом.

— Это твой хозяин, господин Джеймс, — сказала миссус.

— Рада познакомиться с вами, сэр. — И я снова почтительно присела.

Он лишь кивнул, занятый своим «маникюром». Я водрузила поднос на стол и начала выставлять чашки и блюдца, в тишине отчетливо слышался каждый звяк посуды и каждый щелк хозяйских зубов. Миссус сидела совершенно неподвижно, сцепив руки на коленях. Судить о настроении супругов было сложно: может, они просто ждали когда я уйду, а может, перед моим приходом они о чем-то спорили. Хозяин, не переставая терзать ногти, постоянно искоса поглядывал на меня, поэтому я постаралась сделать все как полагается. Я уже начала думать, что уйду из комнаты, так больше и не услышав ни единого словечка, но внезапно он откинулся на спинку кресла, засунул одну руку в карман, а длинные костлявые пальцы другой распластал на груди. Потом он принялся допрашивать меня.

Это немного походило на смягченную версию испанской инквизиции, но с одним отличием: при всей своей въедливой допытчивости он не задавал ни единого вопроса, а засыпал вас утверждениями, после чего давал вам возможность согласиться или возразить. Наверно дело было в его юридическом образовании, но у меня сложилось впечатление, что господин Джеймс считает ниже своего достоинства задавать вопросы, что он мнит себя подлинным Источником Мудрости и любой разговор для него лишь способ доказать, что он подобно Соломону всегда располагает всеми фактами. Возможно даже, он считал свое поведение дружелюбным, но на самом деле такая манера общения была крайне неприятной. В сочетании с его отрывистой речью и пристальным взглядом маленьких блестящих глазок она настраивала собеседника на враждебный лад.

— Полагаю, ты явилась с превосходными рекомендациями, — таковы были первые слова хозяина, обращенные ко мне.

Черт! Излишне говорить, что я встревожилась не на шутку. Я бросила взгляд на миссус, но та уже схватила чайник и сосредоточенно разливала чай, щеки у ней пылали. Что же она сказала про меня мужу? Мне пришлось соображать на ходу.

— Сэр, — промолвила я, опять почтительно приседая. — Все, кому я оказывала услуги в прошлом, всегда оставались мной довольны. — И я не солгала ни словом, прошу заметить.

Господин Джеймс глубокомысленно кивнул.

— У тебя имеется опыт работы в услужении.

— Да, сэр, — подтвердила я (но не уточнила, что он исчисляется несколькими неделями).

Удовлетворенный моим ответом, он снова кивнул.

— Мне сказали, ты умеешь читать.

— Да, сэр.

— Мне известно также, что ты вполне грамотно пишешь — если не считать слабого знания пунктуации. Но несомненно, ты все схватываешь на лету.

— Надеюсь, сэр.

До чего же занятно слушать обстоятельный рассказ о своих собственных качествах, особливо из уст человека, которого видишь впервые в жизни! Я гадала, что же еще я узнаю про себя.

Хозяин вытянулся в кресле и положил ноги на каминную решетку.

— Ну, здесь твое умение читать и писать не понадобится.

Бог ты мой, я боялась взглянуть на миссус.

— Хотя ты могла бы читать мне газету по вечерам. Думаю, тебе это понравится.

Я вежливо кивнула.

— Насколько я понимаю, — продолжил он, — покамест ты зарекомендовала себя наилучшим образом. Работаешь не покладая рук и с большой охотой.

— Я очень стараюсь, сэр.

Тут он подался вперед и вперил в меня пытливый взор.

— Ближе к полудню, — говорит, — у тебя образовалась куча овощных очистков.

Я молча смотрела на него, сбитая с толку неожиданным поворотом разговора.

— Фунт или два, — продолжает он. — Очистки от картофеля, турнепса и прочих овощей.

— Сэр?

— Очистки грязноватые, но нетронутые гнилью. Опиши ход твоих дальнейших действий.

— Прошу прощения, сэр?

Миссус кашлянула и спокойно промолвила, не глядя на меня:

— Как ты поступишь с очистками, Бесси?

— О! — говорю я, смекнув наконец что хозяин вроде как экзаменует меня. Не желая подводить миссус, я напрягла мозги. — Ну, я высыплю их в… в… помойное ведро?

— Ха! — Господин Джеймс хлопнул себя по колену и торжествующе уставился на миссус. — Ответ неверный!

Она бесстрастно смотрела на мужа.

— А как Бесси должна поступить с ними, Джеймс?

— Ну разумеется, промыть хорошенько и сварить для бульона!

— Ох, Джеймс. По моему распоряжению она всегда высыпала очистки в свиные помои.

Он улыбнулся и перевел свои темные глазки-бусинки на меня.

— Я искренне надеюсь, что ты девица не расточительная.

— О нет, сэр, нисколько.

— Нет ничего хуже расточительного слуги. Таких с нас уже довольно.

Господин Джеймс улыбнулся миссус, но она отвела взгляд в сторону, а потому он опять повернулся ко мне и без долгих слов снова переменил тему:

— Расскажи мне о своих родителях. Я знаю, твоя мать… умерла.

— Да, сэр.

— Но отец, полагаю, еще жив.

Я приняла приличествующий случаю скорбный вид и доложила, что батюшка мой тоже опочил.

— Понятно. — Хозяин поджал губы и нахмурился, потом побарабанил пальцами себя по груди, ногти у него были обгрызаны чуть не до мяса. — Печально слышать, очень печально. Думаю, ты захочешь время от времени посещать их могилы.

— Сэр? О нет сэр, я…

— Потерять родителей — большое горе. Полагаю, ты не откажешься сообщить нам причину их смерти.

— Сэр, они померли от… от тифа, сэр.

— Ну да… боже мой. — Он скорбно покивал, потом взглянул на миссус. — Мы ведь не против, чтобы она иногда посещала родительские могилы, Арабелла.

— О? — откликнулась миссус. — Да, разумеется. — Кажется, она тоже была сбита с толку неожиданным поворотом разговора.

Хозяин повернулся ко мне:

— Если, конечно, они похоронены не в Ирландии.

— Нет, сэр, в Глазго, но я…

— В таком случае вопрос улажен. Мы даем тебе разрешение.

Затем господин Джеймс выжидательно уставился на меня. Ясное дело, хотел услышать слова благодарности. Ну, он получил от меня что хотел и реверанс в придачу, хотя никаких родительских могил не существовало, а даже если бы таковые имелись, вряд ли я стала бы к ним наведываться.

— Спасибо, сэр. Вы очень добры.

Он нахмурился и говорит:

— Должно быть, ты скучаешь по родине.

— Вообще-то нет, — говорю. — Здесь мне гораздо больше нравится. Шотландия чудесная страна. Очень красивая… во всяком случае местами. И Глазго замечательный город… во всяком случае местами… ну там подвесной мост, фонари и все такое.

Хозяин даже не слушал. Он вообще слышал только то, что хотел слышать.

— Да, — говорит. — Жить вдали от родины — ужасно. Ты не сказала, давно ли ты у нас в Шотландии.

И верно, не сказала. Просто поразительно, как ловко он все выпытывал у вас, сохраняя самый осведомленный вид! Интересно, подумалось мне, он всегда такой?

— Уже два года, сэр.

На самом деле не два, а четыре, то есть я солгала только наполовину. Не знаю, почему я утаила правду, в этом не было ни малейшей необходимости. Просто господин Джеймс так настойчиво докапывался до вашей Истинной Сущности, что у вас возникало ощущение, будто вас обкрадывают, и мне здорово полегчало, когда я сообщила ему неверные сведения.

— Два года, ну да. — И он кивнул с таким видом, словно и так знал, просто проверял меня. Потом говорит: — Ну ладно, Бесси, посмотрим, надолго ли ты у нас задержишься. А теперь ступай.

Я сделала реверанс и уже двинулась прочь, но он вдруг окликнул меня:

— Ах да, напомни-ка мне. Название бюро по найму.

— Бюро по найму, сэр?

— Конторы, через которую ты нашла место.

— О, — говорю. — Да, сэр, конечно. Это… это…

— Контора Лаудер, — сказала миссус. — На Хоуп-стрит.

— Совершенно верно, сэр. Лаудер, сэр.

— Полагаю, это обошлось в целое состояние, — заметил хозяин, но обращался он не ко мне, а к моей Арабелле.

Она наклонила голову и мило улыбнулась:

— Но я думаю, мы убедимся, что оно того стоит.

Они пристально уставились друг на друга и казалось между ними произошло что-то неуловимое, ибо через несколько секунд господин Джеймс смягчился лицом и ласково рассмеялся.

— Хорошо, голубушка. Будь по-твоему.

Внезапно я почувствовала себя лишней и повернулась, чтобы потихоньку выйти из комнаты. Тут мой взгляд случайно упал на корзинку с рукодельными принадлежностями, и я с удивлением увидела в ней на самом верху старый наперсток миссус. Значит она нашла пропажу, пока я ходила в лавку. Или она и вправду просто хотела отделаться от меня? Я повернулась, собираясь что-нибудь сказать по поводу найденного наперстка, но прежде чем я успела открыть рот, миссус обратилась ко мне:

— Да, кстати, Бесси. Мы приглашены в гости сегодня вечером, так что тебе не придется готовить ужин.

— В гости?! — воскликнула я.

— Ну да, — ответила она и спокойно улыбнулась мужу. — Что здесь странного?

— О… э… ничего, мэм.

Но я здорово растерялась. Я привыкла проводить вечера с миссус, и мне почему-то никогда не приходило в голову, что она может ужинать в гостях.

— Закрой рот, любезная! — сказал хозяин. — Муха залетит.

Я посмотрела на него. Потом снова взглянула на миссус.

— Я просто подумала, мэм, — говорю. — А как же наш урок пунктуации?

— Не сегодня, Бесси, — отвечает она. — Мы продолжим завтра.

Господин Джеймс визгливо хохотнул.

— Батюшки мои! Да ей это не нравится!

Я натянуто улыбнулась и сделала реверанс, чтобы показать что он ошибается. Хозяин выставил вперед подбородок и говорит:

— Последний вопрос, Бесси. Насчет твоего отца.

Я с интересом стала ждать, действительно ли он задаст вопрос, но он сказал:

— Мне желательно знать, каким ремеслом он занимался.

— Он служил моряком, сэр.

Насколько я знала, скорее всего так оно и было.

Но я не хотела дальнейших допыток на эту тему, в форме вопросов или нет, а потому быстренько отреверансила и вышла прочь.


О, я могла бы кой-чего рассказать хозяину про своих родителей. И с удовольствием посмотрела бы, как у него вытянулась бы физиономия. Если подумать, наверно мне следовало рассказать. Скорее всего он тотчас уволил бы меня за непригодностью.

И тогда не произошло бы всего остального.

6 Мое открытие

О дальнейших событиях мне немного совестно рассказывать. Но поскольку они имеют прямое отношение к моей истории — собственно, с них-то все и началось, — рассказать придется. Оглядываясь на прошлое, я нахожу себе оправдание единственно в том, что юности присуще любопытство.

Миссус и хозяин разошлись по своим комнатам до вечера. Гектора послали к Бисквиту с приказом подать экипаж к семи, а я в половине седьмого явилась к миссус узнать, не требуется ли помочь с одеванием. Но она уже сама нарядилась и в моих услугах не нуждалась. Она была страшно возбуждена по поводу предстоящего ужина, ведь они отправлялись в гости к какому-то малому, который писал песни и стихи.

— Я сочиняю песни, — говорю я.

— Знаю, — отвечает миссус. Но на самом деле она меня не слушала, а рассматривала свое отражение в зеркале при свете свечи. — Это ожерелье не слишком вычурное?

— Нет, мэм, оно очень красивое, — говорю. — Мне бы хотелось иметь такое. Вам нравятся мои песни?

— Ну конечно. А где же мои перчатки?

— Вот они, мэм. У вас будут какие-нибудь распоряжения на время вашего отсутствия?

— Нет.

— А знаете что… я могу поделать «сесть-встать», если хотите.

Миссус перестала натягивать перчатки и воззрилась на меня.

— Что?

— Ну, я поделаю «сесть-встать» и скажу вам, сколько всего раз у меня получилось, когда вы вернетесь.

Она нахмурилась.

— Нет, Бесси. Так оно не имеет смысла. И ты же помнишь про нашу маленькую договоренность, правда?

Я вопросительно взглянула на нее.

— Насчет «ни гу-гу», — пояснила она.

— О, конечно, мэм.

— Вот и умница, — сказала миссус, а после чмокнула меня в щеку.

Я зарделась от удовольствия и в смятении чувств шагнула вперед, чтобы вернуть поцелуй, но она уже отошла прочь, натягивая перчатки. От нее на моей щеке остался розовый аромат, который я слышала даже после того, как они с мужем уселись в экипаж и укатили в темноту. До чего же мне хотелось быть на месте господина Джеймса!

Представьте, я и миссус, две дамы в лучших своих нарядах, выезжаем в гости развлекаться и играть в карты. Вот это была бы картина, помереть и не встать.


После отъезда хозяев дом внезапно показался страшно большим и пустынным. Я немного побродила со свечой по нижним комнатам, осознав вдруг, что еще ни разу не оставалась там совсем одна. Было очень холодно и одиноко, половицы гулко поскрипывали под моими ногами. Обыкновенно миссус всегда находилась где-нибудь на расстоянии крика, правда я никогда не кричала, она не любила крика, говорила мол глотку рвут только в кабаках. Если вы хотели что-нибудь спросить, вам обязательно следовало подойти к ней и обратиться тихим и милым голосом, а не орать из окна или через весь двор, будто прачка или еще кто. В общем, вскорости мне стало жутко неуютно, и я решила подняться наверх и посмотреть платья миссус, пока она в отлучке. Не знаю, может у меня просто возникло обычное девчачье желание примерить еще парочку. Открыть-то шкаф я открыла, но только скользнула взглядом по платьям, не стала ни примерять их, ни нюхать, ничего такого. А потом надумала одним глазком заглянуть в письменный стол. Ясное дело, ящик оказался запертым, но мне пришло на ум, что до возвращения хозяев у меня довольно времени, чтоб попробовать найти ключ. Я долго шарила повсюду и уже собиралась прекратить поиски, когда вдруг скумекала, что миссус могла оставить ключ в платье, в котором ходила с утра. И точно: запустив руку в карман, я нащупала там маленький ключик. Я вставила его в замок и повернула, а потом выдвинула ящик.

Там оказался мертвый младенец! И банка варенья! И жестяной свисток!

Нет, конечно.

Всего лишь куча потрепанных конторских журналов навроде моего и старая толстая бухгалтерская книга в красном кожаном переплете. Я вытащила красную книгу и раскрыла без особого интереса. На обложке изнутри была наклеена знакомая черно-белая картинка с надписью «Библиотека „Замка Хайверс“». Я видела такие во всех книжках из хозяйской библиотеки и теперь знала, что под деревом сидят не две дамы, а дама и служанка в фартуке и чепце. Здесь картинка была наклеена не шибко аккуратно, миссус наляпала столько клея, что бумага вздулась волдырем и покоробилась. Я открыла первую страницу и с удивлением увидела, что она сплошь исписана почерком миссус, фиолетовыми чернилами. Ниже я приведу часть текста, содержавшегося там.


Наблюдения за нравами и характером домашней прислуги в наши дни

Располагай мы общим описанием характера, нравов, умственного развития современной домашней прислуги, сопровожденным примерами частных случаев, мы извлекли бы из него пользу поистине бесценную, но меня поражает, что подобные материи не вызывают должного интереса и что все наши знания здесь ограничиваются сферой личного опыта. Хорошо бы какой-нибудь толковый автор записал свои наблюдения на сей счет, дабы передать свои знания грядущим поколениям, хотя успешно справиться с такой задачей в силах только человек незаурядного ума и здравомыслия.

За отсутствием такового автора я смиренно предлагаю вашему вниманию нижеследующие теоретические рассуждения, подкрепленные жизненными примерами. Для собственной своей пользы и для просвещения других я намереваюсь изобразить на этих страницах всех слуг, каких узнаю на своем веку. Я прекрасно понимаю, что покамест, на двадцатом году моей жизни, опыт общения с прислугой у меня еще невелик. Однако по ходу времени я буду пополнять свое сочинение все новыми и новыми обстоятельными рассказами обо всех слугах, которые будут работать здесь.

Следует заметить, что мне придется ограничиться только домашними слугами, ибо у меня нет возможности внимательно и постоянно наблюдать за фермерскими работниками, проживающими в другом месте, и в любом случае, насколько я знаю, они в большинстве своем люди тупые и неразвитые, склонные к грубым развлечениям и непристойным разговорам, часто пьянствующие с приятелями в своих хижинах и «обезображивающие ночь шумными кутежами». Собираюсь ли я заявить, что всякий слуга должен трудиться не разгибая спины, без минуты отдыха? Ничто не может быть дальше от моих намерений. Человек не машина, и когда с ним обращаются как с машиной, он наименее полезен. Однако я посмею утверждать, что отсутствие пищи для ума в свободное от трудов время является прискорбной причиной тоски и внутренней опустошенности представителей домашней прислуги. Мы должны учить наших слуг чтению и письму, а еще лучше — стараться нанимать в у служение людей, уже владеющих начальными навыками грамоты, которые можно развивать входе необременительных регулярных занятий. Особливое внимание следует уделять чтению и прежде всего надобно обучать беглому чтению девиц. Всякая госпожа должна обеспечить служанке свободный доступ к таким книгам, как Библия, романы Вальтера Скотта, мистера Диккенса, Ричардсона и прочая.

Однако я полагаю своей целью не только высказаться в пользу просвещения наших слуг, но также исследовать другие способы добиться от них наивысших достижений, на какие они способны. Не могу не признать еще раз, что за недостатком жизненного опыта я не в состоянии глубоко обсуждать многие важные стороны интересующего меня предмета, но я чрезвычайно рада, что данная книга станет моим вкладом в общее знание, и если хотя бы одно мое наблюдение или хотя бы один мой совет прояснят для кого-то трудный вопрос или принесут практическую пользу, то большей награды мне и не надо. Свою книгу, со всеми недостатками, каковых у нее наверняка немало, я представляю на суд снисходительной публики…


И так далее. Вот оно что. Вот почему пальцы миссус иногда испачканы чернилами. Она пишет свою собственную книгу! И работает над ней многие годы, с самого своего приезда в «Замок Хайверс». «Наблюдения».

У меня глаза на лоб лезли от изумления.

Я пролистнула еще несколько страниц, там продолжалось вступительное слово в прежнем духе, про талантливых авторов и про то, как сама миссус недостойна и смотреть-то на перо, не то что взять его в руку — здесь я ужасно огорчилась, поскольку по моему разумению она писала страшно здорово, такими красивыми предложениями, а уж пунктуация вообще закачаешься. На самом деле две-три фразы показались мне самыми изящными из всех, какие мне доводилось читать в книжках.

Следующая часть, озаглавленная «Мой личный опыт общения с прислугой на сей день», начиналась с рассказа миссус о некой Фреде. Эта Фреда работала на отца миссус в Уимблдоне. Несмотря на свое иностранное происхождение, она удостоилась всего лишь двух страниц наблюдений, после чего была отправлена обратно в Германию. Очевидно она держалась недостаточно скромно с одним джентльменом, который зашел на чай, потом откланялся, но после наступления темноты был застукан крадущимся к комнате Фреды в цокольном этаже. Сам джентльмен, призванный к ответу, рассыпался в извинениях и так мило сокрушался по поводу этой истории, что быстро получил прощение. А вот со смелой Фредой вышло иначе, она подняла страшный хай и позволила себе ряд грубых выражений, прежде чем с треском вылетела на улицу.

Миссус закончила весьма ловко и складно.


Описанный пример, однако, вовсе не означает, что иностранным слугам нельзя доверять. Во многих случаях дело обстоит ровно наоборот. Например, я слышала об одном французе, добросовестнейше исполняющем обязанности камердинера у одной очень важной персоны, знакомого моего батюшки; и всем в свете известно, что миссис Б*** из М*** никуда не выезжает без своей угольно — черной негритянки…


Далее миссус подробно рассказывала про Нэнни П. — судя по описанию, обладательнице столь многочисленных добродетелей, что мне удивительно, почему она не причислена к лику святых. Смерть Нэнни П. стала страшным ударом для миссус, и чернильные строчки местами расплылись, словно на страницу там пролились слезы.

Затем шла длинная череда коротких записей, озаглавленных разными женскими именами. У меня сложилось впечатление, что в них шла речь о девушках, служивших в «Замке Хайверс» задолго до меня, и я приведу здесь несколько выдержек, чтобы передать суть.


Маргарет… дерзкая особа… отказывается писать… нахалка… скатертью дорога… Вари… из горцев… всего пять дней… среди ночи… пропали ложки… Шона… тоже из горцев… всего три недели… несколько расточительна… Джеймс недоволен… ожесточенный спор… от ворот поворот… Пегги… непочтительна… тупой бараний взгляд… отвратительно готовит… пускай убирается, откуда пришла…


И так далее, страница за страницей про девушек и проступки. Потом несколько чистых страниц и следующий заголовок.


Заметки по поводу физиогномики и прочих вопросов

В последние годы я постепенно прихожу к мнению, что между внешним обликом слуги и его характером существует известная связь. От моего внимания не ускользнуло, что костлявая, сварливая на вид девица чаще всего окажется именно сварливицей, а толстое создание с добродушной физиономией предсказуемо станет вести себя в полном соответствии со своей наружностью. Если взять пример из личного опыта, моя Нэнни П. была прекраснейшим человеком, и ее добрый нрав в совершенной мере выражался в ее румяных круглых щеках и полной уютной фигуре. Не без связи с вышеизложенным замечу также, что я нахожу интересной точку зрения, что наравне с «типом личности», от природы непокорным и своевольным, существуют люди с врожденным желанием услужать и угождать — послушные по своей натуре. Если бы выяснилось, что такие послушные по своей натуре люди обладают сходными физическими чертами (например, одинаковым овалом лица или низко посаженными ушами), насколько легче стало бы нам находить хороших слуг, ибо мы с первого взгляда понимали бы, кто будет служить исправно, а кто — нет!

Посему отныне, в порядке предварительной меры, я буду записывать физические данные каждой девушки, включая мерки с фигуры и головы. По ходу наблюдений я буду также делать записи касательно общего склада характера каждой девушки и особенно ее предрасположенности к послушанию. Все эти сведения, объединенные и упорядоченные, впоследствии можно использовать как материал для глубокого изучения…

Отдельного интереса и исследования заслуживает мнение, что поведение слуги обусловливается не только жизненными и финансовыми обстоятельствами, но также обхождением господина или госпожи с ним или с нею. Полагаю, все стало бы ясно, умей мы читать мысли наших слуг. Если бы знали, о чем они думают, тогда бы мы, несомненно, поняли, как добиться от них наилучшего поведения…

…Конечно, иные читатели найдут странным, что мы держим в доме всего лишь одну девушку. Однако мой муж считает, что лучше постоянно занимать работой одну усердную служанку, чем тратить деньги на жалованье нескольким ленивым. Он также видит большую пользу в моем деятельном участии в ведении хозяйства, и я с ним совершенно согласна, ибо жизнь невыносимо скучна, когда человеку нечем заняться!..


Дальше записи становились подробнее, с указанием возраста девушек и краткого описания внешности. Везде приводился перечень мерок с фигуры и лица, такие же миссус и с меня снимала. А после рассказывалось, как служанки вели себя, пока служили в доме, какие книжки миссус им давала, если они умели читать, когда и какие проступки они совершали и так далее. Мне все это было не очень интересно, и я бегло листала страницы, пока не наткнулась на более любопытную запись.


Трагическая потеря слуги

Если все хорошо, слуга остается в доме до времени, пока не складываются обстоятельства для его или ее полюбовного расставания с хозяевами. К великому сожалению, порой в дело вмешивается Смерть и забирает у нас слуг прежде, чем мы готовы их отпустить, — как же нам пережить утрату? Разумеется, я вовсе не хочу сказать, что смерть слуги для нас трагедия такого же масштаба, как смерть близкого родственника, друга или даже знакомого одного с нами общественного положения. Слуга есть слуга, и порой бывший хозяин с трудом вспоминает их имена уже через несколько дней после их увольнения (если только он не ведет записи, как я). Однако иные слуги — скажем, особо искусные в работе, или обладающие приятной наружностью, или во всем нам послушные — находят уголок в нашем сердце. Стрясись с одним из них несчастье, пережить утрату гораздо труднее.

Например, случилось так, что одна наша служанка — ирландка Нора, ранее упоминавшаяся на сих страницах, — недавно пропала. В первый день ее отсутствия ходили толки, что она сбежала. Конечно, любой человек, знавший девушку, без тени сомнения понял бы, что она никогда не сделала бы подобного. Она была надежной, достойной доверия, преданной и почтительной служанкой. Я вообще пришла к заключению, что у ирландок характер гораздо покладистей, чему шотландских горянок, да и трудностей с языком у многих из них поменьше. Нора была одной из лучших в своем роде, чрезвычайно милой девушкой, чей привлекательный вид явственно свидетельствовал о достоинствах нрава.

К сожалению, она погибла вследствие несчастного случая. Объездчики обнаружили изуродованные человеческие останки рядом с железнодорожной колеей и немедленно сообщили о находке первому встречному, который оказался нашим старшим работником. Он сразу же опознал Нору (невзирая на тяжелейшие повреждения внешности, ошибиться было невозможно). В нашей деревне нет полицейского, но после прибытия констебля из Смоллера объездчики были арестованы, ненадолго, и освобождены, когда наш доктор Макгрегор-Робертсон обследовал место обнаружения останков и объявил, что смерть Норы наступила (конечно же!) не от рук земляков, а от колес несущегося поезда. Это подтвердилось спустя несколько дней, когда дальше по железной дороге, где-то между здешними местами и городком Батгейт, были обнаружены остальные части тела.

Доктор утверждает, что точное место происшествия установить нельзя, потому что поезд мог протащить тело Норы на любое расстояние. Ни один из машинистов никого на колее не видел. Тем не менее представляется очевидным, что бедняжка где-то вышла на рельсы и почему-то не заметила приближающегося поезда…

Похороны состоялись вчера. Я на них не присутствовала, поскольку была слишком расстроена и мой муж настоятельно посоветовал мне остаться дома. Разумеется, все глубоко потрясены, а я больше всех, ибо искренне любила милую девушку. Мне казалось, что в Норе я нашла (наконец-то!) идеальную служанку, всегда готовую угодить и вызывающую приязнь у всех без изъятия. Увы, она прослужила у меня всего лишь полгода…

Бедная, милая Нора! Боюсь, мне никогда не найти другой такой же. В подобных ситуациях люди, не связанные с покойным столь близкими узами, реагируют на смерть каждый на свой лад. Мой муж, например, главным образом обеспокоен, как бы не вышло скандала. Он просто в ужасе оттого, что подобная трагедия случилась не где-нибудь, а на нашей земле. Передо мной же встала печальная задача: упаковать и убрать на чердак немногочисленные вещи Норы. Насколько нам известно, родственников у нее нет, но я сохраню ее скудные пожитки и пару поношенных полинялых платьев на случай, если кто-нибудь явится за ними. До сих пор мне удавалось сдерживать свои чувства, но должна признаться, складывая одежду Норы, я немного всплакнула.


Здесь я отвлеклась от чтения, охваченная ужасным подозрением. Я уставилась на платье, надетое на мне. Честно говоря я почти ожидала, что вот сейчас оно спадет с меня истлелыми лоскутами и обратится в желтый прах на полу, но оно оставалось все такое же — серое, малость полинялое и тесноватое в титьках. Могла ли миссус отдать мне одежду покойницы? Если подумать, поступок вполне в духе «великой трагедии». Я не допускала, что моя миссус способна на такую мерзость, но все равно мне стало не по себе.

Потом я вспомнила слова и лошадиный гогот Хендерсона, спросившего про мою предшественницу: «Уж не на поезде ли она уехала?»

Так вот, значит, над чем он шутил — гнуснейшим образом.

Я пролистнула несколько страниц назад.


Нора

Возраст — 22 года

Рост ниже среднего

Бюст — 32

Талия — 28

Бедра — 36

Плечо — 10 и ½ дюйма

Шея — 12 и ½ дюйма

Череп — 21 и ¼ дюйма

Рот — 2 и ¼ дюйма

От рта до уха — 5 и ¼ дюйма

Нос — 1 и ¾ дюйма

Между глазами — 2 дюйма

Внешность: каштановые волосы, миловидное лицо, блестящие глаза, чистая кожа, один зуб отсутствует (передний), миниатюрное телосложение, веселая и подвижная, как птичка.

Нора работает у нас уже пять дней, выполняет свои обязанности исправно, приятна в общении. Она ирландского происхождения, живет в нашей стране уже шесть лет. Поскольку ее мать была дояркой, Нора знает толк в молочном хозяйстве и — в дополнение к другим своим обязанностям — у спешно помогает с коровами в отсутствие одной из наших работниц, уехавшей ухаживать за больной матерью. Отец Норы был пахарем, и, как следствие, она превосходно знает уклад деревенской жизни. Лучшей родословной для деревенской служанки и быть не может! Вдобавок она прехорошенькая, и ее очаровательная наружность гармонирует с ее поведением, неизменно дружелюбным. Правда, я больше не придерживаюсь мнения, что между внешним обликом и характером обязательно существует прямая связь, но в данном случае оно убедительно подтверждается.

Я рада доложить, что, вдобавок ко всем прочим своим способностям, Нора прекрасно готовит. Самое главное, она подчиняется любым моим требованиям с полной покорностью. Иные девушки не дают снимать с себя мерки или, по крайней мере, противятся, когда дело доходит до измерения лица, а вот Нора даже не пикнула. Более того, хотя в глазах у нее отразилось легкое недоумение, когда я приложила мерную ленту к ее носу, она впоследствии даже не спросила, зачем мне это понадобилось! Упомянутый нос довольно короткий и немного вздернутый (и, позволю себе добавить, усыпан прелестными бледными веснушками). Прежде я считала короткий вздернутый нос признаком лживости, но теперь задаюсь вопросом, не является ли данная физиогномическая черта главным показателем высокого уровня покорности…


Я стала торопливо листать страницы дальше, мне не терпелось посмотреть, есть ли где-нибудь там мое имя и такой же (хотелось надеяться!) похвальный отзыв обо мне, потом вдруг мое внимание привлекла еще одна запись, и я перевернула пару страниц назад и прочитала следующее:


Мораг

Около 15 лет (точной даты рождения не знает). Мерок нет, поскольку она и близко меня к себе не подпустила с мерной лентой. Внешность: зубы желтые и щербатые, но крепкие. Волосы рыжие (признак вспыльчивого нрава?). Кожа грубая и красная (признак пьянства?).

Эта особа работает у нас два дня: нам пришлось в срочном порядке взять ее на ярмарке найма, потому что девушка, которая должна была заменить Нору, так и не объявилась. (По словам миссис Лаудер, она сбежала с лакеем!)

Похоже, Мораг не чурается тяжелой работы, но по первому впечатлению она склонна к упрямству (смотри выше замечание касательно мерной ленты). Еще она имеет поразительную привычку ни с того ни с сего разражаться смехом прямо вам в лицо, каковая странность, боюсь, очень скоро начнет меня бесить…


Тут я сообразила, что рыжая девица, обхохотавшая меня на дороге к «Замку Хайверс» в самый первый день, наверняка и есть Мораг. Она в точности подходила под описание. Значит, ей и принадлежал конторский журнал, обгорелые остатки которого я нашла в камине? Я вспомнила, как спросила про нее, а миссус ослышалась. Вспомнила и решила, что хочу побольше узнать о другой девушке, Норе.

Умирая от любопытства, я стала читать про Мораг дальше.


Для начала я попросила эту девушку рассказать о своей жизни, но она крайне неразговорчива, и мне стоило немалых трудов вытянуть из нее даже самые простые сведения. Однако, несмотря на видимое тупоумие, она умеет читать и писать, ибо в течение нескольких лет обучалась основам грамоты под наставничеством какой-то просвещенной особы в родной деревне. Почерку нее детский, но разборчивый, а значит, я могу приказать ей вести дневник и из него получить представление о ее скрытых мыслях и чувствах. Возможно, конечно, она никак не раскроется в своих писаниях или даже попытается использовать дневник в качестве орудия обмана — но такое поведение само по себе будет интересно наблюдать.


Я пролистнула несколько страниц и прочитала несколько выбранных наобум абзацев.


Мораг служит здесь две недели. «Обычную» домашнюю работу она выполняет неплохо (хотя и угрюмо), но отказывается участвовать в любых занятиях, не имеющих отношения к тому, что она считает сферой своих обязанностей, — иными словами, в моих исследованиях! Я практически оставила попытки проводить с ней какие-либо эксперименты, ибо она чрезвычайно несговорчива…

…В письме к мужу я пожаловалась на угрюмое поведение Мораг, но в ответ он написал, что с моей стороны было глупо вообще брать ее в услужение. Он полагает, что ярмарки найма предназначены для того лишь, чтобы облегчить плохим хозяевам поиски слуг, а плохим слугам — поиски хозяев. В свое оправдание скажу, что единственная другая девица, предлагавшая тогда свои услуги, была такой оборванной, грязной и вонючей, что по сравнению с ней Мораг выглядела почти прилично…

…Отношения с Мораг на грани разрыва. Мы с ней почти не разговариваем. Вчера за ужином она вдруг подалась вперед и срыгнула на стол полупрожеванный кусок сардельки, нагло заявив, что мясо тухлое. Я решила отныне принимать пищу отдельно, ибо от столь противного зрелища сама чуть не исторгла обратно съеденное…

…Теперь меня тошнит от одного вида Мораг. Конечно, бедняга ничего не может поделать со своей уродливой наружностью, но мне очень хочется, чтобы она исчезла и никогда более не показывалась мне на глаза. Поистине отвратительное существо. Я буду рада избавиться от нее.


Здесь я отложила книгу и подошла к окну. За ним было ничего не видать, кроме ночного неба с редкими голубоватыми облачками, пробегающими по лику луны.

Какие гадости написала миссус про эту девушку. На меня нашло предчувствие. Предчувствие такое, что мне лучше не читать дальше «Наблюдения», поскольку там могут оказаться вещи, для меня огорчительные. Кажется, я даже говорила себе вслух: «Не читай дальше, голубушка, не читай дальше». В какой-то момент я даже вернулась к столу, закрыла книгу и уже собралась положить обратно в ящик. Но потом подумала, да пошло оно все к бесам, а вдруг тебе больше никогда не представится случая узнать, что там миссус про тебя понаписала.

И вот я снова раскрыла «Наблюдения» и дрожащими пальцами перелистывала страницы, покуда не нашла заголовок «Бесси».

А потом я увидела, что все даже хуже чем я опасалась. Под моим именем — уже другими чернилами, долитыми в чернильницу позже — было приписано «Особый Случай Низкородной Проститутки».

Здесь я должна прерваться, потому что писала сегодня много часов кряду, рука у меня чуть не отваливается и скоро прозвенит звонок к ужину.

Часть вторая

7 Особый случай

Вступительное замечание. Я прошу понять, что приведенные ниже выдержки из «Наблюдений» Арабеллы предназначены единственно для глаз джентльменов, попросивших меня изложить на бумаге мою историю, и никто не вправе ни в какой форме и ни в каком виде воспроизводить данный текст, не обратившись сперва ко мне за разрешением.

Я выпишу только такие места, которые кажутся мне существенными, и опущу части, не имеющие прямого касательства к делу, ну скажем списки мерок, снятых с меня в разное время, подробные описания экспериментов, где указывается сколько раз я села-встала или как отзывалась на капризы и странные приказы миссус, и прочее подобное. Я прошу читателя лишь об одном: вообразите, как мучительно холодело у меня внутри, пока я стояла там в спальне миссус и читала, что она написала про меня.


Выдержки из книги Арабеллы Р. «Наблюдения»

Бесси
(Особый случай низкородной проститутки)

Поименованная особа пришла к нам случайно, сразу после неожиданного ухода ее предшественницы. Нанимая Бесси, я понимала, что у нее мало опыта работы по хозяйству, но намеревалась обучить ее. Я и не представляла, какие темные тайны она оставила в своей прежней жизни в Глазго.


Предварительные заметки

Возраст 14–16 (хотя утверждает, что 18!). Рост ниже среднего. Волосы каштановые, слегка растрепанные, не причесанные должным образом. Лицо довольно широкое, с коротким носом и ярко-голубыми глазами, изредка принимающее плутоватое выражение. Временами Бесси уставляется перед собой пустым взглядом, словно потрясенная до глубины души, но, скорее всего, она просто грезит наяву. Самая приятная черта у нее — рот, который даже можно назвать очаровательным, хотя она имеет привычку пучить губы и сосать палец, что придает ей непристойный, развратный вид. Расхаживая по дому, она напевает песенки, похоже, собственного сочинения, но я подозреваю, что за ее наружной добродушной веселостью скрывается скверный нрав. Есть в ней какая-то странность… даже не знаю, как выразиться, но она производит впечатление человека малочувствительного, лишенного некой важной составляющей человеческой натуры — может, эмоций?

Бесси утверждает, что прежде служила домоправительницей, но, принимая в соображение ее молодость и внешний облик, я сильно сомневаюсь в правдивости данного заявления. Сначала я подумала, что девица отбилась от бродячего театра или цирка, поскольку она заявилась сюда (по пути в Эдинбург) в ярком сатинетовом платье, обильно украшенном оборками и кружевом. Впоследствии я решила, что она не акробатка и не актерка: у нее просто нет вкуса в одежде. Всю прошлую неделю я наблюдала за ней и теперь уверена, что она всего лишь простая фабричная девушка, а подобные кричащие наряды считаются у нее «выходными».

Едва ли Бесси когда — нибудь работала в услужении, она не владеет элементарными навыками домашней работы. К примеру, вчера я случайно увидела, как она трет светло-желтый ковер в гостиной скомканной газетой — успешно втирая в ворс типографскую краску и оставляя на нем грязно-серые пятна! Когда я попросила девушку объяснить свои действия, она сказала, что чистила камин и ненароком уронила на пол несколько угольков, а теперь просто «наводит опрятность». Иными словами, она втирала в ковер не только типографскую краску, а еще и угольную пыль!

Такая вот никудышная, неумелая служанка мне попалась: неотесанная девица без всякого опыта домашней работы и без толики здравого смысла. Даже Мораг при всех своих изъянах знала толк в хозяйственных делах.

Очевидно (так и слышу я восклицание читателя), даже мне не по силам подчинить своей воле подобное существо? Не должна ли я, столкнувшись с такими трудностями, образумиться и признать свое поражение? Я с готовностью обдумываю эти вопросы и по размышлении нахожу нужным ответить незамедлительно и следующим образом: напротив, я намерена обучить Бесси ведению домашнего хозяйства, чтобы уже через три месяца она отвечала всем требованиям, обычно предъявляемым служанке!

Я написала письмо на адрес, где она якобы работала раньше; в письме я объяснила положение вещей и попросила получателя (кем бы он ни был) охарактеризовать Бесси и сообщить все прочие известные о ней сведения. Конечно, адрес она могла просто выдумать, в таком случае ответа не будет.


Изначальное смятение

В случае с данной особой я начала эксперименты в первую же ночь, поднявшись к ней, когда она спала. В комнате у нее оказалось неожиданно тепло, и в воздухе висел дремотный терпкий дух. Похожий я слышала в комнатах других служанок. Это их собственный запах, источаемый во сне, и он сильно отличается от запаха людей высокородных. Я заметила, что запах Бесси имеет приятный сладковатый оттенок, похожий на пармскую фиалку (не знаю, что это может означать, если вообще означает что-то. Указывает ли это на сладостную приятность нрава? Или такое толкование слишком прямолинейно?)

При свете свечи я увидела, что она крепко спит, разметав по подушке темные волосы, и дышит глубоко и ровно. Я на цыпочках подошла ближе, чтобы разглядеть получше. Она казалась такой умиротворенной, что я чуть не передумала будить ее. Но, вовремя образумившись, я решила все-таки провести замысленный эксперимент. Я хотела посмотреть, как на нее, едва пришедшую в себя спросонья, подействуют резкие перепады моего настроения, и положила изобразить сначала гнев («злая» госпожа), потом безучастную отстраненность («вежливая, но отчужденная» госпожа), а потом снисходительность («добрая» госпожа). Я рассчитываю доказать, что таким образом вы сразу заставляете слугу подчиниться новому влиянию и признать новую власть над собой.

Прикинувшись страшно раздраженной, я грубо разбудила Бесси и приказала немедленно спуститься вниз следом за мной. Явившись в кухню, она стала униженно извиняться. По тревожным взглядам, которые девушка поминутно бросала на каравай на столе, я поняла, что она думает, будто я рассердилась на нее за взятый без спросу хлеб (что она взяла больше одного куска, я заметила еще днем, но ничего не сказала). Горя нетерпением продолжить эксперимент с перепадами настроений, я успокоила Бесси и отдала распоряжение нарочито равнодушным тоном.

Именно в этот момент произошло нечто примечательное. Со времени своего прибытия девушка нисколько не пыталась выказывать почтительность, подобающую служанке в общении с госпожой. На самом деле в ее произношении слово «миссис» (так она предпочитает именовать меня) звучит скорее оскорбительно, нежели учтиво, и я вынуждена постоянно мягко напоминать ей, что ко мне надлежит обращаться «мэм». Никаких реверансов и прочих знаков уважения не было и в помине. Впрочем, ничего другого ожидать и не приходилось. Полагаю, на фабрике благовоспитанные особы встречаются редко, если вообще встречаются. И тем не менее — Бесси вдруг сделала реверанс! Я настолько обрадовалась такому повороту событий, что мне не составило особого труда изобразить следующее настроение — снисходительнейшее благодушие. Как и следовало предполагать, подобное поведение со стороны человека, старшего по положению, совершенно сбило с толку девушку (такое наблюдается в большинстве случаев). Она обнаружила все признаки неловкости и явно вздохнула с облегчением, когда я сообщила о своем намерении лечь спать.

По всей очевидности, в состоянии растерянности и недоумения в ней проснулось природное (хотя и глубоко скрытое) подобострастие. Однако я тотчас задалась вопросом, вызвано ли это просто внезапным насильственным пробуждением среди ночи или же все-таки одним из изображенных мной настроений и если да, то каким именно — гневом или безразличием? Я даже почувствовала искушение разбудить Бесси еще раз и повторить эксперимент, и мне стоило больших усилий удержаться от этого.

Я слышала про знаменитых высоколобых джентльменов, которые сидят ночами в своих лабораториях, смешивая в колбах химикалии и скрупулезно записывая результаты опытов. Конечно, будучи простым любителем, я не могу сравниться с настоящим Ученым, но даже я лишилась сна, всецело поглощенная мыслями о предстоящих экспериментах. Однако, как бы ни хотелось мне поскорее продолжить исследования, я не должна слишком часто нарушать покой служанки. В конце концов, она же не колба с серной кислотой, которую можно брать, трясти и разглядывать в любой час дня и ночи. Серная кислота не нуждается во сне и не уволится с места, а служанки нуждаются в первом и способны на второе.


Служанку делает одежда

Я по-прежнему твердо убеждена: чтобы добиться от служанки полного послушания, ее необходимо одеть подобающим образом. Ни один из собственных нарядов Бесси ни в малой мере не походит на платье служанки. Возможно, такого рода туалеты не привлекают внимания в толпе фабричных работниц в Глазго, но здесь, в центральных графствах, простой люд одевается гораздо скромнее, и я полагаю (особенно учитывая, какое возмущение девушка вызвала у доярок), что при виде сатинета и алого шелка у всех брови на лоб полезут.

Не только сама Бесси должна чувствовать себя служанкой, но и все окружающие должны с первого взгляда понимать, кто она такая, дабы обращаться с ней надлежащим образом. Тогда не выйдет никаких конфузов. Мне рассказывали про одну горничную, которая, нарядившись в лучшее платье в свой выходной день, пошла кратчайшим путем через гостиную, где некий пришедший с визитом джентльмен принял ее за гостью дома и завязал с ней беседу. Девица оказалась настолько простодушной (а более циничные из нас скажут «настолько хитрой»), что стала разговаривать с ним на равных, и между ними уже начали зарождаться многообещающие романические отношения, когда подоспела хозяйка дома, как раз вовремя. Можно только вообразить, какую досаду испытала леди в данных обстоятельствах. Не знаю, что сталось с упомянутой горничной, но, вне всяких сомнений, она получила суровейший выговор. Конечно, слуге не нужна униформа — во всех домах, помимо наизнатнейших, слуги в униформе смотрятся вульгарно и претенциозно. Однако во избежание неловких ситуаций служанка всегда должна быть одета просто и скромно, в приличествующую своему положению одежду.

И вот вчера я отправила новую девушку с поручением в деревню, а сама перебрала свой гардероб, надеясь найти среди своих старых повседневных платьев что-нибудь для нее. Ничего подходящего я не нашла, но потом вспомнила, что на чердаке у меня хранятся вещи Норы, моей самой лучшей и преданной служанки, о чьей смерти рассказывалось в другом месте книги. Мне пришло в голову, что было бы очень практично употребить их для дела. Они лежат там в сундучке без всякой пользы, и теперь кажется маловероятным, что кто-нибудь когда-нибудь явится за ними. Чем больше я думала, тем сильнее склонялась к мысли, что я поступлю просто-напросто нелепо, если оставлю Норины платья истлевать на чердаке, когда моя новая служанка отчаянно нуждается в приличном гардеробе!

Одежду требовалось только отутюжить, что я и сделала в считаные минуты. Вскоре Бесси вернулась (к моему огромному облегчению — я уже начала волноваться, что зов вольной дороги, природные бродячие наклонности и деньги в кармане все-таки соблазнят девушку отправиться в Эдинбург). Сгорая от желания посмотреть, как она будет выглядеть в Нориных платьях (иными словами, придутся ли они впору и станет ли она походить в них на благоприличную служанку), я заставила ее примерить наряды. Кое-где они ей тесноваты, но в целом сидят ладно. Должна заметить, Бесси полностью преобразилась. Разумеется, я решительно не хотела, чтобы она предавалась болезненным размышлениям о происхождении платьев. Девицы такого склада, особенно католички, подвержены всевозможным суевериям, а потому я придумала правдоподобное объяснение внезапному появлению одежды.

Во второй половине дня мне нанес визит некий джентльмен, и Бесси подала нам чай. Хотя в ходе репетиции благодаря Нориному платью и моим наставлениям она смотрелась в роли служанки более или менее сносно, ее поведение при встрече с настоящим гостем премного меня удручило. Она сразу же прониклась к упомянутому гостю неприязнью (о чем явственно свидетельствовало ее обхождение с ним) и в общем держалась недостаточно любезно. Служанка не вправе выказывать свои чувства, сколь бы сильны они ни были и какое бы отвращение и презрение ни вызывала у нее та или иная персона. К сожалению, мы не всегда вольны выбирать, кого принимать, развлекать и угощать в нашем доме. Но мы в любом случае обязаны соблюдать вежливость.

После ухода гостя я случайно увидела, как Бесси отплясывает джигу в холле, и вдруг впервые разглядела в ней «личность». На миг я почти позавидовала ее свободе — никаких тебе забот и обязанностей, помимо самых простых, никакой необходимости иметь дело с утомительным обществом, счастливая необремененность волнениями и тревогами, какими обычно мучаются люди более высокого положения, и тому подобное. Конечно, вообразить себя на месте особы такого рода невозможно — да никто и не пожелал бы поменяться с ней местами! Тем не менее Бесси внезапно предстала передо мной совсем в другом свете.

Одновременно я с чувством скорбного сожаления подумала о бедной Норе. Ах, если бы это она плясала здесь в холле, а не новая служанка! Кажется, я раньше не упоминала, поскольку это неважно, но между этой девушкой и Норой есть легкое внешнее сходство. Бесси чуть полнее телом и моложе, а при ближайшем рассмотрении становится ясно, что у нее мало общего с моей дорогой Норой (имевшей очаровательное обыкновение обращаться ко мне «миледи»). Однако Бесси тоже ирландского происхождения, такого же роста, и волосы у нее похожего оттенка — только у Норы волосы всегда были аккуратно причесаны, разумеется. Даже овал лица и длина носа у них одинаковые. Конечно, Нору любой назвал бы миловидной, а у Бесси внешность не столько миловидная, сколько чувственная, хотя теперь, когда она носит Норины платья, сходство между ними стало заметнее. Я упоминаю об этом просто к слову, ибо это не имеет ни малейшего значения. Никакая сила на свете не вернет мне Нору, и никто не заменит мне ее, ибо она была во многих отношениях образцовой служанкой.


Проверка склонности к послушанию и «смысл»

Я уже писала об испытательном задании «сесть-встать», используемом мной для оценки склонности к послушанию (оно менее опасно и легче контролируется, чем задание «ходьба», предназначенное для той же цели). Я убедительно показала, что данное испытание служит превосходным способом установить с самого начала, предрасположен ли слуга по своей природе к повиновению. Возможно, однако, читатели не вполне уразумели, что впоследствии задание «сесть-встать» позволяет следить за развитием способности слуги к подобострастию. Я рассчитывала проиллюстрировать это на примере Мораг, предшественницы Бесси, но мы с ней плохо ладили, поскольку она отказывалась участвовать в любых делах, которые не числила среди своих «обычных» обязанностей. Она наотрез отказывалась выполнять задание «сесть-встать», невзирая на веемой уговоры. В конце концов однажды утром я (не без опасений) устроила Мораг западню в чулане, предварительно оставив там немного еды, кувшин с водой, ночной горшок, подушку для сидения и кое-что почитать на ее вкус. Я сказала упрямице (через дверь), что она выйдет оттуда только в случае, если клятвенно пообещает пройти проверку на склонность к послушанию. Мораг оставалась в чулане четыре с половиной часа (полагаю, столько времени ей понадобилось, чтобы прочитать «Курант» от корки до корки и хорошенько вздремнуть), а потом, видимо, поняла, что моя воля сильнее, и согласилась выполнить мое требование, если я ее выпущу. По выходе из чулана она не пожелала со мной разговаривать и испепеляла меня злобными взглядами, но все-таки впервые выполнила задание «сесть-встать», показав весьма скромный результат: всего-навсего шесть раз. Тем не менее я поздравила Мораг и в награду дала шиллинг и освободила от работы до конца дня. Похоже, однако, она изображала готовность к сотрудничеству с единственной целью получить свободу, ибо уже через час навсегда покинула мой дом. Я не стану подробно описывать, как она обставила свой уход. Достаточно сказать одно: представлялось совершенно очевидным, что Мораг настроена ко мне крайне враждебно и не собирается возвращаться. (По счастью, в тот же самый день в наше поместье забрела новая девушка).

Конечно, в Бесси нет той природной покорности, какая отличала милую Нору, но, по крайней мере, она гораздо сговорчивее Мораг. Правда, первые результаты, показанные ею при выполнении испытательного задания «сесть-встать», меня порядком разочаровали. Впрочем, не следует забывать, что она раньше не работала в услужении, а потому не приучена каждодневно без раздумий выполнять любые распоряжения госпожи. В отличие от людей, знающих жизнь лучше меня, я имею весьма смутное понятие о фабричном труде, но предполагаю, что после того, как рабочий научается выполнять какую-то свою задачу — потянуть за рычаг здесь, повернуть шестеренку там, — он предоставляется самому себе и продолжает работать уже без всякого надзора. И если с Бесси (как я сильно подозреваю) дело обстояло именно таким образом, значит, она не привыкла к постоянным приказам.

Когда позже я спросила, почему она не пожелала участвовать в эксперименте с полным усердием, Бесси заявила, что просто не понимает, какой в нем «смысел». Разумеется, по-настоящему послушный человек не станет задаваться подобными вопросами, а исправно выполнит все приказы, не задумываясь над всякими «зачем» и «почему». Такое поведение девушки, наряду с некоторыми другими проявлениями, укрепляет меня в подозрении, что она по натуре не склонна к покорности.

Пытаясь выведать у нее еще какие-нибудь сведения, я при случае расспросила ее про так называемого предыдущего работодателя. Данного персонажа, «мистера Леви», девушка явно выдумала в развитие своей истории про службу в должности домоправительницы. Похоже, однако, она сама поверила в свой вымысел и теперь беспрестанно — и всегда в восторженных выражениях — рассказывает о «мистере Леви». Послушать Бесси, так он был святым праведником. Я уже испытываю к нему острую неприязнь, хотя прекрасно сознаю, что он всего лишь плод ее воображения! (Нет нужды говорить, что ответа на мое письмо, отправленное по названному ею адресу, не последовало.)

Подыгрывая ее фантазии, я задала такой вопрос: когда «мистер Леви» (сей непревзойденный образец совершенства!) отдавал распоряжения, всегда ли она знала наверное, какой в них «смысел»? После минутного раздумья Бесси сказала, что понимала «смысел» почти всех желаний хозяина, даже ни о чем не спрашивая, но иные его требования действительно казались странными. Однако она не сумела (или не пожелала) уточнить или описать, в чем именно заключались упомянутые требования, поэтому нам пришлось оставить тему. («Мистер Леви», видимо, не возражал, если она пользовалась газетой, чтобы стереть угольную пыль с ковра.)


Дьявол ее задери, подумала я. Чтобы обозвать моего мистера Леви плодом воображения! Похоже, ответа на свое письмо миссус так и не получила, каковое обстоятельство меня немного обнадежило. Однако меня по-прежнему тревожило сказанное обо мне в подзаголовке про «особый случай», и я стала читать дальше.


Стадия задабривания

Наряду с элементом смятения я ввожу момент задабривания и сближения, поощряя растерянную и смятенную служанку устанавливать близкие, доверительные отношения с госпожой. Чтобы проводить с ней больше времени по завершении дневных трудов, я затеяла уроки пунктуации. (Пускай бедная Нора и уступала Бесси в части словарного запаса, но уж управляться с точками и запятыми она прекрасно умела.) Вечерние занятия дают нам возможность сидеть бок о бок, в спокойной и задушевной атмосфере, и мне кажется, Бесси уже (втайне) воображает, будто мы с ней подруги, а не госпожа и служанка. Она пользуется каждым удобным случаем побыть в моем обществе, например провожает меня до церкви и обратно. Если я удаляюсь в свою комнату, она раньше или позже непременно постучится и зайдет, зачастую под надуманным предлогом. Она также всячески старается выпытать у меня сведения обо мне и моем муже и нередко задает вопросы не вполне пристойные. Преследуя цель завоевать ее доверие, я не пресекаю подобные расспросы, а, наоборот, поощряю (очень незаметно). Время от времени я рассказываю ей какой-нибудь эпизод своей жизни, слегка приукрашивая правду. Уверяю вас, я не пускаюсь в излишние откровения, просто рассказываю достаточно, чтобы у нее создалось впечатление, будто я ей доверяю. Вне всяких сомнений, Бесси совершенно мной очарована. (К слову, теперь она выполняет задание «сесть-встать» по сорок раз — если бы мне удалось заставить ее дойти до пятидесяти, это стало бы настоящим достижением!)


К этому времени меня уже прошибало потом и подташнивало. Но при виде следующего заголовка мне сделалось не в пример хуже, меня охватил натуральный ужас.


