Эскорт для предателя (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Дэвид Игнатиус Эскорт для предателя

Посвящается Джонатану Шиллеру и доктору Ричарду Уолдхорну

Капля по капле поднимусь,
Лик свой украшу,
Как радуга в зеркале,
Синие лепестки пущу по ветру,
Забывшись, распущу
Шелковый платок по ветру…
Цветущей себя узрею,
А тебя — обреченным тлену.
Симин Бехбехани.
Шкатулки одна в другой.
Из сборника стихов «Чаша греха»

«Инкремент», или «Последняя капля», является элитным подразделением САС, британского спецназа… подчиняется Секретной разведывательной службе, британскому аналогу американского ЦРУ.

Офицеры МИ-6 не имеют и никогда не имели легендарной «лицензии на убийство», получившей известность после выхода книг о Джеймсе Бонде. Но когда требуется выполнить такую работу, в дело вступает именно «Инкремент», чей устав допускает применение оружия с целью уничтожения противника.

Центр «За честность перед обществом»,
американская правозащитная организация

Глава 1

Тегеран

Представьте себе пестрый бульвар, который сбегает с холма, подобно потоку глазури, стекающему в огромную, грубо сработанную глиняную чашу. Вдоль широкой улицы выстроились универсальные магазины и мелкие лавочки, неон огней выстреливает в ночь рекламу известных во всем мире мобильных телефонов, авиакомпаний и ресторанов быстрого питания. Но это торжество коммерции перемежается с мрачными, написанными вручную плакатами, прославляющими мучеников веры.

Таков проспект Вали-Аср, становой хребет северной части Тегерана. Он берет начало в деловых кварталах города, где ненависть к неверным тщательно поддерживается еженедельными пятничными проповедями в мечетях. Миля за милей он поднимается к Джамарану, где, глядя на одежду, сшитую по последней парижской моде, и огромные немецкие автомобили, можно решить, что ты попал в родную страну этих самых неверных. Но это не так. На этих холмах скрываются главные тайны современного Ирана, страны, сама суть которой стала в некотором роде фабрикой лжи. Ничто здесь не является в точности тем, чем выглядит. В этом заключено и предостережение, и искушение. Даже само название улицы обманчиво. Официально она именуется проспектом Вали-Аср, но элита общества по-прежнему называет ее дореволюционным именем, Пехлеви.

В Тегеране хватает подобных мелких обманов. Это капитанский мостик исламской революции и столица страны, живущей по-восточному беспечно и безрассудно, хотя полиция и требует от водителей пристегивать ремни безопасности. Муллы созывают пилигримов в священный город Кум, но предостерегают от поспешности, поскольку у дорожного патруля есть радары для определения скорости. Конечно же, здесь запрещено смотреть иностранные телеканалы, поэтому каждый платит небольшую взятку местному участковому, басиджи, чтобы он не замечал небольшой тарелки спутникового телевидения на крыше. Хребет этого величественного города гибок. Как и весь народ, Тегеран гнется, чтобы не сломаться.

Наша история началась на проспекте Вали-Аср. В самом конце его, в квартале Юсеф-Абад, жил молодой ученый. Ему посчастливилось работать в Джамаране, месте, которое можно было бы считать вершиной карьеры. Каждый день он путешествовал из одного мира в другой и обратно, взращенный в любви и ненависти. Ненависти не к неверным, но к тем людям, которые правили его страной. Мы расскажем о том, как он решился оставить одни воззрения о добре и правде в пользу других. Как и у всех молодых людей по всему миру, ищущих свой путь в жизни, это история отцов и детей. Можно добавить, что это история о предательстве и преданности.


Утром, после того как молодой ученый из Ирана принял окончательное решение, он проснулся, почувствовав, что простыни стали мокрыми от пота. Он снова вспотел от страха и почувствовал стыд, будто обмочился в постель. Теперь он понял, что пора что-то делать. Довольно пробуждаться утром, ощущая себя последним трусом. Лучше переступить черту и встретить страх лицом к лицу, чем продолжать дрожать. Это решение было трудным, таким же трудным, каким бывает решение развестись, покинуть родной дом или не ходить на молитву. Ты идешь на это тогда, когда у тебя не остается выбора. Ведь если бы существовал другой, менее болезненный путь, кто бы отказался от него?

Перед сном ученый читал сборник стихов Симин Бехбехани, одной из известнейших поэтесс современного Ирана. Отец говорил, что был знаком с ней, когда преподавал в Тегеранском университете, где она училась в то время. Возможно, так оно и было. Как и его отец, Бехбехани никогда не покидала Иран надолго, даже в самые худшие времена, но в ее стихах были страдание и желание сбежать от всего этого. Молодой человек оставил томик рядом с кроватью. Он был открыт на стихотворении «Страна моя, я выстрою тебя вновь». Сейчас, проснувшись утром, ученый перечитал его.

Страна моя, я выстрою тебя вновь,
Сделаю кирпичи из тела своего, если так будет надо.
Воздвигну колонны, чтобы поддержать свод твой,
Из костей своих, если так будет надо.
Снова вдохну аромат цветов,
Любимых твоей молодостью,
Смою кровь с тела твоего
Потоками слез моих.

«Не только поэты должны говорить правду», — подумал молодой ученый. Исламская республика Иран — не его страна. Он втайне стал одним из душманов, врагов. Ему хотелось раствориться в своей работе и пользоваться предоставленными привилегиями, как и всем остальным лицемерам, но это было уже невозможно. Вот что пугало его. От себя не сбежишь. Отец всегда учил его прислушиваться к внутреннему голосу, а не к тем, кто нечестиво присвоил себе право говорить от имени Аллаха. Он сказал это в последний вечер своей жизни.

— Да, папа, я понимаю, — ответил тогда молодой ученый.

И это стало его клятвой. Он не хотел становиться предателем, но та клятва стала частью его души. Она заглушала все остальные голоса.

Проснувшись этим утром, он понял суть того, что необходимо сделать. Нужно бросить камешек в пруд. Вот и все. Камешком будет информация — малая доля правды о том, чем он занимается в своей лаборатории. По воде пойдут круги, которые достигнут нужного берега. Никто не заметит этого, не увидит, какой эффект произвело его действие. Он так решил, и он сделает эго. Пусть это будет началом.


Утром молодой ученый отправился в белоснежное офисное здание в Джамаране, районе северного Тегерана. Окна этого дома были сильно тонированы, на фасаде не было вывески, позволяющей предположить, что происходит внутри. Там находились лаборатории, оснащенные специальным оборудованием, втайне закупленным на Западе. Впрочем, главной ценностью были люди, работающие здесь, такие как молодой ученый и его друзья. В боковой стене здания, на полдороге по переулку, изгибающемуся подобно серпу луны, была дверь, над которой виднелась видеокамера. Здание являлось частью секретного комплекса, размещенного в этом и соседних районах города. Набор адресов, которые не найдешь ни в одном справочнике или на карте. Чтобы знать о самом факте их существования, надо быть допущенным в систему. Непременным условием вступления в это закрытое сообщество было то, что человек все время находился под наблюдением, и никто в точности не знал, кто за ним следит.

Закончив работу, молодой человек вышел в переулок и медленно зашагал в сторону улицы. Симпатичный мужчина под тридцать, с характерным для иранца крупным носом и густой копной вьющихся черных волос. На нем был черный костюм из легкой шерстяной ткани и накрахмаленная сорочка без воротничка. Такие же строгие костюмы носило большинство его коллег. На этом фоне выделялись лишь изящные золотые запонки. Они достались ему от отца, и молодой человек носил их в память о нем. Лицо его выглядело мягким, возможно вследствие того, что он не носил бороду, а глаза сверкали любопытством, которое он и не пытался скрывать. Он шагал более легко и свободно, чем обычно ходят иранские мужчины, слегка разведя носки ног в стороны и расправив плечи, а не наклонившись вперед. Такая манера осталась у него после нескольких лет аспирантуры в Германии, где каждый ходил спокойно, не имея необходимости постоянно оглядываться.

Сегодня в левой руке у молодого человека был небольшой черный чемоданчик, который ученый плотно прижимал к боку, так, чтобы его не было видно в камеру наблюдения.


Лето только началось. Послеполуденная жара окутала город, подобно туманной шали, в которую вплетались дым выхлопов автомобилей, скутеров и дизель-генераторов. Казалось бы, на холмах должно было быть прохладнее, но когда смог опускался в котловину, в которой находился Тегеран, он уравнивал всех: от жары все страдали одинаково. В такой день каждый, кто мечтал о бегстве, снова понимал, что это можно сделать лишь мысленно.

С высоты холмов Джамарана казалось, что город открыт миру. Его кварталы каскадом спускались с горного хребта Эльбурс вниз, к безводной пустыне Кума. Величественное зрелище. Неподалеку возвышались небоскребы и многоквартирные дома северного Тегерана, бесцеремонно заполоняющие склон холма. Ниже зеленели садами и блестели фонтанами парки Меллат, Хаккани и Лавизан, куда, спасаясь от жары и пыли, устремлялись толпы людей. Но даже не это захватывало ум. Тегеран простирался дальше, на равнины, миля за милей, от крытого базара и до бесчисленных переулков южного предместья, к кладбищу мучеников в Бехешт-э-Захра. Город, слишком огромный, чтобы оглядеть его всего лишь парой глаз, город, где нельзя увидеть все, город, в котором тайну можно хранить так, что о ней никто не узнает.

Но эта открытость была иллюзией, особенно в отношении Джамарана. Весь район находился под постоянным наблюдением. Следящие сидели в машинах у каждого перекрестка, на крышах высотных зданий стояли камеры. Когда какое-нибудь такси нечаянно сворачивало не в ту сторону и въезжало в район, это сразу же брали на заметку. Если машина останавливалась, то наблюдатели принимались за ее проверку по номерному знаку. Даже телефоны не давали никакой конфиденциальности. Если ты случайно звонил на какой-нибудь номер, то тебе вскоре перезванивали, чтобы выяснить, кто ты. Самые привилегированные обитатели этого района ездили в лимузинах с занавешенными окнами, но и они не были застрахованы от внимания наблюдающих и подслушивающих. Если они совершали ошибку, то тоже становились объектом «эршад», слежки.


Чтобы спасти глаза от яркого солнца, молодой иранец надел темные очки. Пройдя квартал, он остановился, вынул из кармана плитку молочного шоколада и съел кусочек. Вкус напомнил о Германии. В темных очках было незаметно, наблюдает ли он за передвижениями других людей по улице. Через некоторое время ученый задержался у магазина мобильных телефонов и посмотрел на витрину, где были выставлены новые модели, недавно поступившие в продажу. В стекле отражались лица прохожих, и можно было разглядывать их, не вызывая подозрений. Молодой человек не был профессионалом в таких делах, но он старался все делать правильно.

Он вставил в уши наушники-таблетки своего айпода. Плеер подарил ему друг, который купил его в Дубае месяц назад. Ученый включил случайный режим выбора. Первой заиграла песня рэпера иранского происхождения из Лос-Анджелеса, который взял себе псевдоним МЕС, от английского Middle East Connection, «Ближневосточное урегулирование». Просто ужас, а не музыка. Молодой человек ткнул кнопку. Следующей оказалась «Walk on the Wild Side» Лу Рида. Вот это лучше. Музыку не слышал никто, кроме него, да и никого не беспокоило, что ты слушаешь, но на середине песни, когда Лу Рид запел о цветных девочках и все такое, ду-ду-ду, молодой человек подумал, что может произвести неправильное впечатление на окружающих, и снова ткнул кнопку, включив Баха, фортепианные «Вариации Гольдберга». Он полюбил их, когда жил в Германии. Впрочем, это тоже заставляло его нервничать. Вдруг подумают, что он еврей. Выключив плеер, ученый сложил белые провода наушников и убрал их в карман.

Он миновал еще несколько кварталов и вышел к оживленному перекрестку. Там он остановил такси и попросил отвезти его на площадь Хафт-э-Тир. На переднем пассажирском сиденье «пайкана» сидела жена водителя. Ее голова была аккуратно повязана хиджабом. Половину лица закрывали большие очки, и женщина вертела головой и поводила носом, как слепой крот. Разглядев хорошо одетого молодого человека с золотыми запонками на рукавах, она почтительно кивнула, инстинктивно поняв, что он из «адам бесаби», хорошей семьи.

Они медленно двинулись по магистрали Модаррес, поскольку настал час пик. Когда автомобиль подъехал к шумной площади Хафт-э-Тир, где неоновые рекламные огни «Нокиа» и «Хёндай» соседствовали с огромными изображениями мучеников веры, молодой ученый вышел из машины и направился к магазину, торгующему западной электроникой. Тут он купил новую карту памяти для ноутбука, флешку и несколько пиратских программ, контрабандой доставленных из Армении. Положив все в портфель, он покинул магазин, прошел пару кварталов на восток, в сторону Бахар-Шираз, и снова поймал такси.

На улице разворачивалось вечернее представление. Женщины снова испытывали терпение «стражей революции», сдвигая свои «плохие хиджабы» все дальше назад и выставляя напоказ великолепные волосы, сверкающие на солнце. Накидки в этом году тоже были другого фасона, их запахивали плотнее. В сочетании с привозными турецкими поддерживающими бюстгальтерами это придавало женщинам еще более привлекательный вид. Юноши, одетые в дешевые кожаные и замшевые куртки, проезжали мимо на мопедах. Им оставалось лишь мечтать об этих недоступных женщинах. Пешеходы сновали по тротуарам и мостовым, как жуки-водомерки, едва не попадая под проносящиеся машины.

— Хотите послушать какую-нибудь музыку? — спросил таксист, оценивающе глядя на пассажира в зеркало заднего вида.

Молодой ученый ничего не ответил. Сейчас ему совершенно не хотелось говорить, его мысли были очень далеко отсюда. Жена водителя принялась что-то кудахтать о том, как невозможно купить хорошую дыню за нормальную цену. Таксист что-то пробормотал о плохом выступлении его любимой футбольной команды, «Эстеглала», в надежде на сочувствие со стороны пассажира. Да уж, ужасно, согласился ученый. Эти парни совсем не играли. Собаки. Нет, хуже, играли, как женщины. Играли, как арабы.


Сколько же он раздумывал над тем, что совершает сейчас? Минимум год. А может, с тех пор, как вошел во взрослую жизнь. Его нельзя заподозрить. Молодой ученый не давал никакого повода, в этом-то он был уверен. Иначе его бы и близко не пустили в тайные пределы Джамарана, тем более не предоставили для работы отдельный кабинет в белом здании без вывески.

В этом слабость системы. Там подозревают всех, но вынуждены доверять хоть кому-то и никогда не могут быть уверены, что это оправданно. Говорят, что полагаются на Бога, но этого мало. Поэтому пришлось создать тайную партию слуг Аллаха, заговорщиков во имя Божие, и он стал частью этого заговора. Он сохранял лояльность во всем, кроме одного — позволял себе думать о самой возможности предательства. Эта идея росла в нем, пока не превратилась в самостоятельную живую сущность. А затем наступил момент, когда она стала его единственной мыслью и граница между лояльностью и предательством исчезла.

Молодой ученый вышел из такси на площади Ферештех, в полумиле от Министерства внутренних дел. Какая шутка. Если хочешь обмануть, делай это на виду у всех. Держа в руке портфель, он дошел до особняка на улице Хосреви. На первом этаже находился офис небольшой фирмы, принадлежащей его дяде Джамшиду. Они занимались производством алюминиевого сайдинга для фешенебельных домов. Время от времени молодой человек по-родственному помогал дяде с бумажной работой. Пару месяцев назад он поставил здесь свой компьютер и оформил доступ в Интернет на имя дяди. Иногда он приходил сюда по вечерам, чтобы поработать с документами и отправить по электронной почте письма поставщикам, с которыми сотрудничала фирма его дяди на территории Ирана, а также в Дубае и Анкаре. У одной из иранских компаний был собственный интернет-сервер, и взломать его не составило особого труда. За счет этого можно было легко отправить письмо так, будто оно ушло с одного адреса, хотя на самом деле его отправили с другого. Ученый хорошо владел компьютером и знал, как замести следы, чтобы никто ничего не заподозрил.

Он открыл дверь своим ключом и вошел в офис дяди Джамшида. Там была только секретарша, неуклюжая девушка родом из Исфахана, дальняя родственница. Она убралась, выбросила мусор из корзин и, пожелав ему доброго вечера, удалилась. Молодой человек хотел дать ей пару риалов за беспокойство, но та ушла слишком поспешно. Может, оно и к лучшему. Вдруг она запомнила бы, что он дал ей чаевые. Перезагрузив компьютер, он вставил в CD-ROM диск с только что купленными новыми программами. На улице стало прохладнее. Включив музыку, он позволил себе расслабиться.

Он оказался «пошт-э-пардех». За занавесом. У него была тайна. Вернее, тайна, замаскированная внутри множества других тайн. Обычное дело для Ирана. Здесь говорить без обиняков считается дурным тоном, это слишком напористо и неуважительно. Если ты прямо спросишь торговца о цене на товар, он начнет отказываться и говорить, что отдаст его бесплатно. Не то чтобы он не хотел получить деньги, просто он не станет называть цену сам. С его личной тайной то же самое. Это подарок, но не безвозмездный. В нем есть истина, но не та, которую видно с первого взгляда.

Зачем он это делает? Даже себе он не мог в точности ответить на этот вопрос. Это скорее чувства, чем облеченные в слова мысли. Сидящее внутри жало, рана от непрекращающихся унижений. Таких, как сейчас у его двоюродного брата Хусейна. Он был их верным слугой, одним из этих ребят, «бач-э-ха», но они разрушили его жизнь. И это в порядке вещей. Ученый никогда не забывал слов своего отца, они будто постоянно звучали в его ушах. Отец был примером для подражания, он всегда непоколебимо стоял на своем, и молодой человек не мог оставаться таким, каким был. Это душило его, он терял последние остатки самоуважения.

Единственное, на что можно сделать ставку, так это на то, что люди, которым он пишет, достаточно умны. Но стоит ли так полагаться на чужестранцев? Тут как с рукопожатием. В Иране тебе пожимают руку мягко, почти безвольно, но это обманчивое впечатление. Иностранцы сжимают твою руку с силой, так, что кажется, сейчас хрустнут кости, даже когда хотят выразить самое сердечное дружелюбие. В Германии он много раз сталкивался с этим. Конечно, варварство, но простительное. Западная культура постоянно что-то доказывает, но там не знают, как быть скрытными. Молодой человек начал набирать текст. Если он будет осторожен и сделает лишь то, что запланировал, не более, то останется невидимкой. Бросит камешек в пруд и будет ждать.

Поймут ли люди на том берегу пруда, что означают круги на воде? Ученый боялся, но старался обуздать страх. «Страх может сделать тебя сильным». Так сказал отец перед смертью. Страх — твой хозяин до тех пор, пока ты не научишься сопротивляться ему. Тогда он становится твоим наставником и защитником. Он скрывает тебя в тени, учит лгать. Это плащ, который ты надеваешь, чтобы исполнить свою месть и совершить бегство.

Глава 2

Вашингтон

Американцы назвали его «доктор Али». Технический термин, принятый для таких людей в Центральном разведывательном управлении, — «виртуальный перебежчик». Поздно вечером он вошел на открытый сайт управления и нажал кнопку с надписью «Связаться с ЦРУ». Открылась страничка с вежливым предложением совершить предательство. «Если у Вас есть информация, которая, как Вы считаете, может заинтересовать ЦРУ в плане ведения разведки за пределами США, пожалуйста, заполните приведенную ниже форму. Мы обязуемся тщательно защитить всю предоставленную Вами информацию, в том числе личного характера». Далее, для успокоения, шел комментарий насчет использования Управлением особой системы шифрования, с протоколом защищенных сокетов. Но никакого объяснения, как работает программа с таким впечатляющим названием, не приводилось. Впрочем, нынешний посетитель сайта не нуждался в чьей-то помощи, чтобы понять, что делать. Он и сам в точности это знал.

Доктор Али загрузил текстовое сообщение, настолько недвусмысленное и очевидное, что на него можно было бы не обратить внимания, и растворился в просторах виртуального мира. Не оставил ни следа, ни намека на то, каков его мотив, ни малейшей подсказки к тому, что же заставило его рискнуть всем и прошептать свою тайну, бросив слова на ветер киберпространства. Кроме этих байтов компьютерной информации, от него не осталось ничего, словно он никогда не существовал.


Стояла сырая и теплая ночь, конец июня. Ливень вымыл город дочиста, предрассветный туман висел над деревьями, окружающими штаб-квартиру Управления. Полдюжины клерков, следящих за работой открытого сайта Управления, собирались по домам — их ночная смена заканчивалась. Всю ночь они проработали с электронными письмами, большинство которых было чем-то вроде звонков по ошибке. Сотрудники искали среди них то, что могло оказаться реальной разведывательной информацией или предупреждением о готовящемся теракте. Бюрократы от секретной службы утомились. Им хотелось скорее добраться до своих машин на Коричневой и Желтой стоянках и отправиться по домам.

Чернокожая женщина по имени Джана, работающая в Управлении всего пару лет, первой заметила точку отправки. Письмо пришло через сервер иранского интернет-провайдера. Сотрудник, получивший его, совершенно упустил это из виду. Было поздно, и он очень устал. Но, прокручивая назад список почты, которая пришла за смену, Джана обратила внимание на это письмо.

Ее коллеги закончили работу, и она сказала им, чтобы ее не ждали. Она выйдет минуты через две. Джана одна воспитывала ребенка и тоже торопилась домой, чтобы приготовить дочери завтрак и отвезти ее в школу в Фэйрфаксе. Она была простым сотрудником на окладе GS-9, а за границу выезжала всего однажды, еще до развода. Но Джана обладала хорошим чутьем. Она знала, что периодически на сайт ЦРУ пишут необычные люди, чья информация действительно имеет ценность. Они владеют секретами, обижены на свое правительство, на спецслужбы или просто на босса, сидящего в кабинете рядом по коридору. При этом они достаточно ловки, чтобы выйти на связь через Интернет и не попасться. Отдел, в котором работала Джана, за время ее службы получил несколько десятков таких посланий из Китая, с полдюжины — из России, но из Ирана — ни разу. Это и привлекло внимание Джаны.

Смысл был не вполне понятен. Просто список из дат и цифр. Может, какой-то технический отчет, но не исключено, что это просто набор символов. Джана не была уверена, но место, откуда пришло письмо, говорило о его возможной важности.

«Иранский ВП?» — написала она, пересылая письмо в отдел информационных операций, используя принятое в ЦРУ сокращение термина «виртуальный перебежчик». В этом подразделении занимались компьютерным обеспечением тайных мероприятий. На всякий случай Джана отправила копии в ближневосточный отдел, человеку, курирующему Иран в аппарате начальника Национального разведывательного управления, и в отдел по операциям в Иране. Адресов много, но откуда ей знать, кто именно должен с этим работать?


Одно из этих писем попало к Гарри Паппасу, новому главе отдела по операциям в Иране. Поначалу он не обратил на него внимания. Ему некогда было смотреть на воду, не говоря уже о кругах, идущих по ней.

Гарри был большим человеком в организации, которая становилась все ничтожнее. У него было подвижное лицо, большой рот с мягкими губами, щеки, покрытые морщинами от солнца и бессонных ночей, вьющиеся волосы, с возрастом ставшие тускло-серыми, как угольный шлак. Самым непривлекательным в нем были глаза: в них читалась смесь ярости и усталости, с которой он не мог справиться, как ни старался. Он пришел в Управление в качестве военного советника в восьмидесятых, после отставки из армии. Первым его заданием была подготовка «контрас» в Никарагуа. Так у него появился плохой испанский, с массачусетским акцентом. Потом к его знанию языков добавились плохой русский, а теперь и плохой фарси. Но похоже, люди всегда понимали Гарри Паппаса, на каком бы языке он ни изъяснялся.

«Если люди не понимают, что сказал Гарри, он просто повторяет это громче», — говорил его лучший друг Эдриан Уинклер. Он был англичанином и, как и большинство офицеров британской разведки, знатоком языков, который всегда говорил тихо. Как и Гарри, Уинклер был весельчаком. Как бы печально все ни выглядело, Гарри никогда не мог удержаться от острот и ругани. Это всегда помогало ему выжить на службе в зазеркалье секретного ведомства.

Впрочем, все знали, что Гарри Паппас затаил в своем сердце глубокую рану. Несколько лет назад в Ираке он потерял единственного сына. Происходящая там неразбериха была противна всем в Управлении, но для Гарри это было чем-то большим. Именно поэтому он и согласился возглавить отдел по операциям в Иране: чтобы попытаться справиться с этой болью.

Но сегодня ничего не помогало. Стол ломился от бумаг, а читать их у Паппаса не было никакого желания. Его вызвали на доклад в сенатский комитет по разведке, к людям, которых он считал прощелыгами и болтунами. Сам директор, не больше и не меньше, приказал, чтобы он выступил перед представителями Совета национальной безопасности. Гарри очень хотелось отказаться и от того и от другого, но он понимал, что ему этого не позволят.

Всем нужно одно и то же. Директор ЦРУ, глава Национального разведывательного управления, Белый дом, депутаты Конгресса просто стонали, требуя больше информации о Тегеране. Если в повестке ежедневного доклада президенту не значилось такого вопроса, то он сам спрашивал: «Что насчет Ирана?» Директор считал само собой разумеющимся, чтобы Паппас еженедельно ходил с докладом в Белый дом к президенту. Так сказать, для демонстрации флага и произнесения стандартных извинений. Гарри всеми силами отказывался от этого. В компании этих людей он чувствовал себя очень неуютно.

Ему хотелось сказать президенту совсем другое. «Не лезьте ко мне. Успокойтесь, подождите, потерпите». Но именно этого он и не мог произнести. В особенности по отношению к тем людям, которые швыряли ему кучи денег из бюджета секретных ведомств. От Гарри требовали роста показателей. Больше оперативников, больше резидентур, больше завербованных. Судя по всему, разведку считали чем-то вроде водопроводного крана, который можно открыть шире, если просто вложить в это денег. У Паппаса не хватало заданий для тех сотрудников, которые были у него на службе в данный момент, так зачем же набирать новых? Самое последнее, что ему нужно, — это увеличение штатов, чтобы все сталкивались лбами и посылали друг другу пачки сообщений, делая вид, что работают. Но власть имущие продолжали выделять деньги. Это создавало у них ощущение того, что они хоть что-то делают.

«Не борись с проблемой». Этот девиз, прочитанный Гарри много лет назад в биографии Джорджа К. Маршалла,[1] стал одним из любимых. Он долго думал над смыслом этой фразы, пока наконец не понял ее. «Проблемы надо решать, а не бороться с ними», — вот что имел в виду великий генерал. Выяснить, в чем суть проблемы, и разрешить ее. Гарри умел это делать. Он был не из тех ловкачей, которые стараются продемонстрировать напряженную работу мысли. Он родом из Вустера, штат Массачусетс, и начинал свою службу громилой в спецназе Управления. Паппасу нравилось, когда ему верили на слово.

Поэтому Гарри продолжал терпеливо работать. Он знал, что агенты в Иране рано или поздно появятся. Злобные и жадные, бедные и одинокие. Оскорбленные «стражи революции». Один не получил повышения по службе, на которое рассчитывал. Другой может возненавидеть продажных чиновников, курирующих его научную программу. У третьего окажется больная раком жена, которую способны вылечить только на Западе. Вот отец, желающий лучшей жизни для своих детей. А другой отец потерял единственного сына и хочет заполнить чем-то пустоту внутри. Кто-то будет идеалистом, кто-то — корыстолюбцем. У кого-то подружка хочет много денег. А кто-то окажется латентным гомосексуалистом. Только выбирай. Их там хватает. И Гарри знал это. У него был список из десятков людей, которых могли бы завербовать его оперативники, если бы им удалось хоть на шаг приблизиться к объектам.

Единственное, чего Гарри не знал, так это того, что нужный ему человек уже здесь и его письмо лежит в стопке других, ожидая, пока его прочтут.


Когда Паппас приехал домой, Андреа, его жены, дома не было. Три раза в неделю по вечерам она ездила в Греческую православную церковь в Маклине и работала там бесплатно, помогая общине. Таким было ее покаяние. Дочь Луиза сидела в гостиной и смотрела повтор сериала «Секс в большом городе». Гарри посидел с ней немного, попивая пиво, но почувствовал себя не в своей тарелке. На экране что-то говорили о пенисах. Поцеловав дочь и пожелав ей спокойной ночи, Гарри отправился спать. Похоже, она вздохнула с облегчением. Никто не помешает ей и дальше смотреть телевизор.

Пытаясь заснуть, Паппас снова вспомнил сына. Две тысячи четвертый год, Ирак. ЦРУ показалось Алексу недостаточно крутым заведением, и он пошел в морскую пехоту. «Самодельная бомба на обочине дороги». Такую подпись о причине его гибели поместили в «Вашингтон пост» под его фотографией в рубрике «Лица павших». Как будто он погиб в ДТП. Что ж, по крайней мере, до самой своей смерти, до последней минуты сын считал, что делает что-то хорошее. Проклятая ошибка. Гарри так думал с самого начала и сегодня спал очень плохо. Как, впрочем, и каждую ночь со дня гибели сына.

Глава 3

Вашингтон

Следующим утром Гарри Паппас снова отправился на службу. За ним было забронировано хорошее парковочное место у главного входа. Ему пытались во всем угодить, будто он — некий хрупкий инструмент, который может сломаться в самый неподходящий момент, если с ним не будут обращаться бережно. Опустив голову, Гарри миновал электронный турникет, не глядя ни на охранника, ни на коллег. Было шесть сорок пять, и большинство других сотрудников, приходящих на работу спозаранку, старались выглядеть бодрыми, но это не для него. Отдел Гарри располагался далее по коридору С в главном здании, позади огромной витрины, где была выставлена списанная разведывательная подлодка. Правее ее был небольшой пандус, ведущий к двери с электронным замком, рядом с ней — еле заметная табличка с надписью «Отдел по операциям в Иране».

Первое, что увидел Гарри, открыв дверь, — лицо имама Хусейна.[2] Огромный цветной плакат в полный рост, который Гарри купил на центральном рынке Багдада, когда возглавлял там резидентуру ЦРУ. Это изображение шокировало посетителей, и Паппас поместил его сюда именно для этого. «Мальчики и девочки, мы с вами уже не в Канзасе». Он повесил его сразу за входной дверью в отдел, рядом со столиком секретаря, чтобы молодые сотрудники, которые видели Тегеран лишь на спутниковых снимках, могли хоть чуть-чуть представить себе, что за страна Иран.

Дешевый, можно сказать, отвратительный плакат, который наверняка оскорбил бы самим своим видом любого образованного иранца, но в нем была та самая могучая энергетика народной веры. Добрый взгляд темных глаз священномученика, кожа, нежная, как рисовая бумага, густые черные волосы, шелковистые, как шерсть леопарда. В глазах слезы, в предчувствии будущей трагедии. Когда иранцы глядят в эти ясные глаза, они тоже плачут от гнева и стыда. Это лицо говорит им о ране, которая никогда не заживает, о крови священномученика, которая будет изливаться вечно. Его история была ужасна. Потомка Пророка заманил в западню злодей Язид, убивший его на равнинах Кербелы. Иранцы каждый год отмечают годовщину этого ужасного предательства, совершая коллективное самобичевание и доводя себя до совершенного исступления. Моралью здесь было то, что вся история — это один сплошной заговор против правоверных. А если так, то любые ответные заговоры оправданны?

Гарри каждое утро останавливался, чтобы посмотреть на плакат и почувствовать образ мыслей людей, для которых события шестьсот восьмидесятого года от Рождества Христова произошли будто вчера. Иранцы понимали, что такое страдание. Знали, как достойных юношей предавали и искушали, что великодушие надо хранить в тайне, а счастье — иллюзия. И Гарри был согласен с ними в этом.

Паппас не хотел становиться начальником отдела по операциям в Иране. После того, что случилось в Багдаде, он хотел уйти куда-нибудь на штабную работу, что называется, «выпрыгнуть на кувшинку». Может, подать в отставку, как сделали большинство его друзей. Пойти на курсы «Горизонты» и расслабиться. Он был сломлен. Это сделал Ирак, не большая война, что разрушала все вокруг, но глубочайшее личное горе, которое случается, когда теряешь кого-то очень близкого. Управление тоже давно сломалось, но Гарри это не касалось. По крайней мере, ему хотелось так думать.

Но директор особо попросил Паппаса о занятии этой должности, да и несколько самых близких друзей тоже сказали, что считают, что он обязан согласиться. Единственный способ избежать еще одного Ирака — сделать так, чтобы Ираном занимались те, кто все сделает правильно. Гарри лучший, он их учитель, он может сказать «нет», в то же время говоря «да». Паппас и на это не поддался бы — его душевная рана была слишком глубокой, — но Андреа, его жена, сказала, что, взявшись за большую работу, он сможет справиться с тоской по Алексу. Это способ воздать последние почести погибшему сыну. Иначе горе просто убьет его.

Гарри согласился. Он повесил на стену портрет имама Хусейна, чтобы никогда не забывать о том, что он вступил в обитель боли и предательства.


Кабинет Паппаса был рядом, за массивной дверью. Здесь стоял массивный дубовый стол, напротив, у стены, — кожаный диван для посетителей, а посередине расположились длинный стол и стулья для собраний личного состава. В помещении не было ни одного окна. Стоило закрыть дверь, и комната превращалась в бесцветную гробницу тайн с замершим воздухом. Гарри не стал ничем украшать кабинет. У него хранились плакаты с предыдущих мест работы — Тегусигальпы, Москвы, Бейрута и даже прежней иранской «виртуальной резидентуры» во Франкфурте, прозванной Тех-Фран, — но не было никакого настроения раскладывать и развешивать весь этот старый хлам. Если бы напоминания о его прошлой жизни висели на стенах, это повергало бы его в еще большую депрессию. Поэтому все продолжало лежать по коробкам. Что же касается медалей и почетных грамот от Управления, то он тщательно уничтожил их одну за другой в ночь после похорон Алекса.


Старшие сотрудники отдела, возглавляемого Паппасом, начали собираться в его аскетичном кабинете на утреннюю планерку. Сущие дети, почти все. Управление стало больше походить на университет, где оставались несколько стариков-профессоров, а остальную часть «офицеров» составляла молодежь. Даже если кто-то и побывал раз-два за границей, все равно они были еще студентами. Никакой середины, только крайности. С другой стороны, для Гарри это было в каком-то смысле удобно, поскольку большинство его молодых коллег пока не научились играть с системой, в которой работали. Гарри сел в кресло во главе стола, едва уместившись в него.

— Сох бехейр аз ланех джасуси.

Этой фразой на фарси он встречал своих сотрудников по утрам. «Доброе утро гнезду шпионов».

— Что у нас произошло за ночь?

— Очень много и ничего, — отрывисто ответила Марсия Хилл.

Она едва заметно улыбалась, но Гарри не мог понять почему.

Марсия Хилл, заместитель Паппаса, женщина под шестьдесят с усталым лицом и приятным хриплым голосом, огрубевшим от виски и сигарет, была чем-то похожа на бывшую киноактрису. Марсия стала хранительницей традиций отдела по операциям в Иране. Она единственная, кто служил в тегеранской резидентуре до семьдесят девятого года, когда посольство США в Иране было взято штурмом, и на последующие тридцать лет американо-иранские отношения полностью прекратились. Она работала офицером по сбору донесений. В те времена женщинам доверяли только такую неблагодарную работу. Но Хилл самостоятельно выучила фарси и доказала сотрудникам ближневосточного отдела, работающим по иранскому вопросу, что будет им полезна.

За все эти годы застоя она стала настоящим кладезем информации о действиях в Иране. Помнила имена, родственные связи, проваленные операции. По сути, Марсия была единственным человеком, который действительно знал, насколько плохо шли у Управления дела с вербовкой шпионов в Иране. В довершение всех несчастий ее отправили работать в управление снабжения, где Гарри и нашел ее на полпути к отставке. Она жалела его, и это стало единственной причиной ее согласия работать с ним.

Марсия принимала оперативную информацию, поступающую со станций слежения в Дубае, Стамбуле, Баку и Багдаде, а также от десятков других резидентур, работающих с отделом по операциям в Иране. Впрочем, ее счет пополнялся все новыми пустышками. Оперативник из Стамбула попытался завербовать иранца, приехавшего в Турцию в отпуск, предполагая, что тот служит в Корпусе стражей исламской революции. Иранец сбежал. Работающий под видом коммерсанта агент в Дубае встретился с иранским банкиром под предлогом обсуждения капиталовложений в Пакистане. Иранец сказал, что подумает, что означало отказ. Сотрудник в Германии занялся слежкой за иранским ученым, прибывшим на научную конференцию. Но стоило тому покинуть номер в отеле, как его начинали пасти два агента иранского Министерства разведки, и оперативник никак не мог подобраться к нему. «В общем, очень много и ничего», — резюмировала Марсия.

— Что со списком объектов вербовки? — спросил Гарри. — Есть новые имена?

В отделе по операциям в Иране был перечень иранских ученых, который постоянно обновлялся и дополнялся. Его составляли годами, внося туда каждого студента, проходящего аспирантуру в Европе, каждого ученого, чье имя появлялось в списках авторов статей в научных журналах, любого иранца, который закупал научное оборудование или компьютеры за границей. Когда кто-то из этого списка пересекал границу Ирана, это становилось сигналом для Управления. Такой человек был потенциальным объектом вербовки. Но наиболее интересные для разведчиков люди вообще мало путешествовали, по крайней мере в одиночку. Иранцы неглупы. Они знают, что нам надо. И если они позволяют кому-то отправиться за границу одному, то это, скорее всего, приманка.

Взял слово Тони Рэдду, молодой сотрудник, прикомандированный от «Винпака», организации, работающей с Управлением по вопросам отслеживания ядерных технологий. Такой молодой, что Гарри сомневался, что он уже бреется. Рэдду получил ученую степень по ядерной физике в двадцать четыре, сейчас ему едва минуло двадцать пять. Остальные парни из отдела постоянно пытались дразнить его, считая его умником.

— Мы обнаружили три новых документа: по нейтронным технологиям, гидроакустике и волновой динамике. Имена отслеживаем. Новых научных делегаций нет. Выехавших за рубеж — тоже, — сказал Рэдду.

— Ничего, чтобы поработать за границей? Хоть где-то?

— Не совсем, — ответил Рэдду, глянув на Марсию Хилл.

Та подмигнула ему, так, чтобы Паппас не заметил.

— Боже! — сказал Гарри, со вздохом посмотрев на Марсию. — Утро вечера мудренее, Скарлетт?

— Дай только время, Гарри, — ответила она, продолжая еле заметно улыбаться, несмотря на неутешительные новости.

Она что-то скрывала про запас.

Гарри хотелось общаться с этими мальчиками жизнерадостно, впрочем, это получалось у него с трудом. Всегда можно говорить, что утро вечера мудренее, до тех пор, пока есть время, но оно рано или поздно заканчивается. Вот так и бывает: люди составляют списки, ждут удобного момента, который никогда не наступит. Как в Москве много лет назад. Нельзя сделать так, чтобы что-то случилось. Все приходит само собой. Ты ждешь, пока какой-нибудь придурок что-то перекинет через стену, а потом лихорадочно соображаешь, как сохранить ему жизнь.

— Что-нибудь еще? — спросил Гарри.

— Да, один момент, — ответила Марсия, застенчиво кивнув. — Возможно, ты этого просто не заметил. Пришло вчера, с веб-сайта. Они считают, что это BП. Я показала это Тони, и мы тоже подумали, что это интересно. Можешь посмотреть.

— Срочно? — спросил Гарри.

Ему хотелось сконцентрироваться на реальной работе, а не на всей этой шелухе с веб-сайта.

— Конечно, подождать может все. Но думаю, ты захочешь прочитать это. А Тони все объяснит.

Рэдду показал ему стопку только что отпечатанных страниц. Как ребенок, ей-богу. Положил листы бумаги на стол, словно щенок, гордящийся найденной косточкой.

— Это еще что? — спросил Гарри, махнув рукой в сторону бумаг.

— Экспериментальные данные, — ответил Тони.

— То есть?

— Данные экспериментов по ядерной физике. Хотите — верьте, хотите — нет, но я думаю, что это таблицы опытов по обогащению урана.

— Из Ирана? Ты шутишь?

— Нет, сэр. Вот состав проб. Но здесь не все ясно. Судя по цифрам, это данные об уровне обогащения после каждого рабочего цикла. Такие же данные, что предоставляются в МАГАТЭ. Это и заставило меня задуматься. Я неоднократно видел такие таблицы, все совпадает. Посмотрите сюда. Тут оценка степени обогащения после рабочего цикла и состав отвала, так называемых хвостов. Одни цифры растут с каждым циклом, другие падают. И обратите внимание на показатели внизу. Вот эта величина, здесь тридцать пять процентов, и другая, где стоит семь процентов. Рядом со второй небольшая пометка, D2О, и знак вопроса. Видите?

— Ага, вижу. И что это означает?

— Сейчас скажу, — ответил Рэдду, почесав подбородок, видимо ища способ в простых словах объяснить весьма сложные вещи. — Это означает, что иранцы обогащают уран. Собственно, они сообщали об этом. Но эти два примера — штука достаточно странная. В одном — семь процентов, как в топливе для ядерного реактора. Хорошо. Но в другом — тридцать пять процентов. Ого-го! Для реактора такое вовсе не нужно. Приходится предположить, что это делается в военных целях. Его будут обогащать все сильнее и сильнее, пока не получат цифру свыше девяноста процентов, оружейный уран. Плохие новости, но не слишком неожиданные. Мы давно считаем, что иранцы работают в этом направлении. Значит, они где-то на полпути. Но самое странное — эта пометка насчет D2О и знак вопроса.

Гарри закатил глаза. В институте по химии у него была тройка, а физику он вообще не учил.

— Объясни для профанов. Что за D2О?

— Тяжелая вода. Обычная вода, «легкая», обозначается Н2О, два атома водорода и один — кислорода. В тяжелой воде вместо двух атомов водорода два атома дейтерия. Тяжелая вода применяется в реакторах, используемых для получения плутония. Вот в чем загвоздка. Возможно, пометка D2О означает, что иранцы намерены использовать семипроцентный уран в реакторе на тяжелой воде, чтобы добыть оружейный плутоний. В этом случае надобность в развернутой программе обогащения отпадает.

— Иранцы хотели построить реактор на тяжелой воде в Араке? — спросил Паппас. — Но он еще не готов. Если мы, конечно, чего-нибудь не упустили.

— Именно, — тихо ответил Рэдду. — Видимо, в этом и суть.

— Вот дерьмо, — сказал Гарри, покачав головой. — Думаешь, это правда? В смысле, этот документ?

— Ага. Возможно. Вероятно.

— И это, в свою очередь, означает, что его прислал тот, кто работает в их программе?

— Должно быть. Или кто-то, кто имеет доступ к информации.

— Чтоб мне, — выругался Гарри, снова покачав головой. — Откуда же, черт его дери, это к нам свалилось?

Рэдду показал пальцем на строчку с адресом электронной почты внизу страницы: doctor.ali@hotmail.com.

— И что это может означать?

— Э, думаю, это обратный адрес. Единственный способ связаться с парнем, вышедшим с нами на контакт.

— Боже правый, — прошептал Гарри, закрыв глаза. — Мы влезли к ним.


По окончании планерки Гарри попросил Марсию остаться. Он хотел осмыслить произошедшее прежде, чем сообщение из Ирана начнет свою самостоятельную жизнь. На лице Марсии играла улыбка карточного игрока. Она любила такие моменты. Марсии слишком долго не везло, поэтому редкие удачи доставляли ей особое удовольствие. Но Гарри не разделял ее настроения. По долгу службы ему было положено сомневаться и перепроверять все, прежде чем позволить себе обрадоваться.

— Должно быть, это пустышка, — сказал он.

— Не думаю. Даже с нами в жизни случается же что-то хорошее.

— Зачем кому-то делать такое? Объясни мне. Он выдает серьезные секреты. К чему посылать такие письма по открытым каналам в Интернете, средь бела дня, что называется?

— Это визитная карточка, — ответила Хилл. — Он хочет поговорить. Или она.

— А это не ловушка? Не приманка, чтобы посмотреть, как мы среагируем?

— Возможно. Но это проблема контрразведчиков, а не твоя.

— Может, он безумец?

— Не исключено. Ну и что? Если информация реальная, то какая нам разница?

— А вдруг он попадется? В том смысле, есть ли шанс того, что можно отправить такое письмо и никто этого не заметит? Там хорошая контрразведка. Ты знаешь это лучше других — тебе уже приходилось собирать все по кусочкам после «почтового провала».

— Сложно сказать. Но похоже, он понимает, что делает. Он не стал бы посылать письмо, если бы не считал, что может сделать это, не наследив. Нынешние мальчишки хорошо знают все эти штуки, Гарри. В Иране тоже полно хакеров и компьютерных гениев.

Гарри снова покачал головой. Он попытался представить себе отправителя письма.

— Помоги мне разобраться, Марсия. Ты знаешь иранцев. Что за человек мог пойти на это? Если мы принимаем как факт, что это не ловушка и он не сумасшедший.

Марсия на мгновение задумалась. Почему человек что-то делает? Гарри хочет ответа. Она прокрутила в голове десятки случаев, произошедших в работе по Ирану за долгие годы ее службы.

— Он умный и гордый. Несчастный. Молодой. По какой-то причине ему надо поделиться тем, что он знает. Он же ни о чем не просит, а просто что-то нам рассказывает. Но это письмо лишь завлекает нас. Приглашает к разговору. Иранец никогда не скажет тебе всего и сразу. Это тааруф.

— Тааруф? Напомни, что это такое.

— Их способ вести дела. Соблюдение своего и чужого достоинства. Они не называют цены, это недостойно. Предлагают подарок, но ждут твоего ответа. Просить — не по-мужски. Да и не по-женски.

— Другими словами, он доверяет Управлению свою тайну и не пытается обмануть нас, — сказал Гарри.

— Какой идиотизм. Он что, газет не читает? — пробормотала Марсия.


События развивались стремительно.

Это работа Паппаса, о чем директор не забывал напоминать ему всякий раз. Ему принадлежит каждая горсть пыли, которую занесло из Ирана. Первое письмо Гарри подшил в папку с пометкой BQDETERMINE, которой в Управлении маркировались все документы, связанные с Ираном. Доктору Али он присвоил оперативный псевдоним BQTANK.

Но информацию следовало немедленно отправить другим, поэтому Гарри позвонил Артуру Фоксу, главе отдела, занимающегося соблюдением договора о нераспространении ядерного оружия. Фокс не нравился ему, поскольку он всегда пытался показать всем, какой он крутой, но выбора у Гарри не было, и он назначил встречу на вторую половину дня, попросив Артура взять с собой специалиста-ядерщика.

— Что думаешь, Артур? — спросил Гарри, когда спустя пару часов они встретились в защищенной переговорной. — Это не фальшивка?

Паппас нависал над столом всем своим грузным телом, его плечи опустились, будто от взваленной на них новой ноши.

— Выглядит реально, — ответил Фокс, разглядывая копию письма от доктора Али. — И пахнет реально. Логически заключаем, что это реальная информация.

Фокс был человеком привередливым и утонченным. Когда он шмыгал носом, можно было подумать, что он оценивает букет изысканного вина или аромат деликатесного соуса. За ним стояли люди с большими деньгами. Смешное дело — эти новые крутые. Все они вышли из элитных кварталов, говорят сурово, но руки-то у них слабые.

Гарри нуждался в помощи Фокса, поэтому не постеснялся прикинуться дурачком. Он эффективно использовал этот прием на протяжении всей своей карьеры.

— О чем же это говорит, Артур, если предположить, что это реальная информация? Мы можем быть уверены в этом?

— Представление начинается, вот о чем. Мы знаем, что иранцы в Натанзе достигли высокого уровня обогащения, но подтверждения тому, что они перевалили за семь процентов, не было. Мы допускали такую возможность и безусловно опасались этого. Но тот факт — если принять это за факт, — что там достигли тридцати пяти процентов, — очень серьезная новость. Некоторые люди — некоторые люди — могут заявить, что нам следует завтра же разбомбить весь этот исследовательский комплекс к чертовой матери, пока они не продвинулись дальше. Я годами говорил об этом, но никто не слушал меня.

— Подожди минутку. Мне казалось, что для игрушки им нужны девяносто процентов. Возможно, данное послание говорит нам о том, что они застряли. Как насчет этого?

— Не смеши меня, Гарри. Ты хочешь, чтобы они взорвали бомбу раньше, чем ты признаешь серьезность их намерений? Скверная идея.

Гарри кивнул. Пусть Фокс и ничтожество, но тут он прав.

— А что насчет пробы с семью процентами? Рэдду, один из моих ребят, сказал, что это тоже важный момент. Он думает, что пометка D2О со знаком вопроса может означать, что там готовят обогащенный уран для реактора на тяжелой воде, чтобы добывать плутоний. Это имеет смысл?

— Любая информация об Иране имеет смысл, Гарри. Эти люди опасны! Мы ничего не слышали насчет программы получения плутония, но это не значит, что ее нет. Если бы мне предложили пари, я бы поставил на наихудший вариант.

— И почему это меня не удивляет? Бомбить, бомбить, бомбить. Давайте разбомбим Иран.

— Такие слова недостойны тебя, Гарри.

— Шучу, Артур, просто шучу, — ответил Паппас, снова поглядев на послание загадочного иранца.

— А что насчет остальных данных и формул? Редду не смог в точности сказать, что это такое. Они говорят тебе о чем-то?

Слово взял пришедший с Фоксом эксперт по ядерному оружию, Адам Шварц. Молодой парень, пару лет назад окончил Массачусетский технологический институт. Непонятно, зачем такой одаренный юноша связался с загнивающим правительственным учреждением, а не отправился зашибать миллионы баксов, как это делают в наше время все смышленые детки.

— Не могу сказать в точности, является ли наш загадочный информатор из Ирана сотрудником ядерной программы. Но совершенно очевидно, что он имеет доступ к информации о ней, — начал Шварц, еще раз взглянув на лежащую перед ним распечатку. — Приведенный состав смеси с гексафторидом урана имеет ряд особенностей, которые мы встречали в пробах, полученных при инспекциях иранской ядерной программы. Информатор тоже должен знать это. Думаю, именно поэтому он послал такое письмо. Это доказательство его честности. Если бы было допустимо делать догадки, я бы сказал «да» насчет того, что он работает в области атомной энергетики.

Шварц взглянул на своего начальника. Тот хмурился.

— Но не могу утверждать этого с точностью, — закончил аналитик.

— Доктор Али, — вполголоса, скорее самому себе, пробормотал Паппас.

— Что? — переспросил Фокс.

— Пугаешь ты меня, доктор Али, — сказал Гарри громче, так, будто загадочный иранец сидел в этой комнате напротив него. — В смысле, не торопи меня. Мы так долго бились, пытаясь завербовать кого-то типа тебя, а ты сам постучался в дверь. Нет, ты просто прислал письмо на наш веб-сайт, как если бы захотел записаться в летний лагерь. А ты не обманываешь меня, доктор Али?

— Возможно, это реальная удача, — начал Фокс. — А может, и нет. Но откуда мы знаем? Это же вопрос технический, Гарри. Тут легко проколоться.