Интригующее письмо
от некоего джентльмена еврейского происхождения

Сегодня утром, к великому своему удивлению, я получила короткое послание от мистера Сэмюэла Леви, проживающего на Кэндлригз в Глазго. Он приходится братом «мистеру Бенджамену Леви» с Краун-Гарденс, джентльмену (и в самом деле ныне покойному), которого Бесси назвала своим прежним работодателем. Мистер Сэмюэл пишет, что обнаружил мое письмо на Краун-Гарденс, когда явился проследить за вывозом вещей из дома, простоявшего запертым несколько недель после похорон брата.

По словам мистера Сэмюэла Леви, последние месяцы в доме брата действительно проживала некая молодая ирландка. Однако он утверждает, что звали ее не Бесси Бакли, и просит прислать словесное описание нанятой мной девушки, дабы он (для начала) понял, говорим ли мы об одной и той же особе.

Должна признать, я была весьма заинтригована и отправила письмо с ближайшей почтой. Я сильно подозреваю, что бывшая служанка мистера Бенджамена Леви не подойдет под сделанное мной описание. По моему предположению, Бесси в приступе паники дала мне адрес одной из своих знакомых, возможно, служанки, с которой случайно познакомилась на прогулке в парке. Возможно даже, Бесси навещала девушку по месту работы и мельком видела там хозяина (тогда — то у нее и сложилось впечатление о знаменитом «мистере Леви»). Служанка могла также сообщить ей о смерти хозяина, отсюда и история Бесси, поведанная мне.

Остается решить, следует ли мне уличить ее во лжи и как лучше повести себя. А тем временем, пока не пришел ответ от мистера Леви (брата), я намерена продолжить свои исследования.


Поразительная новость касательно Бесси

Сегодня утром, буквально только сейчас, я получила ответ мистера Сэмюэла Леви. К крайнему моему изумлению, по всем описанным мной причетам Бесси в точности походит на девушку, проживавшую на Краун-Гарденс. Мистер Леви суверенностью заявляет, что это одна и та же особа, невзирая на разные имена. Он утверждает, что девушка числилась у его старшего брата домоправительницей только для видимости, а на самом деле содержалась там на БЕЗНРАВСТВЕННЫХ УСЛОВИЯХ — он не стал ничего уточнять, но даже человеку с таким небогатым жизненным опытом, как у меня, нетрудно догадаться, о чем идет речь.

Имя девушки, пишет он, не Бесси, а ДЕЙЗИ (!). Фамилия неизвестна. Братья Леви уже много лет не поддерживали отношений: из-за давней семейной ссоры они стали непримиримыми конкурентами в меховой торговле, и, хотя впоследствии Бенджамен отошел от дел, вражда продолжалась до самой его смерти (в возрасте 62 лет). Когда после похорон Сэмюэл явился выяснить, что творится в братнином доме, и узнал все подробности от соседей, он велел девице убираться прочь.

Мог ли он ошибаться? Ведь Бесси еще так молода, мне трудно заподозрить ее в подобном непотребстве. Однако мистер Леви упоминает о ярких платьях и о привычке сосать палец — а когда он выставил девицу за порог, она напоследок заявила, мол, ей «наплевать и размазать», потому как она все равно уже получила место в Эдинбургском замке (очень похоже на Бесси!).

Тем не менее мне очень хочется думать, что все рассказанное мистеру Леви про нее — просто злостная сплетня, распущенная другой служанкой, имевшей свои причины опорочить имя соперницы. Полагаю, такие вещи не редкость, особенно в городах, где слуги живут в тесной близости друг к другу и склонны к зависти, интригам и козням.

С ближайшей почтой я отправила Сэмюэлу Леви письмо, где попросила ответить на ряд вопросов.

Пока же было бы ужасной ошибкой торопиться с выводами. Признаюсь, по прочтении письма Леви я слегка встревожилась, уж не приютила ли я в своем доме выродка рода человеческого. Внезапно испугавшись, как бы она чего не вытворила, я отправилась на поиски девушки и вскоре оказалась у кухни, из-за закрытой двери которой доносилось громкое равномерное поскребывание и шумное дыхание. Поскольку в моей душе были посеяны зерна сомнения, я совершенно приготовилась увидеть некое отвратительное, безнравственное зрелище и тотчас же ворвалась в дверь — но застала Бесси за отдраиванием кухонного стола, занятием равно невинным и полезным. Осмелюсь утверждать, что всем нам следует воздерживаться от поспешных суждений, даже когда мы имеем дело с людьми из самых низов.


Служанка с темным прошлым

Думаю, никто не станет возражать, если я скажу, что мы знаем о наших слугах очень и очень мало. Все известные нам сведения о них написаны на единственном листке бумаги предыдущим работодателем, который, как знать, возможно, горел желанием от них избавиться, а потому сочинил превосходную рекомендацию, вместо того чтобы рассказать прискорбную правду. А в иных обстоятельствах мы даже не располагаем письменной характеристикой на них. Так стоит ли нам винить себя, когда наружу выходит неожиданная правда о прошлом слуги? Безусловно, корить себя в таком случае будет ошибкой. Даже если слуга является с превосходной рекомендацией, мы берем его в услужение, исходя исключительно из соображений доверия. Откуда нам знать, что на самом деле происходило в их жизни, прежде чем они поступили к нам? И вообще (добавят иные) касается ли это нас, покуда они выполняют свои обязанности усердно и исправно?

Мой личный опыт последних дней подтверждает вышесказанное. Я получила еще одно письмо от мистера Сэмюэла Леви. В ответ на мои вопросы он заверяет меня, что сведения насчет брата и упомянутой особы совершенно достоверны. Я испытала своего рода облегчение, когда узнала, что дом на Краун-Гарденс был вовсе не публичным притоном разврата, открытым для всех и каждого, а «респектабельным» частным домом и что Бенджамен Леви, страстно влюбленный в девушку, держал ее там в качестве своей единственной сожительницы. Конечно, это слабое утешение, но, по крайней мере, мы можем быть уверены, что она не бродила по улицам, подобно бездомному животному, занимаясь своим ремеслом, а была осквернена только одним «сатиром». Сэмюэл Леви пишет, что не может сообщить мне, откуда взялась девушка (ибо не знает), но, по общему мнению, она была продана в братнин дом своей старшей сестрой, которая взимала за нее еженедельную плату со стряпчего Бенджамена Леви (сейчас выплаты прекращены по приказу Сэмюэла).

Невольно задаешься вопросом, что же представляет собой женщина, способная продать свою младшую сестру для занятий непотребством. Она должна быть истинным чудовищем. Положим, после смерти обоих родителей сестры оказались в стесненных обстоятельствах, но ведь есть и другие способы прокормиться помимо столь вопиюще безнравственного!

Однако следует также принимать во внимание, что Бесси — будь она недовольна таким положением дел — всегда могла сбежать от своего господина. Очевидно, она была всем довольна, иначе не прожила бы у него почти год. По словам соседских слуг, пишет мистер Сэмюэл Леви, обычно она даже не одевалась с утра и почти все время (когда не общалась с мистером Бенджаменом Леви) проводила в кресле под синелевым пледом, грызя леденцы и читая романы.

Действительно, многие внешние особенности Бесси (о них я писала выше) вполне сообразуются с новыми сведениями о ней. Например, развратный вид и странное сочетание невинности и искушенности в облике: такие качества, полагаю, свойственны всем на свете девицам подобного толка. Теперь легко понять, почему она безмерно предана своему «дорогому» мистеру Леви и отзывается о нем в самых пылких выражениях: ведь она была его любовницей!

Что же делать хозяйке дома, узнавшей столь неприятные факты? Надо признать, письмо мистера Леви повергло меня в легкое уныние, и я даже засомневалась в своей способности воспитать из девушки по-настоящему послушную служанку. Разве такое возможно, если учесть все, что мне теперь известно о ней? Несмотря на определенные успехи в других областях, мы застопорились на сорока «сесть-встать», и я уже начинаю терять надежду, что мне удастся уговорить Бесси на большее.

Мне даже стало в тягость находиться рядом с ней, хотя я стараюсь не подавать виду. Вчера за работой нам пришлось стоять бок о бок, и в какой-то момент — совершенно случайно — наши рукава соприкоснулись. Я испытала ужасное потрясение: казалось, будто искра пробежала по моей руке и ударила прямо в сердце. Сама не понимаю, как мне удалось сдержать вскрик. Я просто ахнула и схватилась за грудь, но сумела выдать крайнее свое волнение за легкий приступ несварения. Бесси выразила беспокойство по поводу моего самочувствия и настоятельно попросила меня присесть отдохнуть, пока она приготовит мне чай. Она принялась хлопотать с заварочным чайником, явно очень довольная, что я нахожусь рядом, пока она старается для моего блага. В самом деле, она чуть не прыгала от счастья, что может услужить мне. Надо сказать, несмотря ни на что, Бесси действительно производит впечатление человека доброго и отзывчивого, но мне решительно не хочется, чтобы она так тряслась надо мной, да еще с такой фамильярностью. Право слово, просто не знаешь, куда деваться, когда она суетится вокруг тебя, поглаживает по спине и подтыкает плед под колени.

Конечно, иные люди — любители всяческого непотребства — испытали бы трепет или низменное возбуждение от близости особы такого сорта, но едва ли нужно говорить, что я не из их числа. Да, верно, я всегда интересовалась теми, кому в жизни повезло меньше, чем мне (достаточно вспомнить мою детскую озабоченность судьбами бедняков), но моя любознательность носит сугубо научный характер и не имеет ничего общего с эмоциями.


Миг триумфа

С великой радостью я записываю небывалый результат, показанный Бесси нынче утром при выполнении задания «сесть-встать»: пятьдесят пять раз. Как говорилось выше, в последние дни я была чрезвычайно недовольна успехами девушки и уже почти решила избавиться от нее как от неисправимой. В таком вот настроении я заключила сама с собой довольно безнадежную сделку: если мне удастся заставить ее сесть-встать больше обычных сорока раз, она останется работать у меня, а если не удастся — будет уволена.

На самом деле я не ожидала от нее никаких достижений и потому пришла в крайнее возбуждение, когда она, опустившись на стул в сороковой раз, после секундного колебания вдруг проворно вскочила на ноги в сорок первый — неслыханное дело! От волнения я затаила дыхание и, кажется, вовсе не дышала, покуда не досчитала до пятидесяти пяти — на счете пятьдесят пять она остановилась и попросила позволения вернуться к своей работе. Я чуть в обморок не упала! На мой вопрос, почему она превзошла свой обычный результат, Бесси просто пожала плечами и сказала, что сама толком не знает, просто хотела доставить мне «вдовольствие». Вот уж поистине вдовольствие!

Принимая во внимание столь поразительное достижение, я положила оставить девушку при себе. Надо же дать бедняжке возможность встать на путь истинный! В противном случае она опять окажется в руках какого-нибудь угнетателя или распутника. Вдобавок здравый смысл говорит: если уволить Бесси сейчас, когда она уже научилась управляться с домашней работой, получится, что я зря потратила на нее уйму времени и сил.

Вне всяких сомнений, она очень ловко умеет скрывать обстоятельства своего прошлого. Среди всего прочего я проверяла и эту ее способность, задавая различные «невинные» вопросы о ее хозяйственных обязанностях у мистера Леви, и она ни разу даже глазом не моргнула. Вообще у нее настоящий талант уводить разговор от темы, заставляя собеседника забывать, о чем он спрашивал. Конечно, в настоящий момент расставание с ней не пошло бы во благо моим исследованиям, но это второстепенное соображение. Главное сейчас — предоставить девушке возможность начать все сызнова и помочь ей извлечь наибольшую пользу из добропорядочной жизни в у служении. Она никогда не сравняется с моей дорогой Норой, но на ее приме ре я докажу, что приличную служанку можно воспитать даже из низкородной проститутки (и я, соответственно, изменила название этого раздела). Теперь я бесповоротно решила оставить Бесси в доме, и мне очень интересно, что же из нее выйдет в конечном счете.

Последнее заявление наверняка возбудило ужас и негодование в читателе, который ожидал, что я непременно уволю девушку, узнав о ее постыдном прошлом, и я готова коротко поразмыслить, оправданы ли такие чувства в данном случае. Нет, я не вижу ни малейших причин для возмущения. Хозяйке дозволительно закрывать глаза на прошлое служанки, покуда она (хозяйка) сохраняет бдительность и не пытается использовать ситуацию в своих интересах.


Пауза

Всю минувшую неделю я тревожилась, уж не слишком ли сильно Бесси привязалась ко мне, и теперь с сожалением должна сказать, что мои опасения оказались небеспочвенными. Это стало совершенно очевидным в последние несколько дней. Вчера, когда мы разбирались в шкафу к приезду моего мужа, девушка вдруг выпалила нечто выходящее за всякие рамки приличия: дескать, она меня любит и готова для меня на все, даже отдать свою жизнь ради моего счастья. Излишне говорить, что я тотчас же прервала наше маленькое свидание и с тех пор стараюсь избегать ее общества.

Сегодня мне явилась необходимость отправить Бесси в деревню с поручением. Пока я объясняла, что именно надобно купить, я вдруг заметила, что она вся подалась вперед и натурально обнюхивает мою шею. Вряд ли мне померещилось. В полной оторопи я отпрянула прочь, пробормотала что-то невнятное и убежала к себе наверх, торопясь убраться подальше от нее. Через пару минут я сообразила, что в спешке забыла сообщить ей о скором приезде мужа. (Я собиралась сказать насчет возвращения Джеймса, когда она будет уже в дверях. Тогда бы мне не пришлось вдаваться в объяснения и смотреть, как у нее вытягивается физиономия, что непременно произошло бы при известии, что наша маленькая идиллия закончилась.)

Читателям простительно думать, что я поступала ошибочно, слишком уж стараясь завоевать симпатии Бесси. Однако сама я держусь иного мнения. Ласковое обращение с юной девицей вполне допустимо. Хозяйка не виновата, если служанка привязывается к ней чересчур сильно. Бесси следовало бы получше владеть собой.

Я пришла к заключению, что теперь мне нужно от нее отдалиться. Это не составит труда: отныне я просто стану по возможности избегать ее и всеми способами постараюсь держать с ней дистанцию. Но здесь требуется соблюдать осторожность, чтобы она не почувствовала себя отвергнутой. Бесси может изрядно осложнить мне жизнь, если обидится.


На этом записи в книге заканчивались. Дальше шли чистые страницы, ждущие заполнения.

Должна признать, я до последнего слабо надеялась (вопреки всякой очевидности), что Арабелла все сочиняет. Что в действительности никакой Норы не существовало и что на самом деле миссус не думает про меня всех тех гадостей, какие понаписала там. Или что она писала не обо мне, а о другой девушке по имени Бесси.

Конечно, в глубине души я знала правду. Для меня стало жестоким ударом, что Арабелла выяснила кое-какие обстоятельства моего прошлого, которые скажем так, я предпочла бы от нее скрыть. Но больнее всего было понимать, какого она теперь мнения обо мне. О черт, у меня нет слов описать страшное отчаяние, охватившее меня, могу лишь сказать, что мое сердце было разбито вдребезги. Для миссус я была просто вещью — вещью, с которой можно поэкспериментировать, поиграть и по капризу выбросить, когда в ней отпадет надобность.

Будь она неладна!

Я закрыла книгу и положила в стол, на прежнее место. Потом заперла ящик и сунула ключ обратно в карман ее платья. А после поднялась в отведенную мне комнатушку, свернулась там клубочком на тюфяке и закрылась с головой одеялом. Я хотела умереть. Мне было тошно до самых печенок. Конечно, такие вещи проходят со временем, но ведь я в сущности была еще ребенком, беззащитным и ранимым, и даже под тыщей паршивых одеял я не сумела бы спрятаться от своего позора и унижения.

8 Депрессия

Верно ведь, что всякий раз после сильного потрясения ваш организм ослабевает и заболевает? Так случилось со мной тогда в «Замке Хайверс». Ночью у меня дико скрутило живот, начался жар, и следующие несколько дней я пластом провалялась в постели, не в силах даже поднять голову, пока не приспичивало сблевануть в тазик. Это доставило миссус страшное неудобство. Не то, что я блевала, а то, что лежала больная, особливо теперь, когда муж вернулся, но тут уж было ни черта не поделать, я не смогла бы работать даже при желании. Честное слово, я так обильно потела, что у меня аж волосы закудрявились. В лихорадочном жару меня мучили ужасные кошмары. В одном мне прибредилось, будто я ведьма с крохотными кривыми пальчиками. И когда я открыла глаза, все еще не очнувшись от сновидения, я в ярости сбросила на пол простыню, ведь она белая, а раз я теперь ведьма, значит мне положено любить только черное. В другом кошмаре у меня на бедре вскочил огромный чиряк, а когда я стала выдавливать, из него потекла вонючая белесая жижа, и она текла, текла и текла, потому что все мое тело было заполнено густым гноем. В третьем кошмаре я прокралась в комнату миссус и нашла там записи, из которых становилось ясно, что она мне вовсе не друг, нисколечко меня не любит и видит во мне лишь подопытное существо. Вдобавок она разнюхала мое прошлое, а в довершение ко всему я узнала, что мне никогда не сравняться с расчудесной Норой, хоть я в лепешку расшибись — ой нет, извиняюсь, я напутала, это был вовсе не сон, а самая натуральная действительность.

В первое утро миссус поднялась ко мне узнать, почему я еще не сошла вниз и не взялась за работу. Я сознавала, что она стоит в дверях и спрашивает в чем дело, но не могла заставить себя ответить или хотя бы посмотреть на нее, я просто отвернула лицо к стене и лежала так, трясясь всем телом. Потом у моей постели смутно маячили другие люди, словно видения сна. Среди них доярка Джесси, присланная миссус (Джесси ясно дала понять, что по собственной воле она для меня и пальцем не пошевелила бы). Она принесла мне воды попить и мокрое полотенце на лоб, каковые милосердные поступки произвели бы больше впечатления, когда б не перекошенная от негодования физиономия благодетельницы. Я опять заснула и спустя несколько времени проснулась от шума, открыла глаза и бог ты мой увидала крючконосого мужчину, заглядывающего под кровать. Потом мужчина взял меня за запястье и долго не отпускал, я ничего не имела против, но мне показалось, что он куда-то опаздывает, поскольку он не сводил глаз с жилетных часов, а спустя минуту он и впрямь ушел, так ни разу и не взглянув мне в лицо и не промолвив ни словечка. Я заснула, надеясь, что это не какой-нибудь маньяк, случайно забредший на огонек. (На самом деле, как я узнала позже, ко мне приходил доктор Макгрегор-Робертсон, вызванный миссус.)

В последующие дни Арабелла сама не раз наведывалась в мою комнату, приносила бульон, выстригала мне колтуны из волос, налепляла мокрые салфетки на лоб, но я бы наверно задохнулась от рыданий, если бы заговорила с ней. Я держала пасть захлопнутой, а глаза закрытыми, я даже видеть ее не хотела. Изредка я слышала голос миссус, разговаривавшей с кем-то во дворе, с Гектором или с одной из Кислых Сестриц. А поздно вечером до меня доносился скрип ступенек, когда она и муж поднимались по лестнице, каждый в свою спальню. Всякий раз, стоило мне вспомнить, чего она понаписала в своей треклятой книге, у меня сжималось от боли сердце, кружилась голова и спирало дыхание.

К вечеру третьего дня мне маленько полегчало (а скорее просто примерещилось в бреду, будто полегчало). Я вдруг решила покинуть «Замок Хайверс», наплевать на причитающееся мне жалованье и просто уйти, нате вам, корячьтесь тут без меня. Я даже начала собирать свое шмотье, но вдруг услышала шаги на лестнице. Подумав, что это ОНА, я запихала узелок с вещами в буфет и нырнула обратно в кровать. Но это оказалась всего лишь Джесси с чашкой бульона, пребывавшая не в самом благостном настроении, поскольку хозяйка велела ей вынести за мной горшок. (Ничего существенного в нем не было, но она ясное дело разыграла целый спектакль, пока выставляла горшок за дверь, держа в вытянутых на всю длину руках и воротя нос в сторону.) Потом она повернулась ко мне, подбоченившись.

— Ейное величество хочут знать, надо ль тебе еще чего.

— Где она? — спросила я. — Чем сейчас занимается?

Джесси уставилась на меня ледяным взглядом и говорит с царственным презрением:

— Сидит в тазу с вареньем, задрав юбки.

Конечно в «Замке Хайверс» творилось много всего странного, но я ни на секунду не поверила, что миссус и впрямь сидит в тазу с вареньем, просто Джесси таким манером давала мне понять, что она нисколько не уважает ни миссус, ни меня и не собирается отвечать на мои глупые вопросы.

Когда Джесси удалилась, я вдруг поняла, что у меня нет сил собирать вещи дальше, и дрожа забралась под одеяла.

В моем воображении снова и снова рисовалось, как миссус садится в таз с вареньем. Только мне представлялось, что она делает это не нарочно (как подразумевала Джесси), а случайно и вусмерть извозюкивает свое платье — такое красивое белое — липким красным вареньем, а за всем происходящим, к великому унижению миссус, наблюдает сборище местных шишек. Стыдно признаться, но это видение доставило мне удовольствие.


Не стану притворяться, будто я совсем не думала о прошлом, пока лежала больная. С первого своего дня в «Замке Хайверс» я старалась забыть прежнюю жизнь. Но когда я прочитала все, что миссус понаписала про меня, воспоминания так и нахлынули, и я тосковала по былым дням с мистером Леви. Я не горю желанием рассказать о них, но полагаю, сейчас самое время это сделать, иначе многое из последующего останется непонятным.

Итак, начнем.

О господи, ну давай же.


Мой мистер Леви был человек скромный, и я точно знаю, он не хотел бы, чтоб я через слово вставляла «мистер Леви то» да «мистер Леви сё» в документе, предназначенном для сторонних глаз, но если сейчас он смотрит вниз с небес и видит эту страницу, я надеюсь, он останется втайне доволен. Что я могу сказать про месяцы, проведенные с ним в доме на Краун-Гарденс в Хиндленде? Для меня то было отрадное время, и хочется верить, для бедного мистера Леви тоже. Я говорю «бедный мистер Леви», потому что (уверена, он не против, если я скажу) он был старый и страшно мучался кишечной непроходимостью, я почти каждый день терла и мяла ему живот, покуда рука не начинала отваливаться, и это помогало мистеру Леви ходить по большой нужде. Но я нисколько не тяготилась такой своей обязанностью, а наоборот была счастлива услужить мистеру Леви. Я вообще была счастлива как никогда прежде! Краун-Гарденс богатая улица, и мы жили в пятиэтажном доме. У меня была собственная комната с белым мраморным камином, где каждый день горел огонь, я мылась в горячей воде и могла без спросу брать из продуктовой кладовой все что угодно — кексы, курятину, вино, пироги, имбирные пряники и вообще все на свете, я отродясь не видала кладовой с такой уймой съестных припасов. Мистер Леви даже подарил мне часы, чтоб узнавать время. Он был человек замкнутый, уставший от общества и не любил выставлять свою жизнь напоказ. При всем своем богатстве он не переносил, когда в доме полно слуг, и с течением лет от всех избавился, оставил только одного мальчишку по имени Джим, который к моменту моего появления служил у него несколько месяцев.

Джим был парнишка примерно моего возраста, с темно-рыжими волосами и настороженными глазами под белесыми бровями, и я быстро поняла, что он не позволит мне особо соваться в хозяйственные дела. Честно говоря, мистер Леви имел слабое зрение, и потому его требования к порядку и чистоте в доме не отличались большой строгостью. Джим знал свою выгоду. На Краун-Гарденс он жил припеваючи и испугался, как бы хозяин не уволил и его тоже, чтобы взамен поставить меня. Но со временем, когда стало ясно, что без Джима не обойтись и увольнение ему не грозит, мы с ним даже подружились. Как я однажды сказала малому (мы с ним по обыкновению играли в «камушки» у стены на заднем дворе, пока мистер Леви спал после обеда), у каждого своя цель в жизни. Я делаю для мистера Леви вещи, которые не может сделать Джим, Джим нас обслуживает, а мистер Леви платит за все. Вот и вся недолга.

Мой мистер Леви немного походил на миссус в том смысле, что в нем была просветительская жилка. Он хотел, чтобы я знала грамоте, и каждый божий день занимался со мной. Сначала он научил меня алфавиту, используя первые буквы всех известных ему неприличных слов, я даже узнала от него несколько новых, каких прежде и не слыхала. (Мне кажется, иные из них он просто выдумал, но сам он утверждал, что это настоящие ругательства на разных других языках.) Дальше мы стали складывать буквы в слова, а потом меня уже было не остановить, мистер Леви говорил что я все на лету схватываю. Скоро мы перешли к длинным трудным словам вроде «криводушие», «ридикюль» и «сентенциозный» (если подумать, я понятия не имею, что означает последнее слово, но почти уверена, что пишу его правильно).

По окончании урока мы обычно шли в кабинет мистера Леви и разглядывали окаменелости, у него была огромная старая коллекция, а по вечерам сидели у камина и пели песни, и порой, когда мы пели какую-нибудь особливо грустную песню, на глаза мистера Леви навертывались слезы. Не знаю, по-моему, он был страшно одинок. У него не было ни жены, ни детей и никакой родни, насколько мне ведомо. Одна только я, единственный сердечный ДРУГ.

— Ах, Кисонька… — часто повторял он.

Да, я забыла упомянуть, что мистер Леви ласкательно называл меня Кисонькой, и еще он любил, чтобы в момент сладострастного удовольствия я его шлепала и обзывала старым похотливым козлом. «Ах ты старый похотливый козел, какие гадости ты вытворяешь, — должна была говорить я, — но твоя Кисонька все равно тебя обожает». Не подумайте, в этом не было никакого вреда, я ведь не сильно его шлепала.

(Извиняюсь, что я все так прямо в лоб. Просто я решила поскорее покончить с этой темой.)

На чем я остановилась?

— Ах, Кисонька, — часто повторял мистер Леви, — что-то с нами станется?

А потом брал с меня обещание не выходить из дома без крайней надобности, чтоб соседские сплетники не трепали языками. Да мне и не хотелось нисколько. За восемь месяцев я выходила из дома считаные разы, причем всегда предусмотрительно через заднюю дверь. И я даже близко не приближалась к Гэллоугейт, где жила раньше, а самое дальнее куда я ездила это на Уэст-Джордж-стрит, к модистке мисс Дойгз, там мне пошили новое платье за счет мистера Леви (атласное, с голубыми бантиками и кружавчиками). Никаких других визитов я не делала и гостей не принимала. Находясь вне дома, я всегда смотрела в оба, но ни разу не видела никого из знакомых.

Но увы. Все хорошее когда-нибудь кончается.

Я стараюсь придумать, как бы так поделикатнее выразиться, но пожалуй все-таки лучше сказать прямо. Мой мистер Леви помер на горшке — верно слишком сильно тужился, вот сердце и не выдержало. Бедняга, упокой господь его душу, сумел выдавить из себя один-единственный твердый катышек размером с орех. Это было первое, что я увидела утром, когда нашла мистера Леви на полу в его комнате. Крохотный темный катышек на дне горшка. Я стучалась к нему целую вечность, а в ответ ни звука, ну я и зашла. Бедный старик лежал на турецком ковре в чем мать родила, весь скрюченный, костлявым задом ко мне.

— Мистер Леви, сэр, — позвала я, но он не откликнулся.

Я обошла кругом него. Глаза у мистера Леви были открыты и лицо хранило слегка удивленное выражение, словно он сию минуту вспомнил что-то. Не что-то важное вроде «ГОСПОДИ ИСУСЕ! Я ЖЕ ЗАБЫЛ ЖЕНИТЬСЯ И РОДИТЬ ДЕТЕЙ!», а какой-то пустяк наподобие «А, так вот где я оставил свой табак». Кто знает, какая мысль пришла к нему в последний момент перед смертью. Надеюсь, приятная.

Я приложила ладонь ко рту мистера Леви, чтобы проверить дышит ли он, но он не дышал. Потом я дотронулась до его щеки костяшками двух пальцев. Он еще не остыл. Я приподняла старика с пола в надежде, что вдруг он оживет, но все без толку. Тогда я приставила свою босую ступню к его ступне, сравнивая размер. Потом подняла его руку и рассмотрела подмышку. Волосы там даже еще не поседели. Увидь вы одну только подмышку, вы могли бы принять мистера Леви за вполне еще молодого человека. Я легла и уткнулась в нее лицом. Там пахло мылом и чуть-чуть уксусом. Не знаю, сколько времени я так пролежала. Я не плакала, но наверно я впала в Транс, поскольку предчувствовала, что моя счастливая жизнь на Краун-Гарденс в Хиндленде закончилась. Потом я встала и накрыла мистера Леви простыней — не хотела, чтоб его нашли голым.

Напоследок, прежде чем послать за доктором, я позаботилась о последнем отправлении мистера Леви. Я нашла в ящике стола бархатный мешочек, подошла к горшку, двумя пальцами достала оттуда какашку и положила в мешочек. Мешочек я убрала в карман, а горшок задвинула ногой под кровать.

Не знаю, зачем я это сделала, просто не хотела, чтобы кто-нибудь пялился на последнее отправление мистера Леви, потому что это было его личное дело, которое никого больше не касалось.

Потом я вышла из комнаты и крикнула Джиму, чтобы сходил за доктором.

По глупому своему простодушию я надеялась, что смогу остаться жить в доме, но оказалось, кой-какая родня у мистера Леви все-таки имелась — брат Сэмюэл, проживавший на Кэнлдриггз, тот самый, что написал про меня миссус. Брат Сэмюэл не нуждался в сердечном друге. У него была жена, дети и собственные слуги. Они с мистером Леви уже много лет не разговаривали, но именно он за отсутствием завещания унаследовал все состояние мистера Леви. Брат явился на Краун-Гарденс на другой день после похорон, на самом рассвете, и долго-долго разговаривал с соседями и соседскими слугами. Джим клялся и божился, что я домоправительница, но как только выяснилось, что я вовсе не домоправительница (мистер Леви оказался прав, соседи и впрямь сплетничали), нас с Джимом выставили на улицу, без жалованья и письменных рекомендаций. Бедному Джиму пришлось возвращаться к матери в Гован, и когда мы с ним распрощались на Байерс-роуд, я взяла свой узелок (окаянный братец даже не поверил, что нарядный сундучок, купленный для меня мистером Леви, принадлежит мне), пошла в Уэст-Энд-парк, села там на скамейку и уставилась в пустоту. Все мое имущество состояло из кой-какой одежки, часов, двух шиллингов, шести «пармских фиалок» и катышка человеческого кала в бархатном мешочке. Но я никогда ни в чем не винила мистера Леви и сейчас не виню. Он же не знал, что помрет и оставит меня без пенни в кармане.

Спустя время я осознала, что мне некуда податься, кроме как обратно на Галлоугейт. Я вышла из парка и потащилась пешком по Дамбартон-роуд и Аргайл-стрит. Никогда еще паршивые несколько миль не давались мне с таким трудом. Я еле волочила ноги и добралась до Глазго-Кросс только к середине утра. Была среда, рыночный день, и там стояло натуральное столпотворение. Именно на Глазго-Кросс мистер Леви и нашел меня восемь месяцев назад.

Видите ли, начал он, как любой другой, то бишь как платный клиент. Перед нашим первым разом он усадил меня и сказал, мол, он еврей — и не имею ли я чего против? Я ответила, да хоть индус или эскимос, мне без разницы, покуда он платит за услуги. Потом сказала, мол, а я ирландка — и не имеет ли он чего против? На что он рассмеялся. С тех пор мистер Леви завел обыкновение пару раз в неделю прогуливаться до моего «участка», и мы с ним шли в номера и делали что положено. После этого самого дела он любил, чтоб я сидела у него на коленках и крутила для него сигареты, иногда он кормил меня шоколадным драже, а один раз даже принес ананас — я никогда раньше не пробовала ананаса, и мне ужасно понравилось. Ну да, у мистера Леви были свои слабости — но у кого их нет? В общем и целом он был хорошим человеком, с добрым сердцем.

Однажды вечером, через несколько недель нашего знакомства, мистер Леви сказал мне, что ему нужна домоправительница. Но не просто домоправительница, пояснил он, а сердечный друг для утешения в старости. И он выбрал для этой работы меня!

Признаться, к тому времени жизнь мне уже осточертела (это в тринадцать-то лет, вот ужас). Попробуйте-ка ложиться с каждым мужиком, пускай он грязней грязного или пьяней пьяного, и зарабатывать жалкие гроши да еще отдавать львиную долю заработка. Недолго думая я сказала мистеру Леви, что мне страшно хотелось бы стать его сердечным другом.

Но конечно, решать было не мне.

— Я поговорю с твоей сестрой, — сказал мистер Леви и отправился в кабак, где она постоянно торчала, в мерзкий гадюшник, известный под названием «У Добби».

Ну, домой Бриджет вернулась злая как собака.

— Да будь ты неладна, паршивка! — заорала она с порога. — И что мне прикажешь делать, покуда ты пролеживаешь бока в хоромах какого-то старого пердуна? Попробуй только уйди — и я тебя РАСПНУ к чертовой матери!

Я, мягко выражаясь, расстроилась и всю ночь прошмыгала носом. Но в конечном счете она меня отпустила, поскольку мой мистер Леви на другой день опять пришел и уломал ее. Он сразу дал Бриджет целый кошелек монет и сказал, что его стряпчий будет каждую неделю выплачивать ей некую сумму (не знаю, сколько именно, но уж наверняка гораздо больше моего обычного недельного заработка).

После его ухода Бриджет долго сидела у окна, поглаживая кошелек. На губах у нее блуждала смутная улыбка, остекленелые глаза смотрели в пустоту. Думаю, она пыталась подсчитать, сколько пинт голландского джина она теперь сможет купить.

Плохая из нее сестра, подумаете вы — и будете правы. Но это еще не самое худшее. Видите ли, на самом деле Бриджет была мне не сестрой. Никакой не сестрой. На самом деле она была моей матерью.


Раз уж пошел такой разговор, наверно сейчас мне стоит немного рассказать о ранних годах своей жизни. Личность моего отца поныне остается загадкой. По словам матери и немногих людей, знавших ее еще в Ирландии, он был моряком-шотландцем, известным как Дылда Макпартленд — разумеется, Дылда не настоящее имя, настоящее было Дэн, но он предпочитал зваться Дылдой.

Мать говорила, свет еще не видывал такой любящей пары, как Бриджет О'Тул и Дылда Макпартленд, прямо «греза юной любви» да и только. Дылда был красавец каких поискать и отменный танцор в придачу, особливо охочий до джиги, и он ни на кого не смотрел, кроме своей ненаглядной, и ревновал к каждому столбу. Бриджет часто с гордостью вспоминала, как однажды Дылда здорово перебрал в дешевом кабаке и посреди джиги на него накатила тошнота, но он не побежал травить на улицу, поскольку не хотел, чтобы она, Бриджет, кружилась в танце с СОПЕРНИКАМИ, а потому поступил очень умно: наблевал себе в рукав, застегнул обшлаг и продолжал отжигать джигу, только теперь небрежно отведя в сторону одну руку.

Послушать Бриджет, так папаша мой любил всего две вещи на свете. Первое — плясать, а второе — гвоздить ее к стене своим мощным штырем, на каковой орган, по выражению матери, пришлось бы впору лошадиное седло. Странное дело, но едва лишь наш славный Дылда узнал, что «любовь всей его жизни» забрюхатела, он резво уплясал прочь из города вместе со своим штырем, и больше обоих никто не видел и не слышал, впрочем папашкин штырь вряд ли издавал какие звуки. Ну разве только ржал по-лошадиному.

Что же до моей мамаши Бриджет, из-за своего пристрастия к голландскому джину и частых сотрясений головы она стала слаба памятью и о моем рождении всякий раз говорила разное: что я родилась во вторник или может в четверг в апреле, а скорее даже в мае, среди ночи или прямо перед вечерним чаем, в сорок седьмом году, сорок восьмом или сорок девятом, а происходило дело не то в Дандолке, не то в Дрозде, а возможно и в совершенно другом городе. «Да как, по-твоему, я могла все упомнить! — вопила она, когда я спрашивала об обстоятельствах своего рождения. — Мне было БОЛЬНО! Я же РОЖАЛА!!! Название начиналось на „дэ“! „Дэ“ что-то там такое! Может, Донахади?»

Но всегда и везде она была ТВЕРДО УВЕРЕНА в одном: что я вылезла из нее в разгар какой-то потасовки. Когда я была совсем еще крохой, она в пьяной меланхолии частенько уставлялась на меня мокрыми глазами и горестно восклицала: «Подумать только! Ты ведь родилась в натуральной куче-мале!» — каковые слова повергали меня тогда в изрядное недоумение.

Еще Бриджет точно помнила, что во время беременности она шибко пристрастилась к курению трубки. Всякий раз, когда я спрашивала про свое рождение, она перво-наперво пускалась дудеть про свое курение: дескать, только последняя затяжка с самого последнего крохотного уголька в трубке доставляла ей хоть какое-то удовольствие и Господи Исусе сколько же табака она выкуривала с остервенелой решимостью лишь бы добраться до заветного последнего уголька. «Просто удивительно, — часто повторяла Бриджет, — что в конечном счете я родила ребенка, а не паршивый кусок сажи».


Самое первое мое воспоминание — солнечный свет, красивые пятнистые полосы солнечного света на пыльных половицах в чужом доме, куда меня привела мама, дело происходило еще в Ирландии. В доме жил джентльмен с соломенными усами и голубыми глазами, похожими на осколки неба. Мама велела мне сидеть смирно и играть с деревянной бельевой прищепкой, а сама ушла с ним в другую комнату, и они закрыли дверь. Скоро мне стало скучно, я допила подонки из бокала незнакомого господина (в мамином ничего не осталось), потом подошла к двери и приложила ухо к щели. Похоже они там танцевали, во всяком случае я слышала шумное пыхтение и скрип половиц, который прекратился, когда мужчина страшно захрипел, точно ему перерезали горло. А чуть погодя из комнаты торопливо вышла мама, пересчитывая монеты, и быстро вывела меня вон из дома. «Она убила дядю и забрала его кошелек!» — думала я, покуда на следующий день мы не повстречали того самого господина, целого и невредимого! Он шел по улице под руку с красивой дамой. Я ужасно обрадовалась, что он живой и моя мама не убийца (хотя я не сомневалась, что она способна на убийство, ведь она постоянно грозилась убить меня).

Я помахала ладошкой и вежливо поздоровалась с ним, поскольку вчера он был добрый, пощекотал меня под подбородком и подарил прищепку, но он лишь нахмурился и быстро повел свою даму прочь через площадь. А мама чуть не оторвала мне руку, пока тащила за собой по переулку. Бог ты мой она страшно на меня разозлилась, судя по тому, как у нее сверкали глаза и раздувались ноздри. Когда она на вас злилась, вы никогда не знали, чего именно от нее ожидать, но точно знали, что вам здорово влетит. На сей раз мама яростно шипела сквозь зубы: «НИКОГДА-БОЛЬШЕ-ТАК-НЕ-ДЕЛАЙ! — сопровождая каждое слово крепким подзатыльником или шлепком по попе. — Иначе я ТЕБЯ ПРИДУШУ!»

С того дня я никогда на людях не здоровалась со знакомыми мужчинами, если только они не приветствовали меня первыми, причем не здоровалась даже если мужчина часто к нам захаживал и даже если в последний раз я видела, как моя мама, ну скажем, сидела у него на коленках и кормила титькой, словно большого младенца, прошу прощения, но я просто привожу пример, каким образом мой детский ум истолковывал странные, непонятные сцены, которые я наблюдала с малых лет.

Мать всегда говорила, что служит в лавке, торгующей зонтиками. Сперва я не сомневалась, что так оно и есть, но став постарше, вдруг озадачилась, почему зонтичная лавка работает только по ночам, а не днем, как все прочие лавки. В ответ на мой вопрос мать сказала, мол, не будь дурочкой, она не продает зонтики, вовсе нет, она ночами напролет мастерит их, чтобы к утру отдать на продажу. Мастерит, ну надо же. Я еще не скоро поняла, по какой части она мастерица на самом деле.

Когда мне было восемь или девять лет (или десять, она не знала точно), мы перебрались в Дублин и поселились по соседству с пирожной лавкой, в комнате на верхнем этаже, куда вела темная узкая лестница. Просыпаясь поутру, я обычно заставала дома мать, уже вернувшуюся с «работы», и какого-нибудь мужика, дрыхнущего на кровати в нише или прямо на полу посреди комнаты, словно он свалился прямо с потолка ночью. Каждое утро я обнаруживала у нас мужиков самого разного вида, размера и сорта, иногда сразу двое или трое лежали рядком на полу и храпели. Запах перегара сшибал с ног, а когда мать вставала, она смотрела на всех них волком, словно ненавидела, и держалась страшно грубо, покуда они не платили за ночлег и не уходили. Потом она с больной головой заваливалась обратно в постель.

Совсем иное дело, конечно, если у нас ночевал какой-нибудь молодой красавчик, к которому Бриджет питала нежное чувство, таких она бог ты мой хватала за фалды и пыталась затащить обратно под одеяло, стоило им хотя бы покоситься на дверь. У нее постоянно был то один, то другой полюбовник, из-за которого она совсем дурела, а лучше всего мне запомнился малый по имени Джо Димпси, пройдоха каких земля не носила. По слухам, Джо Димпси происходил из хорошей семьи, имел богатых родственников в Чортландии и одно время даже учился в Королевском колледже, покуда не продал все свои учебники, чтобы заплатить долг. Дальше дела у Джо пошли неважно, и ко времени знакомства с моей матерью он перебивался случайной работой на ипподроме, но скоро оставил это занятие, чтобы лежать полуодетым у нашего камина и поигрывать мускулами, листая бюллетень скачек до раннего утра, когда моя мать возвращалась из «зонтичной лавки» с деньгами или очередной бутылкой.

Спору нет, Джо Димпси был очень хорош собой — чернокудрый, с наглой ухмылкой. Он часто вставал перед зеркалом (когда думал, что рядом никого нет) и говорил своему отражению: «Сдохнуть мне на месте, но ты чертовски привлекательный шельмец».

Моя мать не позволяла никому слова дурного сказать о Джо Димпси, она свято полагала, что он чистый архангел Гавриил и добьется великих успехов на поприще Науки, как только примет в голову продолжить учебу. Через несколько месяцев, когда Джо так и не обнаружил ни малейшего желания принимать в голову что-нибудь помимо спиртного (он и впрямь частенько развлекал народ тем, что высасывал носом целый стакан джина), моя мать сама купила все нужные учебники, но он даже не заглянул в них, а предпочитал в ее отсутствие коротать время, пукая в ладонь и заставляя вас нюхать — самая близкая к Науке вещь, происходившая в нашем доме, пока там жил Джо Димпси.

Однажды вечером Джо пришел с ипподрома в прескверном настроении, а с утра пораньше ушел из дома с учебниками под мышкой. Он вернулся часом позже с пустыми руками и бегающим взглядом. Даже мне не составило труда догадаться, что малый продал учебники. Со своего тюфячка на полу я смотрела, как он пытается разбудить мою мать — задача эта всегда была не из легких, все равно что поднять мертвеца из могилы. Наконец он сильно тряханул ее за плечо, и она с трудом разлепила один глаз и раздраженно уставилась на него.

— Я ухожу, — сказал Димпси, ткнув большим пальцем в стену позади, за которой находился чердак пирожной лавки.

Я хоть и несмышленая была, а ни на секунду не подумала, что именно туда он направляется.

— Что? — Мать еще не совсем проснулась, да наверно и не протрезвела толком, она лежала под одеялом прямо в платье, если я правильно помню. — Куда?

Джо глянул через плечо в окошко и после паузы сказал:

— Уплываю за море. Я купил билет, на сегодня.

Мать выскочила из постели и схватила его за руку.

— Что? — завизжала она. — Нет, ты не можешь! Не можешь бросить меня здесь одну! Одну-одинешеньку-у-у!!!

Похоже, она по обыкновению забыла, что у нее есть ребенок, хотя я сидела на полу прямо перед ней и сосала леденец на палочке, свой завтрак. Джо вырвался из ее хватки.

— Ничего другого не остается. Я либо уезжаю, либо сижу здесь и решаю, какую руку лучше ломать, правую или левую, а мне никак не выбрать между ними, поэтому я сматываю удочки, пока эти гады не явились по мою душу.

Моя мать рыдала и умоляла, по ходу дела незаметно лазая у него по карманам в надежде стянуть билет и изорвать в клочки, но Димпси успел хорошо изучить ее повадки и наверняка засунул билет поглубже в башмак или в какое-нибудь укромное естественное отверстие, по крайней мере она ничего не нашла. Бриджет клятвенно обещала заплатить за него любые долги, но как она ни просила, как ни умоляла, Джо остался непреклонен и вдобавок отказался назвать точное место своего следования — ради ее же безопасности, пояснил он, на случай если (прошу прощения) «эти выблядки» до нее доберутся. Мать повалилась на кровать, осыпая Джо грязными ругательствами, а когда он попытался потрепать ее по плечу, она провизжала «Пошел к черту, СКОТИНА!» и несколько раз злобно пнула его по мудям.

Похоже, Джо счел это достаточной причиной, чтобы удалиться. Моя мать повисла у него на ногах и завопила дурным голосом, призывая меня на подмогу, но у меня хватало ума не вмешиваться в ссоры Бриджет с ее мужчинами, я один раз попыталась и получила за свои старания синяк размером с Канаду на заднице. Поэтому я не сдвинулась с места, лишь приняла две меры предосторожности: вынула изо рта леденец (тогда ходило множество ужасных историй про несчастные случаи с участием леденцов) и переставила подальше стакан пива, который нашла поутру и собиралась выпить позже. И как раз вовремя переставила, ибо уже в следующую секунду Джо протащил мою мать за волосы по полу прямо там, где раньше стоял стакан, и швырнул на кровать точно мешок угля. Прежде чем она успела хотя бы сесть, он выскользнул из комнаты и запер дверь снаружи.

Мы взывали о помощи битый час и наконец привлекли внимание пирожника, вышедшего на задний двор своей лавки, чтобы помочиться в канаву. Ему пришлось выбить замок, поскольку Джо унес ключ с собой. Когда дверь распахнулась, мать сказала мне: «С места не трогайся до моего возвращения, не то шкуру с тебя спущу» — и кинулась вниз по лестнице. Я дорожила своей шкурой и расставаться с ней не хотела, а потому сидела смирнехонько.

Бриджет вернулась вечером, мрачнее тучи и одна. Не увидев с ней Джо, я страшно обрадовалась, но у меня хватило ума не показывать своих чувств — я подавила улыбку и ни слова не промолвила. Ближе к ночи, перед уходом на работу, мать сделалась очень задумчивой, она грызла черенок трубки, хмуро глядя на кучку холодной золы в камине и изредка недобро посматривая на меня. Я понятия не имела, чем я провинилась. Вообще такое настроение у нее было в порядке вещей, но сейчас, задним числом, мне нетрудно представить, какие мысли ее одолевали. Довольно долго она сидела так, сердито на меня позыркивая, вздыхая и тряся головой, но в конце концов, похоже, приняла какое-то решение и немного просветлела лицом.

— Ты же сумеешь о себе позаботиться, правда? — сказала она.

Вопрос мне не понравился, нисколечко не понравился, поэтому я не торопилась с ответом.

— Когда? — осторожно поинтересовалась я наконец.

— Когда я уеду с Джо. Ты сумеешь сама о себе позаботиться пару-другую лет, пока не станешь взрослой — правда ведь?

Я в панике вскочила с места и выкрикнула:

— ТЫ МЕНЯ НЕ БРОСИШЬ!

Мать ухмыльнулась, показав щель между передними зубами, такую широкую, что шиллинг пролез бы. Она явно была довольна, что так напугала меня, и я быстро села обратно, досадуя на себя за легковерие.

— Ты врешь, — сказала я. — Джо уехал. Уплыл в Англию.

Она по-прежнему улыбалась, приподняв бровь, с весьма самоуверенным видом. Судя по всему, она знала что-то, чего не знала я.

— Это смешно, — говорит она. — Чертовски смешно.

Я молчала, даже не смотрела на нее, ну разве самым краешком глаза.

— О да, страшно забавно, ухохотаться можно, — продолжила она, но я не заглотила наживку. Не дождавшись от меня ответа, она наставила на меня палец и говорит: — А знаешь почему? Потому что — как ты думаешь, кого я видела в порту?

Задохнувшись, я резко повернулась к ней.

— Никого ты не видела!

— Я не собираюсь с тобой спорить. Я повстречала там Джо, и мы с ним помирились. Он был очень мил, рассыпался в извинениях. Чуть не на коленях передо мной ползал, ага.

У меня оборвалось сердце. Возможно, она и не врала. Они с Джо вечно ссорились, а потом мирились.

— Короче, он хочет, чтобы я уехала с ним, — сообщила мать. И коль скоро мне не нашлось места в их планах, она не преминула посмотреть на меня жалостливо-прежалостливо.

— Куда… куда вы поедете? — еле выдавила я.

— За море, в Чортландию. Но билеты стоят целое состояние, и Джо говорит, нам не по карману взять тебя с собой. Но ты же не пропадешь, если мы тебя оставим тут одну, правда?

Я просто молча смотрела на нее.

Она передвинула трубку из одного угла рта в другой и задумчиво уставилась в камин.

— Видимо, тебе придется побираться. Но если ты попросишь хорошенько, может, пирожник станет отдавать тебе кухонные отходы.

Печально сказать, но здесь я начала плакать.

Мать рассмеялась.

— Ну-ну, не распускай нюни. Ты вполне в состоянии позаботиться о себе для разнообразия. А если тебя отсюда выгонят, ты всегда сможешь ночевать под дверью Максвина.

При одной этой мысли я взвыла от горя и повалилась к ногам Бриджет. Пока я проливала потоки жарких горьких слез, уткнувшись ей в колени, она терпеливо гладила меня по волосам и успокоительно шишикала.

— Не бросай… меня… мамочка! — рыдала я. — Пожалуйста… не уезжай!

— Ну ладно, если подумать… — наконец проговорила мать, недовольно вздохнув и поерзав в кресле. Когда я мгновение спустя подняла голову и посмотрела на нее, она чесала в затылке с задумчивым видом. — Есть только один способ устроить так, чтобы ты поехала с нами.

Я обеими руками вцепилась ей в руку.

— Да, мамочка, пожалуйста! Я хочу с вами!

— Ох, даже не знаю. Тебе придется во всем меня слушаться.

— Да-да, я буду хорошей!

Она наставила на меня палец.

— Ты получишь единственный шанс. Коли ты его профукаешь — ничего не попишешь. Нам придется оставить тебя здесь.

— Не профукаю, честное слово… мамочка, пожалуйста!

Тогда она усадила меня перед свечой и принялась красить мне лицо. О, поначалу я была в полном восторге: в кои веки она уделила мне все свое внимание! Мне хотелось, чтобы мама вечно сидела рядом со мной, гладила по волосам и говорила, что я умница и хорошенькая как картинка. Однако. Как ни льстила мне мысль, что я уже достаточно взрослая, чтоб ходить накрашенной, в скором времени у меня появилось противное ощущение на коже. Но когда я попыталась стереть со щеки румяна, мать хлопнула меня по руке.

— Прекрати!

— Я хочу смыть это, — сказала я.

Она фыркнула.

— Даже не думай! Какой толк в лавке без вывески?

Едва ли я тогда поняла, что она имеет в виду. Скорее всего я подумала, что речь идет о зонтичной лавке — ведь Бриджет всегда красила лицо перед тем, как идти туда. Соответственно, я пришла к заключению, что сейчас — наконец-то! — она возьмет меня с собой на работу и даже разрешит мне помогать. Вот как мы собирались заработать денег на билет для меня — я стану зонтичной мастерицей!

Разумеется, мне нет нужды говорить вам, что мать держала на уме совсем другое.


Пожалуй, на пока хватит рассказов о моем прошлом. Многое из происходившего в те дни остается для меня источником жгучего стыда. Об этом трудно писать и наверняка не очень приятно читать! Меня тошнит при одном воспоминании об иных мерзостях, и мне просто страшно писать о них. На данную минуту я рассказала все, что могла, но вернусь к этой теме позже, потому что меня попросили ничего не опускать, а я хочу быть полезной. Описываемые здесь события — не Плоды Воображения, а Истинная Правда. Я рассказываю все как было. Я уверена, что моя история, коли она останется в частных руках, не вызовет насмешки и презрения, ведь важные джентльмены, поощрившие меня взяться за перо, они настоящие джентльмены, джентльмены до мозга костей, до самых КОНЧИКОВ НОГТЕЙ.

А теперь вернемся в «Замок Хайверс», где я по-прежнему лежала с жаром и рвотой.


Целых три дня я пролежала пластом в своей мансардной комнатушке. А на четвертый поняла по пробуждении, что самочувствие вполне позволяет мне вернуться к работе. Я было подумала притвориться больной и валяться в постели дальше, но любопытство взяло верх, и я встала и надела одно из чертовых платьев драгоценной Норы. На самом деле я еще не отказалась от мысли покинуть поместье, мне нравилось воображать, как при первой же оплошности миссус я гордо удалюсь прочь в глубоком возмущении, а потому я оставила узелок с вещами в буфете, чтобы тотчас его схватить в случае надобности. Но пока еще я не могла заставить себя уйти. Поскольку в глубине души не верила, что Арабелла действительно станет избегать меня.

Я пару минут провозилась, приводя в порядок волосы, а после сошествовала вниз. Миссус стояла в кухне спиной ко мне, перекладывая яйца из корзины в миску. Она не услышала моих шагов. Я могла бы подойти к ней сзади и сделать все, что угодно: перепугать до смерти воплем «бу!» или треснуть по голове скалкой или обнять и поцеловать в шею или выкинуть любую другую штуку, какую мне захочется. Но честно говоря, я понятия не имела, чего мне хочется, поэтому просто стояла в дверях и смотрела, как она кладет в миску последнее яйцо и поворачивается кругом.

— Ах! — вскрикнула она при виде меня и едва не выронила миску. В последний момент все-таки удержала, к великому моему сожалению.

— Бесси! Ты меня напугала!

— Вот те на! — говорю. — Вы ожидали увидеть кого-то другого?

— Хмм? — Она нахмурилась. — Нет, я просто не услышала, как ты вошла. Ты выглядишь гораздо лучше. Тебе полегчало?

— Очень даже, — говорю.

— Ну что ж, это хорошая новость. — Миссус поставила миску с яйцами на стол. — В таком случае приступай к работе. Когда придет Гектор, будь добра, пусть он передаст Джесси, что она мне сегодня понадобится.

С этими словами она вышла из кухни. Несколько секунд я стояла на месте, хлопая глазами, потом побежала за ней. Она подымалась по лестнице, несомненно направляясь в свою комнату с намерением написать что-нибудь в своей чертовой книге. Платье сзади у нее было чистое, ни единого пятнышка от варенья.

— Как насчет завтрака, миссус? — громко спросила я. — А хозяин? Он будет завтракать?

Она обернулась на середине лестницы и говорит:

— Ну-ка, подумай, милая Бесси. Как насчет завтрака?.. — Она умолкла и выжидательно подняла брови.

— Я сейчас поем, — сказала я, сделав вид, будто не поняла ее.

Миссус вздохнула.

— Мэм. Как насчет завтрака, мэм? Скажи-ка, ты точно в состоянии работать, Бесси? Я не хочу, чтобы ты переутомлялась.

— Да, мэм.

Вот притворщица-то! Я о ней говорю, не о себе.

И все же когда Арабелла повернулась прочь и пошла дальше по лестнице, я продолжала стоять на месте, не в силах оторвать взгляд от ее грациозно покачивающихся плеч.


Хозяин уже давно встал и ушел осматривать свои владения со старшим работником. Он отсутствовал все утро, и миссус, считайте, тоже отсутствовала, хотя я с ней и свиделась. Кухня почему-то показалась гораздо более мрачной и унылой, чем мне помнилось. Я повсюду замечала грязь — в трещинах столешницы, на стенках шкафчиков, во всех труднодоступных уголках. Неужто здесь все заросло грязью всего за три дня? Или всегда так было? А если всегда — почему никто не замечал?

Тем утром у меня все шло не слава богу. Я задела ногой блюдце и разлила кошачье молоко. Черенок швабры сломался надвое от одного моего взгляда, и мне пришлось подметать пол, сложившись пополам точно карманный нож. Крошки и пыль упорно уворачивались от щетки, не желая выметаться из углов и из-под стола. А когда мне наконец удалось собрать все на совок, я тотчас на него наступила — ну вы представляете! — и весь мусор опять рассыпался по полу. С приготовлением супа дело обстояло не лучше. Морковь оказалась червивой, репа жесткой как старая губка, и на шинковку у меня ушла целая вечность. Мне всегда нравилось за стряпней смотреть в окно, но в тот день открывавшийся за ним вид не приносил утешения, до того мерзопакостная стояла погода. Надвигалась гроза, небо зловеще потемнело, и парившие на фоне черных туч чайки, похожие на крошечных призраков, казались ослепительно белыми.

Я встала всего несколько часов назад, но уже валилась с ног от усталости. Оно и понятно, работы было слишком много для одного человека. Раньше это меня не особо беспокоило, а теперь вдруг показалось страшно несправедливым. И сейчас, когда я чувствовала себя обманутой и преданной, я впервые увидела дом таким, какой он есть: старая продуваемая сквозняками развалина посреди унылой изрытой рудниками равнины, над которой — под свинцовым куполом неба — висит густой навозный смрад.

О, как я тосковала по дому на Краун-Гарденс! До чего же здорово было сидеть под пледом у камина, жуя намасленные горячие пышки и играя в «казино» с мистером Леви!


Хотя миссус и вышла у меня из милости, к середине дня я вдруг осознала, что мне страшно хочется ее увидеть. Но похоже, она и впрямь решила избегать меня, как писала в своей книге. Я мельком видела Арабеллу лишь пару раз: когда она быстро выходила из дома, чтобы поговорить с Мюриэл, и когда проскользнула мимо меня на лестнице, направляясь разобраться в бельевом шкафу. Оба раза она улыбнулась мне, но я почувствовала, что на самом деле она холодна как лед.

Хозяин вернулся домой около четырех пополудни и через полчаса звонком вызвал меня в кабинет. Когда я вошла, он стоял у окна, глядя на струйки дождя, стекающие по стеклу.

— Замечательно, — промолвил он при виде меня, хотя в тогдашнем своем настроении я выглядела далеко не замечательно.

Я сделала реверанс, и он указал мне на старое низкое кресло, где лежала сложенная газета.

— Садись, — говорит, — и будь добра, прочитай мне объявления в левой колонке на первой странице.

— Только левую колонку, сэр? — спросила я, и хозяин ответил, мол, да, пока хватит одной левой колонки.

Я села, развернула газету и начала читать вслух. В обычных обстоятельствах я бы из штанов выпрыгивала от раздражения, но тогда пребывала в таком унынии, что меня ничего не волновало. Газета была глазговская. Дословно не помню, но содержание первого объявления сводилось к следующему: «Джентльмен, в прошлую субботу взявший не свою ШЛЯПУ в пресвитерианской церкви на Норт-Портленд-стрит, премного обяжет Владельца, если возвратит оную по адресу: дом миссис Грэхэм, 57, Саут-Портленд-стрит».

Это премного позабавило господина Джеймса.

— Хе-хе-хе! — весело рассмеялся он. — Малый остался без шляпы! Но прежде чем мы продолжим — мне кажется, голубушка, с тобой не все в порядке. У тебя такая вытянутая физиономия, что подбородок в пол упирается. Боюсь, ты еще нездорова.

— Нет, сэр. Я вполне оправилась, благодарю вас.

— Понятно. Тогда постарайся не таким заупокойным голосом. Давай дальше. И погромче, пожалуйста.

Совершив над собой огромное усилие, я повысила голос. «В среду или четверг был УКРАДЕН или ПОТЕРЯЛСЯ английский БАРАН, принадлежащий Роберту Керру из Милнгави. Любой, кто сообщит сведения, ведущие к обнаружению пропажи, получит Подобающее Вознаграждение».

Господин Джемс хихикнул.

— Великолепно! Представляю, каким нужно быть умником, чтобы потерять барана. Несомненно, животное оказалось сметливее своего хозяина. Оно в гробу видело Милнгави и Роберта Керра. Ага, оно перебралось в Дамбартон и заделалось там прокурором. Но похоже, тебе не смешно, голубушка.

— О нет, очень смешно, сэр, — сказала я замогильным тоном.

— Ну ладно, продолжай, пожалуйста, только побойчее.

Я попыталась прочитать следующее объявление более весело, но оно оказалось таким печальным по содержанию, что с каждым следующим словом я расстраивалась все сильнее и под конец чуть не плакала. «В минувшую субботу УШЛА ИЗ ДОМА и бесследно пропала МИССИС АГНЕС ФАУЛДС или КРОУФОРД. Среднего роста, худая и бледная, с каштановыми волосами. На ней была серая шаль, полушерстяное платье в горошек, темная нижняя юбка. Она двадцати семи лет от роду и слегка повреждена умом. За любые сведения о пропавшей будет сердечно благодарен ее Муж, Т. Кроуфорд, проживающий по адресу Кинг-стрит, 42, Калтон».

— Ах, боже мой! — воскликнул господин Джеймс, расхаживая взад-вперед. — По крайней мере на сей раз твой скорбный вид вполне уместен. Да, настоящая трагедия. Но заметь! — Он поднял палец и обратился ко мне, словно к присяжному на суде. — Ни о каком вознаграждении не идет речи. Видишь, один человек готов денежно вознаградить вас за возвращение барана, а другой обещает лишь словесно поблагодарить за спасение своей жены. Смею предположить, нет ни малейшей необходимости читать все статьи в газете, ибо здесь — в нескольких коротких объявлениях — перед вами раскрывается вся человеческая природа. Да, безусловно. Ну, давай следующее.

Так все и продолжалось. Я читала объявления, он комментировал. Все это время я краем уха прислушивалась к звукам в доме, беспокоясь, как бы миссус не пришла в кухню в мое отсутствие, ведь чем дольше я сижу в кабинете, тем больше вероятность, что я с ней не встречусь. Поэтому я испытала огромное облегчение, когда, переворачивая газетную страницу, услышала, как господин Джеймс кашлянул и зашуршал бумагами. Он взял со стола каталог с нарисованной на обложке диковинной металлической конструкцией.

— На сегодня достаточно, Бесси. Можешь возвращаться к работе. Молодец.

— Благодарствуйте, сэр.

Он прищурился и проницательно взглянул на меня.

— Подозреваю, за всеми твоими тяжкими вздохами и меланхолическим видом стоит какой-нибудь молодой человек. Но помни, Бесси, это всегда не так страшно, как кажется. Ручаюсь, одним прекрасным утром ты проснешься и подумаешь: до чего же я была глупой!

— Правда ваша, сэр, — говорю. — Похоже, вы знаете меня лучше, чем я сама.

И поспешно вышла из комнаты, прикусив язык, чтоб не сказануть чего похуже.

Кухонная дверь, которую я за собой закрыла, теперь стояла распахнутой, и мое сердце невольно затрепетало. Я замедлила шаг и неторопливо вошла в кухню, беззаботно поглядывая по сторонам, готовая изобразить удивление при виде миссус. Вдруг мне удастся втянуть ее в разговор? Может даже, она посидит со мной, покуда я стряпаю ужин. Я могла бы быстренько написать чего-нибудь в дневнике и показать ей. Но в кухне никого не оказалось. На столе меня ждала записка. Подписи на ней не было, но я сразу узнала почерк.


Дорогая Бесси, пожалуйста, подай ужин на двоих в столовую к шести часам. Суп, затем баранина (строго по рецепту Актон[4] — БЕЗ отсебятины). Картофельный гарнир. Десерта не надобно. Пожалуйста, наполни тарелки в кухне и принеси наверх. Поставив тарелки на стол, тотчас же покинь комнату и не возвращайся, пока мы не позвоним. Заранее благодарю. Извини, что обращаюсь к тебе посредством записки, но у меня болит голова, и я должна прилечь.


Так вот до чего мы дошли, до письменного общения (насчет чертовой головной боли я ни на секунду не поверила). Я скомкала бумажку и в сердцах швырнула в помойное ведро. Должна добавить, настроение у меня не улучшилось, когда немного погодя мне пришлось выуживать оттуда записку, потому что я запамятовала, к какому часу миссус распорядилась подать ужин.


Вечером я отнесла ужин в столовую, как было велено. Я впервые обслуживала миссус вдвоем с мужем и должна была бы, по крайней мере, испытывать любопытство. Однако новизна происходящего не возбудила моего интереса, поскольку на сердце у меня лежала тоска, такая же бурая и вязкая, как соус на баранине. (Я в точности следовала рецепту, но к сожалению, результат не совсем оправдал ожидания.) Когда я поставила тарелки на стол, господин Джеймс кивнул мне, но миссус даже не посмотрела на меня, она явно избегала моего взгляда. Всякий раз, пока я находилась в комнате, она изо всех сил старалась поддержать беседу с мужем и безостановочно сыпала вопросами — так раз за разом бьешь по мячу, чтобы подольше удержать его в воздухе. Мне показалось, она не закрывает рта, чтобы только не дать мне встрять в разговор (а я и не собиралась!).

После ужина никто меня больше не вызывал, и я легла спать в десять часов, усталая и подавленная. На следующее утро я встала хорошо отдохнувшей и с крохотной надеждой в душе, но надежда погасла, когда миссус сообщила, что они с мужем уезжают на весь день, а по возвращении домой вечером она будет слишком утомлена для урока пунктуации. Она была сама вежливость, мило улыбалась и называла меня «дорогая», но я прекрасно видела, что ей не терпится от меня отделаться.

Всю неделю меня не покидало ощущение, будто мы двое кружимся друг вокруг друга, исполняя каждая свой танец. Если, скажем, я вплывала в комнату в ритме вальса, уже через несколько секунд миссус ускакивала прочь в ритме джиги.

Присутствие хозяина тоже изменило жизнь в «Замке Хайверс». Он проводил дни более или менее одинаково: с утра пораньше уходил на встречу со старшим работником, и вы не видели его и его котлетные бакенбарды до позднего дня. Если хозяин разживался глазговской или эдинбургской газетой, около четырех часов он вызывал меня читать объявления, ну а потом до вечера возился со своими бумагами.

Господин Джеймс был чрезвычайно занятой человек, ничего не скажешь: помимо поместья, требующего неусыпного надзора, и коммерческих предприятий в Глазго у него имелись политические амбиции, каковое обстоятельство послужило одной из причин недавней поездки в Лондон. Местный член парламента, мистер Вейр-Патерсон, был не только стар годами, но и слаб здоровьем, а вдобавок любил заложить за воротник. Хотя вслух об этом не говорилось, все понимали, что его место в избирательном округе может в любой момент освободиться. Джеймс Рейд метил на кресло мистера Вейр-Патерсона — оборотистый и хитрозадый, он бы в два счета его занял при наличии хотя бы половины шанса и общественной поддержки. Не дожидаясь смерти мистера Вейр-Патерсона, господин Джеймс уже всерьез начал предвыборную кампанию, по части добрых дел и по части работы с общественностью. В порядке доброго дела он намеревался построить в Соплинге общественный фонтан, питающийся от нового источника (с водяным снабжением в тамошних краях дела обстояли из рук вон плохо). Что же до работы с общественностью, он постоянно ужинал с разными видными жителями округа — разумеется, только с теми, кто имел право избирательного голоса. Иногда миссус сопровождала его в таких визитах, а иногда он брал с собой своего друга Макгрегор-Робертсона. Если хозяин ужинал дома, миссус сидела за столом с ним, а если он уезжал в гости без нее, она затворялась в своей комнате, чтоб не встречаться со мной.

Я мало чего знаю о политике. Но одно знаю точно.

Ой, нет. Еще минуту назад я что-то знала, но сейчас забыла напрочь. Ладно, взамен я скажу вот что. Я наблюдала за ними. Когда они двое находились вместе, я при любой возможности наблюдала за ними со всем вниманием, как карманник следит за намеченной жертвой. Привычки и обыкновения супружеских пар были мне незнакомы. Я зорко наблюдала за ними, и мне казалось, что между миссус и ее мужем что-то неладно, и дело даже не в том, что они не спали вместе. Во-первых, меня приводило в недоумение его обхождение с ней. Обычно господин Джеймс держался с Арабеллой в высшей степени любезно, но с такой преувеличенной вежливостью и предупредительностью, какие принято выказывать совсем еще незнакомому человеку или, скажем, инвалиду, но никак не своей молодой жене. В иные разы, однако, он вдруг выходил из себя без всякой видимой причины, становился с ней груб, поминутно ее перебивал, возражал на каждое слово, а не то просто игнорировал. Миссус же, независимо от его поведения, всегда держалась с ним мило и почтительно — в общем, как подобает хорошей жене. Если не считать одной маленькой детали, конечно.

Она все время бесстыдно лгала ему.

Я уже догадалась, что господин Джеймс понятия не имеет, что жена пишет книгу. В скором времени я пришла к заключению, что он не знает также, какие штуки она вытворяет со служанками. Доказательством тому служило следующее обстоятельство: с момента возвращения хозяина в поместье все эксперименты прекратились. Никаких больше странных перепадов настроения, никаких дурацких приказов, никаких «сесть-встать». Словно ничего такого и не было. Значит, когда миссус настоятельно просила меня держать язык за зубами, она прежде всего хотела, чтобы я не проболталась ее мужу. Посему я твердо положила рассказать господину Джеймсу обо всем, что она тут выделывает в его отсутствие. Чтоб ей жизнь медом не казалась.

Но немного погодя мне представился другой, более занимательный способ отомстить.

9 Важный ужин

В последующие дни произошло две вещи. Господин Джеймс решил устроить Важный Ужин. А вскорости я придумала, как поквитаться с миссус. Сперва про ужин. В день, когда рассылались приглашения, хозяин и миссус чуть не тряслись от возбуждения, бог ты мой даже жаль что гостей предвиделось не много, потому как эти двое в своей радостной горячке светились что пара канделябров и могли бы озарить целую бальную залу. У меня же наоборот настроение было паршивое, состояние духа подавленное, а моя враждебность к миссус достигла предела. В число приглашенных входил преподобный Гренн (излишне говорить, в сколь буйный восторг меня привела эта новость), а также доктор Макгрегор-Робертсон. Приглашение получил и мистер Дейви Флеминг. Он был всего лишь одним из арендаторов господина Джеймса, но выгодно выделялся среди прочих благодаря своей растущей репутации поэта. (Именно у него они ужинали в день возвращения хозяина из Лондона.) Остальных гостей я не знала, они были «влиятельные люди», по выражению миссус. Мистер Мунго Ранкин, владевший смежными угодьями, но сейчас превращавший свои поля в угольные рудники, он собирался прийти с супругой. И главная из приглашенных персон — мистер Дункан Гренн, член парламента, не больше и не меньше. Он являлся младшим братом преподобного Гренна и «местным либеральным светилом».

На самом деле для него-то и давался ужин, всех прочих гостей господин Джеймс по большому счету в гробу видал. Он хотел произвести впечатление на одного только Дункана Гренна, члена парламента, имевшего большое влияние на здешних представителей партии и способного (при желании) оказать господину Джеймсу существенную поддержку на выборах. Вдобавок Дункан Гренн время от времени устраивал в Эдинбурге званые вечера, на которых, по слухам, присутствовал аж сам старый лорд Паммистоун! Господи помилуй всех нас!

Разумеется, высоких гостей нужно будет обслуживать за столом по этикету. Моя единственная предыдущая попытка такого «этикетного обслуживания» оказалась не шибко успешной, не стану вдаваться в подробности, но в деле были замешаны соус и загривок хозяина, и несмотря на все мои честные старания первый случайно соединился со вторым на манер, не принятый в приличном обществе. С тех пор я раскладывала пищу по тарелкам в кухне. Но теперь, в виду намеченного званого ужина, миссус взялась обучать меня обращению со столовым серебром и муштровала, покуда я не поднаторела настолько, что смогла бы ловко переложить с раздаточного блюда одну-единственную горошину на тарелку хоть самому Папе Римскому. Похоже, мне не придется отдуваться одной: Гектор и одна из Кислых Сестриц станут помогать мне у стола и за кулисами. За отсутствием кухарки миссус сама сочинила меню и надзирала за всеми приготовлениями.

К назначенному дню хозяйка дома уже не просто светилась, а лучилась счастьем, превратившись из канделябра в ослепительно сияющую люстру. С полудня в кухне кипела лихорадочная деятельность, возглавляемая ее лучезарным величеством, рядом с которой я, понурая и обиженная, смотрелась жалким тлеющим фитилем. В кои-то веки хозяева не поскупились на расходы. Мы приготовили суп и пироги, зажарили фазанов и ягнячью ногу, наварили говядины с морковью.

Потом пришел Гектор с битыми курами и принялся деловито ощипывать тушки, прерываясь единственно для того, чтобы с ужасом рассмотреть птичьи срамные части. Управившись с делом, он с радостью улизнул бы прочь, но у миссус нашлась для него другая работа, она велела надраить столовое серебро, помыть картошку и так далее и тому подобное, одно распоряжение за другим — просто удивительно, что во всей этой суете малый не надраил картошку и не помыл столовое серебро. Обычно Гектор не вызывал у меня теплых чувств, но в тот день я даже прониклась к нему известной симпатией, поскольку после каждого очередного приказа миссус он дожидался, когда она повернется к нему спиной, а потом с многомудрым видом поглаживал подбородок, попыхивая воображаемой трубкой, и это комическое представление втайне забавляло меня.

Мюриэл — или Кислое Сусало номер два, как я ее мысленно окрестила — заявилась ближе к вечеру, после дойки. Ей вменялось в обязанность поддерживать чистоту в кухне, а позже помогать мне обслуживать гостей за столом. Она пришла вся расфуфыренная, без чепца и с ленточками в волосах, но вы с таким же успехом могли бы понатыкать примул в коровью лепешку. Покуда миссус находилась в пределах видимости, она усиленно изображала усердие: сновала взад-вперед по кухне, картинно запыхаясь, и протирала тряпицей все подряд. Но едва миссус выходила за дверь, К. Сусало тотчас прекращала всякую суетню. Бьюсь об заклад, ленивицы вроде нее и пукать не станут стоя, непременно прилягут. Она ни словом со мной не обмолвилась, лишь раз подошла ко мне сзади и приблизила рот к моему уху. Я подумала, сейчас Мюриэл шепнет мне какой-нибудь секрет, но она всего лишь сказала: «А талия-то у меня вдвое ужее твоей» — и отскочила прочь, глупо хихикая. Уж как мне стало приятно, просто слов нет, вдобавок это была неправда.

Верно, миссус в последний момент не на шутку разнервничалась: она вдруг решила, что прямо за столом гостям следует раздать один только куриный суп. Остальные блюда, во избежание неприятных казусов, нам надлежало разложить по тарелкам в кухне.

Ровно в половине восьмого миссус поставила Гектора к кухонному столу с наказом мыть посуду не покладая рук. К. Сусало и я нарядились в чистые фартуки, приготовившись к нашему первому выходу в столовую залу. Однако мы никак не могли договориться, кому держать супницу, а кому разливать суп по тарелкам. Обе хотели разливать, каковая работа казалась приятнее не в последнюю очередь и потому, что супница была чертовски горячей. У нас завязалась натуральная борьба за ополовник, который мы не погнули до полной неузнаваемости лишь благодаря своевременному вмешательству миссус. Она решила спор в мою пользу, а затем вернулась к гостям. Через минуту мы с Мюриэл последовали за ней, и никогда еще в столовую залу «Замка Хайверс» не входила столь неуклюжая и раздраженная парочка.

В кои-то веки во всех настенных канделябрах и подсвечниках на столе горели свечи, и в комнате царили свет и оживление, как на вечерней Аргайл-стрит. При мне еще ни разу в доме не собиралось столько гостей. За столом велось сразу несколько светских бесед. В одном конце стола сидела миссус, рядом с белобрысым молодым человеком в очочках, в котором я с уверенностью предположила мистера Флеминга. Госпожа Ранкин (опознанная мной, поскольку она была единственной другой женщиной здесь) размещалась в дальнем конце стола, справа от господина Джеймса. Ее, согласно распоряжению миссус, надлежало обслужить первой, и я подтолкнула К. Сусало ополовником в нужном направлении и легонько подгоняла, пока мы шли вокруг стола. Боясь расплескать суп, она ступала осторожными крохотными шажками, и мы двигались с черепашьей скоростью. Я ничего не имела против, ведь так я получала возможность между прочим прислушиваться к разговорам присутствующих.

— Едва ли это может заинтересовать вас, — бормочет мистер Флеминг в ответ на какую-то просьбу миссус.

— Напротив, — отвечает она. — Мне безумно интересно.

— Хорошо, — говорит он. — Я это сделаю позже вечером. Многодневный труд завершен. И я остановлюсь только когда у меня устанет рука или когда догорит свеча, смотря что произойдет первым.

Миссус делала вид, будто жадно ловит каждое слово собеседника, но я точно знала, что она краешком глаза с легкой тревогой наблюдает за нашим продвижением вперед (вернее топтанием на месте). Она завела руку за спину и помахала ладонью, но не разгоняя испорченный воздух, а приказывая нам пошевеливаться. Я ткнула Мюриэл ополовником посильнее, и миссус снова обратилась к мистеру Флемингу.

— Вы предпочитаете чернила какого-нибудь определенного цвета?

— О нет, я пользуюсь любыми, какие подвернутся под руку. Я не суеверен, а чернила стоят недешево. Но как насчет вас самой, миссис Рейд? Насколько я понял, вы пишете поэму.

— О боже, нет, — отвечает миссус. — Я ничего не пишу. Но прошу вас, — и она кладет ладонь ему на запястье, — называйте меня Арабеллой.

Теперь мы проходили позади преподобного Гренна, зажатого между госпожой Ранкин и Флемингом, то есть посаженного предельно далеко и от миссус, и от господина Джеймса (разумеется, скорее по случайности, нежели по расчету). Госпожа Ранкин — костлявая дама с череповидной головой и физиономией, от каких лошади шарахаются, — широко улыбалась преподобному, показывая все свои выступающие вперед зубы.

— Позвольте спросить, миссис Ранкин, — говорит Гренн, — знаете ли вы Королевский особняк? Королевский особняк в Глазго?

— Не думаю, преподобный, — отвечает она тоненьким голоском с придыханием, который совершенно не вяжется с ее старообразной наружностью. — А что, его стоит увидеть?

— Ахх-хах, — говорит Старый Хрен. — Нет, сам по себе он не такая уж достопримечательность. Просто в следующем году я читаю там лекцию, а я еще ни разу не бывал в здании. Полагаю, выступать там весьма почетно. Многие выдающиеся ораторы удостаивали своим присутствием сцену, с которой мне предстоит произнести свою скромную речь.

Миссис Ранкин едва не лишилась чувств от восторга. Она взвизгнула и часто задышала.

— Силы небесные! Какой же вы умный!

Когда К. Сусало достигла конца стола, я ткнула ее ополовником, веля остановиться, и потом маленько подтолкнула вперед, заставляя встать поудобнее для меня, и хорошо мы находились в обществе — уж так она на меня зыркнула, даже не представляю, что бы она сказала или сделала в противном случае. Но мне до нее было дела, как до плесневелой корки сыра, то бишь ровным счетом никакого. Не обращая на Мюриэл внимания, я сняла с супницы крышку и положила на буфет, как меня научила миссус (а не на ковер, как я по глупости делала раньше). Потом я принялась разливать суп.

С противоположной стороны стола располагались три джентльмена. Я предположила, что любезного вида мужчина с аккуратными рыжевато-каштановыми усиками, сидящий справа от миссус, и есть почетный гость мистер Дункан Гренн. Он разговаривал с Макгрегор-Робертсоном, а господин Джеймс поддерживал беседу с Ранкином, тучным малым с одутловатым от пьянства лицом, в парике и шейном платке. Сей господин плоховато владел своими жирными губами, которые при разговоре яростно хлюпали и шлепали, разбрызгивая слюну, ей-богу из него получился бы отличный полировщик мебели.

— И заметьте, я ни на минуту не пожалел об этом, — вещал он. — На самом деле я собираюсь проделать то же самое со всеми своими остальными землями.

— Понимаю, — мягко промолвил господин Джеймс. Он откинулся далеко на спинку кресла, словно желая остаться в стороне от обсуждения данной темы, а возможно, просто стараясь уберечься от слюнных брызг.

— Ну да, — продолжал Ранкин. — По весне мы возобновим разведывательные работы. Еще я подумываю построить кирпично-черепичную мануфактуру в Таппетхилле. А один малый хочет открыть химическую мастерскую в Моссберне, коли я позволю. Но настоящие деньги приносят только рудники. Фермерство — вчерашний день, поверьте мне.

Заключительное заявление оказалось адресовано всем присутствующим, ибо по ходу речи Ранкин повысил голос настолько, что заглушил все прочие разговоры, и теперь все головы одна за другой повернулись к нему. Даже миссус и Флеминг отвлеклись от своей милой воркотни и уставились на него, миссус с блаженной улыбкой на лице, чтоб ей пусто было.

Удостоверившись, что взоры всех присутствующих прикованы к нему, Ранкин опять перевел свое внимание на господина Джеймса.

— Ответьте-ка мне на один вопрос. По-вашему, какой из рудников приносит мне наибольший доход?

Господин Джеймс изъявил (очень сухо) сожаление, что никогда не видел необходимости набираться знаний в вопросах угледобычи — хо-хо, вот такой он лентяй. Легким наклоном головы поблагодарив все собрание за вежливый смех, вызванный последними словами, он после непродолжительной паузы подтвердил, что — увы и ах! — он понятия не имеет, какой из рудников приносит наибольший доход.

— Ну так я вам скажу, — говорит мистер Ранкин. — Наибольший доход приносит рудник, расположенный у самой границы ваших владений. А вы знаете, что это значит?

Господин Джеймс признал, что не располагает такой информацией, но выразил уверенность, что мистер Ранкин просветит его на сей счет.

— Это значит, что вам может привалить настоящая удача, — объявил Ранкин. — Ежели вы послушаетесь моего совета и бросите фермерство, а взамен начнете копать рудники или отдадите землю в аренду людям, которые сделают это за вас.

Дункан Гренн, член парламента, разглядывал свой бокал на свет с таким видом, будто он совсем не прислушивается к разговору. Однако он производил впечатление ухватистого малого, который своего не упустит. Господин Джеймс стрельнул на него глазами, потом кивнул Ранкину и устало вздохнул.

— Я вас понял, Мунго. И все-таки я стремлюсь к успеху на другом поприще.

Ранкин насмешливо фыркнул.

— Политика? Ой, да она вам быстро надоест.

Господин Джеймс усмехнулся.

— Ну, время покаже…

— Тьфу-ты ну-ты! Да о чем тут говорить? Ежели вы не займетесь добычей угля, Джеймс, вы упустите блестящую возможность. Ну что вы имеете сейчас? Несколько арендаторов, несколько коров, немного земли. Чистая ерунда, вот что такое ваше фермерство, и вы попросту слепы как крот, коли не разумеете этого.

Господин Джеймс заметно раздражился, но с ответом не нашелся. Он глубоко вздохнул, но еще не успел открыть рот, как миссус обратилась к Ранкину сердечнейшим тоном.

— Дорогой Мунго! Надо полагать, когда все фермы в округе будут превращены в шахты, сообразно вашему желанию, вы заставите нас есть уголь и железную руду вместо хлеба и мяса.

Флеминг прыснул с такой силой, что задул стоявшую перед ним свечу. Господин Джеймс остался доволен остроумным ответом (пускай не своим, а жены), он захихикал следом за остальными и победно окинул взором гостей. «Великолепно сказано!» — воскликнул преподобный Г., а госпожа Ранкин восторженно взвизгнула. Все согласно закивали, заговорили разом: да-да, она дело говорит, здесь вы правы, в самую точку — и все в таком духе.

Миссус премило улыбнулась Ранкину, давая понять, что она его просто поддразнила. Я заметила, что Дункан Гренн, ЧП, посмотрел на нее долгим восхищенным взглядом, такой весь масленый, что не намок бы в воде.

К этому времени мы с Мюриэл уже обошли весь стол и налили супа во все тарелки. Поскольку в услугах К. Сусала больше не было необходимости, я потихоньку вытеснила ее из комнаты, подталкивая локтем, и затворила за ней дверь. Потом взяла с буфета бутылку кларета и двинулась вокруг стола, наполняя крохотные рюмки. Согласно полученным указаниям, сперва я обслужила госпожу Ранкин, но запамятовала, что следующей надобно обслужить миссус, и спохватилась только когда уже налила вина господину Джеймсу. Однако, похоже никто не заметил моей оплошности, и я пошла дальше вокруг стола, по часовой стрелке.

Но Ранкин не собирался выпускать из клыков любимую кость, раз уж до нее дорвался. Он громко спросил, ну вот сколько, по мнению хозяина дома, он заработал, превратив свои угодья в угольные рудники. Господин Джеймс самым любезным тоном ответил, что понятия не имеет. А когда Ранкин попросил просто высказать предположение, он попытался переменить тему. Но Ранкин перебил его и назвал две суммы, одну крупную, другую астрономическую, а потом предложил господину Джеймсу угадать, какая из них ближе к сумме дохода от угольных рудников.

Представлялось маловероятным, что Ранкин станет похваляться меньшей суммой, хоть и весьма значительной. Господин Джеймс явно сознавал, что проиграл. Под взглядами всех присутствующих он с крайней неохотой назвал большую сумму. Ранкин оглушительно расхохотался и ударил обоими жирными кулаками по столу с такой силой, что зазвенели столовые приборы.

— Неплохо для мальца с Линлитгоу, а? — спросил он у всего собрания и потыкал пальцем себя в грудь на случай, если у кого-нибудь возникнут сомнения относительно личности «мальца». — Ну? Каково, а?

Все поступили, как того требовала ситуация: заулыбались, засмеялись и принесли свои поздравления. То есть все, кроме двух человек: Дункана Гренна, ЧП, спокойно наблюдавшего за происходящим со своего места, и господина Джеймса, который чувствовал себя страшно неловко, понимая что попал впросак. Он окинул удрученным взглядом все собрание, но никто не встретился с ним глазами, помимо миссус. Она без малейшего колебания тотчас же обратилась к госпоже Ранкин через весь стол без тени раздражения в голосе:

— Верно, вы ужасно гордитесь вашим Мунго? Ведь он добился поистине замечательных финансовых успехов. — И уже в следующий миг она поворотилась к Флемингу. — Вы должны написать о нем стихи, Дейви. Хвалебную оду.

Флеминг поднял глаза от своей тарелки, слегка ошарашенный. Подозреваю, сочинение од во славу мистера Ранкина не входило в его честолюбивые планы. Но миссус уже отвернулась прочь и устремила взор на мистера Гренна, ЧП.

— Знаете ли вы, сэр, что наш мистер Флеминг приобретает известность в литературных кругах? Его стихи поистине очаровательны. Наш собственный Робби Бернс.

— Ох, бога ради! Вы слишком добры, нет-нет! — запротестовал Флеминг.

Но никто не обратил на него ни малейшего внимания, в конце концов он был всего лишь фермером-арендатором. Миссус по-прежнему смотрела на Дункана Гренна, так и пожиравшего ее взглядом.

— Насколько я понимаю, вы любите поэзию, сэр? — спросила она.

— Да, верно, — ответствовал он. — Но надо признать, моя настоящая страсть — песни. Прекрасные слова — это замечательно, однако мне больше нравится, когда они звучат в сопровождении мелодии, услаждая сердце.

Дункан Гренн, ЧП, говорил медленным, размеренным голосом человека, привыкшего к всеобщему вниманию, и хотя ничего шибко умного он не изрек, присутствующие выразили такое восхищение, будто услышали глубочайшую Философскую Мысль: все дружно закивали, согласно захмыкали, а иные даже захихикали, хотя в его словах не было ничего смешного. В разговор вступил доктор Макгрегор.

— Вы предпочитаете Гайдна, сэр? Или Моцарта? Или Бойса?

Дункан Гренн пощипал бакенбарды.

— На самом деле мне по душе музыка попроще. Незатейливые песенки, народные баллады.

— Ах-хах! — говорит его брат-священник, подмигивая всем сразу и никому в отдельности. — Дорогой Дункан буквально помешан на простонародных мелодийках, чем проще тем лучше, на безыскусных куплетах, какие распевают голодранцы на улицах Глазго. Даже не представляю, чего он в них находит.

В этот момент я собиралась налить кларету миссус и уже протянула руку, чтобы пододвинуть рюмку поближе, а она вдруг схватила меня за запястье и говорит Гренну:

— В таком случае у нас здесь есть одна особа, которая может заинтересовать вас.

Миссус держала мою руку крепко, не вырваться. Меня охватила паника: а ну как она сейчас брякнет про меня что-нибудь такое, что мне совсем не понравится.

— Прошу вас, мэм… — пробормотала я (ей еще повезло, что я не треснула ее бутылкой по голове), но она меня не слушала, а продолжала говорить, обращаясь к Гренну.

— Наша служанка Бесси сочиняет в уме песенки и постоянно напевает за работой. Я не очень разбираюсь в музыке, но возможно вам, сэр, они покажутся любопытными. У нее прелестный голос. — Она повернулась ко мне и улыбнулась самой своей неотразимой улыбкой. — Бесси, милая, окажи честь мистеру Гренну и всем нам — спой одну из своих чудесных песенок.

Она обернулась к гостям, словно призывая поддержать ее. Теперь все смотрели на меня, у всех тарелки уже опустели, и лица блестели в свете свечей.

— Ах-хах, и правда, Бесси! — горячо восклицает Старый Хрен. Как будто он знает и любит все мои песни, хотя ведь не слышал ни одной-единственной!

Заметив мои колебания, миссус стиснула мне руку покрепче.

— Ну пожалуйста, спой, Бесси, — ласково попросила она. — Мистер Флеминг — известный собиратель песен. Может, он и твои запишет? Уверена, его интересуют именно такие песни. Мы должны услышать хотя бы одну. Хотя бы один куплет с припевом.

— Ну же, Бесси! — крикнул со своего места раскрасневшийся господин Джеймс. — Спой нам!

Он начал аплодировать, призывая всех последовать своему примеру, и вскоре все хлопали в ладоши и пялились на меня. А ведь я еще даже не спела! Иной раз, конечно, очень приятно, когда вас просят спеть. Но никому не нравится, когда с ним обращаются как с дрессированной мартышкой. Ясное дело, миссус на меня наплевать с высоченной горы. Она просто хочет произвести впечатление на почетного гостя. Уж как умильно она улыбается, подбадривая меня. А потом, несомненно, подробно опишет в своей треклятой книге, как «объект исследования» реагировал на просьбу спеть. Ну ладно, сейчас я ей устрою представленьице, ох и устрою.

Я поставила бутылку и отступила от стола на несколько шагов. Потом повернулась лицом к публике.

— Песня называется «Ветер на Барак-стрит», — объявила я и запела. Название звучало романтично, но в действительности это была весьма непристойная песенка про человека, который страдает газами и постоянно пукает в самых неподходящих местах.

Живет на Барак-стрит один пирожник
Он держит лавку у помойной кучи
Живет на Барак-стрит один пирожник
Его и день и ночь жестоко пучит
Ему нельзя ни яблок ни бобов
Ни пива ни капусты ни латука
Ни виски ни зеленых огурцов
Ни даже хлеба вот какая штука
По Барак-стрит вовсю гуляет ветер
Несносный ветер пахнущий ужасно
По Барак-стрит такой гуляет ветер
Что нос туда показывать опасно
В базарный день печет он пироги
И так усердно поддувает задом
Что газы долетают до реки
И даже там не продохнуть от смрада
Когда поклавши пироги в корзинки
Приходит наш пирожник на поминки
Носы все в доме тотчас зажимают
Как знают что сейчас он навоняет
По Барак-стрит вовсю гуляет ветер
Несносный ветер пахнущий ужасно
По Барак-стрит такой гуляет ветер
Что нос туда показывать опасно

(И еще несколько куплетов в таком же духе, где пирожник испортил свадьбу, пропукал дыру в штанах и так далее.)

Услышав название песни, миссус вся так и просияла, но к концу первого куплета ее улыбка поугасла, а когда пошел припев, им с мужем заметно приплохело и они стали испуганно поглядывать в сторону своего важного гостя. Поначалу никто не издавал ни звука Потом, к концу первого припева, мистер Дункан Гренн, ЧП, принялся хихикать, и хихиканье постепенно переросло в раскатистый смех. Увидав что гость от души веселится, миссус и господин Джеймс тоже начали смеяться, собственно говоря господин Джеймс досмеялся чуть не до истерики. Все остальные гости последовали примеру и присоединились к веселью. Кроме преподобного Гренна, сидевшего с самым недоуменным видом, по которому я поняла, что пресвитериане не пукают. Когда я закончила, его брат Дункан захлопал так, будто у него ладони горели. Он поаплодировал мне, потом поаплодировал миссус — за что он аплодировал ей, я не вполне понимаю, наверно за то, что у нее хватило ума нанять такую замечательную служанку.

Я сделала всем общий реверанс и посмотрела на миссус.

— Спеть вам еще, мэм?

Миссус звонко рассмеялась и обмахнулась салфеткой, она и впрямь выглядела разгоряченной.

— Презабавная песенка, Бесси. Но пожалуй, для одного вечера довольно. Кроме того, мы должны подать нашим гостям следующие блюда. — Она повернулась к Флемингу. — Ну как, Дейви, вам понравилось? Желаете пополнить свою коллекцию песнями Бесси?

Флеминг, только что отглотнувший из рюмки кларета, поперхнулся.

— Да, конечно, — сказал он, прокашлявшись. — Я стараюсь записывать все песни, каких не слышат прежде. Насчет вашей служанки вы мне очень умно присоветовали.

Миссус кивнула.

— Значит, решено. Я пришлю Бесси к вам, и вы запишете сколько душе угодно. — Затем она повернулась и убежденным тоном обратилась к мистеру Гренну, ЧП: — Мы с Джеймсом страстно ратуем за сохранение народных сказок, песен и прочего, — (Врунья!) — Мы должны двигаться вперед, разумеется, но мы не должны забывать свое прошлое… — тут она кивнула на мистера Ранкина, — в нашем нетерпеливом стремлении к будущему.

Мистер Дункан Гренн улыбнулся и уставился на нее так, словно хотел съесть (ну или хотя бы откусить кусочек).

— Полностью с вами согласен, Арабелла, — сказал он и поднял бокал. — За нашу мудрую и многоуважаемую хозяйку. И конечно, за ее мужа.

Гости с разной степенью воодушевления выпили за миссус и господина Джеймса. Наибольший пыл проявили Макгрегор-Робертсон и Флеминг, они высоко подняли бокалы и повторили: «За нашу хозяйку!» Преподобный Гренн лучезарно улыбнулся, но пить не стал. Ранкин же проворно поднес вино к губам, всем своим видом словно говоря «к черту ваш тост», а госпожа Ранкин с приклеенной улыбкой подняла бокал, но тоже не стала пить и ни словечка не проронила, оно и понятно, ведь миссус заткнула ее за пояс во всех отношениях.


Пока они ели, я стянула бутылку с остатками кларета и в течение вечера дососала в кладовой, поэтому ко времени, когда гости разъехались и мы прибрались в кухне, я находилась в состоянии приятного возбуждения. На меня напала охота выпить чего-нибудь настоящего, и я решила отправиться в деревню и обследовать один из местных кабаков. Когда Гектор с К. Сусалом ушли, а хозяева отправились на боковую, я потихоньку выскользнула из дома.

Кратчайший путь до Соплинга лежал через поля, но я боялась сбиться с дороги в темноте и из предосторожности пошла длинным путем, по проселку и большаку. К счастью для меня, в небе стоял полумесяц и облаков было мало, иначе я не видела бы собственных ног. Протопав по большаку около мили, я разглядела впереди окраинные дома Соплинга, черные силуэты на фоне ночного неба. Деревня казалась вымершей, из-за позднего часа, ясное дело. Я направилась прямо в таверну «Гашет», один из первых домов по левую руку. Дверь на веранду была закрыта, но изнутри доносился приглушенный смех. На пороге я заколебалась. Я уже давно не заходила в подобные заведения и по-прежнему оставалась чужой в здешних краях. Вдобавок мне вдруг пришло в голову, что миссус не одобрила бы мой поход в пивную, совершенно не одобрила бы.

Но о чем это я? Какого черта я все время боюсь не угодить ей. Я встряхнулась: ох, бога ради, возьми себя в руки. Распахнув дверь, я переступила порог и оказалась на длинной веранде, предназначенной для торговли навынос. Окошко в стене было затворено, но из-за него раздался очередной взрыв смеха. Я постучала, и смех тотчас прекратился. Последовало короткое молчание, потом послышался возбужденный шепот и шум отодвигаемых стульев. Потом снова шепот, какой-то непонятный шорох — и тишина. А еще через несколько секунд окошко открылось, и оттуда выглянула темноволосая женщина с мышиным личиком — вероятно Дженет Мюррей, владелица заведения, миссус как-то упоминала о ней при мне.

— Да? — говорит она. — Чем могу служить?

На первый взгляд казалось, что она там одна, но ряд признаков красноречиво свидетельствовал об обратном. В маленьком зале позади нее горели несколько свечей, и вокруг стола стояли несколько отодвинутых табуретов, явно только что покинутых некими особами. В воздухе висел табачный дым. На столе, испещренном мокрыми кругами от разновеликих пивных кружек, валялись рассыпанные стопки игральных карт. Но нигде не было видно ни души.

Дженет вглядывалась в темноту за мной.

— Что вам угодно? — Она говорила в нос.

— Кружку пива. Знаю, уже поздно, но я выпью здесь, на веранде. — И я положила монетку на подокошничек.

Женщина взяла ее, внимательно рассмотрела и сунула в карман, после чего принесла мне кружку пива. Она пронаблюдала, как я отхлебываю первый глоток, а потом подалась вперед и негромко сказала:

— Вы уж не обессудьте, но у меня там пара-тройка друзей. — Она ткнула большим пальцем в угол комнаты, отгороженный занавеской. — Мы празднуем одну добрую новость. Все за мой счет, знамо дело! Никто ни монетки из кармана не выложил. Вы не против, ежели они продолжат? — И она махнула ладонью в сторону пустого стола.

— Да заради бога, — говорю.

Дженет выпрямилась и тихо свистнула. Незримая рука отодвинула занавеску, и из-за нее гуськом вышли несколько нечестивцев с кружками и стаканами в руках, среди них Сэмми Сумма. Похоже, они были рады покинуть тесное укрытие, все с наслаждением встряхивались и потягивались, появляясь из-за занавески. Один за другим они занимали свои места, мельком взглядывая на меня и приветственно кивая. Сэмми Сумма сел в углу стола и принялся считать точки на доминошных костяшках. Последним вышел Бисквит Кротки. При виде меня он с отвращением фыркнул: девица в пивном кабаке, вы только посмотрите на ее огромные титьки, стыд и позор — и все такое прочее. Ханжа! И он нарочно сел спиной ко мне. Задымили трубки, карточная игра возобновилась.

— Ага, — говорит Дженет. — Они не платили за выпивку, ни полпенни, но со стороны-то, небось, можно подумать иное, а?

Я прекрасно понимала, к чему она клонит. Было уже заполночь, самое начало субботы, а значит продавать спиртное нельзя. Но мне до всего этого было дела, как до свинячьего хрена.

— А вы, голубушка? — спрашивает она. — Куда вы держите путь нынче ночью?

— Да никуда, — говорю. — Я просто работаю тут поблизости и вышла промочить горло.

— Ах вот как. — Дженет с интересом оглядела меня с головы до ног. — И где ж вы работаете? Что-то я вас допреж не примечала.

— В «Замке Хайверс». Служанкой на все руки.

Мама родная, она так на меня уставилась, будто я сообщила, что истопничаю у самого дьявола.

— В «Замке Хайверс»? — говорит. — Ага, ясно. Пришли на замену.

— На что?

— На замену. Вы ведь заступили на место девушки, работавшей там до вас?

Я отдала Дженет пустую кружку и еще одну монетку. Пиво не шло ни в какое сравнение с крепким пойлом, что мы обычно пили в Глазго, но было вполне сносным. Она налила мне еще и теперь разглядывала меня с таким любопытством, будто видела перед собой редчайший образчик человеческой породы. На стене висела табличка с надписью «имеются свободные номера», а прямо под ней другая — «мест нет». Я не могла уразуметь, есть здесь все-таки свободные номера или нет.

— Мораг — прежняя тамошняя служанка — частенько сюда захаживала, чуть не каженную ночь. Ох и смеялись мы с ней, животики надрывали. — Дженет взяла свою кружку и подняла, словно чокаясь со мной, а потом говорит: — Я не то чтоб охотница до сплетен, но нельзя ль полюбопытничать, как миссус Рейд обращается с вами?

— Хорошо обращается.

— Она не запирает вас в чулане и не морит голодом по целым дням?

— Нет.

На лице Дженет отразилось сомнение.

— И жалованье вам исправно плотят?

На самом деле я еще не получила всех причитавшихся мне денег. Миссус время от времени выдавала мне мелкие суммы, но полный заработок пока не выплатила. Однако это никого, кроме меня, не касалось, а потому я ответила:

— Да, исправно.

— Ну, вам повезло, — говорит Дженет. — Джеймс Рейд, он ведь за пенни удавится. Чтоб одна девчушка тянула всю работу по хозяйству — слыханое ли дело? Служанка на все руки, подумать только! В таком-то огроменном домине? Это ж ни в какие ворота. По-хорошему там надо бы держать домоправительницу и двух служанок самое малое да еще горничную для вашей госпожи. Но нет! Он на такое не пойдет, слишком скареден. Знаете, что я вам скажу?

— Нет, — говорю, — не знаю.

Дженет поплотнее закуталась в шаль.

— А вот что. Вашему Джеймсу Рейду жалко денег на прислугу, а ведь под кроватью у него стоят девять ночных горшков, доверху наполненные чистые золотом.

Я вытаращилась на нее и сказала, что под кроватью у хозяина всего один горшок, который я выношу каждый день, и что она может быть уверена, никаким золотом там и не пахнет.

Дженет округлила глаза.

— Девять горшков, — убежденно повторила она. — До самого верху. Как вам пиво?

— Пивом я вполне довольна, — говорю. — Но вот от мураша не в восторге.

Поименованное существо тонуло в моей кружке, медленно опускалось ко дну, отчаянно дрыгая крохотными ручками и ножками. Дженет посмотрела на него и говорит.

— Верно он был в кружке. Не в пиве.

Уж как мне полегчало, слов нет. Я выплеснула остатки пива и отдала пустую кружку.

— Спасибо, — говорю. — Мне пора идти.

Она вдруг посмотрела на меня жалостно-прежалостно.

— Ах, ты ж еще совсем ребенок. Просто подумать страшно, что тебе придется воротиться в этот ужасный дом. Знаешь, там ведь служанки помирали.

Вообще-то я не намеревалась выслушивать всякие сплетни, однако последние слова заставили меня остановиться.

— Служанки? — спрашиваю. — Как вас понимать? Сколько служанок?

— Ну, подтвержденная смерть всего одна. Но многие сгинули без вести.

Я молча смотрела на нее.

— Ага, — говорит она. — Сегодня они здесь, а назавтра — глядь, их и след простыл.

Я рассмеялась.

— Да просто они решали, что тяжелая работа не по ним, и сбегали ночью. Разве нет?

Дженет взглянула на Сэмми Сумму, словно собираясь проконсультироваться с ним по данному вопросу, но он облизывал доминошную костяшку и не производил впечатления человека, сведущего хоть в одном предмете. Остальные мужчины (включая Бисквита Кротки) пили, курили, играли в карты и к бабьей болтовне не имели ни малейшего интереса. Дженет снова повернулась ко мне.

— А что миссус Рейд говорит про Нору, помершую служанку?

— Да ничего не говорит, — вполне честно ответила я (правда, не взяв в расчет многословные пассажи, написанные госпожой про Нору в «Наблюдениях»).

Дженет выразительно округлила глаза и значительно покивала, словно получив бесспорное подтверждение каким-то своим соображениям.

— Она не хочет про нее говорить, верно? Нора была пьяная и упала на рельсы прямо перед поездом, таково полицейское заключение. Только знаешь, что я тебе скажу?

— Не знаю.

— Могу побиться об заклад, что Нора не упала на рельсы.

Я недоуменно уставилась на нее.

— Вы это о чем?

Дженет сложила руки на груди и поджала губы.

— Вот спроси у своей миссус Рейд, как померла Нора. И увидишь, что она тебе ответит.

— Ну и спрошу.

Тогда я оставила речи Дженет без внимания. Я была навеселе и сочла хозяйку гостиницы обычной кумушкой, с ее девятью горшками золота, всякой чушью про Нору с миссус да попытками вытянуть из меня какие-нибудь сведения. Потому я и держала пасть захлопнутой. На самом деле мне уже хотелось спать, и я пожелала доброй ночи и удалилась восвояси.

Лишь много позже, по тщательном размышлении, я переменила свое мнение о словах Дженет. А такое, как я упоминала раньше, со мной редко случается.

10 Меня осеняет мысль

Наутро после Важного Ужина господин Джеймс проснулся в наилучшем настроении и за своей овсянкой трещал языком без умолку, все трещал и трещал… Ужин оправдал все ожидания, поскольку перед уходом Дункан Гренн, ЧП, пригласил чету Рейд (с особой настойчивостью обращаясь к миссус) на свой следующий званый вечер в Эдинбурге. Видели бы вы господина Джеймса, уж с таким важным видом он расхаживал, ну чистая ворона на мусорной куче. Бог ты мой! Да не видать бы ему этого званого вечера как своего затылка, если бы не его восхитительная жена.

Весь день лило как из ведра. После полудня миссус мне позвонила, а когда я вошла в гостиную, она разулыбалась до ушей и принялась нахваливать меня за наканунешнее выступление. Милая, чудная Бесси, замечательная, просто изумительная — и все в таком духе. Я бесценное приобретение, настоящая находка, незауряднейшее создание и так далее и тому подобное.

И представляете? Уж так она меня ценила, так мной дорожила, что отослала меня из дома по такой собачьей погоде! Чтоб я под проливным дождем дотопала аж до самой фермы Трэшберн и попела мистеру Флемингу. Ясное дело, миссус хотелось при следующей встрече с мистером Дунканом Гренном похвастаться, как они с мужем «сохраняют народные песни» и прочее. Вот черт! Она использовала меня, чтобы произвести впечатление на своих паршивых знакомых. Поделом было бы ей, если б я ушла прочь и не вернулась. Возможно даже, при другой погоде я бы так и поступила.

Ферма «Трэшберн» располагалась в двадцати минутах хода к северу от «Замка Хайверс», за железнодорожным мостом. Миссус уже отправила туда Гектора с запиской, предупреждавшей мистера Флеминга о моем визите. Я шла резвым шагом, но все равно пока добралась промокла до нитки, и по спине у меня текло ручьями. На ферме «Трэшберн», скажу я вам, царило сущее запустение. Один воротный столб завалился набок, и все вокруг заросло бурьяном и травой. На участке стояли одноэтажный домик и сараюшка рядом. Несколько тощих кур бросились врассыпную, когда я шла через двор.

Флеминг сам открыл дверь на стук и без единого слова провел меня в гостиную. Там полыхал камин и горела лампа, рассеивая сумрак. Я огляделась вокруг. Все столы, комоды, кресла в комнате были сплошь завалены рукописями, смятыми бумажными листками и книгами, на полу тоже повсюду стояли высоченные стопки книг. Все листки были исписаны, большинство пестрели помарками. Флеминг выглядел как-то иначе, и я не сразу поняла, что на нем нет очков. Пока я снимала плащ и шаль, он расхаживал взад-вперед между книжными башнями, почесывая в затылке. Тогда я подумала, он что-то ищет, но сейчас мне кажется, он просто избегал моего взгляда от смущения.

Что же до меня, я незнакомых джентльменов не робела ни капельки.

— В жизни еще не встречала поэтов, — сказала я. — То есть вру, как-то я знавала одного коробейника с ужасными оспинами по всему лицу, и он показывал мне балладу, которую сам сочинил и записал на грязной мятой бумажке. Он считается за поэта?

Флеминг остановился и на секунду нахмурился. Верно, не пришел в восторг от моей болтовни про коробейников и грязные мятые бумажки.

— Я действительно собираю баллады коробейников, да. Но как вам наверняка известно, моя поэзия совсем в другом роде. Иной строй стиха, обусловленный размером, ритмом, рифмовкой, метрикой и — безусловно — содержанием.

— О, конечно, — сказала я, хотя понятия не имела, о чем он говорит.

— Никакой дешевой напыщенной сентиментальности, — продолжил Флеминг. — Ни в коем случае.

Невесть почему, я почувствовала себя задетой — но задетой самым деликатным образом.

Флеминг указал на бутылку, стоявшую на буфете.

— Не желаете ли бокал вина?

Рука у него дрожала, и я заметила, что бутылка наполовину пуста. Я задалась вопросом, не принял ли он перед моим приходом пару стаканчиков для смелости.

— Нет, благодарю вас, сэр, — говорю, хотя на самом деле мне страсть хотелось выпить, голова гудела после вчерашнего кларета с пивом.

Флеминг переложил кипу бумаг с кресла на стол и пригласил меня садиться.

Когда я села, он примостился рядышком в другое кресло и заговорил ласкательным голосом, словно с малым дитем.

— Итак, Бесси. Эти ваши песенки. Надо ли полагать, что они вашего собственного сочинения?

— Да, сэр.

— Превосходно. Просто замечательно. Значит, вы сами их придумываете, а не перенимаете от каких-нибудь людей вроде вашего знакомого коробейника?

— Да, сэр. Я знаю много разных песен, наслушалась в городе, ну там «Полжизни за корку хлеба», «Джесси из лощины» и всякие такие прочие, всем известные. Но я не смешиваю чужие песни с моими собственными.

— Очень хорошо, — говорит Флеминг. — Я чрезвычайно благодарен вашей милой госпоже, что она вас ко мне прислала. Миссис Рейд изумительная женщина. Чрезвычайно умная, по-моему, и добрая. И красивая, само собой разумеется.

Ну да, ну да, жалкий угодник, подумала я. У меня язык чесался сказать что-нибудь эдакое. Ну там «знали бы вы, какие гадости она пишет в своей книге» или еще что-нибудь в таком роде. Но я «нигугукала», как выразился бы мистер Леви.