Фокс подшучивал над Паппасом. Это означало, что он хочет взять вопрос в свои руки.

— Вот что я тебе скажу, Артур. С этим делом возникла одна проблема. Копии этого письма получило слишком много людей. Если их станет еще больше, то скоро мы прочтем о нем в «Нью-Йорк таймс». И тогда мы можем попрощаться с доктором Али, кем бы он ни был. С этой секунды информация о нем — ДСП. Для служебного пользования.

— Переведи ее в разряд закрытой, — резко сказал Фокс.

В ответ Паппас лишь кивнул. Он распорядился об этом еще до этой встречи, обозначив круг людей, имеющих доступ к информации. Почти все сейчас сидели рядом с ним.

— Надо создать этому парню легенду, — сказал он.

— В смысле?

— Мы должны устранить упоминания о нем в переписке по нашим каналам связи. Чтобы никто не спросил что-нибудь типа: «Что там с иранским ВП, который прислал данные о ядерной программе?» Создадим ложный след, который будет вести в никуда. Потом будем работать в закрытом режиме. С этим все согласны?

— Кто будет раскручивать это дело? — спросил Фокс, покосившись на него.

— Мы оба. Мой отдел и отдел по нераспространению. Вместе. Запросим помощь по компьютерной части у отдела информационных операций, посвятим в расследование директора и начальника отдела тайных операций. Все.

— А кто будет докладывать СНБ? — настойчиво спросил Фокс.

В смысле, кто будет красоваться перед президентом.

«Фокс торгуется. Он чувствует себя как рыба в воде в борьбе за сферы влияния».

И Паппас решил немного уступить. Ему не нравилось ездить в Белый дом. Там все толпятся в Оперативном кабинете, там принимают неверные решения, а расплачиваются за это простые люди. Мальчишки, такие как его сын. Пусть Фокс морочит им голову, если ему хочется.

— Ты. Это же ядерные дела. Пусть твои люди составляют доклады и работают с технической стороной дела. А мы будем проводить операцию, как если бы он был реальным агентом: протирать штаны в его поисках и пытаться выйти на непосредственный контакт, чтобы не возиться с этой виртуальной ерундой. Идет?

Фокс улыбнулся. Это все, чего он хотел. Взять в свои руки общение с политиками. В перспективе дело очень серьезное, а Паппас отдает его на откуп. Наверное, с точки зрения Фокса, он болван.

— Посмотрим, — сказал Фокс. Он никогда не давал окончательных ответов, на случай, если ветер подует не в ту сторону. — Чем займемся сейчас?

Паппас пожал плечами. Ему стоило большого труда выносить манеру общения Фокса. Это один из тех людей, которые никогда не вели масштабных операций, никогда не вербовали агентов с риском для жизни. Он не знает, что такое работать своими руками, ощущать пальцами липкую паутину шпионских сетей. И никто не знает. Поэтому они все сидят в ожидании виртуальных перебежчиков.

— Мы ответим на письмо доктора Али, черт возьми, вот что. Но действовать будем очень осторожно. А потом создадим кучу сообщений, расписывая всем, что это дело оказалось пустышкой.

Фокс прищурился, как кот, раздумывающий, слопать добычу или немного поиграть с ней.

— Еще один вопрос. Как мы будем использовать этого парня, когда настанет момент?

— Очень аккуратно. Так, чтобы его не убили из-за нас.

— Не перебарщивай с профессиональной этикой, Гарри. Нам нужна информация, а теперь мы можем узнать много полезного, чего бы это ни стоило. Если, конечно, это будут реальные данные.

Гарри покачал головой. Скверно. Бравада Фокса — из тех вещей, что приводят к гибели агентов.

— Но мы будем работать именно так. Без глупостей, терпеливо, не забывая, что за этим адресом электронной почты стоит живой человек. Кроме того, мы должны быть уверены, что выдаем Белому дому правдивую информацию. Согласен?

Фокс пожал плечами. Как же Паппас не понимает? Это письмо изменило ситуацию, и не в том ключе, как хотелось бы ЦРУ. В правительстве поднимется шум. Ладно, пусть будет так, как рекомендует Гарри: Фокс предоставит в Белый дом сдержанный доклад. Если резюмировать, можно сказать следующее: новый информатор сообщил о том, что иранцы превысили степень обогащения урана, необходимую для использования в мирных целях, и приближаются к уровню, пригодному для изготовления оружия. Также было указано на возможность существования в Иране программы создания реактора на тяжелой воде. Данные неподтвержденные, источник непроверенный. Личность и степень его честности не установлены. Управление работает над тем, чтобы подтвердить информацию и дать оценку ее достоверности.

То, что они предоставят правительству в письменном виде, — чистая правда. Но Паппас подозревал, что Фокс начнет играть втемную и поделится информацией с друзьями в верхах. И все это начнет раскручиваться быстрее иранских центрифуг, на которых идет обогащение этого самого урана. Фокс всегда так поступает. Он создает проблемы, которые решают другие.

Глава 4

Тегеран

Заходящее летнее солнце отражалось в западных окнах квартиры молодого ученого в Юсеф-Абаде. Он положил ноги на кофейный столик и попытался расслабиться. В музыкальном центре играл CD с музыкой фолк-группы «Джалех», победителей фестиваля в Тегеране. Модные, но безопасные. В этом его защита: быть обычным. Уловки как образ жизни. Надеваешь их на себя и снимаешь, как одежду. Ежедневный утренний ритуал, перед тем как отправиться на работу, и вечером, по возвращении домой. Нормально ли это? Он делает так, чтобы бояться или наоборот? Чтобы помнить или чтобы забыть? Он скинул пиджак. Отцовские золотые запонки еле поблескивали, так же как последние лучи заходящего солнца.

Но успокоиться не удалось. Он встал с кожаного дивана и прошел в кабинет, где стоял его компьютер — «макинтош пауэр бук», купленный полгода назад. Он отдал за него больше четырех тысяч долларов в «Пайтахте», тегеранском магазине, торгующем импортной продукцией с хорошей наценкой. Большинство таких товаров можно купить дешевле, но в Дубае. Когда ученый приобрел компьютер, он думал, что это станет его потайным ходом в иные миры, путем бегства из бархатной тюрьмы его «особой» работы. Очень быстрый компьютер, а при помощи спутникового канала можно гулять по любой виртуальной сети. Поначалу это очень возбуждало воображение, но теперь он начал побаиваться. Министерство разведки и «стражи революции» знали его айпи-адрес. Там легко могли проверить любой сетевой адрес, по которому он отправлялся легально. Поэтому пришлось существовать вне своего тела, прикрываясь личинами других.

Подойдя к книжному шкафу, молодой человек взял один из фотоальбомов своих родителей. Они были помешаны на фотографиях — каждые пару лет покупали новую камеру и километры кодаковской пленки. Только «кодак» — отец не доверял японцам. Некоторые друзья, правоверные мусульмане, говорили, что снимать людей на пленку кощунственно. В ответ отец лишь смеялся. Они просто «джахилия», невежды. Думают, что имеют право закрывать солнечный свет и превращать день в ночь.

Он принялся листать альбом. Родители в их небольшом домике у Каспийского моря, в Рамсаре. Мать в купальном костюме, с волосами, уложенными волной при помощи лака, походила на кинозвезду шестидесятых. Прошли годы. Купальный костюм пришлось прикрыть пляжным халатом, волосы — шарфом. А потом снимки матери закончились. Она умерла от рака, когда ей не было и пятидесяти. Ему тогда едва минуло одиннадцать. В памяти остались ее аромат, нежное прикосновение, но главное — эти фотографии. Мать собирала не только сделанные отцом снимки, она вырезала фото из глянцевых журналов. Иранские писатели и кинозвезды. Симпатичный Фардин и прекрасная Азар Шива из романтического фильма «Султан моего сердца». Призраки навсегда потерянного мира.

Альбом неожиданно раскрылся на фотографии, которую он еще ни разу не рассматривал внимательно. Жаклин Кеннеди-Онассис во время ее визита в Шираз в начале семидесятых. Мать сделала подробную подпись к фотографии. Молодой человек вгляделся в снимок. Жаклин, подтянутая и элегантная, была одета в широкие белые брюки, зауженные на бедрах, и ярко-синюю блузку. Ее сфотографировали в движении, когда она откинула длинные черные волосы, закрывающие ее прекрасное лицо, и посмотрела влево, где что-то привлекло ее внимание. Она спускалась по величественной каменной лестнице, выходя из портика какого-то мемориального сооружения. С обеих сторон ее сопровождали охранники в черных костюмах с узкими черными галстуками. Ученый поднес фотографию к глазам. Роскошные густые волосы, ничем не прикрытые, брюки идеального покроя, подчеркивающие линию бедер и икр. Неужели сейчас он живет в той же самой стране, в которую когда-то приезжала Джеки Кеннеди, Королева мира? Если бы она приехала сейчас, ее засунули бы в мешок, как тушу животного? Конечно же. Жаклин оскорбляла само понимание ислама.

Снимал, наверное, отец. Что же он делал в Ширазе во время визита Джеки Кеннеди? Вероятно, его попросили прочесть лекцию по персидской литературе. Может, просто отправился туда в турпоездку.

«Шах был подлецом», — сказал однажды отец, когда ученый еще был мальчишкой. Отец ненавидел шаха, и режим Пехлеви отвечал ему тем же. Молодой человек напомнил себе об этом. Отец был свободомыслящим интеллектуалом, а в юности, возможно, даже коммунистом. Об этом никто не рассказывал, но, скорее всего, так оно и было.

Во что бы ни верил отец, он вдоволь настрадался за это. Его арестовывали дважды, второй раз — почти сразу после рождения сына, перед самой революцией. Должно быть, люди шаха думали, что он все еще представляет опасность, сломленный жизнью университетский профессор, живущий памятью о своей жене и фотографиями на кодаковской пленке. Сколь же тупы были эти громилы из САВАК,[3] если считали опасным для себя этого совершенно безобидного человека.

Когда произошла революция, отец воспрял духом. Это было видно по его лицу на снимках многотысячной демонстрации у памятника Шахьяру, которая стала началом конца. На фотографиях глаза отца сверкали огнем мщения. Сын никогда не спрашивал его, как с ним обращались в шахской тюрьме, но можно себе представить, что там происходило. После революции рядовые басиджи относились к нему как к сыну героя, мученика борьбы с режимом шаха. Но затем отец понял истинную суть происходящего и проникся отвращением к исламской революции, хотя, конечно, никогда не высказывал этого открыто.

«Они лжецы, — повторял отец. — Устроили мусорную свалку и назвали ее райским садом». Он говорил сыну, что надо уезжать. Остаться в Германии после аспирантуры и не возвращаться. Но сын не послушал его. Ему нравилась власть, которую давало образование. Молодой человек наслаждался тем, что посвящен в тайны. Он думал, что сможет быть более ловким и сообразительным, чем его отец, и найдет себе убежище, в котором «джахилия», невежды, не доберутся до него. Но после того как ученый провел несколько лет в белоснежных комнатах Джамарана, он понял, что это невозможно.


Молодой человек закрыл альбом. Голода он не чувствовал, но понимал, что надо что-то съесть. Пошел на кухню, нашел немного риса и курицы, которые оставила ему домработница. Вот она, его жизнь, жизнь в панцире другого человека. Ученый поставил еду в недавно купленную микроволновку, и тут зазвонил телефон. Он не любил отвечать на звонки дома, опасаясь, что это может быть кто-то нежелательный, но, услышав голос звонящего после щелчка автоответчика, снял трубку.


Это был Хусейн, его двоюродный брат. Он был в отчаянии. Хусейн много лет служил в Корпусе стражей исламской революции, делал все, что ему приказывали, а теперь его вышвырнули. Его лишили достоинства; это слышалось в его голосе. «Жена уехала в гости к сестре, — сказал Хусейн. — Пошли, выберемся куда-нибудь, развлечемся. В ресторан, может, девчонок снимем». У него слегка заплетался язык, как будто он выпил, покурил опиума или принял какие-то таблетки. «Какая разница, когда тебя лишили достоинства», — ответил он. Молодой ученый ответил, что устал, было много дел в «данешгахе», университете, — так он называл свою работу. Но Хусейн не слышал его, продолжая настаивать, он почти что умолял. Сказал, что подъедет через пятнадцать минут к его дому в Юсеф-Абаде. Молодой человек согласился. Все, что угодно, только бы прекратить этот телефонный разговор, пока Хусейн не сболтнул лишнего, что, без сомнения, услышит кто-то еще.


У Хусейна в машине была бутыль с брагой. Резкий и кислый вкус, едва замаскированный апельсиновым соком. Молодой ученый сначала было отказался, но потом тоже отхлебнул глоток. Этим вечером ему хотелось забыться, убежать ничуть не меньше, чем Хусейну. Он посмотрел на своего двоюродного брата. У него было все то же жесткое, морщинистое лицо «стража революции», но взгляд стал мягче. Хусейн гнил изнутри. Ему не осталось ничего, кроме как напиваться и злиться. Скоро он совершит какую-нибудь серьезную ошибку, и тогда с ним вполне заслуженно разделаются. Хусейн не знал, как выжить в атмосфере лжи, вот в чем его главная проблема. Он истово верил в революцию, и теперь, когда его изгнали, он просто не понимал, что ему делать.

Некоторое время они разъезжали по улицам в зеленом «пежо» Хусейна. Еле проползли по Вали-Аср в плотном потоке машин. Это позволило им поглазеть на хорошеньких девушек, гуляющих по тротуарам. Девушки прекрасно знали, как выглядеть сексуально даже в платках и накидках. Они надевали туфли на высоком каблуке, чтобы ноги казались длиннее и привлекательнее, покачивали бедрами. Наверняка они смотрят «Фэшн ТВ» по нелегальному спутниковому каналу, учатся походке фотомоделей. Мальчики тоже смотрят такие передачи, глядят на девушек в купальниках и белье и мастурбируют.

— Хочу женщину, — сказал Хусейн.

Он был пьян. Они прикончили первую бутыль и принялись за вторую.

— И заразу в комплект? — спросил молодой человек. — Они парой ходят.

— Ты слишком осторожничаешь. Что с тобой? Ты что, в Казвин наведываешься?

Это было настоящим оскорблением. Иранцы часто подшучивали, что в Казвине, городе к северо-западу от Тегерана, все мужчины — гомосексуалисты.

— Пошел к черту, братец, — ответил ученый. — Поехали, куда тебе хочется.

Они припарковались у небольшой кофейни «Ле Джентиль» на улице Ганди, в нескольких кварталах от Вали-Аср. Хусейн сказал, что там должны быть хорошенькие девчонки, иностранки, которых можно одурачить. Но когда они вошли, за столиками сидели лишь парочки. Немногие женщины, которые отдыхали здесь в одиночку, шарахнулись от них. Внешний вид Хусейна все еще говорил о его прошлом «стража революции». В этом-то и проблема: он хотел взбунтоваться, но все еще выглядел как воин Аллаха.

Хусейн вышел из кафе и сел в машину, чтобы покурить опиума. Когда он вернулся, его речь была неестественно быстрой.

— Меня накололи, сам знаешь! — прорычал он. — Чтоб им бороды обгадили!

— Тсс! — ответил ученый. — Конечно, я знаю, но говори тише. Неизвестно, кто тебя услышит, даже в таком гхерти, как этот.

— Меня накололи, — повторил Хусейн. — Я делал все, что они скажут, и даже больше. Никто лучше меня не понимает учение имама. Никто не чувствует ответственность за кровь мучеников больше меня. А меня накололи.

— Хайф, — ответил молодой ученый. «Позор». — С тобой поступили неправедно, и все это понимают. Но ты должен превозмочь это. Давай, брат.

— Ха! Ты знаешь, почему я потерял свою должность? Я поймал их на воровстве. Вот и все. Иначе я бы все так же был полковником и отдавал приказы. Они псы! Педар-саг. Сукины дети. Они дерьмо собачье у меня на подошве!

— Кесафат, — тихо сказала женщина за столиком неподалеку.

«Сквернословие». Ее оскорбляло присутствие этого крикливого и небрежного пасдарана[4] в приличном, европейского стиля кафе.

— Тсс! — снова сказал ученый.

Поведение брата начинало беспокоить его. У полиции есть соглядатаи даже в таких кафе.

— Да, именно так. Я поймал их на воровстве. Наша компания, сам знаешь, была такая, тише воды ниже травы. Мы вели дела за границей. Объяснять не надо… ты понимаешь. Некоторые решили, что могут брать деньги и никто этого не заметит. А я заметил. Я попытался остановить их, и теперь…

Хусейн замолчал. Его охватили мрачные раздумья о том, в каком плачевном положении он очутился.

— Ехал бы ты домой, — сказал молодой ученый.

Но брат не слышал его. Он наклонился к его уху и хрипло зашептал. От него несло алкоголем.

— Как ты думаешь, я смогу найти работу в Америке? Или в Германии? Без разницы.

— Конечно. Если тебе удастся туда выбраться.

— Об этом и речь, брат. Ты поможешь мне? Здесь у меня больше нет шансов, сам понимаешь. И мне никто не поможет, кроме тебя.

Вот этого молодой человек боялся больше всего: от отчаяния брат пытался использовать его, чтобы сбежать. Это действительно опасно — дать втянуть себя в такое дело бывшему пасдарану, у которого осталось слишком много врагов.

— Не думаю, что смогу хоть как-то помочь тебе, дорогой.

— Но, брат, у тебя же есть влияние, связи. У тебя есть все. Я же знаю, чем ты занимаешься. Ты — часть сети.

— Молчи! — резко ответил молодой ученый. — Хватит. Пошли.

— Хак ту сарет, — ответил Хусейн, грозя ему пальцем.

«Срам на твою голову».

— Тихо, — повторил его собеседник.

— Ты неблагодарный. Ты один из них, избранный, и думаешь, что можешь наплевать на своего брата, когда тот в беде. Как ты мог сказать такое? Ради памяти о твоем отце, моем дорогом дяде, помоги мне. Ты должен. Иначе… я не знаю, что сделаю. Не знаю. Это так тяжело, не потерять лицо, когда…

По щекам Хусейна катились слезы. Молодой человек обнял брата за плечи. На них смотрели, но его это уже не волновало.

— Я попытаюсь, Хусейн. Я сделаю все возможное. Но тебе надо вести себя очень осторожно. Сам знаешь, все мы здесь ходим по лезвию ножа. Стоит поскользнуться, и тебя разрежет надвое.

Расплатившись по счету, ученый вывел Хусейна на улицу, и они пошли к автомобилю. Хусейн был слишком пьян, чтобы вести машину, и молодой человек сел за руль сам. Они приехали на проспект Мирдамад, где у Хусейна была квартира. Там они заснули прямо в салоне «пежо» и проспали пару часов. Начало светать. Ученый вышел из автомобиля и начал ловить такси, чтобы вернуться в свою квартиру в Юсеф-Абаде.


С похмелья у него разболелась голова. Глаза были красными от недосыпа. Чтобы взбодриться, он начал размышлять о своей работе. На эту неделю запланированы новые тесты оборудования. Возможно, будет еще больше ошибок. Все отправятся в особую лабораторию, где хранятся самые точные приборы. Не исключено, что он должен будет остаться там на ночь. Наверно, придется так делать всю неделю.

Идиот пасдаран, который возглавляет программу, прикажет провести измерения и выстроить графики с точностью до миллисекунд. Вот в чем слабость верхов. Есть власть, но не хватает знаний. Ему не объясняют, как его фрагмент головоломки укладывается в общую картину, но он и сам это понимает. И там это тоже понимают. Каждый раз, когда эксперимент проваливался, молодой ученый радовался. Внешне изображал разочарование, как и все остальные, но в глубине души испытывал удовлетворение. Он не хотел, чтобы эта исследовательская программа увенчалась успехом. В этом корень его измены. Он посвятил все силы своего ума проекту, которому всей душой желал провала. Вот в чем смысл.

Он заставил себя сосредоточиться. Казалось, мозг распирает голову изнутри. Наверное, обезвоживание от выпивки. Он снова оглядел улицу в поисках такси. Нужно добраться до дома, принять душ и прийти на работу раньше всех. Он будет изображать из себя человека, целиком посвятившего себя делу. Вот его маска. Он ученый. Он будет прилежным. Постарается успешно провести эксперименты, втайне надеясь на то, что они все так же будут заканчиваться неудачей.


Полицейские в форме цвета зеленого стекла вышли на обход рано поутру. Увидев в такой час на улице молодого человека, они заподозрили неладное. Должно быть, он выпивал, был у проституток или шпионил, возможно, делал еще что-нибудь нехорошее. Ученый порылся в кармане, ища шоколадку, чтобы отбить запах алкоголя, но конфеты кончились. Когда полицейский подошел к нему, он замедлил шаг. Полицейский потребовал у него удостоверение личности. Он ухмылялся, надеясь, что найдется повод задержать незнакомца или, по крайней мере, получить хорошую взятку. Но при взгляде на документы улыбка исчезла с его лица. В бумагах говорилось, что это человек, занятый на особой правительственной работе и имеющий спецдопуск.

Теперь пришла очередь полицейского испугаться. Он слегка поклонился и извинился, потом повторил слова извинения. Но в его глазах светился недобрый огонек. Что-то не так с этим особым слугой революции, который идет по улице в мятом костюме на рассвете летнего дня.

Глава 5

Вашингтон

Гарри Паппас глядел, как ветер качает деревья за окном старого здания штаб-квартиры ЦРУ. Летнее небо на западе, над Потомаком, темнело. Будет дождь. Он закрыл глаза. Такими летними днями они с Алексом обычно отправлялись кататься на парусной лодке. Гарри уходил с работы рано, забирал сына из дома, и они ехали на пристань, к югу от аэропорта. В июле почти каждый вечер громыхала гроза, и гладь Потомака вспенивалась. Кипарисы, стоящие вдоль реки, сгибались, качаясь из стороны в сторону. Алекс любил эти прогулки. Даже когда вдалеке начинали сверкать молнии, он не хотел возвращаться домой.

Они выходили из бухты под парусом, несомые свежим бризом. В отлив река настолько мелела, что им приходилось убирать шверт, чтобы не цепляться за дно. Но на середине реки, где было глубже, порывы ветра так швыряли лодку, что она едва не зарывалась в воду рейлингом с подветренной стороны и брызги воды захлестывали кокпит. Алекс вел лодку круче к ветру, балансируя, чтобы крохотное суденышко не опрокинулось. Гарри лишь крепче держался за планшир, про себя наслаждаясь тем, какой смельчак его сын.

Они смотрели, как стена ливня движется на них вдоль реки, словно облако жидкой тьмы. Перед дождем воздух становился холоднее, сверкали первые молнии. Тогда они поспешно сворачивали к берегу и выскакивали на сушу. Тем временем изломанные линии молний начинали бить в пенящуюся воду, и ливень обрушивался на них со всей силой. Иногда Алекс вскрикивал, воплем животного восторга от удовольствия быть вместе со своим отцом здесь, перед лицом первозданной стихии. Он с детства был рисковым парнем. А еще он всегда верил в то, что отец сделает так, что их риск не будет слишком безрассудным. Что он вытащит его из реки прежде, чем в нее ударит молния. И это воспоминание было худшим для Паппаса. Сын доверял ему.

Гарри открыл глаза. Зря он предался этим мыслям. Дороги назад нет. Только вперед, иначе он сломается окончательно.


Паппас быстро создал новое обиталище доктору Али. Сначала надо было отправить ответ на адрес на сервере Hotmail. Иранец ждет. Он знает, как скрываться на просторах Интернета, как послать электронное письмо по защищенному протоколу так, чтобы не оставить следов. Он все умеет. Если, конечно, он вообще существует.

Паппас начал составлять ответ. Для этого имелся ряд шаблонов, которые Управление сочинило, чтобы общаться с виртуальными перебежчиками. Простой текст на языке адресата, в данном случае — на фарси. «Мы получили Ваше послание. Желаем Вам хорошего и спокойного лета». Если кто-нибудь следит за каналом при помощи программы-ищейки, он ничего другого не увидит. Но если открыть адрес на Hotmail при помощи нужного пароля, то появится второе сообщение с набором инструкций, которые опишут получателю процедуру переписки по защищенному каналу через виртуальную частную сеть.

Обычно Управление просило завербованного агента подождать шестьдесят дней, прежде чем снова выйти на связь, чтобы убедиться, что за ним не ведется слежки, ни виртуальной, ни реальной. Но в данном случае времени не было. Иранская ядерная программа являлась «непосредственной угрозой миру во всем мире и международной безопасности», как заявляли в Белом доме. Предполагалось, что иранцы пару лет назад приостановили военную часть проекта, но в действительности в это никто не верил. В администрации были те, кто хотел начать войну прямо сейчас, чтобы не дать иранцам достичь хоть каких-то успехов. Паппас считал, что в число этих людей входит и Фокс, но никогда не спрашивал его об этом напрямую. Возможно, он просто не желал услышать ответ. Пусть политикой занимаются в Белом доме, и именно такие амбициозные люди, как Артур Фокс.

«Когда и как мы встретимся в следующий раз?» Обычно это был первый вопрос к агенту, будь он реальным или виртуальным. Связь может оборваться в любой момент, поэтому в зашифрованном письме Паппас задал несколько вопросов. «Имеете ли Вы право выезжать за рубеж? Можем ли мы выйти на контакт у Вас на родине? Где нам встретиться?» Он сообщил доктору Али, что надо подождать пятнадцать дней, прежде чем присылать ответ на защищенный интернет-адрес с использованием системы кодировки, применяемой в Управлении. Слишком быстро, для хорошей работы задержка должна быть больше, чтобы проверить контакт. Но времени не было.

* * *

Паппас снова вызвал к себе Марсию Хилл. Ему хотелось поговорить, но не с Артуром Фоксом, директором или кем-то еще, кто огрызнется в ответ, если он скажет что-нибудь не то. С Марсией все в порядке. Она давно верит не системе, а конкретным людям. Хорошо бы, чтобы с ней пришел и кто-то из молодежи. Он решил вызвать Мартина Виттера, заместителя Марсии по оперативной работе. Парень только что вернулся из Ирака и своей недетской серьезностью напоминал ему Алекса. Для него главное — уничтожить «плохих парней».

Они собрались в лишенном окон кабинете Паппаса. Администратор принесла из кафетерия кофе и печенье, чтобы их встреча проходила в более доверительной обстановке. Гарри был на взводе. Хорошие новости всегда будили в нем подозрения.

— Как мы будем работать с этим парнем? — начал он. — Нужно, чтобы контакт был долговременным. Что нам сделать, чтобы он остался в живых? Как нам найти его, встретиться с ним и вывезти его? Иначе он мертвец.

— Ого! Давай сначала подумаем, как разыскать его, — сказала Марсия. — Пока что у нас и агента нет, только адрес электронной почты.

— Добро. Предположим, что доктор Али готов начать игру. Он ответит на мое письмо и согласится пойти на первоначальный контакт. Обсудим это. Что будем делать? Попробуем устроить встречу на их территории?

— Никак нет, сэр, — вмешался Мартин Виттер. — Нас засекут, а потом доберутся до него, и он труп. Нужно встретиться за границей. В Дубае, в Турции, там, где мы можем проводить операции.

— Допустим, он невыездной, — предположил Паппас.

— Но ведь на Навруз, персидский Новый год, все куда-нибудь ездят?

— Нет, — ответила Марсия. — Специалисты по ядерной программе теперь не имеют права покидать страну и в Навруз. Кроме того, до него еще девять месяцев. Этим ребятам не дают визы даже на паломничество. Так что, полагаю, придется встречаться с ним в Иране.

Паппас задумался. Конечно, лучшим вариантом был бы контакт за границей, но это невозможно.

— Согласен с Марсией. Если он действительно работает в ядерной программе, то его никуда не выпустят. Надо организовать встречу в Иране. Как это сделать?

По сути, это был даже не вопрос. Он знал ответ.

— Сначала мы передадим ему аппарат для секретной связи в Тегеране. Правильно? Оставим его, например, в парке. Пусть его принесет какой-нибудь человек, совершенно чистый с точки зрения их разведки. Турист с турецким или кувейтским паспортом, который ни разу не был замечен в связях с нами. Кто-нибудь, у кого хватит духу просто пойти в парк, бросить там игрушку и убраться оттуда к черту. Потом доктор Али подбирает ее, и — бинго! У нас есть связь. Начнем с этого.

— Какую игрушку? — спросила Марсия. — Под что ее замаскировать?

— Не знаю. Камень, комок глины, банка из-под газировки. Пусть техники посоветуют, что подойдет под окружающую обстановку.

— Как-то невыразительно, — ответила Марсия. — Иранцы предпочитают что-то личное, что покажет наше доброе расположение.

— Ладно. Когда мы узнаем, кто он, мы пообщаемся с ним и выразим симпатию. Это будет что-нибудь особенное, что можем послать только мы. Духи для жены. Лекарства для детей. То, что скажет ему: «Америка любит тебя. Даже посреди проклятого Тегерана, бандитской столицы мира, мы положили подарок к твоему порогу».

Глаза Виттера расширились. Именно таким он хотел видеть ЦРУ. Всемогущая организация, способная дотянуться до любой точки планеты.

Марсия Хилл решила вернуть их с небес на землю.

— У нас нет адреса. Мы не знаем, где этот парень живет и работает, молодой он или старый, есть ли у него жена и дети, не говоря о том, нужны ли им духи и лекарства. В принципе, милые мои мальчики, нам неизвестен даже пол перебежчика. Может, это она начиталась «Лолиты» и решила завести переписку с ЦРУ. Подумайте.

— Язва ты, Марсия, — с улыбкой ответил Паппас. — Давайте начнем сначала. Предположим, что этот парень вообще не хочет выходить на контакт. Никаких встреч. Никаких адресов. Никаких аппаратов секретной связи. Ничего-ничего. Он всего боится. Что тогда?

— Пусть диктует свои правила. Это ему придется делать в любом случае, — сказала Марсия.

— Ни за что! — возразил Гарри. — Если у нас не будет рычагов давления, мы не сумеем четко оценить его информацию. Он сможет просто играть с нами. Как нам это выяснить? Впрочем, в первую очередь нужно найти его.

— Как, Гарри? — вежливо, но настойчиво спросила Марсия.

— Не знаю. Я подумаю.


Оставалась еще одна задача. Доктор Али должен был исчезнуть из переписки Управления. Надо скрыть следы так, чтобы люди не задавали вопросов насчет иранского ВП и не болтали об этом в коридорах. Но лгать Гарри умел. В молодости это заставляло его ощущать неловкость, пока он не осознал, что это и есть суть их работы.

ЦРУ потеряло достаточно иранских агентов. Взять хотя бы «Почтовый провал», когда один и тот же переводчик писал сообщения множеству агентов своим идеальным почерком. Сотни часов были потрачены на поиск подходящих адресов по всей Германии, но почему-то никто не подумал, что иранцы вдруг заметят большое количество посланий, написанных одной и той же рукой. Спустя десяток лет произошел «Провал с тайником». Агенту приказали забрать послание с точки в тегеранском парке, столь очевидной, что офицеры иранского Министерства разведки сразу вычислили ее, и им осталось только подождать, пока бедный дурачок придет туда. Отдел по операциям в Иране за последние двадцать пять лет наделал столько ошибок, что было просто удивительно, что еще находились иранцы, готовые поделиться с ЦРУ информацией. Вот в чем вопрос с этим доктором Али. Он глуп или безрассуден? Или, что самое подозрительное, шпион, который хочет бороться за правое дело?

Первым фальшивым посланием Паппаса стала записка насчет загадочного сообщения из Ирана, отправленная Фоксу в Комитет по нераспространению. Ее копии были разосланы сотрудникам, бывшим в курсе дела. Гарри подготовил специальное письмо, которое передал по засекреченному каналу. В нем говорилось, что отдел по операциям в Иране проверил полученную информацию и пришел к выводу, что данные оттуда относятся к работам на центрифугах в Пакистане и находятся в открытом доступе в Интернете. Скрытым смыслом этого заявления было то, что BQTANK, или доктор Али, — розыгрыш.

Спустя пару дней Паппас приказал начальнику отдела информационных операций отправить тем же адресатам новое послание. Техники поработали с сервером Hotmail и обнаружили, что адрес «доктор Али» создали с компьютера в Тегеране, принадлежащего Министерству внутренних дел. Это тоже была ложь. Компьютерщики не смогли выяснить происхождение послания и электронного адреса. Доктор Али оказался слишком смышленым.

Легенда была готова. Все не входящие в рамки протокола доступа будут считать, что случай с доктором Али — обман или, даже хуже, провокация иранского Министерства разведки. Паппас официально узаконил это, разослав срочное предупреждение насчет того, что сотрудники Управления должны избегать любых контактов с доктором Али. О попытках возобновления переговоров необходимо докладывать лично Гарри Паппасу. Вот и все. Иранского ВП официально похоронили. Так это должно было выглядеть.

Гарри ввел в дело и другую разведывательную структуру, но лишь на самом высоком уровне. Он отправил секретное послание своему другу Эдриану Уинклеру, начальнику штаба британской Секретной разведывательной службы, насчет нового контакта, появившегося у него через веб-сайт ЦРУ. Судя по всему, этот перебежчик имеет доступ к иранской ядерной программе, но Управление пока не может подтвердить ни достоверность этих данных, ни личность информатора. Гарри привел некоторые подробности и попросил своего друга в Лондоне заняться этим.

Паппас сделал это по двум причинам. Во-первых, он хотел убедиться, что британцы не работают с этим агентом, а во-вторых, у него было предчувствие, что в будущем ему может понадобиться их помощь.


В пятницу вечером Гарри пошел в кино со своей женой Андреа. Шел типичный «летний блокбастер», из того сорта фильмов, что снимаются о персонажах комиксов, а потом переживают столько ремейков, что от первоначального сюжета почти ничего не остается. Они выдержали первую серию, но когда в начале второй загрохотала и засверкала очередная порция спецэффектов, Андреа толкнула мужа локтем.

— Мне это совсем не нравится.

— Мне тоже, — шепнул Гарри.

— Тогда пойдем.

Они направились к выходу под возмущенное шиканье зрителей, которые никак не могли пропустить секунду-другую нарисованной на компьютерах ерунды.

Супруги поужинали в «Лигэл си фудз» в Тайсонс-корнер. Это было первое, что пришло Гарри в голову, — многие друзья из Управления ходили туда на ланч. Андреа заказала пинаколаду. Обычно она пила этот коктейль только во время отпуска. Гарри заказал виски, потом — еще один. Они слегка успокоились. Такое впечатление, что это удалось им впервые за последние несколько лет.

Андреа задала мужу вопрос, который часто занимал ее, особенно в трудных ситуациях. Впрочем, спросить она решилась, только будучи слегка навеселе. Почему Гарри пошел в ЦРУ? Когда они встретились в Вустере, он был вполне доволен своей карьерой армейского офицера. Зачем он сменил ту простую жизнь на другую, столь сложную?

— Этого хотел отец, — ответил Гарри, поглядев на стакан и сделав еще один глоток. — Он обожал ЦРУ.

— Почему? Что хорошего оно сделало для него?

— Это дело чести, — сказал Гарри. — Отец считал, что обязан ЦРУ. Все мы обязаны. Ведь он грек, а когда греки заводят друзей, то это на всю жизнь. Еще до моего рождения, когда отец жил в Греции, он участвовал в войне. Тогда, в конце сороковых, там шла гражданская война. Теперь о ней никто не помнит. Отец воевал против коммунистов, и американцы помогли ему. Тогда ЦРУ еще не было, разведка называлась по-другому. Но там были американские агенты, и это главное. Они дали ему оружие и деньги, а потом, когда он был ранен, помогли переправиться в США, чем спасли ему жизнь. Именно так отец всегда говорил.

— И поэтому он хотел, чтобы ты пошел служить?

— В армию — да. А когда меня завербовало Управление, я спросил его, что он думает по этому поводу. Я не обязан был делать это, но не мог поступить иначе. Мы же греки. У нас нет секретов друг от друга. Никогда еще я не видел его таким радостным. Он целовал меня, а по его лицу текли слезы.

— Значит, по цепочке, — подвела итог Андреа. — От отца к сыну. И снова от отца к сыну.

В ее словах не было ни гнева, ни горечи. Она просто сказала правду.

Глава 6

Тегеран

Молодой иранец сидел в своем кабинете в Джамаране и перечитывал статьи из «Американского физического журнала», когда за ним пришли. Он не слышал стука, поскольку во время чтения слушал плеер, и гости сами открыли дверь. Ученый поспешно встал, вынув наушники. В комнату вошли двое крепких мужчин в темно-зеленых, цвета еловой хвои, костюмах. Позади них стоял доктор Базарган, заведующий лабораторией. Он пытался держаться с достоинством, но у него это плохо получалось.

— Собх бехейр, доктор, — сказал один из мужчин, желая ученому доброго утра.

Вынув удостоверение, он показал его молодому человеку. Из документа следовало, что его предъявитель служит в «Этелаат-э-Сепах», разведывательной службе Корпуса стражей исламской революции, отвечающей за сохранение секретности ядерной программы.

— Саламат бауш, — добавил офицер.

«Доброго здоровья». Даже ворвавшись без приглашения, он соблюдал мусульманские ритуалы приличия.

— Альхамдолла, — ответил молодой человек.

«Благодарение Аллаху». Он почувствовал, как у него на лбу выступил пот. Очень хотелось сбежать, но как? «Спокойно, — сказал он себе. — Они приходили и раньше. Это еще ничего не значит».

— Нам надо задать вам несколько вопросов, доктор.

— Да, конечно же. Присаживайтесь.

Молодой ученый чувствовал себя раздетым донага. Жаль, что он не носит бороду, чтобы хоть как-то спрятать лицо.

— Боюсь, ваш кабинет не совсем подходит. Думаю, надо поговорить в другом месте. Мы принесли извинения доктору Базаргану, — сказал офицер, кивнув в сторону заведующего лабораторией.

Тот опасливо переминался в дверях.

— У меня важная работа, — возразил ученый.

Это был его единственный козырь.

— Да, доктор, безусловно. Благодарение Аллаху.

Офицер не сказал, что это формальная проверка, и все кончится очень быстро, и ученый скоро сможет вернуться к работе. Молодой человек достал платок и вытер пот со лба. Платок показался ему прохладным, а лоб перестал потеть так же быстро, как начал. Возможно, все пройдет легко. Вряд ли они что-то знают — он был осторожен.

Он протянул руку за портфелем, но офицер сказал, что не надо брать ничего, кроме паспорта. Его вывели за дверь, следуя по обе стороны от него в паре шагов позади. Когда они оказались в главном коридоре, из дверей кабинетов начали выглядывать люди, чтобы посмотреть, за кем пришли. В этом плане обстановка в Джамаране была мрачной. Тут никогда не разговаривали между собой о режиме секретности и безопасности, но примерно каждые полгода кто-нибудь из лаборатории исчезал, чтобы уже никогда не вернуться. Чаще всего этот человек появлялся позднее в другом научном учреждении, похудевший, молчаливый и более осторожный. О том, что случилось, никто не рассказывал. Это было частью работы в правительственных проектах: никогда не знаешь, когда под тобой разверзнется пол и сколь глубоко ты упадешь после этого.

Молодой человек слышал, как его шаги эхом отдаются в коридоре. Он прошел мимо нескольких своих друзей. Один из них еле заметно подмигнул и помахал рукой, но остальные на всякий случай отвернулись.

Офицеры подвели ученого к новенькому черному «саманду» и посадили на заднее сиденье. Спросили, хочет ли он, чтобы включили кондиционер. Он согласился, и охлаждение заработало на полную мощность. Спереди виднелась большая радиостанция, у водителя в наплечной кобуре был массивный пистолет. На приборной доске стояла мигалка с сиреной, но ее не включали. Молодой человек ждал, когда ему завяжут глаза. В лаборатории ходили слухи, что контрразведчики поступают так, когда везут на допрос. Сегодня этого не произошло.

За окном машины царило жаркое иранское лето. Богачи отправлялись в отпуск на виллы у Каспийского моря, а настоящие толстосумы — на Кап-д’Антиб и Коста-дель-Соль. В городе царила мешанина звуков и запахов. Спелые дыни, рядами лежащие на прилавках рынков, кебаб, жарящийся на открытых жаровнях в парках, птичьи трели автомобильных сигналов. В жару у людей не остается сил, чтобы выглядеть слишком набожными.

— Гуз бе ришет, — пробормотал один из офицеров, когда они проезжали мимо комплекса зданий Министерства разведки.

«Пердел я вам в бороду». Молодой человек, несмотря на всю затруднительность своего положения, расхохотался. Было хорошо известно, что «стражи революции» ненавидят Министерство разведки. Об этом шутили все, примерно так же, как о вечном противостоянии футбольных команд «Персеполис» и «Эстеглал».

В машине снова воцарилась тишина. «Саманд» был словно пузырь, плывущий среди других пузырей. Ученый думал, что страх снова охватит его, но этого не произошло. Странно, но он даже почувствовал себя выше их. Все в порядке. У безопасности нет ничего, кроме догадок.


Его привезли в здание, в котором он не бывал ни разу в жизни. Оно располагалось к северу от аэропорта, у шоссе Ресалат. Дело шло к полудню, и движение было не слишком интенсивным. Всю дорогу никто не сказал ни слова. Ни водитель, ни офицер в зеленом костюме, ни его громила-помощник позади, у которого, судя по всему, тоже был пистолет в кобуре под плохо сидящим пиджаком.

Молодой ученый пытался отвлечься, разглядывая проносящиеся за окном кварталы Тегерана. Подросток на тротуаре разговаривает по мобильнику. Девушки прихорашиваются на заднем сиденье соседней машины, наверное, едут в салон красоты на педикюр или эпиляцию. Громадная уродливая игла обелиска в парке Наср. Ходят слухи, что это огромная антенна, при помощи которой тайная полиция ведет прослушку. Толпа шумных молодых людей у киномагазина на площади Садегиех, где можно взять напрокат самые свежие пиратские DVD. Кебаби, зазывающие людей перекусить посреди дня.

Офицер приказал водителю свернуть вправо у мемориала Азади рядом с аэропортом. Азади. «Свобода». Вот шутка-то. Эти четыре массивные колонны были построены при шахе, в тысяча девятьсот семьдесят первом году, чтобы простоять века в правление рода Пехлеви. Но династии оставалось править всего восемь лет. Отец приходил сюда на демонстрации протеста в те сумасшедшие дни революции. Бородатые молодые люди называли его Устад — «Учитель». Сам ученый тогда был еще младенцем, но ему часто рассказывали о тех временах. Именно поэтому «стражи революции», Министерство разведки и другие службы новой власти доверяли ему, несмотря на то что он был родом из старой элиты. Он — дитя революции, вскормленное духом мщения. В этом они, конечно, правы, только не знают, в каком именно смысле.

Машина въехала в переулок, потом свернула снова. Вскоре они оказались у высокой стены, огораживающей комплекс зданий. На воротах стояли караульные. Следом были еще одни ворота, с КПП. Охранники тщательно обыскали молодого ученого, забрав у него из карманов все — ручку, бумажник, очки. Его ощупали с ног до головы, но потом, видимо не удовлетворенные результатами досмотра, отвели в специальную комнату, где охранник приказал ему снять брюки. Вот это уже странно. Даже в самых засекреченных местах не принято позорить людей таким образом. Пару секунд спустя, натягивая брюки, молодой человек мысленно надел на себя невидимый плащ, сотканный из страха, который его отец называл единственным способом защиты и успокоения.


Кабинет был оборудован вполне современно, как конференц-зал какого-нибудь профессора. Следователь сидел за массивным столом из тика. Перед ним лежали свежий номер «Экономиста» и копия вчерашнего выпуска «Геральд трибьюн». Должно быть, это очень влиятельный человек. Когда ученый вошел в кабинет, его хозяин глядел на плоский планшетный экран компьютера. Что-то нажал, оценил результат выполнения команды и улыбнулся. Возможно, там появился бланк протокола допроса.

Затем следователь повернулся в сторону ученого. У него была изящно подстриженная бородка джазмена и нехороший огонек в глазах.

— Хэлло, почтенный доктор, — сказал хозяин кабинета.

Он представился как Мехди Исфахани и предъявил удостоверение «Этелаат-э-Сепах», как того требовали правила. У следователя было веселое лицо, как будто он едва сдерживался от смеха. Снова посмотрев на экран, он наконец позволил себе рассмеяться.

— Извините, доктор. Вы любите анекдоты? В американском стиле. Из Интернета, сами понимаете. Шутки про тупых блондинок. Про падре, раввинов и батюшек. Про деревенщину. Я коллекционирую веселые истории. Мне присылают их со всего мира, даже из Америки. Можете себе представить? А вам нравятся анекдоты из Интернета?

Ученый не нашелся что сказать. Странный вопрос, как же правильно на него ответить?

— Думаю, до некоторой степени. Но я не слишком часто их читаю. Моя работа…

— Да-да, понимаю. Ваша работа. Но вы, конечно же, пользуетесь Интернетом.

— Разумеется, по долгу службы.

«К чему это он? Он что-нибудь знает?» Ученый не мог понять этого. Мехди Исфахани разговаривал с ним в весьма необычном стиле.

— Я больше всего люблю шутки про деревенщин. Знаете, американцы называют так не слишком сообразительных людей. К примеру: тебя назовут деревенщиной, если твоей жене надо вытащить из ванны коробку передач, чтобы помыться.

Следователь расхохотался.

— Разве не смешно? Ты деревенщина, если на твой дом повесили парковочный талон. Ну не забавно ли? Наверное, эти деревенщины в основном живут в домах на колесах.

Мехди Исфахани ждал, когда ученый рассмеется, но тот молчал.

— Вам непонятны такие шутки?

— Боюсь, нет, брат инспектор. Извините, — ответил молодой человек.

К его беспокойству добавилось смущение.

— Что ж, жаль, я надеялся, что у вас есть чувство юмора. У нас, как мне кажется, слишком много серьезных людей. Но вы талантливый юноша из хорошей семьи, учились за границей… Читали иностранные книги. Вам следовало бы уметь пошутить и посмеяться, а вы столь серьезны. Должно быть, вы напуганы?

— Да, думаю, так. В смысле, чувство юмора у меня есть, брат инспектор, но не в данный момент.

— Потому что вы боитесь?

— Да.

— Чего вы боитесь?

— Вас, брат инспектор. Вы приводите меня в замешательство.

— Не будьте ослом, доктор. Вы знаете, почему вы здесь?

— Нет.

— Знаете, — ответил следователь. — Всякий, кто приходит сюда, понимает, почему это произошло.

— Почему же, господин?

— Потому что вы сделали что-то плохое. Иначе зачем приводить вас сюда? Наше ведомство никогда не ошибается. Вы знаете, в чем причина, и помочь вам выяснить это — моя работа.

Исфахани поскреб бородку. Будь ситуация другой, он выглядел бы комично, как иранский вариант инспектора Клузо.[5] Но сейчас эксцентричность его поведения лишь делала его внешний вид более угрожающим.

— Расскажите о вашей учебе в Гейдельбергском университете, — велел следователь.

— Я уже рассказал «Этелаат» все, что смог вспомнить, брат инспектор. Неоднократно. Меня вызывали раз в неделю без малого в течение года после моего возвращения.

— Да-да, знаю. Но это был формальный допрос, а сейчас — особый.

— Почему же особый, господин?

— Потому что ты — особый человек, дорогой. Ты обладаешь ценными знаниями, такими, которые не купишь за все золото, что есть в Тегеране. Так что, пожалуйста, расскажи мне о Германии. Кем были твои лучшие друзья?

— Я же говорил, у меня не было друзей. Местные парни недолюбливали меня.

— Да, знаю. Читал протокол. Но там была еще девушка. Немка.

— Труди.

— Да, Труди. Почему ты не рассказываешь о ней?

— Не о чем, брат инспектор. Я уже объяснял это. Она очень хорошенькая. Я надеялся, что она, возможно, сами понимаете…

— Займется с тобой сексом.

— Да. Я знаю, что это очень нехорошо, ведь она не мусульманка. Но она, в отличие от всех остальных, соглашалась разговаривать со мной. Иногда сидела со мной в кафе. Расспрашивала об Иране, слушала мои рассказы. Мне было очень одиноко там.

— У нее большая грудь?

От удивления ученый откинулся в кресле. Так вот в чем его преступление: в том, что он мечтал позаниматься сексом с немецкой студенткой, изучающей физику?

— Не знаю, наверное. Я к ней не притрагивался, хотя, возможно, Труди хотела этого. Но я не стал. Я был слишком напуган, а потом перестал с ней встречаться. Она пыталась, брат инспектор, но я не поддался осквернению. Я понимал, что взять ее даже временной женой, наложницей — харам. И я постарался избегать общения с ней.

— Да, это есть в протоколе. Все есть.

Мехди замолчал и снова погладил бородку. Потом наклонился к молодому человеку, и его глаза сверкнули.

— А ты знал, что она еврейка, эта Труди? Знал?

Кровь отхлынула от лица ученого. На его лбу выступили крупные капли пота.

— Нет, не может быть! Она немка. Я виделся с ее отцом, он бизнесмен, там, в Германии, — ответил он.

— Он тоже еврей с двойным гражданством. И агент «Моссада».

— Откуда вы знаете? Это неправда. Если бы это было так, почему никто не спросил меня об этом сразу по возвращении?

— Тогда мы не знали этого. Теперь это известно. Видишь ли, у нас есть друзья даже в секретных службах Германии. Мы тоже способны вербовать их, так же как они пытаются покупать нас. Можем сделать вид, что мы американцы, так же как они, или даже прикинуться евреями. О да. Мы повсюду.

— Что же они вам сказали? О боже! Что вам известно?

— Труди изучала физику в Институте имени Макса Планка, как и ты. Но ее работа заключалась в том, чтобы следить за студентами из Ирана. Одинокими. Желающими позаниматься сексом с немецкими девочками. Теми, кто может впоследствии пригодиться. Немецкие контрразведчики следили за ней. Прослушивали ее телефон, перлюстрировали ее переписку. Вели наблюдение. Нам потребовалось немало времени, но теперь мы получили сведения о ней. К сожалению, там есть несколько иранских имен, в том числе и твое, мой дорогой доктор.

Молодой человек попытался прийти в себя. Он понимал, что если его «преступление» лишь в этом, то все в порядке. Он ничего не рассказывал Труди, и уж тем более — ее отцу. Он перестал с ней встречаться, сделал то, что должен был сделать преданный слуга революции. То есть — ничего. Но следователь ждал от него ответов.

— Я все рассказал, брат инспектор. Ничего не утаил, ведь скрывать тут нечего. Отец предупреждал меня об иностранных шпионах и их уловках. Мы говорили об этом перед моим отъездом из Тегерана. Ваши люди тоже предупреждали меня, до того, во время моей учебы и после нее. Поэтому я был осторожен и избегал близости с немецкими девушками.

— Кто такой Ханс?

Молодой человек поежился, сидя в кресле. На лбу у него снова выступил пот.

— Кто такой Ханс? — повторил вопрос Исфахани. — Труди получала от него письма. Но мы думаем, что на самом деле он вовсе не Ханс. Это лишь псевдоним.

Ученый почувствовал, как его начинает трясти. Как когда стараешься не чихнуть, и тебя дергает. Они знают. Лгать бесполезно. Если это его преступление, то ничего не случится.

— Ханс — это я, — ответил он.

— Почему ты взял себе псевдоним? Если ваши отношения были столь невинны и тебе нечего скрывать, то зачем ты придумал это имя?

Как же объяснить? Ведь правда может показаться столь жалкой…

Он мысленно называл себя Хансом. Начал так называть, когда приехал на учебу в Гейдельберг. Это была защита. Он стеснялся всего: своего длинного горбатого носа, густых черных волос, выглядящих так, будто их никогда не мыли, даже если он только что вышел из ванной. Он мечтал, чтобы у него были голубые глаза и ледяная кровь, как у этих немецких ребят, чтобы эмоции не кипели в нем и не перехлестывали через край, как вода в чайнике, стоящем на плите. Хотелось, чтобы на теле не было волос, как у местных парней. Но его грудь поросла волосами так, будто его предки с Востока были обезьянами. Он желал обладать одной из этих немецких девчонок с большой грудью, что сводили его с ума каждый раз, когда он сидел в библиотеке по соседству с ними и пытался читать книги по физике. Он постоянно стеснялся самого себя, поэтому представил себе, что внутри его иранского тела живет другой человек по имени Ханс.

— Мне было стыдно, — ответил молодой человек. — Я стеснялся быть иранцем среди них, поэтому придумал себе немецкое имя. Труди это веселило. Поэтому когда я звонил ей или писал по электронной почте, то представлялся Хансом.

Следователь только покачал головой.

— Совершенно абсурдная история, доктор. Но это не значит, что она правдива.


Мехди Исфахани продолжал беседу еще часа два. Уточнял подробности встреч с Труди, требовал вспомнить вопросы, которые она задавала. Он заставил ученого несколько раз пересказать историю, как он расстался с Труди после того, как она сделала ему предложение. Следователь добился от него признания того факта, что единственной причиной для отказа была именно боязнь того, что девушка из спецслужб. Отец же предупреждал его о шпионах, и, да, он боялся, что Труди — одна из них. Она несколько раз пыталась возобновить общение с ним, но он отверг ее. Это было правдой, поэтому рассказывать было легко.

Вопросы продолжались, хотя, судя по всему, Исфахани сам знал ответы на них. Все более очевидным становилось то, что главной целью было поймать ученого на лжи. Агент в немецких спецслужбах — кем бы он там ни был — доложил, что контакты Труди с иранским парнем в Институте имени Макса Планка ни к чему не привели. Но иранские контрразведчики желали лично убедиться в этом.

После очередной порции вопросов возникла пауза.

— Когда ты понимаешь, что ты деревенщина? — прервал паузу Исфахани.

— Извините, господин. Уверен, что не имею ни малейшего понятия.

— Ты деревенщина, если ты зажигаешь в ванной спичку, а твой дом слетает с колес.

Молодой человек удивленно посмотрел на следователя. Наконец он понял шутку и робко засмеялся.

— Если честно, ты просто жалок. Никакого чувства юмора. Это единственное в тебе, что вызывает подозрение. У нормального человека есть полноценная жизнь. К этому возрасту он женат, не ведет себя столь осторожно. А тебя я не понимаю. Чего ты так боишься? Почему не живешь как все?


Когда ближе к вечеру ученый вернулся в свою квартиру в Юсеф-Абаде, у него кружилась голова. Его охватило странное ощущение неуязвимости, как у человека, в которого стреляли в упор и промахнулись. Еще не пришло время, чтобы ему попасться. В этом плане он был фаталистом. Если бы настал его час, он запаниковал бы на допросе и признался в своих настоящих проступках. Если бы настал его час, он солгал бы в чем-то таком, что там с легкостью могли бы проверить. Если бы настал его час, эту ночь он провел бы в тюрьме.

Еще не время. Нет воли Аллаха на то, чтобы его поймали, следовательно, есть воля Аллаха на то, чтобы его не поймали. Они смотрят прямо на него, но он невидим. Если ему удалось бросить в пруд небольшой камешек, то теперь можно бросить и булыжник.

* * *

Тем же вечером Мехди Исфахани посетил человек, известный ему лишь под арабскими псевдонимами. Те немногие иранцы, что знали его, иногда называли его Аль-Садик, Друг, но намного чаще — Аль-Маджнун, Безумец. На самом деле его звали то ли Бадр, то ли Садр, то ли как-то совсем иначе, но никто не мог с точностью сказать, как именно. Мехди Исфахани был влиятельным человеком в контрразведке и мало кого боялся. Среди этих немногих был и Аль-Маджнун.

Аль-Маджнун был шиитом родом из Ливана. Он появился в Тегеране в середине восьмидесятых. Те немногие, кто утверждал, что знает о нем хоть что-то, рассказывали, что он причастен к похищению и допросам с пристрастием главы резидентуры ЦРУ в Бейруте в тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году. Иран предоставил ему убежище, чтобы переждать, пока все успокоится. В Тегеране Аль-Маджнун получил постоянное тайное место жительства под эгидой разведслужбы Корпуса стражей исламской революции. Безумец мог действовать вне бюрократических систем «стражей революции» и Министерства разведки, как одинокий волк, исполнитель приговоров. Считалось, что он работал по особым поручениям как в стране, так и за ее пределами, и ему были предоставлены самые широкие полномочия. Если люди из официальных служб пытались подвергнуть сомнению правомерность его действий или хотя бы узнать какие-то подробности, обычно они раскаивались в этом желании. Говорят, в двух случаях его оппоненты были найдены мертвыми, и причины этого не разглашались даже самым высокопоставленным сотрудникам органов.

Поэтому люди из официальных структур боялись Безумца. Было понятно, что у него очень высокие покровители. Некоторые шептались насчет того, что Безумец докладывает о своих делах непосредственно Вождю и является его советником по делам разведки. Ходили слухи о том, что эти люди не раз встречались, возлежа на диванах во дворце Вождя и читая друг другу старинные арабские и персидские стихи. Впрочем, никто не знал этого в точности. В этом-то и была основная проблема. И теперь, когда ближе к вечеру Аль-Маджнун постучался в дверь кабинета Мехди, следователь заподозрил, что он сделал что-то очень неправильное.


— Аллах ятик аль-афия, — сказал Безумец на ливанском диалекте.

Он вполне хорошо выучил фарси, но часто сбивался на родной язык.

С точки зрения внешности ливанец выглядел не слишком впечатляюще. Он был худощав, немного сутулился и шаркал при ходьбе, как человек старшего, чем он, возраста. Обычно он даже в помещении носил темные очки, отчасти чтобы замаскировать свою внешность, отчасти — чтобы скрыть шрамы от пластических операций. Именно благодаря пластической хирургии Аль-Маджнун стал человеком с внешностью, которую было столь трудно запомнить. Говорят, ему сделали минимум две операции, чтобы изменить после его бегства из Бейрута лицо. Из-за этого оно будто состояло из двух частей. Выше рта это было почти европейское лицо, с мягкой линией глаз, округлым носом и выдающимися скулами, но рот и подбородок имели жесткие черты уроженца Востока. Лицо, на котором сочеталось несочетаемое, было обезображено несколькими шрамами от операций и больше походило на маску, чем на лицо реального человека.

Мехди пожелал пришедшему доброго здоровья и предложил присесть. Спросил, что заставило столь почтенного гостя посетить их захолустный форпост сил разведки.

— У меня новое задание, — сказал Аль-Маджнун, снимая очки.

Хирург небрежно поработал над его лицом, оставив шрамы на месте грубых швов, далеких от косметических.

— Что за задание, генерал? Уверен, что смогу помочь вам.

Следователь не знал, как следует обращаться к этому человеку, и решил использовать высшее воинское звание.

— Меня попросили разобраться с возможным проникновением в программу, — ответил Аль-Маджнун.

Не было необходимости уточнять, что имеется в виду ядерная программа.

— Зачем, генерал? Разве есть причины для беспокойства?

Аль-Маджнун прикусил нижнюю губу, такую же туго натянутую, как все остальное его лицо. Невозможно понять, стали ли эти губы тонкими и жесткими от ветра и солнца, или над ними тоже потрудился скальпель хирурга. Голос его был высоким и пронзительным, исходящим из горла, а не из груди.

— Информация — как пыль на ветру, брат инспектор. Мы не знаем, куда он дует. Скорее это некое ощущение. Иногда мы понимаем, что дверь открылась, хотя не видим этого, но замечаем дуновение ветерка, видим слабое колыхание занавески, слышим, как вдруг скрипнула половица. Мы чувствуем прежде, чем узнаем. Впрочем, возможно, это одно и то же.

— Но где же утечка?

Следователь принялся нервно теребить бородку большим и указательным пальцами. Он боялся, что его в чем-нибудь обвинят.

Аль-Маджнун рассмеялся. Это больше походило на густой кашель с мокротой.

— Не утечка, друг мой. Скорее отверстие, через которое она может произойти.

Исфахани кивнул, но не понял ровным счетом ничего. Он хотел продемонстрировать, что хорошо делает свое дело, чтобы позднее его не обвинили в каком-нибудь просчете.

— Мы всегда храним бдительность, генерал. Сегодня тут был мальчишка из исследовательского центра в Джамаране. У него очень важная работа. Я прогнал его от и до. И мы каждый день делаем это, господин. Каждый день, уверяю вас. Такой собранный и серьезный парень попался, знаете ли. Был на учебе в Германии.

— Да, знаю, — сказал Аль-Маджнун, кивая.

Мехди продолжил свой рассказ, надеясь, что Аль-Маджнун похвалит его за работу.

— Этот мальчишка отвечал правильно. Не лгал. Думаю, это лучшая проверка. Одна ложь тянет за собой множество других. Но этот говорил правду.

— Да, знаю, — повторил ливанец. На этот раз Мехди осознал, что речь идет именно о молодом физике, которого привозили сегодня. — Я хочу убедиться в том, что работа по делу этого мальчика ведется… аккуратно.

— Я держу его на контроле, генерал. Я жду, когда он солжет. Но я открываю и другие дела, одно за другим. Ведь такова наша работа. Следует подозревать всех. Мы должны быть внимательны и ждать, когда дело исчерпает само себя, иначе мы останемся ни с чем. Это правильно?

Аль-Маджнун не ответил на вопрос Мехди Исфахани. Он водрузил солнечные очки на свой рукотворный нос, встал со стула и вышел.

Глава 7

Вашингтон

В начале августа Гарри Паппасу позвонил начальник отдела информационных операций. Он руководил работой с открытым веб-сайтом Управления и был в числе допущенных к информации о докторе Али. Паппас был с женой и дочерью в Бетани-Бич. Он взял отпуск на пару дней, чтобы забыть обо всей бестолковой суете, окружающей его на работе. Вечером, гуляя по пляжу, он слышал в звуке прибоя голос сына. Словно воображаемый шум, который доносится из приложенной к уху раковины. Впрочем, сейчас это радовало его. Иногда он боялся, что забудет, как звучал голос Алекса.

— Судя по всему, ваш иранский друг вернулся, — сказал начальник отдела информационных операций.

— Вот как? — затаив дыхание, переспросил Паппас.

— Только что пришло еще одно письмо из Ирана. Мы отследили маршрут. Отправлено с завода металлоконструкций в Ширазе, через сервер в Турции, но это все для отвода глаз. Сообщение более объемное, но ключевые данные похожи. Это парень что надо.

— Здорово, — ответил Гарри. — Аллах акбар!

Он боялся, что доктор Али погиб. Он не вышел на связь через пятнадцать дней, как ему рекомендовал в письме Паппас, и молчал еще месяц. Гарри был на взводе, как отец, который ждет, когда же ребенок вернется домой. Что случилось? Они спугнули ВП. Ошиблись, даже не поняв в чем. Ответное письмо напугало его. Или, что еще хуже, подставило. Но он вернулся…

— Что нужно от меня?

— Спрячьте его прямо сейчас. Подчистите все. Вечером буду в Вашингтоне.

— Что за спешка? Я думал, вы в отпуске.

— У нас не будет другого шанса. Если это наш человек, мы должны раскрутить его как можно скорее.

Днем Паппас сел в свой «чероки» и поехал в Вашингтон, предварительно извинившись перед женой. Но она, похоже, вздохнула с облегчением. Когда они оказывались наедине, она чувствовала, что муж все равно не с ней. В две тысячи четвертом он отправился в Багдад и отсутствовал целый год! Но сейчас его не было рядом даже тогда, когда он находился дома. У нее сложилась своя собственная жизнь. Она преподавала в начальной школе в Фэйрфаксе, целыми днями возясь с детьми. Это помогало ей забыть о погибшем сыне. Ходила на йогу и в женский клуб, где разведенные женщины пили вино и разговаривали о своей сексуальной жизни после развода. Наконец, у нее оставалась дочь Луиза, Лулу. Правда, после смерти брата девочка отдалилась от родителей, будто винила их в происшедшем.

Гарри сказал, что к уик-энду вернется, чтобы забрать ее. Андреа ответила, что это будет чудесно, но заранее знала, что ехать домой ей придется с друзьями.

* * *

Паппас направился прямо на работу. Он пролетел через главный вход, мимо охранников, сквозь электронные турникеты. В коридоре С висел предупредительный знак: «Иностранные сотрудники». Он разглядел группу невысоких худощавых людей в черных костюмах, по всей вероятности малазийцев или индонезийцев. Стремительно промчавшись мимо них, он вошел в помещение своего отдела. Секретарша уже куда-то ушла, и его встретило лишь светящееся херувимоподобное лицо имама Хусейна. Войдя в свой кабинет, Гарри закрыл дверь и поспешно включил защищенный рабочий компьютер.

Когда на экране появилось новое сообщение, Паппас проглотил его разом, как стопку виски. Письмо было написано на английском, в деловом стиле, так, будто адресат обсуждал с ним вопросы коммерции. Начиналось оно с извинений.

Приносим свои извинения. Мы получили Ваше письмо по поводу заказа листового металла, но не смогли ответить таким образом, как Вы рекомендовали. Кроме того, теперь мы не пользуемся сервером hotmail. Есть опасения, что наши конкуренты могут заинтересоваться нашей перепиской. Будем применять собственную систему. Мы создадим общий аккаунт электронной почты, iranmetalworks@gmail.com. Пароль — ebaga4X9. Не посылайте письма на этот адрес или с него, просто наберите текст и сохраните. Тогда, войдя при помощи пароля, мы будем читать сохраненные письма. Приносим извинения за то, что не можем встретиться с Вами. Это не слишком хороший способ ведения дел. В отличие от нас Вы не знакомы с нашим рынком. Не пытайтесь связаться с нами другими способами. Эти вопросы будем решать мы сами. У нас нет возможности выйти на другие рынки. Искренне просим прощения, но это было бы неразумно.

Далее было несколько фраз на фарси. Паппас показал их сотруднице отдела, иранке по происхождению, имеющей допуск к этому делу. Прочитав их, она сказала, что это стихи Фирдоуси, пожалуй, самого известного поэта во всей истории Ирана.

У них спросил он тайные слова
О зле, добре, о ходе естества:
«Когда наступит дней моих кончина?
Кто на престол воссядет властелина?
Иль тайну мне откроете сейчас,
Иль прикажу я обезглавить вас».[6]

Кроме того, в письме был большой технический отчет. Вот главная цель. Вот то, что меняет все.


Гарри вызвал Тони Рэдду и Адама Шварца, чтобы они проанализировали подробности технической части. Они сели за небольшой столик посреди герметичного кабинета Паппаса, разглядывая распечатки и перебрасываясь непонятными терминами. Гарри попытался отвлечься и принялся читать сообщения с резидентуры в Дубае, но никак не мог сосредоточиться. Наконец Шварц обратился к нему:

— Это серьезная штука. В самом деле, если это то, что мы думаем, то это очень серьезная штука.

— Точнее, черт побери. Не надо играть со мной в слова, мальчики.

— Вы представляете, что такое нейтронный генератор? — спросил Рэдду.

— Что-то, что создает нейтроны, — раздраженно ответил Гарри. — В смысле, нет, я не знаю, что это такое.

— Нейтронный генератор — один из вариантов детонатора ядерного оружия.

— Матерь божья! Так это именно о нем?

Консультанты кивнули.

— Это отчет о лабораторных испытаниях, — сказал Шварц, блестящий выпускник Массачусетского технологического института, работающий под началом Артура Фокса. — Здесь данные об экспериментах, в ходе которых исследователи пытались добиться от нейтронного генератора производительности, достаточной для начала цепной реакции в ядерной бомбе. Но он не сработал.

— Не сработал?

— Нет. Этот генератор — что-то вроде искровой свечи зажигания. Во времена Манхэттенского проекта его предшественника называли «зиппер», молния. Даже не спрашивайте почему. Это было достаточно сложное устройство. Заряд обычного взрывчатого вещества нагревает и ионизирует тяжелую воду. Ионы дейтерия бомбардируют тритиевую мишень, вызывая интенсивную генерацию нейтронов. Этот поток нейтронов, в свою очередь, попадает в плутониевый заряд ядерной бомбы и провоцирует неуправляемую цепную реакцию. Бабах! Примерно поняли, о чем я?

— Ни черта я не понял, ну и ладно. Я вижу главное. Если эта штуковина заработает, она сможет служить детонатором ядерного взрыва.

— Именно, — ответил Рэдду. — Это одна из главных технических проблем при конструировании ядерного оружия. Согласно данным, приведенным в письме, нейтронный импульс неустойчив. Он не может адекватно запустить цепную реакцию. Но суть не в этом. Смысл документа в том, что иранцы создают детонатор к ядерной бомбе. Первые испытания провалились, но, предположительно, за ними последуют и другие.

— Насколько они близки к успеху?

— Сложно сказать. На основе этого письма нельзя определить, насколько серьезны возникшие технические проблемы, так что мы не можем адекватно оценить это послание. Если там попытаются и дальше идти этим путем, у них ничего не получится. Но если попробовать по-другому…

— Это звучит чертовски пугающе.

— Да, сэр, — в унисон ответили Рэдду и Шварц.

Паппас закрыл глаза и попытался осознать услышанное. Это красный сигнал. Нет, это ревущая сирена. Если письмо правдиво, это означает, что иранцы втайне возобновили свои работы над ядерным оружием. Вплоть до две тысячи третьего года они проводили некоторые фундаментальные исследования в этой области, но затем прекратили их. По крайней мере, в Управлении так считали еще тридцать секунд назад. Послание доктора Али показывает, что иранцы не достигли успеха. Но если они решат проблему с детонатором и получат достаточное количество делящихся веществ, то смогут провести испытания атомного оружия. А когда они сделают это, весь мир перевернется с ног на голову.

Паппас вызвал к себе всех сотрудников, имеющих допуск к теме. У него было дурное предчувствие. Не то чтобы он хотел оставить всю информацию при себе, просто он понимал, что она сама пробьет себе дорогу, как вода после прорыва дамбы.


Группа работающих над делом доктора Али собралась на следующий день. Фокс вчера вечером вернулся из Нантакета, где он отдыхал. Он выглядел загорелым и бодрым. Его лицо не носило отпечатка вечного недосыпа, как у Гарри, оно было в своем роде невинным. Фокс не познал худшего, что может случиться в жизни. Именно поэтому он все время разговаривал на манер крутого парня — его никогда не проверяли на прочность по-настоящему.

— Надо докладывать в Белый дом.

Это были первые слова Фокса, которые он произнес сразу же, как все заняли места в переговорной комнате.

— Безусловно. Но не стоит спешить с выводами. Мы только что получили это треклятое письмо, — ответил Гарри.

— Не говори ерунды, — сказал Фокс. — Это все равно что Иран объявил бы нам войну.

— Вовсе нет. Это некий документ, который мы едва успели проанализировать. Насколько мы можем понять его, дело в том, что иранцы в чем-то прокололись. В Белом доме вообще не знают о докторе Али. Давай не будем дергать за ниточки, пока не удостоверимся в реальности нашей информации.

— Похоже, ты не понял, Гарри. Это прорыв. Там снова занялись оружием. Иранцы работают над детонатором для бомбы. Они почти готовы к испытаниям. Вот в чем смысл этого письма. Остальное неважно. Нам надо передать это в Белый дом сегодня же. Если ты не сделаешь этого, это сделаю я, и директор поддержит меня. Он захочет, чтобы эту информацию включили в брифинг для Совета национальной безопасности, который пройдет вечером.

— Откуда ты знаешь?

— Я уже спрашивал адмирала. Не для того, чтобы сделать что-то за твоей спиной, просто подумал, что шефу следует быть в курсе дела.

Директор Управления был адмиралом с четырьмя звездами на погонах и ходил на службу во флотской форме. Он любил поступать по уставу, но на нынешней работе, в ЦРУ, ему было не слишком понятно, что за устав тут в ходу.

— Ты прав, — ответил Паппас.

Как бы он ни относился к Фоксу, но не мог не признать, что в этом тот не ошибся. Это не та информация, которую можно положить в стол. Хотя именно это его больше всего и беспокоило. Как только что-то попадает наверх, в правительство, это начинает жить само по себе. Выходит из-под контроля.

— Извини?

— Ты прав, говорю. Пошли на восьмой этаж, поговорим с директором, а потом поедем в центр, как тебе хотелось.

На лице Фокса не отразилось радости триумфа. Его явно не порадовал тот факт, что Гарри отправится в Белый дом вместе с ним.

Глава 8

Вашингтон

Как ни странно, Белый дом был одним из тех мест, в котором человеку могло показаться, что он увидел то, что должен был представлять собой Вашингтон, пока наслоения лжи и обмана не затвердели, а штат госслужащих не разросся, подобно толпе зомби в фильме «Ночь живых мертвецов». Во-первых, западное крыло слишком маленькое, чтобы там поместилось много народу. Президент и его ближайшие советники теснились в крохотных кабинетах по соседству и постоянно сталкивались друг с другом в коридоре. И, пройдя сквозь кордоны службы охраны, вы вдруг понимаете, что президент США — всего лишь политик, вокруг которого бегают курьеры, «свои парни» и подхалимы, ищущие выгоды. Он может принимать глупые решения точно так же, как все остальные политики, если не больше. Главной тайной Белого дома была его заурядность — сборище посредственностей, вскормленных на допинге.

Вестибюль западного крыла напоминал приемную губернатора штата, причем не самого крупного. Справа от двери за столом сидел секретарь, по остальным трем углам были расставлены диваны и легкие кресла. Здесь прихорашивались правительственные чиновники, старые друзья президента, прибывшие бог знает откуда, лоббисты и потертые конгрессмены. Все ждали возможности встретиться с президентом и его ближайшими советниками. Стены были украшены старинными картинами. Ковбои, индейцы, пейзажи Дикого Запада, переправа Вашингтона через Делавэр. Основополагающие мифы американской самоидентификации. Добавьте к этому плевательницы и запах несвежих сигар, и вы почувствуете себя в Белом доме времен Линкольна.

Но представители разведслужб попадали в Белый дом не через главный вестибюль. Они обычно пользовались боковой дверью, выходящей на маленькую улочку, разделяющую западное крыло и старое здание Исполнительного управления. Чаще всего они приезжали сюда на машинах прямо из Лэнгли или шли пешком из принадлежащего им здания на Ф-стрит. Часто им приходилось спускаться в Оперативный центр и прочие напичканные электроникой бункеры под Белым домом. В этом плане посланники ЦРУ были частью иного Белого дома, не имеющего ни малейшего отношения к плевательницам и сигарам, появившегося после тысяча девятьсот сорок пятого года вместе с рождением мировой сверхдержавы. Они были людьми, входящими через заднюю дверь, и не шли ни в какое сравнение с политиканами и просителями, толпящимися в вестибюле западного крыла.

Фокс и Паппас прибыли на место почти в семь вечера. Директор, как всегда, был в накрахмаленной до хруста летней белой морской форме, сверкающей адмиральскими звездами и многоцветными орденскими колодками. В мундире он чувствовал себя комфортнее, подобно актеру в гриме, соответствующем его роли. Следом за ним шли Фокс и Паппас в темных деловых костюмах, первый — в идеально пошитом и хорошо сидящем, второй — в мешковатом и помятом.

Этим вечером к президенту на коктейль в Желтой гостиной были приглашены несколько конгрессменов и их жены. Говорили, что он терпеть не может такие светские мероприятия, но голоса этих политиков важны для него. Планировалось, что разведчики сначала проведут брифинг для Стюарта Эпплмена, советника по национальной безопасности, а затем, если последний сочтет необходимым, то позовут и президента.

Директор поднялся по лестнице на второй этаж, Фокс и Паппас последовали за ним. Все свернули по коридору налево, к кабинету Эпплмена. Их ожидал помощник советника национальной безопасности. Четверо посетителей едва уместились в приемной. Вскоре открылась дверь, и советник вышел из кабинета. Эпплмен выглядел неестественно моложаво для человека, который свыше тридцати лет только и делал, что пропускал через себя секреты государственной важности. Он был одет в опрятный, словно не подверженный течению времени костюм от «Брукс бразерс», мокасины с прорезью в язычке и сорочку с пристежным воротничком, таким же, что носил еще в частной школе.

— Мы можем поговорить об этом здесь? — спросил Эпплмен, показывая на дверь своего кабинета.

Сквозь окна струились последние лучи закатного августовского солнца. На стенах кабинета, окрашенных в молочно-белый цвет, висели морские пейзажи и, со всей неизбежностью, картины Дикого Запада. Эпплмен почтительно встал у дверей, ожидая, пока пришедшие войдут. Он всегда вел себя столь вежливо, даже тогда, когда президент небрежно обращался к нему по фамилии, как к слуге в доме.

— Возможно, лучше спуститься вниз. Вопрос несколько щекотливый, — ответил директор.

Они направились в Оперативный центр. Миновали большие двери, у которых круглосуточно, на всякий случай, стоял караул. Спуск по лестнице походил на своеобразный парад. Наконец все собрались за столом. Советник по национальной безопасности снял пиджак, хотя в помещении было прохладно, как в винном погребе. Остальные последовали его примеру.

— Иранцы возобновили разработку ядерного оружия. Они создают детонатор, — сказал директор.

Он был не из тех, кто любит ходить вокруг да около.

— Святой Толедо! — воскликнул Эпплмен. Всем было известно, что он не любит богохульств. — Вы уверены?

— У нас есть агент среди них. Похоже на то.

— Наконец-то! — ответил Эпплмен, еле заметно улыбнувшись.

Сложно было понять, что он имел в виду. То, что у них наконец-то появился человек в Иране, или то, что ему наконец-то рассказали о нем. Наверняка Фокс обо всем известил его, и не вчера.

— Парни, президент почти что рукой на вас махнул. А что значит «похоже на то»? Агент либо есть, либо его нет. Или я чего-то не понимаю?

Директор положил на стол свою сверкающую золотом флотскую фуражку. Тут он явно был не в своей тарелке. Затем обернулся к Паппасу.

— Гарри объяснит.

— Это человек из тех, кого мы называем виртуальными перебежчиками, — начал Паппас. — Он связался с нами через веб-сайт. Точно так же, как в прошлом советские отказники приходили в наши посольства, но на современный манер, соответственно компьютерной эре. Мы называем его «доктор Али», но не знаем, кто он. На основе информации, которую он прислал, можно сделать некоторые предположения, достаточно обоснованные, но в реальности мы его в глаза не видели. Впервые он вошел на сайт в июне. Мы ответили ему, но он замолчал, поэтому у нас возникли подозрения. Пару дней назад мы получили от него новое письмо с ценной информацией. Очень ценной. Так что, думаю, это хороший шанс.

— Расскажите подробнее об этой «ценной информации», пожалуйста, — попросил советник по национальной безопасности, наклоняясь через стол к разведчикам.

— Стюарт, позволь, — вклинился Фокс. — Давайте не будем усложнять. Наш источник в Тегеране прислал доказательства того, что иранцы делают бомбу. Не думают над этим, не копят материал, а делают. Они работают над генератором нейтронов. Точка. Это то, что мы искали, — очевидное свидетельство. Следующее будет, когда они проведут ядерные испытания.

Внезапно создалось ощущение, что из помещения мгновенно исчез воздух и все повисли в вакууме. Фокс пытался состроить мрачную мину, но на его лице все равно была еле заметная удовлетворенная улыбка. Все заметили, что он обратился к Эпплмену по имени. В Управлении ходили слухи, что у них личная дружба, а в политике они точно союзники.

— Ты уверен, Артур? — сказал советник по национальной безопасности, прерывая молчание. Кивнул в сторону Паппаса. — В смысле, если вы даже не знаете, кто он?

Эпплмен был человеком доверчивым, но не желал похоронить свою карьеру, если окажется, что разведчики ошиблись. Он насмотрелся на это в Ираке.

— Нам не нужно знать этого агента лично, Стюарт, — ответил Фокс.

— Почему?

— Потому что его информация — доказательство его честности. Он послал нам документы, доступ к которым может иметь лишь человек, работающий в ядерной программе. В первом были сведения о текущем этапе экспериментов по обогащению урана. Из него мы узнали две вещи. Во-первых, у иранцев наметился прогресс в деле получения высокообогащенного оружейного урана. Во-вторых, у них, возможно — возможно, — существует еще одно направление экспериментов, по производству плутония. Мы доложили об этом, но у нас не было доказательств. Сейчас он прислал другой документ. В нем описываются работы над генератором нейтронов, ведущиеся в Иране. Это подтверждает обе гипотезы, и с ураном, и с плутонием, но суть не в этом. Факт в том, Стюарт, что иранцы создают элементы ядерной бомбы. Там приближаются к заключительному этапу. Есть некоторые проблемы технического характера, но в будущем их решат. Время истекает. Вот в чем вопрос.

Советник по национальной безопасности спросил директора, согласен ли тот с техническими выкладками Фокса. Адмирал кивнул.

— Если Артур и его ребята из Комитета по нераспространению говорят, что это реальная информация, то я готов поднять якорь.

Гарри еле заметно вздрогнул от простоты выданных Фоксом формулировок и согласия, высказанного адмиралом. Как все просто. Очевидно. Он оглядел экраны и мониторы, стоящие вдоль стен. Эта комната предназначена для того, чтобы отсюда президент управлял страной во время войны. А на карту поставлено именно это.

Он прокашлялся. Фокс поежился в кресле, но Эпплмен внимательно посмотрел на него, готовый выслушать.

— Можно мне кое-что добавить? — спросил Гарри.

— Конечно же, — ответил советник.

— Нам надо проявить осторожность, сэр. Не хочу показаться трусом, но вынужден сказать вам об этом. Случай неоднозначный. Мы не знаем, откуда информатор, кто он. Вдобавок если мы правильно поняли смысл этих документов, то у иранцев есть проблемы, и они отнюдь не на пороге заключительного этапа. Вам, политикам, принимать серьезные решения, но я, как офицер разведки, считаю, что должен предоставить вам для этого больше информации. Вот и все, это просто предупредительный сигнал от старого оперативника, мягко говоря, не раз обжигавшегося на таких делах.

Эпплмен снял очки в черепаховой оправе и протер их шелковым галстуком, черным в оранжевую полоску. Он был выпускником Принстона, как и Фокс. Паппас всего лишь отучился в Бостоне, едва пролез на курсы резервистов и с трудом сдал выпускные. Надев очки, Эпплмен вытянул руку ладонью вперед, будто делая знак остановиться.

— Предупреждение понял и принял. Ценю. Но прежде чем мы будем говорить дальше, об этом должен узнать президент. Думаю, сейчас же.

Он помолчал, видимо что-то обдумывая.

— Президент не любит большой толпы, так что со мной будут двое из вас. На ваше усмотрение, — добавил он, поглядев на директора.

Тот кивнул Фоксу. В любом случае, по таким вопросам всегда докладывал именно он.

— Артур?

— Как скажете, сэр, — ответил Фокс, на мгновение расслабившись.


Президент еще находился в гостиной и должен был прийти минут через пятнадцать, после надлежащих извинений перед конгрессменами. Паппас отправился наверх, в приемную советника по национальной безопасности, чтобы подождать там остальных. Он провел здесь почти час, и в животе у него начало урчать. «Сходить бы в старое здание Исполнительного управления и перекусить в буфете», — подумал он, но решил дождаться возвращения шефа. Это его работа. Кроме того, ему хотелось узнать, что обсуждали в его отсутствие.

Было почти девять вечера, когда директор и Фокс показались в приемной. Фокса явно разочаровало, что Паппас до сих пор здесь, но глава ЦРУ был доволен этим. Он умен. Фокс извинился, сказав, что вернется в Управление один. У него назначен деловой ужин тут, в правительственном квартале, а после этого он вызовет машину из Лэнгли. Паппас закатил глаза. Фокс так предсказуем. Он пойдет ужинать со Стюартом Эпплменом. Почему бы не сказать об этом прямо, черт возьми?

— Едем домой, — велел директор.

Пока они не оказались в лимузине, он не сказал ни слова. Они покатили по аллее Джорджа Вашингтона в сторону Лэнгли. Внутри огромной машины царила давящая тишина.

— Ну и? — спросил Паппас, когда они миновали пару кварталов.

— Ну и… что? — переспросил глава ЦРУ.

— Ради всего святого, что же ответил президент?

— «Вот дьявол!» Или что-то в этом роде. Он велел готовиться к военному решению проблемы, на случай если иранцы вплотную подойдут к испытанию ядерной бомбы, и добавил, что надо добыть больше информации. Насчет этой нейтронной штуки, насчет плутония, насчет всей этой проклятой дряни. Я согласился. Действительно, мы знаем слишком мало.

Паппас улыбнулся. Услышанное успокоило его. Он всегда сомневался в том, насколько директор осознает все несовершенство картины событий, которая создается на базе разведывательной информации. А как президент принимает решения, Гарри вообще понятия не имел. Но на этот раз все прошло почти как надо.

— Должно быть, Артур разочаровался, — сказал он вслух. — Мне показалось, что он готов запустить крылатые ракеты сегодня же ночью. Если судить по его разговору с Эпплменом.

— Как ты можешь догадаться, он выдал президенту информацию в весьма жестком стиле. Но он не сказал ничего лишнего сверх того, что мы знаем, если ты об этом. Он был… адекватен.

Директор выглядел уставшим. На его плечах лежал груз всех тайн, с которыми ему приходилось сталкиваться в силу должности. Даже мундир его уже не выглядел таким накрахмаленным, как обычно. Паппас положил руку на плечо своему начальнику. Они не были друзьями, но сейчас шеф явно нуждался в дружеском сочувствии.

— Это опасно, — сказал Гарри.

— Без дураков.

— Что ты хочешь в этом деле от меня?

— Узнай больше об этом докторе Али. Кто он? Что ему известно? Что еще он может рассказать нам о программе? Сможем ли мы эффективно работать с ним? Хотя бы это для начала. В верхах планируют выжать его досуха. Встряхнуть клетку с крысами. С завтрашнего утра мы не имеем права на ошибку в этом деле. Ни на одну.

— Не все так просто, адмирал. У нас ничего нет на этого парня, и что-нибудь найти на него нелегко. У нас нет резидентуры в Тегеране, а посылать кого-то неофициально я не хочу. Если он попадется, у него не будет дипломатической неприкосновенности. Пара дней в тюрьме Эвин, и даже самый крутой сукин сын сломается. Тогда доктор Али окажется мертв, а мы не получим никакой информации.

Они по-прежнему ехали по аллее Джорджа Вашингтона. В небе светила полная луна, река искрилась серебром в ее свете. Выше по течению виднелась пара силуэтов лодок. Гарри оглядел широкий эстуарий реки. В последние годы здесь расплодилась новая рыба, змееголов. Эти рыбы были родом из Азии, и никто в точности не знал, как они сюда попали. Но сейчас они пожирали местных рыб. Сходная ситуация в ближневосточном отделе. Некоторые думают, что нужно запустить в реку другую, более крупную и агрессивную породу, чтобы она пожрала этих змееголовов. К этому все и идет.

— А какая альтернатива? — спросил директор. — Если посылать человека частным порядком слишком опасно, что тогда делать?

Гарри не ответил. Он обдумывал это несколько недель, еще до того, как пришло последнее письмо. Как связаться с перепуганным до смерти иранским компьютерным мальчиком, который настаивает на том, чтобы не выходить на контакт? Как протянуть руку в трясину Тегерана, города с населением почти в двенадцать миллионов, и выловить там нужного человека? Из Дубая этого не сделаешь, из Стамбула тоже, тем более — из Лэнгли. Надо быть там. Гарри требовалось решить эту головоломку, и ему была нужна помощь.

— Британцы, — сказал он после долгого раздумья. — Насколько я знаю, у Секретной разведывательной службы есть два человека в их посольстве в Тегеране. Может, нам окажут содействие. Не исключено, что там смогут найти кого-то, кто поможет нам общаться с доктором Али более продуктивно. В том случае, если мы наладим двухстороннюю связь с ним.

— Они сумеют сделать это без шума?

— Еще бы. Британцы — лучшие лжецы во всем мире. Кроме того, я лично знаком с Эдрианом Уинклером, новым начальником штаба британской разведки. Если я попрошу, он сделает все. Мы вместе были в Москве и Багдаде. Я могу отправиться к ним, доложить обстановку ему и его начальнику, и мы разработаем оперативный план. В полнейшей тайне.

Директор молчал, пока они не подъехали к воротам штаб-квартиры ЦРУ. Ему надо было обдумать слишком многое. Когда он вышел в отставку с военной службы и возглавил Управление, он был счастливым человеком. Адмирал пытался управлять ЦРУ как большой базой флота. Ходил в кафетерий с женой, играл в софтбол на День здоровья, лично вручал награды и объявлял назначения на высокие посты. Но со временем это закончилось. Теперь на его плечах лежал груз организации работы крупного и плохо функционирующего ведомства. Паппас понимал, что адмиралу это вовсе не по вкусу, впрочем, как и люди, с которыми приходится иметь дело. Он привык управлять кораблями, но ЦРУ — совсем другая песня.

— Давай, — ответил директор. — Лети в Лондон сразу же, как подготовишь все необходимое.

Паппас пообещал, что отправится в течение суток. Лимузин остановился, заехав в гараж. Директор направился к личному лифту, чтобы подняться на восьмой этаж, в свой кабинет. Но у Паппаса был еще один вопрос.

— Расскажешь об этом Фоксу? — спросил Гарри.

Директор красноречиво промолчал. Судя по всему, это означало «нет».

Глава 9

Лондон

Эдриану Уинклеру было впору позировать на рекламном плакате Секретной разведывательной службы, если бы эта самая секретная из всех подобных служб мира стала бы нуждаться в рекламе. Темноволосый, напористый, с еле заметным прищуром глаз. Он умел стрелять, прыгать с парашютом, говорить на редких языках и мрачно подшучивать. Уинклер работал щегольски, так, будто служба в разведке была естественным продолжением учебы в британской частной школе, — злые шутки и обман, отточенные до совершенства искусными умами. Проведя особенно удачную операцию, Уинклер мог сообщить о ней, будто сознаваясь в проказе приятелю-однокласснику. «Классная проделка!» Американцев пугало его поведение — язвительные замечания интеллектуала и полная неспособность терпеть некомпетентных людей. Но общественное положение Гарри Паппаса было столь далеко от слоя, в котором вращался Эдриан Уинклер, что он ни за что не опасался. Для него Эдриан был человеком, умеющим и любящим свое дело. За это он Гарри и нравился.

Паппас познакомился с ним давно, в прошлой жизни, когда оба они были молодыми разведчиками и служили в Москве. Тогда в ЦРУ в очередной раз поднялась паника насчет советской инфильтрации в его ряды, и жизнь в старом здании посольства США казалась такой же мрачной, как русская зима. Начальник резидентуры приказал своим беспокойным подчиненным не начинать новых операций, пока ситуация не прояснится, и Паппасу стало совершенно нечего делать. Чтобы убить время, его коллеги принялись крепко пить, флиртовать с чужими супругами и старались не сказать чего-нибудь лишнего, дабы не нарваться на неприятности. Паппасу это так надоело, что он временами просто катался в московском метро от «Киевской» до «Курской» и обратно, изводя следящих за ним сотрудников КГБ.

И тут появились Эдриан и Сьюзан Уинклер. Они прибыли в Москву из Финляндии на машине, а русской зимой эта поездка оказалась весьма нелегкой, учитывая, что путешествовали они с двумя малолетними дочерьми. Шоссе было обледенелым и скользким, дети плакали, а советская милиция вела себя недружелюбно. Они ехали целый день и ночь, подгоняемые метелью и восточным ветром. Устав от многих часов, проведенных за рулем, Эдриан принялся искать какое-нибудь место, чтобы свернуть с дороги и немного поспать. Наконец он нашел небольшой съезд с шоссе, и они остановились среди возвышающихся елей. Лес был таким густым и темным, что в нем можно было легко исчезнуть. Закрыв глаза, Уинклер провалился в забытье, пока его не разбудил плач одной из его девочек.

Тем не менее он хорошо запомнил это место. «Вот в чем соль», — подытожил он как-то вечером, рассказывая эту историю. Эдриан зафиксировал поворот у шоссе и на время забыл о нем, пока спустя пару месяцев не потребовалось тайное место для встречи. Секретной разведывательной службе понадобилось срочно эвакуировать своего агента, сотрудника КГБ. Его должны были вывезти через Финляндию, но прежде было необходимо найти укромное место на советской территории, где агент мог бы исчезнуть. Уинклер вспомнил тот поворот на шоссе практически с точностью до километра. Составили следующий план: русский перебежчик приезжает на машине в точку рандеву с одного направления, британский агент без официального прикрытия — с другого. Через некоторое время автомобиль уезжает с советским агентом, уже соответственно загримированным. Эта операция стала настоящей легендой среди сотрудников британской разведки. Тогда Уинклеру было двадцать девять.

Конечно, ему не следовало рассказывать Паппасу эту историю. Она должна была оставаться тайной. Британцы хотели, чтобы русские сочли агента погибшим. Но на тот момент Гарри и Эдриан уже покинули СССР и пили водку на конспиративной квартире в Стокгольме.

— Надо же кому-то доверять, — сказал тогда Уинклер.

— Он тебя хоть поблагодарил? — спросил Паппас.

— Кто, Олег? Шутишь? Он оказался полным идиотом, считал, что сам все это организовал. — Уинклер помолчал. — В этом-то и суть нашего дела. Мы работаем с самыми худшими в мире людьми. Если бы у них не было проблем, разве они стали бы разговаривать с нами? И знаешь что? С кем поведешься…


Когда Эдриан Уинклер прибыл в Москву, у них с Паппасом сразу нашлись темы для общения. Оба были молодыми отцами. Алексу тогда едва исполнилось четыре года, и он был маленьким непоседой, который никогда не мерз на улице, какой бы холодной ни была погода. Не то чтобы им было положено общаться семьями, но они жили поблизости, и Эдриан Уинклер отправил своих девочек учиться в американскую посольскую школу, поскольку посчитал, что преподаватель английской — скрытый садист. Их жены быстро нашли общий язык. Вот так они и подружились. Уинклер с удовольствием слушал рассказы Гарри о том, как тот тренировал контрас в Гондурасе. Он вообще любил слушать про винтовки, бомбы и прочие игрушки, которые так любят в военных подразделениях. Гарри же хотелось глубже постичь суть шпионажа, так что они стали учителями друг для друга.

Чтобы скоротать морозные московские ночи, они решили вместе смотреть кино. Старые фильмы с Кэри Грантом, французскую классику, Жана Ренуара и Франсуа Трюффо. Когда могли найти кассеты, то смотрели и «Монти Пайтона», и «Роки и Бульвинкля». Для Гарри это стало настоящим открытием. В Вустере он вырос на таких фильмах, как «Буч Кэссиди и Сандэнс Кид».

Уинклер блистал. Все в московской резидентуре считали, что ему везет в делах, правда, никто не мог точно сказать, в каких. Но ему завидовали, особенно его британские коллеги. Никто не любит людей, достигших успеха в столь молодые годы. Гарри тоже стал своего рода звездой. Сам директор Управления поблагодарил его после встречи в Гондурасе. Он любил людей, знающих, что такое месить грязь сапогами, и лично назначил Паппаса в московскую резидентуру, чтобы иметь там настоящего оперативника, а не примадонну из программы стажировки.

Гарри сделал именно то, что хотел от него старик. Он встряхнул московскую резидентуру до основания, так что там наконец-то снова принялись за настоящие операции. Разработал новую тактику действий, начиная с самых простых. Срыв слежки КГБ. Проверка радиоканалов. Подбор хороших мест для заброски контейнеров. Один раз ему даже довелось вместе с Эдрианом работать с агентом, которого британцы и американцы завербовали в Германии. Для человека, только что вернувшегося из джунглей Никарагуа, с настоящей войны, риск, связанный с вербовкой агентов в Москве, выглядел пустяковым.

Молодые офицеры подстраховывали друг друга. Конечно, не предполагалось, что они должны это делать, но ЦРУ и британская Секретная разведывательная служба были «кузенами», и получаемая ими информация рано или поздно попадала в одни и те же руки. «Вот и отлично», — подумали Гарри и Эдриан. Когда Паппасу приходилось уезжать на операцию, Уинклер приглядывал за Андреа и Алексом. В другой раз Гарри делал то же самое, присматривая за Сьюзан и девочками.

У Уинклера не было сына, и он по-отцовски относился к Алексу. Когда ему наконец пришлось покинуть Москву, Алекс звал британца не иначе как «дядя Эдриан». Каждый год Уинклер присылал ему подарки на Рождество, и это всегда были книги. Сначала приключенческие, такие как «Капитан Кураж» и «Горацио Хорнблауэр», а потом — документальные истории о настоящих войнах. Это было все, что интересовало Алекса помимо спорта.


Когда Алекс погиб, Паппас и Уинклер были там же, в Ираке. Они возглавляли резидентуры разведок, в которых продолжали работать. Горе стало общим. Они воочию наблюдали, как развивается эта катастрофа, основанная на ужаснейших ошибках, лихорадочно пытались сделать хоть что-нибудь, чтобы остановить это, и не смогли. Но в день гибели Алекса эта проблема перестала быть вопросом государственной политики. Услышав страшную новость, Паппас отправился в полуразрушенное здание, в котором сидели Уинклер и его сотрудники, поблизости от дворца, где размещалась резидентура ЦРУ. Там он разрыдался. «Это я виноват, я…» — только и мог повторять он.

Уинклер молча сидел рядом. Ему не было дано испытать подобной трагедии. Он отвез Паппаса в международный аэропорт Багдада и посадил на самолет, отправив домой, к Андреа. Ему никогда еще не доводилось видеть человека, настолько убитого горем. Спустя несколько дней, когда тело Алекса привезли в Дувр, Уинклер прилетел в Вашингтон, чтобы опустить гроб в землю. С этого дня для друзей изменилось все.


Паппас встретился с Уинклером в стерильной штаб-квартире Секретной разведывательной службы на Воксхолл-кросс, у набережной Принца Альберта, на южном берегу Темзы. Уинклер стал большой шишкой — начальником штаба. Возможно, это была последняя ступень на пути к должности главы ведомства. Паппас поднялся на лифте на последний этаж, где находился кабинет Уинклера, следом по коридору за кабинетом сэра Дэвида Пламба, царственного рыцаря, носителя известной во всем мире монограммы «С».[7] В коридоре стояли внимательные молодые люди в пестрых рубашках в полоску, которые сразу же заметили появление американского посетителя.

Уинклер проводил Паппаса к себе в кабинет и закрыл дверь. Стены были украшены африканскими масками и копьями, что могло бы показаться странным, не знай Паппас, что Уинклер родился и вырос в Уганде. Он жил на ферме в буше до тех пор, пока не погиб его отец. Родственники устроили его в частную школу Регби, а потом он получил стипендию в колледже Тела Христова в Кембридже. Университетские педагоги обратили внимание на его умение бегло изъясняться на нигерийских и конголезских диалектах, бытующих в Уганде, а в те времена преподаватели нередко выступали в роли вербовщиков СРС. Кроме того, было очевидно, что это молодой человек, в жизни которого катастрофически не хватает отцовской фигуры. Так что он был готовым кандидатом в сотрудники.

Из кабинета Уинклера открывался вид на Темзу, вокзал Виктории, Пимлико, Вестминстерское аббатство и Парламент. Указав Паппасу на диван, Уинклер пододвинул стул и сел. Шеренга зданий Уайтхолла, здешний правительственный квартал, виднелась позади стоящих на набережной зданий в миле отсюда.

— Выглядишь так, будто тебя переехал грузовик, — сказал Уинклер.

Это было правдой. У гостя набрякли мешки под глазами, а кожа его была нездорово бледной.

— Целую ночь в самолете. Думал, смогу напиться и заснуть, но не получилось, — ответил Паппас.

Он слишком устал, чтобы просто болтать, да и не хотел оставлять пауз в беседе, чтобы воспоминания об Алексе не придавили его с новой силой.

— Сделай мне одолжение, Эдриан. Я надеялся на серьезный разговор, поэтому и прилетел лично.

— Я всегда готов к серьезному разговору с тобой, Гарри. Это стало одним из моих правил. В чем дело?

— Иран.

— Отлично. Тема недели. Иран, почему бы и нет?

Гарри запрокинул голову, словно заново изучая своего старого друга, а потом подмигнул.

— Только между нами. И Пламбом, естественно. Больше никто не должен знать, пока мы не дадим на это разрешения. Это приемлемо?

— Нет. А у меня есть выбор?

— Ни малейшего. Если дело получит огласку, я лично позабочусь о том, чтобы ты до конца дней своих не получил ни одного секрета из рук Дяди Сэма.

— О боже! Звучит угрожающе. Итак, Иран. Чем мы можем помочь?

— Сколько у вас людей в тегеранском посольстве?

— Один.

— Я думал, двое.

— Нам только что пришлось отозвать одного из них. У его жены внематочная беременность, женщина едва не умерла. Он скис и попросился домой. Боюсь, его дни на службе сочтены. Жалко. Он очень хорошо знает языки.

— А неофициалы?

— Пара путешественников, как и у тебя, не более того.

— Твой человек, который остался в Тегеране, может вести операции?

— Ну, это зависит от того, о чем его попросят, — ответил Уинклер, застенчиво глядя на друга. — У тебя клюнуло что-то крупное? Ты же везунчик. И тебе нужна наша помощь, чтобы работать с ним?

— Что-то вроде. Но все куда сложнее, — ответил Паппас и снова замолчал.

— Боже, Гарри! Ну! Даже мои дочки не такие скрытные, как ты!

— Ладно. Это тот случай, о котором я писал тебе пару недель назад. У нас есть иранский перебежчик. Все бы ничего, только он виртуальный, связывается с нами через веб-сайт. Мы до сих пор не знаем, кто он, но у него есть доступ к весьма важной информации. Или, правильнее сказать, скорее всего есть. Мы называем его «доктор Али», но на самом деле понятия не имеем, как его зовут.

— Где он работает?

— Мы не знаем точно, но догадываемся. Сам понимаешь, есть повод для того, чтобы я вылетел к тебе в двадцать четыре часа.

— Военный аспект ядерной программы. Там снова взялись за него.

— Так точно.

— Мелкие скоты. Что ж, мы знали, что так оно и будет. Понятно, что его никогда не прекращали. Честно говоря, вы были слишком доверчивы.

Уинклер медленно откинулся на спинку стула, осознавая услышанное. Его глаза заблестели еще ярче.

— Теперь у вас есть человек. Поздравляю! Он тот, за кого себя выдает?

— Думаю, да. По крайней мере, так сказал Артур Фокс.