Улыбнувшись мне, Флеминг встал, подбросил углей в камин, а потом поворотился к комнате. Он стоял, заложив руки за спину, на фоне каминного дыма с искрами с таким святым выражением лица — ни дать ни взять христомученик на костре. Меня стал разбирать смех. Чтобы отвлечься, я спросила:

— А как вы поступите с моими песнями, сэр?

Флеминг нахмурился.

— Пока не знаю, Бесси. Если они представляют ценность, необходимо записать их на бумаге. Тогда они всяко не пропадут. Я мог бы послать их на суд своему издателю — но увы, в данный момент он с величайшим нетерпением ждет очередных моих сочинений, и сперва я должен закончить поэму, которую пишу сейчас.

— А о чем ваша поэма, сэр? Если мне позволительно спросить.

— О чем? О самых разных вещах, Бесси. О самых разных вещах. На самой поверхности она про призраков, обитающих в Эдинбурге. По преданию, несколько веков назад, во время чумы, отцы города обнесли стеной ряд кварталов и оставили жителей и скот умирать там от страшной болезни. Позже они разрубили на части гниющие трупы и вывезли прочь на телегах. С тех пор люди видят и слышат странные вещи. Шаркающие звуки. Шорохи и скрипы. Отрубленные руки и ноги. Отъятые головы с ужасными очами. Призрачные дети с гнойными язвами на лицах. Жуткие привидения изуродованных животных.

— О господи…

Я-то думала, он пишет про цветочки-лепесточки. Или там про летний солнечный денек. Он же рассказывал такое, что мороз по коже, а за окнами уже смеркалось.

— По… по-вашему, такие призраки и впрямь существуют, сэр?

— Что? О нет-нет. Это все суеверия. Но конечно, у меня эта история имеет метафорический смысл. — Он взглянул на часы. — В любом случае, tempus fugit,[5] пора приступать к делу.

Флеминг принял позу внимательного слушателя: подбоченился одной рукой, опустил голову и уставился в пол.

— Когда будете готовы — начинайте, пожалуйста Только я попросил бы не вчерашнюю вашу песню.

Я откашлялась, стараясь не думать про уродливых призраков и гнойные язвы.

— Эта песенка про то, как мы плыли в Шотландию на…

Не подымая головы, Флеминг вскинул ладонь.

— Пожалуйста, не надо долгих объяснений. Хорошая песня говорит сама за себя.

— О… правда ваша. А название вам угодно узнать, сэр?

— Хорошо. Как она называется?

— «Эйлса-Крейг»,[6] — говорю. — Песня называется «Эйлса-Крейг».

Я гордилась этой песней, потому что в ней описывался эпизод из моей собственной жизни, только малость переиначенный. Вот она:

Для всех кто хочет в дальний путь пуститься по волнам
Спою я песенку свою в предупрежденье вам
Милашка Мэри Клири я мне стукнуло двенадцать
Как тятя помер нам пришлось в Шотландию податься
Сказала мать обняв меня не плачь моя родная
Мы попытаем счастья там мы завтра отплываем
Припев:
Шотландия чудесный край
Ну самый настоящий рай
Там города на загляденье
А Глазго просто вне сравненья
Мы долго плыли но когда я сушу увидала,
Решила я что матушка неправду мне сказала
Там грязно-серая скала торчала над водой
Что древний череп костяной что стертый зуб гнилой
Какой там рай куда ни глянь лишь голые утесы
Пустынный безотрадный край и я пустилась в слезы
(Припев)
Что плачешь ты спросила мать и я ей разъяснила
Она ж в ответ сказала мне не бойся моя милая
То просто остров Эйлса-Крейг Волшебная Скала
Он делит море меж двух стран примерно пополам
Ирландии граница здесь мы дальше поплывем
Причалим скоро в Брумилоу и там друзей найдем
(Припев)
Вот мы живем на Гэллоугейт где во дворах уют,
Домовладельцы все милы и денег не дерут
Повсюду божья благодать и мы живем богато
Но вы уж поняли видать что я шучу, ребята
Здесь сущий ад врала мне мать про Глазго распрекрасный
С ним рядом даже Эйлса-Крейг не шибко и ужасный

Допев последнюю ноту, я сделала реверанс и стала ждать Флемингова отзыва. Он выразил одобрение, соединив ладони и постукав кончиками пальцев друг о друга, это немного походило на аплодисменты, только беззвучные.

— Недурственно, — промолвил он. — Конечно, я мог бы исправить там-сям строчку-другую. Но в целом неплохой образец в своем роде.

Я не поняла толком, комплимент это или нет, но решила принять за комплимент.

— Спасибо, сэр, — говорю. — Значит, вы запишете эту песню?

— Да — почему бы и нет? Сейчас, минуточку…

Флеминг повернулся к столу, порылся в груде бумаг и извлек из-под нее перо, чернильницу и напоследок очки, которые и нацепил на нос.

— Итак, — говорит, — начинай, Бесси.

Я спела в общей сложности четыре песни. Флеминг все записал и поставил какие-то значки над словами, а когда я спросила, что за закорючки такие, он сказал, что по ним понятна мелодия, во всяком случае для людей, умеющих читать значки. Для меня-то они были тарабарской грамотой, я и по сей день не отличу восьмушки от поросячьей задницы.

Когда настало время возвращаться домой, я понеслась по дороге в сапогах-скороходах, поскольку уже стемнело, а Флеминг нагнал на меня дикого страху своими рассказами про призраков. Ох и рада же я была снова оказаться в кухне «Замка Хайверс». Когда я почувствовала себя в безопасности, меня начало распирать от гордости, что вот настоящий поэт вознамерился послать мои песни издателю. Мне не терпелось посмотреть, какое лицо сделается у миссус, ведь я знала, как ей хочется опубликовать свои «Наблюдения». Но я решила покамест ничего не говорить, а подождать дальнейших событий, чтоб не выглядеть набитой дурой в случае, если Флеминг так ничего и не предпримет.


Что касаемо вчерашней болтовни Дженет, то я прекрасно знала, что никаких горшков с золотом в доме нет. Но я стала гадать, что же она хотела сказать своими намеками насчет Арабеллы и Норы. Судя по всему миссус буквально боготворила девушку. Но я понятия не имела, как Нора относилась к миссус. Может, она ее ненавидела. Мне пришло в голову, что я ведь почти ничего не знаю о своей СОПЕРНИЦЕ. Потом я вспомнила, что в «Наблюдениях» упоминалось о сундучке с Нориными вещами, убранном на чердак. Интересно, что же хранится в сундучке помимо одежды? Раз миссус заставила меня вести дневник, значит Нора наверняка тоже вела. Неизвестно, что она там писала про свою госпожу. Даже если девушка скрывала свои истинные чувства, возможно они читаются между строк. Мне страшно хотелось узнать побольше про нее, про эту чертову образцовую служанку.

Я не стала терять время даром. Той же ночью, когда миссус и господин Джеймс улеглись спать, я выскользнула из своей каморки и крадучись спустилась на этаж ниже. За маленькой дверью в другом конце коридора находилась деревянная лестница, ведущая на главный чердак. Я еще ни разу туда не поднималась, надобности не возникало, вдобавок я однажды глянула одним глазком в щелку чердачной двери и меня аж в дрожь бросило, такая там темнотища стояла, таким оттуда сквозняком тянуло.

Теперь же я открыла дверь и тихонько поднялась наверх. Пять ступенек, потом лестничный пролет с перилами — и громадное темное помещение, похожее на пещеру. Когда я туда вошла, в лицо мне ударил холодный воздух, сырой и затхлый, разъедающий легкие. Не сказать, чтобы я совсем не робела. Но я убеждала себя не трусить и довести дело до конца.

При экономии, соблюдавшейся в «Замке Хайверс», излишка ненужных вещей не возникало, и при свете высоко поднятой свечи я увидела, что на чердаке мало чего хранится. Пара-другая старых стульев в углу, несколько пустых чемоданов, сломанный каминный экран, музыкальная шкатулка с треснутой стеклянной крышкой. Потом я увидела что искала. Он стоял отдельно от остальных вещей, у стенки подле лестницы. Дорожный сундучок, обтянутый парусиной. Хотя все чемоданы здесь были не из дорогих, по сравнению с ними он выглядел совсем уже дешевым и убогим.

Я подняла крышку и заглянула внутрь. Пляшущие тени от свечного пламени мешали разглядеть все отчетливо. Первым делом моему взору явилась пара башмачков со шнурками, до блеска начищенных и почти не ношенных — по всему вероятию, лучшая Норина обувка. Я взяла один и приложила подошвой к своей подошве. Почти одинаковые, ну, может у нее нога была самую малость меньше моей. Рядом с башмачками лежала Библия и целая стопка религиозных брошюр. Бог мой, да кто бы сомневался, что она была благочестивейшей особой. Под Библией я обнаружила старомодную шкатулку для рукоделия с изображенной на крышке девочкой с обручем. Потом тряпичную куклу в чепчике и фартучке. Ну надо же, она в куклы игралась, такое огромное жирное дитятко! Потом железную заколку для волос с тремя нарисованными на ней синими цветочками навроде маргариток и флакончик духов (я опознала по запаху «Жимолость»). В глубине сундучка я нашла складной нож с роговым черенком, а на самом дне маленький узелок с нижним бельем и чулками — ношеными, штопаными, но чистыми. Под узелком лежал гребень с застрявшим промеж зубьев клоком волос. Волосы покойницы. Меня аж мороз подрал по коже.

Теперь, увидев брошюры и куклу, я хорошо представляла Нору, просто прекрасно. Маленькая Мисс Совершенство. Одна из тех особ, которые постоянно чувствуют себя на седьмом небе от счастья, что бы ни случилось. Если вы говорите ей: «А ну-ка поди выруби акр леса и перетащи бревна в Коутбридж на своем горбе», — она прыгает от радости. Если вы говорите: «Нора, у тебя тиф», — она весело заявляет, что просто мечтает поскорее отправиться к Господу на небеса. Если вы говорите: «Нора, тебе нужно отнять ногу, вдобавок ты больна проказой», — вы непременно получите от нее какой-нибудь чертовски жизнерадостный ответ.

Но ничего похожего на дневник в сундучке не оказалось. Я осталась в прежнем неведении насчет Нориного отношения к миссус.

Думаете, я спала той ночью? Черта с два. Я лежала и строила планы, как отомстить миссус за плохое обращение со мной. В подошвах ее башмачков могут внезапно образоваться дырки. Подол платья может ни с того ни с сего отпороться. Нижнее белье может вернуться в комод нестираным. В сахарнице может случайно оказаться соль. Мышь может заползти к ней под кровать и сдохнуть там. Разные мелочи, в которых меня нельзя обвинить. Но все, что я придумывала, казалось ничтожным и глупым.

А на следующее утро миссус сама подсказала мне способ мести, когда пришла ко мне в кухню. У нее был невыспавшийся вид.

— Бесси, дорогая, — сказала она. — Будь добра, смети паутину с потолка в холле. Тебе понадобится стремянка.

— Слушаюсь, мэм. Я займусь этим сразу после завтрака.

Я думала, миссус тотчас уйдет, но она принялась расхаживать по кухне, сложив руки на груди. Верно хотела отдать еще какое-нибудь распоряжение. Я ждала, но ничего не происходило. Она взяла мускатный орех, повертела в пальцах и положила обратно. А потом сказала, словно только что вспомнив:

— Да, кстати, нынче ночью я слышала какие-то… звуки… на чердаке. Скрипы и шорохи. Ты… ты случаем не поднималась туда? По какой-нибудь надобности?

— На чердак? — Я помотала головой. — Нет, мэм. Зачем бы мне ходить туда?

— Понятия не имею. Но я отчетливо слышала шум. — Она посмотрела на меня суровым пристальным взглядом. — Так это точно была не ты?

— Руку на сердце, мэм, — поклялась я.

А коли вы клянетесь такими словами, вы соврать никак не можете, иначе отправитесь в тачке прямиком в ад — если только, конечно, не скрестили пальцы за спиной, этот старый фокус каждый дурак знает.

Миссус нахмурилась.

— Хорошо. Поверю тебе на слово. Но разве сама ты ничего не слышала ночью?

— Нет мэм. Должно быть я спала. Как по-вашему, что это было, мэм? А грызущие звуки слышались? — Я широко раскрыла глаза. — Может, там крыса?

Она зябко поежилась.

— Нет, — говорит. — Не думаю. Потолок в моей комнате скрипел, словно кто-то… ходил наверху в грубых башмаках. И я уверена, что слышала глухое покашливание.

— Наверняка крыса, — сказала я. (Очевидно, я производила там гораздо больше шума, чем мне казалось!) — Хотите я схожу посмотрю, мэм, для вашего спокойствия?

Я шагнула к двери, но она резко вытянула вперед руку, останавливая меня.

— Нет! В этом нет необходимости. Я просто велю Гектору поставить на чердаке капкан.

— Как вам угодно, мэм.

Я снова принялась помешивать кашу, думая о скрипящем потолке. Мне вспомнился вчерашний рассказ Флеминга — про призрачных детей с гнойными язвами, привидения животных и все прочее.

— Вы же не думаете, мэм… впрочем не важно.

— Что?

По выражению лица миссус я сразу поняла, что эта мысль уже посетила ее.

— Ну… вы же не верите в злых духов, мэм?

— Разумеется, нет! — воскликнула она, но тотчас начала кусать губы и хмуриться, всем своим видом являя тревогу.

Она боится привидений, осознала я. И тут меня осенило, как с ней поквитаться. Задумала-то я обычную детскую шалость. Могла ли я предвидеть, к каким ужасным последствиям она приведет?

11 Дела необычные и удивительные

Из дневника Бесси

Понедельник 30 ноября

Последние три ночи госпоже мерещились непонятные звуки на чердаке надеюсь она из-за этого не очень тревожится. Всякий трезвомысленный человек скажет вам что призраков не существует хотя я слыхала пару другую историй от которых волосы в носу дыбом встают. Конечно иные заявят что у миссус есть все основания для тревоги ведь атмосфера в Замке Хайверс особая можно сказать жутковатая. Но это легко объясняется, просто дом наш стоит далеко на отшибе, небо здесь кажется низким и ветер свистит в ветвях деревьев ночь напролет. С другой стороны как насчет разных загадочных происшествий? Бога ради о чем ты говоришь? Сейчас поясню коли вам угодно, я говорю о случаях когда ты кладешь куда-нибудь вещь а через две минуты возвращаешься за ней глядь а она уже перенеслась на другое место словно бы сама собой. Такие чудеса в Замке Хайверс творятся ПОСТОЯННО честное слово. Впрочем обычно этому находится самое обыкновенное объяснение, часто выясняется что кто-то взял да переложил вещь пока ты отсутствовала. Или наоборот оказывается что ты просто запамятовала куда положила вещь. Было бы неправильно приходить к поспешному заключению что в доме водится злой или вредоносный дух досаждающий нам. Таково мое мнение.


Вторник 1 декабря

Я начинаю думать а не права ли миссус насчет звуков на чердаке поскольку прошлой ночью я и сама вроде что-то слышала. Когда я сделала запись в дневнике и улеглась спать мне вдруг послышался какой-то скрип и тихое шарканье на чердаке. Такое впечатление будто там кто-то ходил но скорее всего этому есть разумное объяснение, я так и сказала миссус. Несколько черепиц на крыше отвалилось и ветер задувал в дыру. Или просто крысы шебуршали. Никаких призрачных животных или отрубленных рук и ног. В любом случае нынче утром Гектор расставил там капканы, посмотрим кто в них попадется. Бьюсь об заклад что крыса или голубь. А может даже кот. Гектор страшно насмешил меня, когда спустился вниз и сказал со всей серьезностью «я очень люблю животных» а сам стоит смешком крысиного яда подмышкой и в шляпе, украшенной тремя беличьими хвостами.


Среда 2 декабря

Ничего необычного или удивительного.


Четверг 3 декабря

Сегодня днем Гектор проверил капканы на чердаке. Покамест все пустые. Но может это дело времени. А так ничего необычного или удивительного не происходило, думаю мы довели себя до нервической трясучки на пустом месте.


Воскресенье 6 декабря

Несколько дней прошло без происшествий а минувшей ночью около полуночи когда я уже лежала в постели с чердака опять донесся шум. Ну ладно, подумала я, сейчас пойду и выясню раз и навсегда в чем там дело. И вот я оделась и тихонько поднялась на чердак со свечой. Не скажу чтобы мне очень уж хотелось идти туда но я твердо вознамерилась выяснить что же приводит миссус в расстройство. Я быстро осмотрела все помещение но ничего подозрительного не обнаружит и уже собралась спуститься вниз как вдруг увидала что кто — то подымается по лесенке мне навстречу! Силы небесные у меня душа в пятки ушла! Слава богу это оказалась всего лишь миссус (она тоже услыхала шум и на сей раз храбро решилась обследовать чердак) но она нагнала на меня такого страху что я завизжала и уронила свечу. Не знаю кто из нас испугался больше я или миссус, рука у ней тряслась так сильно что свеча чуть не погасла. Миссус спросила что я тут делаю, я ответила что у слыхала шум и пошла обследовать чердак как и она. Я сказала что уже все тут осмотрела и ничего не обнаружила. Чтоб окончательно убедиться мы зажгли от ее свечи мою потухшую при падении и еще раз внимательно огляделись вокруг но ничего необычного не увидели а потом сравнили что слыхала она и что слыхала я. Миссус показалось будто с чердака доносятся шаги. Я сказала что мне показалось то же самое но вдобавок померещился чей-то плач или хныканье. При этих словах миссус схватила меня за плечо и спрашивает, А кто плакал? Я сказала что не знаю а она говорит, Не женщина ли? По раздумье я сказала что судя по голосу скорее женщина нежели мужчина. Дальше миссус пожелала узнать молодая ли женщина и я сказала да судя по голосу скорее молодая, нежели старая. Когда она это услыхала лицо у ней страдальчески скривилось я даже за нее испугалась. Глаза вытаращились того и гляди выскочат из орбит. Потом миссус спрашивает шепотом, А она ирландка? и я отвечаю что мне неведомо потому как она не разговаривала а только плакала но может статься и ирландка. Тут миссус схватилась за голову да с таким диким видом что я настояла на том чтобы мы с ней немедля спустились вниз и я уложила ее спать. По моему понятию миссус поступила очень смело поднявшись одна на чердак посередь ночи, будь я знатной дамой навроде нее у меня точно не хватило бы духу на такое, я бы забоялась найти там что-нибудь ужасное. Конечно господин Джеймс все проспал он всегда спит крепко хоть из пушек пали и только мы с миссус подвержены этим ночным страхам. Я сказала миссус чтобы вперед в таких случаях она просто накрывалась одеялом с головой и старалась заснуть а не разгуливала по сквознякам в ночной одеже, так она только простудится насмерть.


Вторник 8 декабря

Воскресной ночью мы с миссус без сна в глазу прислушивались не раздастся ли шум на чердаке но не услыхали ни звука. Я подумала может все и закончилось. Ан нет. Минувшей ночью случилось такое что опять вогнало меня в дрожь но я уверена происшедшему есть разумное объяснение только я покамест даже не представляю какое. Случилось же вот что, я ложилась спать последней и прошла по всем комнатам проверяя стоят ли на месте, каминные экраны и погашены ли лампы да свечи. Одна свеча на пристенном столике в гостиной все еще горела, ну я ее задула и вышла прочь. Немного погодя я возвращалась через холл уже направляясь к себе и вдруг заметила полоску дрожащего света под дверью гостиной. Странное дело, подумала я. А зашедши туда я к своему превеликому изумлению и немалой тревоге увидала что свеча на пристенном столике опять пылает вовсю!

В голову приходит одно-единственное объяснение, в первый раз я плохо загасила фитилек и пламя снова разгорелось и чем дольше я думаю сейчас тем сильнее уверяюсь что именно так оно и было.


Среда 9 декабря

Произошло еще одно загадочное событие. Сегодня днем по возвращении из церкви миссус вызвала меня в свою спальню и когда я вошла она стояла подле кровати. Я сразу увидала что лицо у ней белее мела и выражает тревогу. Заходила ли ты сюда в мое отсутствие? вопрошает она и я говорю, нет мэм с самого вашего ухода я мыла в кухне стены как вы велели. Тогда миссус посторонилась и показала мне пару светло — желтых перчаток выложенных на постели. Не ты ли положила сюда перчатки? Скажи мне всю правду Бесси я обещаю не гневаться, говорит она. Мне бы и хотелось сказать иное, но пришлось заявить положа руку на сердце что я не прикасалась к перчаткам. Мы стояли там таращась на них и миссус вся дрожала в ошеломлении словно вот-вот кинется прочь из комнаты или закричит криком. Через несколько секунд я совладала с собой подступила к кровати спокойно взяла перчатки и убрала на место в комод. Знаете что, говорю. Верно вы сами вынули их мэм а в последнюю минуту передумали надевать (в церковь-то она пошла в серых перчатках). Скорей всего так оно и было на самом деле. Но миссус в ответ лишь помотала головой а потом бросилась вон из комнаты и сбежала вниз. Спустившись следом я увидала что она вышла наружу и подметает двор (в выходном-то платье!) Прошел целый час пока я уговорила ее вернуться в дом, она была страшно подавлена и вся дрожала, мне пришлось усадить ее в кухне у камина чтоб согрелась. Миссус велела мне впредь докладывать обо всех необычных происшествиях сколь бы мелкими и несущественными они ни казались. Я обещалась так и делать, хотя мне думается у ней просто воображение разгулялось как и говорит господин Джеймс.


Воскресенье 13 декабря

Нынче утром приключилась престранная вещь. Сама я при этом не присутствовала поэтому рассказываю со слов миссус. Минувшей ночью ей не спалось, то ли ее опять беспокоил шум на чердаке то ли тревожные мысли одолевали. Так или иначе через несколько часов она оставила всякие попытки заснуть и около половины пятого встала, оделась и спустилась вниз. Разумеется все включая меня еще спали. Вообразите же удивление миссус, когда она вошла в гостиную и обнаружила что камин уже вычищен заправлен углем и вдобавок разожжен! В нем весело плясал огонь. (Словно кто-то приготовил комнату для нее! — так я сказала когда парой часов позже миссус поведала мне о случившемся.) Едва я сошла вниз миссус потащила меня в гостиную и указала на горящий камин. Есть ли у тебя разумное объяснение этому? спрашивает. Мне пришлось признать что нету. Я единственно предположила что может господин Джеймс развел огонь и подкинул углей прежде чем отправиться на боковую а угли невесть почему не выгорели за ночь. Но господин Джеймс по пробуждении заявил что не делал ничего такого. А когда мы с миссус испуганно переглянулись он замахал руками над головой и жутко завыл. А потом неспешно удалился посмеиваясь над глупыми женщинами. Господин Джеймс не верит во всякий вздор про призраков и у него нет времени на подобные пустяки, он по горло занят подготовкой к строительству фонтана в Соплинге. Всего несколько дней назад я бы сама отнеслась ко всему этому с недоверием но теперь начинаю сомневаться. Бедная миссус совсем не в себе я думаю она страшно перепугалась нынче утром при виде камина. Она мне за это спасибо не скажет но несмотря на все свидетельства об обратном я по-прежнему надеюсь найти разумное объяснение всем странностям.


Четверг 17 декабря

Последние несколько ночей прошли спокойно ни миссус ни я не слыхали никаких таинственных звуков. Однако при свете дня случилось еще несколько странных вещей. Первая вполне может объясняться моей забывчивостью. Клянусь богом я напрочь не помню чтобы во вторник утром я набирала воды в чайник и ставила на огонь, но когда я в какой-то момент повернулась к плите полный чайник уже стоял там попыхивая паром, ну словно кто-то знал мои обязанности и выполнял их за меня! Сперва я решила ничего не рассказывать миссус чтоб не волновать зазря, но по размышленьи положила все-таки рассказать, ведь она просила меня докладывать обо всем необычном. Я особо оговорила что спросонья вполне могла наполнить чайник и поставить на огонь сама того не заметив, так мы часто механически выполняем привычные действия. Но похоже она не удовольствовалась таким объяснением. Впрочем одно обстоятельство следует держать в уме. Как я и сказала миссус. Если все это вытворяет привидение значит мы имеем дело с очень услужливым и заботливым привидением, можно даже сказать в высшей степени практическим привидением (во всяком случае покамест). Такое впечатление будто оно предлагает свои услуги по хозяйству.

Еще одно странное происшествие. Нынче днем миссус вызвала меня в свою комнату, она сидела в кресле и когда я вошла указала рукой на пару туфель на полу. У миссус несколько пар туфель а в этих я опознала повседневные что она носит в доме. Продолжая указывать на них она смотрела на меня и не произносила ни слова. Туфли выглядели совершенно обыкновенно и я спросила почему она обращает на них мое внимание. Наконец миссус заговорит. Ты чистила их вчера или позавчера Бесси? спрашивает она. Подумай хорошенько, говорит. Я посмотрела на туфли. Они и впрямь были начищены до блеска, хоть смотрись в них как в зеркало. Мне страсть хотелось приписать себе такое мастерство в чистке обуви, но совесть не дозволила. Нет мэм, говорю. Ты не спеши с ответом, говорит миссус. Может ты почистила туфли а потом забыла. Нет мэм, повторяю. Если б я навела на них такой блеск я бы точно запомнила. На лице миссус отразилось непонятное удовлетворение странным образом смешанное со страхом. Потом она отпустила меня. Я немного тревожусь за нее. Когда я уходила на ее губах играла слабая улыбка но глаза блестели как в лихорадке. Надеюсь она хорошо высыпается.


Вторник 22 декабря

Несколько дней назад господин Джеймс задал нахлобучку миссус которая только и говорила что про свои туфли начищенные неведомо кем, можно подумать призраком. Он закричал что она болтает глупости и он не желает слышать ни слова больше на эту тему АНЕ ТО! С тех пор миссус не заводит при муже подобных речей.

Последние дни прошли тихо-мирно и я опять стала думать что жизнь в Замке Хайверс возвращается в обыденное русло но одно сегодняшнее происшествие заставило меня переменить свое мнение. Утро началось обычно, я занималась своей повседневной работой а миссус разбирала белье наверху. Через полчаса она спустилась в гостиную и села за шитье а около одиннадцати я принесла ей чаю. Ставя поднос на столик я заметила под бюро какой-то предмет. Гляньте мэм говорю. Там на полу что-то валяется. Я нагнулась и вытащила из-под бюро железную заколку с тремя нарисованными на ней синими цветочками навроде маргариток. Как это здесь оказалось? спрашиваю я и поворотилась к миссус. Я отродясь не видала чтоб человек враз сделался белее простыни. Что с вами, мэм? спрашиваю. Это ваша заколка? И я протянула находку мисус. Она со стоном отпрянула, зажмурилась и жалостно так просит, Убери это убери прочь с моих глаз! Но куда убрать? восклицаю я. Мне все равно, стенает миссус. Просто избавься от нее. Ну я живо выбежала из комнаты и схоронила заколку подальше чтобы миссус на глаза не попадалась. В толк не возьму с чего так расстраиваться из-за простой заколки но это не моего ума дело. Надо полагать у миссус есть на то свои причины, она ведь не из тех кто расстраивается по пустякам. Особой птицы на Рождество не предвиделось поскольку господин Джеймс не хочет лишних хлопот. Но к счастью на ферме лиса отгрызла гусю крыло, гуся пришлось убить и теперь он пойдет на праздничный стол, надеюсь и мне кусочек достанется.


Пятница 25 декабря

Наступило Рождество, праздник у нас прошел очень тихо, миссус сама на себя не походила. За ужином она почти не притронулась к гусю. Такое мясо негоже подавать холодным оно слишком жирное, но нам придется оставить его на следующий раз или отдать коту. Миссус приятно пахла жимолостными духами, верно муж подарил на Рождество. Завтра Святой Стефан, я надеюсь все будет хорошо.


Суббота 26 декабря

Миссус подарила мне на Рождество книгу про служанку которую похитил хозяин воспылавший к ней чувством. По моему понятию девица эта слабодушна, она непрерывно строчит всем подряд письма о своем затруднительном положении а какой в этом прок, ей следовало бы просто отдубасить мерзавца до черных синяков. Господин Джеймс сказал что вообще-то у них не принято дарить подарки просто так но что по раздумье он решил подарить мне носовой платок (льняной некрашеный). Слов нет как я благодарна хозяину за такую щедрость. Препользительный подарок! Ведь подтирка для морды нужна любому. Отныне всякий раз как сморкнусь я буду вспоминать господина Джеймса.

К моему удивлению я также получила подарок от Гектора мешочек пармских фиалок, оказывается он запомнил что я их ела при первой нашей встрече на Большой дороге и еще тогда понял что я до них сильно охоча. Это было очень мило и заботливо с его стороны и мне стало ужасно неловко что я ничего для него не приготовила. В последнее время Гектор вел себя лучше прежнего, он ведь совсем еще мальчишка чего с него взять.

Позже днем миссус вызвала меня в гостиную и спросила не завела ли я привычку душиться. Нет мэм, ответила я. Ведь я и вправду не пользуюсь духами, только мой натуральный запах! Миссус подошла и понюхала мою шею и запястье, но ничего не учуяла и в великом волнении принялась ходить по комнате водя носом. Ужели ты не слышишь запах? спрашивает она. Я принюхалась но ничего не почувствовала. Нет мэм, говорю. А какой запах вы слышите? Жимолостный, говорит она. Я посмотрела на нее и спрашиваю, Разве господин Джеймс не подарил вам жимолостные духи на Рождество? Нет, говорит. Он не дарил мне никаких духов. Странно, говорю. Ведь мне вчера показалось будто от вас пахнет жимолостными духами, и я еще обратила на это внимание. Потому как обычно вы душитесь розовыми. Да, говорит она, розовым, маслом. Я не пользуюсь жимолостными духами. А потом она странно так на меня посмотрела и говорит, Но я знаю кто такими пользовался.

Кто же, мэм? спросила я, но она лишь потрясла головой.

Если ты вдруг почуешь где-нибудь в доме жимолостный дух, сразу доложи мне, говорит миссус. И немедля отведи меня туда. А потом она вышла из комнаты принюхиваясь к воздуху что твой охотничий пес. Я записываю это для памяти чтоб не забыть сообщить миссус если я вдруг снова услышу запах жимолости.


Четверг 31 декабря

Минувшей ночью нас опять беспокоит загадочные звуки и наутро я решилась обратиться к миссус с предложением. А предложила я подняться на чердак в дневное время и хорошенько обследовать все помещение. Чтобы удостовериться что там ничего нет и успокоиться. Ночью в темноте вечно мерещатся всякие разные ужасы. Но как знать может днем мы найдем гнездо грызунов нарушающих наш покой ну или дыру через которую они туда проникают. Господин Джеймс только посмеялся бы над нашей затеей, он не желает больше слышать никакой чепухи про призраков, вот почему мы подождали пока он ушел до вечера и только потом взяли два фонаря чтоб освещать темные углы и поднялись наверх. Миссус начала с одного конца чердака я с другого и мы тщательнейше обыскали все помещение. Никто из нас не обнаружил ничего необычного. Хотя я нашла старый дорожный сундучок который стоило бы осмотреть но когда я указала на него миссус она сказала не трогать его. Через десять минут мы встретились посередине чердака под слуховым окошком и подтвердили друг другу что так ничего и не нашли.

Именно тогда я случайно глянула вверх и заметила что на грязном окошенном стекле начерчены какие-то слова. Посмотрите, говорю я миссус, кто-то написал на окне. Мы обе встали на цыпочки чтоб разглядеть получше. Что там написано? спрашивает миссус. Мне не разобрать, говорит. Я напрягла глаза и стала читать вслух. Так написано что-то такое что-то такое Миледи. Погодите минутку, ага теперь вижу, там написано Помогите Мне Миледи.

И тут миссус грянулась на пол в обмороке, ноги у ней подкосились и она упала точно цветок срезанный серпом. Я попыталась привести бедняжку в чувство и стала звать на помощь но никто моих криков не услыхал, и мне пришлось самой снести ее вниз и уложить в постель. Где она и остается посейчас.

Часть третья

12 Еще одно потрясение

«И тут миссус грянулась на пол в обмороке».

Так я написала в своем дневнике. Поскольку предполагала, что позже госпожа по обыкновению прочитает мои записи, и хотела утаить от нее кое-какие обстоятельства.

На самом же деле тогда произошло нечто гораздо худшее, даже сейчас у меня мураши бегут по коже при одном воспоминании. Стоит мне закрыть глаза, и я мысленно оказываюсь там на чердаке, рядом с миссус.

Вот она. Раскрасневшаяся от энергических усилий, затраченных на поиски, она запрокинула голову и смотрит вверх. Прядь волос выбилась из прически и свисает на щеку с ямочкой. У меня волосы тоже растрепаны — а все потому, что я умудрилась попасть головой прямо в чертову паутину. Я со страха чуть из кожи не выпрыгнула, потом добрых десять минут трясла волосами, проверяя нет ли там паука, и до сих пор еще не отдышалась толком. По оконному стеклу тихо барабанит дождь. Мы с миссус обе поставили фонари на пол и стараемся подняться на цыпочки повыше, чтобы разглядеть начерченные чьим-то пальцем слова. Освещение плохое, и миссус подается ко мне, чтобы лучше видеть.

— Что там написано? — спрашивает она. — Я не вижу.

Я притворяюсь, будто не могу разобрать.

— Там написано что-то такое что-то такое Миледи, — говорю я. — Погодите минутку. Ага, теперь вижу. Там написано «Помогите Мне Миледи».

Миссус сдавленно ахает и стискивает мою руку над локтем. «Так овцы доверчиво тычутся носом в ладони скотозабойщика» (это не вслух произносится, это мне такая мысль приходит голову). Еще я думаю «ослабь хватку-то, мадам», поскольку мне кажется, что она просто испугалась и уцепилась за меня, чтоб удержаться на ногах. Сама же я продолжаю усердно разыгрывать спектакль и ошарашенно таращусь на «призраковы» письмена. Потом из горла миссус вырываются булькающие звуки. Сперва похоже, будто она просто откашливается, прочищает дыхательные пути. Но потом она начинает давиться и рыгать, как если бы ненароком проглотила паука или муху и теперь пытается отхаркнуть. Я поворачиваюсь к ней и вижу такое, что меня мороз по спине подирает. Она смотрит недвижным взором на слуховое окошко, но на лице у нее, вопреки моим ожиданиям, выражается не легкая тревога, а обморочный ужас, словно она находится во власти неведомой страшной силы, словно пребывает в кошмарном Трансе.

— Миссус? — зову я.

Она шлепает губами, но не произносит ни слова. Потом ее голова свешивается набок, язык вываливается изо рта и судорожно дергается, бульканье в горле переходит в рвотные спазмы, силы небесные, у нее конвульсии! Ее пальцы впиваются в мою руку, но она уже не сознает моего присутствия. Плечи у нее ходят ходуном, а хриплое горловое бульканье становится все громче, громче и наконец превращается в оглушительный, пронзительный визг, от которого у меня закладывает уши. На губах у нее вскипает пена, зрачки закатываются под лоб, и на самой высокой ноте истошного крика ее глаза вдруг широко распахиваются. С разверстым в вопле ртом она смотрит прямо на меня, смотрит диким остекленелым взглядом в мои выпученные от ужаса глаза. И все продолжает визжать. Звук проникает до самых моих костей, я ощущаю колотье по всему телу, словно она наэлектризовалась и пропускает сквозь меня электрические токи. Но мне никак не отцепить ее пальцы от своей руки, хоть ты тресни. Надо вырваться из ее хватки, может, тогда она угомонится. Но как? Сперва я собираюсь дать ей пощечину, но эта мера кажется недостаточно сильной, и потому вместо этого (да простит меня Бог) я со всей мочи бью миссус кулаком прямо в челюсть.

Голова у нее резко откидывается назад, пальцы разжимаются, и она шатко пятится прочь. Потом у нее подкашиваются ноги, и она падает… падает, точно цветок, срезанный серпом. Она заваливается на бок, голова глухо ударяется о пол. Над ней клубится пыль, подымаясь к стропилам, и мягкие лепестки юбок распластываются вокруг нее. Несколько мгновений я стою в полном оцепенении, с поднятым кулаком. Миссус лежит на боку, вытянув вперед одну руку со скрюченными пальцами. С разбитых губ стекает струйка крови. Лицо белое-белое, глаза закрыты, уголки рта вяло опущены, как у мертвеца. Вид у нее совершенно безжизненный.

Я понимаю, что влипла в серьезные неприятности.

В частности я моту потерять работу. Либо за рукоприкладство к хозяйке, либо за розыгрыш с привидением (если он откроется).

В худшем случае она умерла, и теперь я убийца, обреченная вечно гореть в аду.

По всему вероятию, меня одолела паника. Кажется, я подхватила миссус на руки, отнесла в спальню и положила на кровать, а потом выбежала из дома за помощью. Кажется, во дворе я нашла Гектора (он починял забор, заколачивал в землю колья киянкой) и послала в Соплинг за доктором. Все это я осознала лишь позже, а тогда в смятении своем вообще ничего не соображала, покуда не воротилась обратно в комнату, где лежала миссус. При виде ее бесчувственного тела и бескровного лица у меня чуть сердце не разорвалось.

На ее юбки налипли клочья паутины. Я бросилась стряхивать, а потом подумала, да что ты беспокоишься из-за какой-то паршивой паутины, когда она возможно и не жива уже. Удастся ли мне привести миссус в чувство и что я скажу господину Джеймсу, если не удастся, и боже мой неужто я теперь и вправду попаду в ад? По чести говоря, в глубине сознания у меня маячила еще одна мысль, которую я старалась отогнать прочь: как же я буду жить без Арабеллы?

Струйка крови с разбитых губ стекла по шее на подушку, и на ней алело пятно размером со сливу. А она по-прежнему не выходила из обморока. Я наклонилась к самому ее лицу, надеясь ощутить на своей щеке теплое дыхание, но ничего не почувствовала. Я наклонилась еще ниже, теперь мои губы едва не касались ее губ. Она не дышала.

Так значит, я действительно убила миссус!

Мысленным взором я увидела свое тело, болтающееся на виселице, и Бриджет в толпе зрителей, улюлюкающую громче всех.

А в следующий миг миссус вдруг распахнула глаза и схватила мою руку. Я с перепугу едва не выскочила из кожи и попыталась вырваться, но она держала крепко и цепко.

— Это ты, — проговорила она очень тихо и очень медленно. — Я знала, что это ты.

Боже святый, подумала я. Она меня разоблачила.

— Знала с самого начала.

Слезы покатились у нее из глаз, побежали ручьями по щекам. Снедаемая страхом и муками совести, я подумала, что миссус горько разочарована мной и сожалеет о необходимости уволить меня, но я не могла не заметить, что взгляд у нее какой-то чудной. Она словно ожидала, что вот сейчас я скажу что-то, ну там извинюсь или попытаюсь солгать. Но я не могла. Не могла лгать.

— Пожалуйста, простите меня, мэм, — пролепетала я.

— Простить? — Она моргнула, словно пораженная моими словами. — За что мне прощать тебя?

Я решила, что миссус надо мной издевается. Верно, она осерчала даже сильнее, чем я предполагала. Но потом она сказала еще кое-что:

— Милая девочка, это ты должна простить меня.

Я молча смотрела на нее. Глаза у нее опять наполнились слезами.

— Это я виновата.

Да о чем она, собственно?

— Мне не следовало… — Она судорожно всхлипнула и застонала. — О Нора, дорогая, это я во всем виновата. А теперь ты умерла. Прости меня, Нора. Мне безумно жаль… — Тут она не выдержала и расплакалась навзрыд.

Я стояла, согнувшись в три погибели, и обнимала миссус. Поза была страшно неудобная, но я не смела, не могла пошевелиться. Я гладила ее по спине и плечам. Она вся тряслась, как в лихорадке.

Что же я натворила! Бедняжка повредилась умом!

— Тш-ш… — прошептала я. — Все хорошо, Арабелла. Все будет хорошо.


Немного погодя миссус опять впала в беспамятство, но когда я опустила ее на кровать, она стала метаться там, точно выброшенная на берег рыба. Я с трудом переодела ее в ночную сорочку и уложила под одеяла. Она весила не больше диванного валика. (Я была в такой панике, когда несла Арабеллу на руках с чердака, что даже не заметила, как сильно она исхудала за последнее время.) Я вытерла слезы и кровь у нее с лица, а потом рухнула в приземистое плетеное кресло и стала ждать доктора. Ноги у меня дрожали от слабости, мысли в голове путались.

Ясное дело, я просто хотела напугать миссус до коликов. Почему бы и нет, спрошу я вас. А действительно — почему, скажете вы. Хорошо, я объясню. Она заморочила и предала меня, использовала меня в своих интересах, разнюхала мое прошлое и понаписала про меня гадостей в своей треклятой книге — дескать, и наружность-то у меня не ахти, и таскаюсь-то я за ней по пятам, будто Антониева свинья, ну и все подобное. Мне показалось, что пара-другая легких испугов не такое уж чрезмерное наказание для нее. Это был всего лишь розыгрыш. И мамочки родные, ну не забавно ли было видеть миссус в таком тревожном, нервическом состоянии! При каждом хлопке двери она подпрыгивала на шесть футов. А если я вдруг неожиданно появлялась перед ней, она взвизгивала и хваталась за грудь.

— Ах, Бесси! — говорила она. — Как же ты меня напугала! Вот, посмотри.

Затем она брала мою ладонь и прикладывала туда, где под корсажем колотилось ее сердце. Такое случалось несколько раз, и не стану врать, мне это очень даже нравилось. Еще меня страшно смешило, что она вбила себе в голову, будто к ней наведывается призрак Норы. Тут уж я расстаралась — с перчатками, заколкой для волос, жимолостными духами и всем прочим.

Но я думать не думала, что на нее настолько тяжело подействуют слова, начертанные на пыльном оконном стекле. Я нарочно написала «миледи», поскольку так к ней обращалась Нора. Но теперь — что, если моя Арабелла навсегда останется в заблуждении? А вдруг (упаси боже) она умрет?


Не знаю, сколько времени я просидела там подле миссус, проклиная себя за жестокосердие. Мне уж и самой жить не хотелось. Я пыталась хоть немного самооправдаться, говоря себе, что меня вырастили такой паршивкой, что я ничего доброго в жизни не видела, а значит, в сущности и не виновата в своих поступках. Но внутренний голос продолжал возражать. Он говорил, например: «Ты ведь могла ходить к мессе, когда жила у мистера Леви, он разрешил бы тебе, если бы ты хотела. Но нет, чем ты занималась по воскресеньям вместо этого? Дрыхла до полудня, а потом шла жрать мороженое в парк». Или: «Ты могла простить миссус и подставить другую щеку, в конце концов она леди». Или: «Паршивкой тебя вырастили или нет, но ты же в состоянии отличить хорошие поступки от плохих».

В наказание себе я решила отгрызть большой палец у самого основания. Я уже начала грызть и, возможно даже исполнила бы задуманное, да только не стерпела боли и взамен укусила руку над самым запястьем, очень сильно укусила, следы от зубов держались несколько дней. И хотя я никогда особо не увлекалась молитвами, о глубине моего отчаяния можно судить по тому, что я опустилась на колени и воздела сложенные ладони. Я снова и снова просила Бога, чтобы миссус оправилась. Потом молилась, чтобы мне стать лучше, чем я есть, и не попасть в ад. А когда у меня иссякли все слова на сей счет, я стала просто молиться, чтобы доктор приехал поскорее. Он добирался целую вечность, но наконец я услышала стук двуколки на подъездной дороге.

Я торопливо подступила к кровати и посмотрела на миссус. Теперь щеки у нее пылали, на лбу выступила испарина, а дыхание было частым и неровным. И казалось, даже в таком состоянии она знала, что я обошлась с ней дурно: когда я дотронулась до ее руки, она застонала и отдернулась прочь. Бросив последний взгляд на ее прелестное лицо, я проворно вышла из комнаты и взбежала на чердак.

Вот оно, грязное слуховое окошко — и начертанное на нем послание, которым еще недавно я страшно гордилась.

ПОМОГИТЕ МНЕ МИЛЕДИ

У меня имелось много причин уничтожить надпись, и не последняя из них — стыд за содеянное. Бог мне свидетель, я не хотела, чтобы она попалась на глаза миссус еще раз. И одного-то раза оказалось более чем достаточно. Еще мне совершенно не хотелось, чтобы надпись обнаружил господин Джеймс. У меня было ощущение, что если он ненароком обратит на нее свой ледяной взор, пройдет очень немного времени, прежде чем этот ледяной взор обратится на меня.

Я поискала какую-нибудь тряпицу, чтобы стереть улики моего преступления, но не нашла. Тогда я встала на цыпочки и терла грязное стекло рукавом, пока от надписи не осталось ни следа. При необходимости я бы и языком все дочиста вылизала.

Покидая чердак, я услышала торопливые шаги в холле внизу, а достигнув лестничной площадки, с испугом увидела господина Джеймса — он поднимался по лестнице и по пятам за ним следовал Макгрегор-Робертсон. К этому (появлению хозяина) я была совершенно не готова. Я застыла на месте с разинутым ртом и смотрела, как они двое быстро приближаются ко мне. Темное мельканье рук ног локтей заляпанных грязью башмаков медицинского саквояжа и фалд.

Господин Джеймс сердито покосился на меня, проходя мимо.

— Хочу потолковать с тобой позже, — отрывисто произнес он. — Ступай вниз и подожди там.

— Сэр! — начала я. — Миссус…

Но они уже скрылись в комнате и захлопнули дверь перед моим носом, оставив после себя лишь слабый запах сигарного дыма.


В кухне я просто беспомощно сидела, пялясь в камин. Никак не могла заставить себя взяться за работу. Что мне какие-то крошки на столе и пыль на полу? Да пошли они в задницу. Я задалась вопросом, а не дать ли мне деру. Но это означало бы спраздновать труса. Такого я не могла допустить, вдобавок тогда миссус стала бы думать обо мне плохо. Немного погодя меня осенило: я уйду по-французски, но не без прощания. Я оставлю миссус письмо с чистосердечным признанием и извинениями. Так она будет знать, что я поступила дурно, но призналась в содеянном и попросила прощения. И возможно, со временем она сумеет простить меня.

С чувством некоторого облегчения я взяла лист бумаги, карандаш и написала следующее:


Дорогая мадам, Вы думали что в доме завелось привидение но на самом деле это все я подстраивала, я выложила ваши перчатки на кровать написала слова на слуховом окошке и все остальное, ну и по чердаку тоже я ходила. Сама не знаю зачем я все это делала, просто я думала вы меня совсем разлюбили. Я понимаю что это меня не извиняет и надеюсь вы мне поверите если я скажу, что я ИСКРЕННЕ СОЖАЛЕЮ. Конечно вы понимаете что я не могу больше оставаться в Замке Хайверс. Надеюсь мой уход не доставит вам особых неудобств. Вы найдете другую служанку и она будет лучше понимать как ей повезло. Тысяча извинений пожалуйста ПРОСТИТЕ МЕНЯ на самом деле я не КРИВОДУШНАЯ

Ваша преданная служанка

Бесси

Р. S. Еще я ударила вас кулаком по лицу когда с вами приключился приступ на чердаке но я просто хотела привести вас в чувство. Иначе я бы никогда вас не ударила. Это я говорю на случай если вы все помните и думаете обо мне дурно.

Р. Р. S. А еще я несколько времени назад залезла в ваш стол и прочитала что вы написали про меня в своей книге. Многие ваши слова потрясли меня и страшно обидели, но сейчас когда я сижу здесь и корплю над письмом я все думаю какая же вы замечательная и великодушная леди, ведь вы с самого начала знали про мое прошлое но ни разу ни словом о нем не обмолвились и не стали относиться ко мне хуже (во всяком случае по этой причине) и не уволили меня, а очень немногие на вашем месте поступили бы так же. Поэтому я благодарна вам.

Р. Р. Р. S. Пусть следующая ваша служанка окажется лучше меня, надеюсь ваша книга будет хорошо продаваться, она ужасно здорово написана.


Закончив письмо, я воспрянула духом. По крайней мере я поступила правильно и во всем призналась. Может, я не такая уж и плохая в конце концов. На самом деле я чувствовала себя такой святой праведницей, что просто удивительно, почему я не воспарила в воздух и не вылетела в окно. Меня охватило искушение прямо сейчас же выйти за дверь и уйти навсегда, но едва я двинулась с места, как услышала частый топот на лестнице и громкий голос хозяина:

— Бесси! Бесси!

Сердце взлетело мне в голову и забило крыльями промеж моими ушами. Мысленным оком я увидела миссус в белом одеянии, окруженную лучезарными ангелами. Потом мне явилось видение миссус с растрепанными всклокоченными волосами, сидящей на цепи в психической лечебнице и дико вопящей «Нора! Нора!». Потом миссус представилась мне в ином образе: красиво одетая, опрятно причесанная и все такое, она сурово стоит в дверях дома, указывая мне (с сожалением в глазах) в сторону Большой дороги. И под конец меня снова посетило видение про виселицу и мою мать, которая запрокидывает голову и радостно гогочет, глядя на мое болтающееся на веревке тело.

Все эти картины пронеслись перед моими глазами в считаные секунды. Я бросила взгляд на наружную дверь, я еще успела бы выскользнуть прочь и скрыться за деревьями незаметно для всех. Но вместо этого я на секунду оперлась о стол, собираясь с духом и силами, а потом сунула свое письмо в карман фартука и вышла по коридору в холл, чтобы предстать перед хозяином. Все чинно и благородно, ага. Но я чуть в штаны не наложила со страху, если хотите знать правду (впрочем вряд ли хотите).

Двое джентльменов стояли у двери кабинета, разговаривая приглушенными голосами. Завидев меня, господин Джеймс знаком велел мне подождать, и я остановилась поодаль от них. Они с доктором тихо обменялись несколькими словами и пожали друг другу руки. Хозяин зашел в кабинет и — не взглянув на меня — затворил за собой дверь. Что означает такое поведение, я не знала, но оно явно не сулило ничего хорошего.

В следующий миг доктор повернулся ко мне. Понять что-либо по его физиономии не представлялось возможным, он и в лучшие-то времена не отличался живостью повадок, я на ином ветчинном окороке видала больше выражения, чем у него на лице. Макгрегор-Робертсон вечно косился куда-то в сторону, а если и снисходил до общения с вами, то разговаривал с закрытыми глазами, словно не желая впускать вас в свое поле зрения.

— Сэр, могу ли я помочь чем-нибудь? В порядке ли госпожа, сэр? Надлежит ли мне пойти наверх и присмотреть за ней?

Не отвечая, Макгрегор-Робертсон поставил медицинский саквояж подле вешалки. Потом вынул из кармана перчатки и принялся надевать, палец за пальцем. Я молча стояла в ожидании своей участи. Бежать ли мне за гробовщиком? Или миссус тронулась умом?

Натянув наконец перчатки к полному своему удовлетворению, доктор сурово обратился к балясине:

— Твоя госпожа перенесла легкий коллапс. Ты не знаешь, как это случилось?

Мое признание предназначалось для миссус, а не для всяких типов вроде него, поэтому я почувствовала лишь легкий укол совести, когда ответила:

— Нет, сэр. Но она оправится?

— Трудно сказать. Боюсь, здесь более сложный случай, чем обычный обморок. Состояние у нее тяжелое. Возможно, ей станет хуже.

Слова доктора сыпались на меня, как удары пудовых кулаков. Станет хуже. Более сложный случай. Состояние тяжелое. Ах, если бы я могла поменяться с ней местами! Я бы сделала это, ни секунды не задумываясь, честное слово. Я бы срезала кожу со своего лица тупым ножом, если бы это помогло Арабелле.

Макгрегор-Робертсон продолжал:

— Она сейчас в помрачении рассудка. Произнесла лишь несколько слов.

— И что же она сказала?

Он потряс головой.

— Какая-то околесица, и не повторить.

— А… а что насчет раскровененных губ, сэр? Она сильно поранилась?

— Поранилась? А, да… видимо она прикусила губу, когда упала. Нет, ранка маленькая, ничего страшного. Что меня беспокоит, так это лихорадка и нервное расстройство. Ближайшие день-два будут критическими. Больной понадобится уход. Необходимо, чтобы кто-нибудь сидел с ней ночью, сбивал температуру и послал за мной, если ее состоянии ухудшится. Ты справишься, голубушка? Или мне лучше прислать сюда женщину из деревни или с фермы?

С вопросами Макгрегор-Робертсон обратился к вешалке. За все время разговора он ни разу не взглянул на меня. Застенчивость это или надменность, было непонятно, но создавалось впечатление, что он о вас весьма невысокого мнения.

— Я сделаю все, что требуется, сэр, — сказала я. — Не надо никого присылать. Я вполне в силах присмотреть за госпожой.

Он бросил на меня взгляд, наконец-то.

— Ты плачешь, милочка?

— Нет, сэр. Вовсе нет. Пожалуйста, объясните мне, что нужно делать, чтобы миссус полегчало.


Все это время из кабинета господина Джеймса не доносилось ни звука. Дверь в него оставалась плотно закрытой. Проводив доктора, я помчалась в кухню и приготовила все необходимое для ухода за больной. Отыскав во дворе Гектора, я поручила ему накормить живность и сделать еще кое-что по хозяйству, а потом поднялась наверх. Я до поры выбросила из головы мысль о побеге — с этим можно подождать, покуда миссус не станет лучше. Сперва я поставлю ее на ноги и только потом потихоньку улизну, оставив письмо с объяснением. Надо надеяться, она выздоровеет. Ради этого я наизнанку вывернусь.

Я застала миссус спящей, но беспокойным сном. Мамочки родные, она была горячая как печка, и я тотчас же положила ей на лоб и горло влажные салфетки, следуя указаниям доктора. Потом я растопила камин, а когда огонь хорошо разгорелся, подтащила к кровати плетеное кресло и начала чуть не ежеминутно менять компрессы, намачивая салфетки холодной водой.

Таким образом прошло около часа. Уже стемнело, а я еще не зажгла свечу, и комнату освещал лишь каминный огонь. Время от времени миссус стонала, и ее веки трепетали. Я была настолько поглощена делом, что чуть не вскрикнула от испуга, когда дверь у меня за спиной распахнулась. Обернувшись, я увидела фигуру на пороге. Господин Джеймс. Он затворил за собой дверь, но к кровати не приблизился.

— Как дела у пациентки? — осведомился он. Его глаза мерцали в свете пламени, но все лицо оставалось в тени.

Я стала отжимать салфетки, радуясь что мне есть чем заняться.

— Все так же, сэр. У нее по-прежнему жар.

Я пыталась говорить обычным голосом, но он предательски дрожал, слава богу в комнате стоял полумрак и моего лица было толком не разглядеть.

— Доктор говорит, болезнь вызвана нервным потрясением или чем-то вроде.

— Да, сэр.

Господин Джеймс подступил к изножью кровати и взглянул на миссус, лежащую ничком под покрывалом, а потом посмотрел на меня. Похоже, он остался недоволен увиденным.

— У тебя прическа растрепалась.

И верно, растрепалась. Я не вспоминала о ней с тех пор, как вытряхивала воображаемого паука из волос на чердаке. Я подняла руки и принялась убирать назад выбившиеся пряди.

— Ладно, черт с ней, с прической, — сказал господин Джеймс. — В данный момент мне хотелось бы услышать из твоих уст, что же произошло сегодня. — Он засунул одну руку в карман, наклонил голову набок и стал ждать, словно зверь в засаде.

— Ну, рассказывать особо не о чем, сэр, — осторожно начала я. — У госпожи приключился нервический припадок, сэр, но я уверена, она скоро оправится. Доктор объяснил, как за ней ухаживать, и я выполню все указания в совершенной точности, сэр, вам и пальцем пошевелить не придется. Я позабочусь, чтобы ей полегчало, вот увидите. И я подам вам ужин через минуту. Вы желаете бараньи отбивные или сельдь? Рыбная торговка приходила нынче утром.

Уголки губ у него приподнялись, но то была невеселая улыбка, скорее даже не улыбка, а гримаса, он явно готовился напрыгнуть на меня из засады.

— Будь добра пояснить, что же вызвало припадок.

— Я не врач, сэр.

— Брось, Бесси! — говорит он. — У тебя наверняка есть какие-нибудь соображения на сей счет. Я так полагаю.

— У меня, сэр? Да нет у меня никаких соображений, сэр, ни единого. Вот руку на сердце, — (Обе мои руки были погружены в миску с холодной водой.)

Господин Джеймс наклонился и помешал кочергой угли в камине. Потом повесил кочергу обратно на крюк и несколько мгновений наблюдал, как она раскачивается там.

— Разумеется, — промолвил он самым небрежным тоном, — призраки здесь совершенно ни при чем.

Ай да хозяин, лихо же он выскочил на меня из засады. Я приняла самый невинный вид.

— Призраки, сэр?

— Невозможно помыслить, — сказал он (жестикулируя так, словно произносил публичную речь), — чтобы призраки, фантомы, духи — или как вам еще угодно их называть — имели отношение к нервическому припадку моей жены. С подобным предположением решительно нельзя согласиться.

Он умолк, и я осознала, что он ждет от меня какого-то отклика. Но в следующий миг миссус застонала и беспокойно пошевелилась, отчего компресс сполз у нее со лба. Я убрала в сторону старые салфетки, достала из миски свежие и с минуту возилась, укладывая их на лоб больной. Когда я подняла взгляд, господин Джеймс выжидательно смотрел на меня.

— О чем вы спрашивали, сэр?

Господин Джеймс вздохнул и вперил в меня глазки-бусинки.

— Последние несколько недель моя жена пребывала в сильном волнении. Похоже она думала, что в доме завелось привидение. Сегодня с ней приключается нервический припадок. И ты говоришь мне, что не видишь никакой связи между припадком и всем этим вздором насчет призраков.

— Полагаю, что так, сэр.

— И ты не знаешь, что именно вызвало припадок.

— Не знаю, сэр.

— Значит, насколько я понимаю, тебя с ней не было, когда это случилось.

— Не было, сэр.

— Скажи правду, Бесси, и устыди дьявола.

Да хрен с ним, с дьяволом — кто здесь устыдился, так это я! Припертая к стенке и вынужденная врать напропалую, когда я собралась начать новую жизнь! За себя-то я не волновалась, я ведь уже написала свое признание госпоже. Но я не хотела, чтобы у нее вышли неприятности с мужем, а он бы страшно разозлился, если бы я доложила, что мы искали на чердаке привидение.

— Сэр, — говорю, — я не знаю, что еще вы хотите от меня услышать.

Господин Джеймс еще несколько мгновений вглядывался в меня маленькими глазками, поблескивавшими в свете огня, а потом, похоже, решил покончить с темой призраков. Он посопел, ущипнул себя за нос, яростно его потер, затем достал носовой платок и трубно высморкался.

— Хорошо, — сказал он, убирая сопливчик. — Однако меня интересует, не происходило ли в последнее время других подобных случаев. Приступов дурноты, к примеру.

— Нет сэр. Ничего такого.

— Насколько я понимаю, ты считаешь, что твоя госпожа находилась в добром здравии.

— Да, сэр. До нынешнего дня.

— Ясно, — говорит он. — Баранина.

— Прошу прощения?

— Ты спрашивала, что я хотел бы на ужин. Я сообщаю о своем предпочтении.

— Ах баранина! — говорю. — Мне показалось, вы меня обозвали.

Похоже, господин Джеймс меня не услышал, с мрачным лицом он пристально смотрел на жену. Он казался расстроенным и одновременно немного раздраженным. Мгновение спустя он повернулся и вышел прочь, не промолвив ни слова.


Миссус боролась с горячкой весь вечер до поздней ночи. Лишь раз ей стало хуже, и я чуть было не послала за доктором, но холодные компрессы в конце концов сбили жар, и она перестала метаться в постели. Господин Джеймс перед сном еще раз сунул свой клюв в дверь, но когда увидел, что жена по-прежнему в беспамятстве, бесшумно удалился. Полночь наступила и прошла. Новый год! Но у нас никакого праздника. Около часа пополуночи поднялся сильный ветер, закружил вокруг дома. Он сотрясал оконные стекла и завывал в каминной трубе, выдувая в комнату клубы дыма. Зольные феи кружились в воздухе и опускались на нас с миссус, мне приходилось смахивать их с ее милого личика. Ах, какая она была красивая! Но казалось, ничто не могло ее разбудить, она спала крепким сном младенца.

Я решила поутру приготовить для миссус бульон, если она будет в состоянии принимать пищу. Хорошо, что за ней ухаживала не моя мать. Бриджет и не подумала бы сварить бульон, она вообще никогда не стряпала без крайней необходимости. И Джо Димпси не лучше, у него на все болезни был один совет. «Пинта виски да хороший перепихон, и завтра будешь здоровее лошади», — всегда говорил он.

Пожалуй, я не стала бы рекомендовать миссус такое лечение.

В какой-то момент я прилегла на покрывало рядом с ней и обняла. Я и в мыслях не имела ничего непочтительного, просто хотела согреть и утешить бедняжку. По крайней мере у нее есть человек, готовый о ней заботиться. Пусть даже это всего лишь я — скверная девчонка, которая пытается начать новую жизнь. Я продолжала искать оправдания своим гадким поступкам. Обычно я не заморачиваюсь подобными вещами, но тогда все никак не могла отделаться от горестных размышлений о своем воспитании. Вот если бы то, да если бы сё. Вот если бы моя мать была не такой, какая есть, и прочая и прочая. Лежа там рядом с миссус, я невольно вспомнила прежние дни в Дублине, когда мы с Бриджет частенько теснились на одной кровати. То есть до появления Джо. После я спала на тюфячке на полу. На нем же я сидела, когда мать впервые красила мне лицо. Закончив со мной, она накрасилась сама и вывела меня из дома. На улице она остановилась рассмотреть свое отражение в оконном стекле, а потом с улыбкой глянула на меня и спрашивает:

— Кто я такая?

Нет, она вовсе не сошла с ума. Она часто задавала мне этот вопрос, и я знала нужный ответ.

— Ты моя старшая сестра.

— Совершенно верно, — кивнула Бриджет.

Такая у нее была тщеславная прихоть. Ей не хотелось, чтобы люди думали, будто у нее есть ребенок, а потому я всегда говорила, что мы с ней сестры, и нас повсюду считали за сестер.

Она отвела меня на широкую оживленную улицу и поставила под фонарем рядом со стоянкой кебов. В ожидании седоков несколько извозчиков спали, примостившись на подножках своих экипажей.

— Улыбнись, милая, — говорит Бриджет. — И не переставай улыбаться.

Две ее подружки, Кейт и Элиза-Роза, разряженные в пух и прах, стояли под соседним фонарем и ждали кого-то (во всяком случае я так подумала). Моя мать подошла к ним, что-то сказала, и все трое повернулись и посмотрели на меня. Элиза-Роза почему-то казалась расстроенной, а Кейт весело крикнула: «Ежели там чего поникнет и сморщится, детка, разыщи меня, я одолжу тебе крахмальчику».

Я не поняла, о чем она говорит и почему так громко рассмеялась собственным словам, но решила, что скорее всего речь идет о каких-то тонкостях зонтичного ремесла. Похоже, ни Элизе-Розе, ни моей матери совет Кейт не понравился: Элиза пихнула ее локтем, а моя мать сердито на нее зыркнула и вернулась ко мне.

Когда к нам приблизился джентльмен во фрачной паре, я предположила в нем хозяина зонтичной лавки. Именно такими сытыми и жизнерадостными господами мне представлялись владельцы подобных заведений. Он был румяный, с навощенными усиками, в разноцветном шарфе и с розочкой в петлице. Моя мать отошла с ним поодаль. Я не слышала, о чем они разговаривали, но несомненно речь велась обо мне, поскольку оба поглядывали в мою сторону, а пару раз, когда джентльмен не смотрел, мать стрельнула на меня глазами и оскалила зубы, точно дикая обезьяна — сперва я удивилась, но потом сообразила, что она напоминает мне улыбаться.

Бриджет взяла что-то у мужчины, а после вернулась ко мне, опустилась на колени и заглянула мне в лицо.

— Послушай. Я хочу, чтобы ты пошла с этим джентльменом и делала все что он скажет, послушно и вежливо. Если ты сделаешь все как надо, без всяких капризов и выкрутасов, мы с Джо возьмем тебя с собой. Ты меня слышишь?

Как я могла не слышать, если она находилась прямо передо мной?

Я пошла с мужчиной, как она велела. Мы стали удаляться от шумных улиц. Всякий раз, когда он искоса взглядывал на меня, я старательно улыбалась. Наконец (ввек этого не забуду) он откашлялся и сказал бранчливым тоном: «Будь ты жителем африканского континента, ты бы по всей вероятности уже была замужем за черным туземцем с костью в носу».

Неискушенная в светских обычаях, я понятия не имела, как лучше ответить на данное замечание, чтоб получилось вежливо, ну и решила промолчать. Джентльмен на целую минуту погрузился в сосредоточенное раздумье, потом наконец произнес:

— Вижу, тебе этого хотелось бы.

— Что, сэр? Прошу прощения?

— Тебе хотелось бы выйти замуж за туземца с костью в носу.

Я помотала головой.

— О нет, сэр… мне этого нисколько не хочется.

— Тогда почему ты так улыбаешься?

— Не знаю, сэр.

Он громко расхохотался, позабавленный моим ответом, но потом вдруг резко умолк и нахмурился.

— Верно ты дурочка, — коротко промолвил он и на ходу принялся всматриваться в мое лицо, ища признаки умственной отсталости.

— Да идите вы к черту! — выпалила я, но тут же вспомнила, что должна держаться вежливо. — Извиняюсь, сэр, я никакая не дурочка. Я все на лету схватываю. И сделаю все в точности, как вы велите.

— Рад это слышать, — сказал он. — По крайней мере ты перестала склабиться как идиотка.

Я и вправду перестала, потому что мне внезапно захотелось плакать. Какой-то дурацкий разговор про черных туземцев и идиоток. Хоть бы Бриджет пришла и забрала меня домой. Но потом я вспомнила, что они с Джо уезжают в Чортландию и я должна пойти с этим джентльменом и послушно сделать все, что он скажет, иначе меня оставят здесь питаться объедками и спать на пороге у бакалейщика.

Немного погодя он завел меня в переулок сбоку от какого-то театра. Я никогда еще не была в театре. Пару раз я слышала восторженные рассказы материных подружек про то, как они тихонько проскользнули внутрь через заднюю дверь и в какую-то щелку глядели на сцену, где выступал сам неподражаемый Джон Дрю. Я вообразила, что этот господин тоже знает тайный вход в театр и ведет меня посмотреть конец представления, прежде чем мы отправимся на работу в лавку. Поэтому я шла с ним очень даже охотно.

На полпути по переулку он затащил меня в темную нишу в стене. Там действительно находилась дверь, но запертая на засов с толстой цепью. При виде ее я испытала разочарование, что нам так и не удастся посмотреть спектакль, но уже в следующий миг оно сменилось паникой, поскольку джентльмен вдруг наклонился и засунул язык мне в ухо. Я попыталась увернуться, но он зажал меня в угол, и мне было некуда деваться. Дальше все происходило будто во сне: вот с него слетает шляпа и катится по земле, вот он лихорадочно возится с гульфиком, вот подхватывает меня и прижимает к стене. Тогда я еще мало чего знала, но успела повидать достаточно всякого, чтобы понять что сейчас произойдет, а я не была уверена, нравится ли мне это. Конечно же, подумала я, моя мать имела в виду совсем другое.

— Простите, сэр, — пролепетала я. — Но что насчет зонтов?

В нише было темно, и я не видела толком лица мужчины, но он несколько смешался.

— Зонтов? — переспросил он, совсем не сердито. — Ты о чем?

— Сэр, я это должна делать?

Он погладил меня по голове и вздохнул.

— Да, детка. И у тебя замечательно получается. Ты просто не дергайся и… а ну-ка… — Он приспустил мои панталончики поудобнее. — Так-то лучше. Все в порядке?

Я кивнула, надеясь, что в темноте он не видит слез, подступивших к моим глазам. Теперь у меня не осталось ни малейших сомнений в его намерениях.

— Ну вот, — сказал он. — Раз все в порядке, значит, тебе будет почти не больно.

Когда дошло до дела, меня затошнило от одной мысли об огромном грязном шишаке, запиханном в меня, и потому я вообразила взамен него обычный зонт (собственно, боль была такая, будто там и впрямь целый зонт), сложенный мужской шелковый зонт, какие я мастерила бы в лавке, если бы мы туда пошли и если бы она вообще существовала — а до меня наконец начало доходить, что никакой зонтичной лавки нет и никогда не было.


В течение недели я еще пять раз поработала девственницей, с пятью разными джентльменами, и к субботе у нас набралось достаточно денег на дорогу в Чортландию. Сперва Бриджет говорила, что Джо поплывет на одном корабле с нами. А ближе ко дню отбытия она сообщила, что он поехал вперед и мы с ним встретимся в Глазго. В ответ на все уточняющие «когда» и «где» мать не могла придумать ничего лучше «да какая тебе разница».

Кажется, тут-то я и начала подозревать, что история про их с Джо пылкое примирение в порту — неправда. Но я держала пасть закрытой и гнала прочь всякие мысли на этот счет — тогда я не сумела бы объяснить почему, но сейчас думаю, я просто не хотела рвать себе сердце.

После Дублина Глазго показался мне огромным, шумным и полным сумасшедших. В течение первой минуты после высадки с корабля я увидела взрослую тетку, стоявшую на карачках и лаявшую по-собачьи, мужчину, пиликавшего на скрипке из конского черепа, и мальчишку, который со всех сил крутил над головой макрель, покуда из нее не вылетели блестящие кишки, похожие на атласные ленты. Над запруженной народом пристанью простиралось страшное небо в зареве огня и клубах черного дыма, которые словно вырывались из самых врат ада, но в действительности исходили из литейных цехов за рекой. И думаете наш славный, по уши влюбленный Джо Димпси встречал нас на причале с распростертыми объятиями и лучезарной улыбкой? Черта с два.

Мать наняла комнату на Стоквелл-стрит рядом с канатной мастерской и первые несколько дней провела за розысками Джо. Она обегала все ипподромы, все кабаки, все игорные притоны и танцевальные залы, а когда поиски ничего не дали, поместила в «Геральд» объявление с обещанием денежного вознаграждения за любые сведения о местопребывании Джо Димпси. Но никаких известий не поступило.

Через неделю у нас закончились деньги, и мать отправила меня на заработки. Сама она переходит на неполную занятость, заявила она. Она годами пахала на износ, чтобы накормить и одеть меня. Раз я все равно уже не целка, теперь настала моя очередь ежедневно приносить домой денюжку, а она будет присоединяться ко мне только под настроение.

С того дня все мои мысли и чувства были словно заперты в моей груди, теснились там, не находя выхода и затрудняя мне дыхание. Но другой жизни я не знала, поэтому загоняла сомнения глубоко внутрь и делала что велят. Кроме того, я страшно боялась матери.

Со временем она научила меня разным изощренным приемам нашего ремесла (уверена, вы меня простите, если я не стану их описывать) и вскорости ухитрилась разместить заметки о нас обеих в каталоге под названием «Веселые дамы Глазго», имевшем подпольное хождение в городе. Я там была отрекомендована как «Розанчик, прелестная юная отрочица (полагаю, она имела в виду „отроковица“), которая, несмотря на свой нежный возраст, любит поиграть на беззвучной флейте и владеет инструментом мастерски». Себя же мать описала следующим образом: «Пышнотелая красавица Елена Троянская, чьим выдающимся достоинствам не найдется равных ни в этом мире, ни в том».

Вскоре мы стали такими же постоянными персонажами на городских улицах, как местные девушки — в любом случае большинство из них тоже перебрались сюда из Ирландии, а потому у нас нашлось много общего. Суббота и понедельник были прибыльными днями, поскольку по воскресеньям действовал сухой закон и народ в порядке компенсации напивался вусмерть накануне и на другой день. Но все девушки отчаянно соперничали за клиентов, и если ты не была сногсшибательной красоткой или не предлагала какие-нибудь «особые» услуги, заработать на жизнь было трудно. Тем более что моя мать пила как лошадь. В скором времени нас вышвырнули со Стоквелл-стрит за неуплату аренды, и в конечном счете мы оказались в подвальной комнатушке на Гэллоугейт. Жили там, слава богу, только мы двое, но в подвале зимой и летом стояла холодная сырость, и одежда покрывалась плесенью, стоило ее снять хоть на минуту. Единственный способ согреться, часто повторяла Бриджет, это дерябнуть еще рюмашку.

После переезда на Гэллоугейт моя мать, казалось, напрочь забыла про Джо Димпси. Она обзавелась новыми подружками и неминуемо стала связываться с разными мужиками. Для счастья Бриджет непременно нужен был сожитель, но не абы какой, а непременно одаренный тем или иным талантом, выделяющим его из толпы. Возьмем моего так называемого папашу Дылду Макпартленда. Бриджет любила похваляться его огромным хером и недюжинными танцевальными способностями. А Джо Димпси, безусловно, был чертовски хорош собой, но больше всего она любила докладывать всем и каждому про его великий природный ум и вероятность, пускай сколь угодно слабую, что однажды Джо возделает его и засеет семенами просвещения в университете. Она вечно задавалась честолюбивыми мечтами.

Первым любовником Бриджет в Глазго стал ночной портье из гостиницы «Тонтин». Велика невидаль, скажете вы и будете правы, но этот малый был итальянцем по имени Марко, и познакомилась она с ним в театре Парри. Ночной портье Марко лицом походил на больного верблюда. Он носил прозвище Макаронник, потому что в нашем квартале жили люди глупые и темные, отродясь не видавшие ни одного итальянца, кроме него. Марко был вруном каких поискать и рассказывал про себя каждый раз разное. Сейчас он родом из Рима, а через минуту уже из Вероны. Порой он заявлял, что находится в изгнании. Да черта лысого в изгнании! Если его и впрямь вышвырнули из страны, так по той единственной причине, что он там осточертел всем до коликов, лживый вороватый паскудник. Иногда, слегка подвыпив, Марко принимался заливать всем подряд, что он благородного происхождения — чем страшно потешал народ, особенно когда уточнял титул, со своим-то акцентом. «Я баран», — важно сообщал он, и мало кто оспаривал данное утверждение. Слава богу он быстро надоел моей матери. В конечном счете она выставила его прочь за то, что он допил последний глоток из ее бутылки, пока она спала. Она по-прежнему числила Марко в своих дружках-приятелях, но за глаза постоянно толковала о его недостатках и все вздыхала, мол, сердце за него болит, бедолагу можно только пожалеть — нехитрый прием, позволявший Бриджет чувствовать свое превосходство над окружающими.

Потом она сменила еще несколько сожителей, ничем не лучше Марко. Вообще те дни помнятся мне как в тумане, поскольку вскоре я по примеру матери завела обычай выпивать для поднятия настроения. На первых порах выходить из дому трезвой мне просто не имело смысла: в таких случаях я не зарабатывала и полпенни, потому что не решалась заговорить ни с одним мужчиной. Конечно, с течением месяцев я постепенно избавлялась от застенчивости и в конце концов стала такой же бойкой, как любая другая уличная девица, но к тому времени я уже крепко привыкла пропускать глоточек с утра и при каждой возможности в ходе дня.

Так прошло три или четыре года. Не могу сказать, что я была счастливой или несчастной. Я почти ничего не чувствовала. Думаю, в глубине души я понимала, что занимаюсь непотребным делом. Один джентльмен дал мне два шиллинга за то, чтобы я просто рассказала о своей жизни. Он был англичанином, членом какого-то Общества и изо всех сил старался объяснить, почему я сама виновата в своем прискорбном положении. Мне было нечего ему ответить. Меня страшно поразило, что он обращался ко мне «сударыня», меня никто так раньше не называл. За дополнительный шиллинг учтивый джентльмен попросил показать мое жилище и я подумала, ага, ну наконец-то, он уже на пороге начнет тереться об меня своим набалдашником. Но он только окинул взглядом нашу комнату и тотчас ушел прочь, и единственное, что он мне втер, это религиозную брошюру, подаренную на прощанье. Тогда я еще не знала грамоте и не могла прочитать, что там написано, вдобавок мать, воротившись домой, мигом пустила брошюру на растопку. По правде говоря, сама Бриджет немного умела читать и писать, потому что в детстве пару лет проучилась в школе, но она не передала мне своих знаний. Она научила меня лишь одному: как доставить удовольствие мужчине.

Примерно тогда у меня начались ночные кошмары. Вместо двух-трех глотков спиртного в день я пила много. Не знаю, сколько именно, но много. Просто хотела забыть, что я делала. Ужасные вещи, которые я делала. Ужасные вещи, которые мать заставляла меня делать, чтобы «джентльмены не скучали».

Благодарение Господу, мой мистер Леви спас меня. Бедный мистер Леви! Отошедший в Царство Божие или куда там отходят евреи. Я страшно убивалась, когда он умер. И боялась возвращаться к матери. Я хорошо помню утро, когда меня вышвырнули из дома на Краун-Гарденс и я притащилась обратно на Гэллоугейт. В поисках Бриджет я обошла весь рынок и заглянула в наше жилище, но в конечном счете нашла ее в заведении Добби, уже с залитыми зенками. Ночной портье Марсо сидел подле нее, уронив башку на стол.

— Господи Исусе! — заорала мать, завидев меня, когда я принялась проталкиваться к ней сквозь толпу. — Да чем тебя кормит твой старый хрыч? У тебя рожу разнесло — аж жуть!

Она загоготала, запрокинув голову. Ну вот, я еще и минуты не пробыла дома, а меня уже все здесь бесило. Я молчала, не зная с чего начать. Марко поднял на меня мутный взгляд.

— Я чертов изгнанник, если хочешь знать! — сообщил он. — Ты недостойна лизать мои башмаки. — И снова брякнулся башкой на стол.

Моя мать махала рукой кому-то позади меня, у барной стойки.

— Эгей! — крикнула она. — Поди сюда, посмотри, кто к нам пришел!

Я обернулась и чуть в обморок не грохнулась от удивления. Там у стены стоял не кто иной, как наш славный Джо Димпси собственной персоной, поглощенный разговором с каким-то мужиком (и, ясное дело, не обращавший внимания на Бриджет). Он осунулся и отпустил усы, но не узнать его было невозможно.

— ДЖО, черт побери! — завопила моя мать.

На сей раз он оглянулся, слегка пошатнувшись. Бриджет ткнула на меня пальцем. Джо осклабился и приветственно прикоснулся к шляпе (тоже новой, как и усы), а потом отвернулся и продолжил разговор.

— Это Джо, — радостно доложила мать.

— Вижу, — сказала я.

— Он скоро поступит в университет, выучится на врача. Он вполне может сделать это и здесь. Все там остались от него в восторге. Задали Джо чертову гибель вопросов. Сказали, что впервые в жизни видят такой блестящий ум. Он начнет на следующей неделе, как только купит учебники. Ничто его не остановит. Он сущий тигр.

Джо в тот момент покачивался из стороны в сторону, уже в полубессознательном состоянии, и не шибко смахивал на тигра. Я снова повернулась к матери.

— Ну так чему мы обязаны удовольствию видеть тебя? — спросила она. И только тут наконец заметила узелок у меня в руке. — Что у тебя там?

— Ничего, — говорю. — Просто одежда.

Я села и сбросила с плеч плащ. Мои мысли скакали с одного на другое. Я видела, что здесь ничего не изменилось и никогда не изменится. О чем я вообще думала? Мне не следовало и близко подходить к Бриджет.

— Это тебе, — говорю. — Мистер Леви для меня покупал, но…

— Как поживает старый ублюдок?

— Хорошо. Лучше всех.

— Он человек слова, — сказала мать, поднимая стакан. — Надо отдать ему должное.

Я кивнула.

— Так вот, эти платья стали мне тесноваты, и я решила отдать их тебе.

— Неужели? Очень мило с твоей стороны.

Выражение лица у нее нисколько не изменилось, но я поняла, что моя непривычная щедрость показалась ей подозрительной, ведь раньше я всегда прятала от нее свои немногочисленные пожитки.

Я рассмеялась.

— Ладно, не раскатывай губу. Стану я дарить тебе свои платья! Нет, я собираюсь их продать. Можно я оставлю узелок у тебя в комнате, покуда выпиваю здесь?

Мать пожала плечами.

— Да бога ради. — Потом хлопнула ладонью по столу. — А можешь просто сунуть под стол.

Я взглянула на Марко.

— Чтобы мои вещички умыкнули? — Я потрясла головой. — Или чтобы я их забыла здесь? Скажу прямо, у меня сегодня выходной, и я намерена напиться в стельку.

— Ай, молодец! — говорит мать. — Рада видеть тебя в боевом настроении в кои-то веки.

— Просто вусмерть, — говорю.

— Ура! — восклицает мать.

— До чертиков! До поросячьего визга!

— Гип-гип-ура!

— Я плачу.

— Тогда составлю тебе компанию.

— Погоди, сейчас я отнесу узелок. Вернусь через минуту. Возьми мне рюмашку для разгона.

Бриджет медленно подмигнула мне. Она была пьянее, чем мне сперва показалось.

Я положила узелок на плечо и стала неторопливо пробираться сквозь толпу. У выхода я обернулась, чтобы помахать матери рукой, но она завороженно пялилась на Джо, точно влюбленная корова. Едва переступив порог гостиницы, я пустилась бегом. Я запоздало сообразила, что оставила плащ в кабаке. Ну и черт с ним, возвращаться я не собиралась. Я не сбавляла скорости, пока не миновала Джейнсфилд и не очутилась на дороге, ведущей к Эдинбургу и молодому принцу. Вернее, как оказалось, к «Замку Хайверс» и миссус.

Меня до смерти пугала не только перспектива вернуться на панель. Была еще одна вещь, стократ худшая, которую мать непременно принудила бы меня делать. «Особая» услуга ее собственного изобретения, которую она заставляла меня оказывать клиентам до того, как я ушла жить к мистеру Леви.

Боже святый, мне даже думать об этом не хотелось.

Я вскочила с кровати, чтобы встряхнуться. Видимо резкое движение разбудило миссус, она вдруг открыла глаза и уставилась на меня с легким недоумением. Потом слабо улыбнулась.

— Бесси… Я спала?

— Нет, мэм. Вам нездоровится. Вам нужно лежать в постели и отдыхать.

— Нездоровится? Ах да. Припоминаю. — Она говорила хриплым голосом, почти шепотом.

Я присела на кровать и дрожащими руками сняла компрессы у нее со лба и горла. Ветер улегся, в окно сочился рассвет. Лицо миссус было белым, как наволочка. Словно первый утренний свет отбелил кожу. Когда я склонилась над ней, она удивленно вгляделась в меня.

— Но… ты расстроена! Что стряслось?

— Ничего, мэм. Я просто рада, что вам полегчало. Не могли бы вы повторить мое имя, мэм?

Она пришла в легкое замешательство.

— В смысле… Бесси?

— Да, — говорю. — Все верно. Теперь я счастлива.

Хотя миссус была еще очень бледна и слаба, казалось, что худшее осталось позади и болезнь потихоньку отступает. Во всяком случае она узнала меня.

— Скажите, мэм, а что вы помните? — спросила я. — Мы с вами были на чердаке.

Миссус нахмурилась.

— Так… дай подумать. Мы увидели надпись на окне. Три слова. — Лицо у нее страдальчески исказилось. — Зов о помощи.

— А потом что?

— Должно быть, я потеряла сознание. Больше ничего не помню.

— Вы не помните, как упали на пол? Или что произошло перед самым падением?

— Нет. Я вижу слова на стекле, слышу твой голос, произносящий их, а потом — кромешная тьма, будто фонарь погас. А почему ты спрашиваешь? Что-то случилось? Ты видела кого-то? Кого именно?

— Да нет, мэм, — говорю. — Я никого не видела. Мэм, вы потом очнулись и заговорили со мной. Помните?

— Нет, — хрипло прошептала она. — А что я говорила?

Я уже собралась сказать правду, но в последний момент передумала.

— Да ничего особенного. Вы просто произнесли мое имя, а потом… опять заснули.

— Я помню только слова на стекле. — Она просительно посмотрела на меня. — Я ожидала чего-то подобного. Я ведь говорила тебе, верно?

Она хотела от меня поддержки и утешения, но не получила.

— Мэм, — промолвила я. — Нам нужно решить, что мы скажем господину Джеймсу. Вы хотите, чтобы ваш муж узнал, что мы искали на чердаке привидение?

Ее глаза испуганно расширились.

— Нет! А что ты ему сказала?

— Да ни словечка. По-моему, он заподозрил что-то насчет призраков, но я вроде бы сбила его со следа. Все обойдется, если мы расскажем одну и ту же историю и не станем от нее отступать ни под каким видом. Я придумала, что нам говорить. Вы писали письмо в своей комнате, потом слишком резко встали с кресла — и больше ничего не помните.

Миссус закрыла глаза. И так долго не открывала, что я начала думать, уж не заснула ли она опять.

Потом она вдруг распахнула веки и пристально взглянула на меня.

— Я ощущала потустороннее присутствие на чердаке, — говорит. — Там веяло холодом. Ты чувствовала?

— На чердаках всегда холодно. Кроме как летом.

— Нет, там кто-то находился, я уверена. Думаю, рано или поздно что-то произойдет… нечто большее. Явление призрака, возможно. Кто-то пытается войти в общение с нами, Бесси. Кто-то нуждается в нашей помощи.

Округленные глаза миссус и серьезное, встревоженное выражение лица показались бы смешными, если б не вызывали такого чувства вины и печали. Я медленно кивнула и притворилась, будто обдумываю ее слова.

— Может, вы и правы. Но я ничуть не удивлюсь, если вчерашнее происшествие окажется последним в этой истории. Мне кажется, наш призрак больше не даст о себе знать.

Невзирая на слабость, миссус криво усмехнулась.

— Опять какое-то разумное объяснение, да?

— Нет, мэм. Просто у меня сильное ощущение, что все закончилось.

Спеша отвлечь миссус от жутких мыслей, я без всякого перехода спросила:

— Поднимались ли вы на чердак раньше, мэм? До того, как начали слышать странные звуки и все такое прочее?

— Да нет, в общем-то, — после паузы ответила она. — Ну разве… один раз.

Она говорила о том разе, когда относила туда Норин сундучок, это явствовало из «Наблюдений». Но меня интересовал вовсе не сундучок. Я двинулась вокруг кровати, без всякой необходимости подтыкая покрывала.

— Случилось ли вам ненароком взглянуть на слуховое окошко, пока вы там находились, мэм?

— Нет, не думаю, — говорит она. (Поскольку это был наилучший ответ из всех возможных, я аж задрожала от радости.) — А почему ты спрашиваешь?

Я глубоко вздохнула. Ну, давай.

— Мэм, жил ли когда-нибудь в вашем доме человек, называвший вас «миледи»?

Миссус сдавленно ахнула и вытаращила глаза. Как если бы я внезапно задрала ей сорочку, чтоб глянуть на ее мохнатку. Несколько мгновений она неподвижно смотрела на меня, часто и прерывисто дыша. Потом проговорила:

— Да, здесь служила одна девушка. За несколько месяцев до тебя.

Сердце у меня стучало громче молотов ада, но я заставила себя продолжить.

— И… мэм… не нуждалась ли эта девушка в вашей помощи когда-нибудь? — спросила я. — Может ли статься, что однажды она зачем-то поднялась на чердак, ну скажем, была в расстроенных чувствах, я не знаю… и рассеянно написала эти слова на слуховом окошке?

Миссус смотрела в пустоту перед собой. Она не произносила ни слова, но сквозь окна ее глаз я видела дюжину мыслей, мелькающих в комнатах ее ума.

— Разве такого не может быть? — спросила я. — Что ваша служанка написала слова месяцы назад, а мы заметили их только вчера и приняли за послание призрака?

Предположение казалось маловероятным, даже притянутым за уши, но в принципе такое могло быть.

— Но видишь ли, — проговорила миссус. — Ты не понимаешь. Эта девушка… она умерла.

— О боже! — воскликнула я. (Я старательно изобразила потрясение, целый спектакль разыграла.) — Прискорбно слышать, мэм. Как ее звали?

Миссус облизала губы и прошептала:

— Нора. Нора Хьюс.

— Простите мэм, может ваша Нора и мертва сейчас, но она наверняка была жива, когда работала здесь. — Я оскалила зубы в улыбке, но миссус мне не ответила. — Разве не понятно? Девушка находилась в доме всего пару-другую месяцев назад. Она запросто могла подняться на чердак и написать эти дурацкие слова на окне.

Миссус еще с минуту неподвижно смотрела в пустоту, потом прерывисто вздохнула.

— Да, — говорит. — Я как-то об этом не подумала. Не исключено, ты права. И слова были написаны… раньше.

Я рассмеялась.

— Ну вот, мэм, видите? У нас есть разумное объяснение. Надпись на окне оставлена никаким не мертвецом. А сделана несколько месяцев назад вполне себе живой служанкой. — Я ненадолго умолкла, давая миссус время полностью усвоить мою мысль, а потом беспечно закончила: — Это настолько очевидно, мэм, что даже удивительно, почему мы сразу не сообразили.

Какой реакции я от нее ожидала? Наверно думала, что она почувствует облегчение, даже обрадуется, когда узнает, что всему есть разумное объяснение. Однако у нее на лице не отразилось ни облегчения, ни радости. На самом деле она казалась разочарованной. Даже не просто разочарованной, а охваченной отчаянием.

— Что с вами, мэм?

Миссус вздрогнула — похоже она напрочь забыла о моем присутствии. Потом уставилась на меня странным взглядом, значения которого я толком не поняла. Взглядом отчасти плутоватым (словно она в чем-то перехитрила меня), отчасти подозрительным (словно она опасалась, что в будущем я попытаюсь перехитрить ее). Во всяком случае такое у меня возникло впечатление, но я могла и ошибаться, поскольку уже через пару секунд она улыбнулась и тряхнула головой.

— Ничего, — говорит и весело так смеется. — Какая же ты умная, Бесси, что все так складно объяснила! Полагаю, ты разгадала нашу маленькую тайну. Ну не чудесно ли?

Я бы с радостью сидела там и разговаривала с ней хоть целую вечность, но миссус ясно дала понять, что мне следует удалиться: сказала что хочет спать и повернулась на бок, спиной ко мне. Ну и мне ничего не оставалось, как на цыпочках выйти из комнаты и тихонько затворить дверь.


Вернувшись в кухню, я засунула руку в карман и нащупала там свое письмо к миссус. Я вынула его и повертела в пальцах. Прошло всего несколько часов, как я его написала, но казалось — целая неделя. Слава богу, худшие мои опасения не оправдались. Миссус не умерла и не тронулась умом. Она не помнила, как я ее ударила. И если мы с ней расскажем одну и ту же историю о происшедшем, господин Джеймс ничего не узнает.

И чего я так переживала, глупая башка? На самом деле (говорила я себе) правда сейчас принесла бы больше вреда, чем пользы. Миссус еще очень слаба. Ей нужен полный покой. Если она узнает, что я ее дурачила, она только расстроится и не дай бог опять заболеет. А ведь она уже пошла на поправку. Действительно, если подумать, у меня нет причин ни сбегать, ни признаваться в чем-либо.

Да и в любом случае — куда мне податься?

Какое счастье, что я не успела отдать письмо!

И чтобы миссус уж точно никогда не узнала о моих жестоких выходках, я его уничтожила. Кухонный камин еще не горел, а потому мне потребовалось зажечь несколько спичек и подуть хорошенько — верно, бумага была влажная. Но я не сдавалась и чиркала одну спичку за другой, покуда от моего признания не осталась лишь горстка пепла на каминной решетке.

13 Поездка, чаепитие и таинственный предмет

Стояла унылая пора года, когда дни кажутся слишком короткими, словно солнце еле-еле переползает через порог мира и тотчас отпрядывает обратно в густые тени. Я зажигала по несколько дополнительных свечей у кровати, чтобы на душе у миссус было повеселее, и всячески старалась убрать комнату покрасивей и отвлечь бедняжку от мыслей о призраках. За отсутствием цветов я обошла все живые изгороди, наломала веток падуба, шиповника, вечнозеленого кустарника и сплела из них веночки на каминную полку. Каждый вечер я придумывала по несколько новых загадок, записывала на листке бумаги и за завтраком отдавала миссус, чтобы ей было чем занять ум, пока я хлопочу по хозяйству. Я исправно вела дневник и в конце каждого дня показывала записи Арабелле, чтобы она знала, какие именно дела по дому я выполнила и о чем думала за работой. (Полагаю, тогда она еще была слишком слаба, чтобы писать свои «Наблюдения», я ни разу не видела чернильных пятен у нее на пальцах.) По вечерам мы коротали время за карточными играми. Чаще всего она предпочитала «брехню», которой я ее научила (хотя сказала, что игра называется «обманушки», посчитав это слово более пристойным). Иногда я читала ей вслух отдельные главы из романов, но не любые, а лишь самые смешные или занимательные. И спала я теперь не в своей постели, а дремала в кресле рядом с кроватью миссус — на случай, если ей вдруг что-то понадобится среди ночи или не дай бог станет хуже, а у нее недостанет сил позвонить мне. Коротко говоря, я делала все возможное, чтобы облегчить и украсить ей жизнь.

Как-то утром миссус попросила меня почитать вслух из Библии, и я открыла книгу наобум, на Исайе, 24. Там Господь опустошает землю и устраивает полный тарарам, потом проклятье разруха злодейство и все валятся в яму. Да уж, это сильно взбодрит Арабеллу! Я решила взамен прочитать про Христа, накормившего четыре тысячи человек, ведь все любят добрые чудеса. Листая страницы в поисках нужной, я случайно подняла взгляд и увидела, что на лице миссус застыло испуганное выражение. Я мигом подскочила к кровати и опустилась на колени.

— Что с вами мэм?

Она схватила мою руку и крепко сжала.

— Ах, Бесси, — говорит. — Мне нужно поскорее выздороветь. Ты должна мне помочь. Ты сделаешь это? Поможешь мне выздороветь?

Мне безумно захотелось обнять миссус и прижать к себе. Но я сдержалась. Мне захотелось сказать: «Я все сделаю для вас, мэм, все на свете». Но я не стала разевать пасть. Теперь у меня хватало ума не пугать Арабеллу пылкими проявлениями любви и заботы, подобное поведение ей не нравилось, как я к своему стыду узнала из «Наблюдений». Вероятно, я давала излишнюю волю своим чувствам. И миссус по доброте сердечной довольно долго терпела мои телячьи нежности, хотя ей совершенно не хотелось, чтобы какая-то ничтожная судомойка цеплялась за ее юбки, точно репей. В конце концов она поступила совершенно правильно, что стала держать меня на расстоянии — разве нет?

Узнай вы миссус поближе (как узнала я), вы бы увидели, что она нежна и уязвима, как бабочка, и подобно бабочке упархивает прочь от преследований. Единственный способ поймать бабочку — застыть на месте и не шевелиться, покуда она не отважится подлететь ближе. А немного погодя (если вам повезет) она может даже опуститься на вашу ладонь, трепеща крылышками. Вне всяких сомнений, мне следует держать себя в узде, чтобы не спугнуть миссус. Нет уж, больше я не оплошаю! На сей раз буду осмотрительнее.

Поэтому я не обняла Арабеллу и вообще ничего такого. Я сказала лишь: «Конечно, я помогу вам выздороветь, мэм», — и все.


Господину Джеймсу мы рассказали историю про то, как миссус слишком резко встала с кресла. Он был далеко не простак, но похоже, поверил нам. Нет нужды говорить, что больше с чердака не доносилось никаких таинственных звуков и в доме не происходило никаких странностей, ни малейших. Миссус с каждым днем набиралась сил и однажды утром почувствовала себя настолько хорошо, что я разрешила ей подняться с постели. Она около часа просидела в кресле, задумчиво глядя в окно, а позже (поскольку ей не стало хуже) мы с ней немного прогулялись по огороду, держась под руки.

День стоял морозный, но я проследила, чтобы она хорошенько закуталась в теплый плащ и надела рукавички. В огороде царило запустение. Осенние овощи, сморщенные и почерневшие от мороза, были потоптаны овцами. Упавшие плети гороха и бобов стелились по земле, покрытой осклизлыми бурыми листьями, нанесенными ветром из леса. Несколько последних головок цветной капусты изгнили на корню. «Супчик из цветной капусты», — сказала я, и миссус засмеялась даже такой убогой шутке. Я чувствовала тепло ее руки сквозь варежку. Нос и щеки у нее порозовели от холода, и пар дыхания вырывался изо рта белыми облачками. Повсюду вокруг мы видели печальные картины смерти и разорения, но миссус казалась живой и веселой, и я впервые поверила, что скоро она совсем оправится. Облегчение разлилось у меня в груди горячей волной, словно добрый глоток виски.

Вечером я оторвалась на несколько минут от приготовления ужина, чтобы заглянуть в кабинет к господину Джеймсу и доложить, что похоже его жена — наконец-то! — пошла на поправку. Когда я вошла, он стоял за столом, бегло листая маленькую книжку, и после моих слов поднял глаза от страниц.

— Это добрая новость. Если дело и вправду обстоит так, как ты говоришь.

— О да, сэр. Думаю, уже где-нибудь через недельку миссус полностью выздоровеет.

Он резко захлопнул книжку и бросил на стол между нами, словно дуэльную перчатку.

— То есть, по твоему мнению, — говорит, — через десять дней она будет в совершенном здравии. К следующему четвергу.

— Ну, я не могу назвать точную дату…

— Боюсь, мне нужно знать именно точную дату, Бесси, — резко произнес хозяин, потом немного помолчал, пригладил бакенбарды и немножко смягчился. — Вероятно, я должен объяснить. В следующий четверг мы приглашены на званый вечер в Эдинбурге. Весьма важный прием, который устраивает брат нашего преподобного, мистер Гренн. Фонтан для Соплинга я намереваюсь заказать в его литейной мастерской в Глазго, и мне надобно обсудить с ним кое-какие планы. Лучше возможности не представится. А мистер Гренн очень настаивал, чтобы меня сопровождала супруга. Я в любом случае собирался вывезти ее в город на несколько дней, для перемены обстановки. Жизнь вдали от общества не идет ей на пользу. Мне кажется, ее замкнутое существование здесь стало одной из причин этой… гм… внезапной болезни. Поэтому я хочу вывезти жену в Эдинбург. И было бы очень кстати, если бы мы вдвоем посетили званый ужин в четверг. Значит, ты считаешь, что к четвергу она полностью оправится.

— Сэр, я так предполагаю, но я не…

— Одних предположений мне недостаточно, Бесси. Ты должна поручиться, что она выздоровеет.

Когда он смотрел на вас в упор немигающим взглядом, так и хотелось отвести глаза в сторону, но я проявила твердость.

— Сэр, а если миссус не восстановит силы к четвергу, надо ли полагать, что она останется дома и вы отправитесь на званый ужин без нее?

Хозяин любезно улыбнулся.

— Боюсь, все не так просто, Бесси. Моя жена приглашена и должна присутствовать там. В ближайшие дни я буду очень занят, а тебе вменяется в долг смотреть за ней в оба и позаботиться о том, чтобы к нужному сроку она оказалась в состоянии сопровождать меня. Надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду.

На самом деле я не очень поняла, о чем и сообщила.

— Я имею в виду… позволь сказать прямо и ясно. — Он уперся кулаками в стол и подался ко мне. — Ты должна оберегать ее душевный покой и всячески отвлекать от вздорных мыслей про привидение, обитающее в доме. От них у нее расстроились нервы. Не давай ей заводить разговоры на тему призраков и никак не поощряй эти… дикие фантазии и… и… полеты воображения. Они только вредят ей.

Я уже хотела заявить, что именно так я и поступаю, но неожиданно для себя самой вдруг встала на защиту миссус.

— Но она действительно слышала разные загадочные звуки, сэр. И в доме действительно творились странные вещи, которые нельзя объяснить. На месте миссус я бы подумала то же самое, сэр.

Господин Джеймс приподнял бровь.

— Так значит, ты все-таки потворствовала ее бредовым фантазиям.

— Напротив, сэр. Я изо всех сил старалась переубедить госпожу.

— Ну ладно. — Он шумно фыркнул. — Свежий воздух, вот что ей нужно. Езжайте-ка на прогулку завтра.

— Но…

Он махнул рукой, отметая мои возражения.

— Я только сейчас разговаривал с ней, и она согласилась, что это хорошая мысль. Скатайтесь в церковь или там в Батгейт. Поглазейте на витрины, развлекитесь. Загляните на железнодорожную станцию и подведите свои часы.

— Но, сэр…

— У меня все, Бесси.

Господин Джеймс взял со стола книгу, раскрыл и начал читать.


Скатайтесь в церковь, поглазейте на витрины, подведите часы — вот это другой разговор! Вот это настоящий разгуляй!

На следующее утро Бисквит Кротки подкатил к дому карету — продуваемую насквозь древнюю развалину, ровесницу Ноева ковчега. Вероятно, в далеком прошлом она выглядела роскошно, но за многие годы пришла в страшную ветхость. Вся обивка внутри истрепалась, оконные стекла растрескались, из сидений торчал конский волос. Вдобавок ко всему в полу зияла дыра, в которую можно было просунуть ногу, и если вы случайно бросали взгляд вниз, у вас начинала кружиться голова при виде проносящейся под вами дороги.

Миссус никак не высказалась по поводу плачевного состояния экипажа и, похоже, не нашла его необычным, она просто переступила через дыру в полу, села в уголок и тихо просидела всю дорогу до города, теребя сумочку и рассеянно глядя в окно. Я устроилась прямо напротив, чтобы подхватить ее, коли вдруг лошади резко остановятся (впрочем, по старости лет они едва ли были способны хоть что-нибудь сделать резко). Поначалу я пыталась завязать с ней разговор о предстоящем времяпрепровождении в Батгейте (она собиралась присмотреть ткань для платья), но миссус отделывалась односложными «да» и «нет», а потому я вскоре умолкла и тоже уставилась в окно. Смотреть там было совершенно не на что, если не считать коров, овец да редких угольных рудников. Мы с миссус впервые отправились вместе в такую даль, на самом деле за все время службы в «Замке Хайверс» я ни разу не была дальше Соплинга. В иных обстоятельствах я бы радовалась поездке: мы вдвоем катим в карете и все такое. Но тогда во мне преобладало чувство тревоги. Оставалось лишь надеяться, что состояние здоровья уже позволяет Арабелле совершать столь длительные путешествия и что у нее не случится нервного переутомления.

По всем признакам, Батгейт все еще строился: куда ни глянь — всюду недостроенные дома, недорытые котлованы под фундаменты, груженные камнем да известью телеги. Бисквит Кротки высадил нас у гостиницы на одной из главных улиц. Мамочки родные, там стояла сутолока, как на ярмарке. Едва мы вышли из кареты, миссус купила с цветочного лотка горшочек с желтым крокусом, а потом резво зашагала прочь. Боясь заблудиться в незнакомом месте, я пустилась вприпрыжку за ней следом. По сравнению с большими городами Батгейт просто крысиная дыра, но я так давно не была в городе, даже самом захолустном, и мы вели такую скучную жизнь в «Замке Хайверс», что мне показалось, все вокруг кипит и бурлит. Если подумать, еще недавно я разгуливала по улицам Глазго, которые вдвое шире и стократ оживленнее — и хоть бы хны! А сейчас у меня аж сердце заходилось при виде жиденьких потоков людей, повозок, лошадей, домашней скотины. Прохожие словно нарочно наталкивались на меня. К пущему моему смятению пошел снег, крупные белые хлопья кружили в воздухе, летели в лицо, залепляли глаза.

Миссус неслась с такой скоростью, будто у нее вместо ног колеса — поистине поразительный прилив сил. Вскоре добротно застроенные улицы остались позади, сменившись кривыми улочками, мрачными и темными. Через несколько минут миссус свернула за угол и шнырнула в старую мануфактурную лавку. Ваша покорная слуга последовала за ней, причем с превеликой радостью, поскольку уже успела отморозить задницу.

Там было тесно и уютно. Несколько посетительниц ждали, когда их обслужат: четыре или пять дам стояли и разговаривали посреди зальца, еще две сидели в креслах у прилавка. Я вошла и встала подле камина в глубине помещения. Краешком глаза я наблюдала за миссус. Держа в руке горшочек с крокусом, она медленно ступала вдоль полок, разглядывая ткани. Жар углей и женская воркотня навевали дремоту. Я сонно наблюдала, как приказчик кладет на прилавок рулон серой камвольной ткани и начинает отрезать от него кусок ножницами. Позади мужчины большое окно, с неба густо валят снежные хлопья, будто где-то высоко ангелы вытряхивают из мешков белый пух. За моей спиной тенькнул колокольчик, дверь открылась и закрылась, впустив очередную покупательницу. Дама у прилавка уже целую вечность делала заказ. Несколько раз она умолкала, словно закончив, но через секунду опять принималась тараторить. Я оглянулась посмотреть, не начинает ли миссус раздражаться, но у полок, где она стояла минуту назад, никого не было. Я повернулась к прилавку, но и там не обнаружила госпожи. Вспомнив про звякнувший дверной колокольчик, я огляделась вокруг, но не увидала ни одного нового лица. У меня все оборвалось внутри: я с ужасом сообразила, что дверь открылась и закрылась, когда миссус выскальзывала на улицу.

Я ринулась к выходу и выскочила наружу. Я не сразу опознала миссус в потоке прохожих. Она накинула на голову капюшон и направлялась вверх по уклону улицы. Я несколько раз громко окликнула ее, но она не обернулась. Потом она скрылась за углом.

Города я совсем не знала, и мне ничего не оставалось, как поспешить за ней, поскальзываясь в слякоти. Свернув за угол, я разглядела миссус далеко впереди и снова позвала, но она, похоже, не услышала. Она пересекла маленькую площадь и зашагала по широкой улице даже быстрее прежнего. Я припустила следом. Насколько я понимала, мы двигались в сторону новых кварталов. Снег по-прежнему валил крупными хлопьями, слепящими глаза. Я на секунду остановилась, чтобы смахнуть снежинки с ресниц, а когда посмотрела вперед, миссус уже пропала невесть куда. Я в панике побежала по тротуару, заглядывая во все двери и витрины. За кладбищем на противоположной стороне улицы стояла старая побеленная церковь. Какое-то движение там привлекло мое внимание. За кладбищенской оградой я заметила миссус — темно-серую фигуру в плаще, скользящую между могил. Какого черта ей там понадобилось?

Я быстро пересекла улицу, отыскала ворота и вошла. Кладбище было заросшее, узкие дорожки тянулись между тесными рядами надгробий, стоявших сикось-накось, точно кривые зубы. Теперь я потеряла миссус из видимости и не знала, в каком направлении двинуться. В конечном счете я зашагала к тому месту, где вроде бы видела ее в последний раз, но тропка вдруг круто повернула в сторону, и я воротилась обратно и пошла другим путем. Снегопад начал стихать, а потом и вовсе перестал. Я на ходу озиралась вокруг, высматривая миссус среди увитых плющом могильных камней, но не видела ни ее, ни еще кого-либо. Я уже решила, что и этот путь никуда меня не выведет, но тут приметила горшочек с крокусом подле одной из могил. Что за дела? Я протиснулась между двумя надгробиями, приведя одежду в некоторый беспорядок, и вылезла с другой стороны. Однако и здесь миссус нигде было не видать.

Эта часть кладбища казалась самой новой. Я сообразила, что горшочек с крокусом аккуратно поставлен у могилы, а не брошен впопыхах, как мне сперва почудилось. На беломраморной надгробной плите имелась надпись изящными буквами с завитушками. Мой взгляд намертво приковался к ней — ведь вырезанное на плите имя в последнее время не выходило у меня из ума.

Нора Хьюс.

О господи! Казалось, имя всплыло в моей голове еще прежде, чем я прочитала. Я была потрясена, но при этом нисколько не удивилась. Я так много думала о Норе, что сейчас испытала такое впечатление, будто наткнулась на собственное имя, высеченное на могильной плите большими буквами. Едва я успела подумать это, как кто-то дотронулся до моего плеча. От неожиданности я подскочила в воздух на добрых шесть футов. Рядом со мной стояла миссус, в руке она держала садовую лопатку, которой и указала на надгробие.

— Видишь? — говорит. — Вот где она покоится.

Затем она опустилась на колени и принялась расчищать снег в изножье могилы.

— Эта часть кладбища отведена для католиков, — сказала она. — Нам повезло, что мы выхлопотали здесь участок, иначе я даже не представляю, где бы похоронили Нору. Свободного места здесь мало, но Джеймсу удалось все устроить.

Она ткнула лопаткой в мерзлую землю. Я невольно задалась вопросом, откуда она взяла инструмент. Неужто привезла с собой, спрятав в рукав плаща или в какое-нибудь еще потайное место? Она что, с самого начала планировала поход на кладбище?

Земля была твердой, как хер монаха, и от лопатки осталась крохотная выбоинка. Миссус подняла на меня глаза.

— Ты думаешь, сейчас слишком холодно, чтобы посадить крокус?

— Не знаю, мэм. А откуда у вас лопатка?

Она глянула на нее и сказала:

— Попросила у церковного сторожа. Он дал, но очень неохотно. Сказал, что в такой мороз ничего не приживется.

— Наверно он прав, мэм. Почему вы сбежали из лавки?

Миссус досадливо фыркнула.

— Там все затянулось бы не на один час. С той кошмарной болтуньей. Мне надоело ждать.

— Но вы ушли, не сказав ни слова, мэм.

Она вскинула бровь.

— Ну, я знала, что ты последуешь за мной. — Она раздраженно подолбила лопаткой землю. — Проклятая погода!

У нее был такой жалостный, удрученный вид, что я простила ей бегство из лавки.

— Вы можете пока оставить цветок в горшке, — сказала я. — А когда потеплеет, мы вернемся и посадим луковки.

— Да, пожалуй. — Миссус горестно вздохнула и уставилась на могилу. — Я так хотела посадить что-нибудь сегодня. — Она снова посмотрела на меня, с легкой тревогой. — Как по-твоему, Нора будет знать, что приходила? В смысле, если я не посажу крокус. Если мы просто оставим цветок здесь, возле плиты — она поймет?

Она нечасто спрашивала моего мнения по каким-либо вопросам, и сейчас скорее всего обратилась ко мне потому, что я тоже была ирландкой, как Нора. Я кивнула.