Уинклер скривился, будто ему попалась тухлая устрица.

— Не нравится мне этот парень, Гарри. Выставочный жеребец.

— Мне будешь рассказывать. Но он докладывает лично президенту. Он единственный, кто информирует Белый дом насчет нашего контакта в Иране. Заболтал всех так, что некоторые готовы сбросить бомбы на Натанз[8] хоть завтра.

— Там настолько свихнулись?

— Еще не совсем. Поэтому я и приехал. Директор хочет, чтобы я работал с нашим парнем как с реальным агентом и выжал из него все, что он знает. Но для этого надо хотя бы найти его. У нас нет базы на их территории, и это следующая причина, почему я здесь. Как я сказал с самого начала, мне нужна твоя помощь.

— Замечательно, — ответил Уинклер. — Вы, американцы, так нравитесь нам, когда становитесь уязвимыми и нуждающимися. Это заставляет вас проявлять женственную сторону человеческой природы.

— Чтоб тебе, Эдриан. Будем считать, что ты согласился.


Достав карту Тегерана, они развернули ее на столе в кабинете Уинклера. Им не доводилось бывать там, но оба просмотрели столько спутниковых снимков города, что, казалось, запомнили все. Уинклер ткнул пальцем в середину карты, чуть ниже крупного перекрестка, обозначенного как площадь Фирдоуси.

— Вот тут наше посольство, на проспекте Джомхури-э-Ислами. Отсюда мы прослушиваем радиопереговоры и можем сами вести передачи. У вашего парня есть устройство связи?

— Нет. Говорю тебе, мы ни разу не виделись. Он — просто адрес электронной почты. Но, судя по информации из его писем, можно предположить, что он работает в одной из исследовательских лабораторий по ядерной программе. Например, вот в этой, крупной, на севере Тегерана, или в одной из вспомогательных, действующих под прикрытием частных фирм.

Уинклер передвинул палец в верхнюю часть карты, к небольшой точке у края хребта Эльбурс, рядом с бывшим туберкулезным санаторием, где ныне располагался один из крупнейших в городе центров по лечению больных СПИДом.

— Вот тут мишень для Фокса и его друзей, — сказал он. — Дай им волю, они просто бросят туда бомбы. Убьют всех, включая твоего паренька.

— У тебя там никого нет?

— Нет. Я говорю это тебе всякий раз, как ты спрашиваешь.

— Знаю, но вынужден спросить снова. И на этот раз — всерьез. У тебя там действительно никого нет?

Уинклер улыбнулся и подмигнул старому другу. Надо же кому-то доверять.

— Есть один. Ученый, бывает там время от времени, в качестве приглашенного специалиста по определенным разделам физики. Пропуска у него нет, ему каждый раз выписывают разовый. Но парень имеет право носить с собой датчики радиации и кое-какую аппаратуру.

— Он может там что-нибудь оставить? Ближнего радиуса действия?

— Иголочку с микрофоном в диване? Нет. Он слишком сильно боится. И мы стараемся не давить на него.

— Как его завербовали?

— Мы завербовали его пять лет назад, когда он получал докторскую степень в Утрехтском университете. В Голландии он был для нас подходящей добычей, но когда он возвратился, ему устроили такую проверку, что он прервал связь. Так делают со всеми, кто учился за границей. Мы заранее предупреждали его, но он все равно перепугался. Пожалуй, для нас это был полезный опыт. Что может быть безопаснее, чем совсем не выходить на контакт? Мы следили за ним при содействии иранцев, друзей его семьи, и когда узнали, что он занялся секретной работой, о которой не принято говорить вслух, мы подумали: «Готово!» Встретили его прямо на улице, посреди этого проклятого Тегерана. У нас есть рычаги давления на него, и он знает об этом.

— Молодцы. Неудивительно, что вы не рассказали нам.

— Он изучал физику, распространение рентгеновских лучей в плазменных средах, и это заинтересовало нас, поскольку это ключевой момент в технологии создания водородной бомбы.

— Вот черт. Над этим там тоже работают?

— Неясно. Пробуют, если верить нашему парнишке. Он не из «стражей революции», так что ему не доверяют по-настоящему. Но ведь это долгая песня. Мы работаем с ним осторожно, так, чтобы не перепугать его и не засветить. Полгода мы хотели встретиться с ним в Дубае, чтобы передать новое устройство связи и провести определенный тренинг, но он сказал, что это не получится. В следующий раз попытаемся вытащить его в Катар, но он боится, что его вообще сделают невыездным. С другой стороны, это тоже хороший знак.

— Как его зовут? — спросил Паппас.

— Да пошел ты! Я тебя люблю, Гарри, но не настолько.


— Нам нужна «крапленая карта», — предложил Эдриан. — Что-нибудь такое, что можно передать вашему Али, чтобы наш Али мог это заметить. Понимаешь?

Они разговаривали еще больше часа, пытаясь собрать воедино кусочки головоломки под названием «план операции». Гарри снова принялся рассказывать все то, что сообщил Эдриану после первого появления ВП, а затем изложил последующие события. Уинклер слушал его, но не слишком внимательно. В его глазах светилось нетерпение — ему хотелось скорее приступить к делу. Тогда он и предложил использовать «крапленую карту».

— Какого рода «крапленая карта»? — спросил Гарри.

— То, что заставит твоего парня оставить следы, которые заметит наш агент. Скажем, вы поручите ему поискать что-нибудь такое, о чем знает наш человек, из той области, в которой он консультирует сотрудников секретного проекта.

— Значит, физика, распространение рентгеновских лучей…

— Хотя бы. Мой человек услышит об этом. Мы скажем ему, что надо следить за информацией по этой теме, и он сможет выяснить, кто сделал запрос. Логично?

— Ты доверяешь своему Али? В смысле, давай начистоту: твой парень может быть под колпаком, а я бы не хотел подставлять своего.

— Нет, не под колпаком. Он честен, как архиепископ Кентерберийский. Даже честнее! Просто испуганный мальчишка. Но обещаю, что мы будем осторожны. Мы дадим пару других запросов, чтобы он не подумал, что мы играем не по правилам. Не беспокойся, Гарри.

— Предпочитаю беспокоиться. Это меня развлекает.

Он снова посмотрел в окно. Колесо обозрения «Лондон ай» в нескольких милях ниже по течению Темзы еле заметно вращалось. «Вот бы все в мире происходило так же медленно», — подумал Паппас.

— Насколько быстро вы можете связаться с вашим агентом? — спросил он.

— Лично?

— Да. Не думаю, что это сообщения того рода, что вы могли бы отправить ему по почте.

— Месяц-два. Если организовывать встречу за пределами Ирана, при определенном везении… Возможно, его еще выпускают за границу, но нужно сделать все аккуратно, чтобы не вляпаться.

— Слишком долго. Надо действовать немедленно.

— Думаю, мы можем устроить экстренную встречу в Тегеране. У нас есть незасвеченные конспиративные квартиры. По крайней мере, так считает наш резидент. Но я бы очень не хотел делать этого. Если мы подставим нашего парня, то останемся вообще ни с чем.

— Надо, брат. Если это сработает, мы влезем к ним в дом.

— Это должна быть встреча лицом к лицу?

Гарри кивнул.

— Единственный работоспособный детектор лжи — прямой взгляд, глаза в глаза. А нам это необходимо. Иначе бы я не просил.

— Мне надо поговорить с шефом, — сдержанно ответил Эдриан.

— Он сделает все, что ты скажешь.

— Не лезь ко мне в тарелку, Гарри. Мне не нужны неожиданности.

— Это значит «да»?

Уинклер кивнул.

— Это долгое дело, но, подозреваю, лучшее, на что мы можем рассчитывать. Если ты не выяснишь, кто твой Али, он бесполезен. А если иранцы действительно делают Большую игрушку, надо выходить на связь сейчас. Более того, вчера. Итак, какое задание мы дадим моему парню? Так, чтобы твой человек смог узнать об этом.

— Мне надо поговорить с Фоксом. Эти детали мне придется обсудить с ним.

— Не нравится мне этот Артур Фокс.

— Придется потерпеть, Эдриан.

— Попытаюсь. Сам понимаешь, мне надо доложить шефу.

— Естественно. Я же обещал, что с этим вопросов не будет.

— Также придется посвятить в дело нашего резидента в Тегеране, работающего там в одиночку. Он скажет нашему агенту, что искать. Хороший малый. Молодой, но сообразительный.

— Понимаю. Только не объясняй ему в деталях, зачем это.

— Что будем делать, когда твой парень проявится? Встречаться? Мы можем вывезти его из страны?

— Пока не знаю. Но я заметил, что, говоря о проведении этой операции, ты сказал «мы».

— Черт подери! Конечно. На переправе коней не меняют, старина. Вместе начинаем — вместе и закончим. Я прав?


Еще не было и полудня, когда дверь в кабинет Уинклера открылась. Сэр Дэвид Пламб решительно вошел внутрь, не постучавшись. Он был начальником Уинклера и главой всего ведомства. Крепко сбитый мужчина шестидесяти с небольшим лет, с редеющими седыми волосами и проступающими на носу и щеках тонкими красными линиями сосудов, что выдавало долгие годы работы, требующей срочных встреч среди ночи с распитием красного вина, портвейна или чего-то еще, подходящего по ситуации. Он бы вполне сошел за высокопоставленного сотрудника Уайтхолла, если бы не веселый огонек в глазах. Поглядев на разложенную на столе карту Тегерана, Пламб понимающе кивнул.

— Слышал, что вы приедете, Гарри. Я хотел бы пригласить вас обоих на ланч, нам надо кое-что обсудить. Куда пойдем?

— Куда угодно, только не в «Трэвелерз клаб», — ответил Паппас.

Это заведение было хорошо известно обилием клиентов из числа сотрудников Секретной разведывательной службы и плохой кухней.

— Я зарекся ходить в «Трэвелерз». Нынче там, похоже, все работают на «Дейли телеграф». Вплоть до швейцара. Давайте отправимся в «Риц».

Гарри улыбнулся. Он знал, что это любимое место сэра Дэвида Пламба. Сказочно дорогое, такое, что даже принцы из Саудовской Аравии задумались бы, по карману ли им это.

Сэр Дэвид вернулся в свой кабинет, чтобы взять зонтик и вызвать водителя.

«Хорошо, — подумал Гарри, — осталась еще пара слов для Уинклера, которые лучше сказать наедине».

— Возможно, это прозвучит неожиданно, но у меня странное предчувствие относительно этого дела, — начал он. — Мне не нравится, куда оно может нас привести.

Уинклер нахмурился.

— В смысле? Мне оно кажется вполне приятным. Ты нам не веришь?

— Нет-нет, дело не в этом. Вам-то я верю, — ответил Гарри. — Слишком велики ставки.

Он заговорил тише.

— Мы даем агентам задание: подробнее выяснить планы иранцев по изготовлению ядерной бомбы. Допустим, они дадут нам эту информацию. И что тогда? Все слишком сильно связано. Как мы сможем решить проблему, не начиная новой войны?

Уинклер горделиво улыбнулся. Сейчас он походил на того Эдриана, которого Паппас помнил по работе в Москве. Золотой мальчик, восходящая звезда СРС.

— Есть множество разных способов, Гарри. Не позволяй торопить тебя. Все по очереди. И не давай этим озабоченным подталкивать тебя к неправильным решениям. Это стало традиционной болезнью американцев. Не поддавайся ей, старина. Ты последний нормальный американец из тех, кого я знаю.

Они направились к лифту. Пламб вышел из своего кабинета. Он был метрах в пятнадцати позади них.

— Один момент, Гарри, — прошептал Уинклер.

— Да?

— Махмуд Азади.

— Кто это?

— Наш агент в Тегеране.

Глава 10

Лондон

Метрдотель в «Рице» зарезервировал за ними любимый столик сэра Дэвида, в дальнем углу зала, у окон, выходящих на Грин-парк. Вряд ли это можно было назвать надежным местом для конфиденциальных переговоров, но, похоже, Пламба это не слишком беспокоило. Он действовал так, будто находился в некоей собственной реальности — доверял тем, кого считал заслуживающим этого, и игнорировал всех остальных. В этом плане Секретная разведывательная служба не слишком изменилась с прошлых лет, когда сам факт того, что ты учился с человеком в одной частной школе или встречался с его сестрой в Оксфорде, служил достаточным доказательством его надежности.

Лето шло к концу, но деревья и газоны Грин-парка были все такого же сочного зеленого цвета, как и в июне, оправдывая название парка.[9] Сквозь листья едва виднелся Букингемский дворец в полумиле отсюда. Пейзаж, достойный викторианской Англии. Британская империя зародилась и умерла, а теперь будто вернулась в новом, неожиданном качестве. «Младшие народы» прошлого, индусы, арабы и китайцы, вернулись в Британию, чтобы прожигать здесь неожиданно обрушившиеся на них богатства. Годы серости остались в прошлом. Лондон был ярок и свеж, как зелень в его парках. Британцы лучше справились с адаптацией к постимперской эпохе, чем американцы. Они со многим справлялись лучше.


Ланч был хорош. Приятная еда и вино, приправленные изысканными разговорами о делах их ведомств. Впрочем, было очевидно, что у Пламба есть более серьезный повод для беседы с американцем, нежели просто желание посидеть с ним за ланчем.

— Мы беспокоимся за вас, — сказал сэр Дэвид.

Он только что доел камбалу по-дуврски, допил второй фужер «Пулиньи-Монраше» и ожидал, когда ему подадут сыр.

— Не за вас лично и даже не за Управление в целом, — продолжил он. — Хотя иногда создается впечатление, что вы сбились со следа. Нет, мы беспокоимся за ваше правительство. Оно стало, образно говоря, невезучим и напоминает нам потерявший устойчивость гироскоп, который начинает раскачиваться все больше и больше. Одиннадцатое сентября. Ладно, не повезло. Соберись, реши проблему. Ирак. Полный беспорядок, ужасный, я бы сказал. Впрочем, подобное в порядке вещей. Ошибки случаются. Затем их исправляют, и все приходит в норму. Но этот естественный процесс восстановления в вашей прекрасной стране, похоже, не происходит. Не станем говорить о вашем прошлом правительстве, которое было одним сплошным разочарованием. Но похоже, нынешнее не лучше. Возможно, и следующее окажется таким же. Вот что беспокоит нас всех, вплоть до премьер-министра. Он просто не знает, что ему делать.

Паппас молчал, глядя на оставшиеся от отбивной из баранины кости в тарелке.

Сэр Дэвид посмотрел ему прямо в глаза, поверх очков.

— Я не слишком преувеличиваю?

— Нет, — ответил Гарри. — Дело плохо. Я не могу винить власть в том, что произошло в Ираке. Все мы можем ошибаться. Но надо было предвидеть, что так случится. Нам не следовало туда…

Он умолк.

Повисла неловкая пауза. Паппас отвернулся, пытаясь собраться с силами.

— Гарри потерял сына в Ираке, — сказал Уинклер.

— Да, я слышал об этом. Глубоко сочувствую, Гарри. Простите. Для вас эта тема сугубо личная. Давайте сменим ее на более приятную.

Паппас покачал головой.

— Мы в полнейшем расстройстве, Дэвид. Это так. И нам надо обсуждать это, а мне больше, чем остальным. Просто я не знаю, что сказать в ответ.

— Насколько я понял, вы и Эдриан говорили насчет Ирана?

— Мы начинаем совместную операцию. Эдриан расскажет вам подробности, возможно, где-то, где не так… шумно.

— Что ж, я весьма рад, что мы можем помочь вам. Мы привыкли играть эту роль. Мы — рыба-лоцман, которая избавляет большую акулу от бактерий. И время от времени делает кое-что еще.

— Давайте не будем, Дэвид. У вас есть резидентура в Тегеране, а у нас — нет. И, судя по тому, что мне рассказал Эдриан, вы там без дела не сидите.

— Примерно так. Но сами понимаете, Иран и меня беспокоит больше всего. Это то место, где ваши ошибки могут иметь особенно тяжелые последствия. Конечно, там полнейший хаос, но ведь это их проблема? Все чертовски сложно. Посмотрим на все с нашей точки зрения. Саддама нет, иракская армия уничтожена. Тогда в чем, собственно, вопрос? Конечно, все сделано не идеально, точнее говоря, несколько неряшливо. Но это поправимо.

Пламб отпил вина и продолжил тише:

— В то же время Иран — совсем другое дело, сами понимаете. Вы начали войну с Ираком, Гарри, и уйдет лет тридцать, чтобы устранить последствия. В Доме номер десять[10] нервничают. Там перепуганы, если быть точным. Вы же не собираетесь воевать с Ираном?

Паппас не нашелся что ответить на такой вопрос.

— Не знаю, — наконец сказал он. — Надеюсь, что нет, впрочем, я не уверен. Белый дом, как вы сказали, раскачивается. И трудно предположить, куда его качнет завтра.

Принесли блюдо с сыром. Сэр Дэвид заказал четыре разных сорта, которые разложили на тарелке в порядке усиления остроты. Сначала зрелый камамбер, потом шевр, посыпанный перцем, потом — острый ирландский чеддер, и под конец толстенький клинышек стилтона. Лицо Пламба на мгновение приняло удовлетворенное выражение и смягчилось, но затем он снова нахмурился.

— Знаете ли, Гарри, мы не можем себе позволить, чтобы Америка ошиблась еще раз. Это нам чертовски дорого обойдется. Мы движемся в кильватере вашей политики, как послушный младший брат, помогая вам собирать осколки, когда что-то идет не так. Но я не знаю, сколь долго мы сможем и далее поступать так же. Как вы сами понимаете, эти «особые взаимоотношения» не идут на пользу нашему здоровью.

Замолчав, Пламб отщипнул кусочек запотевшего камамбера, лежащего на его тарелке. Потом шевра. И чеддера. Паппас продолжал раздумывать, что сказать в ответ.

— Там создают бомбу, — наконец сказал он. — Эта информация вышла за пределы Ирана. Они работают над детонатором. Вот что я обсуждал с Эдрианом, и именно поэтому я здесь.

— Да, да, слышал об этом, — ответил сэр Дэвид. — Директор звонил мне вчера вечером. Даже если это правда, можно нескромный вопрос? Ну и что? Сейчас все хотят обзавестись бомбой, но мы же не объявляем им войну, чтобы предотвратить это? Китайцы, индусы, пакистанцы, даже Северная Корея, прости господи. У всех есть бомба, и, mirabile dictu,[11] никто из них, похоже, не собирается применять ее. И лишь в случае Ирана люди из Белого дома думают, что может понадобиться военное решение проблемы. По крайней мере, так говорят нам наши, извините за выражение, шпионы. Но вы — человек, которому я безоговорочно доверяю, опытный, многое повидавший. Поэтому я спрашиваю лично вас: Америка опять собирается воевать? Для нас это достаточно важный вопрос.

Гарри покачал головой. Сам факт этого разговора заставлял его чувствовать себя неуютно. Британцы сделают все, чтобы ты забыл, что они — граждане другой страны. Накормят бараньей отбивной, напоят изысканным вином, угостят пудингом. «Не будете ли столь любезны выдать самые сокровенные тайны своим милым и невинным кузенам?»

— Не могу ответить, поскольку не знаю, — сказал Гарри. — В окружении президента имеется группа людей, жаждущих конфронтации с Ираном, впрочем, существуют и другие фракции, которые этого не желают. Конгресс устал от войны, но там прислушиваются к мнению Израиля, а евреи снова и снова повторяют, что надо нанести удар по Ирану, пока не поздно. И есть сам президент, измученный настолько, что непонятно, как он вообще держится на ногах. Если вы мне скажете, как сложить воедино эту головоломку, я отвечу, будем ли мы воевать с Ираном.

Сэр Дэвид доел сыры и почти допил «Жевре-Шамбертен», которое заказал Гарри и Эдриану к бараньим отбивным. Зал пустел, но глава британской разведки никуда не спешил. Он поглядел на зелень парка, потом снова обернулся к Паппасу, озорно прищурившись. Ловкач с детства, сэр Дэвид всегда добивался своего особыми, только ему известными способами.

— Время, — сказал он. — В этом корень проблемы?

— Не понимаю, — ответил Гарри.

— У меня был знакомый профессор экономики в Кембридже. Итальянец, Пьетро Как-там-его. Он был уже немолод, когда я познакомился с ним. Он посвятил свою жизнь, вернее, впустую потратил ее, как считало большинство окружающих, на доказательство правильности Трудовой теории стоимости, созданной Рикардо. Что за чушь! Экономист, умерший два столетия назад, создал доктрину, которая не в почете у всех здравомыслящих людей. Бог с ним. Но для этого чудака, Пьетро, это стало делом его жизни, что увенчалось монографией «Производство предметов потребления ради потребления». Представьте себе, он построил экономическую модель, в которой капиталом являлся труд. Вложенный труд. Вот в чем была суть его теории. Ценность продуктов труда состоит во времени, затраченном на их производство. Сорвите несколько гроздей винограда, пусть даже в Помероле. Они почти ничего не стоят. Но выжмите из них сок, дайте забродить, разлейте по бутылкам и положите их в погреб хотя бы на пару лет. Бог мой, вы же сделали капиталовложение. Понимаете, о чем я? Время — деньги.

Гарри начал подумывать, не переборщил ли глава разведки с винами, и тут Пламб внезапно наклонился к нему и взял за руку.

— Не делайте ошибки, Гарри, считая, что время на исходе. Это отнюдь не так. Иранцам еще далеко до того, чтобы взорвать бомбу. Они пока не построили реактор на тяжелой воде, значит, у них нет плутония. У них нет и работоспособного детонатора. О да, я знаю о поднявшейся панике, но она необоснованна. У нас куда больше времени, чем считают ваши торопливые друзья из Белого дома, возможно, даже больше, чем вы сами предполагаете. Истинная мудрость заключается в том, чтобы избегать спешки, не думать, что вам не хватит времени. Это не так, уверяю вас.

Гарри ошеломил напор Пламба и его уверенность в своих словах.

— Вы говорите это не тому человеку, сэр Дэвид. Я кадровый разведчик, начальник отдела в ЦРУ. Я не занимаюсь политикой и не имею большого веса среди людей, которые принимают решения. Если вы хотите урегулировать вопрос о том, начнет ли Америка войну, то обратились не по адресу.

Пламб снял с колен салфетку, аккуратно сложил ее и положил на стол. Отодвинул стул, собираясь встать. Эдриан Уинклер последовал его примеру.

— Я вовсе не уверен в этом, Гарри, — сказал Пламб. — Скорее, я думаю, что вы и есть тот человек. Просто вы пока не знаете об этом.

Глава 11

Дамаск, Тегеран

Безумец отправился на выходные в Дамаск. Никто не посмел спросить его, зачем он это делает, впрочем, в любом случае он не ответил бы. На самом деле он просто устал. Аль-Маджнун заказал в управлении делами президента небольшой самолет для частного рейса и в одиночестве полетел из Мехр-Абада в Аль-Маззах, военный аэропорт в окрестностях Дамаска. Он прибыл тайно, без паспорта, визы и каких-либо других следов.

Его отвезли в новый отель «Фор сизонс» на черном седане. Номер был забронирован на имя господина Наваза. Персоналу отеля объяснили, что он — пакистанский бизнесмен, работающий в Иране по делам деликатного свойства. Сопровождающий его телохранитель шепнул пару слов администратору, и гостя поселили в номере президентского класса на верхнем этаже. Процедура регистрации и прочие обычные формальности были опущены.

Наконец Аль-Маджнун уселся на балконе и закурил кальян с опиумом. Посмотрел на старые гробницы. В ходе лихорадочных строительных работ, кипящих по всему Дамаску, их оставили в целости. Краны нависали над каменными криптами и коридорами, усеивающими священную землю кладбища. Сильно затянувшись, он выдохнул и снова посмотрел на них. На этот раз его глазам предстали джинны, нерешительно повисшие над гробницами. Их покой был нарушен. Светящиеся призраки покачивались из стороны в сторону. Ему показалось или он слышит их рыдания? Нет, он еще не настолько накурился. Ничего, положит в кальян еще один мягкий комок опиума и тогда услышит их разговоры.

Хорошо быть в арабском городе. Это было главным для Безумца. Он араб, а не перс. Ритуалы и традиции принявшей его страны были чужды ему. Даже религия. Иранские шииты слишком шумны и эмоциональны. Паломники рыдают при одном упоминании имени Хусейна, истерически потрясают цепями в день Ашура.[12] Больше похоже на матчи по рестлингу, которые он видел по спутниковому телевидению, чем на настоящую веру. Где же аскетизм и чистота пустынничества? Эти персы — городские люди, с руками в перчатках. Как же смогут они прикоснуться ими к Богу? Их культура слишком замкнута на самое себя, так, будто все слушают на ночь одни и те же сказки и уже помнят их наизусть. Для Аль-Маджнуна же каждая страница жизни — будто открытая заново, собственными руками.


У «господина Наваза» в Дамаске были назначены встречи. С ним приходили повидаться серьезные люди, приносили письма от других серьезных людей. Он тоже отправлял посланников, а иногда и сам ездил на переговоры, с вооруженной охраной и в машине с темными стеклами, которые были непроницаемы даже для сирийской разведки «Мухабарат». Ему надо было тщательно выбирать, куда и к кому ехать. Конечно, израильтяне убили бы его не задумываясь, если бы знали, что он жив и путешествует поблизости от их страны, да и американцы тоже. Некоторые высокопоставленные сирийские разведчики также могли желать его смерти, как и палестинцы из ФАТХа, и саудовские «Неджди», и офицеры из Дубая. Он убил их людей, или, по крайней мере, так считалось, поэтому желание мести было естественным. Но главной его защитой было то, что он не существовал. Официально весь мир признал, что он давно мертв, убит евреями двадцать пять лет назад, а ведь израильтяне никогда не ошибаются. Ходили разные слухи, но в этом мире тайн всегда так бывает. Так что год за годом он оставался в живых, и чем дольше это продолжалось, тем сильнее среди считаного числа людей, знающих правду, становился миф о его неуязвимости.

Сила не в том, что́ ты делаешь, а в том, что́ тебе приписывают. В этом была основа могущества Аль-Маджнуна. Люди, работающие с ним в Тегеране, всерьез считали его безумцем. Некоторые думали, что если он посмотрит на кого-то искоса, то человек может умереть. Когда он входил в кабинет какого-нибудь из министров, перед ним расступались, давая дорогу. Если снимал темные очки — избегали его взгляда. Все боялись его.

Поэтому все делали то, что он пожелает. Или то, как они думали, он пожелал. Называли его генералом, эмиром, пытались угодить из страха. Некоторые иранские разведчики из тех, кто видел фильм «Криминальное чтиво», называли его «Мистер Вольф», поскольку считали, что он в чем-то похож на персонажа, сыгранного Харви Кейтелем. Человек, который подчищает то, что испортили другие. Но вне круга приближенных Вождя о нем практически ничего не знали, за исключением того, что самое благоразумное — выполнить то, о чем он попросит. Внутри же этого круга, более всего походящего на «черный ящик», было очень трудно понять, что сделал или подумал тот или иной человек. Так жил Аль-Маджнун, добиваясь успеха лишь силой собственной репутации.


Он провел в Дамаске всего один день. Во-первых, кончился опиум. Во-вторых, он получил нужный ему допинг, снова пожив среди арабов. Кто-то прислал ему в «Фор сизонс» прекрасную светловолосую девушку родом из Минска, лет двадцати, не старше, с внешностью фотомодели. Он велел ей, чтобы она разделась и легла на кровать, потом дал колоду карт, сказал, чтобы она раскладывала пасьянс, и стал наблюдать за ней. Девушка подумала, что от нее требуется что-нибудь эротическое, и коснулась своего тела, демонстративно застонав. Но ему не хотелось ничего. Просто смотреть, как она раскладывает карты. Следующим утром он вылетел самолетом в Тегеран.

* * *

Вернувшись в Иран, Аль-Маджнун снова посетил Мехди Исфахани. Но Безумец не хотел встречаться с ним в его кабинете. Он старался не посещать одно и то же здание два раза подряд, даже в хорошо охраняемых кварталах Тегерана. Быть предсказуемым — ошибка, как в словах, так и в делах. Из этих соображений он начал подумывать об очередной пластической операции. Не то чтобы Аль-Маджнун нуждался в ней или чувствовал в себе силы терпеть очередное издевательство над своей плотью. У него на лице и так было не слишком много кожи, доставшейся ему от рождения. Но это напугает людей, таких как этот смешной Мехди с его изящной бородкой. Он не будет уверен, видит ли он перед собой того же самого человека, кого-то другого, им прикидывающегося, или вообще кого-то третьего.

Безумец вызвал Исфахани в штаб-квартиру Корпуса стражей исламской революции, в северо-восточной части города. Там был кабинет, которым он пользовался много лет назад, с тех пор закрытый. Такие убежища были у него по всему городу. Собственная сеть конспиративных квартир.

Мехди постучал в дверь. Послышался приглушенный голос, ему приказали войти. В кабинете было так темно, что Мехди не сразу увидел Аль-Маджнуна, который сидел ссутулившись за столом в дальнем конце комнаты. Следователь двинулся вперед, в сторону тени, которая, как он предполагал, и была человеком, вызвавшим его сюда. Когда он подошел ближе, Аль-Маджнун зажег спичку, и мерцающее пламя озарило его лицо. Он был без очков, и свет огонька подчеркивал каждый шрам на лице ливанца. Поднеся спичку к трубке, Аль-Маджнун крепко затянулся.

— У тебя проблема, — сказал Безумец хриплым от дыма голосом.

— Что такое, генерал? Я уверен, что не делал ничего плохого.

Как он испуган, бедняга. Не знает, зачем его вызвали сюда, в то отделение Корпуса, где он не был еще ни разу в жизни.

— Безусловно, поскольку это не твоя вина, — резко ответил Аль-Маджнун. — Не говори глупостей.

— Так что же случилось, генерал? Скажите, чтобы я мог хоть чем-то помочь вам. Я, как всегда, к вашим услугам.

— Похищен документ, связанный с программой, — сообщил ливанец. — Он касается некоторых испытаний, которые проводились в компании «Тохид электрик». Одна из фирм, контролировать которые — твой долг. Нехорошо.

— Нехорошо, — согласился Мехди и кашлянул.

Все свалят на него. «Тохид» — одна из фирм, под прикрытием которых проводят важные эксперименты, и следить за соблюдением секретности в ней — его обязанность. Он виноват.

— Очень плохо.

— Этот документ выкрали непосредственно в компании?

— Мы не знаем, но это не исключено. В таких деликатных делах нельзя надеяться на предположения.

— Безусловно, генерал. Что в нем было? Если вы можете рассказать об этом.

— Могу, конечно, именно поэтому и вызвал тебя. В нем описываются результаты испытаний детонатора для проектируемого устройства. В ходе экспериментов в «Тохид» возникли проблемы. И мы не знаем почему.

— У нас нет… этого документа? — непонимающе спросил Мехди.

— Нет. Просто нам известно, что кто-то интересовался им. Возможно, нашел его. Все, что я могу сказать тебе, — что это одно из главных направлений исследований. Это достаточно для твоей работы.

Аль-Маджнун дал Мехди Исфахани черную папку. Следователь опасливо взял ее в руки.

— Ты должен вести себя как кот, господин Мехди. Толстый кот с усами и маленькой бородкой, — сказал Аль-Маджнун. — Двигайся тихо и осторожно. Не надейся ни на друзей, ни на то, что знаешь, где правда. Это дело может оказаться пустышкой, а может — чем-то серьезным. Не стоит пугать людей без необходимости. Революция не совершает ошибок. На этом основан авторитет Вождя. Если допущен просчет, с этим надо разбираться с величайшей аккуратностью. Ты понял? Задавай вопросы, но очень осторожно.

— Да, генерал. Безусловно.

— О ходе расследования информируй меня. Но только не письменно, мин фадлук. И о расследовании не должен знать никто, кроме меня. Это приказ, отданный на самом высоком уровне. Сила Революции в нашей способности видеть сквозь тьму. Я понятно объясняю, брат инспектор?

Мехди склонил голову. Откуда все это свалилось на него?

— Никаких письменных донесений, — повторил он. — Только устные доклады, вам лично.

— Сам понимаешь, я всегда начеку. Не повторяй ошибок тех, которые считали, что знают, но на самом деле не знали.

— Слушаюсь, генерал. Я не стучусь в запертые двери.

Мановением руки Аль-Маджнун приказал разведчику уходить.

Мехди Исфахани, пятясь, отошел от сидящего за столом человека с испещренным шрамами лицом, и тут ливанец окончательно исчез с его глаз, закрыв голову черным капюшоном. Когда следователь распахнул дверь и в комнату проник свет из коридора, человеческий силуэт в углу комнаты было практически невозможно различить.

Глава 12

Вашингтон

Паппас вернулся в Вашингтон с ощущением того, что находится в чьем-то чужом теле. Как ни пытался он устроиться в кресле в самолете, все равно чувствовал неудобство. Не мог ни заснуть, ни читать и так и сидел, ерзая, час за часом, пока самолет не коснулся колесами полосы аэропорта имени Даллеса. Гарри бы предпочел переночевать в Лондоне, с комфортом поужинать с Эдрианом Уинклером, но на него давило слово, данное дочери Луизе. Он пообещал, что придет на их спектакль в летнем лагере. Он устал до крайности, и последнее, что ему хотелось, — это смотреть на постановку «Номер в отеле "Плаза"» в исполнении пятнадцатилетних подростков. Но Луиза постоянно жаловалась, что отца нет рядом, и как Гарри ни пытался убедить ее в обратном, объясняя, что любовь нельзя измерить в часах и днях, он все равно чувствовал себя виноватым. Поэтому он прилетел.

Спектакль вгонял в тоску. Это были три истории о проблемах семейных пар. Люди не получали от жизни желаемого и толком не понимали, чего именно они хотят. Лулу играла мамочку средних лет из пригорода Нью-Джерси, которой наскучил ее муж, и поэтому она хотела завести интрижку со своим бывшим возлюбленным, но никак не могла набраться смелости, чтобы все-таки сделать это. Гарри поразило то, насколько хорошо дочь исполняла эту роль — она идеально рассчитывала время, всякий раз точно попадая в те моменты, когда зрители должны смеяться. Откуда у нее такие обширные знания о страхах, присущих взрослым?

— Ну, как тебе? — спросила она, когда Гарри пришел к ней за кулисы по окончании спектакля.

Сам он забыл купить ей цветы, но Андреа вовремя напомнила.

— Ты играла великолепно, — ответил Гарри, крепко обнимая ее.

— А как тебе сам спектакль? — спросила она, явно желая выслушать его оценку.

— Смешно, — ответил Гарри. — Множество забавных эпизодов. Но эти люди запутались сверх всякой меры. В жизни все не так.

— Именно так. В этом-то и суть, папа. Жизнь пуста. В этом главная мысль постановки.

Он похлопал ее по спине, но она увернулась. Луиза была раздражена, ей хотелось поспорить с отцом, пусть он и устал от смены часовых поясов во время перелета.

— Ладно тебе, милая, — сказал Гарри, поглядев на Андреа. — Мама и я совсем не такие.

Но это явно было не то, что желала услышать Луиза.

— Ты не понял, — простонала она. — Вообще не хочу говорить об этом.

Она ускользала от него. Еще пара лет — нет, еще пара минут, черт подери, и она отдалится навсегда.

Паппас повез ее домой. Андреа поехала на своей машине, поэтому Гарри и Лулу остались наедине. Он попытался заговорить о своей командировке в Лондон, о ее игре, о том, что на носу сентябрь, начало нового учебного года. Она отвечала односложно, так коротко, как только могла. Дочь отодвинулась от него к самой двери, будто само пребывание рядом с ним было болезненным для нее.

— Почему бы тебе не протереть ручку двери, если ты уже сидишь на ней? — спросил Паппас.

Лулу даже не засмеялась. Лишь коротко выдохнула, будто вздохнула, но очень тихо.

— За что ты так зла на меня? — наконец спросил Гарри, когда они подъезжали к их дому в Ристоне.

— Я не зла! Просто не хочу разговаривать.

Гарри почувствовал холод, будто его пронизал порыв холодного ветра. Вот, значит, как ощущается отчаяние. Он был готов расплакаться, но старался справиться с собой.

— В этом нет моей вины, дорогая.

— О чем ты говоришь, папа?! — резко сказала Лулу.

Ее голос дрожал от затаенной боли. Она прекрасно поняла, о чем речь.

— Об Алексе.

— Нет!

Это был вопль отчаяния, прорвавшийся сквозь завесу ее молчаливого горя.

— В этом нет моей вины. Я не хотел, чтобы он отправился туда. Если бы ты знала…

Она разрыдалась. Не тихо заплакала, а разрыдалась, содрогаясь всем телом, будто погибший брат только что предстал ее взору. Когда они подъехали к дому, она распахнула дверь и выскочила из автомобиля. Гарри остался. Некоторое время он просто не мог пошевелиться. Через пару минут Андреа подошла к машине и отвела его в дом.


Гарри встретился со своим начальником на следующее утро. Директор снова надел свою флотскую форму, что делало его похожим на посетителя или порученца из другого ведомства. Гарри в общих чертах рассказал ему о своем визите в Лондон, о том, что у Секретной разведывательной службы есть агент в Тегеране, который, возможно, сумеет заставить их загадочного корреспондента, доктора Али, проявить себя. Адмирал слушал излагаемый план операции не слишком внимательно. Судя по всему, его что-то отвлекало. Идеи Гарри занимали в текущей ситуации не главное место. Поезд тронулся.

— Белый дом встал на дыбы, — сказал директор, когда Гарри закончил свой рассказ. — И тебе следует осознать это. Они собирались вчера и говорили не о том, чтобы сходить на рыбалку. Скорее поохотиться на куропаток.

— Что это значит для нас?

— Это значит, что тебе надо подтолкнуть твоего человека. Получить от него как можно больше информации, причем как можно скорее. Политики хотят действовать. Встряхнуть клетку. Твоя изящная игра с Секретной разведывательной службой — это чудесно, но слишком долго.

— Извините, но агент СРС — все, чем мы располагаем. У вас есть другие предложения?

— Нет. Но они есть у Артура.

Гарри покачал головой. Опять раскручивается та же карусель. Все вертится и всех тошнит. Ему хотелось ответить директору: «Наймите другого, я ухожу». Но это глупо и недостойно профессионала.

— Я поговорю с Артуром, — сказал он вслух.


У Паппаса был запланирован ланч с главой французской разведки, находящимся с визитом в Вашингтоне. Естественно, они выбрали французский ресторан, «Ше Жерар», небольшое заведение неподалеку от Белого дома. Француз был опрятным и учтивым человеком, который изо всех сил пытался очистить свое ведомство от головорезов и ловкачей, создающих разведке скверную репутацию. По складу ума он был настоящим картезианцем и говорил о проблемах глобальной стратегии с таким изяществом, что Гарри, оперативник, пришедший в разведку из военных советников, мог лишь восхищаться им.

Паппас познакомился с ним в Бейруте, в тот самый год, когда был похищен и убит глава резидентуры ЦРУ в Ливане. Француз тогда возглавлял их резидентуру, что было нелегкой задачей здесь, в стране, где отмывались грязные деньги и Ливана, и Франции. Гарри проникся к нему симпатией, и с тех пор они поддерживали дружеские отношения. Иногда он бывал в гостях у своего коллеги в белоснежных кабинетах на бульваре Мортир, рядом с муниципальным бассейном, из-за которого французская разведка получила свое прозвище «Ля писцин», «Садок». Француз наносил ответные визиты, если оказывался поблизости. Он всегда обращался к Гарри, используя полное имя, и с сильным акцентом. «Гари Пап-пас».

Приятели хорошо провели время, больше болтая, чем обсуждая профессиональные темы. Но ближе к концу француз сказал нечто встревожившее Гарри. «Мы беспокоимся за вас, — признался он. — Боимся, что ЦРУ не справляется с ситуацией. Хотели бы помочь, но не знаем как». Гарри не нашел что ответить.

* * *

Когда Паппас пришел к Фоксу, тот царственно восседал у себя в кабинете. Несмотря на августовскую жару, когда другие как минимум распускают галстуки, а то и вовсе снимают их, хозяин кабинета был в костюме с галстуком-бабочкой.

— Тебя вчера не хватало в Белом доме, — укоризненно сказал он. — Там собралось все начальство.

Похоже, Фокс не знал, что Гарри побывал в Лондоне. Хорошо. Значит, директор сдержал слово.

— Извини. Я пообещал дочери, что мы отправимся в поездку. Она соскучилась по мне. Не мог отменить.

Иногда ложь бывает такого рода, когда выдаешь желаемое за действительное.

— У нас возникли идеи, и мы обсудили их в Оперативном центре, — сказал Фокс так, будто решал что-то наедине с президентом.

— Я весь внимание.

— Нам нужны доказательства того, что ваш доктор Али написал в своем письме. И срочно. Программа такова. Мы получаем от него подтверждение факта испытания генератора нейтронов. Выясняем, откуда взялось оборудование. Спрашиваем, как обстоит дело с производством плутония. Если он не может дать нам ответы на эти вопросы, да будет так. Очень жаль. А потом, если те ребята не перепугаются сами, мы поджарим им яйца.

Гарри вздрогнул. Речь Фокса звучала особенно неубедительно, когда он пытался говорить языком уличного хулигана.

— В каком смысле?

— Президент предлагает устроить морскую блокаду Персидского залива, как только у нас будут доказательства. Мы отправимся с ними в ООН. Заявим, что разработка Ираном ядерного оружия неприемлема для мирового сообщества и, согласно Договору о нераспространении, мы будем останавливать суда для досмотра, дабы убедиться в том, что они не перевозят компоненты и материалы, которые могут быть использованы для создания бомбы.

— При всем уважении к президенту и к тебе лично, Артур, это ошибка. Если вы вынесете эту тему на всеобщее обсуждение, нашему информатору крышка. Его убьют прежде, чем мы успеем узнать, чем же иранцы занимаются на самом деле. Ты получишь свое, а что дальше? Там продолжат исследования, и мы не будем ни черта знать о них.

Фокс стиснул зубы, но на его губах заиграла еле заметная улыбка. Скорее, даже ухмылка.

— Не смогут, если мы разбомбим их лаборатории и заводы.

— Иисусе! Артур, нам известно слишком мало, чтобы рекомендовать президенту начинать боевые действия. Очнись! Мы вообще почти ничего не знаем.

— Я не спрашиваю тебя, Гарри, я лишь сообщаю. Это именно то, что хочет президент. Наша работа — не заниматься политикой, а проводить ее в жизнь.

— Наша работа — это наша работа, Артур. Добывать качественную разведывательную информацию. Я надеялся, что за последние пару лет эти люди наконец поняли это.

Он оглядел кабинет Фокса. Вот они, фотографии в серебристых рамках. Фокс рядом с президентом в Кемп-Дэвиде. Фокс с Стюартом Эпплменом на палубе яхты, судя по всему, где-то у Нантакета. Вот откуда у него эта власть. Она обута в «Топ-сайдер» и потягивает джин с тоником. Никакого смысла пытаться противостоять Артуру Фоксу лоб в лоб. Вообще никакого. Гарри сделал глубокий вдох.

— Вернемся к нашим баранам. О бомбах потом.

— Отлично.

— Первое, что нам надо, — это связаться с нашим агентом. Вернее, человеком, который, как мы надеемся, станет им. Что мы скажем? Ты обсуждал это с президентом?

— Составил список, — ответил Фокс, доставая лист бумаги из красной папки. — Во-первых, где и когда испытывался излучатель нейтронов. Во-вторых, откуда были взяты детали для него. В-третьих, какие еще компоненты детонатора испытывались, где и когда. Спросим…

— Можешь не продолжать, — перебил его Гарри. — К этому моменту он труп.

— Проклятье, Гарри, похоже, ты не понял. Иранцы создают ядерное оружие. Наше время на то, чтобы прекратить это, заканчивается. Мы не можем позволить себе роскошь заниматься всеми вашими чудесными шпионскими играми. Нам нужны ответы на вопросы из этого списка. Немедленно!

Фокс замолчал, осознав, что сорвался на крик. Это неподобающе, и в этом нет необходимости. Он продолжил медленнее и тише.

— Ты должен понимать, что я обговорил это с директором.

— Боюсь, что так. Я с ним только что виделся.

— Не будь так эгоистичен, Гарри. Начни работать в команде, хотя бы на этот раз.

Паппас сделал шаг назад. Волосы у него на затылке встали дыбом, словно наэлектризованные. Работать в команде. Сволочь. Именно из-за таких людей, как Артур Фокс, погиб его сын.

— Вот что я скажу тебе, Артур. Я отправлю письмо по адресу iranmetalworks на gmail, который парень дал нам для связи, и задам вопросы, перечисленные тобой.

— Незачем. Уже готово.

— Ты поместил сообщение в папку «Сохраненные файлы»?

— Еще нет. Ждал тебя. Приказ директора. Я бы сделал это еще вчера, когда тебя не было, но шеф сказал «нет».

Гарри подошел к компьютеру Фокса и принялся читать письмо. Список распоряжений, будто приказы для горничной. Он покачал головой.

— Можно немного отредактировать? — спросил он.

— Конечно, если тебе от этого легче.

Гарри сел за компьютер и принялся править текст. Добавил пару фраз ради вежливости, наставления, советы — все то, что он сказал бы агенту, если бы они разговаривали, сидя на конспиративной квартире. Убрал из письма несколько слишком специфических терминов, которые привели бы доктора Али прямо в могилу, если сообщение будет вычленено из общего потока информации и перехвачено. Сделал то, что должен был бы сам Фокс, доведись ему хоть раз в жизни работать с реальным агентом. Закончив, он отодвинулся, не вставая со стула и давая Фоксу возможность прочесть письмо.

Дорогой друг!

Благодарим Вас за то, что снова связались с нами. Мы заинтересованы в продолжении наших деловых отношений. У нас возникли вопросы по поводу Вашего последнего письма. Там описывается испытание определенного устройства. В целях развития нашего бизнеса нам было бы полезно знать, где и когда проводились эти испытания. Мы также хотели бы узнать, где были приобретены детали этого устройства. Кроме того, нас интересует вопрос, существует ли технология производства конечного продукта из иных материалов. Мы не смогли найти адреса производства ни в одном из наших бизнес-справочников. Можете ли что-то посоветовать? И последний вопрос. Мы хотели бы вложить средства в исследования по распространению рентгеновских лучей, что может оказаться полезным при реализации новых проектов. Не могли бы Вы спросить об этом своих партнеров по бизнесу?

Доводим до Вашего сведения, что Ваши письма прочел председатель нашей компании. Он очень благодарен Вам за оказанную помощь и желает выразить свою личную признательность. Существует ли возможность того, чтобы один из его бизнес-партнеров увиделся с Вами лично, у Вас дома или где-то поблизости? Нам, безусловно, было бы проще встретиться вдали от Вашего дома, если можно. Как Вы понимаете, вопрос очень срочный. Ваши открытия принесут Вам миллионы, дорогой друг, если, конечно, это то, чего Вы желаете.

Затем Гарри добавил последнюю фразу, на фарси. Ек донья мамнун. «Премного благодарны».

Фокс внимательно прочел окончательный текст.

— Нельзя ли задать более конкретные вопросы?

— Пока нет. Если мы встретимся с ним в Дубае или Стамбуле, то тогда у нас будет куда больше возможностей. Я также работаю над организацией контакта в Тегеране.

— Некогда нам этим заниматься, Гарри. Время уходит. И что это за чушь с исследованиями по распространению рентгеновских лучей? Нам наплевать на это.

— А мне — нет. Это подсказка.

— Что за подсказка? Мы не в покер играем.

— Если он начнет интересоваться исследованиями по распространению рентгеновских лучей, об этом, возможно, узнает другой человек. И возможно, расскажет нам. И тогда, возможно, мы поймем, с кем мы имеем дело.

— Ох, — только и ответил Фокс.

На секунду задумавшись, он понял, что ничего лучшего у них все равно нет.

— Давай, — сказал он.

Гарри нажал кнопку сохранения файла на почтовом ящике iranmetalworks. Сообщение ушло. Правда, они не могли знать в точности куда.

Глава 13

Тегеран

Махмуд Азади нервно поежился на заднем сиденье «пайкана». Такси везло его в северном направлении по оживленным улицам Тегерана. Машины проносились по широкой и открытой автомагистрали Курдистан, будто перенесенной сюда из Лос-Анджелеса, города, на который Тегеран втайне желал походить. Когда они подъехали к проспекту Вали-Аср, скорость упала до черепашьей. Водитель спросил, какую музыку включить, персидскую или турецкую, но Азади ответил, что ему все равно. Такси остановилось, чтобы взять еще одного пассажира, женщину. Азади перебрался вперед, чтобы не сидеть рядом с ней. Это неприлично.

Его мысли были далеко отсюда. Он не хотел встречаться с британцем в Тегеране. Они так не договаривались. Обычно встречу организовывали заранее, в Катаре или Дубае. С ним должны были связываться через этот загадочный прибор, который много месяцев назад оставили для него в кустах в парке Лавизан. Видимо, случилось что-то плохое. Когда вчера Азади получил сообщение, в котором ему приказывалось приехать на квартиру, у него от страха скрутило живот. Но он боялся дать себе опорожнить желудок, как будто это явится очевидным знаком его тайной работы.

Сентябрьский смог ядовитым облаком опустился на город. Сквозь него Азади не мог разглядеть даже хребет Эльбурс в паре миль отсюда. Он родился в конце веселенькой эпохи правления шаха и вырос неподалеку. Азади повезло, что отец его был человеком религиозным и с хорошими друзьями с Базара. Иначе их семья потеряла бы все и он бы сидел за рулем такси, а не в кресле пассажира.

Они потихоньку продвигались к Вали-Аср. С боковых проездов выезжали все новые машины, игнорируя тех, кто двигался по главной дороге. Иногда дистанция составляла считаные дюймы. Люди были готовы погибнуть, чтобы выйти на один корпус вперед. В Нидерландах, где учился Азади, в Утрехтском университете, такого не было. «Воссияй над нами, солнце правосудия». Таков был девиз университета. Там были правила. Люди умели ждать в очереди, останавливались на сигнал светофора. Человек не подвергал риску свою жизнь и достоинство всякий раз, выходя на перекресток.

Азади вышел из машины на углу Вали-Аср и бульвара Сатари. Водитель сказал, что за такую короткую поездку он не возьмет денег. Конечно, он не это имел в виду. Азади дал ему пять туманов. Слишком много, но он нервничал. Квартира находилась в двух кварталах севернее, на улице Фурузан. Он пошел медленно, посматривая в витрины магазинов, так, как сказал ему англичанин. Позади него неторопливо шагал мужчина в солнцезащитных очках. С чего бы это? У него снова началась тошнота, как вчера вечером. Человек в темных очках продолжил идти за ним, но вдруг остановился на углу улицы Фурузан и принялся читать газету. Никто так не делает. Азади запаниковал. Ему хотелось бежать, желательно до самой Голландии. Эти иностранцы — шайтаны, и его сделали таким же.

Он махнул рукой такси, проезжающему по Вали-Аср. Из окна машины несся жизнерадостный голос и музыка американской кантри-группы. Голос он узнал. Шерил Кроу, у него есть пиратский компакт-диск с ее записями. Молодой водитель спросил Азади, не возражает ли он против музыки. Азади не ответил, и шофер не стал выключать ее. Он либо очень храбрый, либо безрассудный. Но в любом случае, Азади успокоился. Зачем так бояться? Возможно, ему лишь показалось, что за ним следят.

Он сказал водителю, что ему нужно на улицу Насери, к нигерийскому посольству. Они проползли пару кварталов на север, едва не касаясь соседних автомобилей, свернули вправо и медленно въехали в переулок. Азади поглядел на крыши зданий. На большинстве виднелись тарелки спутникового телевидения, нелегально принимающие вещание из Лос-Анджелеса, Торонто и Дубая. Официально это запрещалось, но эти законы почти никогда не соблюдались. Когда власти решали провести облаву, в газете появлялась небольшая статейка, и антенны убирали так, чтобы их не было видно с улицы. Возможно, несколько полицейские и конфискуют, чтобы тут же продать их на черном рынке. А спустя пару недель все вернется на круги своя. Ни власти, ни граждане не потеряют лицо. Ритуал соблюден.

Теперь Азади позволил себе расслабиться. Такси пересекло бульвар Африка, и они подъехали к нигерийскому посольству. Азади хорошо знал это место, поскольку работал здесь переводчиком до того, как поехал учиться в Голландию. Конечно же, он писал доклады в Министерство разведки, хотя у нигерийцев секретов не было. Впрочем, и этого оказалось достаточно, чтобы ему разрешили выезжать за границу. Дав водителю пару туманов, Азади медленно двинулся назад, к улице Фурузан, приближаясь к конспиративной квартире с другой стороны. Теперь он уже не так боялся. Их здесь нет. Они ничего не знают о нем. Британцы могущественны. Они хитры и подлы, это знает каждый иранец, но и умны. Как может оказаться в опасности тот, кто отдал себя во власть Младшего Шайтана?


Азади вошел в современный многоквартирный дом, стоящий по соседству со стройкой. В этой части города все перестраивали. Живущие за границей иранцы присылали деньги на покупку квартир родителям и братьям или просто ради вложения средств. Наверняка англичане воспользовались сходной схемой для покупки квартиры. Нашли в Женеве или Франкфурте иранского бизнесмена и попросили его заполнить нужные бумаги. Потом перевели деньги на счет в Дубае. Вот вам еще одна «горящая» квартира, купленная почти что легально, в качестве капиталовложения. Эмигранты надеялись, что власть мулл не продлится долго, поэтому занимались спекуляциями на рынке недвижимости. Эти богатые эмигранты не слишком интересовались политикой. Вот в чем проблема. Они никогда не вырвут власть из рук бывших уличных беспризорников из Южного Тегерана, которые теперь стали командирами басиджи и пасдаран. Хорошие люди всегда слишком мягки для подобного.

Азади позвонил в квартиру на третьем этаже.

Раздался щелчок замка, и дверь открыл англичанин. Он называл себя Саймоном Хьюзом, но Азади был уверен, что это не настоящее имя. С чего бы им об этом беспокоиться? Назовись он хоть Джоном Булем, это будет ничуть не хуже. Рыжеволосый, с брюшком и в толстых очках. Должно быть, для маскировки. Шпионы всегда так делают. Меняют костюмы и внешность, как в голливудском фильме. Саймон Хьюз не сказал ни слова, пока они не вошли в гостиную и он не включил радио. Начал с того, что повторил план их следующей встречи, которая должна произойти в Дубае через три месяца. Зачем же им нынешняя? Что-то здесь не так.

— Мы кое-кого ищем, — сказал англичанин.

Он говорил очень веско, хотя был достаточно молод. Лет тридцать с небольшим, ровесник Азади, если не моложе. Чисто говорит на фарси. У британцев с этим всегда хорошо. Все они шпионы, выпускники востоковедческих школ Оксфорда и Лондона. Не в этом ли их главный секрет?

— Кого вы ищете? — спросил Азади. — Можете назвать имя?

— Нет, — ответил Саймон Хьюз. — Но тот, кем мы интересуемся, вероятно, будет разыскивать вас. Это и будет способом, за счет которого вы узнаете его. Или ее.

Азади это озадачило и обеспокоило.

— Скажите, зачем ему это? Он знает, кто я?

Его голос задрожал.

— Нет, абсолютно нет. Но он должен проявить интерес к исследованиям в той области, которой вы занимаетесь. Он будет искать информацию по ядерной физике, точнее — физике рентгеновских лучей. За счет этого вы сможете найти его. Возможно, он или она работает в Тегеранском центре ядерных исследований. Скорее всего — ученый, как и вы. Если вы узнаете о запросе по вашей научной специальности, то необходимо, чтобы вы записали имя интересующегося и сообщили его мне, чем быстрее, тем лучше. А потом просто забудьте об этом.

Азади кивнул. Теперь он испугался по-настоящему. Если тот человек работает в ТЦЯИ, то с тем же успехом можно засунуть голову в пасть льву. Эта организация была окутана завесой строжайшей тайны.

Англичанин задал еще несколько вопросов. Не посещал ли лабораторию в Тегеранском университете, где работает Азади, кто-нибудь из иностранных ученых? Не было ли новых поступлений материалов и оборудования с Запада? Не делалось ли новых заказов на научные приборы? Его постоянно спрашивали об этом. Судя по вопросам, можно подумать, что англичане продают лабораторное оборудование. «У Британии везде есть свой интерес», — любили говорить в Иране. Поэтому их и боялись, и втайне симпатизировали. Они прекрасные кукловоды, дергают за ниточки. Что остается кукле, кроме любви к тому, кто управляет ею?

Англичанин в последний раз повторил протокол установления связи. Затем попрощался, и Азади вышел за дверь, в спасительный хаос городских улиц.


Миновала неделя. Начались дожди, смывшие с Тегерана покрывало смога. Азади попытался сосредоточиться на своей работе в лаборатории, но все равно нервничал. В тот день, когда дождь прекратился, он ушел со службы рано и отправился в Дербенд, чтобы прогуляться по холмам в северной части города. Он взял с собой копию официального письма, полученного им по Интернету. Азади не хотел просматривать его в лаборатории, там, где текст могли увидеть другие или просто заметить выражение его лица после прочтения письма.

Путь в Дербенд был долог, вверх по улицам мимо старого дворца шаха. Азади вышел из такси почти на самом верху, дальше вели только пешеходные дорожки. Он шагал почти час, прежде чем ушел от снующих туда-сюда торговцев с тележками и толп туристов и наконец почувствовал себя свободным от городской сутолоки. Здесь даже женщины позволяли себе носить платки приспущенными, так, что были видны их роскошные волосы. Самые молодые и безрассудные находили укромное местечко и снимали бюстгальтеры, так, чтобы их парни могли погладить им грудь сквозь ткань накидок. Яблоко свободы, суть женской нежности, достойная прикосновений и поцелуев. И Азади ходил сюда со своими подружками, теми, кто не боялся приключений. Здесь он тоже становился шпионом, но на тропе любви, рисковал всем ради телесного контакта. Было ли это возбуждение сходным с тем, которое он испытывал, приходя на свои тайные встречи с Саймоном Хьюзом? Явилось ли это мотивом его действий? Наверное, можно вести тайную жизнь и более безопасными способами.

Взобравшись по очередной крутой тропинке, Азади убедился, что вокруг никого нет. Обернувшись, посмотрел вниз, на склоны холмов. Дом за домом, на целые мили. За каждой дверью свои мечты и тайны, прикрываемые ложью. Мог ли он стать другим? Ложь является топливом, питающим моторы этого города. У всякого здесь есть что скрывать. Он окружен миллионами лжецов. В этом его защита. С чего бы обращать внимание именно на него, если у каждого есть свой секрет?

Азади вынул распечатку письма, полученного по электронной почте, аккуратно развернул лист бумаги и дважды прочел текст. Это был запрос на научную информацию, пришедший в его отдел, насчет последних публикаций по физике рентгеновских лучей. Отправитель — ученый, доктор наук Карим Молави, из фирмы «Тохид электрик». «Похоже, я слышал об этой компании. Она принадлежит Корпусу, — подумал Азади. — Так ли это? И кто этот Карим Молави?» У него снова начало скручивать желудок.

Но он знал, что делать, — страх помог ему. У него был с собой прибор связи, который англичанин передал ему на первой встрече. Азади набрал текст: имя, адрес электронной почты, должность в «Тохид электрик» — и нажал кнопку. Сообщение ушло и исчезло из памяти прибора так, будто его никогда и не было. Порвав на куски распечатку, Азади хотел выбросить ее, но остановился. Нет, клочки бумаги могут найти. Надо отнести ее домой и сжечь, а потом спустить пепел в унитаз. Вот бы ему сбежать так же. Смыться в Нидерланды или Лондон. Да хотя бы в Доху.

А теперь надо прекращать это дело. Если Азади кого-то ищет, то кто-то может искать и его самого. Он пропустит следующую встречу с британцами в Катаре и перестанет отвечать на их послания. И больше никогда не будет встречаться с ними на территории Ирана. Исчезнет, скроется в своей лаборатории в Тегеранском университете. Будет ходить на пятничную молитву и кланяться так, что набьет на лбу шишку.

Азади начал спускаться по тропинке, тяжело переставляя ноги. Одно дело — подниматься сюда, в Дербенд, возвышаясь над городом лжи, и совсем другое — спускаться в его утробу.


Вечером Азади попытался успокоиться, принявшись читать одну из любимых книг — роман иранского автора «Дядюшка Наполеон»,[13] написанный в середине семидесятых, когда сам Азади только появился на свет. В нем рассказывалось о раздражительном старике, который считал, что англичане контролируют в Иране буквально все. Главный герой, Дядюшка Наполеон, взял себе такое прозвище именно потому, что ненависть французского императора к Британии была особенно близка ему по духу. Единственным гражданином Великобритании, которого Дядюшка встретил за весь роман, была властная жена индийского бизнесмена. Ну и что. Как и большинство иранцев в те годы, Дядюшка считал, что англичане и их шпионы повсюду. Когда создавалась книга, Америку еще не называли Великим Шайтаном. Они, конечно же, нечестивцы, но не настолько. Асадолла, друг Дядюшки, все время убеждал своих приятелей, как важно «ездить в Сан-Франциско». Это был эвфемизм для обозначения занятий сексом. «Не можешь съездить в Сан-Франциско, так хоть в Лос-Анджелес попробуй», — говорил Асадолла.

Дядюшка Наполеон был безумцем. А может, и нет. Он просто говорил то, о чем все думали, но боялись сказать вслух. «Британцы — нечестивцы, причина всех бед, их агенты вездесущи». В это верил каждый иранец. В семидесятых по книге поставили телесериал, и он был очень популярен. Потом аятоллы попытались запретить его, поскольку там были насмешки над муллами и шпиономанией, пусть и по отношению к англичанам, но так и не смогли сделать этого. Попробуй прикажи не смеяться целому народу.

Азади любил перечитывать «Дядюшку Наполеона» и потому, что это служило хорошим прикрытием — показывало, что он презирает британцев и их агентов, как и любой другой иранец. Он носил книгу с собой в лабораторию, иногда читал ее в обеденный перерыв, не стесняясь смеяться над особенно веселыми эпизодами. Но суть была не в этом. Хотя роман и был юмористическим, почти что фарсом, но он укреплял Азади в его мнении о том, что судьбой Ирана руководят из-за границы, а его тайная помощь этим могущественным правителям — единственно правильное решение. Этой ночью он заснул быстро. Открытая книга лежала на кровати рядом с ним.

Глава 14

Вашингтон, Лондон

Гарри Паппас получил по защищенному каналу письмо от Эдриана Уинклера о последних новостях из Тегерана. Оно было написано в нерешительном и осторожном стиле. «Возможно, у нас есть полезный контакт в Тегеране, — сообщал Уинклер. — Не мог бы ты в ближайшее время снова приехать, чтобы мы составили какой-нибудь план?» «Возможно», «не мог бы», «какой-нибудь»… Такие слова — для дипломатических переговоров. Гарри подозревал, что Уинклер повременил с отправкой письма день-два, чтобы обдумать свои действия и провести собственное расследование. Обижаться не на что. На его месте Паппас поступил бы точно так же.

Он тут же отправил ответную телеграмму, сообщая, что будет в Лондоне в течение сорока восьми часов. В Вашингтоне дела тоже не стояли на месте. Доктор Али ответил на письмо, оставленное ему в сохраненных файлах на адресе iranmetalworks на gmail. У него нет никакой новой информации об альтернативных программах по плутонию и реактору на тяжелой воде. Эти проекты выполняются в других подразделениях, если они вообще существуют. Но он сообщил дату испытания генератора нейтронов — три месяца назад — и указал место: исследовательский комплекс в Парчине, в двадцати милях к юго-востоку от Тегерана.

Для Артура Фокса и прожектеров из Оперативного центра этого было достаточно. Вот координаты, которые можно ввести в системы наведения крылатых ракет. Оповестили Центральное командование. Корабли Пятого флота, патрулирующие Персидский залив, добавили Парчин в список своих целей.

«Пожалуйста, будьте осторожны. Риск для вашего бизнеса очень мал, а для моего — весьма велик», — заканчивал письмо доктор Али.

Гарри попытался обсудить это с Фоксом. Что значит: «Риск для вашего бизнеса очень мал»? Не является ли это частью зашифрованной информации? Иранцы пытаются создать бомбу, но не преуспели в этом. Есть трудности технического характера. Возможно, аналитики из Комитета по нераспространению и политики из Совета национальной безопасности что-то упустили. Иранцы не на пороге решающего этапа, скорее — очередной неудачи.

Впрочем, Фокс отнесся к этому без должного внимания.

— Ты ищешь способ избежать конфронтации, — сказал он.

— А что плохого в том, чтобы избегать ее?

Фокс делано закатил глаза, всем видом показывая, что старый оперативник его просто не понимает. Гарри это разозлило. Обычно он старался не вступать в такие споры по причине их непродуктивности, но в этот раз не стал молчать.

— Эй, Артур, если ты вдруг не заметил, то у США и так не хватает войск, чтобы вести в этой части мира войны, которые мы уже начали. Но ведь это не по твоему ведомству? Вы кашу завариваете, а расхлебывают другие.

Фокс фыркнул. У него все козыри. Паппас может протестовать, сколько ему вздумается, но это ни на что не повлияет. Власть сама плывет в руки людям решительным, а не к перестраховщикам и педантам. Да Гарри и сам знал, что у него не хватает информации для того, чтобы противостоять Фоксу. Нельзя в точности сказать, что именно имел в виду доктор Али, равно как и подтвердить правдивость его информации об иранской ядерной программе, пока неизвестно, кто он такой. А в этом плане, по крайней мере с точки зрения Фокса, Гарри не продвинулся ни на шаг.


Паппас отправился к директору, чтобы получить разрешение на еще один визит в Лондон. Разговор оказался непростым. В глубине души директор так и остался кадровым офицером. Его кабинет на восьмом этаже был заставлен морскими безделушками, которые он сохранил с прежней службы. Миниатюрные модели подводных лодок и крейсеров, награды, нашивки, даже диплом Академии ВМС. Возможно, он держал их тут, чтобы отпугивать нездоровые флюиды ЦРУ. Гарри было жаль его. Он будто выброшенный на берег кит, здесь, в Лэнгли, со своими четырьмя адмиральскими звездами. Как всякий военный, адмирал придерживался субординации, не любил конфликтов среди подчиненных и, при всем уважении к МИ-6, не горел желанием делиться самыми ценными секретами. Но Гарри был непреклонен.

— Думаю, в Лондоне смогли идентифицировать нашего человека, — объяснил он. — Мы не сможем добиться сколько-нибудь значимого успеха, пока не выйдем на контакт с ним. Сейчас нам приходится строить свою работу на крохах разведывательной информации, не говоря уже о том, что мы не знаем в точности, откуда они взялись и в чем их истинный смысл.

Директор устало кивнул. Не то чтобы он не понимал всю опасность ситуации.

— Какая альтернатива, Гарри? Белый дом ждет от нас действий.

— Найти нашего информатора. Опросить его за пределами страны, если это получится. Провести все нормальные процедуры. Детектор лжи, обучение, прибор для связи. Возможно, это будет лучший информатор Управления со времен Пеньковского.[14] Но сначала нам надо найти его. У СРС есть ниточка, и это дает нам шанс.

— Нет времени.

— У нас безусловно есть время. Если я что-то не упустил, то доктор Али говорит, что у нас масса времени. Исследования буксуют. Именно в этом, если вчитаться, смысл его писем. Спешить не стоит. Надо работать последовательно, а не действовать опрометчиво.

— У Артура Фокса и его ребят есть другие соображения насчет того, как использовать твоего парня, — ответил директор.

— Чудесно. И какие же?

Фокс умолчал о другом плане. Конечно, он не станет ничего рассказывать.

— Дать задание найти максимум информации, которую мы могли бы обнародовать. Обратиться с ней в ООН.

— В смысле, когда мы нападем на Иран? Или объявим эмбарго? Исходя из того, что у нас есть, это просто безумие.

Директор пожал плечами. Это мнение президента и Эпплмена. Они хотят набрать больше данных, чтобы соорудить фиговый листок международного одобрения на тот случай, если потребуется нанести удар.

У Гарри возникло ощущение дежавю. Он уже был здесь. Сидел в этом кабинете, с предыдущим директором ЦРУ, который играл в игры с Белым домом. Люди считали, что у США есть доказательства, с которыми можно идти в ООН. Даже когда все случилось. Когда юноши и девушки в форме поставили на карту свои жизни, слыша от властителей страны, что у них есть необходимые доказательства угрозы национальной безопасности.

«Надо остановить их, папа, пока они не соорудили Большую игрушку». Это сказал его сын Алекс перед самой отправкой в Кувейт и началом ОИС. Алекс всегда называл ее этим официальным названием. Операция «Иракская свобода». Гарри воротило от этой лжи. Он продолжал свою игру, как и все остальные в ближневосточном отделе, поскольку все они понимали, что не могут остановить эскалацию войны. Какая чушь. Гарри прекрасно знал, что к тому времени, когда иракцы хотя бы приблизятся к созданию атомной бомбы, он будет глубоким стариком в инвалидной коляске, но вовремя не сказал этого своему сыну. А теперь не сможет сказать никогда.

— Дайте мне еще немного времени, адмирал, — проговорил Паппас. — К выходным я вернусь из Лондона.

Это была не просьба, а утверждение.

— Пожалуйста, не рассказывайте о моей поездке Артуру. Не давайте ему писать в Тегеран в мое отсутствие. Прикройте меня. Мне больше не на кого надеяться.

— Сделаю все, что смогу, Гарри. Но в правительстве пошел отсчет. Потребуется масса усилий, чтобы остановить это. И не заигрывайся с нашими британскими друзьями. Они говорят с нами на одном языке, но честь отдают другому флагу. Не забывай об этом, или попадешь в такие неприятности, из которых и я тебя не вытащу.


Этим вечером Паппас зашел в комнату к дочери, чтобы пожелать ей спокойной ночи. Через сутки, когда она снова вернется с учебы, он будет сидеть в самолете, летящем в Лондон, а он привык целовать на прощание детей перед тем, как отправиться на любое задание. В этом плане он был перестраховщиком. Никогда не знаешь, какая из миссий может оказаться последней. Он ожидал, что дочь будет разговаривать с ним коротко и неохотно, как это обычно бывало в последнее время, но на этот раз все было по-другому. Когда Гарри открыл дверь в ее комнату, Лулу сидела за своим ноутбуком, слушая музыку и проглядывая странички своих друзей в Facebook. Она закрыла компьютер и отложила его в сторону.

— Привет, папа, — радостно сказала она.

— Мне придется на пару дней уехать, хотел поцеловать тебя на прощание.

Лулу протянула к нему руки. Как и Андреа, она никогда не спрашивала, куда он отправляется. Так было заведено у них в семье.

Паппас поцеловал ее в щеку и обнял. Он продержал дочь в объятиях несколько дольше, чем собирался. В его огромных руках ее головка казалась такой маленькой, как у младенца.

— Ты чем-то опечален, папа.

Гарри разомкнул объятия. Вот чего он совсем не хотел показывать.

— Наверное. Я всегда скучаю по вам, когда куда-то уезжаю.

Он думал закончить на этом, но что-то заставило его говорить дальше.

— Порой я скучаю по вам, даже когда я дома. Постоянно не хватает времени. Словами не выразишь.

— Мы знаем, что у тебя тяжелая работа, папа. И очень важная.

— Она не важнее тебя, Луиза.

Лулу сочувствующе улыбнулась. Так улыбалась Андреа, раньше, когда она не отводила глаз, встречаясь с ним взглядом.

— Не горюй, папа. Мы тебя любим.


Гарри прилетел в Лондон рано, рейсом «Юнайтед эрлайнз», и ему надо было убить время, остававшееся до назначенной встречи с Эдрианом. Доехав до города на такси, он вышел на набережной Темзы и примерно час гулял там. Лондон начинал просыпаться. На улице почти не было машин, только грузовички, развозящие товары по магазинам. Он прошел по набережной Виктории, у самого Уайтхолла, направился через мост Ватерлоо, в сторону вокзала и Королевского Фестивал-холла. Когда строили эти безликие бетонные здания, Британия пребывала в оцепенении после крушения Империи. Мэгги Тэтчер еще не пришла к власти и не запустила свою программу сноса.

Пройдя по южному берегу Темзы, Гарри подошел к Сенчури-хаус, бывшей штаб-квартире Секретной разведывательной службы, откуда организация впоследствии переехала на Воксхолл-кросс. Сколько же раз он здесь побывал за многие годы своей службы? Наверное, не один и не два десятка. Британцы всегда были младшим союзником Управления, но визиты вежливости — необходимая составляющая в любом деле. Всякий раз, возвращаясь с этих встреч, Гарри чувствовал, что британцы лучше приспособлены к Игре, чем американцы. Дело не в том, что они лучше умели хранить тайны, но они, безусловно, куда лучше умели лгать.


Когда он пришел на Воксхолл-кросс, Уинклер ждал его. Он настроил видеоконференцию по защищенному каналу, чтобы Гарри мог непосредственно пообщаться с находящимся в британском посольстве в Тегеране резидентом Секретной разведывательной службы. На экране монитора виднелось лицо оперативника. Аккуратно причесанные светлые волосы, галстук затянут под самый воротничок. Выглядит очень молодо. Но у британцев всегда так, рано начинают и рано заканчивают. Уинклер сказал, что его настоящее имя — Робин Остин-Смит, но не следует произносить его в процессе переговоров.

— Привет, Тегеран, — поздоровался Эдриан.

— Привет, Лондон. К сожалению, я вас не вижу, но слышу очень хорошо.

— Не станем долго тебя задерживать. Расскажи нашему американскому другу то, что мы узнали по делу Снегиря, — попросил Эдриан.

Очевидно, это было кодовое название для операции, которую они провели в течение последнего месяца.

— Мы считаем, что объект работает на предприятии, называющемся «Тохид электрик компании». Это одна из фирм, под прикрытием которых идет иранская ядерная программа. Также мы предполагаем, что она взяла на себя часть функций «Калае электрик компани», секретные исследования под эгидой которой иранцы прекратили в две тысячи третьем году. Похоже, «Тохид» принадлежит Корпусу стражей исламской революции, и ее сотрудники работают в режиме секретности, без права выезда за границу. Но наверняка утверждать этого нельзя, поскольку внутри ее нет наших агентов.

Делая заметки, Гарри шепотом спросил Уинклера, можно ли задать вопрос. Эдриан кивнул.

— Мы тоже немного знаем о «Тохид», — начал Гарри. — То, что вы рассказываете, согласуется с нашей картиной. Почему вы считаете, что объект работает именно там?

— Потому, что некто оттуда вышел на контакт с Аяксом-1, нашим агентом, сделав оговоренный запрос на информацию. Вероятно, подробнее это стоит обсуждать офлайн. Мистер Уинклер все объяснит. Мы выяснили имя объекта и провели некоторое расследование, исходя из имеющихся сведений. Судя по всему, это реальный человек. Это мистер Уинклер тоже расскажет вам позднее. Мы же пока не предпринимаем никаких дальнейших действий и будем ожидать команды из Лондона.

— Хорошо сделано, — сказал Гарри.

Обернувшись к Эдриану, он сделал жест, будто снимая шляпу.

— Да, отличная работа, Тегеран. Возьми с полки пирожок, когда придет время попить чаю.

— Спасибо, сэр.

Уинклер щелкнул переключателем, и экран покрылся полосами, а затем погас.


— Чтоб мне, — сказал Гарри. — У вас получилось.

— Еще не совсем, старина. Но начало положено. Вопрос в том, что ты собираешься делать дальше.

— Пока не знаю. Давай еще раз. Вы узнали имя. Кто это?

— Карим Сиамак Молави, доктор наук. Ученый, работающий при разведывательном отделе Корпуса стражей исламской революции. Отец был интеллигентом и диссидентом, противником режима шаха. Сам Карим учился в Германии, в Гейдельбергском университете. Его имя фигурировало в научной прессе в конце девяностых, но затем исчезло.

— Зачем же он вышел на контакт с нами?

— Не знаем. Возможно, это провокация. Скорее всего, он просто испугался.

— Чего?

— Его двоюродного брата, Хусейна Шамшири, полгода назад уволили с серьезной должности в Корпусе стражей исламской революции. А он дослужился до полковника. У нас были такие сведения, а когда мы получили имя объекта, то решили проверить его родственные связи и натолкнулись на это. Именно это Остин-Смит имел в виду, говоря о расследовании.

— Что же сделал этот братец Хусейн, что его выставили?

— Затеял ссору не с тем человеком. Генерал Корпуса брал процент больше принятого с бизнеса, которым заведовал Шамшири. Хусейн пожаловался вышестоящему начальству на такое антиисламское поведение, но у генерала оказались друзья и там. Кто-то наверху решил, что братец Хусейн создает проблемы, и его вынудили уйти в отставку.

— Значит, у Молави есть мотив для действий?

— Именно. Поэтому мы и считаем, что он заслуживает доверия.

— Черт! Много же вы узнали. Хотели скрыть, Эдриан?

— Вовсе нет, приятель. Кроме того, не переоценивай значимости тех немногих фактов, которые нам удалось установить. До сих пор стоим, как бедные родственники, уткнувшись носом в стекло. Но и то немногое, что мы добыли, достойно того, чтобы выложить его на стол перед самыми высокими персонами.

— Хватит. Чего терпеть не могу, так это ложной скромности. Итак, что нам делать теперь, когда мы узнали его имя и выяснили, что у него есть мотив?

— Постучимся к нему?

— Но как? Твой парень, Остин-Бостон, или как там его, очевидно, не сможет этого. Его вычислят в ту же минуту, когда он хоть на пушечный выстрел подойдет к человеку с таким допуском по секретности. А других оперативников у тебя в резидентуре нет. Что там с твоим агентом Махмуном?

— Этого достойного джентльмена зовут Махмуд Азади. Но в настоящее время он не отвечает на звонки, так сказать. Подозреваю, что в результате последней операции, которая вывела нас на мистера Молави, он немножко испугался.

— Черт, — протянул Гарри. — Что же тогда? У тебя есть другие информаторы на их территории, чтобы вести это дело? У нас точно нет.

— Пока нет, — ответил Эдриан.

Он умолк, явно что-то обдумывая, и наконец решился.

— Пока нет, но мы можем послать туда кое-кого.

— Кого же, если не секрет?

— У нас есть определенное оперативное подразделение, которое мы обычно не называем даже между собой.

— Но мне ты расскажешь?

Эдриан кивнул, но продолжил молчать.

— Давай, парень. Язык проглотил? О чем речь?

— Мы называем его «Инкремент», «Последняя капля». Официально оно не существует. Но оно есть.

Гарри вскинул голову. Он однажды слышал это слово пару лет назад от другого британского оперативника. Но на дальнейшие вопросы тот отвечать не стал.

— Что за «Последняя капля»? Секретная боевая часть?

— Не совсем. Скорее, специальная, на всякий случай. В основном мы набираем туда солдат из спецназа ВВС. Люди, привыкшие к выполнению тайных операций, очень хорошо подготовленные. Большинство родом из, прости за термин, бывших колоний. Индусы, пакистанцы, арабы, уроженцы Вест-Индии. Отлично говорят на многих языках, как на своих родных. Могут выполнять операции где угодно, оставаясь более или менее неприметными. По крайней мере, мы так считаем. Они используются Секретной разведывательной службой для определенных операций, когда надо проникнуть на недоступную территорию, сделать какую-нибудь гадость и быстро убраться. По сути, у них есть та самая мифическая «лицензия на убийство», как у агента 007. Что-то вроде помеси Джеймса Бонда и персонажей «Моей прекрасной прачечной».[15] Эти ребята дают нам некоторые возможности, которых у нас нет даже в рамках наших законов, менее строгих, чем ваши. Про «Инкремент» никто ничего не знает, поскольку, строго говоря, его действительно не существует.

— И теперь ты соглашаешься предоставить этих разносторонне одаренных личностей в аренду правительству США?

— Нет. Но возможно, мы согласимся предоставить их в аренду лично тебе, Гарри.

Глава 15

Лондон

Эдриан настоял, чтобы Гарри задержался в Лондоне и поужинал с ним. По глазам было видно, что ему хочется поговорить. Гарри, как само собой разумеющееся, предложил встретиться вместе с Сьюзан в русском ресторане, выпить водки и вспомнить старые деньки в Москве. Но Эдриан отказался, ответив, что они будут одни, и предложил «Мирабель», лучший из французских ресторанов Уэст-Энда. При упоминании о Сьюзан его голос изменился, и Гарри стало интересно, в чем дело.

Еще до еды они выпили достаточно виски, и Эдриан наконец признался, в чем дело.

— Мы с Сьюзан развелись, — выпалил он.

— Извини, — ответил Гарри.

Непонятно, что тут еще можно сказать, но он не раздумывал.

— Не стоит. Рано или поздно так должно было произойти. Это случилось бы раньше, если бы Сьюзан не считала, что сможет все уладить. Но я все испортил окончательно.

— Как? В смысле, Сьюзан давно знала, что у тебя есть другие женщины. Она говорила об этом с Андреа. Кроме того, по-моему, у нее тоже были любовники, один или два. Поэтому ваш союз выглядел достаточно весело.

— Она всегда говорила правду о своих интрижках на стороне, а я нет. В этом вся разница. Лжи становилось все больше и больше. У меня появился ребенок от другой женщины. Бьюсь о заклад, этого ты не знал. Ни ты, ни Сьюзан. А сейчас я с еще одной женщиной. Жизнь — сложная штука, Гарри.

— В организации знают?

— Конечно же. Что ты думаешь, я полоумный? Там знают все. В этом-то и проблема, Гарри. Все, что находится вне Конторы, — одна большая проклятая ложь. И в конце концов, кроме нее, ничего не остается.

— Ты пьян, — сказал Паппас.

— Быть может, быть может… Тем не менее я прав. Проблема нашей работы в том, что от нас ожидают, что мы будем лгать. Мы обязаны, черт возьми! Если кто-то спрашивает, чем мы занимаемся, в ответ мы лжем. Каждый раз мы оформляем билет на самолет на новый паспорт. Регистрируемся в отеле по одному паспорту, в следующий раз — по другому, надеясь, что администратор не запомнил нас в лицо. Заставляем людей совершать самые ужасные и низкие поступки, твердя себе о «высоком призвании» или «ничего не поделаешь». Это в том случае, если в нас осталась хоть капля совести. Но скоро и эта капля исчезает. Гарри, я не могу обратиться к женщине и представиться своим настоящим именем. У меня тогда просто не встанет.

— Тогда возвращайся к Сьюзан. Она понимает тебя лучше всех.

Но Эдриан не слушал его. Он просто хотел выговориться. Гарри был его единственным другом, и он мог сказать ему то, в чем не признался бы никому и никогда, даже сослуживцам по Обители лжи, как часто называли его ведомство. Он отхлебнул большой глоток виски.

— Все не так просто, — продолжил он тише. — Я продажен, старина. Мне нужны средства на поддержание моего, так сказать, «стиля жизни». Поэтому я брался за грязные деньги. Впервые это случилось на Ближнем Востоке, вскоре после того, как мы уехали из Москвы. Я отправился на Кипр, чтобы встретиться с агентом из Сирии и отдать ему кучу наличных. Двести пятьдесят тысяч фунтов. Он был жадной скотиной, и мы много платили ему. Меня всегда удивляло почему.

Эдриан сделал еще глоток.

— Мне только что передали его, я еще многого не понимал. Когда я пришел на конспиративную квартиру, он знаками показал мне, что надо выключить прослушку. Жестами, без слов, сам понимаешь. Он знал все процедуры. Когда микрофон был отключен и я открыл чемодан с деньгами, сириец сказал: «Бери свою долю». Или что-то вроде. Предыдущий оперативник, работавший с ним, снимал сливки с этого дела, и он просто предположил, что я буду поступать так же. Тогда я спросил, какой процент брал мой предшественник. «Двадцать», — ответил он. «Чтоб мне провалиться, — подумал я. — Пятьдесят штук фунтов! За эти деньги можно купить чудесную квартирку в Лондоне, когда я вернусь». И я взял их.

— Всем приходится немного хитрить. Это побочный эффект больших дел.

— Это не было мелким жульничеством, Гарри. С годами оно стало очень крупным. Деньги ушли на женщин, квартиры, аборты, учебу моих девочек, на пластику груди Сьюзан, когда она еще думала, что сможет вернуть меня.

— И в Конторе никто не знал об этом?

— Знали, конечно. Не в деталях — возможно. Но в этом участвуют все. Мы передавали агентов друг другу. Знали, что снимаем сливки с этого казино, но в Секретной разведывательной службе это что-то вроде омерты, заговора молчания. Поэтому все мы здесь — одна банда, старина. Все держим друг друга за яйца, и никто не заинтересован в том, чтобы эта система исчезла. В кулуарах говорят, что я буду следующим главой Конторы, после сэра Дэвида. Знаешь почему?

— Потому, что ты хороший разведчик.

— Ерунда, Гарри. Потому что я — один из них. Я не стану пинать чужие тележки с яблоками, потому что сам набрал их до черта. За то, что я развелся, они будут любить меня еще сильнее. Не надо беспокоиться, что Сьюзан усовестит меня. Я изолгался, Гарри. А ты слишком честен, чтобы разглядеть это. Поэтому я тебя люблю, а остальные нет. Как же можно доверять честному человеку?


На следующий день, когда Гарри собирался покинуть отель и ехать в аэропорт, ему позвонил Эдриан. Он говорил деловым тоном, будто пытаясь загладить свою вчерашнюю несдержанность. Его должно бы мучить страшнейшее похмелье, но по голосу не скажешь. Это британцы тоже умеют — напиться вдрызг, а на следующее утро быть свежими и бодрыми.

— Как насчет того, чтобы еще на денек остаться в Лондоне, старина? — сказал Эдриан. — Есть кое-кто, с кем я хотел бы тебя свести. Один из наших парней, хотя он сам никогда в этом не признается.

— У меня нет времени на визиты вежливости, Эдриан. Меня и так ждали вчера. Дома все на уши встанут.

— Понимаю, понимаю. Но это не визит вежливости, поверь мне. Я бы не предложил, если бы не считал, что дело того стоит. Для тебя лично. Это джентльмен из Ливана, сказочно богатый. В семидесятых работал на ливийцев, переправляя партии нефти и всего остального, что попадалось в руки. Сейчас он, так сказать, бизнесмен, очень тихий и вежливый. Тише воды ниже травы, летает у самой земли, но никогда не пачкается о нее и не портит борозды. Полезный парень.

— Судя по всему, чертовски интересный человек, Эдриан, но мне надо возвращаться.

Гарри задумался.

— Если, конечно, это не касается, прямо или косвенно, того дела, которое мы вчера обсуждали. Чем он занимается, если не секрет?

— О да. В этом-то и дело. Он занимается продажей научного оборудования, которое, так сказать, очень тяжело купить. Таких вещей, приобрести которые у других людей, помимо него, почти что невозможно. Улавливаешь?

— Да, — ответил Гарри, улыбаясь. — Думаю, что уловил. И где же мы встретимся с упомянутым джентльменом?

— Мы просто придем к нему на ланч. Я решил воспользоваться такой возможностью. У него, в Мейфэре. Он не очень-то любит выходить из дома. А мы, так сказать, всячески поддерживаем в нем эту нелюбовь. Я договорился с ним на полпервого. Если ты не против.

— И как зовут этого твоего друга?

— Камаль Атван.

Гарри на мгновение отодвинул трубку телефона. Он знал многих влиятельных арабских бизнесменов, живущих в Лондоне, но это имя услышал впервые. Очевидно, этот человек действительно летает ниже всяких радаров, если его не засекло ЦРУ.

— Заезжай за мной в отель. Когда закончим, устрой так, чтобы машина тут же отвезла меня в аэропорт, чтобы я успел на последний рейс. Я хочу прилететь в Штаты сегодня, пусть и среди ночи.

— Конечно, трудоголик ты этакий. Ох уж эта протестантская этика. Понял. Но если не возражаешь, у меня есть еще один вопрос по поводу этого ланча.

— Ну и?

— Сам понимаешь, он наш осведомитель. Точнее, мой личный. И очень важный для меня. Такой, которым мы не поделимся даже с американскими братьями. Поэтому для него ты — один из нас. Ему сказали, что ты из нашего ведомства. Информация принадлежит нам, и она не выходит за пределы нашего круга, не попадает в ваш. Иначе бы он не согласился встретиться с тобой.

— Такое странно даже для тебя, Эдриан. Что у него за проблемы с американцами?

— Наверняка тебя это шокирует, Гарри, но он вам не верит. Он считает ЦРУ некомпетентной организацией. Считает, что Америка не может защитить своих друзей. Не знаю почему, но так оно и есть. Так что придется тебе один день побыть почтенным британским разведчиком. Ничего? В этом же нет ничего плохого.

— Пожалуй, — ответил Гарри, хотя у него не было никаких мыслей по этому поводу.

Глава 16

Лондон

Камаль Атван жил в особняке эпохи Регентства на Маунт-стрит, у площади Беркли. Прекрасный дом, вполне подходящий для богатого араба, чтобы позвать сюда гостей после ночной пирушки в «Аннабель», что расположен неподалеку. Но Атван был человеком совершенно иного склада. Дверь открыл слуга крепкого телосложения, скорее телохранитель, чем простой дворецкий. Он кивнул Эдриану, которого, судя по всему, знал, и провел их в изысканно обставленную гостиную. Первое, на что упал взгляд Гарри, — пестрящая яркими цветами картина на противоположной стене. Похожа на одну из серий Моне, с лилиями, но этого не может быть!

— Это то, что я думаю? — шепотом спросил Паппас, кивнув в сторону полотна.

— Да, — ответил Эдриан. Он указал пальцем на другую картину, где в ярких красках была изображена девушка с приоткрытым ртом. — Ага, а вот это — Ренуар.

Атван ждал их наверху, в библиотеке. Книжные стеллажи закрывали три из четырех стен, до самого потолка. В углу стояла лестница, чтобы добираться до верхних полок. Книги, похоже, были расставлены в строгом порядке и каталогизированы, как в библиотеке какого-нибудь небольшого колледжа. Четвертая стена комнаты была целиком сделана из стекла, через которое открывался вид на небольшой бассейн.

Атван встал, чтобы поприветствовать их. Это был аккуратно одетый, подтянутый и опрятный мужчина с блестящими седеющими волосами свинцового цвета, в бархатных туфлях с монограммой и кашемировом свитере, поверх которого был надет твидовый пиджак. На столике лежала книга, которую хозяин, по-видимому, только что читал — сборник эссе Исайи Берлина.[16] Гарри обратил на это особое внимание. Те арабы, с которыми ему доводилось общаться, не слишком-то много читали. В особенности произведения еврейских философов. Рядом с книгой Берлина лежал зачитанный до дыр последний номер аналитического журнала Международного института стратегических исследований.

Эдриан Уинклер подошел к хозяину дома и троекратно, по арабскому обычаю, расцеловал его в щеки. Потом представил Гарри, назвав его Уильямом Феллоузом. До того они не обговаривали, какой оперативный псевдоним он ему даст.

Гарри протянул руку, и Атван мягко пожал ее.

— Мистер Феллоуз американец, но вы можете доверять ему, — сказал Эдриан. — Он один из нас. Надежный человек.

— Я в этом уверен, дорогой, — ответил Атван, улыбаясь Гарри и оценивающе разглядывая его телосложение и черты лица. — Если бы вы не были столь рослым, я бы сказал, что вы ливанец.

— Я грек.

— Мне кажется, Феллоуз не греческая фамилия.

— Пришлось поменять на острове Эллис.[17]

Атван жестом пригласил их садиться на роскошный кожаный диван и кресла у дальней стены. В серебряном ведерке стояла бутылка белого вина. Вызванный слуга открыл ее и налил им по фужеру. «Батар-Монраше» девяносто шестого года. Рядом стояла бутылка «Ля Таш» девяностого года, открытая, чтобы «подышать». Эти две бутылки бургундского стоили месячного жалованья Паппаса.

— Вероятно, мистер Уинклер рассказал вам о том, чем я занимаюсь, — заговорил Атван.

— Вовсе нет, — ответил Гарри. — Но я верю своим глазам, и, судя по всему, каким бы ни был этот бизнес, он идет у вас весьма неплохо.

— Эдриан — хороший малый, — сказал ливанец, похлопав Уинклера по плечу.

Это был настолько фамильярный жест, будто они были родственниками, и Гарри невольно задумался над характером их отношений, но быстро выкинул эту мысль из головы.

Попробовав белое вино, Атван сказал, что оно вполне достойно, и предложил его гостям. Сам он, как выяснилось, не пил, но считал необходимым убедиться, что поданное вино надлежащего качества. Слуга принес ему диетическую колу. Эдриан сделал маленький глоток вина, чтобы промочить горло перед беседой.

— Я подумал, что, возможно, вам имеет смысл рассказать моему другу, мистеру Феллоузу, о некоторых ваших последних сделках с иранцами, — сказал Эдриан. — Как я говорил, он работает с нами, и я считаю, что ему необходимо узнать кое-что о некоторых контрактах, которые находятся в стадии реализации.

Атван приподнял брови.

— Насколько подробно мне следует рассказать об этом мистеру Феллоузу?

— Не полностью, но в достаточной мере.

— Понимаю, — с улыбкой ответил араб. — Мистеру Феллоузу дозволено войти в библиотеку, но не в спальню.

— Можно сказать и так. Возможно, даже в спальню, но не залезать под одеяло.

— Что ж, хорошо. С чего же начать? Скажем, я занимаюсь экспортно-импортными операциями на мировом рынке в области весьма редких товаров. Я покупаю их, а затем продаю людям, которым они очень нужны. Естественно, я делаю это не лично, у меня есть посреднические фирмы. Они действуют столь эффективно, что я, образно говоря, у всех на виду и никому не виден. Что может быть проще? Впрочем, все отнюдь не так просто.

— Почему же? — спросил Гарри.

Он до сих пор не совсем понимал, какова тема их разговора и зачем Уинклер привел его сюда.

— Потому что я имею дело с товарами в некотором роде необычными, дорогой. Не такими, которые можно приобрести в «Маркс энд Спенсер».

— Например?

Атван глянул на Эдриана, и британский разведчик кивнул.

— Давай, Камаль. Я же сказал, он один из нас.

— Очень хорошо. Сейчас я покупаю и перепродаю… хм… сверхскоростные осциллографы для работы с импульсами очень малой длительности. Это во-первых. Еще такая штука, которую называют «Рентгеновская вспышка». Посредством этого аппарата можно снять, например, процесс деления ядра. Полезная вещь. Еще, дайте вспомнить… гидродинамическое измерительное оборудование, при помощи которого исследуется распространение ударной волны в средах. Сверхмощные компьютеры, которые в состоянии считывать показания таких приборов и выполнять моделирование сложных процессов. Это особенно интересная область, вкупе с необходимым программным обеспечением.

— Улавливаете закономерность, мистер Феллоуз? — спросил Эдриан, подмигивая. — Догадываетесь, для чего нужно такое оборудование?

— Для разработки ядерного оружия, — ответил Паппас.

— Вы знали, — обиженно сказал Эдриан и глянул на Атвана, потягивающего диетическую колу.

— Если у нас в игре двадцать вопросов, позвольте следующий, — сказал Гарри. — Что с реакторами на тяжелой воде? Таких, в которых из использованного топлива получают плутоний. Есть ли заказы на такие штуки в рабочем состоянии?

Атван расхохотался. С ним было легко говорить, в его манере общения было что-то от Фреда Астера, несмотря на невероятную серьезность того дела, которым он занимался.

— У вас чутье, дорогой, не могу не согласиться. Пока у нас нет спроса на оборудование для такого реактора. Но, честно говоря, если такой заказ появится, я не удивлюсь. Можно сказать, он уже идет по почте.

— Позвольте спросить, кто ваши покупатели?

— Боюсь, я не могу это обсуждать ни с кем, кроме Эдриана. Коммерческая тайна, сэр. Не предмет для разговора.

— Давай, — разрешил Уинклер. — Расскажи ему, с кем тебе недавно пришлось работать. Это останется внутри семьи.

Атван вскинул голову и недоверчиво посмотрел на него, но Эдриан лишь кивнул в ответ.

— Что ж, дорогой мой мистер Феллоуз, моим последним клиентом, купившим подобное оборудование, была одна иранская фирма. Безусловно, они работали через нескольких посредников, но конечным заказчиком была «Тохид электрик компани». Не слишком известная по всему миру, но хорошо знакомая моему другу мистеру Уинклеру.

На лице Гарри не дрогнул ни один мускул. Конечно, он и сам знал, что это за компания. Место работы некоего иранского джентльмена по имени Карим Молави. Также известного ему как доктор Али.

— Извините, никогда о такой не слышал, — ответил Паппас и поглядел на Уинклера.

Тот еле заметно кивнул в знак уважения к проявленной Гарри осмотрительности.


Ланч был превосходен. Слуга подал долму из виноградных листьев, киббех и добрый десяток других ливанских закусок, потом блюдо из шеек лобстеров, бараньи отбивные в бумажной обертке и наконец огромный поднос с сырами, не меньше дюжины разных сортов. Атван ел совсем понемногу, едва отщипывая по кусочку, но Уинклер накинулся на еду, как землекоп после рабочего дня.

Паппас не отставал от него, но потом слуга принес десерт — пломбир, политый шоколадом, — и тут он спасовал. Эдриан же продолжал есть, наслаждаясь каждым кусочком. Похоже, он не первый раз столовался у Атвана и ел так, будто был ему родным сыном. Или партнером по бизнесу.

Атван принялся рассказывать о своей библиотеке. Судя по всему, она была главной страстью его жизни, даже большей, чем картины импрессионистов на стенах внизу. По его словам, он собрал все первые издания лучших английских романистов. Остин, Элиот, Диккенс, Теккерей, Троллоп. Его коллекцию хотела выкупить Британская библиотека, но он ответил отказом. Книги стати его самыми близкими друзьями, говорил Атван. Люди не раз подводили его, но книги — никогда. Год за годом он перечитывал их, каждый раз находя что-то новое, то, чего не увидел в предыдущий раз. Сейчас, по его словам, он снова взялся за Троллопа, «Как мы теперь живем». Книга написана в семидесятых годах девятнадцатого века, когда Лондон наводнили нувориши, организующие сомнительные компании, достойные нынешних миллиардеров.

— Хаарам, — сказал он. Это арабское слово означало «запретное». — Все эти легкие деньги. Я остерегаюсь такого. Люди начинают чувствовать слишком большую свободу, вседозволенность. Бизнесмены мнят себя небожителями, сошедшими с небес, забывают о долге. А это то, чего я себе никогда не позволю. Я верен своим друзьям.

Он взял британца за руку, как самого близкого друга, и держал ее так некоторое время.

— И Эдриан такой же. Смею надеяться, мистер Феллоуз, что и вы тоже.


— Как тебе Камаль Атван? — спросил Эдриан, когда они вышли наружу. — Я же говорил тебе, что это «стоит того, чтобы дать крюк», или как там пишут в справочниках «Мишлен».

— Незаурядный человек. Никогда не встречал арабов, хоть сколько-то похожих на него. У вас, я вижу, крепкая дружба. Или, как мне еще показалось, вас связывают деловые отношения? В смысле, вне дел разведки.

— Не спрашивай, не отвечу, старина. В особенности сейчас.

— Я чуть не упал, когда он упомянул о «Тохид». Вот об этом нам точно надо поговорить.

— Совершенно верно, — ответил Уинклер и огляделся. Их ждала машина, но он не решился разговаривать в ней. — Давай пройдемся куда-нибудь, где никто не подслушает?

Эдриан широким шагом двинулся вперед. Гарри старался не отставать. Пройдя по Маунт-стрит, они нырнули в узкий переулок Хейз-Мьюз. Эдриан не сказал ни слова, пока улица не скрылась из виду.

— Ты уловил мысль? — спросил он Гарри. — В смысле, понял, к чему все это?

— Твой человек продает иранцам оборудование. Следовательно, тебе известно, что именно они покупают для своей ядерной программы.

— Ну конечно, старина. Да, черт побери, мы отслеживаем все перевозки. Но это не главное, ради чего и была затеяна вся эта игра.

— Что ты хочешь сказать?

— Гарри, я имею в виду все эти научные приборы, о которых упомянул Камаль. Осциллографы, «рентгеновские вспышки» и компьютеры для моделирования процессов. Очень точное, хорошо откалиброванное оборудование. Ведь оно используется для того, чтобы отслеживать движение частиц и деление ядер при создании Большой игрушки? Понимаешь?

— Начинаю, — с улыбкой ответил Паппас. — Рассказывай дальше.

— Сам посуди, Гарри. Если мы знаем, кто заказчик, мы можем прийти на склад, где находится оборудование, скажем в Дубае, и произвести, так сказать, небольшую настройку. Совсем небольшую, которая не будет заметна сразу. Может, даже и через год. Микроскопическое биение. Но оно будет продолжаться и продолжаться. И эти измерения, исключительно точные, будут чуть-чуть неточны. Полагаясь на них, ты получишь неверные результаты, чем дальше — тем хуже. Допустим, компас не показывает строго на север, а ты не знаешь об этом. Выезжаешь, думая, что направляешься в Бирмингем, а попадаешь в Пензанс. Гарри, ты слушаешь?

Воздух Лондона был наполнен влагой. На западе собирались тучи. Гарри сунул руки в карманы и посмотрел на асфальт под ногами, а затем повернулся к Уинклеру. На его лице была улыбка.

— Ты действительно прав. Картина проясняется.

— И что же это за картина, дружище?

— Наш загадочный информатор из «Тохид электрик» выдал нам список ошибок. Суть не в том, что есть неполадки в работе устройства, а в том, что есть неточность в измерениях. В этом все дело.

— Именно так, старина. Он рассказывает нам о том, что саботаж и обман оказались успешны. Он сам этого не знает, но в этом истинный смысл его послания.

— В корне противоположный тому, что думают в Вашингтоне.

— Боюсь, что так.

— Тогда что же мне делать, черт подери?

— Скажу лишь, чего тебе не следует делать, приятель. Не говори ни слова о том, что ты услышал сегодня. Помни, ты вступил в нашу семью. Эта информация принадлежит нам. Мы дали ее Гарри Паппасу, и никому другому.