— О да. Уверена, она поймет. Я имею в виду Нора на небесах, а не ее призрак, потому что никакого призрака не существует — правда ведь? Норина ангельская сущность. Иначе зачем бы еще люди оставляли цветы на могилах?

Похоже, мои слова успокоили миссус. Она с минуту провозилась с цветочным горшочком, аккуратно устанавливая его в изножье могилы. Потом начала счищать снег с надгробия. Я молча наблюдала за ней.

Немного погодя я решилась спросить:

— Вы были на похоронах, мэм?

— Нет, — с сожалением ответила она. — Джеймс посчитал, что мне лучше не ходить.

Миссус достала носовой платок и развернула. Чтобы промокнуть слезы, подумала я, но она стерла платком остатки снега с могильного камня.

— Тебя интересует еще что-то, Бесси, — промолвила она, не глядя на меня и не отрываясь от дела. — Что именно?

— Ничего, мэм, — сказала я, но потом любопытство взяло верх. — Ну разве только… что случилось с Норой. Я слышала, она попала под поезд.

Миссус покивала, словно обдумывая мои слова, и после паузы заговорила:

— Никто точно не знает… как все произошло. В одной из хижин что-то праздновали… устраивали гулянку. Дело было летом. Весной и летом мы всегда нанимаем дополнительных работников, чтобы управиться с сезонными работами, и тогда, помнится, все хижины были заполнены. Был выходной, день парада «Вольных садовников». Понятия не имею, зачем Нора туда пошла. Обычно она не общалась с фермерскими работниками. Ты сама знаешь, что для этого нет ни времени, ни возможности. Но так или иначе, в тот вечер Нора, покончив с делами по хозяйству, отправилась на пирушку. Ближе к ночи она покинула хижину. Никто не видел, как она уходила, должно быть, она выскользнула незаметно. Работники тогда много выпили, поэтому все показания расплывчаты и недостоверны. Я не думаю, что Нора напилась пьяной, не такой она была человек. В любом случае, к моему удивлению, на следующее утро она не сошла вниз вовремя. А поднявшись к ней в комнату, я увидела, что в постель ночью не ложились.

— О боже, — сказала я.

— Да, — кивнула миссус. — Я подумала то же самое. Я надеялась, что Нора объявится в течение дня, но когда она так и не вернулась к вечеру, мы забили тревогу. Поиски в ближайших окрестностях ничего не дали. А через несколько дней группа объездчиков наткнулась на… часть ее тела… у железной дороги. Остальное нашли позже, дальше по колее.

Она пару раз резко взмахнула платком, стряхивая с него снег, и положила обратно в карман. Несколько мгновений мы стояли в молчании, глядя на могилу. Я думала о Норе, лежащей там по частям в ящике.

— Но почему она вышла на рельсы, мэм? Она заблудилась на обратном пути или что?

Миссус наклонила голову набок.

— По общему мнению, да, она сбилась с пути в темноте. Мне говорили, похожих случаев довольно много по стране, они происходят каждый год. Люди просто нечаянно выходят на рельсы и погибают под поездами. В современную эпоху такое не редкость. Это был самый настоящий несчастный случай. Ужасный удар для всех нас.

Она держалась молодцом, поверьте. Но у меня возникло ощущение, что в глубине души она винит себя в происшедшем. Мне вспомнился день, когда она слегла в нервной горячке. Вспомнились ее слова: «Это я во всем виновата». Должно быть, она чувствовала за собой вину, что не уберегла Нору.

Мне показалось, миссус хочет добавить еще что-то, но уже в следующую секунду она наклонилась и подняла с земли лопатку.

— Надо вернуть это сторожу. — И, бросив последний взгляд на Норину могилу, она зашагала по дорожке к церкви.


По возвращении в «Замок Хайверс» я доложила господину Джеймсу, что все прошло замечательно. Разумеется, я не стала рассказывать, как миссус задала стрекача из мануфактурной лавки и навестила могилу любимой служанки, а подробно остановилась на более приятных моментах нашей поездки. В частности сообщила, что миссус приценивалась к эполетам, но передумала их покупать и взамен приобрела галун для отделки сюртука. Господин Джеймс возымел интерес узнать, во сколько обошлась покупка, и я сказала, что в пару-другую пенсов. Вид у него сделался довольный, хотя и малость утомленный. Потом я поведала, что мы видели в окно пляшущего медведя, когда сидели в кофейне. «Кофий! — вскричал он. — Боже мой!!!» — и тотчас пожелал узнать, сколько он стоил и не обходили ли цыгане зрителей со шляпой — а я ответила, что насчет цыган мне неведомо, поскольку мы смотрели всего две-три минуты, а потом отправились на станцию подвести наши часы.

— Ага! — воскликнул господин Джеймс с видимым удовольствием, словно подводка часов ничуть не менее приятное дело, чем питье превосходного кофия. — Ты отлично справилась с поручением.

— Благодарю вас, сэр.

— Теперь вот что, — сказал он далее. — Дабы удостовериться, что твоя госпожа сможет выдержать путешествие в Эдинбург и сопряженные с ним мероприятия, мы устраиваем чаепитие завтра в три пополудни. Я уже отправил Гектора с приглашениями. Будут преподобный Гренн и мистер Флеминг, ну и разумеется, я и твоя госпожа. Она хорошо перенесла поездку в город — но посмотрим, как у нее получится со светским общением.

Против Флеминга миссус ничего не имела, само собой. Но позже я случайно услышала, как в разговоре с мужем она заметила, что идея пригласить второго гостя не кажется ей удачной, и привела ряд доводов в обоснование своего мнения. Слишком неожиданное приглашение, сказала она, вряд ли преподобный сумеет выкроить время для нас. Напротив, возразил господин Джеймс, он уже ответил согласием. В таком случае, сказала миссус, с нашей стороны просто эгоистично отрывать почтенного священника от важных приходских дел, он наверняка не хочет попусту тратить время на всякие там чаепития. Чепуха, отозвался господин Джеймс, он придет с превеликой радостью, ничто его не остановит. После короткого раздумья миссус выразила беспокойство по поводу того, что чайный сервиз у них пришел в непрезентабельный вид. Не лучше ли, спросила она, повременить с чаепитием, пока они не купят новый? Ерунда, заявил господин Джеймс, сервиз в полном порядке.

Миссус опять умолкла, теперь надолго, потом наконец вздохнула и призналась, что она еще недостаточно хорошо себя чувствует, чтобы выступать в роли хозяйки, и нельзя ли ей остаться в своей комнате, пока господин Джеймс принимает гостей.

— Фуфф! — раздраженно выдохнул господин Джеймс.

Обстоятельства воспрепятствовали мне выслушать весь ответ целиком, но об исходе предпринятых попыток уклониться от чаепития свидетельствовал тот факт что назавтра без пяти три пополудни миссус сидела на своем месте в гостиной в ожидании гостей — бледная, с каменным лицом. Представлялось совершенно очевидным, что она не рада предстоящему мероприятию, ни капельки. Я боялась, как бы она опять не занемогла, и досадовала на господина Джеймса, не послушавшего жену. Но она, казалось, смирилась с необходимостью играть свою роль в ближайшие несколько часов.

Мистер Флеминг прибыл первым, пришел пешком с фермы «Трэшберн». Я открыла ему дверь. Он сказал, что вестей от издателя еще не поступало, но что в подарок мне он аккуратно переписал одну из моих песенок, сопроводив текст нотными знаками. Только вот забыл прихватить с собой. Он страшно извинялся, называл себя обидными словами, означающими всякие разновидности дурака, и порывался вернуться домой за подарком. Такого я, разумеется, не могла допустить, ведь тогда он опоздал бы к чаепитию и получилось бы, что по моей вине. Флеминг все норовил спуститься с крыльца, а я просила не уходить и хватала за рукав, чтоб удержать. Пока мы топтались так у порога, появился преподобный Гренн.

— Ахх-хах! Вот и я! Ахх-хах!

Старикан подошел совершенно бесшумно, и я подивилась, как такое возможно, если только он не парил над чертовым гравием. Во всяком случае, судя по довольной физиономии, он воображал, будто застукал нас за каким-то непотребным делом.

— Доброго дня, преподобный Гренн, — любезно кивнул Флеминг. Потом повернулся ко мне и вздохнул с глубочайшим сожалением. — Похоже, Бесси, остальные гости уже прибывают. Наверно я все-таки не успею обернуться до «Трэшберна» и обратно.

— Мне тоже так кажется, сэр, — сказала я. — Не беспокойтесь, принесете ваш подарок в другой раз.

— Конечно, — ответил Флеминг. — Какой же я болван, что забыл его.

Преподобный Гренн слушал наш разговор с превеликим интересом. Улыбался и кивал понимающе, старый проныра. Я решила, что лучше без дальнейших отлагательств проводить обоих в гостиную. Однако выполнить свое намерение не смогла, поскольку преподобный никуда не торопился. Они с Флемингом обменялись несколькими любезными фразами, не двигаясь с места, потом наконец вняли моему настойчивому предложению войти в дом, чем стоять на морозе, и уже в дверях преподобный повернулся кругом и с минуту созерцал обсаженную кустарником подъездную дорогу с таким восхищением, словно она была одним из семи чудес света. После ряда сложных телодвижений мне удалось втереться между ним и дверью и затворить последнюю. Затем мне по обыкновению пришлось изрядно постараться, чтобы извлечь старикана из пальто и шляпы. Он достал из кармана одну из своих брошюр и попытался всучить мне. Я запротестовала и отпихнула книжонку прочь. Еще через минуту, после всяческих моих уговоров и призывов, старикан все-таки выбрался из своего пропахшего нафталином пальто. Потом стянул шляпу. И наконец, с чувством огромного облегчения, я проводила обоих мужчин в гостиную.

Миссус сидела там одна, господин Джеймс еще не соизволил выйти из кабинета. Она приподнялась в кресле, приветствуя гостей. Вид у нее был болезненный и неспокойный. Я бы осталась присмотреть за ней, но она пару раз выразительно взглянула на меня, а потом нетерпеливо промолвила: «Можешь идти Бесси» — ну и мне ничего не оставалось, как выйти вон и закрыть за собой дверь.

По пути в кухню я заметила на столике в холле брошюрку преподобного. Верно, он украдкой положил туда, пока я вешала пальто. На сей раз трактат назывался не «Дорогому другу-католику», а «Пагубное влияние современных танцев», и я от души повеселилась, полистав его в кухне. Оказывается, танцы страшно вредны для нравственного здоровья. Особливо тяжелый ущерб наносит вальс, неизбежно приводящий к нарушению седьмой заповеди, и вообще никаких весомых доводов в пользу танцев нет, «ибо даже глупого африканца или мартышку можно научить превосходно танцевать».

Разрази меня гром! Я провальсировала к камину и швырнула книжонку в пляшущее пламя.

Когда я вернулась в гостиную с чайным подносом, господин Джеймс уже присоединился к обществу и они обсуждали планы строительства фонтана в деревне. Лично я полагаю, что господина Джеймса нисколько не интересовало, нужен или нет местным жителям источник чистой питьевой воды, он просто хотел выставиться. Особенно перед Дунканом Гренном, ЧП, который владел литейной мастерской, где изготавливали фонтаны. Господин Джеймс получил от него каталог продукции и теперь притащил его показать гостям, гордый как кобель с двумя херами. Когда я начала выставлять на стол чайные приборы, он раскрыл каталог на нужной странице и протянул преподобному.

— Вот, пожалуйста, — говорит. — Возможно, вы знаете, какой из них, сэр. Номер тридцать три. С четырьмя колоннами и навесом.

Преподобный Гренн откинулся на спинку кресла и начал читать вслух текст под иллюстрацией, медленно и чеканно, мигом завладев вниманием всех присутствующих.

— «Питьевой фонтан в виде пагоды высотой девять футов шесть дюймов. С двух сторон предусмотрены таблички для надписи». Ахх-хах! «С двух же других сторон имеется надпись „Не брызгайте на мостовую“». Ахх-хах! Замечательно, Джеймс, замечательно. Но интересно, что будет гласить другая надпись? Несомненно, что-нибудь уместное. О, придумал, вот самое то. — И он изрек голосом не только громким, но также грозным и скорбным, каким видимо произносил проповеди: — «Всякий пьющий воду сию, возжаждет опять».

Господин Джеймс набрал в грудь воздуха и подался вперед, собираясь заговорить, но преподобный поднял палец, призывая к молчанию: он еще не закончил.

— «А кто будет пить воду, которую Я дам ему, тот не будет жаждать вовек; но вода, которую Я дам ему, сделается в нем источником воды, текущей в жизнь вечную!» — Он с улыбкой повернулся к миссус и, слегка наклонив голову, завершил: — От Иоанна, глава четвертая, стих двадцать пятый. Ахх-хах! Новый Завет, положим — но ведь уместно!

Господин Джеймс прищурился, словно обдумывая предложение преподобного (правда, больше было похоже, будто он скривился от боли).

— Боюсь, — говорит, — данное высказывание, сколь бы уместным и прекрасным оно ни было, окажется непригодным к делу.

— О? — промолвил преподобный. — Непригодным?

— Не поместится на табличку, — коротко пояснил господин Джеймс.

— Ахх-хах! — сказал Старый Хрен. — Значит, нужно что-нибудь лаконичное. Тогда давайте обратимся к сорок второму псалму. — Снова зычный проповеднический голос: — «Как лань желает к потокам воды, так желает душа моя к тебе, Боже!»

— Да, — кивнул господин Джеймс. — Это действительно покороче. Однако, к сожалению, я уже заказал вырезать надпись.

— Понятно, — сказал преподобный. — Скажите же, прошу вас, какое изречение вы выбрали?

— Да, дорогой, — подхватила миссус. — Что же там будет написано?

До этого момента она сидела молча, с беспокойным видом, и я уже начала волноваться за нее, но сейчас увидела насмешливый огонек в ее в глазах.

Господин Джеймс прочистил горло.

— Просто — «Дар Джеймса Рейда».

Преподобный неодобрительно приподнял бровь.

— И впрямь лаконично, — проронил он и продолжил читать каталог, теперь бормоча себе под нос.

Несколько мгновений все остальные молчали. Но господин Джеймс, похоже, полагал нужным объясниться.

— Видите ли, — обратился он к Флемингу, — каждая буква стоит отдельных денег. И после того как я выложил столь солидную сумму за сам фонтан, я счел разумным сэкономить на надписи.

— Конечно, — подтвердил Флеминг. — Вы правильно поступили, сэр, совершенно правильно. Позвольте поинтересоваться, сколько вообще стоит подобное великолепное сооружение?

Господин Джеймс шумно выдохнул и потряс головой.

— От пятидесяти до ста фунтов, в зависимости от…

— Кажется, данная модель стоит восемнадцать фунтов, — вмешался преподобный. — Мне в мастерской говорили. Это одна из самых простых моделей. Точная цена должна быть указана здесь, минуточку… — Он стал листать страницы каталога.

Господин Джеймс нахмурился и снова повернулся к Флемингу.

— Многие из них излишне вычурно украшены на мой вкус. Все эти мавританские узоры, грифоны, диковинные звери… Гораздо лучше — строгость и простота линий, без всяких там завитушек. — Он говорил с самым авторитетным видом, но подпортил впечатление тем, что принялся нервно грызть ногти, едва умолк.

— Действительно, — кивнул Флеминг. — Полностью с вами согласен. А где вы установите фонтан, сэр?

Казалось, господин Джеймс не услышал вопроса, он смотрел на преподобного такими злыми глазами, словно предпочел бы терзать не собственные ногти, а горло почтенного священника.

Миссус ласково взяла руку мужа и отвела от его рта.

— Джеймс, дорогой, — сказала она, — Дэви спросил, где будет установлен фонтан.

Но тут преподобный воскликнул:

— Ага, вот он! Прейскурант! — и повел пальцем вниз по списку.

Миссус подалась вперед и обратилась к нему:

— Вы не покажете мне картинку с фонтаном, преподобный? Я еще не видела.

С помощью этой уловки она хотела отвлечь его от прейскуранта, и господин Джеймс кинул на нее благодарный взгляд. Но Старый Хрен не поддался на удочку.

— Да, Арабелла, одну минуточку, — бросил он, не глядя на нее; тень раздражения пробежала по лицу миссус, и на мгновение стало видно, насколько ей противен священник. — Так, где это?.. — продолжал он. — Ага, вот, номер тридцать три. Ну да, как я и думал: восемнадцать фунтов и десять шиллингов ровно. — Он откинулся на спинку кресла и лучезарно улыбнулся всем присутствующим.

— Надо же, — сказал Флеминг. — Поистине выгодная покупка. Уверен, жители Соплинга будут чрезвычайно благодарны вам, Джеймс, ныне и вовек. Поразительная щедрость. Я снимаю перед вами шляпу, сэр. Вы пример для всех нас. И если вам когда-нибудь случится пернуть, я почту за великую честь и счастье понюхать.

Вообще-то последней фразы он не говорил, это я от себя добавила.

— Вы очень любезны, Дейви, — промолвила миссус. — Но вы абсолютно правы. — Она повернулась к мужу. — Я горжусь тобой, Джеймс, что ты делаешь людям такой нужный и полезный подарок. Мы могли бы устроить небольшую церемонию открытия, как ты полагаешь?

Старый Хрен помрачнел и насупился, явно разочарованный, что разоблачительное сообщение насчет цены не произвело желаемого конфузного эффекта. Заметив это, миссус тотчас обратилась к нему:

— Я вот думаю, преподобный, не могли бы мы, пользуясь вашим великодушием, попросить вас произнести несколько слов по случаю такого события? Я знаю, вы человек занятой, но мне кажется, без вашей речи церемония будет неполной.

И даже глазом не моргнула, будто и впрямь так считала! Она была великолепна, нельзя не восхититься.

Нет нужды говорить, Старый Хрен не устоял против такой лести.

— О… хорошо. Возможно, я найду время для кратенького выступления.

— Очень на это надеюсь, — сказала миссус. — Я, конечно же, неоднократно перечитывала вашу брошюру о Вильгельме Оранском, но никогда не слышала, как звучит сей превосходный текст. Может, на церемонии открытия фонтана вы окажете нам великую честь и продекламируете избранные места из вашего сочинения?

— Это один вариант, — торопливо встрял господин Джеймс. — А может, нам удастся уговорить преподобного написать что-нибудь более подходящее случаю.

В следующий миг миссус подняла глаза и встретилась со мной взглядом. Я уже давно накрыла стол для чаю и стояла там разиня рот.

— Все готово, Бесси? — спросила она и, когда я кивнула, весело сказала: — Вот и прекрасно. Спасибо тебе.

Я сделала реверанс и удалилась, по пути шуганув из комнаты кота, прокравшегося в открытую дверь. Когда я выходила, все уже встали с мест, собираясь направиться к чайному столу. Миссус взяла преподобного под руку и вежливо слушала его рассуждения о возможном характере предстоящей речи. А господин Джеймс, к которому вернулась самонадеянность, стоял в важной позе (поставив одну ногу на кресло и подбоченившись) и объяснял, что к фонтану придется подвести трубу длиной свыше двухсот футов, каковой информации Флеминг внимал с таким изумлением и восторгом, что бог ты мой можно подумать, речь шла о небывалом достижении инженерного искусства.


Около пяти часов гости отбыли, явно довольные чаепитием. В общем и целом миссус выступила хорошо, уж всяко лучше своего муженька. У меня самой прям камень с души свалился. Несмотря на неудачное начало, Арабелла сумела совладать с собой и держалась любезно и мило, почти как в прежние времена. Она не только выказала непринужденную учтивость Старому Хрену, но и выручила мужа из неловкого положения. Если у нее все так славно получилось — значит, она точно выздоровела?

Однако еще до конца недели произошло событие, заставившее меня усомниться в таком умозаключении. Дело было за несколько дней до намеченного отъезда хозяев в Эдинбург. Вечером я в обычный час отправилась спать и перед сном сделала запись в дневнике, чтобы показать миссус завтра. Но когда я задула свечу и легла, сон все не шел — верно, меня донимали мысли о скорой разлуке с Арабеллой. Пока я там ворочалась и ерзала, словно блохастый пес, я все яснее сознавала, до чего же тихо в доме. Я не испугалась, так как знала, что миссус и господин Джеймс спят в своих комнатах этажом ниже. Но я подумала: а что же будет через несколько дней, когда они уедут и я останусь здесь совсем одна? Насколько тише покажется мне дом?

В общем, я с легким беспокойством задавалась подобными вопросами, когда вдруг услышала шум на лестничной площадке внизу. Шорох, тихий хлопок, слабый скрип половицы, потом тишина и снова шорох, постепенно затихший. Словно кто-то крадучись прошел по лестничной площадке. Я сразу подумала про воров. Вообще в «Замке Хайверс» красть было нечего, но у миссус имелись драгоценности, доставшиеся от матери, и хранились они в шкатулке у нее в комнате. Я представила, как злоумышленник пристально смотрит на спящую миссус, и при этой мысли взвилась с кровати как ужаленная. В спешке я не взяла свечу, и мне пришлось спускаться по лестнице ощупью.

Достигнув лестничной площадки, я увидела, что дверь в спальню миссус отворена и там горит свет. Затаив дыхание, я на цыпочках вошла, но с облегчением обнаружила, что в комнате никого нет. Одеяла на кровати были откинуты, словно миссус какое-то время лежала там, а потом встала. Решив, что она спустилась в кухню перекусить, я вышла на лестничную площадку и уже собиралась воротиться к себе, когда внимание мое привлек тихий звук, донесшийся сверху. Скрип половицы.

Я бросила взгляд вдоль коридора, в сторону главной лестницы на чердак, и ровно в этот момент в поле видимости появилась миссус, сходящая по ступенькам в круге света. Сперва показались ноги в бархатных тапочках и подол ночной сорочки. Она ступала медленно и осторожно. Миссус еще не увидела меня, лестничная стена загораживала ей обзор, и я поспешно спряталась за бельевым шкафом — наверно испугалась, как бы она не подумала, что я слежу за ней. В одной руке она держала фонарь. А под мышкой другой руки сжимала темный прямоугольный предмет.

Все это я разглядела буквально за секунду до того, как миссус вышла на лестничную площадку. Я отпрянула в тень и затаила дыхание, по счастью, в своих стараниях не производить шума она пристально смотрела себе под ноги и не заметила меня. Темный предмет она крепко прижимала к боку, и я мельком увидела лишь подобие светлого хвостика, свисающего с него, прежде чем она скрылась в комнате и затворила за собой дверь. Что бы это ни было, оно было перевязано бледно-розовой ленточкой.

Что же за таинственный предмет такой? Какая-то вещь, которую Арабелла хочет взять с собой в Эдинбург? Или что-то взятое из Нориного сундучка на чердаке? И почему она дождалась полуночи, чтобы туда подняться?

14 Недостающие страницы

Натурально я сказала себе, что наверняка существует самое обычное объяснение, почему миссус крадучись бродит по дому среди ночи. Но меня беспокоило одно: все это явно было связано с ее недавней болезнью. А ведь казалось, она полностью выздоровела!

Зайдя к ней в комнату наутро, я быстро огляделась вокруг, но ничего похожего на загадочный предмет там не было и в помине. Впрочем нет. Единственным слабым подобием тайника в комнате являлся письменный стол, где миссус хранила свои «Наблюдения», и мне пришло в голову, что туда-то она и спрятала предмет. Ключ торчал в замке, и мне страсть хотелось заглянуть в ящик одним глазком. В течение утра я чуть не каждые пять минут заходила в комнату под разными предлогами, но неизменно заставала там миссус, и мои планы шли прахом. В один из разов, когда я принесла угля, она штопала у камина и при моем появлении уставилась на меня с подозрительным прищуром, словно желая сказать, какого черта тебе еще надо — я ведь с рассвета уже раз сто сорок шесть заходила к ней.

Но дело оказалось в другом. Как скоро выяснилось.

— Я поднималась на чердак нынче утром, — сказала миссус, — и случайно заметила, что кто-то стер надпись с окна.

— Вот как? — откликнулась я самым беспечным тоном, какой только сумела изобразить. — А что вы делали на чердаке, мэм? — Она почему-то соврала насчет времени, когда ходила наверх.

Миссус указала на изножье кровати. Там лежал чемодан, прежде мной не замеченный. Ну разумеется, для поездки в Эдинбург ей понадобится чемодан, и да, они хранились на чердаке. Значит, она и вправду наведывалась туда утром. Но чемодан нисколько — ну ни капельки — не походил на предмет, который она несла под мышкой ночью.

— Я пошла за чемоданом, — сказала миссус. — И увидела, что окно протерто.

— Да, мэм, — призналась я. — Это я сделала. В тот же день, как вы слегли.

Она поцокала языком.

— Очень жаль, — говорит. — Я хотела исследовать руку.

— Руку, мэм?

— Почерк. Возможно, я поняла бы, чей он.

Ох и обрадовалась же я, что протерла окошко! Конечно, я нарочно писала печатными буквами, я же не полная дура. Но если честно, когда я чертила пальцем по стеклу, я даже не думала про Норин почерк, да и вообще кто знает, какой почерк у призраков и остается ли он таким же, каким был при жизни.

Миссус выжидательно смотрела на меня.

— Мне ужасно жаль, мэм, — соврала я. — Просто я решила, что от надписи лучше избавиться. Вам нужно еще что-нибудь сейчас?

— Нет, спасибо, Бесси. Но если ты еще где-нибудь обнаружишь подобные послания, пожалуйста, не стирай их, а немедленно покажи мне.

Я оторопело уставилась на нее. Ну вот, опять двадцать пять.

— Но… мэм… разве мы с вами не заключили, что больше никаких надписей не появится, поскольку никакого призрака нет? Что послание оставила там Нора, еще до смерти?

Миссус поморгала, словно пытаясь что-то вспомнить.

— Ах да, — говорит. — Конечно. Я имела в виду, возможно, Нора написала другие послания в других местах. Иными словами — при жизни.

Иными словами — хлябь твою твердь!

Она улыбнулась, взяла следующий чулок и стала рассматривать, но отсутствующим взглядом.

— Пожалуй, этот и чинить не стоит — как ты думаешь? Он весь в дырах. Ну да ладно, деваться некуда. — Она пожала плечами и снова заработала иголкой.


Этот маленький эпизод изрядно меня встревожил: вне всяких сомнений, миссус вела себя странно. Мне совершенно не хотелось, чтобы она опять слегла, и я решила залезть к ней в стол сразу после отъезда хозяев в Эдинбург.

Они отбыли на следующее утро, как и планировали. Господин Джеймс еще ни разу не ездил по железной дороге в восточном направлении и хотел восполнить данное упущение, а потому они собирались сесть на поезд в Уэстерфолдсе и доехать прямиком до Эдинбурга через Батгейт. Экипаж было велено подать к одиннадцати, но Бисквит Кротки опоздал на десять минут. Гектор, паразит такой, шлялся невесть где, и мне пришлось самой переть чемоданы на улицу. Господин Джеймс (скакавший по холлу, что кура на раскаленной сковороде) вихрем вылетел за мной следом и запрыгнул в карету с такой живостью, что я удивилась, как она не рассыпалась в щепки. Бисквит молча поставил чемоданы внутрь и залез обратно на козлы. Хотя «залез» не совсем точное слово. Мешкотно заполз, вот что он сделал.

Я ждала на крыльце, когда выйдет миссус. Дождь наконец перестал, и выглянуло солнце, но все вокруг было мокрей мокрого. Ступеньки, гравий, голые деревья, мох, кустарник — все выглядело скользким и грязным. Бисквит безостановочно плевал, точно неиссякаемый гейзер, чем страшно действовал мне на нервы. Его клячи, похоже, находились в равно злобном расположении духа, они нагадили целую гору пока стояли, во всяком случае гораздо больше положенного. Правду сказать, настроение у меня было паршивое. Сама не знаю почему. Наверно я волновалась за миссус. А еще, если честно, мне нисколько не улыбалось расстаться с ней на два дня.

Господину Джеймсу явно не терпелось поскорее тронуться в путь, он то и дело поглядывал на крыльцо, раздраженно хмыкая и покашливая, а немного погодя, когда жена так и не появилась, он выскочил из кареты, бросился обратно в дом и там что-то проорал. Спустя минуту-другую миссус наконец торопливо вышла, в светло-сером платье и черном плаще. Она нервно кусала губы, и я сразу поняла, что она расстроена. Она подошла ко мне и схватила за руки. Ее лайковые перчатки казались горячими и сухими на ощупь.

— Бесси, ты не видела ключ от моего стола? — спросила она.

— Нет, мэм, — ответила я, глядя ей прямо в глаза.

Она нахмурилась и отвела взгляд.

— Но куда же он подевался? — промолвила она, словно раздумывая вслух. — Должно быть, потерялся.

Господин Джеймс вылетел из дома позади нас.

— Давайте! Давайте! — выпалил он и несколько раз взмахнул обеими руками, словно собираясь спихнуть нас обеих с крыльца.

Я отскочила в сторону, а он схватил миссус под локоть и повлек к экипажу.

— До свидания, — сказала я. — Приятной поездки, мэм.

Господин Джеймс помог жене войти в карету, уселся с ней рядом и захлопнул дверцу. Бисквит взмахнул кнутом, дернул поводья, и лошади шатко тронулись с места. Я помахала рукой миссус, но она вряд ли увидела, хозяин загораживал ей меня.

Когда карета резво покатила по дороге, я сунула руку в карман фартука и нащупала там холодный железный ключ, который ухитрилась стянуть, когда миссус выходила по нужде.


Я смотрела вслед, пока экипаж не скрылся за поворотом, а потом вернулась в дом и затворила дверь на засовы. Сейчас, когда хозяева уехали, дом казался совсем другим. Слишком большой, слишком темный, слишком тихий. Лишь мерное тиканье напольных часов нарушало могильную тишину. Самый воздух словно затаился в ожидании чего-то. Мои шаги отдавались гулким эхом в холле, и все предметы обстановки, с которых я часто смахивала пыль тряпкой — часы, вешалка, столик для корреспонденции, — вдруг показались незнакомыми. Я понимала, что у меня просто разыгралось воображение, поскольку мне еще ни разу не случалось оставаться здесь одной надолго. Но все равно я торопливо прошла в кухню, где все-таки чувствовала себя привычнее и увереннее.

На случай, если вдруг хозяева вернутся за какой-нибудь забытой вещью, я решила выждать час, прежде чем приступить к противозаконным действиям. Еще с утра я собрала все угольные ведерки и сейчас принялась чистить их внутри и снаружи. Эта работа, хоть и тяжелая, заняла всего полчаса, но я так перепачкалась, что мне потребовалось еще двадцать минут, чтобы отмыться и найти чистый фартук. Потом я поспешила наверх.

Арабелла оставила в комнате многочисленные следы своего недавнего пребывания. На турецком ковре валялись два чулка и сорочка. У кровати витал аромат роз. На подушке остались несколько волосков, а на столике для умывания — брызги воды.

Бесшумно ступая, я подошла к столу. Ключ легко повернулся в замке, и ящик выдвинулся с тихим вздохом.

К моему удивлению, «Наблюдения» оказались открыты на странице с заголовком «Нора продолжает делать успехи». Опять Нора, просто спасу от нее нет! Пропади она пропадом! Должно быть, миссус перечитывала главы про нее. Я бы с радостью выбросила книгу в окно. Но знаете, как иного человека постоянно тянет трогать языком больной зуб, так меня неодолимо тянуло узнать еще что-нибудь о своей сопернице, ну я и пробежала глазами по странице.


Выдержка из «наблюдений»
(с прежними оговорками)

Работа по исследованию послушания продолжается полным ходом. Употребив выражение «полным ходом», я невольно скаламбурила, ибо в последнее время я уделяю главное внимание дальнейшему развитию эксперимента под названием «ходьба». Вероятно, читатели помнят, что на первых порах дело обстояло следующим образом: по моей команде Нора начинала идти вперед и шла, покуда не наталкивалась на препятствие, тогда она сворачивала в сторону и продолжала идти — без всяких дополнительных приказов. В первый раз я ожидала, что девушка остановится перед препятствием и не сделает больше ни шагу, и была приятно удивлена, когда после секундного промедления она пошла в другом направлении, точно заводная игрушка. Однако подобные петляния от одного препятствия к другому объяснялись тем, что свобода Нориного передвижения всегда ограничивалась малым пространством, ведь ходила она либо по комнате, либо по заднему двору (когда обстоятельства позволяли нам работать вне дома). Я предложила ей впредь не сворачивать в сторону при встрече с препятствиями, а преодолевать их — то есть обходить кругом, перелезать через, подлезать под или пролезать сквозь (при необходимости).

Результат оказался чрезвычайно интересным. В первый день я поставила Нору у переднего крыльца и скомандовала «иди». Она пересекла двор, обогнула дерево, пробралась сквозь кустарник и перешла бы через дорогу, не крикни я «довольно» — тогда она остановилась и покорно вернулась ко мне. Я наградила девушку за старания обильными похвалами, а на следующий день вывела ее в поле позади дома, поставила лицом на восток и снова скомандовала идти. Она дошла до противоположной границы поля, перелезла там через ограду и продолжала шагать, пока я не позвала ее обратно. Данный эксперимент повторялся ежедневно, с неизменным успехом, и каждый раз я позволяла Норе уходить все дальше. Чтобы не бегать за ней, я купила свисток и научила девушку возвращаться назад, если я подую в него трижды. По словам Норы, этот эксперимент нравится ей больше всех прочих, особенно потому (говорит она), что он доставляет чрезвычайное удовольствие мне. Так и есть, я действительно чрезвычайно довольна: ведь, в сущности, я даю совершенно бессмысленное задание, но она всегда выполняет его, без малейших возражений и жалоб.


Мне миссус ни разу не предлагала ходить так, ни дома, ни на улице. Я страшно разозлилась. Просто до зубовного скрежета! Я схватила «Наблюдения» и швырнула на пол. А в ящике под ними — поверх всех тетрадей — я увидела еще один журнал, перевязанный розовой ленточкой.

Я достала его и рассмотрела: точно такой же дешевый конторский журнал, какой миссус выдала мне. Ленточка развязалась, стоило лишь дернуть за кончик. Я открыла обложку. Внутри каллиграфическим почерком написано имя: Нора Хьюс. Страницы заполнены датированными записями, сделанными той же рукой. Дневник Норы. Так вот он, загадочный предмет. Писанина святой праведницы.

Внезапно я поняла, что миссус делала на чердаке. Дневники всех своих служанок она держала здесь в ящике стола, вероятно и Норин тоже — просто она с ним поднималась на чердак, желая сравнить почерки Норы и «призрака», но обнаружила, что надпись на стекле исчезла.

Я полистала страницы, чтобы посмотреть, как у Норы обстояли дела с письмом. Писала она без ошибок и вот черт правильно расставляла знаки препинания (чему я очень стараюсь научиться, но невзирая на значительные успехи достигнутые за несколько лет, я и поныне не всегда уверена, в каких местах следует оставлять эти козьи какашки), а буковки выводила крохотные и аккуратные, как пчелиный ноготок. Однако, несмотря на все эти внешние преимущества, по содержанию Норины записи не показались мне лучше моих. Ни живости слога, ни сколько-либо интересных наблюдений. Достаточно сказать, что в основном она просто перечисляла выполненные работы по хозяйству. Иногда писала про эксперименты: что именно делала, сколько раз и так далее. А изредка (несомненно по указанию миссус) рассказывала о своих мыслях и чувствах. Каждая следующая запись походила на предыдущую. Журнал был заполнен на четверть. Я прочитала дюжину страниц, потом перескочила сразу к последней записи. Дословно текст не помню, привожу приблизительно.


Сегодня после работы ходила для миледи. Никаких препятствий по пути не встретила, помимо нескольких заборов, через которые перелезла. Шла в восточном направлении, как велела миледи. День был чудесный, и размеренная ходьба настраивала на мечтательный лад, а в последнее время я вообще очень задумчивая. И вот, я грезила наяву, пока вдруг не увидела ужасное зрелище неподалеку от тропы — сорока терзала клювом какую-то махонькую зверушку или птичку, еще живую. От пронзительных визгов умирающего животного мне стало худо. Хотела остановить жестокое убийство, но не решилась — вдобавок мне надлежало идти без остановок, согласно приказу миледи. Я рассудила, что бедняжка все равно умрет от смертельных ран, даже если отогнать сороку. А у меня не хватило бы духу добить несчастное существо. Как следствие, я так и не узнала, что там было за животное — возможно, мышь, или новорожденный крольчонок, или едва оперившийся птенец. Я отвела взгляд и проливала слезы, пока не услышала свисток миледи, тогда я вытерла глаза и пошла обратно к «Замку Хайверс» — сделав небольшой крюк, чтобы не увидеть еще раз трагическую сцену смерти.

Миледи говорит, что через день или два, с Божьей милостью и если погода позволит, мы повторим эксперимент, только теперь я пойду на север от ограды на верхнем лугу, в том направлении я еще ни разу не ходила. Миледи дала понять, что на сей раз она не станет звать меня обратно свистком и что я должна буду повернуть обратно, когда сама сочту нужным. Она ничего не объяснила, но мне кажется, она хочет проверить, как далеко я уйду во исполнение ее приказа. Миледи уже давно должна знать, что я готова сделать для нее все на свете и пройду любое расстояние, пускай сношу башмаки до дыр.

Наверное, последние несколько дней я нахожусь в излишне чувствительном настроении, но я пришла к выводу, что ненавижу сорок. Самые мерзкие птицы из всех, даже хуже ворон.


На этом последняя запись заканчивалась, сопливая чепуха про птичек и крохотных зверюшек. Но меня заинтриговали и разозлили упоминания про эксперименты с ходьбой. «Ходила для миледи», «повторим эксперимент, только теперь я пойду на север» и прочее.

Ходила она — велика невидаль! Можно подумать, на такое способны только необыкновенно одаренные люди. У меня аж сердце заходилось от ревности. Миссус меня ни во что не ставит, я для нее пустое место, она относилась к Норе гораздо лучше, чем ко мне, ценила гораздо выше и доверяла ей особые задания — я чуть на стену не лезла от подобных мыслей. Больше всего меня бесило, что я ничего не могу поделать с этим, господи как же я ненавидела Нору. А ведь я даже не была с ней знакома! Меня просто с души воротило от ее чертова совершенства. Ну за какие такие качества, которых нет у меня, миссус так любила эту свою Нору? В конце концов теперь она всего лишь куча гнилых костей.

Я уже собиралась захлопнуть журнал и сунуть обратно в ящик, но вдруг заметила в сгибе между страницами несколько узких полосок бумаги, прихваченные прошивочной нитью. Присмотревшись внимательнее, я поняла, что несколько страниц из дневника были удалены. Не вырваны, поскольку тогда остались бы неровные обрывки, а вырезаны каким-то очень острым инструментом вплотную к корешку, очень аккуратно.

Судя по датам и содержанию остальных записей, на удаленных страницах рассказывалось о последних днях Норы в «Замке Хайверс», вероятно и о походе на север, упомянутом в последней записи. Но почему она сначала написала, а потом вырезала страницы? Решила скрыть какие-то свои делишки от миссус? Может, она ввязалась в драку по дороге? Или перетолкнулась с тайным любовником? Знаете, я страшно обрадовалась, обнаружив обстоятельства, бросающие тень на Норину безупречную репутацию. Тьфу на нее, мерзкую сюсипусечку. Ладно, если она могла ходить по приказу миссус, так и я сумею, запросто. Правда, я не смогу рассказать об этом Арабелле, ведь тогда она поймет, что я совала нос куда не следует, лазила к ней в стол и все такое. Но мне было страшно любопытно пройти по следу СОПЕРНИЦЫ!

Я завертелась как белка в колесе, спеша поскорее покончить со всеми домашними делами, и в половине четвертого уже направлялась к верхнему лугу, в плаще и шляпке. Серый шерстяной плащ мне отдала миссус из своих старых вещей. Шляпку, не вызывавшую у меня ни малейшего восторга, я нашла в гардеробной, она защищала мои уши от холода, старушечья шляпка-капор, а ведь всего несколько месяцев назад я бы не надела такую и за сотню фунтов.

По гребню холма, где пролегала граница луга, тянулась стена с перелазом, я взошла по ступенькам и на минутку остановилась наверху. Лес и «Замок Хайверс» остались в лощине позади. Я уже собиралась спуститься по другую сторону стены, когда вдруг услышала приглушенный расстоянием, но вполне явственный хлопок двери. Поля старушечьей шляпки ограничивали обзор, и я повернула всю голову в направлении звука — а донесся он из-за леса, за которым находились хижины фермерских работников. Оказывается, я проходила совсем рядом с ними, и сейчас они стояли врассыпную внизу подо мной, словно набор игрушечных домиков. Из одной крохотной трубы поднималась тоненькая струйка дыма. Взгляд мой привлекло какое-то движение, и я увидела малюсенького Гектора, торопливо шагавшего от хижин к лесу, верно он спешил к господскому дому, да только поздно спохватился паразит, хозяева-то уже уехали, он должен был прийти утром, чтобы помочь с чертовыми чемоданами, вот что он должен был сделать. Я хотела свистнуть и помахать Гектору рукой, но потом вспомнила про свою дурацкую шляпку и передумала: он же потом изведет меня насмешками.

Передо мной простирался другой луг, отлого уходивший вниз. За ним местность выравнивалась, но далекий горизонт не был виден из-за тумана. Я сбежала по ступенькам и потопала дальше. «Замок Хайверс» скрылся за холмом позади. Я шла и шла вдоль живых изгородей и спустя время вышла на узкий проселок. Здесь пастбище кончалось, и начиналась поросшая кустарником пустошь, на которой там и сям чернели огромные угольные кучи. Проселок тянулся через пустошь и я двинулась по нему, поскольку знала, что пока удаляешься от Большой дороги, ты идешь примерно на север.

Теперь я шла по унылой, изрытой рудниками местности. Редкие голые деревья, черные и костлявые на фоне зимнего неба, клонились под ветром. Они представлялись мне великанами, в ужасе бегущими с поднятыми руками от какой-то страшной опасности. Здесь не пели птицы и не произрастало ничего красивого, куда ни глянь — всюду ржавый папоротник, мох да бурьян. С наступлением сумерек стало подмораживать. Туман стелился над землей словно дым, и в воздухе висел запах гари. Поначалу я старалась не замарать юбки, но потом махнула на них рукой, потому что местами дорога превращалась в разливанное море навоза и грязи. Лицо у меня онемело от холода, глаза слезились.

Но черт возьми. Я же просто иду, раз-два, раз-два. Так любой может. И я уверена, что делаю это ничуть не хуже, чем наша Мисс Совершенство. Вдобавок в гораздо худших условиях! Она ведь ходила летом, а сейчас стоит такая холодина, что недолго и булки отморозить. Я гадала, шла ли Нора по этой самой дороге, пересекала ли эту пустошь, пялилась ли вон на ту высокую фабричную трубу далеко на северо-востоке, из которой валил черный дым, смешиваясь с туманом и облаками. О чем она думала, когда семенила здесь, задрав нос? Вряд ли она обрадовалась бы, если бы так извозюкала юбки. Небось она прикидывала, как бы поглубже втереться в доверие к Арабелле, прилипала несчастная. И Нора была такой праведной, что не удивлюсь, если на ходу она читала вслух молитвы. Но вот что касается вопроса, не произошло ли с ней по пути чего-нибудь такого, что она хотела сохранить в тайне от миссус, тут я терялась с ответом, поскольку нигде окрест не наблюдалось ничего достойного упоминания. Никаких заведений, где можно напиться или подраться. И уж конечно никаких укромных тенистых аллей для любовных свиданий — совершенно не такого рода место, куда вы пойдете, чтобы перепихнуться с кем-нибудь.

Поглощенная мыслями о Норе, я совсем не смотрела под ноги, а земля вдруг круто ушла вниз. Я шагнула в пустоту, потеряла равновесие и кубарем покатилась под откос. И остановилась только когда вцепилась обеими руками в жесткую траву.

Оглоушенная, я с минуту лежала неподвижно, переводя дыхание. Лодыжку дергало, но кости вроде были целы. Лежала же я лицом в сторону, откуда пришла. Первой моей мыслью было, что я свалилась в межевую канаву: в момент падения я мельком заметила другой травянистый откос напротив, и я не раз слышала истории про подобные препятствия и людей, по невнимательности падающих в них, к великому веселью своих спутников. Но потом я повернула голову и увидела, что ошиблась. По дну широкого рва, заключенного между двумя склонами, пролегали блестящие железные рельсы, которые уходили в одну и другую стороны, исчезая в тумане.

Я уже собиралась подняться на ноги, когда вдруг услышала тихий шепот где-то неподалеку. В воздухе разлилось мерцание, шепот постепенно перерос в рокот, потом вдруг раздался пронзительный вопль, и из тумана вылетел громадный черный паровоз — он промчался мимо в багровых отсветах пламени, окутанный клубами дыма и пара, истошно завывая и звеня колоколом, и освещенные окна вагонов замелькали так близко что бог ты мой казалось руку протяни и дотронешься.


Почти всю обратную дорогу я бежала, торопясь вернуться до темноты. По пути я неотступно думала о Норе и железной колее. Разумеется, мне невольно вспомнилась Дженет Мюррей и все ее намеки насчет причастности миссус к смерти Норы, оброненные в ночь моего посещения таверны «Гашет». Я старалась не спешить с выводами. Конечно, не исключено, что девушка попала под поезд, когда ходила для миссус. Но это крайне маловероятно. Да, в «Наблюдениях» много расписывалось, какая Нора преданная, послушная и тому подобное. Но я сомневалась, что Норино послушание простиралось до того, чтобы лезть под несущийся поезд потому только, что миссус велела ей идти не останавливаясь, это уже не послушание, а чистой воды идиотизм. Это наверняка был несчастный случай, в конце концов я ведь сама чуть не скатилась на рельсы. Но тогда Нора должна была свалиться с откоса прямо под колеса поезда. Или она ударилась головой при падении и потеряла сознание. Иначе она бы встала и пошла дальше.

Или Дженет намекала на нечто худшее? Самое ужасное, что приходило в голову, это что миссус незаметно следовала за Норой до этого пустынного места и здесь столкнула ее под поезд. Но это просто нелепо! Миссус очень высоко ценила Нору (почему — мне неведомо, но ценила). Она ни за что не причинила бы ей вреда.

И потом — стоп! Я ведь даже не знаю, верный ли это ход мысли. В округе полно железных путей, где Нора могла сама случайно упасть на рельсы, без всякой посторонней помощи. В кабинете господина Джеймса на стене висит карта, на которой, если мне не изменяет память, обозначены все местные железные дороги.

Не поймите меня неправильно. Меня не волновало, виновна миссус или нет, ни капельки не волновало. Я просто подумала, что надо бы глянуть на карту, хотя бы для того только, чтобы удостовериться, что Дженет ошибалась.


Домой я добралась еле живая от холода. Я сразу направилась в кабинет, зажгла там несколько свечей и на душе у меня малость повеселело. Потом я взяла лампу и стала рассматривать карты на стенах. Большинство из них были картами Империи, но вскоре я обнаружила карту нашего округа — размером меньше прочих, в лакированной рамке из темного дерева. Я сняла ее с гвоздя и положила на стол между свечами. Потом села, склонилась над ней и принялась разглядывать.

Вот Соплинг на перекрестье дорог, беспорядочное скопление домиков по сторонам Большой дороги. А вот «Замок Хайверс» неподалеку, отмеченный рядом с группой крохотных елочек, обозначающих лес. С другой стороны от леса изображены хижины: четыре малюсеньких квадратика. На западе — ферма Флеминга и река Трэшберн с развилистой сетью притоков, похожей на венозный узор. А вот, ясное дело, железный путь, черно-белая линия, идущая дугой через нашу местность к Батгейту. Однако немного восточнее проходит точно такая же линия, ведущая к Батгейту же. А южнее и западнее тянутся еще линии, потоньше первых двух, но тоже черно-белые — по всей видимости рельсовые ветки, обслуживающие угольные рудники или какие-то фабрики.

Ну да, так и есть. Железные пути повсюду вокруг, и Нора могла погибнуть на любом из них. Признаться, у меня немного отлегло от сердца. Я уже собиралась взять карту и повесить на место, но вдруг что-то заставило меня поднять глаза. Может, я почуяла или услышала какое-то движение снаружи, я не знаю. И прямо за окном я увидела лицо, пусть смутно различимое в темноте и тумане, но точно лицо, пристально смотрящее на меня.

Все произошло в считаные секунды. Кажется, я завопила и вскочила на ноги, опрокинув свечу, которая моментально погасла. Первым моим побуждением было спрятаться. Как я вышла из-за стола, не помню. Вполне возможно я через него перемахнула, во всяком случае из комнаты я вылетела едва не кубарем. В холле я почувствовала себя чуть в большей безопасности, в единственном окне там стояло травленое стекло, сквозь него ничего не видно. В темноте я ощупью добралась до входной двери. Оба засова были задвинуты, и я точно помнила, что по возвращении заперла на засов кухонную дверь. Тяжело дыша, я отступила на несколько шагов в глубину холла и застыла на месте, вся обратившись в слух.

Поначалу я ничего не слышала. Из кабинета в холл сочился слабый свет лампы, и когда мои глаза привыкли к полумраку, я огляделась вокруг в поисках какого-нибудь оружия, но не обнаружила ничего, кроме большого зонта в подставке у вешалки. Потом я вспомнила про Норин нож у меня в кармане. Я носила его с собой с тех самых пор, как нашла в сундучке.

Я достала нож, раскрыла лезвие и выставила перед собой. С минуту я стояла так, с равно напряженными от ужаса слухом, зрением и нервами, потом различила хруст гравия: кто-то вышел из-за угла дома и приближался к двери. Неизвестный достиг крыльца, поднялся по ступенькам. Затем наступила тишина. Я ждала, когда что-нибудь произойдет, ну там повернется дверная ручка или зазвенит колокольчик. Но вместо этого вдруг раздался еле слышный скрип, как если бы растягивалась металлическая пружинка, и я не сразу сообразила, что он означает. Потом до меня дошло: кто-то осторожно поднимал створку почтовой прорези. Краешек створки блеснул в слабом свете, сочившемся из кабинета, и в прорези показалась пара мерцающих глаз. Кто-то смотрел прямо на меня! Я отпрянула в тень. А потом незваный гость произнес мое имя:

— Бесси? Ты тута? Бесси! То я.

Господи Исусе! Гектор! Я была готова убить паразита. Учитывая как я напугалась, вы простите, что я забыла о приличиях и выпустила в сторону двери залп проклятий, из которых худшие пропущу и приведу только заключительную фразу. «Какого хрена ты тут пялишься в окна, засранец чертов?»

— Эй, погодь-ка! — говорит Гектор из-за двери оскорбленным тоном. — Ничо я не пялился, ничо подобного.

Я сказала, что сильно в этом сомневаюсь, и с уверенностью высказала предположение, каким именно непотребством он занимался, подглядывая в окно. Гектор возмущенно запротестовал. По тому, как тщательно он выговаривал слова, я догадалась, что он под мухой. И предложила ему немедленно убраться прочь.

— Слышь, Бесси, — говорит он. — Я увидал свет в комнате и глянул в окно, ну да. Но я собирался постучать, убей меня гром, а ты вдруг заметила меня, вскочила и заорала как полоумная. Вобще-то я пришел спросить, не хошь пойти поплясать со мной? У нас там знатная вечеринка.

Как ни худо мне было, я не горела желанием появиться у хижин в обществе Гектора, меня тошнило от одной мысли, что Мюриэл и остальные вообразят, будто мы с ним крутим шашни или что-нибудь вроде, и я подозревала, что Гектор будет из кожи вон лезть, чтобы у всех создалось именно такое впечатление, пускай ложное.

— Я плясун хоть куды, — доложил он и для усиления соблазна рыгнул в сторону.

— Очень мило, что ты пригласил меня. Но нет, спасибо.

— Да брось ты! Не боись, никто там не будет тебя лапать, вобще ничо такого.

Я сказала, что он мастак говорить красиво и умеет уговаривать девушек, но что я сегодня слишком устала для танцев. Потом я присела на корточки подле почтовой прорези.

— Слушай, ты помнишь девушку по имени Нора, служившую здесь раньше?

В прорези показалось лицо Гектора. Его залитые зенки серебрились ртутным блеском. Исходивший от него запах спиртного сшибал с ног.

— Хошь, зайду в дом, пообщаемся? — приглушенно спросил он.

— Нет! — отрезала я. После чего малый потерял всякий интерес к разговору. Створка почтовой прорези резко опустилась, но я опять приподняла ее и поглядела в щель. Гектор шаткой поступью спускался с крыльца. — Эй, погоди! — крикнула я, и он повернулся, сильно покачнувшись. — На какой железной колее погибла Нора? — спросила я.

Он неопределенно указал куда-то за дом.

— Вон на той.

— Которая за верхним лугом?

— Ага.

— О… — разочарованно сказала я. — А Нора что, была глухая или слепая или еще что-нибудь?

— Чо? Да не! Ничо такого.

— Тогда что же с ней случилось?

Гектор пожал плечами.

— Она работала здеся по хозяйству, как ты. А однажды ночью вышла на рельсы перед поездом и — жжжах! — Он с хлопком сложил ладони и растер воображаемую Нору в мелкие клочья, которые потом стряхнул с пальцев. — Звиняюсь, но я тут зазря теряю питейное время. — Он отвесил низкий поклон. — До свиданьица, Уродская Шляпка.

Он пошатываясь двинулся прочь и скоро скрылся во мраке.

Я встала с корточек и в задумчивости пошла через холл. Получается, она и вправду погибла на той колее. Но из этого вовсе не следует, что в смерти Норы виновата миссус, проводившая очередной эксперимент с ходьбой. Глупая девица могла выйти на рельсы перед поездом в любое время. Разве Гектор не сказал, что все случилось «однажды ночью»? И кстати, разве миссус не говорила, что трагедия произошла после какой-то буйной попойки? А коли дело обстояло так (в чем я не сомневалась, поскольку миссус не стала бы лгать), значит Нора в момент своей смерти не была занята ни в каком эксперименте и миссус не имеет ни малейшего отношения к ее гибели.

Более того. Мне вдруг пришло в голову (ну конечно же!), что после эксперимента с ходьбой Нора всяко вернулась домой живехонькой — иначе как бы она сделала записи в своем дневнике, а позже вырезала страницы? У меня мелькнула мысль, что может страницы вырезала не Нора вовсе, но я тотчас отмела это предположение — ну с какой стати еще кому-то портить ее дневник?

Но что же такого она там понаписала, что впоследствии решила уничтожить записи? Мне страшно хотелось выяснить это, особливо если это выставит Нору в дурном свете.


Я немного побродила по комнатам внизу, потом поднялась на второй этаж, пугаясь теней от лампы, которые метались и плясали вокруг. В комнате миссус стояла холодина, как в ледяном погребе: я забыла закрыть окно после проветривания. Опуская раму, я заметила, что «Наблюдения» так и валяются на полу, куда я бросила.