— Ты давишь на меня, Эдриан, и мне это не нравится.

— Нет, напротив. Мы пытаемся помочь тебе остановить твое правительство, чтобы оно не натворило чего-нибудь совершенно катастрофического. Мы содействуем тому, чтобы «особые отношения» между нашими странами оставались таковыми. И единственным способом для этого стало отвести тебя в сторонку и кое-что прошептать на ухо. Что делать дальше — решать тебе. Мы недостаточно сообразительны для этого, даже твой старый приятель Эдриан. Теперь твой выход, Гарри. Но если ты хоть одному человеку расскажешь то, что услышал сегодня, обещаю, что все рухнет. На тебя и остальных. Обещаю, дружище. Можешь на это рассчитывать.

Они вернулись на Маунт-стрит, где их все так же ждала машина. Гарри приехал в Хитроу с опозданием, но власть Эдриана и его коллег была столь велика, что рейс загадочным образом задержали на час для дополнительной проверки безопасности, которую устроило Управление воздушного движения Великобритании. По дороге домой Гарри снова попытался уснуть и не смог.

Глава 17

Тегеран

В белоснежном доме, где размещалась фирма «Тохид электрик», с еле слышным скрипом открылась одна из дверей. Это была дверь кабинета Карима Молави. Он специально держал ее незапертой. Не нараспашку, но и не закрывая. Он работает с секретами, но ни от кого не прячется. Вот в чем соль. Последние пару недель работы у него убавилось.

Это заставило его задуматься. Ему стали меньше доверять? Занесли его в список подозрительных? Но нельзя долго думать о таком, это сделает тебя слабым.

Молодой ученый принялся повторять про себя цитату из Корана о том, что соблюдение распорядка должно стать главной заповедью. Арм бе маруф, ва нахи аз монкер. «Взращивай добродетель и сдерживай порок». Он каждый день занимался этим, но вывернул значение этого девиза наизнанку, поменяв местами то, что считали добродетелью и пороком лжецы, возглавляющие его страну. Он должен быть умнее их, каждый день, каждую минуту. Умение замечать события раньше других и быстрее других обдумывать решения всегда помогали ему защитить себя.

На Молави была, как обычно, белая рубашка без воротничка, но сегодня он не стал надевать отцовские золотые запонки. Пару недель назад он убрал их в коробочку и спрятал у себя в квартире, толком не зная зачем. Черный пиджак висел на деревянной вешалке на обратной стороне двери. Молави постригся, чтобы его волосы не были такими блестящими и роскошными. Он боялся, что слишком хорошо выглядит. Люди обратят внимание. Начал отпускать бороду. Последнее время элегантная внешность стала опасной. Полицейские приходили в цирюльни и требовали, чтобы мужчинам не выщипывали брови и не удаляли волосы в носу. Это против воли Аллаха. Когда Молави задумался над всем этим, то мысль о предательстве показалась ему еще более верной. Как можно быть верным таким безумцам, которые считают, что Аллах повелел нам ходить с лохматыми бровями?

На столе лежали несколько перепечаток статей из западных журналов. Он штудировал их с маркерами в руке. Желтый — для информации, полезной для университета, где он читал лекции раз в неделю, части его легальной работы. Красный — для того, что пригодится для секретных исследований, проводимых в «Тохид». Он подошел к окну и отдернул плотную черную занавеску. На улице все такое цветное и яркое, словно другой мир. Толкотня машин, младенцы в колясках, которые вывезли их бабушки или няни. Богатые люди, живущие в Джамаране, бедные люди, прислуживающие им, самая большая тайна для всех них — мечты о том, что у женщины промеж ног.

— Карим?

Раздался тихий стук в полуоткрытую дверь. Затем она распахнулась, и внутрь вошел доктор Базарган, заведующий лабораторией. На нем был белый халат, как на враче или лаборанте. Базарган был куда глупее своих подчиненных, именно поэтому его и назначили начальником над ними.

— Да наградит вас Аллах добрым здоровьем, господин директор, — сказал Молави.

— И тебя тоже. Слава Аллаху.

Базарган неуклюже навис над столом, не зная, остаться стоять или сесть.

Молави встал, предлагая ему стул, но заведующий отказался. Это не визит вежливости.

— О тебе снова спрашивали, Карим, и я подумал, что мне следует рассказать об этом.

Молодой ученый моргнул, словно отгораживаясь от внешнего мира занавесью.

— О чем спрашивали? — спросил Карим, стараясь придать голосу максимум уверенности. — О том, насколько хорошо я выполняю свою работу? Прочли мои отчеты и хотят обсудить их?

— Нет, Карим, не это. Я не думаю, что эти люди — ученые.

Молави остался стоять, хотя в ушах у него зашумело.

— А кто же они?

— Думаю, они из «Этелаат». Как и те, которые приходили в прошлый раз.

Молави понял. «Этелаат-э-Сепах». Разведывательное управление Корпуса стражей исламской революции.

— Они спрашивали еще о чем-то?

— Да. Они задавали вопросы, на которые я сам ответить не мог. Я просто не нашелся что сказать и предложил им поговорить с тобой.

— В любое время. Я желаю лишь верно служить революции и следовать учению имама. Всегда рад принять их.

— Думаю, к тебе скоро придут, Карим.

— Как скоро?

— Вообще-то они уже здесь, Карим. Меня послали за тобой. Извини.

Как это в стиле доктора Базаргана, все эти ребусы. Не может сказать прямо, ходит вокруг да около. И сам дрожит, как лист на ветру. Похоже, испугался больше, чем Карим Молави. Вдруг что-то случится, что-то ужасное, и его вышвырнут из этого привилегированного мирка в Джамаране. Лжец из него посредственный. Он не решается встретиться лицом к лицу со своим страхом, чтобы обрести в нем убежище.

— В любое время, — повторил Молави, снимая пиджак с вешалки и аккуратно надевая его.

Затем он вышел за дверь следом за доктором Базарганом.


На этот раз ему завязали глаза, но скорее чтобы напугать, чем для того, чтобы не дать Кариму понять, куда его везут. Когда повязку сняли, он увидел, что, похоже, оказался в том же самом огороженном стенами комплексе на шоссе Ресалат. Но на этот раз его доставили не в новое здание, похожее на демонстрационный зал ИКЕА, а в другое, старое. Внутри было темно из-за закрытых ставен и слабого освещения. В комнате, куда его привели, стены были украшены суровыми плакатами с изображениями мучеников революции и предупреждениями о коварстве лицемеров-монафекин.


Мехди Исфахани ожидал Молави, как обычно теребя бородку. Когда Карим пришел, он пожал ему руку, но в его глазах была холодная злоба.

— Мы встретились снова, — сказал следователь. — Жаль тебя. Теперь уже без шуток. Вообще не до смеха. Как ни печально, ты разочаровал меня.

— Я не делал ничего плохого, брат инспектор. Что бы вы ни думали, вы ошибаетесь.

— Ты знаешь, зачем тебя вызвали? — спросил Исфахани.

— Нет, — ответил Молави, слегка вздрогнув от тона, которым было сказано «вызвали». Будто не «вызвали», а «арестовали». Хотел было запротестовать, что это возмутительно. Зачем его без причины выдернули из кабинета? Но смолчал. Громкие слова лишь усугубят его вину в глазах контрразведчиков.

— Конечно знаешь, — сказал следователь.

Карим промолчал. Такие провокации на самооговор он слышал не раз и не два в жизни.

— В твоей лаборатории кое-что не в порядке, и мы хотим выяснить почему. Некоторые твои коллеги считают, что причина в тебе.

— В этом нет моей вины, брат инспектор. Честно. У нас бывают проблемы, это так. Приборы работают не всегда. Но я не могу сказать почему, поскольку не знаю.

— Я не верю тебе. Чутье подсказывает мне, что ты лжешь, а я очень редко ошибаюсь в этом. Посмотрим.


У следователя были бумаги из лабораторий «Тохид» и из других мест. Вопросы оказались достаточно сложными, технического плана. Исфахани хотел, чтобы Карим разъяснил процесс вычислений, производимых при помощи некоторых приборов, используемых в «Тохид». Показал таблицу с результатами измерений на осциллографе в «Тохид» и предложил сравнить их с аналогичными, полученными в одном из университетов Британии.

— Разница есть, доктор Молави? — спросил следователь.

— Да, безусловно. Здесь параметры различных процессов, поэтому и числа другие.

— Я не об этом, доктор Молави. Ты видишь разницу в закономерности изменения и в точности замеров? Меня интересует это.

Карим посмотрел на таблицы внимательнее. Дыхание немного успокоилось. Самые худшие страхи оказались беспочвенными. Молодой ученый думал, что ему в лицо швырнут распечатки файлов, отправленных на иностранный веб-сайт, и он еще до заката окажется в пыточной, но этого не произошло.

— Есть небольшие нарушения в последовательности параметров, — спокойно ответил Карим. — Но я не могу сказать, связаны ли они с различием в объектах исследования или с калибровкой оборудования. Извините.

Исфахани выложил следующую порцию документов. Они тоже касались измерений и испытаний, проводимых в «Тохид». В работе приходилось часто использовать компьютерное моделирование, и было трудно установить соответствие между этими моделями и результатами реальных экспериментов. Карим попытался объяснить это. Следователь выслушал его и принялся задавать новые вопросы. Это продолжалось несколько часов. Похоже, Исфахани имел четкое намерение что-то выяснить. Случайно он дал Кариму подсказку, когда они говорили о компьютерном моделировании детонатора, предназначенного для сверхсекретного чудовищного устройства, в разработке которого участвовала «Тохид».

— Данные моделирования лучше или хуже, чем экспериментальные?

— Что вы имеете в виду, брат инспектор?

— Измерения показывают, что устройство не действует. Что у нас не получается создать работоспособный детонатор. Но можем ли мы доверять этим результатам, или они фальшивые и нас заставляют усомниться в достигнутом успехе? Я пытаюсь понять, как решить эту головоломку…

Исфахани умолк, и когда Карим в очередной раз спросил его, что он имеет в виду, не ответил.


Молави попросил принести еды, но дежурный ответил отказом. Они что, думают, что его будет проще склонить к сотрудничеству на голодный желудок, посадив на неудобный стул и закрыв в комнате? Исфахани продолжал допрашивать его почти до вечера.

— Можно задать вопрос, брат инспектор? — наконец спросил Молави. Он был в полном изнеможении. — Что вы ищете?

— Мы ищем ложь, — ответил следователь.

— Какую ложь? — спросил Молави.

— Такую, которую не можем разглядеть. Ту, что кроется в машинах, способных обмануть нас беззвучно, без слов. Или ту, которую скрывают ученые. Мы на распутье, доктор Молави, и стрелки смотрят в разные стороны. Исфахан находится в двухстах восьмидесяти километрах на юг от Тегерана. Керманшах — в четырехстах километрах на запад. Но мы не знаем, насколько точны эти знаки. Указывают ли они в нужном направлении? Верно ли расстояние на них? Возможно, они лгут?

— Так почему же вы спрашиваете об этом меня, брат инспектор?

— Потому что не доверяю тебе.

— И почему же?

— А вот этого я тебе сказать не могу, дорогой доктор. Тебе достаточно знать, что ты под подозрением.

Молави ощутил, как по коже бегут мурашки. Покачал головой, собираясь возразить, но потом просто посмотрел в глаза Исфахани.

— Я не сделал ничего плохого, — совершенно искренне произнес он.

Но в ответ следователь лишь покачал головой.

— Хар козе, — пробормотал он под нос.

«Чтоб твою сестру». Это была грубость, неоправданная даже в устах следователя. Молави испуганно взглянул на него.

— Мы зададим тебе другие вопросы, позже. Думаю, более жесткие вопросы. Возможно, их будут задавать более жесткие люди. Очень жаль. Но мы должны знать, где кроется ложь. Альхамдолла. На все воля Аллаха.

* * *

— У тебя паспорт с собой? — спросил Исфахани.

— Да, конечно же. Я всегда ношу его с собой, как и большинство иранцев. На всякий случай, — ответил Молави.

— Нужно сдать его на хранение. Так будет проще, — сказал следователь.

— Когда мне его вернут? — спросил Молави.

Исфахани не ответил.


Закончив допрос, следователь вышел из кабинета, находящегося в здании на шоссе Ресалат, и направился на запад, в сторону Караджа. Он ехал на личной машине, следуя маршруту, который ему указали, в загородный дом в один из пригородов Бахонара, где находился тренировочный лагерь бригады Кудс.[18] В одном месте он заблудился, поэтому на встречу опоздал. Ставни в доме были закрыты, и когда он в первый раз постучал в дверь, никто не отозвался. Он подумал было, что приехал не туда, и тут дверь со скрипом отворилась. Из тени показалось изуродованное шрамами лицо.

Внутри было темно и пыльно. Свет проникал только через щели неплотно закрытых ставен. В комнате возникало ощущение, что ты очутился под водой, а пылинки, плавающие в лучиках света, — морской планктон. Запах был затхлый, как в сундуке.

Аль-Маджнун сел на потертый диван и знаком приказал посетителю сделать то же самое. Он что-то курил, и с каждой затяжкой в стороне от его фигуры загорался огонек. Это оказался кальян. Он предложил Исфахани затянуться, но тот отказался. Бульканье пузырьков в кальяне чем-то напоминало звуки дыхания аквалангиста под водой. В течение минуты или больше Аль-Маджнун не произнес ни слова. Он докурил и отложил мундштук. Его голос звучал визгливее, чем обычно.

— Что он сказал? — требовательно спросил Безумец.

Голос был таким высоким, как будто он не курил кальян, а надышался закисью азота.

— Слишком много и слишком мало, генерал, — ответил Исфахани.

— Не говори загадками, брат инспектор. Он что-нибудь знает? Он понимает, почему испытания неудачны?

Голос Аль-Маджнуна стал более низким, как будто эффект того, что он курил, начал пропадать.

— Не думаю. Иначе он очень хороший лжец.

Изрыгнув проклятие, Безумец пнул ногой кальян. Раздался звук бьющегося стекла.

— Дурак! Конечно же, он хороший лжец. Он же иранец. Но он знает хоть что-нибудь?

Мехди Исфахани не нашел что ответить. Что от него ждут? Подтверждения или опровержения предательства молодого ученого? Аль-Маджнун не дал ни малейшего намека на то, в чем суть этого сверхсекретного расследования, и Исфахани оставалось только догадываться.

— Я думаю, Молави чувствует какую-то вину, — ответил следователь. — У него это во взгляде. Он смотрит слишком гордо, его глаза прячут тайну. Если бы он ничего не сделал, то боялся бы сильнее. Это все, что я могу сказать. Завтра вы получите протокол допроса и убедитесь сами. Молави видит, что эксперименты неудачны, и мне кажется, что это не слишком печалит его. Но не похоже, что он знает, в чем причина провала.

— Что же дальше, брат следователь? — спокойно спросил Аль-Маджнун.

— Конечно, мы можем действовать жестче. Я жду вашего приказа. Уверен, что мы получим больше информации, но не гарантирую, что она будет более точной.

— Рано, — резко сказал Аль-Маджнун. — Возможно, придет время и для этого, но не сейчас. Следите за ним, прослушивайте его телефонные разговоры. Выясните, что он говорит в темноте. Во сне. Загляните в его сны и играйте свою музыку в его голове.

— Да, генерал.

Мехди Исфахани совершенно не понимал, о чем говорит Аль-Маджнун. Он терпеливо ожидал следующей фразы, но минут через пять понял, что ливанец заснул. Или решил, что разговор окончен. Встав со стула, Мехди молча поклонился и вышел наружу, к дневному свету.


Водитель, сотрудник «Этелаат-э-Сепах», привез Карима Молави обратно в белоснежное здание в Джамаране. Доктор Базарган и большинство его коллег продолжали работу. Когда молодой ученый вошел внутрь, все шарахнулись от него. Они понимали, что теперь он под колпаком. Карим был рад этому, если может быть рад человек, проведший целый день на допросе в тайной полиции. Что бы там ни искали, это не то, что он старался скрыть. И он пошел в кабинет к своему другу Аббасу, тоже получившему докторскую степень по физике.

— Шаб бехейр, — сказал Карим, просовывая голову в дверь и пытаясь улыбнуться, желая другу доброго вечера.

Он предложил Аббасу вместе поужинать. Можно поесть суши в ресторане «Сирайна» на площади Ванак. Карим знал, что его друг любит суши, да и заведение модное. Тем не менее Аббас извинился и ответил отказом, сославшись на срочную работу. Ладно, без проблем. Впрочем, Аббас смотрел на Карима так, будто он заразный.

Молави вернулся в свой кабинет и принялся читать научные статьи, которые он изучал перед тем, как утром пришел доктор Базарган. Надо придерживаться распорядка. Это будет его способом защиты. Следует изображать полную невинность. Если бы против него были реальные обвинения, он бы уже оказался в тюрьме Эвин, если не хуже.

Карим закрыл глаза и попытался обдумать положение. В коридоре раздавались шаги. Люди наконец-то расходятся по домам. «Хода хафиз», — нараспев сказала одна из секретарш, желая своей подруге доброго вечера. Они так и пребывали в своих коконах, сотканных из невежества, он — нет.

Правила игры очевидны. Некоторое время за ним будут следить, постепенно ограничивая его доступ к информации. Станут ждать, что он сделает необдуманный ход: с кем-нибудь встретится или еще что-нибудь в этом роде. На него есть что-то? Много ли там узнали? Это главное. Ему этого не скажут. Не исключено, что весь проект, все сотрудники «Тохид электрик» и нескольких десятков подобных фирм периодически становятся объектом подозрений. Может, в этом суть игры. Зажечь яркий свет и посмотреть, кто вздрогнет.


Молави поймал такси и поехал на Вали-Аср. Надо находиться среди людей. Он сходил в кино, в «Фархан», потом посетил маленькую кофейню на углу Шариати, где заказал шербет с розовой водой и сиропом. Интересно, следят ли за ним. Он завел разговор с юношей в дорогой кожаной куртке, в руках у которого была «Сони геймбой». Как выяснилось, этот мальчик из привилегированной семьи был просто помешан на видеоиграх. Парень сказал, что дома у него еще «Эксбокс» и «Плейстейшн». Он ставил на них все пиратские копии игр, какие только мог достать, и с упоением играл. Будто это соревнования, идущие где-то в другом, лучшем мире. Карим попытался изобразить интерес, просто чтобы поддержать разговор, но у него это плохо получилось. Он извинился и, сказав, что устал, расплатился по счету и вышел.

Вернувшись домой, в квартиру в Юсеф-Абаде, он лег в постель и попытался уснуть. Но всякий раз, закрывая глаза, он видел перед собой яркий свет. Карим встал, подошел к книжной полке и взял пожелтевший томик Фирдоуси, принадлежавший еще его отцу. Может, тяжеловесный стиль эпической поэмы поможет ему забыться. Открыл в самом начале, где рассказывалось о Гаюмарте, первом персидском царе.

Приблизились к концу и Гаюмарта дни,
И он ушел, а мир вступил в его наследье.
Смотри! Кого сей мир имел всегда в чести?
Царь собиратель был обманчивого мира,
За лихвою гнался, забыв про капитал.
На этом свете все лишь выдумки — не боле:
Как благо, так и зло, не вечны для людей.[19]

Карим читал рифмованные строки, стараясь погрузиться в атмосферу бессмертной поэмы прошлого, но его сердце все равно тревожно билось. Он в смертельной опасности. Если он ничего не сделает, со временем его схватят. Если попытаться сбежать, его тоже поймают. Будет ли он говорить или хранить молчание, они выяснят, в чем его вина. Есть ли хоть какой-то настоящий, не иллюзорный выход из этого? Как это — оказаться под пытками? Или лучше… умереть? Начало светать, а он все пребывал в этом дремотном состоянии. Наконец его озарило. Он выйдет на связь без связи. Его посланием будет отсутствие послания. Вот его защита. Возможно, это сработает. Но не видение ли это, пришедшее в голову от бессонницы?

Глава 18

Вашингтон

Гарри Паппас не признавал нарушений лояльности ни в каком виде. Не терпел этого в других и не мог припомнить, чтобы сам хоть когда-то вел себя таким образом. Но из последней поездки в Лондон он вернулся со стойким ощущением того, что объект его лояльности сменился. Ему трудно было объяснить даже самому себе, что произошло. Он никогда не сомневался в вопросах, имевших для него серьезное значение. Ни по отношению к жене, ни по отношению к Управлению. Тем более — по отношению к своей стране. Но теперь у него возникло именно такое чувство. Некая часть его ощущала, что он совершил нечто нехорошее. Но другой, куда более сильный внутренний голос говорил, что его действия были совершенно правильными и необходимыми. Он хотел обсудить это с Андреа, но, когда он приехал домой, она чувствовала себя очень усталой. Он не знал, с чего начать разговор, и просто налил себе большой стакан виски.

На следующее утро он встретился с Марсией Хилл и молодыми сотрудниками отдела. Рутинная оперативная работа продолжалась. Список запланированных и выполненных дел рос. Агент в Ереване попытался завербовать иранского бизнесмена, проживающего в Нахичевани. Тот не сказал «нет», посему оперативник решил, что он скажет «да», если они подсластят сделку пятьюдесятью тысячами долларов. Иранский ученый, приехавший в Вену на конференцию МАГАТЭ, оставил в номере свой ноутбук и ушел ужинать. За время его отсутствия с жесткого диска компьютера скопировали всю информацию, и теперь она подвергалась тщательному анализу. Сотрудники проверяли входящие сообщения. Все выглядело очень серьезно. Утверждались планы операций, агентов опрашивали, доклады информаторов подготавливались для передачи в другие ведомства. Но можно ли было сказать, что это настоящая, приносящая пользу работа?

Когда планерка закончилась, Марсия Хилл осталась в кабинете шефа. Она знала его лучше других. Прикрывала его, когда он отправился в Лондон, не будучи в курсе, куда он поехал. Может, поиграть в Вегасе или порыбачить в Бока-Ратоне.

— Ну, как ты? — спросила она.

Типичный женский вопрос. Если бы такое спросил мужчина, Гарри буркнул бы в ответ, что все нормально, и на этом разговор бы закончился.

— В общем, ничего, — ответил он. — А что? Выгляжу уставшим?

— Да, но так ты выглядишь всегда. Скорее похоже, что ты встревожен. Не хочешь поговорить?

Марсия Хилл умна и обладает интуицией. Благодаря этим качествам она и была одним из лучших сотрудников в прежние времена. Чувствовала в мужчинах слабые места и попадала в них без промаха.

— Нет, по крайней мере, не сейчас, — ответил Паппас. — Слишком много дел.

— Без шуток, Гарри. Эти чертовы кретины из правительства готовы бомбить Тегеран.

Иногда женщины находят особое удовольствие в том, чтобы выругаться.

Гарри покачал головой.

— Они ничего не поняли. Ведь улик нет.

Посмотрев на него глазами заправского любителя выпивки, она прищурилась с артистизмом, который не смогли убить годы тяжелой жизни.

— А ты понимаешь, Гарри? Время на исходе.

— Ага. Начинаю понимать. Я все расскажу тебе, когда можно будет это сделать.


Гарри провел на родине три дня, безуспешно пытаясь добиться личной встречи с директором, и тут появилось новое сообщение из Ирана. Оно не было оставлено в сохраненных файлах на почтовом аккаунте gmail, просто пришло на открытый сайт ЦРУ. Отправлено через сервер в Тебризе. Сначала в Центре информационных операций не поняли, что это доктор Али, но Гарри догадался сразу. Иранец перешел на прежний режим связи. Это был единственный способ, которому он доверял, — однократный выход в Интернет с компьютера, в безопасности которого он уверен. Письмо было коротким и тревожным.

Этой осенью в Тегеране холодно. Думаю, нам надо отправиться в отпуск. Возможно, Вы сможете помочь с билетами. Оставьте сообщение в моем почтовом ящике. Проблема, насчет которой Вы беспокоились, будет решена.

Иранец присоединил к письму картинку в формате jpeg. Молодая женщина в хиджабе нянчит на руках улыбающуюся девочку лет трех-четырех. Настоящая иранская красавица: темные густые брови над огромными, широко открытыми глазами, изящное лицо, будто изваянное скульптором. Идеальный подбор светотени. Но взгляд был тревожным, будто она хотела попросить фотографа, чтобы он не делал снимка и ушел. На заднем плане виднелись покрытые лесом холмы. Аналитики определили, что это, скорее всего, парк Меллат в северной части Тегерана.

Конечно, первой догадкой стало то, что на фотографии его жена и дочь. Должно быть, Молави пошел в парк с семьей в пятницу, чтобы поесть сластей и отдохнуть на природе. Гарри первым предположил это. Иранский ученый не хотел, чтобы в семье узнали о его проблемах, но решил показать тем, кто с ним работает, что ставкой в этой игре стали прекрасная женщина и беззащитное дитя. Он отправился с ними на пикник в тегеранский парк. Скрылся посреди города, где на каждой улице есть свои темные углы и подворотни, где все боятся всего, и сделал снимок цифровым фотоаппаратом. Подпись подходящая. «Этой осенью в Тегеране холодно. Думаю, нам надо отправиться в отпуск».

Что-то случилось. Иранец испуган, это Паппас понял. Он будто чувствовал прикосновение вспотевшей от страха ладони Молави при встрече на конспиративной квартире.

Видимо, проблемы на службе. Может, он заметил слежку по дороге домой или нашел скрытую программу у себя в компьютере. За прошедшие двадцать пять лет Паппасу пришлось работать со множеством агентов, и он мог почуять их страх даже в электронном письме. Люди вступали на путь измены уверенно, думая, что четко знают, что делают, а потом в один прекрасный день слышали шаги за дверью и видели зловещие тени. И тогда им становилось ясно, во что они ввязались. Так сейчас и с доктором Али. Руки дрожат, колени подгибаются. Он хочет, чтобы все это кончилось.

Паппас осознал все это с болезненной отчетливостью. Все, за исключением одного. Он до сих пор так и не понял, кто же такой этот Карим Молави. У них нет ничего, кроме имени и адреса, которые выяснили британцы. И Паппас решил пока придержать эту информацию. Он знает слишком мало, но благодаря Эдриану и слишком много одновременно.


Гарри собрал людей, имеющих допуск к данной операции. Фокс прислал заместителя. Для себя лично он перелистнул эту страницу.

— Наш человек напуган, — сказал Паппас коллегам. — Думаю, он хочет выйти из дела.

Все загомонили, замотали головами. Они знали, насколько ценен доктор Али, пусть Фокс и не понимает этого, и как важно, чтобы он продолжал работу. И теперь он присылает закодированное письмо, показывая, что собирается отступить? Этого никому не хотелось, особенно сейчас, когда отсчет пошел и сам президент в Оперативном центре говорит о «нашем человеке в Тегеране».

— Что вы будете делать? — спросил заместитель Фокса.

Он забеспокоился, что Паппас в спешке совершит что-нибудь такое, что пустит под откос разогнавшийся локомотив политики.

— Ничего, — сказал Гарри. — Просто ответим ему, что получили его письмо и скоро свяжемся с ним.

Все вздохнули с облегчением. В нынешнем ЦРУ бездействовать означало придерживаться привычного порядка вещей. Если ты что-то сделал, то можешь кого-нибудь разозлить. Тебе начнут задавать вопросы, требовать ответов. Но значение слов Паппаса было несколько иным. Он не станет ничего делать по каналам ЦРУ, но начнет действовать в параллельном пространстве, там, куда вывел его Эдриан. Он добился своего: открыл для Гарри дверь в другую комнату.


Паппасу все-таки хотелось понять, в чем смысл фотографии. Это улика, но что она означает? Он послал копию фотографии аналитику отдела, иранке по происхождению, той, которая несколько недель назад перевела для него стихи Фирдоуси. Нельзя ли идентифицировать эту женщину, поискав ее в базах данных, и найти информацию о том, где и когда был сделан этот снимок?

Женщина-аналитик отнеслась к фотографии с подозрением. Слишком хорошее качество для любительской съемки, да и, возможно, где-то она видела ее. На следующий день, поработав немного, она нашла ответ. Это кадр из нового иранского фильма, на нем известная киноактриса с ребенком на руках. Фильм вышел недавно, а кадр публиковали в газете «Кайхан» пару месяцев назад. После дальнейшего расследования выяснилось, что эта женщина замужем за известным иранским кинорежиссером, так что она не может быть женой доктора Али. Да уж, запоминающийся кадр. Но зачем ему понадобилось отправлять такое странное послание?

Паппас попросил аналитика копнуть глубже. Что на заднем плане? Нет ли в кадре каких-либо надписей на фарси, которые могли бы оказаться дополнительной уликой? Что за человек этот режиссер, какие фильмы он снял? Сотрудница прислала Гарри список кинолент. Самый известный назывался «Бумажный самолетик». Главный смысл фильма — иллюзорность происходящего. Не является ли это частью послания доктора Али? Иллюстрацией к фразе, что «проблема, насчет которой Вы беспокоились, будет решена»? Или это довесок к его мольбе о помощи, просьбе вытащить его?

И тут Гарри понял, что все гораздо проще. Доктор Али отправил кадр из фильма вместо подлинного снимка, чтобы не выдать себя. Он послал фотографию, широко известную в Иране, которую сразу узнают, если вдруг перехватят его письмо. Начнут задавать вопросы о режиссере, о его жене.

Потом выяснят, что режиссер ни в чем не виновен. Подумают, что у автора письма есть жена и ребенок, в этом смысл фотографии, и пойдут по неверному следу. Вуаль поверх маски. Ложь поверх лжи.


— Мы оставим его в стране, говорю тебе, — сказал Фокс. — Еще пару месяцев, пока все это не завершится. Там он сможет принести пользу. Если нет — он нам не нужен.

Он глянул на Гарри, выдвинув челюсть, словно чтобы показать, кто здесь командует.

Они сидели в кабинете директора Управления, на диване у окна. Адмирал перебирал в ладони игральные кости, инкрустированные перламутром, которые ему подарил во время его недавней поездки в Оман глава тамошней разведки. Директор тряс их в руке, но не кидал на стол. Стук костяшек друг о друга на мгновение стал единственным звуком в комнате.

— Что думаешь, Гарри? — спросил директор, бросая кубики.

Две шестерки. «Вагон».

— Это наш агент, — ответил Паппас. — Он испугался и просит о помощи. Он доверяет нам. Если мы бросим его и он попадется, возможно, пройдут годы, прежде чем кто-нибудь еще решится на такое. Кроме того, нам надо поговорить с ним. Мы не узнаем истинного значения его разведданных, если не расспросим его как следует.

— Сможем ли мы вывезти его, если допустить, что мы пойдем на это?

— Скорее всего, — ответил Гарри. — У нас есть разработанные планы по эксфильтрации из Тегерана, как и из любой другой точки мира. Но это сложно, поскольку там нет резидентуры.

Он задумался, следует ли сейчас рассказывать директору и Фоксу о том, что говорил Уинклер об «Инкременте», специальном подразделении британцев, используемом в особых случаях. Нет, это не его тайна, так что делиться ею он не станет.

— При помощи других спецслужб мы будем в состоянии кое-кого туда забросить. Нам помогут вывезти человека из страны или, по крайней мере, в безопасное место, где мы сможем провести процедуру опроса. На то, чтобы организовать это, потребуется некоторое время, но я считаю это наилучшим вариантом. А самое худшее — это обнародовать то, что у нас есть, прямо сейчас. Тогда его точно убьют.

— Не надо сантиментов, — сказал Фокс. — Думаю, нам нужно перестать беспокоиться и оставить его в стране. Тем более что этого хотят и в Белом доме. Как только пришло его послание, я сразу же спросил об этом. Дословно: «Мы не можем принести в жертву национальную безопасность США ради спасения одного человека». Увы. По словам Эпплмена, наверху думают именно так.

Гарри посмотрел на Фокса, открыто хвастающегося своими связями в Белом доме, потом — на директора, который снова принялся бросать игральные кости. Паппасу не хотелось прыгать в пропасть, но он знал, что если промолчит сейчас, то потом будет поздно.

— Не Стюарт Эпплмен ведет эту операцию, Артур. Ее возглавляю я. А пока это так, я буду защищать жизнь моего осведомителя всеми доступными мне средствами. У нас нет никакой новой информации об иранской военной ядерной программе, кроме той, которую он предоставил нам. Вы бы не узнали о создании генератора нейтронов, если бы этот человек не рискнул своей жизнью ради того, чтобы рассказать вам об этом. Неизвестно, готов ли детонатор к испытаниям, или до них еще пять месяцев. Или пять лет. Или их вообще никогда не случится. Мы не выясним больше ничего, если не получим от него новые данные.

Затем Гарри посмотрел на директора.

— Вот мое мнение. Если вы не согласны с ним, то вам придется подыскать другого человека, который возглавит отдел по операциям в Иране.

— Ты угрожаешь мне? — презрительно спросил Фокс. — Это возмутительно.

Директор не любил конфликтов и всегда хотел, чтобы у него в организации царило согласие. Но Фокс и его высокие покровители заставляли его нервничать. К Паппасу и всей этой неистребимой бюрократии спецслужб он относился настороженно, тем более что в этой среде Гарри был человеком весьма уважаемым.

— Ради бога, оба, сделайте глубокий вдох и выдох, — сказал адмирал. — Нам это не нужно. Вспомните, кто наш истинный враг.

Он посмотрел на Паппаса. Как хорошо было на флоте. Просто отдаешь приказ, подчиненные берут под козырек и бегут выполнять его.

— Я не хочу, Гарри, чтобы ты уходил. Клянусь Богом. Но могу лишь сказать тебе, что Артур в точности передал то, как все это воспринимают в Белом доме. Они рвутся вперед, даже если мы не согласны с этим. Поэтому поступим так. Дадим Гарри еще немного времени, чтобы выяснить, чем мы можем помочь этому человеку из Тегерана. Но не слишком, чтобы президент не подумал, что мы тянем волынку. Потому что мы этого не делаем.

Гарри посмотрел на своего начальника. Лучшего решения в данной ситуации нельзя было и придумать.

— Хорошо.

— Смирись, Гарри, — сказал Фокс. — Вообще, почему бы тебе, вместо того чтобы выдергивать твоего парня из этой передряги, не попытаться найти способ выжать из него больше? Если он такой хороший осведомитель, как ты рассказываешь, то почему вы до сих пор не вышли с ним на прямой контакт? Почему не нашли способ работать с ним? Почему не получили от него такой информации, которая действительно помогла бы нам разобраться в происходящем? Если вы этого не сделаете, то мы просто потеряли время.

— Да пошел ты… — вполголоса пробормотал Гарри.

Ему хотелось сказать куда больше, но он сдержался. Сейчас надо вести себя осторожно, начинать заметать следы и создавать себе оперативный простор. Эти люди просто не в состоянии выслушать его. Однажды он побывал в подобной ситуации и хорошо запомнил, чем все это кончилось.


Гарри авторизовался на сервере gmail в почтовом аккаунте iranmetalworks, набрал текст письма и сохранил его.

Мы работаем над организацией отпуска. Скоро пришлем Вам билеты. Берегитесь холодов. Опасайтесь микробов и чаще мойте руки.

Глава 19

Вашингтон

Гарри так долго ворочался в кровати, что наконец Андреа проснулась и сонно спросила, что не так.

— Ничего, просто спина болит. Спи.

Гарри солгал. Полежав еще с час, он пошел в спальню, раньше принадлежавшую Алексу. Внутри стоял несвежий запах комнаты, в которую давно никто не заходил. После похорон Андреа хотела убраться, сложить вещи Алекса в коробки и отнести их в подвал. Так она думала попрощаться с сыном. Но Гарри не согласился. Он настоял, чтобы тут все осталось как было.

Комнату наполняли разные безделушки, которые Алекс собирал с детства. Плакат «Редскинз»,[20] оставшийся после того, как Алекс ходил на их игры в Суперкубке. Свиное рыло с пятачком из поролона, в честь линии нападения команды, которых прозвали «Кабанами». Кубки и грамоты за победы в спортивных соревнованиях, которых за время учебы в школе у Алекса было немало. Модель вельбота из бальсы, как-то зимой они собрали ее вместе. Вымпел Принстона, куда Алекс поступил в две тысячи первом году. И тут же, в сентябре, бросил и пошел служить в Корпус морской пехоты. Его фотография в форме, в день, когда он закончил учебку.

За годы фотография выцвела. Синий уже не такой яркий, красный тоже поблек, пуговицы почти не блестят. На фото Алекс выглядел свирепым и решительным, настоящая боевая машина, а не хрупкий юноша, но Гарри знал, что означает выражение его глаз. «Ты гордишься мною, папа? Я многого добился?»

Гарри лег на постель и закрыл глаза. Он подумал, что полежит здесь до рассвета, чтобы не тревожить Андреа. Рядом с кроватью стояла другая фотография. На ней был сам Гарри. Он стоял, обнимая за плечи Алекса. В тот год, когда сын играл в школьной команде квотербеком и они поехали в Северную Виргинию на чемпионат школьного дивизиона. Алекс был ростом с Гарри, но стройнее и с более светлой кожей. Боже, был ли на всей земле мальчик симпатичнее этого? Паппас отодвинул снимок, но потом снова повернул к себе и начал разглядывать внимательнее. Лицо Алекса просто светилось от радости. Гарри вспомнил тот матч, где так хорошо играл сын, и тоже улыбнулся. А потом его глаза наполнились слезами.


Часть, в которой служил Алекс, дислоцировалась в Рамади, столице провинции Анбар. Беспорядки были в самом разгаре, и американцы подвергались риску всякий раз, выходя за пределы расположения части, но в Вашингтоне это не подтверждали. И уж, помилуй бог, это отрицали сами морпехи. Пару месяцев назад Паппас возглавил резидентуру в Багдаде. Друг из Пентагона сказал, что можно устроить Алексу перевод в более безопасное место, чтобы Гарри не приходилось так беспокоиться, но он и слушать не стал. Если бы сын узнал о таком, он пришел бы в бешенство. Он уже получил звание капрала и служил в разведроте, а эти «коммандос» выполняли самые сложные и опасные задания из всех, поручаемых морской пехоте. Командование предложило ему пойти на курсы офицерского состава, поскольку в нем видели прирожденного офицера, но он отказался от этого.

В то лето две тысячи четвертого года Гарри при первой же оказии ездил в Рамади. В долине Евфрата было жарче, чем в аду. Обычно у Паппаса получалось на пару часов прийти на службу, в резидентуру ЦРУ, а потом можно было спокойно съездить в лагерь части морской пехоты, где нес службу сын. Иногда Гарри звонил заранее, иногда — нет, но Алекс всегда был рад увидеться с отцом, не испытывая по этому поводу никакого смущения. Теперь ему ничего и никому не надо было доказывать. Гарри широким шагом шел рядом с ним, огромный, как гора, в легком костюме цвета хаки с пистолетом в кобуре на бедре. В расположении части можно было на время снять бронежилет, и ничто не мешало ему обнять своего сына, одетого в пропитанную потом и усыпанную песком после выезда на патрулирование форму.

— Как тут у вас? — спрашивал Гарри.

Ответ обычно бывал бравым, в стиле морпехов:

— Круто, пап! Мы им тут наваляем.

В ответ Гарри оставалось только кивнуть. Они гуляли, сидели в тени и пили кока-колу, до тех пор, пока не приходило время расставания. Алекс отправлялся обратно в казарму, Гарри — в «зеленую зону». У него не возникало надобности расспрашивать сына о подробностях службы. Доклады на эту тему ложились на его стол ежедневно. Каждый раз, просматривая их, он выискивал упоминания о боевой части, где служил сын, попутно проглядывая доклады о потерях. Он слишком много знал о том, чем занимается здесь Алекс, вот в чем была главная проблема.

Несколько раз во время визитов Гарри расположение морских пехотинцев обстреливали из минометов. Приходилось вместе нырять в ближайшее укрытие из заливного бетона. Эти капониры располагались с интервалом в пятьдесят ярдов. Было в этом что-то бесшабашное, сидеть в убежище, вплотную к своему родному сыну, с натянутой улыбкой на лице, когда вокруг рвутся мины. Это было особое веселье, такое, о котором он никогда не рассказывал Андреа.

На прощание они снова обнимались, и сын снова говорил что-нибудь в оптимистичном тоне.

— Мы разобьем этих козлов, пап. Ты им там скажи, во Дворце республики.

В ответ Гарри обычно кивал и поднимал в воздух кулак, добавляя: «Давай, парень, покажи им!» или «Так держать!». Слова. Память о них больше всего выводила его из себя сейчас, когда он вспоминал о последних месяцах жизни своего сына. Он никогда не говорил ему настоящей правды.

* * *

В Анбаре все было отнюдь не «круто». Паппас знал это, но молчал. Повстанцы день за днем набирали силу. Запросы ЦРУ на разрешение работать с лидерами суннитов гражданские чиновники Пентагона и наместники из Временной администрации сил коалиции резали на корню. Они считали, что лучше знают, что делать. В середине две тысячи четвертого года Гарри начал бомбардировать Вашингтон тревожными донесениями. Бунтовщики набирают в свои ряды новых сторонников быстрее, чем мы убиваем прежних. Контроль над городами Ирака переходит в руки бандитов, которые успешно договариваются с мятежниками и «Аль-Каидой». Иранцы каждую неделю переправляют через границу миллионы долларов, спонсируя шиитские вооруженные формирования. Вот кто истинные властители нынешнего Ирака, а не пугала из «зеленой зоны». Гарри описывал все это в каждой телеграмме в таких ярких красках, что после одного из его посланий в Белый дом, особенно мрачного, президент спросил, что за пораженец возглавляет резидентуру ЦРУ. Может, он демократ? Гарри постоянно предупреждал Белый дом о том, что операция в Ираке разваливается на глазах, но не говорил об этом Алексу.

Перед этим, весной две тысячи второго, Гарри пытался уговорить сына не бросать Принстон, правда, не слишком настойчиво. Прошло всего полгода с одиннадцатого сентября, и в глубине сердца Паппас был согласен с сыном в том, что если годный к службе юноша не хочет помочь своей стране, он недостоин называться американцем. Сентиментальная чушь, но тогда все поверили в нее, и Гарри не был исключением. Он гордился сыном. Он никогда не мог понять, как чувствовали себя люди, которые остались учиться в колледжах и университетах в тысяча девятьсот сорок четвертом и сорок пятом годах и не приняли участия во Второй мировой. Смогли ли они когда-нибудь избавиться от этого позора?

Но к концу две тысячи второго года, когда Алекс пошел в учебную часть разведки морской пехоты, стало очевидно, что Америка собирается вторгнуться в Ирак. Гарри задумался. Не ошибся ли он, позволив своему сыну встать в ряды этой демонстрации единства нации. Ближний Восток Гарри знал не понаслышке. Он побывал там в срочной командировке в Бейруте, когда главу резидентуры ЦРУ похитили, подвергли пыткам и убили. Паппас прекрасно понимал, что арабский мир пребывает в полнейшем хаосе. Идея того, что в Ираке удастся построить демократию в американском стиле, была для него очевиднейшей нелепицей. Но в Управлении он не высказывался об этом в открытую. Да тогда почти никто об этом и не говорил, кроме пары-тройки аналитиков из Управления разведки. А какой смысл? Решение принято. Мы идем на войну.

Естественно, Паппас прекрасно знал, что в Белом доме лгут, всячески намекая на причастность Саддама Хусейна к одиннадцатому сентября. Этого так никогда и не сказали напрямую, но смысл намеков стал ясен Гарри сразу же, как он оказался в «зеленой зоне». На стене столовой во Дворце республики, там, куда приходили поесть солдаты, весь день возящиеся в этом дерьме, была красками написана огромная картина. Башни-близнецы в огне пожара, ряды полицейских и пожарных машин вокруг. С тем же успехом можно было сделать неоновый рекламный транспарант. «Вот зачем все это, ребята, — говорили им этим полотном. — Мы здесь, чтобы наказать тех, кто нанес удар по Всемирному торговому центру».

То же самое в спортзале, за устроенной во дворце закусочной «Пицца хат». Приходя туда, чтобы поразмяться, Паппас видел другие плакаты позади столика администратора. Мохаммед Али, стоящий над поверженным Сонни Листоном и потрясающий кулаком, будто револьвером со взведенным курком. Хорошо. Увеличенный снимок обложки «Тайм». Человек года-2003 — американский солдат… Ладно. Но самый большой плакат — с изображением Всемирного торгового центра. Чтобы все эти солдаты знали: «Вот что сделали иракские свиньи, и теперь мы здесь, чтобы отомстить».

Гарри понимал, что в этом нет ни слова правды. Он изучил все разведданные по контактам Саддама с «Аль-Каидой», а благодаря Эдриану познакомился даже с докладами британского агента, служащего в иракской разведке и завербованного как раз в двухтысячном году. Тогда Усама бен Ладен заявил о своем желании сотрудничать с Ираком и Саддам лично ответил ему отказом.

Ложь, фабрика лжи, самая настоящая. Но Гарри не рассказывал о ней Алексу, который оказался в Рамади, чтобы расплачиваться за последствия этого обмана. Шли недели, они превращались в месяцы, и скрытая правда начала пожирать Гарри изнутри. Он ни слова не говорил Алексу. Да и как он мог? Пока парень тут, он должен быть уверен в правоте своего дела. И Гарри оставалось изливать негодование в отправляемых на родину телеграммах в таких грубых выражениях, что его коллеги в Лэнгли начали подумывать, не желает ли он сам развалить свою карьеру. Он злился на людей в штатском, на политиков, на Белый дом, на самого себя. За то, что не заговорил раньше, не уберег своего собственного сына от участи расплачиваться за преступную ошибку, сделанную с его молчаливого согласия.


Когда Алекс погиб, командир части морской пехоты попытался скрыть это от Паппаса. Он хотел сесть в вертолет и прилететь в «зеленую зону», чтобы лично сообщить страшную весть. Но у Гарри был слишком наметанный глаз. Он перехватил сообщение, переданное по защищенным каналам связи: «Капрал Александер Паппас погиб при взрыве самодельного взрывного устройства во время патрулирования окрестностей Рамади». Прочел один раз, потом второй. Его крик отчаяния разнесся по всему похожему на пещеру залу, в котором размещалась резидентура ЦРУ. Он упал ничком на пол и уткнулся лицом в ладони. Его попытались успокоить, но сейчас ему хотелось остаться одному или побыть со своим лучшим другом, человеком, находящимся за пределами этого американского круга, круга смерти и лжи.

Гарри пришел в кабинет к Эдриану Уинклеру, главе резидентуры британской Секретной разведывательной службы. Закрыв за собой дверь, он разрыдался. «Это моя вина!» — снова и снова повторял он.


Перед самым рассветом Гарри ненадолго задремал. Разбудила его Андреа, позвав по имени. Она пошла искать его, сначала в ванной и на кухне, потом — в комнате отдыха в подвале, даже не подозревая, что он может оказаться в комнате Алекса.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она.

— Не мог заснуть и не хотел беспокоить тебя, — ответил Гарри.

— Что-то не так?

— Все. Снова затевают это, — ответил он, качая головой.

— Кто? И что?

— Я не могу рассказывать, — тихо сказал Гарри, отворачиваясь.

Она взяла его за руку, а потом отпустила.

— Тебе надо что-то решать, Гарри, — мягко, со всей силой женского сострадания сказала она. — Иначе это тебя добьет, что бы это ни было. Сделай что-нибудь.

— Знаю, — ответил он. — Сделаю.


Гарри нужно было поговорить с кем-то, кому можно довериться. Он мысленно просмотрел список и вспомнил своего некогда самого близкого друга. Бывший начальник ближневосточного отдела, человек-фейерверк, что не лез за словом в карман, ставший его наставником в те времена, когда Паппас только пришел на работу в Управление. Он ненавидел людей типа Артура Фокса, пожалуй, даже сильнее самого Гарри и первым посоветовал Гарри уволиться из Управления, когда тот вернулся из Ирака. Сейчас он жил в Уильямсбурге и в свои редкие визиты в Вашингтон с удовольствием ходил позавтракать с Гарри, чтобы поболтать о новых персонажах в Управлении и о том, как там все разваливают. Паппасу он нравился, но трудно было быть уверенным в том, что он станет держать язык за зубами.

Лучшим вариантом был бывший заместитель директора по оперативной работе Джек Хоффман. Кадровый сотрудник Управления, в их семье работа в ЦРУ стала традицией. По сроку службы Джек пережил всех своих родственников, но ничто не может быть вечным на Фабрике лжи. Белый дом выкинул его за борт, сделав одним из козлов отпущения за провал в Ираке. А держать язык за зубами он умел. Все то время, как Белый дом изрыгал потоки ругани на Паппаса, Хоффман защищал его, а перед своей отставкой даже хлопотал, чтобы Гарри дали медаль за пережитое в Багдаде. Но Паппас отказался. Сама мысль о том, что его будут чествовать за службу в Ираке, лишь усиливала его чувство вины за гибель Алекса.

Гарри всегда называл его «мистер Хоффман», и никогда — по имени. Этот человек вел себя как ушедший на покой дон итальянской мафии. Он суров и в жизни, и в беседе, но тайны хранить умеет. Если ему прикажут остаться на тонущем корабле, он выполнит это. Таков уговор. Утром Гарри позвонил ему домой, в Маклин. Хоффман ответил, сказав, что возится в саду. Конечно же, он будет рад увидеться с Гарри. Предложил встретиться в кафе в Тайсонс-корнер, неподалеку от магазинов женского платья. Там можно поговорить, будучи уверенным, что если кто и подслушает, то ни слова не поймет.


Джек Хоффман ждал Гарри, придя заранее, чтобы занять место в кафе и осмотреться. Бывших разведчиков не бывает. Он устроился в углу, откуда просматривалась входная дверь и салон «Луи Вуитон» по соседству с кафе. Хоффман держал в руке незажженную сигару. Гарри сел на соседний стул. Стульчики маленькие, по размеру скорее для миниатюрных девушек, которые отовариваются в магазинах в этом квартале. Гарри же почти свисал по обе стороны сиденья.

Знаком подозвав официанта, Хоффман заказал два кофе и пончики. Официант сказал, что у них не подают пончики, только венские булочки.

— Хорошо, дайте одну, — ответил Хоффман.

— Еще у нас не курят, — добавил официант, указывая на сигару.

— Я не курю, я предаюсь воспоминаниям. А теперь уходи, — велел Хоффман, отмахнувшись рукой от официанта, как от надоедливой мухи.

Тот хотел было запротестовать, но что-то в манере поведения посетителя отпугнуло его. Две женщины, сидящие за несколько столиков от них, посмотрели на сигару, о чем-то пошептались и перебрались еще дальше, в противоположный угол. Хоффман наконец повернулся к Паппасу.

— Что случилось, Гарри? У тебя усталый вид.

— Меня беспокоит Иран.

— И ты оторвал меня от моего сада только затем, чтобы сказать это?

Гарри начал было извиняться, но Хоффман с улыбкой ткнул его кулаком в плечо.

— Шучу, шучу, мальчик Гарри. Облегчи душу. Расскажи, что тебя тревожит. А то выглядишь дерьмово, честно говоря.

— Я на грани. Белый дом хочет бомбить Тегеран. В верхах пока не знают, на каком основании, но ищут предлог. В Белом доме думают, что иранцы на пороге испытаний, и наши хотят создать досье на манер иракского, но разведданные не дают такой возможности. Все это чушь. Там думают, что у нас в руках неоспоримые факты, но это не так. Дело в том, что я вообще не могу сказать в точности, правдива ли полученная нами информация. Я пытаюсь выяснить это, но мне нужно время, а эти олухи не наделены терпением.