Меня осенила одна мысль. И мысль такая: я ведь не посмотрела, что там миссус писала обо мне в последнее время. Я раскрыла книгу, но к великому своему разочарованию обнаружила, что после возвращения мужа она не добавила про меня ни единого слова. Записи заканчивались рассуждениями о необходимости держаться со мной холодно, расстроившими меня ранее. Я полистала книгу дальше — одни пустые страницы. То есть если не считать самой последней, где крупными кривыми буквами были нацарапаны следующие фразы:

ЭТО ОНА

Я ЗНАЮ. ЭТО ОНА

ОНА ВЕРНУЛАСЬ

ДА ПРОСТИТ МЕНЯ БОГ ЗА СОДЕЯННОЕ

При первом взгляде на них я чуть не померла со страха: мне показалось, слова написаны кровью. Однако по ближайшем рассмотрении я пришла к заключению, что просто миссус воспользовалась коричневыми чернилами взамен обычных фиолетовых (по крайней мере я надеялась, что так обстояло дело). Но все равно волоски у меня на загривке поднялись дыбом. Боже святый! Вне сомнения, миссус написала это про Нору на днях (хотя когда именно — неизвестно).

Ну вот, она опять просила прощения. Чем дольше я думала, тем больше уверялась, что миссус находится в таком же заблуждении, в каком недавно (и недолго) находилась я — иными словами, она считает, что Нора погибла, выполняя ее распоряжения. Разве это не объясняет, почему она винит себя и терзается чувством вины? И почему на кладбище она говорила так, словно старалась убедить себя (и меня), что Нора погибла вследствие обычного несчастного случая?

Если бы только я могла втолковать ей, что она ни в чем не виновата! Бедная, милая миссус! Она сущий ангел.

Я положила книгу обратно в стол в точности так, как она там лежала, открытая на странице с записью про Нору. А в следующий миг вдруг осознала, что с ног валюсь от усталости. Не будет ничего страшного, подумала я, если я немножко полежу на кровати. Я сняла плащ и шляпку, кинула на кресло. Потом сбросила башмаки и залезла под покрывала. Ни о какой непочтительности здесь не шло и речи, я просто хотела маленько согреться и отдохнуть. Лампа светила мне в глаза, и я ее загасила.

Я собиралась полежать там всего пару минут, а потом подняться в свою каморку, но должно быть меня сморил сон, поскольку спустя какое-то время я осознала, что просыпаюсь (по крайней мере мне показалось, что я просыпаюсь) и что надо мной кто-то стоит. В голове у меня странно гудело, зубы выбивали мелкую дробь. Я еще не открыла глаза, но точно знала, что подле кровати кто-то стоит. И даже не глядя, я поняла, что это моя мать. Я видела ее словно воочию: вот она, с фонарем в руке, смотрит на меня, злобно скалясь. И я точно знала: она пришла убить меня.

Потом вдруг до меня дошло: ну конечно же, это всего лишь сон! Какое облегчение! Чтобы прогнать мать, мне нужно только проснуться и посмотреть на нее в упор — тогда она исчезнет.

И вот что я сделала (ну или вот что мне показалось, что я сделала). Я убедила себя, что я проснулась и поворачиваюсь к ней. Но когда я открыла глаза, надо мной стояла вовсе не мать, а девушка, совершенно незнакомая девушка, в которой однако я сразу признала Нору. Она была в ночной сорочке, с распущенными по плечам волосами. И это она держала фонарь, и она злобно скалилась. Я так испугалась, что диву даюсь, как у меня сердце из груди не выпрыгнуло. Сильнее всего меня поразили ее глаза, широко раскрытые безумные глаза. По ней сразу было видно, что она сумасшедшая. И хотя я считала, что не сплю, она все никак не исчезала. Я все таращилась, таращилась на нее, но она никуда не пропадала, а буравила меня злобным взглядом. Я не сомневалась, что она хочет меня убить и если бы в руке у нее был не фонарь, а нож, она непременно вонзила бы мне его прямо в сердце.

Страх приковал меня к матрацу. Не знаю, сколько времени я пролежала там в холодном поту. Может, не одну минуту, а может, считаные секунды. Наконец, спустя, казалось, целую вечность, я сумела пошевелить рукой и начала потихоньку натягивать покрывала на голову. Нора словно и не замечала ничего и продолжала пристально глядеть на меня. Мне удалось накрыться покрывалами с головой незаметно для нее. Странно сказать, но мной владела уверенность, что покрывала защитят меня от призрака, стоящего у кровати. Я нисколько не сомневалась, что Нора — призрак. Она была там и не была одновременно. Она видела меня и все же не видела. Мы с ней находились в одном месте, и тем менее я чувствовала, что нас разделяет время. Я находилась там в настоящем, а она находилась там в прошлом.

А если так — кого же Нора видела в кровати перед собой? На меня ли она смотрела с кровожадным выражением лица? Или на миссус?

Часть четвертая

15 Явление призрака

В конце концов я впала в странное забытье, а очнувшись спустя время осознала, что уже утро. Обмирая от страха, я выглянула из-под покрывал. В комнате никого не было. Я соскользнула с кровати, опустилась на колени и внимательно рассмотрела место, где ночью стояла Нора. Ни следа, ни пятнышка, ворс ковра гладкий, непримятый, словно по нему вообще никогда не ступали. Ни малейших признаков чьего-либо присутствия, правда привидения, насколько я знала, не оставляют следов. Но был ли то призрак — или сон? Я понятия не имела.

Все утро за работой я старалась забыть о случившемся, но атмосфера в доме казалась до жути зловещей, а потому после полудня я вышла наружу, чтобы навести порядок в огороде. Выдергивая сорняки и сгребая граблями листья, я по-прежнему словно воочию видела Нору, стоящую над кроватью миссус. Она приходила убить ее? Но за что она хотела отомстить? Что Арабелла ей сделала? Перед моим умственным взором опять всплыла железная колея. Мне представилась миссус, которая крадется за Норой с вытянутыми руками, готовясь толкнуть — но нет. Это все чушь собачья. Я не верила, ну не могла поверить, что миссус причинила бы Норе вред. Около трех часов я решила вернуться в дом и выпить чашку чаю для сугреву. Из-за недосыпа в голове у меня стоял туман, и я едва сознавала, как переставляю ноги. У меня осталось впечатление, будто я прошла прямо сквозь заднюю дверь: я напрочь не помню, как поднимала щеколду и перешагивала через порог. И в ясное сознание я пришла только когда вступила в кухню и к полной своей неожиданности увидела там человека.

Женщину в темном плаще, бросившуюся мне навстречу. Господи Исусе, у меня чуть сердце не лопнуло. Но это оказалась всего лишь миссус. Миссус! Вернувшаяся на день раньше. Она схватила меня за руку, в радостном своем возбуждении не замечая моего потрясения. Глаза у нее сияли.

— Поди-ка сюда, посмотри! — воскликнула она, увлекая меня к столу.

Я пыталась вспомнить, заперла ли я ящик ее стола и положила ли все вещи на место. Заправила ли кровать? И куда дела чертов ключ? И почему они вернулись раньше, чем собирались? Миссус же между тем открыла шкатулку, стоявшую на столе, и извлекла оттуда стопку черно-серых картинок.

— Ты только глянь, Бесси! — говорит. — Как тебе это?

Она выложила передо мной фотографические карточки с собой и господином Джеймсом. На одной они стояли на фоне задника с грубо намалеванными деревьями, окруженные горшками с папоротником — такое впечатление, будто они на минутку остановились на лесной опушке. Господин Джеймс облокачивался на изгородь и смотрел вдаль, а миссус замерла в странной и ненатуральной позе, положив обе руки на плечо мужа. На переднем плане маленькая собачонка стояла на задних лапах, вся такая резвая, будто сейчас прыгнет. Но при внимательном рассмотрении становилось видно, что бедная животина набита соломой и насажена на колышек. На другой карточке господин Джеймс, в шляпе, вальяжно сидел в кресле, выставив вперед огромный сапог, и длинный хлыст свешивался у него промеж ног. На следующей фотографии миссус одна стояла у стола с вазой цветов. В руке она держала соломенную шляпку, и так искусно все было обставлено, что вы могли бы поклясться, что сейчас лето и она только-только вернулась с прогулки по саду.

На остальных портретах супруги были наряжены в разные диковинные костюмы. Вот господин Джеймс одетый пиратом, в треуголке и с саблей в руке. А вот миссус, почти неузнаваемая в обличье темнокожей восточной принцессы, в халате подвязанном широким поясом, с кувшином установленным на бедре. На последней фотографической карточке супруги были запечатлены вместе. Господин Джеймс с величественным видом стоял у задрапированной кафедры, в отороченной мехом мантии, с золотыми цепями на груди. А миссус, наряженная служанкой, в старомодных фартучке и чепце, в платьице с закатанными рукавами, смиренно преклоняла перед ним колено, поднося своему повелителю кубок вина.

Думаю, последняя фотография поразила меня сильнее всего, все-таки странно было видеть миссус в образе служанки.

— Мы ходили к Хендерсону на Принс-стрит, — говорила миссус. — Хорошо получилось, правда? А с тебя когда-нибудь делали фотографические портреты, Бесси?

— Нет, мэм, — ответила я. (Это была не совсем правда, меня пару раз фотографировали в так называемых традиционных позах, по крайней мере такое выражение употреблял фотограф.)

— В следующий раз я возьму тебя с собой в Эдинбург, — сказала миссус, — и мы сходим в ателье Хендерсона. Я хочу, чтобы он заснял тебя в рабочей одежде. Портрет выйдет очаровательным.

Она продолжала раскладывать карточки на столе, обращая мое внимание на разные интересные детали. Ей пришлось намазать лицо какой-то желтой пастой, чтобы выглядеть смуглой на «восточном» портрете. Кубок был не настоящий, а из раскрашенного картона. Отороченная мехом мантия, даром что с виду роскошная, воняла камфарой.

Пока миссус весело щебетала, я напряженно думала о своем. Я точно помнила, что положила «Наблюдения» обратно в стол, но хоть убей не могла вспомнить, остался ли ключ в замке ящика. Мне страшно не хотелось врать, будто я нашла ключ в ее отсутствие, ведь тогда она наверняка забеспокоится, уж не заглядывала ли я в стол — а на черта мне лишние подозрения?

— С вашего позволения, мэм, — сказала я, торопясь подняться к ней в комнату прежде ее, — я отнесу ваш багаж наверх.

Я поспешила в холл, ожидая увидеть там два чемодана, но обнаружила только один, чемодан миссус. Я заглянула в кабинет, но там никого не оказалось. В доме стояла такая тишина, что можно услышать как паук пукает. Я воротилась в кухню. Миссус по-прежнему сидела за столом, восхищаясь фотографическими портретами. Я внимательно уставилась на нее, потом спрашиваю:

— А что, господин Джеймс сам отнес свой чемодан наверх, мэм?

— Мм? — откликнулась она. — О нет… я вернулась одна.

Она склонилась над фотографиями, и я не видела ее лица.

— Почему, мэм? Что стряслось?

— Ничего не стряслось, — говорит она. — Почему непременно что-то должно стрястись? Я просто вернулась пораньше. — Она подняла на меня взгляд и рассмеялась. — Ох Бесси, я сыта по горло городом, благодарю покорно. На кошмарном званом ужине я поприсутствовала, и Джеймс больше во мне не нуждался.

Миссус спокойно смотрела мне в глаза, и я не понимала толком, верю я ей или нет. Но прежде чем я успела сказать еще что-нибудь, она попросила:

— А расскажи-ка, Бесси, что здесь происходило в мое отсутствие?

Перед моим умственным взором возникла сперва Нора, потом моя мать. Затем я вспомнила свое падение с железнодорожного откоса и поезд, со страшной скоростью проносящийся мимо, буквально в нескольких дюймах от моего лица.

— Ровным счетом ничего, мэм.

— Ясно. — Не знаю, в тоне ли миссус было дело или в выражении лица, но я сразу поняла, что она мне не поверила. Далее она спросила: — А тебе было не страшно одной в доме ночью?

— Нет, мэм.

— Ты видела кого-нибудь?

— Нет, мэм, — говорю. — И пожалуйста, пожалуйста, гоните прочь дурные мысли. Мы же договорились: никакого призрака в доме нет и никогда не было!

Миссус странно взглянула на меня, потом коротко рассмеялась.

— Да я спрашивала, видела ли ты Гектора или еще кого-нибудь из фермерских работников.

— О! — говорю. — Прощу прощения, мэм. Нет… не видела. Ну разве только Гектора, мельком.

И я побежала относить чемодан наверх.

Маленький медный ключик торчал в замке, ящик стола был заперт. Я быстро вытащила ключ и зашвырнула под кровать — как раз вовремя, ибо уже в следующий миг миссус стремительно вошла в комнату и начала распаковывать вещи. Я встала подле нее и принялась разглядывать пол, театрально хмурясь и цокая языком.

— Ну и пылища здесь, мэм, — говорю, — просто ужас.

Я сбегала вниз за шваброй и давай подметать пол. Через несколько секунд я — совершенно случайно! — нашла под кроватью ключик от стола.

— Вы только гляньте, мэм! — изумленно воскликнула я, поднимая с пола ключ. — Верно, вы ненароком запнули его туда.

Миссус мигом выхватила у меня ключик и сунула в карман. И такой у нее сделался довольный вид, просто сердце радовалось! Теперь она сможет отомкнуть ящик стола и писать дальше свои «Наблюдения», если захочется. Я надеялась, что она будет писать, ведь я знала, как ей нравится это занятие.


Вечером мы ужинали вдвоем в кухне, как в прежние дни. За едой миссус поподробнее рассказала мне про поездку в Эдинбург: про гостиницу, где в номере воняло газом, про посещение электрического Волшебного Фонтана и про скучный ужин, где ей пришлось несколько часов кряду наблюдать, как ее муженек лижет волосатую задницу Дункана Гренна, ЧП (ну разве что она выразилась поизящнее).

В какой-то момент миссус порывисто сжала мою руку.

— Милая Бесси, я знаю, в последнее время я уделяла тебе мало внимания, но скоро все переменится. После установки фонтана Джеймс уедет в Глазго, возможно на две недели. В прошлом году об эту пору он уезжал на целый месяц! Так что в недалеком будущем мы с тобой станем проводить много времени вместе.

— Да, мэм.

— И я хочу отныне быть с тобой честной, — сказала она. — Видишь ли, я кое-что от тебя утаила. Это секрет, Бесси. Никто о нем не знает. Но я поступила дурно, что скрыла от тебя.

Странные вещи творятся у нас в головах в подобные моменты. У меня в голове вдруг стало пусто. Я смотрела на миссус и думала, ну какая же у нее гладкая, белая кожа. Даже волоски у нее на висках растут чудо как красиво. Да разве столь восхитительное создание способно на дурные поступки?

Миссус встала, немного прошлась по кухне и после минутного колебания заговорила:

— Я пишу книгу. Книгу про слуг. Не роман, а теоретическое сочинение о преданности, послушании и так далее. Уверена, ты о чем-то таком догадывалась, принимая во внимание разные мои поручения.

Она умолкла, словно ожидая от меня каких-то слов. Но я не нашлась что сказать и просто кивнула. Тогда она продолжила:

— Книга — это секрет. Даже муж о ней не знает. Если он узнает, что я пишу такую книгу — или любую другую — он станет дразнить меня и все испортит. Иначе не могу объяснить. В общем, он о ней не знает. И я сильно рискую, рассказывая тебе про нее, потому что теперь ты располагаешь сведениями, которые сможешь использовать против меня при желании.

Здесь она умолкла и пытливо посмотрела на меня.

— Это все, мэм? — спросила я.

— Как тебя понимать?

— Это единственный ваш секрет? Что вы пишете книгу?

Миссус издала смешок.

— Ну… да. Разве этого мало?

— Да, мэм. То есть нет, мэм. Я просто подумала, может вы хотите открыть мне еще какой-нибудь секрет.

Я сама толком не понимала, что говорю. Просто несла какую-то околесицу.

Миссус подошла и снова села рядом.

— Ну не чудесно ли, Бесси? Мы с тобой снова вместе и скоро надолго останемся здесь вдвоем. Ты не представляешь, как я ждала этого.

Она говорила вроде бы радостные вещи, но в глазах у нее стояла глубокая печаль. О, как мне хотелось взять и выложить всю правду. Сказать, что я читала «Наблюдения». И что ходила тем же путем, каким ходила Нора по ее заданию. И что она зря винит себя в гибели глупой девицы. Но конечно, я не могла сказать ничего подобного: я страшно боялась признаться, что лазила к ней в стол без спросу. Вот уже дважды, дрянь я такая. Нет, с этим надо кончать. И я тогда же поклялась себе: больше никакого нососуйства не в свои дела. Еще я решила сделать особливо длинную запись в дневнике (насочинять чего-нибудь, разумеется), чтобы доставить миссус удовольствие.


Ночь выдалась ясная и морозная, как и предшествовавший ей день. Голова у меня прямо гудела от мыслей, но в конце концов я все-таки задремала, а спустя время очнулась и увидела в окне блистающий лунный серп под алмазной звездой, они словно сияли изнутри, похожие на драгоценные серьги, пришпиленные к черному бархату неба. От них исходил яркий свет, и в первый момент я подумала, что он-то и разбудил меня, но потом тишину нарушил пронзительный гортанный вопль, бессловесный крик ужаса, сотрясший стены дома.

Я рывком села на кровати. Похоже, крик донесся со стороны комнаты миссус. И по всей видимости он был не первым, поскольку звук показался уже знакомым, навроде эха. Наступившая затем тишина испугала меня не меньше. Несколько мгновений я сидела, оцепенев от ужаса, с бешено стучащим сердцем. Потом выпрыгнула из постели и не одеваясь, босиком ринулась вниз, к Арабелле.

Едва я достигла лестничной площадки, миссус пулей вылетела из своей комнаты, в ночной сорочке, с растрепанными волосами, которые словно стояли дыбом вокруг искаженного мертвенно-бледного лица. Она кинулась ко мне, с вытаращенными от страха глазами, и указала прыгающей рукой на свою дверь. Губы у нее тряслись так сильно, что поначалу она не могла выговорить ни слова.

— Что такое? — прошептала я. — В чем дело?

— О!.. О!.. О!.. — повторяла миссус, и сперва я подумала, что она просто восклицает, но потом сообразила, что она пытается что-то сказать.

— О!.. Она!.. Она там! Она там!

У меня аж волосы под мышками зашевелились, я вспомнила свое недавнее видение девушки, стоявшей надо мной с жутким выражением лица. Мог ли миссус присниться такой же сон? Или в доме и впрямь водится призрак? На сей раз я без тени сомнения знала, что не сплю. На сей раз я точно выясню, что же там такое.

Миссус вцепилась в мою ночную рубашку, пытаясь удержать меня, но я вырвалась и вбежала к ней в комнату.

Я ожидала, что окажусь в кромешной тьме, но с удивлением увидела зажженную свечу у кровати и окно с раздвинутыми портьерами, в которое лился лунный свет. Я тотчас посмотрела на место, где Нора «являлась» мне, но ничего там не обнаружила. Потом быстро огляделась вокруг — никогошеньки.

Миссус на цыпочках вошла в комнату за мной следом и остановилась подле двери, по-прежнему дрожа всем телом. Взяв свечу, я заглянула за портьеры, в шкаф, под кровать.

— Здесь никого нет, мэм, — доложила я. — Никаких причин для страха.

Она смотрела на меня широко раскрытыми, остекленелыми глазами.

— Ты уверена, Бесси?

— Вам просто приснился сон, мэм.

Миссус глубоко вздохнула и протяжно выдохнула.

— Но видишь ли, Бесси, я не спала.

Я как раз отвела взгляд, собираясь поставить свечу на ночной столик, но услышав это мигом повернулась к ней. Она подошла к кровати и села на край. На стеганом покрывале лежала книга. Она взяла ее и показала мне.

— Я читала. Луна нынче очень яркая, хотя и на ущербе — ты заметила? — и я раздвинула портьеры, чтобы было посветлее. Мне не спалось, понимаешь? Я читала час или около того. А потом, переворачивая очередную страницу, я вдруг явственно почувствовала, что за мной кто-то наблюдает, пристально так следит. Неприятное ощущение. Просто жуткое. Я подняла глаза…

Она посмотрела в угол комнаты, где стоял шкаф. Я бросила взгляд туда же. Там ничего и никого не было, как раньше. Но меня все равно прошибла дрожь.

— Я подняла глаза… а там она!

Миссус сидела совершенно неподвижно, устремив взор в угол комнаты, словно она по-прежнему видела там что-то страшное. В лунном свете ее лицо казалось сложенным из одних черных теней. Черные провалы глаз и приоткрытого рта, черные точки ноздрей, черные впадины щек.

— Кто, мэм? — спросила я. — Кто там был?

Она повернулась ко мне.

— Ты только не сердись, Бесси, — говорит. — Но я видела ее так же ясно, как вижу тебя сейчас. Там стояла Нора Хьюс. В точности как живая.

Комната поплыла у меня перед глазами. Я бессильно опустилась на старый обтянутый гобеленом табурет, случившийся рядом. Через несколько секунд ко мне вернулся дар речи. Я постаралась взять веселый, беспечный тон.

— Уверена, вам просто привиделось, мэм. Но что… что она делала?

— Сначала ничего. Просто стояла и смотрела на меня.

— Она казалась сердитой?

— Нет… не сердитой. Скорее печальной. Ужасно печальной.

— А фонарь? Она держала его вот так? — Я подняла руку, приняв угрожающую позу, в какой Нора стояла надо мной прошлой ночью.

Миссус нахмурилась.

— Фонарь? У нее не было фонаря.

Я немного смешалась, поскольку ожидала, что ее сон в точности совпадет с моим.

— Вы уверены?

— Полностью уверена. Потому что она сделала вот так. — Миссус перестала приглаживать волосы и умоляющим жестом простерла руки. Она на несколько секунд замерла в такой позе, потом уронила руки на колени. — И никакого фонаря у нее не было, понимаешь? Я отчетливо помню.

Все, решительно все не так, как я предполагала.

— Ну а… она была в ночной одежде? — наконец спросила я.

— Нет. В ситцевом клетчатом платье. Кажется, том самом, которое было на ней… когда она умерла.

Свеча замигала и зашипела. Миссус повернула голову и уставилась на трепещущий язычок пламени.

— А к кровати она подходила? — спросила я.

Миссус покачала головой.

— Нет. Она просто протянула ко мне руки, как я показала. А потом… наверное, я закрыла лицо ладонями, потому что когда я снова туда посмотрела, она уже исчезла.

— Тогда-то вы и закричали?

— Разве я кричала? — Миссус схватилась за горло, ее пальцы дрожали. — Я очень испугалась, конечно, но мне кажется, я онемела от ужаса. У меня сдавило горло, понимаешь? Я задыхалась. Ты же видела меня в коридоре. Я не могла слова вымолвить.

— Но я слышала крик. Такой громкий, аж стены затряслись. По-вашему, почему я прибежала?

— Не знаю. Может, кричала Нора. Может, она звала тебя. — Миссус улыбнулась. Ее глаза лихорадочно блестели. Такое выражение лица у нее я уже видела, оно говорило о прежнем горячечном возбуждении.

— Думаю, это вы кричали, мэм, просто вы не помните, потому что крепко спали. Вы кричали во сне.

Миссус порывисто встала и раздраженно зыркнула на меня.

— Но я же сказала, я не спала!

— Мэм… — Я тоже поднялась на ноги. — Посмотрите вокруг. Здесь никого нет. Здесь никого не было. Вы наверняка спали. Всем нам подчас снятся такие сны. Мне самой снился прошлой ночью.

Миссус в великом волнении расхаживала взад-вперед по комнате, но при последних моих словах остановилась и круто повернулась ко мне.

— Вот как? И что же произошло прошлой ночью?

— Да ничего, мэм. Мне привиделся сон, вот и все. С вами то же самое. Должно быть, вы задремали за чтением.

— Нет, — упорствовала она. — Я не спала.

Все без толку, никакие здравые доводы на нее не действовали. Я почувствовала, как силы покидают меня.

— Посещайте, — сказала я. — У нас головы забиты чушью про призрака. Именно чушью, мэм, иначе не назвать. Нам мерещатся разные вещи, потому что… — Я закусила губу и задержала дыхание, но поняла, что уже не в силах удержать рвущиеся наружу слова. Они посыпались из меня, точно пуговицы из перевернутой жестянки. — Это все я, мэм. А никакое не привидение. Это я шумела на чердаке, я положила перчатки на вашу кровать, я начистила ваши башмачки и все остальное тоже я подстраивала. Даже надпись на окне. Это я написала, я. Встала на цыпочки и написала. Вы меня слышите? Никакого призрака никогда не было. А значит, и сейчас призрак к вам не являлся.

Стоило только начать, и дальше все пошло само собой. Слова изливались потоком, а вместо них в душе разливалось облегчение. Арабеллу словно паралик хватил, она застыла на месте с приоткрытым ртом, уронив руки вдоль тела. Только пальцы шевелились, тихонько сгибались и разгибались, будто морское животное, которое я однажды видела в бухточке между скал.

— Поверьте мне, — говорила я. — Сама не знаю, зачем я это делала, мэм. Просто я думала, вы меня больше не любите, и я хотела… ну, вашего внимания. И ведь у меня все хорошо получалось, в конце концов даже мне самой стало страшно. Но призрака не существует, мэм. Призрак — это я. Теперь можете меня уволить, коли вам угодно. Только не держите на меня зла. Я ни за что на свете не причинила бы вам вреда, и я никогда не прощу себе того, что натворила. Но с этим пора покончить.

Миссус медленно-медленно подняла руку и взялась двумя пальцами за нос, точно собираясь нырнуть в воду. С минуту она стояла так. Размышляя, хмурясь, не сводя с меня мрачного пытливого взгляда. Трудно сказать, о чем она думала. Потом она внезапно отпустила свой нос и громко рассмеялась.

— Понимаю, что у тебя на уме. На секунду я почти тебе поверила. Ты очень славная и смышленая девушка, но я боюсь, твоя маленькая уловка — хотя и весьма изобретательная — не удалась.

— Мэм, я…

Она вскинула ладонь, останавливая меня.

— Бесси, я верю своим глазам. Она была в комнате! Стояла вон там, я видела ее так же отчетливо, как вижу тебя сейчас. Ты говоришь, это все твоих рук дела — надпись на окне, перчатки на кровати и прочее. Но не хочешь же ты сказать, что ты выкопала Нору из могилы, нарядилась в снятое с нее платье и тихонько прокралась сюда?

— Нет, мэм, я…

— Конечно нет. Потому что ты такого не делала. Это была Нора, не ты. И во всех прочих случаях это была Нора.

Миссус смотрела на меня теплым снисходительным взглядом, и мне страшно хотелось отвесить ей оплеуху.

— Я признательна, что ты пытаешься оградить меня от волнений, Бесси. Но тебе нет необходимости плести небылицы. Я больше не боюсь.

— Не., не боитесь?

— Нет. До меня наконец дошло. Никаких причин для страха нет. Все дело в выражении ее лица. Я только сейчас сообразила, хотя должна была сразу понять. Она не желает нам зла. Иначе и быть не может — ведь Нора мухи не обидит. А ну-ка, Бесси, погляди.

Она развернула меня лицом к зеркалу, и мы обе в нем отразились. Я увидела миссус, ее приглаженные волосы, спокойные округлые очертания щек и подбородка, она выглядела умиротворенной и безмятежной. Потом я посмотрела на себя: бескровное лицо, искривленные губы, тревожно горящие глаза, растрепанные волосы.

— Видишь? — спросила миссус. — Это ты у нас не в себе, Бесси.

Ну да, она верно говорила. Весь мой вид свидетельствовал о смертельном ужасе.

В следующий миг я сдавленно ахнула, заметив в зеркале отражение темной фигуры, возникшей в дверном проеме. Миссус отпустила мою руку и резко повернулась кругом.

— Да что же ты делаешь! — отрывисто воскликнула она. — Крадешься по дому, будто вор! Ты нас напугал.

Господин Джеймс (ибо это оказался он) приспустил шарф, закрывавший нижнюю часть лица, и раздраженно уставился на нас. Потом обвел взглядом комнату, словно проверяя, не притаился ли где еще кто-нибудь. Удостоверившись, что мы там одни, он вроде немного смягчился. В ходе дальнейшего разговора хозяин ни на миг не сводил глаз с миссус, даже когда обращался ко мне.

— Кеба не было, и мне пришлось идти пешком от станции. Я вошел в дом и поднялся по лестнице по возможности тише, чтобы не разбудить вас. Теперь я вижу, что эти предосторожности были излишни. Вы не спите. Но мне интересно знать, чем вы двое занимаетесь здесь при зажженных свечах среди ночи. Ты не в своей комнате, Бесси. Несомненно, у тебя есть объяснение.

— Да, сэр. — Я лихорадочно соображала, как бы выгородить миссус, но не придумала ничего лучше, чем сказать: — Мне приснился дурной сон, сэр. — Еще не договорив, я поняла, что такое объяснение никуда не годится.

— Ясно. Дурной сон. Из-за него ты в сомнамбулическом состоянии встала с постели, сошла вниз и разбудила госпожу. Странный сон, должен заметить.

— Нет, сэр, — говорю. — На самом деле я просто испугалась и спустилась вниз проверить, все ли в порядке с миссус. Вот и все.

— Интересная история. Несомненно, ты ее подтвердишь, Арабелла.

Все это время он не спускал с нее взгляда, а она в свою очередь пристально смотрела на него. Сейчас миссус улыбнулась.

— Боюсь, не смогу. Видишь ли, Бесси по доброте душевной пытается оградить нас от волнений. Но дело в том, Джеймс, что нынче ночью в моей комнате кое-кто был.

Господин Джеймс резко втянул в себя воздух.

— Кое-кто… — повторил он, потом стрельнул взглядом по сторонам и вновь воззрился на жену. — Будь любезна пояснить, что ты имеешь в виду, дорогая.

Миссус развела руками.

— Я не знаток в подобных материях. Могу сказать лишь одно: сегодня здесь была Нора.

— Нора… — медленно произнес господин Джеймс.

Наверно он не мог вспомнить, кто такая Нора. Во всяком случае, так должно быть подумала миссус, ибо на лице у нее отразилось раздражение.

— Наша служанка, — сказала она. — Бывшая. Которая до Мораг.

— Я прекрасно знаю, о ком ты говоришь, — ответил господин Джеймс. — Я просто переваривал услышанное.

— Это точно была она, — продолжала миссус. — Я подняла глаза от книги и увидела Нору, вон там. — Она указала в угол комнаты. — Я несколько секунд смотрела на нее. Она умоляюще простерла ко мне руки, вот так, а потом исчезла. Она вернулась, Джеймс. Она не обрела покоя после смерти и вернулась.

Господин Джеймс кивнул.

— Удивительно. Поистине поразительно. Мне очень хочется узнать все подробности. Но с этим можно подождать до утра, полагаю. Час уже поздний, а я все ноги стер и просто падаю от усталости. Арабелла, дорогая, тебе надо хорошенько поспать. — Он кинул взгляд в мою сторону. — Ступай прочь, Бесси.

Ступай прочь. Господи, да если б я получала по фунту всякий раз, когда мне говорили эти слова, я смогла бы оплатить матери дорогу аж до самой Австралии.

Но мне пришлось подчиниться. Миссус уже послушно забиралась под покрывала и задувала свечу, ну и мне ничего не оставалось как удалиться. Я надеялась, она мирно заснет. Бедная моя голубушка! Страшно представить — а вдруг она опять чего-нибудь испугается и пролежит всю ночь без сна, одна-одинешенька. Я бы прошла сотню миль по раскаленным углям, лишь бы только мне дозволили остаться с ней.

16 Я пугаюсь

Господин Джеймс встал с первыми проблесками зари, надо полагать. Когда я принесла миссус воду для умывания, он уже находился у нее в комнате, разговаривал с ней приглушенным голосом. Я постучала в дверь и по обыкновению громко сказала «Доброго утра, мэм!», но когда я попыталась войти, хозяин прыгнул к порогу и преградил мне путь, чтоб ему пусто было. Я боялась этого момента, понимая, что хозяин наверняка злится из-за истории с призраком.

— Доброго утра, Бесси, — промолвил он так холодно, что у меня чуть нос не отмерз.

Он взял у меня кувшин с водой и поставил на пол, потом вытащил из жилетного кармана письмо и сунул мне в руку.

— Беги бегом в Соплинг, — говорит. — Доставь это по назначению.

У меня кровь в жилах застыла, когда я увидела, что письмо адресовано Макгрегор-Робертсону. Я попыталась заглянуть в комнату через плечо хозяина.

— Доктору, сэр? Здорова ли миссус?

— О, вполне. Просто я считаю нужным показать Арабеллу врачу на всякий случай. Излишняя осторожность не повредит. Возможно, наше путешествие в Эдинбург оказалось слишком утомительным для нее.

— Вот как, сэр? — говорю. — А что с миссус? Что произошло ночью?

— Ничего не произошло, Бесси. Мне просто надо, чтобы ты сбегала за доктором.

Тут из-за двери донесся голос миссус.

— Со мной все в порядке, Бесси, беспокоиться не о чем. Ты сделай, что велит твой хозяин, а потом, будем надеяться, день пойдет своим чередом. — Голос казался усталым и раздраженным, но не более того.

— Слушаюсь, мэм! — крикнула я.

Господин Джеймс натянуто улыбнулся мне и затворил дверь. А я кинулась вниз по лестнице, вылетела из дома и бежала всю дорогу до Соплинга.

Доктор оказался в отсутствии, и я отдала письмо толстомордой девице, открывшей мне. Она смотрела тупым бараньим взглядом, но кажется, мне удалось довести до ее понимания, что письмо необходимо вручить Макгрегор-Робертсону сразу, как только он вернется. Потом я поспешила обратно в «Замок Хайверс».

Проходя через холл, я заглянула в кабинет и увидела, что господин Джеймс сидит за столом и пишет. Заметив меня, он положил ладони на страницу, словно желая скрыть написанное (хотя чтобы рассмотреть что-нибудь с порога, вам понадобилось бы орлиное зрение).

Я остановилась в дверях.

— У вас будут еще распоряжения, сэр?

— Нет.

— Тогда я отнесу миссус завтрак.

— В этом нет необходимости. Она спит, не нужно ее беспокоить.

— Но, сэр, разве не следует ей выпить чашку чая и съесть чего-нибудь?

— Следует, — согласился господин Джеймс. — Вот почему, пока тебя не было, я самолично обо всем позаботился. Возможно ты удивишься, Бесси, но в студенческие годы заваривание чая без посторонней помощи являлось для меня вполне посильным делом. Сколь бы сложна и трудна ни была данная процедура, я удостоверился, что все навыки сохранились.

Зайдя в кухню минутой позже, я действительно обнаружила там уйму свидетельств недавней возни с чаем и небольшое наводнение на полу.


Доктор прибыл примерно через час, и несколько минут двое мужчин совещались в кабинете, прежде чем пойти к миссус. Я тихонько поднялась за ними следом и приникла ухом к двери, но не услышала ничего, помимо неразборчивого бормотанья голосов, перемежаемого долгими паузами. Возвращаясь в кухню, я заметила, что господин Джеймс оставил дверь кабинета открытой. На столе лежал бумажный лист. Обычно меня ни крошечки не интересовало, что там хозяин может писать. Но сегодня он так старательно прикрывал от меня страницу, что во мне взыграло любопытство. Может, он писал про миссус или про какое-то происшествие в Эдинбурге, заставившее ее вернуться раньше срока. Я на цыпочках вошла в кабинет.

Оказалось, господин Джеймс писал письмо Дункану Гренну, ЧП. Там не содержалось ничего достойного внимания, но я на всякий случай прочитала все от начала до конца. В первых строках он благодарил почтенного джентльмена за огромное удовольствие, которое они с миссус получили от званого вечера. Потом сто лет распинался о своем фонтане и приглашал Гренна на церемонию открытия. Затем многословно извинялся, что они с женой не смогли отправиться на прогулку с ЧП и его супругой, но объяснял, что миссус слегла с мигренью. Теперь он окончательно принял решение (сообщал господин Джеймс) выдвинуть свою кандидатуру на выборах. В заключение он выражал надежду, что расходы окажутся не чрезмерными, и спрашивал, сколько денег потратил сам Гренн на свою избирательную кампанию.

Все совершенно невинно. Почему же хозяин пытался спрятать от меня написанное? Может, не шибко гордился взятым раболепным тоном.

Я уже собиралась положить письмо на место, когда вдруг услышала шаги на лестнице. Господин Джеймс и доктор спускались вниз в некоторой спешке. Собственно говоря, они уже были в холле. Внезапно запаниковав, я метнулась к окну и укрылась за выцветшей бархатной портьерой в надежде, что господин Джеймс сейчас же проводит доктора, а после вернется к жене. Но к моему ужасу мужчины зашли в кабинет и плотно закрыли за собой дверь.

Я услышала голос господина Джеймса, глухой и хриплый:

— Прошу вас, располагайтесь.

Скрипнуло кресло под тяжестью опустившегося в него тела, потом раздались разные шуршащие, скребущие, постукивающие звуки, природа которых оставалась для меня непонятной, пока не чиркнула спичка — тогда стало ясно, что они сопровождали процесс набивки трубки. Далее послышались попыхивания и посасывания, затем скрипнуло другое кресло и наконец, после продолжительной паузы, господин Джеймс снова заговорил, теперь более отчетливо:

— Итак, сэр. Что вы скажете?

Его слова поразили меня до чрезвычайности, главным образом потому, что они составились в первый на моей памяти настоящий вопрос, изошедший из уст хозяина. Значит он позволял себе проявлять неуверенность наедине с другим мужчиной, который (в конце концов) был его другом и вдобавок врачом.

Я обнаружила, что если прижаться щекой к стенке оконного проема, можно подглядывать в узкую щель между портьерой и стеной. Мужчины сидели по разные стороны камина, я видела лица обоих, но господина Джеймса больше в профиль. Доктор откинулся на спинку кресла и смотрел в потолок, попыхивая трубкой и обдумывая ответ на заданный вопрос.

— Этот эпизод в Эдинбурге, — наконец произнес он. — Когда, вы сказали, он имел место — вчера?

— Да, — ответил господин Джеймс. — Мы планировали остаться в городе дольше, но… пока я разговаривал с тем малым, Ноксом, она просто исчезла из гостиницы, и я нашел ее здесь. Впрочем, после истории в конторе по найму я бы в любом случае настоял на немедленном возвращении домой.

— Значит, столь странный поступок ваша жена совершила не далее как вчера, — промолвил Макгрегор-Робертсон. — Однако она отказывается говорить о нем или хотя бы признать сам факт случившегося.

Господин Джеймс кивнул. Они оба немного помолчали, попыхивая трубками. Само собой, я сгорала от любопытства.

Наконец господин Джеймс сказал:

— Вы же заметили, Дуглас, когда я заводил разговор о вчерашнем, она притворялась, будто не слышит меня.

— Да… либо трясла головой и смеялась, словно позабавленная вашим странным поведением! Но возможно, она ничего не помнит, Джеймс. Возможно, это часть проблемы.

— Сомневаюсь. Мне думается, она все прекрасно помнит. Но из смущения и неловкости делает вид, будто ничего не случилось. Конечно же, ей неприятно сознавать, что она не владеет собой или ведет себя ненормально.

— А эти вопросы, которые она задавала девушкам… Вы выяснили, в чем там дело?

Господин Джеймс помотал головой.

— Нет. Я не уверен, что Нокс знает. А если и знает, он ничего не сказал. Нам известно лишь, что вопросы были весьма личного характера.

— Итак, — промолвил доктор. — С одной стороны, мы имеем ряд произошедших в Эдинбурге событий, засвидетельствованных вами и прочими достойными доверия особами вроде вашего Нокса — событий, сопряженных с ненормальным, необъяснимым, пугающим поведением Арабеллы.

— Именно так.

— Событий, о которых сегодня она либо не помнит, либо не хочет говорить. С другой стороны, мы имеем появление у нее в комнате призрака — и Арабелла не просто отчетливо помнит данное событие, а еще и решительно настаивает на факте существования призрака, невзирая на все рациональные объяснения.

— Призрака в образе Норы Хьюс.

— Да, — кивнул доктор и после долгой паузы добавил: — Черт бы побрал эту девицу — я надеялся, мы никогда больше о ней не услышим.

У меня аж челюсть отвисла, настолько странным и неожиданным было последнее замечание. О чем они, собственно? Я надеялась, один из них продолжит тему. Но к моему разочарованию, господин Джеймс молчал, хмурясь и потирая подбородок а доктор чиркнул спичкой и усердно запыхал трубкой, выпуская густые клубы дыма.

Наконец он заговорил:

— По моему мнению, нам следует рассмотреть три возможных варианта. Первый, наименее вероятный: призрак действительно существует.

Господин Джеймс фыркнул:

— Чепуха! На мой взгляд, сэр, такой вероятности вообще нет.

Доктор примирительно поднял руку.

— Я с вами согласен, Джеймс. Тем не менее мы должны рассмотреть все возможные варианты, дабы исключить те из них, которые не относятся к нашему случаю. Итак, мы оба сомневаемся — сильно сомневаемся — в существовании призрака.

— Совершенно верно.

— Второй вариант: Арабелле привиделся сон.

— Да, — промолвил господин Джеймс.

Они оба погрузились в молчание и курение.

Через минуту доктор снова заговорил:

— Ваша жена твердо уверена, что все время бодрствовала. Когда я попытался высказать обратное предположение, она пришла в раздражение — вы согласны?

Господин Джеймс кивнул.

— Да. Она совершенно убеждена, что не спала.

— Вы ей верите?

— Пожалуй, да. — Господин Джеймс опять кивнул (весьма печально, мне показалось).

— То есть мы готовы допустить, — сказал доктор, — что Арабелла бодрствовала, когда увидела призрака. Следовательно, у нас остается третий и последний вариант, а именно?.. — Он вопросительно приподнял бровь.

Господин Джеймс с каменным лицом уставился на него и после паузы произнес:

— Арабелла повредилась рассудком.

Доктор удивленно моргнул.

— Вы несколько забегаете вперед, Джеймс. Я просто хотел сказать, что Арабелла вызвала призрака в своем воображении, причем настолько успешно, что поверила в его реальное существование.

— Да, — сказал господин Джеймс. Потом спросил кротким тоном: — Разве это не означает, что она повредилась рассудком?

— О, безусловно! — вскричал доктор (с неуместной радостью, но он был в восторге от собственного ума). — Вопрос в том, насколько тяжел недуг! Временное ли это помрачение? Или же случай затяжного помешательства? У меня есть книги и статьи на эту тему. Что-то происходит в мозге — возможно, прилив крови — и человек полностью меняется. Такие больные смотрят на собственную руку и не знают, как ее назвать. Они начинают сквернословить и буянить, хотя раньше были робкими и застенчивыми. Им являются видения, которых никто, кроме них, не видит. Ящерицы, жабы или так называемые потусторонние духи. Иногда приступ длится всего несколько дней. А иногда до конца жизни.

Господин Джеймс сидел потрясенный, с серым как пепел лицом. Все его тело напряглось и словно окаменело. В какой-то момент мне показалось, что его пальцы вот-вот раздавят чашечку трубки.

— Не могу поверить, — наконец проговорил он. — Но почему это случилось именно сейчас?

Доктор выпятил нижнюю губу.

— Вся эта проклятая история с Норой произошла прошлым летом, не так ли? Возможно, мы имеем дело с задержанной реакцией. Хотя я не вполне понимаю, как увязать со всем остальным случай с девушками в конторе по найму. Возможно, просто совпадение. — Он умолк, посасывая трубку.

Я опять сгорала от любопытства. Какая контора по найму? Какие девушки? Что значит «вся эта проклятая история с Норой»? Почему доктора раздражает, что служанка его друзей погибла под поездом?

Макгрегор-Робертсон вытянул ноги и вздохнул.

— Что же до вопроса, кратковременное это явление или продолжительное, здесь нам остается только запастись терпением и ждать.

Несколько секунд господин Джеймс с тревогой вглядывался в него, потом спросил:

— Значит, вы не предлагаете прибегнуть к такой мере, как… как сумасшедший дом? — (Казалось, он еле заставил себя произнести последние два слова.)

Доктор потряс головой.

— Пока что — нет. Это было бы немного преждевременно. Как знать, может, Арабелла проснется завтра утром в ясном уме и твердой памяти и галлюцинации прекратятся.

— Такое действительно не исключено, — согласился господин Джеймс. — Вы правы, разумеется.

До сих пор он сидел совершенно прямо, но теперь с облегчением откинулся на спинку кресла. Оно и неудивительно! При мысли о миссус в сумасшедшем доме я тоже пришла в такое волнение, что судорожно вцепилась пальцами в старый зеленый бархат портьеры.

— Помимо того, — сказал доктор, — принципы лечения в подобных заведениях весьма просты. Постельный режим, полный покой, отсутствие раздражителей. Мы можем соблюдать все необходимые условия ближайшие несколько дней или недель, а там посмотрим как и что. Вдобавок мы можем попробовать ряд препаратов.

Он взглянул на карманные часы и встал.

— Мне пора, нужно еще посмотреть старину Сэмми Сумму в Соплинге. У него что-то выросло на макушке. Рога или чирей — еще предстоит выяснить. Когда я закончу с ним, я соберу книги на интересующую нас тему и принесу сюда. Вместе их и посмотрим, да? Не исключено, они подскажут, как нам лучше действовать.

— Превосходно! — воскликнул господин Джеймс, тоже торопливо поднявшийся на ноги.

К моему великому ужасу, он подергал шнур колокольчика. Из отдаленной кухни донеслось слабое звяканье — страшно одинокий звук, за которым наступила гробовая тишина. Я отпрянула подальше в тень и перестала видеть мужчин.

Господин Джеймс понизил голос:

— Хочу сказать, Дуглас, я был бы очень признателен, если бы вы не упоминали ни о чем этом нашему другу священнику. Я надеюсь на поддержку его брата на выборах. Боюсь, мое дело пострадает, если он прознает о случившемся. Старый козел вечно сует нос в чужие дела, и чем меньше поминать эту особу, тем лучше. Не стоит ворошить прошлое.

— Не беспокойтесь, — сказал доктор. — Я уже подумал об этом.

Странно же он называет жену, подумала я. «Эта особа». Или он имел в виду Нору? Но долго размышлять на сей счет мне не пришлось, поскольку далеко в кухне колокольчик прозвенел во второй раз, и я вся похолодела от страха.

— Чертова девчонка, — проворчал господин Джеймс. — Где ее носит?

Я представила, как выхожу из-за портьеры — та-дам! — и докладываю о своем присутствии. Картина эта нарисовалась в воображении так живо, что на мгновение мне почудилось, будто я и впрямь такое отчебучила. По счастью, господин Джеймс потерял терпение. Я услышала, как он открыл дверь кабинета — вероятно выглянул в холл, не иду ли я.

— Бог знает, где она пропадает, — немного погодя сказал он. — Я сам провожу вас, Дуглас, если вы не возражаете.

— Нисколько не возражаю, — откликнулся Макгрегор-Робертсон. — Кстати, как вам показалась обсерватория Шорта?

— Не очень. На мой взгляд, ее достоинства сильно преувеличены.

Я услышала, как они идут через холл и обмениваются последними несколькими словами. Потом доктор удалился, пообещав вернуться позже. Я затаила дыхание и стала ждать, что же хозяин сделает дальше. Поначалу в холле не раздавалось ни звука, видимо он стоял у входной двери, собираясь с мыслями. Потом я с облегчением услышала, как господин Джеймс направляется к лестнице и поднимается наверх. Через несколько секунд я выскользнула из своего укрытия и убежала в кухню, страшно радуясь, что меня не застигли в кабинете, ведь тогда мне наверняка пришлось бы навсегда распрощаться с «Замком Хайверс» и миссус.

А у меня было ощущение, что сейчас она нуждается во мне больше, чем когда-либо.


В Эдинбурге миссус вела себя странно, это было ясно, там произошла какая-то история с девушками в конторе по найму. Но что именно миссус сделала? И имело ли это отношение к «Наблюдениям»? Я просто помирала от любопытства. И что там мужчины говорили про Нору? Существует ли связь между ее смертью и нынешним поведением миссус? Я-то в этом не сомневалась, памятуя про эксперименты с ходьбой. Но я не понимала, откуда это могут знать господин Джеймс и доктор, если миссус держала в тайне свои исследования. Я надеялась услышать что-нибудь существенное, но в целом разговор двух джентльменов оставил меня в недоумении.

Поскольку хозяин запретил мне беспокоить миссус, я не поднималась к ней все утро. Около одиннадцати вернулся доктор с набитым книгами кожаным ранцем. Господин Джеймс велел мне сварить кофий, и двое мужчин уселись читать и курить в кабинете. Я рассчитывала побыть несколько минут наедине с миссус, когда принесу ей поесть в полдень, но мои ожидания не оправдались. Я прокралась наверх тише мыши, но когда постучала, на пороге тотчас появился Макгрегор-Робертсон и взял у меня поднос. Потом он поблагодарил меня и закрыл дверь ногой. Я даже краешком глаза не увидела миссус.

Джентльмены легко перекусили в кабинете. Когда они закончили, господин Джеймс вышел из дома переговорить фермерскими работниками и скоро вернулся. Около половины второго он вызвал меня звонком. Когда я достигла холла, хозяин вышел из кабинета мне навстречу.

— Бесси, — говорит, — мне надо, чтобы ты съездила в Батгейт.

— Сэр?

Если мой голос прозвучал удивленно, так это потому, что просьба была уж больно необычной, ведь дальше Соплинга меня еще ни разу не посылали. Но похоже господин Джеймс об этом не знал: он обратился ко мне самым обыденным тоном.

— Да, нужно кое-что купить в аптекарской лавке, — говорит. — Бисквит Кротки едет в город по делу. Он подвезет тебя и доставит обратно, когда ты управишься. Вот список медикаментов. — Он протянул мне сложенный листок, но в руки пока еще не отдал. — И самое главное, Бесси. Я запрещаю тебе говорить о том, что происходило с твоей госпожой в последнее время. Если кто-нибудь спросит, скажешь, что она в добром здравии, но недавно страдала приступами мигрени и сейчас по рекомендации врача лежит в постели.

— Да, сэр.

— Ни с кем не обсуждай ее самочувствие, ни с Бисквитом Кротки, ни с любым другим человеком. Насколько я понимаю, ты бывала в батгейтской аптеке раньше.

— Нет, сэр.

— Ты не бывала там раньше. Ты меня удивляешь. Ну ладно. Значит, работники лавки не знают, кто ты такая.

— Выходит так, сэр. Я была в Батгейте всего один раз.

— Оно и к лучшему. Насколько мне известно, у нас в аптеке открыт счет, но пожалуйста, не записывай ничего на «Замок Хайверс» и не говори, для кого покупаешь лекарства.

Господин Джеймс хмурясь похлопал себя по карманам, потом вернулся в кабинет, и я услышала, как он спрашивает доктора, нет ли у него при себе мелких денег. Немного погодя он вышел с горстью монет, которые вручил мне вместе со списком.

— Бисквит Кротки не должен подвозить тебя до самой аптеки. Велишь высадить тебя у гостиницы и дойдешь до лавки на своих двоих — она сразу за углом. Если он станет любопытствовать, куда ты идешь или что должна купить (в чем я сильно сомневаюсь), скажешь, что госпоже срочно понадобились… ну… ну… — Он неопределенно покрутил ладонью в воздухе, не в силах придумать, что же миссус могло срочно понадобиться в Батгейте.

— Тесьма и шелковые нитки? — предположила я.

— Тесьма и шелковые нитки, — повторил он. — Отличная мысль. И проследи, чтобы все покупки были тщательно завернуты и скрыты от посторонних глаз.

— Слушаюсь, сэр.

— Насколько я понимаю, у тебя нет вопросов ко мне.

— Нет, сэр.

— В таком случае езжай. Бисквит терпеливо ждет тебя у конюшни.

Бисквит действительно находился у конюшни, но никак не показал, что ждет меня, терпеливо или нетерпеливо, не такой он человек чтобы бегать на задних лапках перед особами вроде меня, о нет! Когда я вывернула из-за угла дома, он заметил меня краем глаза, но даже головы не повернул не говоря уже о том, чтобы поздороваться. Он закончил подтягивать подпругу, а потом без единого слова сел на облучок и уставился на лошадиные уши. Когда я пожелала доброго дня, он взглянул на меня без малейшего интереса — как если бы видел перед собой старое бревно, которое подумал было взять домой на растопку да сразу передумал, а после отвернулся и опять воззрился на лошадь.

Поверьте, я бы скорее села на позорный стул в шотландской церкви, чем рядом с Бисквитом Кротки, но я же не могла ослушаться хозяина, ну и за неимением выбора забралась на облучок. По пути в Батгейт я пару раз пробовала завести разговор, но единственное, что исходило из уст Бисквита, вылетало в жидком виде через короткие промежутки времени и оставалось лежать, поблескивая, на дороге позади. Наконец я бросила попытки общения и принялась изучать список, врученный мне господином Джеймсом. Камфару, уксус, сенну и парегорик применяли повсеместно, но еще несколько названий в списке были мне незнакомы — камедистая аммиачная смола, глистогон, ипекакуана, сегнетова соль, серный порошок, — и они мне не шибко понравились. Похоже, все эти средства предназначались для миссус. Я могла сказать лишь одно: лучше бы они ей не повредили.

Я предавалась беспокойным мыслям до самого Батгейта, до извозчичьего двора за гостиницей. Там Бисквит остановил повозку и соскользнул с облучка. Он яростно ткнул пальцем в землю и произнес два слова: первое «четыре», второе «часа». Указав таким образом время, когда мне нужно вернуться вот на это самое место, он ленивой поступью двинулся со двора. Я слезла с повозки и выйдя на улицу, успела увидеть, как он скрывается за дверью таверны на противоположной стороне. Пошел ли он туда по поручению господина Джеймса или по собственному почину, я понятия не имела, но дела Бисквита Кротки меня интересовали не больше, чем мушиное дерьмо.

В лавке я застала одного только аптекаря. Памятуя о хозяйском наказе помалкивать, я без лишних слов протянула список мужчине. По счастью, он не выказал ко мне никакого интереса и принялся выполнять заказ, не произнося ни слова и не глядя в мою сторону. Драхма того, унция этого, он осторожно пересыпал порошки и переливал жидкости из бутылок в пузырьки. Потом по моей просьбе завернул каждую склянку отдельно и положил все в большой пакет. На все про все ушло минут десять, не больше.

После аптеки я сразу вернулась к гостинице, но Бисквита там не оказалось и до четырех оставался еще почти час. Неподалеку ошивались несколько парней, играли в «камушки» и поглядывали на меня. Если бы я уселась ждать на повозке, они бы точно не оставили меня в покое, поэтому я решила прогуляться. Выйдя со двора, я направилась к главным торговым улицам, куда миссус возила меня на прошлой неделе.

Я собиралась поглазеть на витрины, но потом заметила колокольню над крышами домов и начала думать про кладбище. Я вовсе не из тех, кто находит удовольствие в бесцельных шатаниях по кладбищам. Однако чем дольше я раздумывала, тем сильнее склонялась к мысли, что неплохо бы навестить Норину могилу и перемолвиться с покойницей. Назовите это суеверием, коли вам угодно. Но и миссус и я видели кого-то в «Замке Хайверс», и если это действительно был призрак (а не сон и не плод нашего воображения), тогда наверно имело смысл потолковать с Мисс Совершенством. Я предъявлю претензии, так сказать, непосредственно виновнице наших волнений. Приду с жалобой прямиком по адресу.

Теперь, когда я приняла такое решение, мне осталось только добраться до церкви. Колокольня время от времени показывалась между крышами, я держала направление на нее и вскоре вышла на нужную улицу. У церкви стояли торговые лотки, мимо сновали прохожие, катились экипажи и подводы. Я прошла через церковные ворота и поднялась под ступенькам. Когда я была здесь в прошлый раз, шел снег и я не обращала особого внимания на окружение, занятая поисками миссус. Сейчас же снег давно стаял и я находилась здесь одна. Без снежного покрова кладбище выглядело совсем иначе — унылое и неприглядное, со слякотными дорожками, замшелыми осклизлыми надгробьями, по большей части разбитыми, и ползучими зарослями плюща повсюду.

Я выбрала дорожку и похлюпала по грязной жиже к дальнему углу кладбища, где хоронили католиков. Уличный шум постепенно стих позади. Кроме меня, на кладбище не было ни души. Ничто вокруг не шелохнется, ни единая птичка не пикнет, лишь изредка крыса прошелестит в бурьяне.

Вскоре я приметила впереди Норину могилу, белое мраморное надгробье выделялось среди прочих. Приблизившись к ней, я с удивлением и немалым испугом увидела, что оставленный Арабеллой горшочек с крокусом валяется разбитый, словно сброшенный с могильной плиты чьей-то гневной рукой, земля из него (цвета запекшейся крови, подумалось мне) рассыпана вокруг, цветочная луковица и лепестки втоптаны в грязь. Кто это сделал, неизвестно. Горшочек могли разбить дрянные мальчишки, просто из озорства. А могла и лиса, я не раз видела в огороде подобные следы лисьих набегов. А возможно — просто возможно — крокус сдуло ветром или кто-то столкнул ненароком. Но от этой картины бессмысленного разрушения, да еще в столь мрачном окружении, меня мороз подрал по коже. Я тревожно огляделась по сторонам, но одни лишь могильные камни смотрели на меня.

Крокус было уже не спасти, и я просто немного прибралась: подобрала черепки и аккуратно сложила на тропинке, потом раскидала ногами темно-красную землю, чтоб смешалась с жухлой травой. Затем я встала над могилой и постаралась направить мысли прямо в нее. Было трудно представить, что там находится. Гроб пролежал под землей несколько месяцев и вряд ли успел сгнить, но вот во что превратилось тело Норы даже думать не хотелось. Я попыталась вообразить ее целой и невредимой, во всем белом, с закрытыми глазами и сложенными на груди руками.

— Пожалуйста, оставь в покое миссус, — попросила я. — Тебе не место в этом мире. Прости, если побеспокоила тебя, но ты должна уйти и больше не докучать миссус. Она не виновата в твоей смерти.

Такие и другие подобные мольбы я посылала в могилу, повторяя снова и снова. Я пыталась вообразить, как мои слова просачиваются сквозь землю и втекают в Норины уши, точно морская вода в раковины. Мое детское суеверие может показаться надуманным или даже глупым, но я была в отчаянии. Я бы сама себе вырвала гланды, кабы это помогло миссус. И если призрак действительно существовал, я страстно хотела, чтобы он упокоился с миром. Я стояла там, казалось, целую вечность, и только когда начало смеркаться и ноги у меня совсем занемели от холода, я взяла пакет с лекарствами и поспешила обратно к воротам.

О ужас ужасов! Прямо у ворот крутился Старый Хрен собственной персоной, раздавая свои паршивые брошюрки. У торговых лотков собралась толпа, и он пользовался удобным случаем. Действовал он так: непринужденно приближался к человеку, словно собираясь поприветствовать, но в последний момент вместо того, чтобы пожать руку, совал в нее брошюрку и проворно ушаркивал прочь. С большинством людей этот номер проходил. Одни благодарили и сразу клали брошюрку в карман, другие долго недоуменно ее разглядывали, прежде чем двинуться своим путем.

Не имея ни малейшего желания попадаться на глаза приставучему Старому Хрену, я поискала взглядом возможные пути спасения, но кладбищенская ограда была слишком высокой, а главные ворота, похоже, были и единственными. Мне оставалось либо вернуться на кладбище в надежде, что он скоро уйдет, либо попробовать незаметно проскользнуть мимо него. Уже смеркалось, и болтаться в темноте среди могил мне совершенно не хотелось. Я глубоко вздохнула, прижала пакет к груди и направилась к ступенькам, краем глаза наблюдая за Гренном. Сейчас он устремился к двум каменщикам в пыльной одежде, которые стояли и разговаривали подле лотка. Оба неприязненно посмотрели на подошедшего преподобного, а когда он попытался всучить брошюрку, один из них громко выругался и зашагал прочь.

Люди стали оборачиваться. Второй мужчина заорал:

— Фу! Фу! Поди вон со своими чертовыми книжонками! На кой ляд они нам? В них не говорится ничего, что нам хотелось бы услышать! — Он устрашающе затопал на преподобного ногами, а потом размашисто зашагал вдогонку за другом.

Гренн попытался сохранить достоинство, даром что получил унизительный отпор на глазах у всех. Натужно улыбаясь, он повернулся кругом и тотчас же увидел меня, бочком выходившую из ворот. Как утопающий бросается к спасительному плоту, так он ринулся ко мне через улицу, вскинув руку. Бежать было некуда. Преподобный остановился в паре шагов передо мной, поддернул панталоны и воззрился на меня со своей чертовой самодовольной ухмылкой.

— Ахх-хах! — говорит. — Бидди, не так ли?

— Бесси, сэр, — процедила я сквозь зубы.

— Ахх-хах! — Он стрельнул глазами через мое плечо, в глубину кладбища, а потом с хитрецой прищурился. — И какие же дела привели тебя в Батгейт? Да еще на кладбище? Надеюсь, ты не из похитителей трупов. Ахх-хах!

— Нет, сэр, — говорю. — Я тут ходила по поручению миссус и… это самое… думала сократить путь, а оказалось с другой стороны нет выхода… ну и мне… да… пришлось вернуться обратно.

Моя короткая сбивчивая речь привела меня в раздражение, потому как мне страсть не хотелось объясняться перед ним. Но господин Джеймс взял с меня слово держать язык за зубами, и вдобавок я слышала, как он настоятельно просил доктора ничего не рассказывать про миссус преподобному.

Пока я говорила старый козел с любопытством разглядывал пакет в моих руках, пытаясь угадать, что же в нем содержится.

— Ахх-хах! Как себя чувствует ваша милая госпожа?

— Очень хорошо, сэр, просто замечательно.

— Рад слышать. Ахх-хах! Мне показалось, в последнюю нашу встречу она выглядела бледноватой. Значит, она не хворает?

— Нет, сэр, миссус в полном здравии.

— А твой хозяин? Он ведь покупает у моего брата фонтан для общественного пользования. Ты часом не знаешь, как там продвигается дело?

— Боюсь, про это мне ничего не ведомо, сэр.

— Да? Вероятно, они не обсуждают с тобой подобные вещи. Ну, Джеймс толковый малый, и я уверен, все пройдет без сучка без задоринки. Твой хозяин сам всего добился в жизни, Бесси, без чьей-либо помощи — если не считать солидного капитала и разной недвижимости, оставленных ему по завещанию дядюшкой много лет назад. Ахх-хах! Но ты и сама все это знаешь, полагаю.

Преподобный пытливо уставился на меня холодными маленькими глазками. Я ничего не ответила, и он продолжил:

— Ну и конечно, самая свежая добрая новость — Джеймса попросили баллотироваться, кажется? В парламент. Что ты на это скажешь, Бесси? Как по-твоему, хороший парламентарий выйдет из твоего хозяина, а? — И он снова хитро прищурился.

— Я ничего не смыслю в политике, сэр. И прошу меня извинить, но мне надо идти. Меня ждут к четырем, чтобы отвезти домой.

— О, конечно! — Преподобный наклонил голову набок и опять принялся внимательно рассматривать мой пакет. Он походил на курицу, которая вот-вот долбанет клювом. — У тебя тут много покупок. Ахх-хах! Надеюсь, пакет не очень тяжелый?

— Совсем не тяжелый, сэр.

— Он весьма объемистый, держать неудобно.

— Я справлюсь, сэр.

Он шутливо нахмурился и погрозил пальцем.

— Хочется верить, ты не спускаешь все свое жалованье на разные безделушки. Заколки, ленточки и всякую подобную всячину. Или ты купила что-то для госпожи?

Старый Хрен явно не собирался отступать, и я понимала, что моя история про тесьму и нитки не годится: пакет слишком большой.

— Так, ничего особенного, сэр, — говорю. — Немного ткани и пуговицы.

— Ткань и пуговицы, значит? — Он потряс головой и шумно выдохнул носом. — Шелка и атлас, вне сомнения. Ладно, погоди-ка… — Он достал стопку брошюрок, вытянул из нее одну и вручил мне. — Вот, держи. — Трактат назывался «Бельмо в глазу» и был направлен против всех, кто проводит слишком много времени перед зеркалом. — Мне кажется, ты склонна к тщеславию, Бесси. Возможно ты найдешь данное чтение назидательным и поучительным.

Я попыталась вернуть брошюру преподобному, но он не взял, дышло ему в глотку.

— Нет-нет, — говорит. — Оставь у себя. Как у тебя продвигаются дела с публикациями, что я давал тебе раньше?

— О, у меня еще не выдалось времени прочитать их. — (Вранье. Я либо сразу выбрасывала брошюрки, либо сперва писала на полях похабные слова и потом выбрасывала.)

Он пристально вгляделся в меня и задумчиво произнес, словно обращаясь к самому себе:

— Да умеешь ли ты читать? Я начинаю подозревать, что не умеешь.

— Я прекрасно умею читать, сэр, — сказала я, вспыхнув от возмущения. — А теперь, если вы не против…

Но он снова задержал меня, на сей раз положив ладонь мне на плечо.

— Постой минутку. Возможно ты удивишься, Бесси, но я вижу в тебе большие задатки. Ахх-хах! Ты очень отличаешься от прочих девушек твоего возраста и вероисповедания. Вот что я тебе скажу. Если хочешь, я растолкую тебе эти тексты, а потом ты сможешь задать мне любые вопросы. И еще мне хотелось бы узнать побольше о твоей жизни до службы в «Замке Хайверс». Я знаю, ты работала домоправительницей.

Я открыла рот, чтобы возразить, но преподобный опередил меня.

— Нет-нет! — воскликнул он, вскидывая руки. — Ничего не рассказывай, пока не надо.

Можно подумать я собиралась, черт возьми!

— Для такого разговора тебе лучше прийти в пасторат, — говорит он. — Какой день тебя устроит?

— Вряд ли я сумею выбраться к вам, сэр.

— Но ты же нашла время посетить мистера Флеминга в «Трэшберне» — разве нет?

— Да, сэр, — признала я, невесть почему смутившись.

— Ну что ж, если ты смогла навестить мистера Флеминга, значит сможешь навестить и меня, тем паче когда речь идет о разборе и толковании душеполезных трактатов.

— Мне нужно отпроситься у госпожи. А я не знаю, когда она сможет отпустить меня. У нас сейчас очень много дел.

— Вот что я тебе скажу. По четвергам вечером я всегда дома, принимаю посетителей. Давай так и порешим: ты попросишь отпустить тебя в четверг вечером. Тебе даже не нужно говорить госпоже, что ты идешь ко мне. Если подумать, лучше вообще никому не говорить. Вдруг ты передумаешь.

— Насчет чего передумаю?

Преподобный удивленно поднял брови.

— Ну как же — насчет отказа от католической веры. Ахх-хах!

Он лучезарно улыбнулся. Несколько секунд я просто стояла и смотрела на него, потеряв дар речи, потом сказала:

— До свидания, сэр, мне пора идти.

Я сделала слабейшее подобие реверанса и зашагала прочь. Когда я оглянулась на ходу, Старый Хрен уже снова раздавал брошюры. Свернув за угол, я тотчас же сунула «Бельмо в глазу» в чей-то почтовый ящик.


Господин Джеймс и Макгрегор-Робертсон по-прежнему сидели в кабинете, окутанные густыми клубами дыма. Хозяин взял у меня пакет с медикаментами и сообщил, что доктор останется на ужин, но что подать ужин следует не раньше половины восьмого, поскольку они хотят закончить чтение, а потом пойти прогуляться.

— Нам нужно размять ноги, — сказал он. — Мы тут просидели взаперти весь день.

— Да, сэр. А что насчет миссус?

— Она останется дома.

— Нет сэр, я про ужин. Она будет ужинать с вами внизу?

Господин Джеймс и Макгрегор значительно переглянулись. Я только сейчас заметила, что один глаз у доктора слезится и кожа вокруг него припухла.

— Гм… нет, — сказал хозяин, потом кашлянул и продолжил: — Бесси, моей жене необходим полный покой. — Он повел рукой, указывая на разбросанные по комнате книги. — Это подтверждают все медицинские труды, прочитанные нами. К несчастью, твоя госпожа еще не понимает этого. Видишь ли, пока ты отсутствовала, она несколько раз пыталась спуститься вниз. И в какой-то момент пришла в сильное возбуждение.

Он взглянул на доктора, словно ожидая подтверждения своих слов, но Макгрегор сидел с отрешенным лицом, снова погруженный в чтение.

Господин Джеймс повернулся ко мне.

— В конце концов, ради ее же блага нам пришлось запереть ее в комнате, чтобы она опять не сбежала.

Должно быть, у меня отвисла челюсть, потому что хозяин успокоительно положил ладонь мне на плечо.

— Ты только не волнуйся, — говорит. — Это ненадолго. Твоей госпоже нужен покой.

— Но сэр, миссус не понравится сидеть под замком, так ей только хуже станет.

— Нет, Бесси. — Он покачал головой. — Поверь мне, ей станет лучше. На самом деле после того, как мы заперли дверь, она попритихла. Ты должна мне пообещать, что не выпустишь ее. Она наверняка попытается уговорить тебя, но ты должна оставаться непреклонной.

Я была совсем не в восторге, но мне пришлось дать такое обещание, хотя бы только для видимости. Иначе хозяин велел бы мне паковать вещи и убираться вон. Кроме того, возможно, они были правы. Возможно, Арабелла и впрямь нуждалась в покое. Судя по всему, она подбила доктору глаз.

Ну и правильно, я бы сделала то же самое, попытайся он запереть в комнате меня.


Следующий час или около того я провела в кухне, занимаясь ужином, но я постоянно прислушивалась, когда же хозяин с гостем уйдут на прогулку. Наконец мое ожидание было вознаграждено: передняя дверь с грохотом захлопнулась. Уже стемнело, а значит, далеко от дома они отходить не намеревались. Я без малейшего промедления поднялась наверх и прижалась ухом к двери госпожи. Я слышала лишь стук собственного сердца. Где-то в комнате горела лампа: наклонившись, я увидела тусклый свет в замочной скважине. Я сказала в щель между дверью и косяком:

— Мэм? Вы там? Мэм?

Несколько секунд из комнаты не доносилось ни звука. Потом я услышала скрип матрацных пружин и мягкие шаги приближающиеся к двери. В замочной скважине мелькнула тень, и по моему лицу прокатилась слабая волна прохладного воздуха, поднятая юбками миссус.

— Это я, мэм, — тихо произнесла я. — С вами все в порядке?

Последовала долгая пауза, мне чудилось, будто миссус что-то бормочет сама себе. Потом она внезапно заговорила, вплотную к двери, я аж вздрогнула от неожиданности.

— Дверь заперта, Бесси. Без ключа тебе не войти.

— Я знаю, мэм. Но это ненадолго, чтоб вы отдохнули хорошенько. Вы там отдыхаете? Вам что-нибудь нужно? — Хотя как я собиралась передать ей это «что-нибудь», я понятия не имела. Наверно я просто хотела подбодрить бедняжку.

— О, даже не знаю, — печально ответила она и умолкла. Я заглянула в скважину, но теперь там было темно, очевидно миссус стояла прямо за дверью. Немного погодя она горестно промолвила: — Я ничего не заслуживаю. Я дурной человек.

— Глупости, мэм. Не надо так говорить.

— Дурной человек, Бесси, и преступный.

— О нет, мэм, ничего подобного.

В ответ из-за двери донесся лишь безрадостный смешок.

— Все будет хорошо, мэм, — сказала я, потом с живостью добавила: — А знаете, я ходила гулять сегодня.

— Что? — рассеянно переспросила она.

— Ходила гулять, мэм. Через поля, на север. Я просто шла себе шла и глазела по сторонам, а потом вдруг раз — и свалилась с откоса. Совершенно неожиданно, даже ахнуть не успела.

Миссус вздохнула.

— О чем ты, Бесси?

— Да о том, как я ходила гулять сегодня, мэм. Говорю же, я пошла на север через поля, а потом свалилась с откоса. И вы в жизни не угадаете, куда я чуть не скатилась.

Ответа не последовало, только какое-то шуршание за дверью.

— Мэм?

— Извини… что ты сказала?

— Что вы в жизни не угадаете, куда я чуть не скатилась.

— Даже и представлять не хочется, — сказала миссус, очень остроумно.

— Поверите ли, там оказались рельсы.

Я немного подождала, но миссус хранила молчание.

— Железная колея, мэм. К северу отсюда. Я чуть не скатилась прямо на рельсы, по чистой случайности. Говорю вам, упасть туда ничего не стоит. Мне повезло, что поезда не было. Ведь если падаешь на рельсы перед самым поездом, страшно подумать, что может случиться. Но в этом никто не был бы виноват. Никто, кроме тебя самой. Просто несчастный случай.

Тут я умолкла — не потому, что миссус не отвечала, а потому, что она опять тихо забормотала. Я приникла ухом к двери, чтобы лучше слышать.

— Что вы сказали, мэм?

Бормотанье мгновенно прекратилось.

— Продолжай! — громко велела миссус. — Ты говорила про рельсы.

— Да мэм, так вот, если ты оступаешься и падаешь с откоса прямо под поезд, в этом нет ничьей вины. Там следовало бы поставить ограду, это вина путейщиков…

Но я не стала продолжать, поскольку миссус опять принялась разговаривать сама с собой (на сей раз почти шепотом). Я прижалась ухом к двери. Голос звучал вполне явственно, но слов было не разобрать. В какой-то момент мне почудилось мое имя. Миссус шептала, шептала, потом ненадолго умолкала, потом снова шептала и опять умолкала. Такое впечатление, будто слышишь только одного из собеседников, будто она разговаривает с каким-то человеком в комнате, чьи ответы не долетают до твоего слуха.

От этой догадки по спине у меня поползли мурашки. В коридоре было холодно, но задрожала я вовсе не от холода. Обмирая от страха при мысли, что я могу там увидеть, я опустилась на колени и прильнула глазом к замочной скважине. Я опять увидела тусклый свет лампы и очертания мебели — значит миссус отошла от двери. Я посмотрела в одну сторону, в другую, но миссус нигде не увидела. Однако приглушенное бормотанье, перемежаемое паузами, продолжалось где-то совсем рядом.

— Кто там, мэм? — громко спросила я. — Кто там с вами?

Шепот моментально прекратился. Послышался шорох, шелест, потом замочную скважину опять заслонила тень. Из скважины опять дунуло холодом, прямо мне в глаз, и он заслезился. Я вздрогнула и отпрянула от двери, вытирая глаз.

— Что ты сказала, Бесси?

— С кем вы разговариваете, мэм? Кто там с вами?

Она рассмеялась.

— Здесь разговариваешь одна только ты, Бесси. Скажи, ты ушиблась, когда упала с откоса?

— Э… нет, мэм, нисколько.

— Слава богу. Мне бы не хотелось, чтобы ты пострадала. Но я не понимаю, почему ты раздуваешь из этого такую историю. Ты оступилась, упала и увидела рельсы. Невелик повод для причитаний, право слово. Ты меня удивляешь. Обычно твои рассказы более занимательны, Бесси, или более содержательны.

Я ожидала совсем не такою ответа. Похоже, миссус еще не увидела связи между моей прогулкой и последней прогулкой Норы. Я попыталась еще раз.

— Мэм? Вы знаете тропу, о которой я говорю? Через поля на север?

В следующий миг мне почудилось, будто миссус отошла от двери, потом что-то тихо скрипнуло, верно матрацные пружины. Я решила, что она села на кровать, и снова приникла к замочной скважине. Поначалу я, как и прежде, видела только неясные очертания мебели, слабо освещенной лампой. Потом вдруг словно ниоткуда передо мной появился глаз, полный злобы и жестокости глаз, который смотрел, казалось, в самую мою душу.

Я с визгом отпрянула от двери и грохнулась вверх ногами на пол у противоположной стены коридора, крепко ударившись о нее затылком. В тот же миг я услышала, как распахнулась передняя дверь. Порыв ледяного сквозняка пронесся вверх по лестнице и задул свечу, и я снова истошно завизжала. В холле раздались зычные крики, потом по ступенькам загромыхали частые шаги. На потолке заметались тени, и мгновение спустя на лестничную площадку выбежали господин Джеймс и доктор с лампами в руках. Завидев меня на полу в коридоре, они в недоумении остановились.

— Что здесь происходит, черт подери? — проорал господин Джеймс.

Вместо ответа я указала на запертую дверь. Даже в своем ошеломленном состоянии я обратила внимание на два обстоятельства: что господин Джеймс от потрясения опять заговорил вопросами и что рука у меня ходит ходуном, словно у немощной старухи.

— Сэр! — выкрикнула я. — Мне кажется, в комнате миссус находится еще кто-то!

— Что? — завопил хозяин. — Кто? Возможно ли такое?

Так много вопросов! Но я не могла ответить ни на один из них, поскольку боялась признаться хозяину, о чем я думаю. Я просто мотала головой и дрожала всем телом. С раздраженным возгласом господин Джеймс стремительно подошел к двери и достал из кармана ключ. Доктор задержался подле меня, чтобы помочь мне подняться с пола, потом проследовал дальше. Через пару секунд господин Джеймс широко распахнул дверь, и мужчины ворвались в комнату. Я прокралась за ними следом, еле переставляя ноги от страха.

Все в комнате выглядело вполне мирно, если не считать господина Джеймса и доктора, которые стояли там, тяжело дыша и мрачно озираясь по сторонам. Миссус сидела в постели в накинутой на плечи шали, с шитьем в руках. Она отвлеклась от работы и с легким изумлением смотрела на двух мужчин. Кроме нее и нас, в комнате никого не было.

— Джентльмены, — промолвила миссус. — В чем, собственно, дело?

17 Зловещая новость

Господин Джеймс и доктор быстро обшарили комнату, но никого не нашли. Между тем миссус сидела в кровати, явно озадаченная бурным вторжением мужчин. Пока они переворачивали там все вверх дном, я пыталась поймать взгляд миссус, но она упорно отводила глаза в сторону, покуда господин Джеймс не велел мне ступать вниз и заняться ужином. Тогда, незаметно для мужчин (стоявших спиной к ней), миссус подмигнула мне и заговорщицки прижала палец к губам, каковой жест оставил меня в глубоком недоумении.

Я уже собиралась подавать ужин, когда двое джентльменов навестили меня в кухне. Они затворили дверь и засыпали меня вопросами. Кто выиграл дерби в 46 году? Как называется столица Испании? Если шесть человек выроют канаву за три часа… Да нет, конечно. Они хотели знать, с чего я взяла, что в спальне миссус находится еще кто-то. Почему я завизжала и упала? И вообще что я делала у двери? Я сказала, что поднялась наверх проверить, все ли в порядке с миссус. Потом рассказала про шепот, доносившийся из-за двери. И про глаз, появившийся в замочной скважине. Но все как об стенку горох, они и слышать ничего не желали. Шепот — так это просто госпожа разговаривала сама с собой. И это ее глаз я видела в замочной скважине. Либо он примерещился мне в полумраке.

— Но я же слышала, как миссус отошла от двери и села на кровать, — возразила я.

— Она вернулась, — сказал доктор, — незаметно для тебя. А возможно, она и вовсе не отходила от двери и просто заглянула в замочную скважину.

Они оба мрачно уставились на меня. Я-то знала, что я видела. Но я не хотела испытывать их терпение, они и так серчали на меня за поднятый переполох.

— Прошу прощения, сэр, — сказал я. — Должно быть я ошиблась.

Да черта с два я ошиблась!

Господин Джеймс кивнул.

— Хорошо, Бесси. Но впредь будь поосторожнее. Именно такое твое поведение неминуемо приведет госпожу в нервическое возбуждение. Если она будет думать, что ты видишь призрака, она окончательно поверит в реальность своих галлюцинаций. Полагаю, ваше с ней общение следует строго ограничить до поры. Когда соберешь ужин для нее, принеси поднос в кабинет. Один из нас отнесет его наверх.

Я чуть не померла от расстройства, что меня отлучают от миссус. Но у меня не было выбора. Я собрала для нее поесть, но поднос к ней в комнату отнес хозяин. Двое джентльменов быстро проглотили ужин и опять удалились в кабинет, однако долго там не задержались — я еще убирала со стола в столовой зале, когда увидела, как они поднимаются наверх с пакетами, привезенными мной из аптеки. Они собирались напичкать миссус лекарствами. Мысль об Арабелле, одурманенной наркотиками, словно какой-нибудь китаец, и запертой в комнате, была для меня что нож в печенку, я страдальчески смотрела вслед мужчинам и настолько забылась, что скинула остатки еды с тарелки не на блюдо, а на скатерть.

Я все еще пыталась отчистить чертово пятно, когда они спустились вниз. С минуту они разговаривали в холле, потом доктор ушел, напоследок пообещав зайти завтра утром. Я услышала, как передняя дверь закрывается и хозяин задвигает засовы. Если у меня достанет наглости высказаться — сейчас самое время. Я бросила тряпку, выбежала из кухни и влетела в холл, когда господин Джеймс уже заходил в кабинет.

— Сэр! — выпалила я.

Он обернулся, удивленно приподняв брови. Господи Исусе у меня сердце чуть не в глотке прыгало. Но я заставила себя продолжить:

— Сэр, я беспокоюсь за миссус. Ну что вы держите ее под замком и принуждаете принимать лекарства. Мне кажется ей это не поможет, сэр. По-моему это немного чересчур.

Господин Джеймс уставился на меня.

— Немного чересчур, — говорит. — По-твоему это немного чересчур.

— Ну… да сэр, мне так думается.

Он молча рассматривал меня, глаза у него странно поблескивали, потом вдруг полыхнули холодной яростью.

— Я очень рад, что ты довела свое мнение до моего сведения, Бесси, — произнес он, но не злобно, а просто иронически. — По-твоему это чересчур. Хорошо, любезная, я поведаю тебе одну несусветную историю.

Ой мамочки. Он назвал меня «любезная». Дурной знак.

— Несомненно, тебе интересно услышать, — сказал он, испепеляя меня взглядом.

Я не была в этом уверена, но все же кивнула.

— Я так и думал. Позволь мне рассказать тебе, Бесси, о нашей поездке в Эдинбург.

Несмотря на все мои скверные предчувствия, я обрадовалась: может статься сейчас я узнаю, что там вышла за история с конторой по найму.

— Позавчерашний день прошел без особых происшествий, — начал господин Джеймс. — Мы посетили несколько достопримечательностей, парков, архитектурных памятников и тому подобное, хотя далеко не все, ибо входная плата непомерна. Твоя госпожа находилась в прекрасном настроении, пускай немного рассеянном, и на Принс-стрит мы с ней ненадолго потеряли друг друга в толпе. Только сейчас она шла рядом со мной, а в следующий миг раз — и пропала. Когда я нашел Арабеллу, она стояла перед дверью конторы по найму прислуги, явно собираясь зайти туда. В ответ на мой вопрос она сказала, что хотела спросить в конторе дорогу до гостиницы, где намеревалась дождаться моего возвращения. Я счел объяснение убедительным и думать забыл об этом эпизоде. Званый вечер в городском зале для приемов прошел неплохо. А вчера утром, когда я поднялся с постели, Арабеллы нигде в гостинице не оказалось. Я прождал два часа. Около одиннадцати меня вызвали в вестибюль. Там взору моему предстала твоя госпожа, имевшая крайне пристыженный вид, в сопровождении полисмена и еще одного господина, некоего мистера Нокса. Пока полисмен отводил мою жену в ее номер, мы с мистером Ноксом проследовали в комнату отдыха, и там он поведал мне о том, что сделала Арабелла.

До этого момента история не казалась шибко занимательной. Но теперь я не на шутку заинтересовалась. Полиция? С чего вдруг?

— Около девяти часов твоя госпожа появилась в конторе по найму прислуги на Принс-стрит, той самой, возле которой я нашел ее накануне. Мистер Нокс сообщил, что он является владельцем конторы. Моя жена подошла к стойке в приемной и представилась ассистенту мистера Норкса вымышленным именем. Она назвалась миссис Блэк из Корстофайна и сказала, что хочет посмотреть девушек, желающих поступить на место горничной.

Должно быть, на моем лице отразилась тревога, потому что господин Джеймс сказал:

— Не волнуйся, Бесси. Твоя госпожа не ищет тебе замену, у нее была другая цель, как скоро станет ясно. Очевидно ассистент заметил, что у нее с собой какая-то коробка, но не придал этому никакого значения, предположив, что дама возвращается из магазина с покупкой. Арабелла заполнила анкету, после чего была препровождена в помещение, где находились соискательницы. Она выбрала двух или трех из них и проследовала в комнату для собеседований, куда претендентки заходили по очереди. Первые девушки не глянулись ей. Ассистент порекомендовал еще нескольких, и они тоже одна за другой зашли к ней. Но и среди них не оказалось подходящей. В конце концов она посмотрела почти всех девушек. — Господин Джеймс вздохнул. — Будь они все до единой робкими и тихими, вероятно, дело не выплыло бы наружу. Но одна из них оказалась посмелее прочих, и по выходе из комнаты для собеседований она направилась прямиком в приемную и пожаловалась. Она заявила, что твоя госпожа задавала странные вопросы — посторонние вопросы, вовсе не призванные прояснить, пригодна она или нет к должности горничной. А еще она попросила девушку… — Тут господин Джеймс закусил губу и потупил глаза. — Арабелла попросила ее… в общем, в коробке, которую она принесла с собой, находился стеклянный ночной горшок и она… она попросила девушку испражниться в него.

Я молча смотрела на хозяина. Кажется, он покраснел.

— Слова жалобщицы не восприняли всерьез и наверное ее выставили бы вон из конторы, но когда она стала настаивать, внезапно голос подала другая девушка, которая заявила, что она тоже подверглась неуместным расспросам. Потом одна за другой все соискательницы, проходившие собеседование, признались в том же самом. Все они сказали, что твоя госпожа задавала несуразные вопросы, а двум или трем из них предложила воспользоваться ночным горшком, на каковое предложение они, разумеется, ответили отказом. Тогда-то мистера Нокса и вызвали из кабинета. После короткого расследования он попросил мою жену удалиться. Она отказалась. Мистер Нокс позвал ассистента. Завязалась возня. Стеклянный горшок упал на пол и разбился. Одна или две девушки пришли на подмогу ассистенту, началась натуральная потасовка, потом кто-то выбежал на улицу и окликнул проходившего мимо полисмена.

Господин Джеймс горько усмехнулся, провел ладонью по лицу и продолжил:

— Никаких обвинений не было выдвинуто. Однако полисмен настойчиво посоветовал мне впредь повнимательнее следить за женой.

Он устремил на меня глаза, опять холодно заблестевшие.

— Вот что такое чересчур, Бесси. Подобное поведение. И оно требует чрезвычайных мер. Полагаю, ты со мной согласна.

Разумеется, хозяину не полагалось ничего знать про «Наблюдения». Я была готова держать пари на большие деньги, что госпожа просто проводила какой-то эксперимент для своей книга. Эксперимент, прямо скажем, очень странный. Чтобы просить горничных покакать в стеклянный горшок! Но безусловно, у миссус имелись веские причины. Я бы отдала передние зубы за возможность выложить господину Джеймсу свое мнение на сей счет, но я поклялась Арабелле никому не рассказывать про книгу, а потому держала пасть захлопнутой.

— Поверь мне, — сказал хозяин. — Эти чрезвычайные меры вполне оправданны. — Он дал мне пару-другую секунд полюбоваться своей свирепой физиономией, после чего продолжил: — Попрощавшись с мистером Ноксом, я направился в комнату жены, но обнаружил, что она собрала вещи и скрылась из гостиницы. Я ни на миг не усомнился, что она уехала домой, стыдясь смотреть мне в глаза. У меня были назначены несколько встреч, поэтому я задержался в городе и отбыл поздно вечером последним поездом. И что я застал по возвращении домой, как не очередную сцену помешательства.

— Сэр, видите ли, миссус просто…

— Прекрати, Бесси! — перебил господин Джеймс. — Довольно уже. Скажи-ка лучше, твоя госпожа… я вот что имею в виду… по словам Нокса, Арабелла заявила, что хотела по испражнениям определить характер девушек. Скажи честно, Бесси… она обращалась к тебе с такой необычной просьбой, когда нанимала тебя на работу?

Я обрадовалась возможности ответить не покривив душой.

— Нет, сэр. Миссус никогда не делала ничего подобного.

Господин Джеймс похоже вздохнул с облегчением, но тотчас опять приуныл.

— Я хоть убей не понимаю, о чем она вообще думает, — тоскливо проговорил он. — Ты только вообрази — а вдруг все произошло бы, когда со мной находился Дункан Гренн? А вдруг происшедшее получило бы огласку? — И такой у него был разнесчастный вид, что я невольно прониклась к нему жалостью.

— Могу я что-нибудь сделать для вас, сэр?

Он медленно покачал головой. Потом поворотился прочь, двинулся к кабинету, но почти сразу развернулся кругом.

— Впрочем, я бы с удовольствием отвлекся от печальных мыслей. Ты уже давно не читала мне объявления. Я прихватил газету в гостинице.

— О да, сэр. Конечно. Вот только доуберу со стола.

Когда я вернулась через пару минут, господин Джеймс сидел за столом в кабинете и писал очередное письмо. На сей раз он не стал ничего прикрывать ладонью, просто кивнул мне и жестом пригласил располагаться. Газета лежала на маленьком кресле по другую сторону стола, рядом с лампой, где я обычно сидела. Усаживаясь, я тревожно гадала, заснула ли уже миссус и что за ужасное зелье дал ей доктор. Однако все мысли о миссус вылетели у меня из головы, едва я развернула газету и увидела первую страницу. Внимание мое мигом привлекло первое объявление в левой колонке, которое не только находилось на самом видном месте, но еще и было длиннее прочих. В глаза мне бросилось начальное предложение. «УШЛА из дома в среду 2 сентября сего года ДЕЙЗИ О'ТУЛ, известная также под прозвищами РОЗАНЧИК и ФАСОЛЬКА».

Ох и странно же видеть свои собственные имена, напечатанные в газете. ДЕЙЗИ, РОЗАНЧИК и ФАСОЛЬКА. Я чуть не вскрикнула от неожиданности и потрясения. Потом украдкой взглянула на господина Джеймса, не заметил ли он чего. К счастью для меня, он сосредоточенно писал, склонившись над столом. Удостоверившись, что хозяин не заметил ничего неуместного, я вернулась к объявлению, но успела пробежать глазами лишь пару строк, когда он поставил подпись и отложил письмо в сторону. Затем откинулся на спинку кресла и кивнул мне.

— Умница, Бесси. Можешь начинать.

И вот, с усилием овладев собой, я принялась читать вслух. Не первое объявление в столбце, а следующее за ним, кажется насчет утерянных очков. В любой другой день господин Джеймс наверняка нашел бы это объявление и все прочие весьма забавными, но сегодня он слушал без тени улыбки и уже через десять минут потерял к ним всякий интерес и отослал меня прочь. Я спросила, можно ли мне позаимствовать газету до утра, и унесла ее к себе наверх. Там я с удрученным сердцем разложила газету на кровати и наконец-то прочитала всю заметку целиком. В последующие дни я так часто ее перечитывала, что могу воспроизвести здесь слово в слово.

«УШЛА из дома в среду 2 сентября сего года ДЕЙЗИ О'ТУЛ, известная также под прозвищами РОЗАНЧИК и ФАСОЛЬКА. Она ирландка, от роду имеет лет 14–16. Каштановые волосы, светлая кожа, круглое лицо, глаза голубые, зеленые или серые. Может показаться слегка тронутой умом, но на самом деле у ней просто повадки дурковатые. Она упряма и недостойна доверия. Когда девицу видели в последний раз, она была в желтом атласном платье с синими бантиками, которое ей тесновато, и без плаща. Любой, кто располагает сведениями о ее нынешнем местопребывании (предположительно в окрестностях Соплинга), премного обяжет любящую сестру МИСС БРИДЖЕТ О'ТУЛ, коли при первой же возможности снесется с ней по адресу Сарасен-лейн, № 3».

В том, что объявление сочинила моя мать, сомневаться не приходилось. Даже если бы она не вставила туда собственное имя, я бы догадалась об авторстве по неопределенному описанию моей наружности и возраста, а равно по некоторым оборотам речи. Было ли это первое объявление о розыске, размещенное Бриджет в газете, или одно из многих, я понятия не имела, но при виде его меня пробрало ужасом до самых печенок. Как, черт подери, как она выследила меня до Соплинга?

Первым моим побуждением было тайком сбежать. Убраться куда подальше на случай, если мать разведает, что я обретаюсь в «Замке Хайверс». Я начала машинально собирать в узелок свои немногочисленные вещи. Одно из платьев, отданных мне госпожой, висело на стене и когда я попыталась снять его оттуда, оказалось что оно прочно зацепилось подкладкой за гвоздь. Чем больше я старалась отцепить ткань, тем крепче она зацеплялась. Я дергала платье туда-сюда, чуть не плача от расстройства и досады. И за этой возней я вдруг начала думать про миссус, оглушенную наркотиками и запертую на замок, за которой некому присматривать, кроме меня. Как гвоздь держался за платье, не желая отпускать, так мое сердце держалось за миссус. Я осознала, что просто не могу ее бросить.

Возможно, вам покажется неоправданным страх, овладевший мной при мысли, что мать разыщет меня. Но я хорошо знала, на что она способна.

Здесь я вынуждена (противно своему желанию) сделать признание, которого избегала прежде. Но прежде я должна вернуться чуть подальше в прошлое. Рассказывать об этом мне страсть не хочется. Однако настало время выложить все начистоту, какой толк сидеть здесь впиваясь ногтями себе в горло и щеки, чем я занимаюсь вот уже целый час, пока с мучительной болью вспоминаю все, о чем собираюсь написать сейчас.


Жила-была женщина, которая, как многие женщины до нее, добывала пропитание, давая мужчинам что они хотят. Эта женщина — назовем ее Бриджет — не видела в своем ремесле ничего плохого. Она не любила особо утруждаться. Скажем прямо, она была ленива и смеялась над дурехами, которые горбатились на фабрике или в услужении. Бриджет почти всю работу выполняла лежа, а если приходилось поработать стоя, она все равно не оставалась в проигрыше, потому как тогда все быстрее заканчивалось. Больше всего она любила шумное разгульное веселье, какое невозможно без спиртного. Поэтому она не отличалась воздержанностью в выпивке и добротой тоже не отличалась. Ну или скажем так, ее доброта носила выборочный характер. Для Бриджет было немыслимо умилиться до слез при виде какого-нибудь трогательного зрелища вроде котяток в корзине или ягненка, резвящегося на лугу. Она часто говорила, что мужчины разбили ей сердце. Отсюда следует, что изначально она не была совсем уже бессердечной. Но была в ее натуре какая-то холодность. Она не знала сострадания. А в скверном настроении да во хмелю бывала даже жестокой.

Такой вот была Бриджет.

Доподлинно неизвестно, что почувствовала Бриджет, когда родила ребенка, но можно предположить, что она видела в младенце — дочери — нечто большее чем простое неудобство. Младенец вырос в маленькую девочку — назовем ее Дейзи — а когда она стала подрастать, Бриджет предпочла представляться сестрой Дейзи, а не матерью, поскольку тогда создавалось впечатление, что она моложе своего настоящего возраста, а ей страшно хотелось оставаться молодой. Поддерживать этот обман не составляло труда, так как они часто переезжали из города в город.

По прошествии нескольких лет они поселились в Дублине. Бриджет тогда сходила с ума по одному мужчине — назовем его Джо — и таких шельмецов земля еще не носила. Когда Джо удрал из страны, Бриджет хотела последовать за ним, но у нее не хватало денег на дорогу для себя и маленькой Дейзи. Поэтому она сделала вещь, которая многим покажется просто уму непостижимой. Она продала невинность своей малолетней дочери. Нашлось много мужчин, охочих до маленьких девочек, и Бриджет очень быстро заработала на своей Дейзи довольно денег, чтобы отправиться за море.

К несчастью по прибытии в Глазго Джо они нигде не обнаружили. Бриджет занялась розысками, и они с Дейзи продолжали зарабатывать на хлеб прежним способом, только теперь Бриджет не перетруждалась, а Дейзи делала что велят. Что же касаемо до Дейзи, она не знала ничего лучшего. Она была всего лишь ребенком, она не ведала иной жизни и думала, что так принято во всех семьях. И как ни странно это может показаться, она любила эту женщину, свою мать, и хотела только одного: чтобы Бриджет отвечала ей любовью. (Бедная дурочка, она еще не понимала, что никакой любви от нее не дождешься.)

Когда Дейзи было лет двенадцать, Бриджет однажды вечером привела домой некоего господина. Она усадила гостя у камина, угостила выпивкой и всячески обиходила. Потом она отвела Дейзи в соседнюю комнату, чтобы тихо перемолвиться словечком. Бриджет расхаживала взад-вперед, нанося на шею духи «Гардения». Этот джентльмен, сказала она, не хочет обычных услуг. Он хочет кой-чего другого и готов заплатить вдвое, даже втрое больше. Собственно говоря, если они с Дейзи сделают что он просит, им не придется работать до конца недели.

Дейзи пришла в недоумение. Что значит «кой-чего другое»? Бриджет обратила на нее многозначительный взгляд — такой медленный, преувеличенно выразительный, поскольку она была под хмельком. «Он не знает, что мы сестры», — сказала она, пошатнувшись. (Ложь про сестер стала до того привычной, что порой Бриджет сама в нее верила.) Дейзи по-прежнему не понимала. Тогда Бриджет подмигнула и сказала: «Он думает, что мы подруги».

Но Дейзи все равно не взяла в толк, о чем она говорит. Раздражившись, Бриджит выдвинула кресло на середину комнаты и сказала: «Он будет сидеть здесь и смотреть».

— На что смотреть? — спросила Дейзи.

Бриджет потеряла терпение.

— Просто ложись на кровать, — велела он. — Делай как я и изображай удовольствие.

А когда Дейзи запротестовала (сообразив наконец, о чем идет речь), Бриджет пригрозила разрезать ее пополам.

Над дальнейшими событиями вечера я опускаю занавес.


Сейчас я перечитала последние несколько страниц и осознала, что в моем изложении случившееся похоже на страшную сказку, приключившуюся с кем-то другим.

Однако я еще не закончила. Достаточно сказать, что молва разлетелась быстро. Многие разборчивые джентльмены были готовы очень хорошо платить за подобную новинку. И в последующие недели Дейзи и Бриджет часто повторяли маленькое представление, разыгранное в описанный вечер. Легкое чувство вины, которое испытала Бриджет наутро после первого раза, бесследно испарилось, едва она приложилась к бутылке. Через месяц она даже стала подумывать, не разместить ли в каталоге объявление о новой услуге. Но когда она совсем уже собралась сделать это, возникло еще выгоднейшее предложение в образе еврейского джентльмена по имени мистер Леви, изъявившего готовность еженедельно выплачивать значительную сумму за сожительство с Дейзи.

Если вам кажется, что я рассказываю о вещах выходящих за рамки данного повествования, приношу свои извинения. На самом деле они имеют к нему прямое отношение, как надеюсь скоро станет ясно.

Меня по сей день тошнит от запаха «Гардении».

Но хватит. Я старалась не думать обо всем этом тогда и почти не думала впоследствии. То есть покуда не взялась писать эту историю.


На чем я остановилась? Я в своей каморке в «Замке Хайверс» пыталась отцепить платье от гвоздя. В общем, в конце концов я махнула на него рукой и убрала в буфет узелок с прочими вещами. Потом я перечитала объявление и решила, что дело не так уж плохо. Во-первых все здесь знали меня под именем Бесси, а не Дейзи, не Розанчик и не Фасолька. У помянутое желтое платье я не носила с самого своего прибытия. Кроме того в окрестностях Соплинга наверняка найдется не одна сотня ирландских девушек с каштановыми волосами светлой кожей и голубыми зелеными или серыми глазами и все они состоят в домашнем услужении или трудятся на турнепсовых полях или бродят по округе в поисках работы. Слабая память Бриджет и полное отсутствие интереса к чему-либо, кроме себя самой, в кои-то веки могут сыграть мне на руку.

Газета вышла уже несколько дней назад. Меня до сих пор не нашли. Вполне возможно (сказала я себе) объявление Бриджет останется вообще незамеченным. И так далее и тому подобное, в конечном счете я себя убедила. А когда убедила, сунула газету под кровать и пошла в кухню мыть посуду. Если мать твердо положила разыскать меня, помешать ей я не в силах. Пока же я разобралась с неприятной проблемой единственным доступным мне способом, то есть попросту выбросила ее из головы.

В последующие дни у меня появилось достаточно поводов для волнений помимо моей матери.

18 Поразительное известие

Да уж, видать Макгрегор-Робертсону до смерти прискучила деревенская жизнь, с таким рвением он взялся за случай миссус. Он фанатично боролся за ее здоровье и чуть не каждый день предлагал новую лечебную меру. Виной всему неправильное питание, заявил он. Необходимо исключить мясо. Потом дело оказалось в крупах. Потом в картофеле. Потом в чае! В конечном счете, через неделю возбужденной мельтешни, доктор остановился на рационе, состоящем из орехов, семечек и молока, и слышать не желал ни о каких других продуктах. Вопрос еды, полагаю, занимал миссус меньше всего. Но чтобы ни чашки чаю! Вы бы видели, как у бедняжки лицо вытянулось, стало длиной с заднюю заячью ногу.

Сильнее интереса к пище, употребляемой пациенткой, у доктора было лишь повышенное внимание к тому, что выходило у нее с другого конца. Поскольку миссус держали взаперти, она справляла нужду прямо в комнате, и ее ночной горшок стал для Макгрегор-Робертсона своего рода магическим кристаллом, я часто видела, как он вперяет взор в сей сосуд, точно прорицатель, а потом быстро записывает в блокноте свои заключения.

В медицинских книгах утверждалось, что лучшим лекарством для подобных пациентов являются постельный режим, тишина и покой. После каждого приема пищи миссус укладывали в постель на два часа. Доктор увеличил ей дозу снотворного. Из комнаты убрали все, что могло занимать ее внимание. Сперва шитье, через несколько дней ручку и чернила, а под конец романы и другие книги (но разумеется, не «Наблюдения», по обыкновению спрятанные в столе).

Но вот ужас-то, хотя все перечисленные раздражители внимания были у нее изъяты, состояние миссус продолжало ухудшаться! Она расстроилась до слез, не найдя пера и чернил (утянутых из комнаты, пока она спала) и рыдала горше горького, когда еще через пару дней у нее забрали книги.

Нам с ней не разрешалось оставаться наедине, и мне запретили болтаться у нее под дверью, чтобы упаси боже не повторилось то, что произошло в прошлый раз. Меня пускали в комнату только затем, чтобы я сделала уборку либо пособила доктору или господину Джеймсу. И пока я там оставалась, один из них или оба непременно находились рядом. У них за спиной я посылала миссус ободрительные улыбки и взгляды, но мне кажется они на нее не действовали. Несколько раз при моем появлении она живо взглядывала на меня, вся встрепенувшись. Верно, ждала Нору и в первый момент принимала меня за нее, потому как я носила старые Норины платья. Но едва она понимала, что перед ней всего лишь я, ее лицо поникало.

Через две недели миссус стала вялой и бледной. К этому времени Макгрегор-Робертсон (синяк у него под глазом почти сошел) решил, что пациентке необходимы клистиры, или по-другому клизмы. День за днем он заставлял меня смешивать в различных сочетаниях молоко, муку, сыворотку, парегорик, зеленый чай, льняное масло и через клистирную трубку вводил полученные смеси миссус в кишечник. Но все без толку. Даже наоборот, ей стало хуже. Но доктор не собирался сдаваться. Как выяснилось, он замыслил написать статью о своих открытиях (кажется он рвался доказать что-то своему кузену, заведовавшему лечебницей для душевнобольных). Он продолжал ставить пациентке клистиры и заверял господина Джеймса, что исцеление не за горами. Она страдает разновидностью меланхолии, говорил доктор. Или мании, он не знал точно.

Господи Исусе, еще бы она не страдала меланхолией — запертая в комнате, без всякого дела и приятного общения, когда единственное событие за весь день — это струя холодной жидкости в задницу. Я волновалась, что миссус, вынужденная замыкаться в своих мыслях, неминуемо станет больше думать о своей вине перед Норой и от этого ее состояние ухудшится. В любом случае я боялась, что при таком режиме она долго не протянет. Мне отчаянно хотелось поговорить с миссус наедине, чтобы удостовериться, что с ней все в порядке. Если бы только мне хватило смелости признаться, что я читала Норин дневник и «Наблюдения»! Тогда может статься я сумела бы убедить бедняжку, что она неповинна в смерти своей служанки.


Проникнуть к ней в комнату было проще чем нассать в кровать, ведь ключ всегда оставляли на дверной притолоке. Но мне все никак не представлялось случая. Господин Джеймс уходил утром и возвращался вечером в заведенное время — дела поместья требовали внимания, вдобавок в Соплинге уже прокладывали трубы для фонтана и он почитал нужным надзирать за ходом работ. В обычных обстоятельствах я бы наведалась к миссус в его отсутствие. Однако Макгрегор-Робертсон практически поселился у нас, ночевать он положим уходил к себе, а вот днем постоянно шастал по дому. Я подумывала, не прокрасться ли к миссус глухой ночью, но спальня ее мужа располагалась прямо напротив через коридор, и в конечном счете я решила, что рисковать не стоит. Если он проснется и услышит мои шаги, я вылечу с места в два счета. Мне оставалось только терпеливо ждать момента, когда обоих джентльменов не будет дома.

По счастью такой момент наступил скорее, чем я ожидала. В один прекрасный день, выйдя за водой, я увидала Гектора, опрометью влетающего в ворота. Господин Джеймс и старший работник находились возле конюшни. Гектор подбежал к ним и что-то выпалил, слов я не разобрала, но господин Джеймс, услышав их, аж взвизгнул от возбуждения. Он коротко перемолвился с работником и широким шагом двинулся через двор.

— Его привезли, Бесси! — крикнул он. — Мой фонтан!

Он скрылся в доме и минуту спустя опять вышел. Макгрегор-Робертсон спешил за ним, на ходу надевая плащ. Доктор сразу проследовал к конюшне, а господин Джеймс задержался сказать мне пару слов.

— Мы уезжаем осмотреть фонтан. Полагаю, на тебя можно оставить дом.

— Да, сэр.

Он строго прищурился.

— Не вздумай беспокоить свою госпожу.

— Не стану, сэр.

— И даже близко не подходи к ее комнате.

На это я ничего не ответила, только сделала реверанс, так что вроде и не соврала. Но господин Джеймс не обратил на это внимания, он уже мчался вослед за Макгрегор-Робертсоном.

Я оттащила ведра в кухню и когда услыхала удаляющийся стук копыт, тотчас поспешила наверх и припала ухом к двери миссус. Из комнаты не доносилось ни звука. Верно Арабелла спала. В последнее время она часто спала, потому что доктор давал ей лекарства, вызывавшие сильную сонливость.

Я достала ключ с притолоки, отперла дверь и вошла.

Миссус сидела в кресле у окна. На звук отворяемой двери она обернулась. Господи вы бы ее видели! Лицо землистое, глаза воспаленные, с нездоровым блеском. Она совсем истаяла, бедненькая. Тем не менее держалась она спокойно и похоже не удивилась при виде меня.

— Я так и подумала, что это ты, — говорит. — Слышала лошадей. Куда они уехали?

— В Соплинг, мэм. Там фонтан привезли. Они поехали посмотреть.

Она слабо улыбнулась.

— Милый Джеймс. Он думает, что это привлечет голоса избирателей. Ну… возможно он прав.

Я заметила, что губы у нее сухие и шелушатся, и внезапно пожалела, что не принесла ей чашку чаю. Но сейчас была дорога каждая минута. Я ведь не знала наверное, когда джентльмены вернутся. Может через целую вечность. А может они быстренько глянут на фонтан и сразу поедут обратно.

Миссус жестом пригласила меня сесть напротив, и я подчинилась.

— Мэм, — начала я. — Мне нужно поговорить с вами. Про Нору.

— Знаю, — устало промолвила она. — Но у нас мало времени. Думаю, лучше сперва дать слово мне. Я должна сказать тебе что-то важное.

Пораженная таким ответом, я просто вылупилась на нее как дура. Миссус заговорила, пристально глядя на небо за окном — словно описывая события, происходящие там среди облаков.

— Ты уже знаешь, что Нора прослужила здесь несколько месяцев и я была очень ею довольна. Когда она пропала, поначалу пошли толки, будто она сбежала. Но я не могла в это поверить, Бесси. Я знала, что она никогда не поступила бы так. Она была славной и преданной девушкой, как ты. Потом на железнодорожной колее нашли тело, и по округе поползла другая молва. Будто бы она напилась пьяной на празднике в одной из хижин, а ночью сбилась с пути в темноте и вышла на рельсы перед самым поездом. Несколько человек действительно видели, как Нора покидала хижину в ночь своего исчезновения, и больше ее уже никто не видел. Так все говорят.

Тут я не выдержала и перебила миссус:

— Но скорее всего так и было дело! Она была пьяная, а ночь стояла темная! Нора сама виновата. Ваш эксперимент здесь совершенно ни при чем. Именно это я и пыталась сказать вам тогда.

Она повернулась ко мне и нахмурилась.

— О чем ты говоришь?

— Эксперимент, мэм! Когда вы велели Норе идти на север! Видите ли, я должна вам признаться: я читала ваши «Наблюдения». Знаю, мне не следовало, и я страшно раскаиваюсь. Но сейчас это не имеет значения, потому что вы ни в чем не виноваты! Все случилось именно так, как все говорят: она была пьяная и заплутала в темноте. И вам не надо корить себя за тот дурацкий эксперимент.

Миссус прищурилась и потерла лоб.

— Бесси, я не понимаю, о чем ты говоришь. Ты читала мои — что? И какой еще дурацкий эксперимент?

Я открыла рот для ответа, но она вскинула ладонь, останавливая меня.

— Подожди, я не закончила. Видишь ли, все эти предположения насчет Норы в любом случае ошибочны, потому что… — Она быстро оглянулась на дверь, потом совершенно спокойно посмотрела мне в глаза. — Нора вовсе не умерла.

— Что?

На последних словах миссус понизила голос, но я все прекрасно расслышала. Я просто не поверила своим ушам.

— Нора жива, — сказала она.

Я тупо вытаращилась на нее. Миссус по-прежнему не сводила с меня невозмутимого взгляда, но теперь, когд