— Ну надо же, — саркастически произнес Хоффман.

У него самого было что рассказать о подобных ситуациях. Сунув сигару в рот, он прикусил ее кончик.

— Поэтому я и не знаю, как быть, — продолжил Гарри. — Я пытаюсь распутать этот клубок. Поговорил с британцами, у них там есть резидентура. Впрочем, это меня тоже нервирует. Боюсь ошибиться. Понимаете меня? Боюсь, что стану нелояльным по отношению к Белому дому, если буду действовать не так, как там хотят. Но если сделаю это, поступлю нечестно по отношению к самому себе. Вы улавливаете мою мысль?

— Честно говоря, Гарри, я не понимаю, о чем ты говоришь. Начни лучше с самого начала.

— Да, конечно.

Официант принес кофе и жалкого вида булочку, украшенную сахарной ватой.

Гарри тяжело вздохнул. Обычно он не нервничал в таких ситуациях, но слова Хоффмана показались ему угрожающими. Он заговорил снова, тише.

— Вот в чем дело, мистер Хоффман. У нас есть агент в их ядерной программе. Это BП, и пока мы не виделись с ним лицом к лицу, но он прислал нам кое-какие документы, которые, с моей точки зрения, выглядят абсолютно правдоподобно. В первом были данные о работах по обогащению урана. Из них следует, что иранцы достигли уровня в тридцать пять процентов и приближаются к изготовлению бомбы, но это в будущем. Мы не знаем, сколько времени займет завершение процесса.

— И вам нужно допросить агента.

— Именно. Но на это потребуется некоторое время, а также определенная помощь от Лондона. Но в Белом доме твердят, что времени у нас нет.

— Ну, тогда скажи им, чтобы отвязались от тебя, — подмигнув, ответил Хоффман. Конечно, он знал, что вызывающее поведение — не выход. Если ты не делаешь того, чего от тебя требуют, то естественное решение — уходить со службы.

— Но дело становится все сложнее, — продолжил Гарри. — Иранец прислал нам еще один документ. Он касается детонатора для бомбы.

— Без дураков? О святой Грааль!

— Примерно так. Безусловно ясно, что там снова взялись за военную программу, но полностью понять этот документ сложно, как и первый. Сначала это выглядит пугающе, но данные говорят о том, что устройство неработоспособно. Не исключено, что в этом и есть настоящий смысл послания нашего иранского друга. Возможно, он хочет сказать: «Берегитесь! У нас пытаются сделать бомбу!» Или: «Расслабьтесь. У нас пытаются сделать бомбу, но она не работает».

— Именно поэтому тебе надо поговорить с ним.

Гарри кивнул.

— Ты знаешь, кто он, этот иранский ученый?

— Потребовалось некоторое время, но в конце концов мы выяснили его имя и место работы. При содействии Секретной разведывательной службы. Директор в некотором роде дал на это разрешение. Но Белому дому неизвестно об их помощи. Думаю, если бы там узнали, встали бы на дыбы.

— Молодец адмирал, — похвалил Хоффман. — Не думал, что у него хватит пороху на такое. Так что же собираетесь делать вы и ваши британские друзья? Вы сможете работать с ним на месте?

— В этом-то и вопрос. Есть еще один повод к размышлению. Мы только что получили от него новое письмо. Он говорит, что встревожен. Подробностей мало, но, очевидно, он считает, что ему сели на хвост, и хочет выйти из игры.

Гарри вспомнил снимок иранской актрисы и короткое, простое письмо, к которому была приложена эта фотография.

— А в Белом доме отказываются это сделать, — констатировал Хоффман.

— Точно так. Артур Фокс сказал им, что все в порядке, есть неопровержимые доказательства и другой разведывательной информации не надо.

— Ненавижу этого Фокса. Надо было выгнать его к черту, когда у меня еще была такая возможность. Так что насчет твоего агента, парня, который хочет выйти из игры?

— В Белом доме хотят оставить его в стране и при этом использовать его информацию в официальном досье по иранской ядерной программе.

— Верная смерть.

— Да, сэр. Но настоящая проблема не в этом, — продолжил Паппас, ерзая на неудобном узеньком стуле.

Он хотел убедиться в том, что Хоффман понял его в точности. Что гибель иранца, которого он в жизни не видел, не вызывает в нем приступа сентиментальности.

— Я готов принести агента в жертву, если это действительно понадобится. Но в данном случае мы толком не понимаем, что он пытается передать. Может, он хочет сказать, что оборудование дает сбои, но никто еще не понял этого. Или что программа саботажа успешно работает.

Хоффман как-то странно посмотрел на Паппаса, положил сигару на стол и откинулся на стуле.

— Тебе что-то известно об этой программе саботажа, Гарри?

— Ничего, — ответил тот, вспомнив свою встречу с Камалем Атваном и данное Эдриану Уинклеру обещание, что все эти сведения принадлежат не ему, а британцам.

Он подметил, что Хоффман чувствует себя некомфортно. Его бывший начальник очень редко смущался, и Гарри стало интересно.

— А вы тоже ничего не знаете, мистер Хоффман?

Тот огляделся. В кафе почти никого не было, но он все равно понизил голос.

— Я не говорил этого. Я спросил, знаешь ли ты что-то о программе саботажа. Значит, у тебя нет допуска к этой информации.

Хоффман обозначил черту, которую не следовало переступать, но Гарри не собирался останавливаться.

— Тогда помогите мне. Что я должен был бы понять, будь у меня допуск?

Хоффман покачал головой.

— Этот вопрос выходит за рамки, друг мой. За ограничительную линию. Здесь я глух и нем.

— Не играйте со мной в игры, мистер Хоффман. Я подставился под удар. Эти люди из Белого дома снова хотят ввязаться в войну, и мне необходимо знать, что здесь, черт подери, происходит. Мне нужны друзья, немедленно.

— Хм, — протянул Хоффман.

Положив поперек пальца кофейную ложечку, он держал ее в равновесии, пока думал, что ответить. Затем наклонился ближе к Гарри и начал говорить еле слышным шепотом.

— У нас была программа такого типа. Мы все проводили через Дубай. Ребята из Лос-Аламоса собрали множество всякой сказочной дряни. Компьютеры, которые нарушают последовательность расчетов. Детали для центрифуг, которые нормально работают год, а потом начинают давать сбои.

— И что же случилось?

— Нас сцапали, вот что. Раскусили, что торговец, который продавал им все это, — враг. Его пытали. Скверное дело. Он сдал им всю сеть, будь она проклята.

— И как вышло, что я об этом не знаю? Это никак не задокументировано.

— Нам редко везет по-крупному, мальчик Гарри. И круто проваливаемся мы тоже очень редко. А здесь получилась комбинация из первого и второго. К сожалению, история оказалась с плохим финалом.

Гарри понимал, что на самом деле история на этом не закончилась, но не стал говорить об этом Джеку Хоффману. Эта информация принадлежала другому измерению и стране с другим флагом. Своим молчанием он пересек еще одну черту.


Официант принес счет, надеясь, что эти клиенты наконец-то уйдут, но Хоффман заказал еще два кофе и снова попросил пончик. К булочке с сахарной ватой он так и не притронулся. Хоффман опять взял в зубы сигару, и официант, закатив глаза, поспешно удалился.

— Что же мне делать? — спросил Паппас. — Именно об этом я и хотел спросить вас. Белый дом пытается давить на нас. В Управлении нет никого, кому бы я доверял настолько, чтобы рассказать то, что рассказал вам. Но мне наступают на пятки. И я не знаю, что будет правильным в такой ситуации.

Хоффман меланхолично посмотрел в окно, на автостоянку. «БМВ», «мерседесы», «лексусы», «мазерати». Ни одной американской машины на всей парковке.

— Не позволяй сделать это, — сказал он. — Нельзя снова втягивать нашу страну в войну, пока нет доказательств того, что это оправданно.

— Но я не могу не подчиняться приказам. Или могу?

— Нет. Думаю, нет. По крайней мере, не в открытую. Заметай следы. Работай со своими британскими друзьями. Найди способ допросить этого иранца. Убедись в том, что ты знаешь, в чем именно смысл полученных тобой разведданных прежде, чем их обнародуют.

— Надо ли докладывать об этом директору?

— А он может воспрепятствовать тебе?

— Не исключено, если я расскажу все.

— Тогда не говори, просто делай свое дело.

Паппас кивнул. Он знал, что бывают ситуации, к которым нельзя подходить с обычными мерками, но слова бывшего начальника все равно беспокоили его. Это нарушение субординации, если не нечто худшее.

— Действуй, как сочтешь нужным, друг мой. Тебе одному решать, как именно поступить в такой ситуации, — сказал Хоффман.

Открыв бумажник, он вытряхнул на стол двадцатидолларовую купюру, а потом десятидолларовую, в качестве чаевых и компенсации за беспокойство официанту. Затем снова посмотрел на Гарри.

— Этого разговора не было. Если меня кто-то спросит о нем, я отвечу, что не понимаю, о чем речь.

— Это означает, что я действую сам по себе, — сказал Гарри.

— Ага. Именно так. Но так было и раньше.

Сунув в рот сигару, Хоффман вышел за дверь и с наслаждением закурил, глубоко затянувшись вредным, но ароматным дымом.

Глава 20

Вашингтон

Гарри предложил Андреа поужинать в пятницу вечером в «Инн эт литл Вашингтон», роскошном ресторане в часе пути от их дома в Ристоне. Жена подумала, что тут что-то не так. Обычно они ходили туда по большим праздникам, до того, как Алекс погиб и счастливые дни их жизни закончились. Она предложила выбрать более дешевое заведение где-нибудь по соседству, но Гарри отказался, ответив, что им надо поговорить в каком-нибудь месте, где они будут одни, и не рядом с домом. Это обеспокоило ее еще больше. Была ли у этого та же причина, которая заставила его не спать всю ночь и покинуть их старое супружеское ложе?

Андреа посетила салон красоты, а потом отправилась в небольшой вьетнамский салон на Седьмом шоссе и сделала педикюр. Она хотела хорошо выглядеть в его глазах, что бы там ни случилось в будущем.

Андреа стала для Гарри женщиной его мечты, «ударом молнии», как обычно говорят в таких случаях французы. Они встретились в середине семидесятых. Она была решительной и сообразительной, но также и женственной, в том стиле, от которого женщины в те времена всеми силами старались избавиться. Когда она училась в педагогическом колледже в Уолтеме, за ней ухаживали студенты-юристы, и медики, и даже интерны из Центральной больницы Массачусетса. Сейчас эти ребята, которые тогда заглядывались на ее короткие юбки и облегающие блузки, стали мультимиллионерами, и в принципе она не имела ничего против того, чтобы выйти замуж за юриста или врача. Но она встретила Гарри.

Их познакомили родители. Гарри служил в армии. Он окончил училище рейнджеров и готовился получить звание капитана. Он пропадал в заграничных командировках, о которых ничего не рассказывал, поэтому для Андреа в нем было что-то загадочное. А еще он был настоящим интеллигентом. Не начитавшимся книжек умником, как студенты-медики, а действительно умным парнем. Он знал жизнь простых людей, но, похоже, сам не осознавал того, что является отнюдь не простым человеком. Это полное отсутствие претенциозности тоже привлекало Андреа. Он был огромным и надежным, и когда во время их второго свидания он обнял ее, Андреа поняла, что ей не нужно других объятий. А еще он оказался весельчаком, всегда готовым выдать остроту, от которой лопалось, как мыльный пузырь, самодовольство других уроженцев Массачусетса, их сверстников. В те дни, когда все было смешным и веселым, когда они не знали, что такое боль утраты, он постоянно смешил ее.


Гарри заказал коктейли и бутылку вина. Он задумчиво пил, отхлебывая виски большими глотками и поглядывая на опустевший стакан. Затем они принялись за вино. Гарри вел себя так, будто хотел поскорее напиться. Хотя, судя по всему, ему просто надо было развязать себе язык. «Что случилось?» — подумала Андреа. Происходящее начинало пугать ее.

И тут она поняла, лицо ее помрачнело. Очевидно, он будет просить у нее развода. Последние пару месяцев он постоянно куда-то ездил, даже не считая необходимым объяснять, куда и зачем. Как она сразу не догадалась? Он же не знает, как это — быть неверным, у него это просто не получится. Но она решила позволить ему довести дело до конца, куда бы оно ни вело. Пусть даже напиться в слишком дорогом ресторане, пока он не скажет ей, в чем дело. «Что же ответить? — задумалась Андреа. — Может, расплакаться, сказать, что не знает, как жить без него?» Мужчины все еще флиртовали с ней, и найти нового супруга не будет большой проблемой. Она не станет жить с мужчиной, если он ее разлюбил. Гордости у нее не меньше, чем у него.

Гарри сидел напротив, глядя на фужер с вином. Он пытался подобрать правильные слова, оформить в них ту задачу, которую он пытался разрешить. Он взял жену за руку, но Андреа отодвинулась.

— Даже не знаю, как начать, Андреа. Возможно, это прозвучит безумно. Но я сейчас пытаюсь понять, что для меня значит сохранять верность. И нам надо поговорить об этом.

— Так говори, Гарри, — ответила она. — Но не пытайся играть в игры. Верность — это очень просто. Надо быть правдивым по отношению к людям, которые для тебя что-то значат.

Гарри снова отхлебнул вина. Она настроена более жестко, чем он ожидал, но винить ее не в чем. О таком очень трудно говорить.

— Но что делать, если ты запутался в вопросах верности? И ты связался не с теми людьми.

У Андреа задрожали руки, и она убрала их под стол, чтобы Гарри не видел этого.

— Ты должен быть честен с самим собой, Гарри. И по отношению к своим идеалам. Вот и все. Если не можешь, что ж…

Она не закончила фразы.

— Я думаю именно об этом. Но не могу понять, что это значит на самом деле.

Слеза скатилась по щеке Андреа. Она смахнула ее. Очень не хотелось просто расплакаться.

— О боже, Гарри. Что случилось? Просто скажи мне.

— Не могу, — ответил он, снова глянув на фужер.

Он настолько погрузился в свои собственные проблемы, что просто не понял, какой смысл она видит в его словах.

Но тут, подняв взгляд, он увидел, что у Андреа дрожат губы, а ее глаза наполнились слезами.

Неожиданно Гарри расхохотался. Он сделал это не специально, просто не смог сдержаться. Глаза Андреа сверкнули, а потом ее взгляд стал мягче.

— Господи, Андреа! Это не касается нас с тобой, — сказал он, снова беря ее за руку.

— Не касается? — спросила она, вытирая слезы платком.

— Ради бога, нет. Это насчет работы. Боже упаси! Прости меня. Я, должно быть, чертовски напугал тебя.

— Я думала, ты хочешь развестись.

— С тобой? Ты — все, что у меня осталось.

Андреа вздохнула и посмотрела на свои ногти. Они были огненно-красными.

— Тогда налей мне, Гарри, и обсудим твои проблемы.


Так они и сделали. Паппас рассказал все, кроме того, что не следовало из соображений секретности. Он снял пиджак и ослабил галстук. Гарри продолжил пить, и вскоре у него раскраснелись щеки и он заговорил, жестикулируя и строя гримасы, точно так, как в те далекие годы, когда они только начали встречаться.

— Я лоялен. Всегда любил Управление, с тех пор как пришел туда. Я сохранил это отношение, когда мне перестали отвечать взаимностью.

— Я хорошо знаю это, Гарри.

— Я делал то, что от меня требовалось, даже понимая, что это неправильно. В тот год, когда я очутился в Багдаде, я понял, что все летит кувырком. Посылал телеграмму за телеграммой. Меня не слушали. Я отправлял новые депеши. Но я всегда выполнял то, что от меня требовали. Ведь я был обязан вести себя так, поступив на эту работу.

Замолчав, Паппас отвел взгляд.

— Но потом что-то в тебе сломалось, — сказала Андреа, обхватив ладонями его сжатый кулак.

— Когда Алекс погиб. Я больше не мог оставаться хорошим солдатом. Сама знаешь, дело не только в нашем сыне. Все эти мальчишки и девчонки… Мы знали, что ничего не получится. Знали, будь мы прокляты. Все мы понимали, но позволили этому случиться. В Управлении мне сделали поблажку и дали эту работу с Ираном, назначив начальником отдела. Они считали, что в глубине души я все такой же хороший солдат. Но это не так. И я не позволю, чтобы это произошло снова.

— О чем ты говоришь, милый?

Посмотрев ей прямо в глаза, Гарри принял решение. Хватит споров с самим собой. Выбор сделан, и надо лишь защитить ее от последствий.

— Думаю, ты догадалась, в чем дело.

Андреа кивнула.

— Иран.

Она понимала его куда лучше, чем он думал.

— Есть люди, которые хотят развязать новую войну. Им нужно, чтобы я помог им в этом. Но я больше не сделаю такого.

Андреа поглядела на соседние столики. К их разговору никто не прислушивался.

— Как же быть? Если ты не можешь быть хорошим солдатом, уйдешь в отставку? — шепотом спросила она.

— Нет, вряд ли. Это лишь все усугубит.

— Тогда что же?

— Пока не знаю.

Андреа нахмурилась. Фрагменты головоломки в ее сознании сложились в рисунок.

— Ты не можешь пойти против системы. Тебя уничтожат.

Гарри кивнул. Это не было предметом для дальнейшего обсуждения, даже с ней. В особенности с ней. Если все повернется совсем плохо, когда-нибудь к ней могут прийти и начать задавать вопросы.

— Я постараюсь не делать ничего плохого и избегать очевидных глупостей. Поверь мне.

В ответ Андреа лишь закатила глаза.

На ночь они сняли номер в отеле и занялись любовью. У них этого не было уже много месяцев. А на следующий день, ближе к вечеру, Гарри снова отправился в Лондон, ни слова не сказав коллегам из Управления.

Глава 21

Большой Лондон

Воскресным утром Эдриан Уинклер встречал Паппаса в аэропорту Хитроу. Гарри предварительно отправил ему письмо на тарабарском языке со своего личного электронного почтового ящика. «Это будет последней каплей». И цифры, время его прилета в Лондон. На этот раз Гарри впервые за долгое время крепко спал в течение всего перелета. В зале прилета на третьем терминале его встретил Эдриан, держащий в руках табличку «Мистер Феллоуз». Увидев ее, Гарри сначала рассмеялся, но потом понял, что это не шутка. Теперь это его оперативный псевдоним. Он стал агентом Эдриана.

Их поджидала машина, «ровер» последней модели, но не слишком роскошный. Эдриан тоже оделся просто, в джинсы и старый свитер. Движение по трассе М-4 в сторону Лондона в это воскресное утро было не слишком интенсивным. Эдриан спросил, не хочет ли Гарри поспать с дороги, но тот отказался, объяснив, что ему надо вернуться в Вашингтон в течение сорока восьми часов и дорога́ каждая минута. Они остановились у небольшого отеля в западной части Лондона, неподалеку от путепровода Хаммерсмит. Эдриан подождал в машине, пока Гарри не зарегистрировался и не переоделся в номере в джинсы и черную кожаную куртку. Они стали похожи на двух бизнесменов, отправившихся по делу, не то что совершенно незаконному, но и не слишком респектабельному.

Урча мотором, «ровер» въехал в Нисден, пригород Лондона, у самой Северной окружной. Трудно было найти более безликий район во всем Большом Лондоне. Дома, частные и муниципальные, построили здесь для рабочих много лет назад, теперь эти кварталы населяли исключительно иммигранты, в основном пакистанцы и индусы. Они проехали через рынок и очутились в Доллис-Хилл, районе, застроенном частными домами. Эдриан остановил машину у ворот гаража, выходящих на улицу. Они были открыты, внутри какой-то пакистанец возился с мотоциклом — мощной, ярко раскрашенной машиной с хромированными глушителями. Из стоящей рядом магнитолы доносились звуки бхангры, современного североиндийского стиля.

Припарковавшись, Эдриан вышел наружу.

— Эй, приятель, — позвал он.

Пакистанец вышел из полутьмы гаража и помахал рукой. Потом приглушил музыку, но ее экзотический ритм все равно был слышен на улице. Кожа мужчины была темно-коричневой, цвета табачного листа. Комбинезон скрадывал фигуру, но по манере движения было нетрудно догадаться, что это человек сильный и мускулистый. Мешковатая одежда не могла скрыть мощную шею и широкие плечи.

Эдриан протянул руку, и они обменялись рукопожатием, затем стукнулись кулаками.

— Что такое, друг мой? — спросил пакистанец.

— Хаким, хочу познакомить тебя с моим товарищем, — ответил Эдриан. — Его зовут Билл Феллоуз. Он работает вместе со мной в том небольшом дельце, о котором мы с тобой говорили.

— Брат мой, — сказал пакистанец, уважительно кланяясь.

Паппас оглядел невысокого, но крепкого телосложения мужчину. Гарри был выше его почти на голову, но сомневался, что победил бы его, доведись им драться.

— Как твоя тачка? — спросил Эдриан.

— Просто класс, приятель, — ответил Хаким. — Позавчера разогнался до ста сорока миль.

— Надеюсь, не на трассе.

— Нет. Поехал в Креденхилл. Показал мальчикам из Херефорда, как надо ездить.

— Хаким привык гонять на мотоциклах, — сказал Эдриан. — Он вообще много к чему привычен. Хорошее прикрытие? — добавил он, ткнув Хакима кулаком в мощный бицепс, и тот тут же ушел в боксерскую стойку и начал раскачиваться из стороны в сторону.

— Боксом занимался? — спросил Гарри.

— До сих пор занимаюсь, — ответил Хаким. — Любительским, приятель. Не профессиональным.

И рассмеялся. Пакистанец явно был профессионалом. Профессиональным убийцей. Уинклер взял его за предплечье и подтянул к себе.

— Значит, так, парень. Завтра встречаемся, мы, мистер Феллоуз и остальная команда. В том же месте, где в последний раз, в Брикстоне. Не забыл?

— Как можно? Извини, что того пришлось уложить.

— Мы не виноваты, — сказал Эдриан. — Просто не повезло.

Хаким подмигнул британскому разведчику.

— Значит, все круто? — спросил Уинклер.

— Круче всех, сэр. Но вы еще не видели моего мотошоу. Хотите поглядеть, как ваш парень жжет резину?

— Еще бы, приятель. Только не забудь потом все убрать.

Хаким вернулся в гараж, выкатил огромный мотоцикл наружу и завел его. Гарри чуть не подпрыгнул от оглушительного рева мотора. Пакистанец надел шлем с красным полумесяцем и надписью «Воины Аллаха» и запрыгнул в седло.

— Удиви меня, — сказал Эдриан.

Пакистанец улыбнулся. Выехав на середину дороги, он дождался, пока проедет встречная машина, и рванул с места. Сто километров в час за первые пару-тройку секунд, еще через столько же — уже сто шестьдесят. Должно быть, соседи сейчас выглядывают из окон и думают: «Что за бешеный псих этот Хаким».

Развернувшись в конце дороги, у выезда на трассу А-406, пакистанец медленно подъехал обратно к гаражу, где стояли Эдриан и Гарри.

— Не бери меня на слабо, приятель. Ты же знаешь, что я всегда сделаю это. Я же опасный парень, — сказал Хаким.

— Да. Помню, — ответил Эдриан. — Увидимся завтра, в Брикстоне.


Следующим пунктом их маршрута стал Баркинг, на окраине Ист-Энда, к северу от очистных сооружений. Еще один мрачный рабочий район. Друзья подъехали к спортивным площадкам у Лонгбриджа. Там их ждал еще один мускулистый молодой мужчина, по внешности — араб, со светло-коричневой, как бумажный пакет, кожей. В честь воскресенья этот джентльмен тоже решил позаниматься спортом в компании друзей. Лежа на старой скамейке, обивка которой протерлась до дерева, он выжимал штангу. Когда приехали Эдриан и Гарри, он, извинившись перед приятелями, подошел к гостям. Юноши подались назад, увидев чужаков. Черные и коричневые лица, полускрытые капюшонами. Судя по всему, они просто молились на араба, он был, что называется, местным героем.

— Приветствую, Марван, — сказал Эдриан, и они пожали друг другу руки точно так же, как совсем недавно с пакистанцем. — Познакомься, Билл Феллоуз, мой друг и товарищ по работе.

— Аллах ятик аль аффи, — ответил араб.

Эти слова были хорошо знакомы Гарри. «Да наградит тебя Бог добрым здоровьем». Его рукопожатие было крепким, как клещи.

— Сколько сейчас выжимаешь? — спросил Уинклер.

— Три согни фунтов, — ответил Марван. — Под настроение и триста пятьдесят.

— Тогда хватит разгоняться. Ты и так… слишком заметен. Там, куда ты отправишься, тебе надо будет выглядеть как гастарбайтер.

— Усек, — ответил Марван. — У меня есть подходящий балахон. Тогда меня никто не вычислит. Без вариантов.

Эдриан снова принялся объяснять ситуацию. Группа встречается завтра утром в Брикстоне. Затем они расходятся, улаживают все дела, не относящиеся к операции, и ждут команды. Марван широко улыбнулся. Он пока не знал, чем придется заниматься и куда он отправится, но это не важно. Главное — быть в деле.

— Он йеменец, — сказал Эдриан, когда друзья сели в машину. — Но может сымитировать практически любой диалект арабского. Иракский, ливанский, даже марокканский, хотя и с трудом. Потрясающе одарен в плане языков и весьма силен физически. Такого хорошо иметь рядом в трудную минуту. Он один из лучших, скажу я тебе.

— Лучших — кого? — спросил Паппас.

— Узнаешь. Всему свое время.


Конечно, Уинклер наслаждался устроенным им шоу. Он показал Гарри, каким в наши дни стало оперативное подразделение британской разведки. Это вам не Джеймс Бонд в смокинге, попивающий мартини, или какой-нибудь другой разодетый олух, который катается на «астон-мартине» и говорит: «Извини, приятель», прежде чем застрелить противника из именного пистолета. Обычные правоверные арабы и пакистанцы, но готовые разорвать в клочки кого угодно ради ее величества королевы и Британии. Стреляющие во врагов, не вынимая из ушей наушников, в которых играет Боб Марли. Времена Си, Кью, мисс Манипенни и прочей выжившей из ума компании эпохи падения Империи закончились. Знаменем «Инкремента» были «Sex Pistols», Принц Насим Хамед[21] и Ханиф Курейши,[22] вместе взятые. Это была новая Британия, жаждущая мести.


Гарри на его «блэкберри» пришло сообщение с пометкой «срочно» от Марсии Хилл, заместителя, оставшейся в Вашингтоне. Она просила перезвонить сразу же, как появится возможность. Но Гарри решил проигнорировать ее. Не нужно никаких компьютерных записей насчет того, где он оказался в эти выходные. Что бы там ни было, оно подождет.


Ближе к вечеру воскресенья они прибыли еще в одно место. Третий член команды Эдриана ждал их в самом центре Лондона, на одной из тропинок, идущих по периметру Гайд-парка. Эдриан припарковал «ровер» со стороны Найтсбриджа, у казарм Королевской гвардии. Друзья вошли в парк через Ратлендские ворота. Солнце стояло высоко, и его лучи играли на чернильных водах Серпентина. Гарри и Эдриан остановились у широкой тропы, предназначенной для поездок верхом. Паппас огляделся. Здесь никого не было, кроме симпатичной женщины, сидящей верхом на поджаром гнедом жеребце. Она была больше похожа на богатую любительницу верховой езды, живущую в роскошной квартире где-нибудь на Слоун-сквер. Гарри снова посмотрел в другую сторону, ожидая увидеть там последнего члена команды Эдриана.

— Джеки, будь любезна, слезь со своей лошадки и поздоровайся, — обратился Эдриан к женщине на гнедом коне.

Та спешилась и сняла черное кепи. На плечи ей волной упали роскошные светлые волосы. В облегающих бриджах для верховой езды, высоких кожаных ботинках, с хлыстом в одной руке и поводьями в другой Джеки выглядела не просто симпатичной, а ошеломляюще красивой. Заткнув хлыст за пояс, она протянула руку Гарри.

— Уильям Феллоуз, — представился Паппас.

Лошадь попятилась, когда он двинулся в сторону наездницы, но женщина резко дернула поводья.

— Очень рада, — ответила она.

Гарри не мог оторвать от нее взгляд.

— Джеки — красотка, — сказал Эдриан, подходя к ним.

В ответ женщина улыбнулась, явно не обижаясь на то, как ее назвали.

— Сам понимаешь, такая красота — само по себе отличное прикрытие, — добавил Эдриан.

— Да ну? — спросил Гарри, глядя, как наездница похлопывает сложенным кнутом по бедру. — По мне, так Джеки слишком заметна.

— Именно, — согласился Уинклер, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что их никто не слышит. — В этом-то и дело, друг мой. Представь себе. Прекрасная женщина европейской наружности, с немецким паспортом в кармане, приехала в Тегеран повидаться с иранцем, своим любовником. Бизнесмен время от времени приходит к ней в номер. Она посещает рестораны и вечеринки в северном Тегеране. Поздно встает, завтракает в постели. Возможно, даже катается на лошадях в Жокейском клубе с иранскими модниками. Разве можно придумать что-то более простое и очевидное? Весь набор стереотипов и предубеждений, сидящий в голове у среднестатистического идиота из Министерства разведки, которому поручили бы следить за ней.

— А также всех его страхов, — добавила Джеки. — Не забудьте об этом. За исключением того, что наблюдатели не поймут, что меня надо бояться, если я все сделаю правильно. Мне можно будет перемещаться по городу более или менее свободно, поскольку они будут считать, что точно знают, кто я такая и что я из себя представляю. Но ведь мужчинами так просто манипулировать.

— Завтра в десять в Брикстоне. Ребята тоже придут. Разработаем весь план операции, — сказал Эдриан.

Собрав волосы, Джеки снова надела кепи. Лошадь отвернула голову в сторону и принялась щипать травку. Поставив левую ногу в стремя, женщина в одно движение вскочила в седло. Сквозь эластичную ткань брюк явственно проступали ее мягкие и гладкие ягодицы. Устроившись в седле, она тронула поводья, и конь двинулся шагом.

— Ну и ну! — только и сказал Гарри.

— Ага, — со вздохом ответил Эдриан. — Ягодка. Но храбра, как лев. Даже жаль посылать ее на эту операцию. Дело опасное. А она будет командиром, и если что-то пойдет не так, окажется под ударом. Мне было нелегко решиться на это.

Эдриан покачал головой и опустил взгляд. Он выглядел расстроенным.

Гарри осенило. Он хотел выкинуть свою догадку из головы, но не мог.

— Вы не… — начал он.

— Не — что?

— Ты не… у тебя с ней роман?

— В смысле, спал ли я с ней? Ты это хочешь спросить, Гарри?

— Ну да. Наверное, это.

— Вот что я тебе скажу, мальчик Гарри. Как я уже говорил тебе за ужином на прошлой неделе, жизнь — сложная штука. Всякое бывает. Дерьмо случается, как говорите вы, американцы. Если оно случилось — оно случилось. Тут не Штаты, Гарри. Мы не болеем вашей политкорректностью и прочим бредом, друг мой. Не заводим себе правил типа не тыкать личным пером в чернильницу на работе. Здесь, в Британии, правило «ничего не вижу, ничего не слышу» соблюдается всегда, по крайней мере для гетеросексуалов. Понимаешь, к чему я?

— Ага, конечно, — ответил Паппас. — Как бы то ни было, я просто не хочу, чтобы это осложняло проведение нашей операции, вот и все.

— Моей операции, — уточнил Эдриан. — Такого не будет.

Когда они сели в машину, Гарри еще некоторое время молчал. Он хотел, чтобы между ним и его старым другом все пришло в норму после беспорядка, внесенного появлением ослепительно красивой женщины и разговорами о «другой жизни», частью которой она, очевидно, являлась. Это вообще не его дело, за исключением того, что Эдриан дорог ему как человек, и, сколь ни высок его профессионализм, сейчас Уинклер явно запутался. Гарри подумал о Сьюзан, жене Эдриана. Он считал их идеальной парой. Сьюзан всегда была яркой, остроумной, язвительной, если потребуется. Подруга навсегда. Но некоторым такая судьба кажется слишком легкой. Они не могут просто жить счастливо, начинают искать опасностей и приключений. Например, любовниц на грани безумия, которые заманивают тебя в паутину и высасывают досуха, вне зависимости от того, что поначалу заставило тебя рискнуть своим счастьем. Эдриан был не столько героем-любовником, сколько ловцом острых ощущений.

Вскоре напряжение спало, и они принялись говорить об операции. Гарри попросил остановить машину у бара, торгующего навынос, и вернулся к «роверу» с несколькими бутылками пива. В кабине можно было обсуждать любые секреты. Друзья обговорили, что нужно Гарри для работы с иранским агентом и что предстоит доставить Эдриану и его команде. Сначала Паппас делал пометки в блокноте, но потом задумался, следует ли ему возвращаться в Штаты с такими записями. Вот улики, обличающие его должностные преступления. Наверное, в этом плане он тоже ловец острых ощущений: устал от своего пожизненного контракта с Центральным ресторанным университетом и решил попробовать что-нибудь более острое.

— Можешь послать меня к черту, но я спрошу тебя, — сказал Паппас. — Кто они, эти твои люди? В смысле, чьи они? «Инкремент» — реально существующая организация или просто яркое название?

— С точки зрения профессиональной подготовки они спецназовцы. Офицеры спецназа ВВС, или Специальной авиационной службы, нашей глубокоуважаемой САС. Еще пара человек флотских, из спецназа ВМС. Нам предоставляют их для отдельных операций. Они делают вещи, незаконные с точки зрения правил, которые установлены для Секретной разведывательной службы, что бы под этим ни подразумевалось. А потом возвращаются к своей обычной службе. Но суть в том, что настоящий спецназовец — человек особого сорта, и ему не нравится просто тянуть лямку. Ему хочется вечно играть в Джеймса Бонда. Поэтому как мне тебе ответить, существует ли «Инкремент»? И да и нет, вот и все, что я могу сказать.

— Спорно.

— Но верно. Здорово, а, Гарри? Мы живем в мире, в котором осталось слишком мало чудес и загадок. И вдруг попадаем в другой, где кипит кровь в жилах, где у нас под началом банда хладнокровных убийц, которые выйдут на задание и вернутся, выполнив его, и об этом никто не узнает. А если даже спросит, мы просто ответим: «Извини, приятель, государственная тайна. Тут уж ничего не можем сделать». Зазеркалье. Утопия. Вот что такое «Инкремент».

Глава 22

Брикстон

Пятеро заговорщиков встретились утром в понедельник на складе у Брикстон-роуд, в вест-индском гетто южного Лондона. Знак, висящий на входной двери, гласил, что здесь находится экспортно-импортная компания «Джентл уиндс», и это абсолютно соответствовало истине. Эдриан собрал всех в зале заседаний, расположенном за складской комнатой, заставленной ящиками с посылками и перетянутыми шпагатом бандеролями. «Мистера Феллоуза» он усадил в роскошное кожаное кресло, как почетного гостя. Начальник штаба СPC был одет в поношенную куртку из кордуры с потертыми кожаными заплатками на локтях и синюю джинсовую рубашку с открытым воротом. Он общался с членами группы непринужденно, не заставляя их напрягаться, и тем самым позволяя им полностью сконцентрироваться на предстоящей задаче. Было видно, что он работает с ними не в первый раз и они полностью доверяют ему.

Трое оперативников оделись так, как им предстояло работать в Иране. Хаким, пакистанец, живущий на севере Лондона, надел простенькую хлопчатобумажную рубашку и штаны, какие можно увидеть на Ближнем Востоке на любом иммигранте из Южной Азии. Сорванец на мощном мотоцикле, что предстал перед ними вчера, исчез бесследно, вместо него появился робкий и покорный юноша с почтительной улыбкой на лице. Марван, йеменец из Баркинга, облачился в дешевый костюм коричневого цвета с серо-синим галстуком из полиэстера и стал как две капли воды похож на небогатого арабского бизнесмена, пытающегося прикинуться денди. Ему тоже успешно удалось скрыть свое спортивное телосложение при помощи мешковатой одежды, в которой он смотрелся скорее тучным, чем мускулистым.

Но более всех изменилась Джеки. Вместо роскошной «амазонки», в которую она была одета в воскресенье, на ней появился свободный габардиновый жакет серого цвета, почти до колен. Роскошные светлые волосы спрятались под черной косынкой. Глаза скрывали темные очки, но губы были ярко накрашены и блестели. Когда все сели, Джеки расстегнула пуговицы, и оказалось, что под жакетом на ней шелковая блузка леопардовой расцветки с низким вырезом на груди.

— Отличная рабочая одежда. Почти идеально, — сказал Эдриан.

Он повернулся к пакистанцу, который сидел на подлокотнике кресла, не позволяя себе развалиться в нем так, как это сделали остальные.

— Хаким, согласно твоим документам, у тебя временная виза, ты работаешь на стройке в Ширазе, которая завершается через полгода. Ты прибыл в Тегеран, чтобы закупить материалы. Все это предоставлено реальной пакистанской строительной компанией из Лахора. У их менеджера на стройке в Ширазе записано твое имя и паспортные данные, если это вдруг кому-то понадобится. Впрочем, не думаю.

— Порядок, — ответил Хаким. — На каких языках я говорю?

— На урду и английском, немного на арабском и фарси. До этого работал в Дубае. Это тоже подстраховано, на случай, если кто-то начнет копаться. И попробуй в течение ближайшей недели меньше есть, парень. Ты слишком здоровый.

— Голодная диета в южноазиатском стиле принята, сахиб, — ответил Хаким, слегка кланяясь.

— Марван, ты выглядишь чертовски дешево. В точности как небогатый араб, отправившийся в Тегеран и считающий каждый туман. Где ты нашел такой ужасный галстук? Ты будешь работать по йеменскому паспорту, не по твоему настоящему, конечно, а другому, на имя Салеха, с которым ты в последний раз работал в Ираке. Идет?

— Да, босс, безусловно. Договоримся, да? Самая хорошая цена, да? Что тебе нужно, дорогой? Покупаю ковры, фисташки, подержанные машины, да? Хорошая цена, да?

— Хватит, парень, а то у меня голова заболит. У тебя есть еще плохие костюмы, такие же как этот?

— Да, босс. Три. Все нестираные.

— Отлично. Твоя легенда готова. У тебя будет аккредитив йеменского банка, который позволит тебе снять до ста тысяч долларов на тот маловероятный случай, если тебе действительно придется изображать бизнес. Плюс многоразовая коммерческая виза. Ты работаешь на торговую фирму из Санаа с филиалом в Мускате, и менеджеры обоих офисов могут поручиться за тебя. Пойдет?

— Ты так добр, хабиби.

— Ты прав. Я такой. Командовать парадом будет Жаклин. Из номера в отеле на Вали-Аср. У нее будет главный передатчик, замаскированный под маникюрный набор. Там на крыше ресторан, а в нем есть цветочные горшки, где она сможет замаскировать антенну-ретранслятор, так что качество связи должно получиться хорошим. Вы получили рации?

— Пока нет, — ответил Марван.

— Завтра, — сказал Хаким.

— Что ж, когда получите, проведите несколько пробных сеансов с Джеки. Из разных районов Лондона и с разными настройками. Если возникнут проблемы, Джеки свяжется с нами.

— А по какому паспорту отправлюсь я? — спросила Джеки.

— Тот же немецкий паспорт, что и в прошлый раз. Девочка-трудоголик и роковая женщина, дама с прошлым. Вся легенда выстроена. Если она тебе вообще нужна. Шучу, милая.

— Ха-ха.

— Кстати, как у тебя с немецким?

— Отличненько. А у тебя?

— Никак.

Парни рассмеялись. Им нравилось, когда Джеки заставляла босса стушеваться.

— Как мы попадем на территорию страны? — спросила она. — За прошедшую неделю никто так и не решил. Нам велели обратиться к тебе.

— Разными путями, в соответствии с индивидуальной легендой. Сначала я думал переправить вас всех через турецкую границу, чтобы потом вы разделились и каждый добрался до Тегерана самостоятельно. Но эта идея мне не понравилась. Последнее время наши турецкие друзья стали слишком чудными. Что у них там за проблемы? Я больше не доверяю ни их разведчикам, ни военным. Так что лучше вам отправляться по отдельности. Я прав?

Все кивнули.

— Итак, Хаким, ты добираешься наземным транспортом из Пакистана, границу пересечешь в Мирджаве. Оттуда поедешь на автобусе внутренней иранской линии до Шираза. Прости, приятель, это вряд ли будет бизнес-класс, но ничего не поделаешь.

— Не беспокойтесь обо мне, босс. Трудности в поездках развлекают меня.

— Золотые слова, — сказал Эдриан, поглядев в блокнот, где у него был записан распорядок транспортной операции. — Остановишься в отеле «Шамс», прямо на базаре в южном Тегеране. Там много пакистанцев. Но боюсь, нет душа.

Хаким демонстративно понюхал подмышки и рассмеялся.

Уинклер повернулся к арабу.

— Марван, ты отправишься самолетом из Катара. Ежедневный рейс в новый международный аэропорт имени имама Хомейни. Странное словосочетание, тебе не кажется? Итак, полетишь из Санаа в Доху, а из Дохи — в Тегеран. В хвосте, билет со скидкой, купленный в кассах в Санаа.

Эдриан снова глянул в блокнот.

— Мы зарезервировали для тебя номер в отеле «Новый Надери», на улице Джомхури-е-Ислами. Гостиница бизнес-класса, много коммерсантов из Дубая. Рыцари дороги в тегеранском варианте. Многие администраторы наверняка знают арабский. И наконец вы, уважаемая леди, командир отряда. Вы разместитесь по высшему разряду в отеле «Азиз» на Вали-Аср. Большой номер, со множеством комнат и широкоформатным телевизором. Бассейн, причем с водой. Фитнес-клуб, джакузи. Домой возвращаться не захочется. Полетишь из Франкфурта, рейсом «Люфтганза». У тебя будет самый настоящий бизнес-класс. Выпивай вдоволь, пока будешь лететь, поскольку, когда прибудешь на место, об этом придется на время забыть.

— Откуда отправляемся? — спросила Джеки.

— С базы Королевских ВВС «Милденхолл» в Рамштайне. Выйдете из самолета в Германии уже по рабочим паспортам, все. Получите в них штампы о въезде в Германию, под оперативными псевдонимами. Потом разделитесь. Хаким отправится в Пакистан, Марван — в Йемен, Джеки пару дней проведет во Франкфурте. Итак, с чего начать, мы обговорили.

— Безусловно, — согласилась Джеки. — Теперь перейдем к самой операции.


Эдриан обернулся к Гарри. Все это время американец делал пометки в блокноте, чтобы запомнить все, что сказал его британский коллега. Но теперь подготовительный этап закончился, и пора было переходить к сути дела.

— Пусть все объяснит мистер Феллоуз, операция — его детище. А мы — лишь повивальные бабки при этом, — сказал Эдриан.

Гарри оглядел троих спецназовцев в штатском. Невозможно не любить их или хоть как-то усомниться в том, что они смогут выполнить поставленную задачу. Это было ощущение, которого он давно не испытывал, работая в ЦРУ. Если честно, он приехал сюда именно за ним. Британцы способны решительно выполнить дерзкую миссию, ни на что не оглядываясь, а его сотрудники не могут. Или не хотят. Это давно беспокоило его, но он не тот человек, чтобы решать проблемы такого масштаба.

— Это операция по эксфильтрации, — начал он. — У нас с Эдрианом агент в Тегеране. Он испуган, хочет выйти из игры и покинуть страну. Он занимает достаточно высокую должность в программе, осуществляемой под контролем «стражей революции», поэтому у парня статус невыездного. Но для начала надо поговорить с ним лично и выяснить, что делать дальше. Либо вывезти его из страны, либо оставить там для дальнейшей работы. Мы не можем принять окончательного решения, не побеседовав с ним. А провести такой разговор без эксфильтрации нельзя. Вот почему мы здесь. Но есть одна проблема.

— Проблемы — это то, что мы любим, — сказала Джеки.

— Правда? Что ж, отлично. Ситуация такова, что мы даем вам задание вывезти человека, с которым никогда не встречались лично и не проводили с ним никаких тренингов. Нам известно, где он работает, но мы ни разу не видели его. Пытаемся поймать рыбку в ручье, не зная, где в точности она плавает.

— А вот это действительно интересно, — сказала Джеки. — И как вы собираетесь загнать эту маленькую рыбку в наши сети?

— Мы пошлем ему сообщение, что отправляемся к нему. Не скажем ничего более, на тот случай, если он под колпаком. Затем вы найдете его. У нас есть координаты места работы; вероятно, к тому времени, когда вы прибудете в Тегеран, будет и домашний адрес. Мы проведем слежку всеми имеющимися техническими средствами и попытаемся раздобыть для вас его фотографию. Вам предстоит отыскать его, проследить за ним и выйти на контакт. Для этого я придумаю какой-нибудь пароль.

— А потом? — с улыбкой спросила Джеки.

Ее глаза светились предвкушением. Ей нравилась такая работа. Гарри взглянул на Эдриана, на лице которого тоже явственно читалось возбуждение, а потом снова посмотрел на группу.

— Операция будет проходить в три этапа. Первый. Разойтись с ним в толпе, незаметно передав записку насчет того, где мы подбросим прибор связи. Это мы сделаем в одном из парков Тегерана. Эдриан все устроит через своего резидента, который соберет подходящую игрушку. Второй шаг. Когда он подберет передатчик, вы свяжетесь с ним и обговорите порядок эксфильтрации. Третий. Вы привезете агента туда, где мы сможем без помех пообщаться с ним. А потом, возможно, доставите обратно.

— Нас кто-то будет поддерживать на территории страны?

Гарри глянул на Эдриана. Очевидно, что ЦРУ не сможет оказать никакой помощи.

— До некоторой степени, и то лишь в экстремальной ситуации, — ответил Уинклер. — У нашего резидента в Тегеране всего пара агентов и мало конспиративных квартир. Я бы предпочел, чтобы вы избегали их. Они могут быть под контролем, и вам лучше работать самим по себе.

— Объект под наблюдением?

— Мы не знаем. Он испугался и прислал сообщение о том, что хочет выйти из игры. Поэтому закономерно предположить, что иранские спецслужбы следят за ним, — ответил Гарри.

— Они делают это профессионально? — спросила Джеки.

Все вопросы задавала она, но двое других членов группы внимательно слушали. Эдриан восхищенно глядел на Джеки. Вот так они и сошлись.

— Мы узнаем это, — ответил Гарри. — Но все, что я могу сказать о Министерстве разведки по своему опыту, это то, что они вполне компетентны, особенно когда действуют в привычных для них условиях. Так что вам просто придется быть умнее.

— Мне это нравится, — сказала Джеки. — Тест на сообразительность. Итак, вы даете нам рабочий и домашний адреса в Тегеране, и мы находим парня. Что дальше? Куда мы вывозим его потом?

— Пока не знаю. Через азербайджанскую, иракскую или туркменскую границу. Предложения принимаются. Эдриан и я подумаем, что для нас будет лучше всего.

— В смысле, для «вас»? Вы оба туда отправитесь?

— Именно так. Нам надо лично встретиться с ним. Поговорить, увидеть, насколько он испуган. Выработать план дальнейших действий. Сделать это можно, только посмотрев ему глаза в глаза. Вы наша служба доставки. Если он будет настаивать на том, чтобы дезертировать, тогда надо будет что-нибудь придумать, чтобы в Иране подумали, что он погиб. А если мы решим отправить его обратно, то вам придется доставить его назад.

— У него есть жена, дети? — спросила Джеки.

— Неизвестно. Чувствую, что нет. Но, честно говоря, я даже не знаю, как он выглядит, не говоря уже о семейном положении.

Наступила тишина. Все осознали, насколько рискованна и неопределенна эта операция. Молчание снова нарушила Джеки.

— Что будет, если мы попадемся?

— Крышка, — ответил Эдриан. — В этот раз у нас нет диппаспортов. Окажетесь вблизи границы — пробивайтесь с боем. Если вас поймают в Тегеране, то вариантов немного, разве что строить им рожи. Обещаю, мы найдем вам хорошего иранского адвоката и будем на каждое Рождество присылать вам в тюрьму Эвин куличи.

Все трое сдержанно рассмеялись. О таких вещах думать не хотелось. Одним из качеств хорошего оперативника является убежденность в том, что ты никогда не попадешься. Где-то внутри себя нужно крепко верить в то, что ты невидим для врага.

— Итак, что вы думаете по этому поводу? Говорите, мне и Эдриану важно знать ваши мнения.

Все трое улыбнулись. Они были действительно довольны.

— Шутите? — спросила Джеки, глядя на Уинклера. — Это то, ради чего мы живем.


Гарри хотел улететь домой в этот же день, чтобы отсутствовать на работе не больше суток. В половине седьмого утра по вашингтонскому времени он послал Марсии Хилл ответное сообщение. Написал, что у него желудочный грипп и сегодня его не будет. Она тут же ответила, написав, что им нужно срочно поговорить. Ребята из правительства беспокоятся, но если он заболел, то подождут один день. Гарри прекрасно понимал, что если его «грипп» продлится два дня, то ему позвонят домой, чтобы справиться о его самочувствии.

Эдриан отвез Гарри в Хитроу в том же самом «ровере». Британский разведчик напряженно раздумывал о чем-то. Возможно, переживал по поводу Джеки или хотел с ней переспать. Не исключено, что и то и другое. Но на деле все оказалось совсем не так.

— Не следует ли нам договориться? — спросил он, когда они миновали Чизуик и подъехали к аэропорту. — В смысле, относительно тебя.

— О чем ты?

— То, чем мы занялись, выходит за пределы дозволенного, старина. Это никем не одобрено. Даже, я бы сказал, незаконно.

— Это мои проблемы.

— Так точно. В это я не вмешиваюсь. Но что делать, если ты попадешься? Тогда это станет и нашей проблемой. Лояльный союзник, залезший в чужую тарелку. Нехорошо, нехорошо. Премьер-министр слегка… в сомнениях. Мы были вынуждены рассказать ему. Он терпеть не может разногласий с Вашингтоном, сам понимаешь. Считает, что нам не следует провоцировать начальника отдела ЦРУ на противозаконные действия. Этому есть определенное название.

— Измена, — сказал Гарри.

— Похоже. Итак, вопрос в том, что мы должны будем сделать друг для друга в том весьма маловероятном случае, если кто-нибудь узнает, чем мы занимаемся.

— Все отрицать, — ответил Паппас.

— А что дальше? В смысле, если у кого-то будут, прости за термин, «доказательства» того, что ты напроказил? Что тогда?

— Полагаю, ты уже обговорил это с Пламбом.

— В общем, да. Я действительно счел нужным сделать это. Вероятность провала. Отдача, и все такое. Вот что мы думаем, Гарри. В том в высшей степени маловероятном случае, если что-то получит огласку, нам потребуется снять с себя всякую ответственность. Мы скажем, что ты работал сам по себе. Нелегально. Возможно, им придется выбросить за борт и меня, но это на усмотрение сэра Дэвида. Факт в том, что мы постараемся позаботиться о тебе. И безусловно, об Андреа.

— В смысле?

— Рента, стипендия для твоей дочери. Трудоустройство, когда закончатся все неприятности.

— В смысле, когда меня выпустят из тюрьмы?

— Хм, в общем, да. Извини, что завел этот разговор, но сэр Дэвид настоял на этом. Береженого бог бережет.

— Вот мой ответ: идите к черту. Можешь так и передать сэру Дэвиду. Я не британский агент. Я не возьму у вас ни денег, ни стипендии. Даже бесплатной бутылки «скотча». Это абсурд. Я работаю на правах начальника отдела ЦРУ со спецслужбами союзного государства, организуя совместную операцию, на основании устного указания своего босса, директора ЦРУ.

— Не письменного.

— Еще бы. Но я действую по его приказу, и это все, что я отвечу любому, кто начнет задавать вопросы. Но никто не станет делать этого. Итак, что ты скажешь сэру Дэвиду?

— Что нас послали к черту.

— Отлично. Думаю, это разрешит все сомнения. И еще, пока мы всем этим занимаемся, хочешь добрый совет?

— Нет.

— Оставь в покое Джеки. Может, она хороша в постели, но это непрофессионализм и глупость. Если тебе надоела Сьюзан, имей какую-нибудь секретаршу. Но крутить роман с девушкой из спецназа ВВС — идиотизм. Даже если попытаться списать его на кризис среднего возраста.

— Она классная баба, Гарри. Давай начистоту. То, чем ты сейчас занимаешься, в сто раз глупее моих приключений. И главная разница в том, что у тебя есть чувство вины за это, а у меня — нет. Так что останемся друзьями и сделаем то, за что взялись. Я не стану осуждать тебя, а ты — меня. Все круто?

Убрав руку с рычага переключения передач, Эдриан дружески похлопал Гарри по плечу. Американец с секунду глядел прямо перед собой, а потом поерзал в кресле, чувствуя дискомфорт. Повернулся к другу.

— Все круто. До тех пор, пока ты докладываешь сэру Дэвиду, что я работаю с тобой, а не на тебя.

Глава 23

Тегеран

Октябрьским вечером в пятницу Карим Молави отправился в гости к дяде Дарабу в западный пригород Тегерана, Садегиех. Он хотел воспользоваться Интернетом и проверить, не ответили ли на его просьбу о помощи. В последнее время он просто боялся прикасаться к тем компьютерам, с которыми работал раньше. «Этой осенью в Тегеране холодно. Думаю, нам надо отправляться в отпуск». Молодой ученый не просил ответить, но был уверен, что письмо прислали. Если он прочтет его, ему будет не так одиноко.

Плохо, конечно, подвергать опасности дядю Дараба и тетю Насрин, но другого способа проверить почту у него нет. У дяди такой успешный бизнес по перевозкам товаров, что он смог позволить себе покупку особняка неподалеку от парка Пардизан. А дома у него был новый компьютер, для детей. Молави ставил на него программы после того, как в прошлый Навруз компьютер привезли из Стамбула в огромной коробке.

Карим не стал предварительно звонить дяде — такого он тоже опасался — и к дому его поехал не напрямую. Выйдя из квартиры в Юсеф-Абаде, он направился через площадь Аргентин к станции метро «Мосалла». По пятницам здесь было не слишком людно. Он сел на поезд первой линии, идущий на юг. Приятный женский голос объявлял остановки. «Мученик Бехешти». «Мученик Мофатех». Глядя в окно вагона, Карим пытался успокоиться. Несколько раз вставал и подходил к двери, чтобы украдкой посмотреть, не поднялся ли кто-то еще, чтобы последовать за ним. Но никто не сделал этого. На станции «Имам Хомейни» он пересел на вторую линию. Проехал две остановки, до площади Бахарестан. Вышел на улицу, прогулялся вокруг здания парламента. Не видно, чтобы за ним кто-то следил, но если это делают профессионально, то он вряд ли заметит.

Он прошел пару кварталов на юг, в сторону станции «Мелат». Купил дорогую бельгийскую шоколадку для Насрин и книгу Фарида Закарии «Будущее свободы» для дяди Дараба. Ее недавно перевели на фарси. С одной стороны, это обеспокоит дядю, с другой — произведет на него впечатление. На глаза ему попался нелегальный «Баскин-Роббинс», и Карим взял мороженого для детей.

Карим отправил дяде эсэмэс, написав, что оказался поблизости и хотел бы зайти в гости. Спустя минуту дядя Дараб ответил, что с удовольствием пригласит его к ужину. Еще бы. Он знал, что племянник Карим — успешный молодой человек, он на ответственной работе, такой, о которой не принято говорить вслух. Молави подозревал, что дядя слегка побаивается его.

Карим пошел к входу на станцию. Здесь народу было больше. Люди целыми семьями возвращались с пятничной прогулки из парка. Перед тем как войти в вестибюль, он надел кепку и натянул ее на глаза, чтобы прикрыть лицо. На станциях есть камеры, следящие за всеми входящими и выходящими. Надо усложнить наблюдателям задачу. Карим проехал десять станций в западном направлении, слушая убаюкивающий шум поезда и сжимая в руках сумку с подарками. Лишь бы мороженое не растаяло. Поднявшись на станции «Садегиех» наверх через западный выход, он прошел пару кварталов и оказался у дома дяди. По дороге он несколько раз останавливался, а один раз даже свернул в сторону, в глухой переулок. Похоже, за ним все-таки никто не следит.

Дядя и тетя встретили его в дверях, расцеловав. Дараб был тучным мужчиной с жиденькими усами и угодливым взглядом. Насрин прекрасно выглядела, несмотря на то что позволила себе располнеть. Ее жизнь протекала в халифате еды. Хозяева усадили его в новенькой прихожей. На мебели все еще были пластиковые чехлы.

— Мы несколько месяцев не виделись с дорогим племянником, — посетовал Дараб. — Куда ты пропал? Похудел просто ужасно. Ты вообще ешь когда-нибудь? Пора тебе жениться.

Карим смутился. Дядя и его домашние утомляли его. Беефарханг, «необразованные». Это самое худшее, что мог сказать о другом человеке добропорядочный иранец. Глупые буржуа, домоседы, питающиеся объедками со стола власть имущих. Одним из негласных партнеров в бизнесе дяди Дараба была семья священнослужителя из Кума. Карим сомневался, чтобы Дараб молился хотя бы раз в году, не говоря уже о том, чтобы делать это пять раз в день, как положено, но он вел себя как все. Как и Карим до недавнего времени. Может ли он осуждать его за такое?

Дядя Дараб похвалил американскую книгу.

— Тебе доверяют, — сказал он Кариму, подмигивая.

— Да, — согласился молодой ученый. — Мне доверяют.

Остается лишь надеяться, что у Дараба не будет неприятностей, если с ним что-то случится. Его дядя — осел, но он не заслужил страданий сверх обычного только из-за желания Карима связаться с кем-то и жить полной жизнью.

— Какой ужас с Хусейном, — сказал Дараб, когда Насрин ушла на кухню. — Почему его вынудили уйти? Он же всем сердцем любил Корпус. Что-то здесь нечисто.

— Да, дядя. Хайф. Очень жаль его. С ним не должны были поступать так.

— Что же он такого сделал? — шепотом спросил Дараб. — Что-то очень нехорошее?

— Нет, — ответил Карим. — Просто связался не с теми людьми. На первый план вышли другие. Хлоп! Вот и все. Его скомпрометировали, чтобы убрать с дороги. Но не думаю, что это правда.

— Ты не пытался помочь ему, Карим? У тебя есть связи, я же знаю.

— Я старался как мог, — ответил молодой человек, опустив взгляд.

Ему было очень неловко. По правде говоря, он ничего не сделал, чтобы выручить своего двоюродного брата. Сам слишком перепугался.

— Да, скажу тебе, и мне пришлось нелегко. Хусейн и мне был хорошим подспорьем. Знал нужных людей. Если у меня возникали проблемы, он помогал решать их. А теперь придется искать другие способы.

Он выжидающе поглядел на Карима.

Так вот в чем дело. Сожаление дяди Дараба по поводу Хусейна — вопрос бизнеса. В действительности его беспокоит то, что он потерял влиятельного помощника, занимающего высокий пост в Корпусе стражей исламской революции.

— Хотел бы я помочь, но ведь, сам знаешь, я на научной работе, — ответил Карим. — Я далек от политики.

— Я бы никогда не стал просить о таком, дорогой. Никогда. Но в бизнесе все не так-то просто. Слишком много людей протягивают руки. Тем не менее пока у нас все в порядке. Открываем новый офис, в Бандар-Аббасе. Слышал об этом? Что бы сказал твой отец, будь он жив? Мальчишка Дараб, младший брат — с новым домом и тремя филиалами. Думаю, согласился бы, что я достиг успеха. Мог бы гордиться мной, упокой Аллах его душу.

— Уверен, отец был бы очень рад, — ответил Карим.

Хотя, по правде говоря, отец до самой своей смерти презирал новых властителей Ирана, необразованных и вульгарных, таких же как дорогой дядюшка Дараб.


Насрин накрыла роскошный стол. Каким-то непостижимым образом за те двадцать-тридцать минут, которые прошли между отправкой эсэмэс и приходом Карима, она ухитрилась приготовить чело-кебаб из бараньего фарша, огромное блюдо риса, исходящее паром, поджарить цыплят с гранатовым соусом фесенджун, грецкими орехами и кардамоном и долму-бадемджун из баклажанов, фаршированных мясом и изюмом. Карим давно не ел так вкусно и, доев, сразу же попросил десерт. Насрин очень обрадовалась и принесла домашних сластей, а также, в знак почтения к дорогому гостю, мороженого «Баскин-Роббинс», но у Карима не осталось сил на него.


После того как они попили кофе, Карим сказал, что готов пойти и поиграть с детьми за компьютером. У Дараба их было двое, Али, которому исполнилось двенадцать, и Азади, шести лет. У дяди Дараба был подключен спутниковый Интернет с очень хорошей скоростью доступа. Карим отлично знал это, поскольку сам настраивал его. Сев за компьютер с Али и Азади, он немного поиграл с ними, зайдя на один из детских порталов Ирана, но дети довольно быстро устали и улеглись в комнате прямо на полу. Насрин занялась мытьем посуды, а Дараб в прихожей разговаривал по телефону.

Времени у Карима было немного. Тетя и дядя скоро придут, чтобы укладывать детей спать. Он подумал насчет того, чтобы проверить почтовый ящик doctor.ali@hotmail.com, но решил, что это слишком опасно. Это та карта, с которой он начал партию. Потом они перешли на другой сервер. Найдя в настройках адрес аккаунта на gmail, он нажал кнопку входа, а когда перед ним появилось окно авторизации, набрал имя пользователя и пароль, чтобы открыть почтовый ящик iranmetalworks, созданный им еще летом.

Сердце билось как бешеное. «Страх — твой друг, — напомнил он себе. — Живи внутри его, перебирайся через него, будто через стену». Почтовый ящик на gmail должен быть безопасен. Почему бы и нет? Миллионы иранцев заводят бесплатные почтовые ящики на Yahoo, Gmail и MSN. Власти просто не в состоянии следить за ними и, насколько Кариму было известно, даже не пытаются. И все равно он задержал палец над клавишей ввода, прежде чем проникнуть в мир тайн. Небольшая задержка. Сигнал проделал свой путь по проводам, оптическим волокнам и радиоканалам, этим нервам Всемирной сети. Вечером в пятницу системы были загружены и работали не слишком быстро. Люди пришли домой, принялись проверять электронную почту, играть с детьми на специальных порталах, загружать музыку, смотреть порносайты. Прошло, наверное, больше минуты. У Карима на лбу выступил пот. И тут на экране появилось новое изображение, интерфейс работы с персональным почтовым ящиком. Молодой ученый вошел в раздел неотправленных сообщений. Вот оно.

Мы работаем над организацией отпуска. Скоро пришлем Вам билеты. Берегитесь холодов. Опасайтесь микробов и чаще мойте руки.

Дважды прочтя текст, Карим удалил его. Его охватил восторг. Словно некий источник энергии, находящийся далеко-далеко, наполнил его силой. Закрыв страницу с почтовым ящиком, он набрал адрес популярного в стране сайта, принадлежащего консервативной газете «Кайхан», чтобы замести следы. Молодой ученый принялся читать статью о махдизме.[23] Спустя пару минут в комнату вошла Насрин, напевая колыбельную на фарси. Выключив компьютер, Карим помог тете уложить детей в постели.


Дядя Дараб предложил Кариму подбросить его в Юсеф-Абад на машине и слегка обиделся, когда племянник ответил отказом. Извиняясь, молодой ученый объяснил, что после такого плотного и вкусного ужина ему надо пройтись пешком. Насрин такой подход понравился, и она расцеловала его на прощание.


Карим Молави покидал дом в Садегиех в полнейшем изумлении. Где-то на противоположном конце пруда, в который он кинул камешек, есть некая сила, могущественная и милосердная. Там услышали его мольбу, его поняли. Там найдут способ вытащить его отсюда, несмотря на то что у него нет паспорта, он не может путешествовать так, как обычные люди, и, возможно, за ним следят. Его друзья столь могущественны. Ему просто нужно остаться там, где он есть, и к нему придут. А пока надо избегать слежки. Беречься микробов. Выжить.

Он прошел несколько километров вдоль края парка Пардизан. На некоторых аллеях и аттракционах еще горели фонари. Они мерцали, приглашая, обещая успокоение. Расходились немногочисленные отдыхающие. Этим осенним вечером даже длинная игла телевышки в парке Наср, которая, как считал Карим, изуродовала всю перспективу в Тегеране, выглядела какой-то безобидной. Чувство одиночества оставило его. За ним придут, чтобы забрать отсюда.

Остановив такси, молодой ученый сказал водителю, что ему нужно в Юсеф-Абад, домой. Когда они свернули со скоростной трассы «Курдистан», водитель заблудился, и Кариму пришлось показывать ему дорогу, каждый поворот, пока они не очутились на улице Яздани. Из осторожности Карим вышел за квартал от дома и отправился пешком, все так же пребывая в восторженном состоянии, но затем напомнил себе, что теперь надо проявлять особенную осторожность. Самое опасное впереди. «Нафазат аз яех гарм дармияд», — повторил он про себя персидскую поговорку. «Ты дышишь тем, что тебе дорого». Другими словами, не надо излишнего оптимизма. Скоро он опять почувствует пронизывающий холод. Надо ждать. За ним придут. Закрыв дверь на ключ, он некоторое время сидел на диване, не зажигая свет.

Глава 24

Вашингтон

Для тех, кто знал о нависшей угрозе конфликта с Ираном, Вашингтон теперь выглядел так же, как в марте две тысячи третьего, в тот месяц, когда Америка вторглась в Ирак. В этом городе никто не хотел иметь репутацию человека, узнающего все в последнюю очередь, поэтому многие люди, и в правительстве, и вне его, внезапно поверили в то, что США собираются напасть на Исламскую республику. Кивки, подмигивания, фразы, сообщения по каналам связи. На брифингах в Белом доме, Пентагоне и госдепартаменте раз за разом задавали вопросы насчет возможности ударов по ядерным объектам Ирана. Официальные лица отказывались от комментариев, но ведь когда-нибудь им придется заговорить? Журналисты приставали с расспросами к представителям правительства, требуя четкого ответа, нет ли тут какого-то секретного плана. Получив категорический отказ, они сделали вывод, что чиновники скрывают что-то серьезное. Аналитики принялись выпускать доклад за докладом, беря в помощники ищеек из числа отставных военных, которые делились своими предположениями насчет того, какие цели надо атаковать в Иране, если дойдет до этого.

Дело было не в том, нанесут ли США удар по Ирану, а в том, когда это произойдет. Ведущие новостные корпорации начали задавать вопросы Пентагону насчет освещения предстоящих событий в прессе. В некоторых газетах даже появились различные мнения по поводу того, можно ли будет репортерам отправиться вместе с солдатами. О начале военной операции пока объявлено не было. Более того, сама возможность ее открыто не обсуждалась, она не была одобрена руководством. Но на странном плавучем острове, каковой представляла собой столица страны, эта кампания приобрела статус фактической. Вашингтон сам себя уговаривал начать войну.

Грипп, алиби Паппаса на время его поездки, сыграл свою роль. Когда Гарри рано утром пришел на работу, его принялись расспрашивать о самочувствии. В ответ он отшучивался. За время его отсутствия кто-то привесил мишень на грудь имама Хусейна на плакате у входа. Гарри посмеялся, но мишень снял и стал искать Марсию Хилл. Она говорила по телефону. В восемь тридцать он, как обычно, собрал старших сотрудников отдела на утреннюю планерку в своем лишенном окон кабинете. Похоже, лихорадка военных приготовлений не миновала их.

Первой выступила Марсия Хилл, изложив оперативные новости за последнюю неделю. Перед тем как начать говорить, она слегка подмигнула Гарри. Он поглядел на нее с опаской. Что она знает? У нее женская интуиция, она чувствует, когда люди лгут, если они чем-то расстроены или готовы взорваться. Именно это в прошлом сделало ее суперзвездой ЦРУ. За прошедшие тридцать лет она научилась понимать Гарри лучше его собственной жены. Но что бы там ей ни подсказывала интуиция, Паппас знал, что Марсия не проболтается.

— Начнем с того, что в нашем отделе пополнение. Я докладывала Гарри, пока он был дома и болел. Но думаю, следует изложить все это и остальным.

— Давай, — сказал Гарри.

Так вот о чем она хотела рассказать ему, когда он был в Лондоне. ЦРУ начало активную работу в зоне вокруг Ирана, и при этом Марсия прикрыла его отсутствие. «Молодец! Как я тебя люблю за это непринужденное двуличие», — подумал Гарри.

— В эти выходные, в соответствии с приказом директора, мы занялись отправкой дополнительного контингента сотрудников в Дубай, Доху, Стамбул и Ереван. Они действуют в статусе временно прикомандированных к нашему отделу. В течение пары недель у нас их станет еще больше, но для них нет никаких заданий. Гарри, есть пожелания?

— Пусть пишут друг другу телеграммы и не путаются под ногами. Вообще, откуда они взялись, эти прикомандированные? Мы-то хоть знаем?

— Половина — контрактники. Остальные — отставники. Понимаю, звучит смешно. Но это все, что у нас есть. Белый дом хочет, чтобы там было больше людей. Конгрессмены жалуются, что мы слишком мало работаем по Ирану. Поэтому мы и делаем это. Полагаю, вчера вечером председатель сенатского комитета выпустил пресс-релиз по этому поводу.

Гарри покачал головой. Перед коллегами не было надобности делать вид, что все это ему нравится.

— Что же тут сказать? Честно говоря, эти люди — идиоты. Но это вы и так понимаете, — сказал он, обводя взглядом собравшихся. — В том смысле, что вы знаете, что это безумие. Иран числом не задавишь.

Все закивали. Они помнили, что босс не любит, когда его торопят. Но в их глазах читалось возбуждение. Им льстило, что их отдел стал центром внимания всего Управления.

— Мы распределим обязанности пополнения… постепенно, — продолжил Гарри. — Нельзя в спешке посылать людей в такое место. А когда они окажутся там, надо сделать так, чтобы они не мешали тем, кто выполняет настоящую работу. Договорились? Что еще?

— Тебе это не понравится, — сказала Марсия.

— Давай. Посмеши меня.

— Новые задания по сбору тактической информации. Пришли из Пентагона вчера вечером.

— Черт. Это то, что я думаю?

— Боюсь, что так. Предполагается, что мы будем действовать совместно с Центральным командованием, поддерживая связь через нашего сотрудника в Тампе.

— И что им нужно?

— Целеуказания. Наблюдение за объектами. Доклады о перемещениях войск и грузов. И регулярной армии, и Корпуса стражей исламской революции. Сводки погоды с иракской и турецкой границ.

— Черт, черт, черт. Они хотят сделать это?

— Кто знает? Но определенно готовятся.

— Что ж, дай им то, что просят. Уверен, в Центральном командовании этому рады не больше нас.

— Так точно, — сказал Мартин Виттер, начальник оперативного отдела. — Связывался с Тампой этим утром. Вчера вечером там тянули время, надеясь, что от них отстанут. Но все серьезно. В Залив шлют третью авианосную группу. Из Штатов на базу Аль-Удид в Катаре отправляют бомбардировщики Б-два.

— И этим они хотят напугать Иран? Для начала они до смерти перепугают всех наших друзей. Что у тебя еще, Марсия?

— Нам нужна санкция на выход на связь с BQBARK-два, когда он прибудет в Женеву.

— BQBARK-два? Напомни мне, кто это.

— Человек из иранского Министерства иностранных дел. Его завербовал BQBARK-один, они вместе работали в Париже. Он прервал контакт, когда его отозвали домой. Сейчас его посылают в шестимесячную командировку в делегацию при ООН в Женеве. Мы хотим снова выйти на связь с ним и попытаться повторить вербовку.

— Он знает что-нибудь полезное?

— Вероятно, нет. Но это еще один скальп в нашу коллекцию.

— Ясно. Пустая трата времени. Что ж, пусть один из этих «прикомандированных» и займется вербовкой. Чтобы не провалить людей, которые пригодятся нам потом. Что еще?

— Ну…

Марсия посмотрела на Гарри, сомневаясь, что следующая тема разговора обрадует его.

— Та операция, проводимая в закрытом режиме с доктором Али. Я так понимаю, ты работаешь над этим.

— Угу. Почти попала. Резус положительный. Извините, ребята.

Гарри не хотел больше ничего говорить, но, глядя на смотрящих с надеждой коллег, понял, что должен сказать хоть что-то. Ведь у них есть допуск к этой информации. Если он промолчит, они будут разочарованы.

— Могу изложить лишь в общих чертах. Мы работаем с союзной разведслужбой, у которой, в отличие от нас, есть доступ на территорию страны. Мы пытаемся провести личную встречу с агентом. Когда мы сделаем это, операция будет осуществляться в обычном порядке. Если нам не удастся переговорить с фигурантом с глазу на глаз, что ж, придется просто регулярно просматривать ящик электронной почты. Ясно?

Все закивали. Они не слишком-то поняли, о чем говорит их босс, но убедились в том, что он ведет дело, работать над которым необходимо. Впрочем, на их лицах все равно осталось выражение нерешительности, будто они ожидали, что он скажет что-то, окончательно проясняющее ситуацию. Гарри широко улыбнулся.

— Расслабьтесь, ребята. Знаете, что ответил Уоррен Баффетт, когда его спросили, в чем заключается его стратегия?

— А кто такой Уоррен Баффетт? — спросил Виттер, простодушный парень, начальник оперативного отдела.

Сидящие вокруг него недовольно заворчали.

— Всего-навсего богатейший человек в мире. Так вот, он сказал, что его стратегия — отвечать на телефонные звонки. Он знает, что самые лучшие сделки — те, которых ты не планировал. Поэтому давайте не будем мучить себя.


Когда остальные вышли, Марсия осталась за столом. Она закурила вопреки запрету. Голубые струйки дыма завивались вокруг ее головы.

— Что происходит, Гарри? Хватит пороть чушь. Я слишком хорошо знаю тебя. Где ты был на выходных?

— Между нами?

— Еще бы. Сколько лет я здесь. Кому мне рассказывать? Коту своему?

— Я был в Лондоне. Работал с Секретной разведывательной службой. У них есть возможности сделать то, чего не можем мы. Теперь мы знаем имя и адрес этого доктора Али. Надо срочно пообщаться с ним лично. Без вопросов. Иначе придурки из правительства добьются того, что его убьют.

— Адмирал в курсе того, что ты хочешь сделать?

— В некотором роде. Достаточно, чтобы дать мне фиговый листок для прикрытия.

— Хорошо, тогда постарайся не попасться. Вот и все, что я хочу сказать. Кстати, я могу чем-то помочь?

— Прикрывай меня, так, как сделала это сегодня. Мне еще придется попутешествовать. Попробуй сдержать Фокса и его дружков, чтобы они не наломали дров. И молчи.

— А если заварится каша?

— О какой каше ты говоришь? О войне с Ираном?

— Нет, я говорю о тебе, Гарри. Как мне поступить, если тебя поймают на том, чего тебе не положено было делать, что бы это ни было?

— Лгать.

Улыбнувшись, Марсия затянулась в последний раз и выпустила клуб дыма.

— Заметано.


Паппас позвонил Артуру Фоксу. Секретарь сказал, что Фокс на восьмом этаже, у директора. Тогда Гарри набрал личный номер шефа и спросил, дозволено ли будет ему прийти. Конечно же, ответил адмирал, он сам хотел позвонить Гарри и пригласить его к себе. Но говорил он так, будто ощущал какую-то неловкость.


Из окна кабинета директора открывался вид на парк, автостоянки и купол конференц-зала, в котором обычно проходили скучные и утомительные общие собрания. Давным-давно, когда ЦРУ находилось на пике своей мощи, для Аллена Даллеса и его клики это, возможно, выглядело как последний писк модерна. Своеобразный кампус на берегах Потомака. Теперь же это стало памятником бездарности. Любой средний университет штата мог похвастаться большим количеством незаурядных личностей, чем все Управление с его дивизиями шпионов.

Когда Гарри вошел, шеф вертел в руках модель корабля из своей коллекции — линкор с длинным и массивным корпусом. Очевидно, директор дожидался Гарри. Фокс сидел на диване, спиной к окну. Он был без пиджака, но при галстуке «Айви клаб» в зеленую полоску, будто на случай, если ему встретится другой выпускник Принстона. На лице у него была кислая мина, словно он только что съел лимон.

— Гарри Паппас воскрес из мертвых. Жаль, что ты простудился. Нам тебя не хватало, — сказал он.

— Уверен в этом, Артур. Но мне почему-то кажется, что вы тут управились и без меня.

— Тише, экипаж. Мы здесь одна большая дружная семья, — перебил их директор. — Мы только что обсуждали, к чему идем. Белый дом издал приказ о переходе на новый протокол секретности по Ирану.

— И в чем суть? — спросил Гарри. — Если мне будет позволено узнать.

— А, это ты тоже упустил, — сказал Фокс. — Вчера состоялась еще одна встреча членов Совета национальной безопасности. Там спрашивали о тебе. «Он скоро поправится», — вот и все, что нам пришлось ответить.

Гарри не обратил внимания на шутки Фокса. Просто пустолайка. Чем громче тявкает, тем сильнее хочется достать пистолет и пристрелить его.

— Совет планирует через неделю-другую обнародовать полученные сведения о ядерной программе. Провести большую пресс-конференцию в прайм-тайм, а затем объявить блокаду Ирана. Сначала морскую, а потом и воздушную, — ответил директор.

— Как во время Карибского кризиса, — сказал Паппас.

— Именно, — подтвердил Фокс.

— Это не будут обсуждать в ООН? — спросил Гарри.

— Нет. Слишком свежи воспоминания. Никто не хочет еще одного шоу, как с Колином Пауэллом.

Гарри покачал головой. Он понимал, что все идет к этому, но терпеть не мог спешки.

— И насколько подробно Белый дом планирует изложить сведения о ядерной военной программе?

Хотя вопрос был адресован директору, за него ответил Фокс.

— Все, что у нас есть. Приказ Эпплмена.

— Но сведения ненадежны. Не говоря о том, что это убьет нашего агента.

— Ничего не поделаешь. На войне всегда есть потери.

Паппас повернулся к директору. Тот отставил линкор и взял в руки модель подлодки, похожую на большую серую сосиску. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Боюсь, что так, Гарри. Наступил решающий момент. Иранцы должны понять, что мы настроены серьезно.

— А что, если иранцы попытаются прорвать блокаду? А ведь они попытаются. Какой-нибудь рехнувшийся придурок из Корпуса стражей исламской революции решит заработать пропуск в рай, пустив ко дну один из наших кораблей в Заливе. Что тогда?

— Безусловно, мы нанесем ответный удар! — воскликнул Фокс.

— Понял, — сказал Гарри. — Вы сами хотите, чтобы нас атаковали. Нужен повод для войны.

— Скажем так, это ничуть не огорчит Белый дом.

— Вот черт! Это страшная ошибка. Судя по всему, вы все неправильно поняли, адмирал, — сказал Паппас.

Директор промолчал. Гарри не знал, что творится в его душе, но подозревал, что примерно то же самое, что у него самого.

— Послушай-ка, — перебил его Фокс. — Твое мнение не имеет значения, Гарри. Поздно. Решение принято. Сейчас мы говорим о том, как выполнить его. Тебе следует обдумать вопросы ведения тактической разведки, чтобы поддержать наших отважных солдат и летчиков, которым, возможно, скоро придется идти в бой.

— Сколько времени у нас осталось? — спросил Паппас.

— До пресс-конференции? Неделя, может, две.

— Это безумие, — сказал Гарри. — Зачем такая спешка? Чтобы опять наделать ошибок?

— Затем, что президент готов проявить твердость. Эта проблема не исчезнет сама собой, а власть заставляет людей принимать сложные решения. Это не в твоем стиле, Гарри? Вам всегда не хватает времени. Но у нас оно кончилось.

— Господи, почему же? Никто еще не разобрался в новых данных, которые мы получили. Почему нельзя немного подождать хотя бы ради того, чтобы понять их истинный смысл?

— В том, что никто толком не разобрался, ты не совсем прав, Гарри. У Израиля тоже есть определенная информация. На выходных премьер-министр звонил президенту. Сказал, что если США не начнут действовать, то это сделают они.

— Вот черт! Откуда они узнали? — спросил Паппас, сверля взглядом Фокса.

— Не будь наивным, Гарри. Это Вашингтон. Здесь невозможно хранить что-то в тайне долго.

Выражение лица Фокса было настолько самодовольным, что Гарри заподозрил, что каналом утечки стал именно он.

— Адмирал? — обратился Паппас к директору.

Но тот лишь демонстративно смахнул пушинку со своего накрахмаленного флотского мундира. О таких вещах он просто не желал слышать.


Они разговаривали еще сорок пять минут, обсуждая приказы, выданные Особой межведомственной группой, которая, помимо Совета национальной безопасности, теперь руководила политикой в отношении Ирана. Гарри спросил о том, как директор намерен использовать оперативников, прикомандированных к отделу по операциям в Иране, но шеф не дал внятного ответа. Он просто хотел подстраховаться на тот случай, если впоследствии его спросят, достаточно ли было сотрудников для выполнения заданий. У Фокса на этот счет тоже не оказалось никаких предложений. Гарри сказал, что займется составлением плана, пробормотав под нос, что лучше было бы сначала разобраться, а потом отправлять людей.

Основной темой разговора было ведение тактической разведки в интересах операции по установлению морской и воздушной блокады, а также возможной последующей военной кампании. В Белом доме хотели, чтобы Управление привело в действие все имеющиеся источники в иранской армии и Корпусе стражей исламской революции. К сожалению, их было очень мало, и дискуссия на эту тему не заняла много времени. Когда они окончили обсуждение запросов и текущих задач, Гарри поинтересовался, нельзя ли ему поговорить с директором наедине. Фокс запротестовал, но адмирал проявил твердость и попросил начальника Комитета по нераспространению выйти.


Они сидели рядом на диване. До глупости интимная обстановка, но сейчас было не до условностей.

— Вы должны хоть как-то затормозить это, — сказал Паппас. — Нам нужно время. Спешка тут совершенно ни к чему. Конечно, нашего парня убьют, но это я как-нибудь переживу. Дело в том, что может погибнуть куда больше людей, и совершенно бессмысленно.

— Понимаю, — тихо ответил директор. — Сколько тебе нужно времени?

— Месяц. А лучше — два.

— Даже не думай. Не выйдет. Ты слышал, что сказал Фокс. Эти люди готовы действовать.

— Три недели, — попросил Гарри, лихорадочно думая, насколько быстро получится у Эдриана и его ребят проникнуть в страну, найти Карима Молави и вывезти его куда-нибудь, где с ним можно будет поговорить без помех.

— Две недели — максимум, что я могу обеспечить, Гарри. Я точно знаю, что президент не настроен нестись во весь опор, как Фокс и его друзья. Но процесс пошел. Надеюсь, если я скажу ему, что нам надо еще поработать с нашими информаторами, он даст нам две полные недели.

— Хорошо, пусть две недели, если это все, что у нас есть.

Гарри поглядел в окно, на шевелящуюся на ветру листву деревьев. После первых октябрьских заморозков она пожелтела и начала опадать. Листья японских кленов позади автостоянки окрасились в огненно-красный цвет. «Интересно, что будет, если признаться директору, чем мы занимаемся с Эдрианом Уинклером? — подумал Гарри. — Возникнет слишком много вопросов, на которые будет трудно ответить. Ситуация такая, что лучше всего не говорить ничего». Гарри сам выбрал этот путь, надо идти по нему до конца.

— Скажите президенту, что я в лепешку расшибусь, чтобы достать то, что ему нужно. Сделаю все, чтобы выйти на контакт с нашим агентом в иранской ядерной программе и получить от него максимум данных.

— Хорошо, но как ты планируешь сделать это? — тихо спросил директор, так осторожно, будто от громкого голоса могло что-то разбиться.

— Не знаю. Просто скажите президенту, что я стараюсь найти информацию, которая поможет ему принять правильное решение. И попросите не спускать курок, пока я не предоставлю ее.

— А если ты не уложишься в отведенный срок?

Гарри промолчал. Хотел сказать, что будет умолять дать ему еще немного времени, солгать, задержать начало операции на пару недель. Но, честно говоря, он не знал, что станет делать в такой ситуации.

Глава 25

Тегеран

Привлекательная иностранка в свободно повязанном поверх светлых волос платке от Херме подошла к столику администратора отеля «Азиз» на улице Исфандиар в северном Тегеране. Она что-то бормотала себе под нос по-немецки, но, заговорив с портье, перешла на английский с еле заметным акцентом. «Вполне приемлемый номер на восьмом этаже, — сказала она. — Очень красиво и чисто. Коридорные отнесли багаж, все четыре чемодана "Луи Вуитон" и огромную косметичку, спасибо им. Но есть небольшая проблема. Мне потребуется два ключа, поскольку один посетитель будет приходить, уходить… ему тоже нужен ключ». Слегка откинув голову, она улыбнулась администратору. Ведь больше ничего не надо объяснять?

Женщина была действительно прекрасна. Загорелая до бронзового цвета кожа, шелковистые светлые волосы, выбивающиеся из-под роскошной косынки, которую гостья попыталась повязать на манер хиджаба. Она говорила так громко, что ее было слышно на весь вестибюль. Когда администратор протянул ей второй ключ, она заговорщически улыбнулась ему, достала из бумажника купюру в десять евро, положила ее на столик и решительно пошла обратно к лифту.

Ни у одного из иранцев, в том числе у нескольких информаторов Министерства разведки, не возникло ни малейшего сомнения в смысле увиденного. Немка, очевидно, любовница какого-нибудь влиятельного человека. Типичная куртизанка с хорошими манерами, каких хватает в эскорт-сервисах бизнесменов, ведущих дела на международном уровне. Даже в таком городе, как Тегеран. С точки зрения ислама существо совершенно аморальное, но ведь почти все западные женщины такие. Ее статус получил подтверждение спустя пару часов, когда к ней пришел посетитель, мужчина, богатый иранский бизнесмен, большую часть времени проживающий в Лондоне и Франкфурте. Установленные в спальне ее номера микрофоны передали характерные звуки занятий любовью. Вполне эротичные и достаточно грубые.


Джеки провела в номере несколько часов, читая книгу. Пришедший в гости джентльмен, так и не снявший одежды, сидел в кресле. Когда стемнело, они пошли наверх, в ресторан, расположенный на крыше отеля «Азиз». Вокруг сверкали огни Тегерана, ночной воздух был наполнен ароматами городских садов. Пара заказала роскошный ужин и, в ожидании подачи блюд, занялась звонками с мобильных. Обычное дело для людей путешествующих.

В первую очередь Джеки позвонила молодому йеменцу, который тоже приехал в Иран сегодня. Его звали Марван, но Джеки обращалась к нему по кодовому имени Салех. Она говорила недолго, по-английски с немецким акцентом, и лишь подтвердила место и время завтрашней встречи. Затем она достала из сумочки другой телефон и набрала номер парикмахера, работающего в отеле «Симург», самой современной и роскошной гостинице в городе, чтобы записаться к нему на стрижку.

Когда принесли еду, она принялась флиртовать с иранцем, разговаривая на смеси немецкого и английского. Поздним вечером, перед тем как уйти, они подошли к декоративным кустам, которыми был окаймлен край веранды. Глядя на мириады огней ночного Тегерана, Джеки наклонилась к одному из деревянных лотков, куда были высажены кусты. Никто не заметил, как она достала из сумочки маленький тонкий предмет и воткнула его в почву так, что сверху остался лишь его кончик. Она ушла, оставив антенну-ретранслятор на самом видном месте, но незаметную никому.


Рейс, на котором Марван отправился из Дохи, задержали из-за песчаной бури. Когда самолет «Катар эйруэйз» приземлился в аэропорту имени имама Хомейни, Марван сначала не мог поймать такси. Аэропорт находился очень далеко от центра города, и водители не хотели брать пассажиров, которых не удастся обсчитать, взяв двойную или тройную цену. А в дешевом костюме и ярком галстуке Марван был похож на обычного арабского дельца, человека, который скорее сам обманет таксиста, чем поддастся на его уловки. Наконец перед ним остановилась машина, и водитель согласился отвезти Марвана в отель «Нью-Надери» на улице Джомхури-е-Ислами.

Это было огромное ветхое здание посреди делового района города. В паре кварталов к северу располагались офисы крупнейших иранских банков — «Мелли», «Сепах», «Теджарат». Марван остановился в дешевом номере, зарегистрировавшись под своим новым именем, Мустафа Салех. Номер представлял собой крохотную комнату с окном, выходящим во внутренний дворик размером чуть больше вентиляционной шахты. Иранцы не очень любят арабов, в особенности йеменцев, которые приезжают в Тегеран за легкими деньгами.

Марван выложил содержимое небольшого чемодана в ящики деревянного платяного шкафа, открыл окно, чтобы подышать свежим воздухом. Если здесь кто-то и вел слежку, вряд ли он заметил бы, как Марван укрепил на внешней стороне стены, у самой оконной рамы, крохотный штырек. Второй узел связи был готов к работе.

Йеменец поужинал в небольшом ресторанчике на улице Саади. У него с собой был мобильный, подвергшийся в Лондоне особой доработке, в результате чего он мог передавать сигнал на антенну с мощным усилителем, которая ретранслировала на спутник. Во время ужина у него состоялся короткий разговор с женщиной. После этого он позвонил на другой мобильный, усовершенствованный так же, как и его аппарат. Абонент не ответил, но Марван не стал отправлять сообщение. Он знал, что его пакистанский товарищ в пути.


Прибытие Хакима в Тегеран задержалось по обстоятельствам, обычным для повседневной жизни в Иране. Он въехал в страну из Пакистана, через восточную границу, пройдя через пост Мирджаве. Сел на автобус, принадлежащий Объединенной автобусной компании номер восемь, который курсировал по главному шоссе на юго-востоке Ирана, А-02. Маршрут проходил через Захедан, Кирман и Язд, неприятные городишки, пристанища торговцев и контрабандистов. Предполагалось, что автобус прибудет в Язд к отправлению другого автобуса, идущего на юго-запад, в Шираз.

Но это же Белуджистан. Через пару часов езды у автобуса спустило колесо, и на то, чтобы сменить его, ушло немало времени. В Кирман они приехали с опозданием на восемь часов. Хаким нашел дешевый постоялый двор, где можно было переночевать, чтобы утром отправиться в Язд. На первый автобус в Шираз он не успел, сел на второй и наконец добрался до города, где он был зарегистрирован в качестве экспедитора строительной фирмы. Оттуда Хаким отправился при первой возможности, на автобусе частной фирмы «Сайро сафар». Поездка предстояла длинная, почти на тысячу километров. Это заняло всю ночь и почти весь следующий день. В конце концов автобус прибыл на южный автовокзал, неподалеку от парка Бисат. Хаким сел в маршрутное такси и проехал пару миль на север, к пыльному и грязному старому базару, где снял номер в отеле «Шамс». Пакистанец к этому времени тоже стал грязен и пахуч, что сделало его легенду еще более правдоподобной.

Войдя в номер, Хаким нашел киблу, указатель в сторону Мекки. Места едва хватило, чтобы расстелить молитвенный коврик. Он подошел к разбитому окну, сквозь которое внутрь доносились шум и запахи базара. Нащупав щель у наличника, он вставил туда тоненькую антенну ретранслятора. Когда он лег, надеясь немного поспать, раздалась трель мобильного. Это был Марван, который позвонил, чтобы проверить, прибыл ли Хаким, и подтвердить место и время завтрашней встречи.


Джеки вышла из отеля «Азиз» в девять утра. Ее гость, иранский бизнесмен, ушел в семь тридцать, дав швейцару сказочные чаевые. Джеки устроила торжественный выход, надев черные кожаные брюки, манто и накинув на плечо роскошную сумочку «Фенди». Взяв в отеле напрокат машину с водителем, она приказала отвезти ее в отель «Симург». Салон парикмахера находился на верхнем этаже. Джеки величественно двинулась к лифту, и при каждом ее шаге кожаные штаны поскрипывали. С противоположного конца вестибюля к лифту двинулся араб в деловом костюме и сел в кабину следом за ней.

Марван встал у задней стены, рядом с Джеки. Она вынула из сумочки нечто, выглядящее как небольшой камень пыльно-серого цвета, типичный для этих мест песчаник, и прижала руку к бедру. В тот же момент Марван мгновенно забрал предмет и спрятал его в карман пиджака. Араб покинул кабину этажом ниже раньше Джеки, затем сел в другой лифт и отправился в вестибюль отеля. Вышел наружу, на свет утреннего солнца. В кармане у него лежал замаскированный передатчик, предназначенный для доктора Карима Молави.

Марван сел в такси и поехал на север, по проспекту Вали-Аср, в сторону парка Меллат, одного из самых больших и красивых в Тегеране. У него было несколько часов, чтобы найти наиболее подходящее место для передачи. Обойдя небольшой пруд в восточной части парка, он подумал, что здесь слишком много народу, и пошел обратно в центр парка, густо засаженный садовыми и дикорастущими деревьями. Немного посидел на скамейке, чтобы убедиться, что за ним не следят. Лучше всего сделать тайник где-то здесь, в стороне от основных пешеходных дорожек, но не слишком далеко, чтобы человек, уходящий с тропинки, не вызвал подозрений.

На этот раз араб направился в южный конец парка, примыкающий к скоростному шоссе Нияеш. Тут гуляющих можно было пересчитать по пальцам. Марван миновал стадион, где проводились футбольные матчи команды «Энгелаб». Наконец он наткнулся на небольшую дорожку, ведущую к пруду, названному в честь героев ирано-иракской войны, прошел по ней, увидел несколько отдельно стоящих деревьев, экзотических для Тегерана, слева от тропинки. Марван двинулся к ним, считая шаги. Пятьдесят. Оглядевшись вокруг, он убедился в том, что местность достаточно безлюдна и плохо просматривается с главных тропинок парка.

То, что надо. Вынув из кармана замаскированный под камень передатчик, он положил его у ствола японского клена. Обычный песчаник, ничего не заподозришь, пока не возьмешь в руки. Достав из кармана кусок желтого мела, Марван провел им по стволу дерева, сделав тонкую косую черту. Незаметно, если присматриваться специально. Вернулся к тропинке, снова считая шаги. На этот раз получилось пятьдесят два. Ничего, допустимо. Он направился к входу в парк и вышел на шоссе Нияеш. Но пути Марван считал скамейки по правую руку от себя. Четырнадцать.

Достал из кармана бумажную карточку. На ней были слова: «Мы работаем над организацией отпуска. Скоро пришлем Вам билеты». То же самое, что было в последнем письме, отправленном Кариму Молави. Ниже Марван вывел крупными печатными буквами инструкцию, как найти тайник.

ВЕЧЕРОМ ИДИ В ПАРК МЕЛЛАТ. ВОЙДЕШЬ С ШОССЕ НИЯЕШ СО СТОРОНЫ ПРУДА ГЕРОЕВ. НАПРАВЛЯЙСЯ НА СЕВЕР, МИНУЕШЬ ЧЕТЫРНАДЦАТЬ СКАМЕЕК ПО ЛЕВУЮ РУКУ ОТ ТЕБЯ. СВЕРНЕШЬ ВЛЕВО И ОТСЧИТАЕШЬ ПЯТЬДЕСЯТ ШАГОВ К КЛЕНУ, ОТМЕЧЕННОМУ КОСОЙ ЖЕЛТОЙ ЧЕРТОЙ. ПОЗАДИ ДЕРЕВА ЛЕЖИТ КАМЕНЬ, НЕПОХОЖИЙ НА ВСЕ ОСТАЛЬНЫЕ. УСТРОЙСТВО ВНУТРИ. НАЖМИ «1», ЧТОБЫ СВЯЗАТЬСЯ С НАМИ.

У них были домашний и рабочий адреса объекта. Опасно и то и другое, но лучше использовать домашний адрес. Место его службы в Джамаране безусловно находится под постоянным наблюдением. Любой человек, который начнет вертеться поблизости, попадет под подозрение, вне зависимости от того, насколько хороша его легенда. Вот и наступила самая рискованная часть операции. Если они все сделают правильно, дальше будет куда легче. Ошибутся — подставят и себя, и агента.

Марван поел в дешевом ресторанчике на площади Джахад, неподалеку от стадиона, где проводила свои матчи футбольная команда «Эстеглал». Ему надо было дождаться встречи с Хакимом, которая должна была состояться в четыре часа дня. Он выпил кофе, потом еще один. Наконец время подошло. Они договорились увидеться на площади Фарабакш, в Юсеф-Абаде, в паре кварталов к югу от того места, где, по их расчетам, жил Карим Молави.

Хаким пришел вовремя. Он был одет как типичный приезжий из Южной Азии, в комбинезоне и покрытой солью от высохшего пота кепке. Рабочих-иммигрантов из Пакистана и Афганистана здесь были тысячи. Они осваивали те профессии, которые коренные тегеранцы считали ниже своего достоинства: убирали улицы, чистили канализацию, выполняли самую тяжелую работу на стройках. Не было ничего удивительного в том, чтобы увидеть этих людей в Тегеране, особенно к концу дня, когда они садились в автобусы, которые отвезут их в дешевые общежития и полевые лагеря.

Марван встал на тротуаре рядом с Хакимом, среди толпы пешеходов, ожидающих сигнала светофора, чтобы перейти улицу. Неподалеку полицейский в зеленой форме выписывал штрафную квитанцию. Марван как бы случайно задел Хакима рукой и в момент касания передал ему сложенную карточку, где были записаны указания по поиску тайника. Это вряд ли можно было заметить, даже если бы кто-то и следил за ними специально. Теперь Марван был чист, и опасное дело перешло в руки молодого пакистанца.

Хаким прошел шесть кварталов по улице Шахрияр. Он слегка сутулился, будто от постоянного тяжелого труда, и шел на полусогнутых ногах. Голову он тоже склонил вниз. Типичный бедный пакистанец посреди персидского великолепия. На него почти не смотрели, не более чем на бродячую собаку.

Свернув влево, на улицу Яздани, он дошел до дома номер двадцать девять. Здесь, согласно их информации, на первом этаже жил Карим Молави. Второй этаж дома занимал другой жилец. Хакиму предстояло просто сидеть на тротуаре и ждать. Если кто-нибудь спросит, что он здесь делает, он бы ответил «машин, машин», давая понять, что ждет, что его подберет автомобиль, а потом стал бы бормотать на урду. Впрочем, если он будет выглядеть безобидным и послушным, на него даже не посмотрят. Хорошая вещь предрассудки. Люди делают выводы, ничего не зная, но думают, что знают все.

Сев на тротуаре, Хаким ссутулился еще сильнее, едва не касаясь плечами коленей. Перед тем как они отправились из Лондона, он внимательно рассмотрел нерезкую фотографию, сделанную со спутника. Согласно плану операции, Молави должен был возвращаться домой в промежутке между пятью и шестью часами. Хаким ждал. В бумажном пакете у него в руках лежала книга Абулькасима Фирдоуси «Шахнаме» с закладкой на странице, указанной мистером Феллоузом, американцем. Несколько строк были выделены желтым маркером.

У них спросил он тайные слова
О зле, добре, о ходе естества:
«Когда наступит дней моих кончина?
Кто на престол воссядет властелина?
Иль тайну мне откроете сейчас,
Иль прикажу я обезглавить вас».[24]

Это было паролем. Фраза из персидской поэмы, которую привел Карим Молави в своем первом письме несколько месяцев назад. Если он не узнает эту цитату, операция будет прекращена.


Октябрьское солнце клонилось к закату. Скоро стемнеет, и оставаться на тротуаре станет небезопасно. Люди зададутся вопросом, что делает тут гастарбайтер после наступления темноты. Хаким посмотрел на часы. Почти шесть. По плану ему следовало ждать до пятнадцати минут седьмого, а потом уходить. Минуты тянулись невыносимо медленно. Пакистанец поднимал взгляд всякий раз, заслышав шаги по тротуару. Мужчины и женщины возвращались с работы. Пара человек посмотрела на него с нескрываемым презрением. «Боро гом шо!» — пробормотал кто-то. «Убирайся!» Но не подкрепил слова делом.

В десять минут седьмого Хаким заметил мужчину крепкого телосложения в черном костюме, идущего в его сторону. Несмотря на то что уже смеркалось, на незнакомце были темные очки, и лицо разглядеть было сложно. Он шагал быстро, так, будто спешил домой. Проходя мимо Хакима, он свернул на асфальтовую дорожку, ведущую к дому номер двадцать девять. Хаким встал и направился к нему.

— Доктор Молави, у меня тут стихи, которые я хотел бы прочесть вам. Возможно, вы вспомните, откуда они, — прошептал он на чистейшем английском.

В мгновение ока Хаким будто преобразился. Он выпрямился и расправил плечи, манера речи и движений покорного иммигранта исчезли. Он говорил на английском, достойном Генри Хиггинса.

— Поэма, сэр, — прошептал он, показывая Молави обложку книги Фирдоуси.

Ошеломленный ученый сделал еще несколько шагов к дверям дома, и тут Хаким начал читать стихи. Тогда Молави снял темные очки и посмотрел ему прямо в глаза, еще не понимая, что происходит.

— Подойди, парень, — сказал иранец, который чувствовал себя в безопасности на пороге собственного дома.

Пакистанец подошел ближе, открыл книгу на закладке и отдал ее в руки Молави. Тот прочел стих и покачал головой. Гейре галель э фахм. «Это непостижимо».

Хаким придвинулся к молодому ученому и незаметным движением сунул ему в руку сложенную карточку. Переборов страх, иранец взял ее.

Пакистанец мгновенно вернулся к своей предыдущей роли, ссутулившись и изображая покорность. На смеси фарси, урду и английского он забормотал, что извиняется — он ошибся домом, — и попятился назад. Карточка лежала в кармане Молави, а в следующее мгновение иранец вошел в дом.

Глава 26

Тегеран

Карим Молави сидел в кресле, пытаясь успокоиться. Невозможное свершилось. К нему пришли. Он до сих пор чувствовал покалывание в пальцах, оставшееся после того, как иностранец коснулся его руки. Молодой ученый надел наушники айпода и включил коллекцию индийской музыки, ситар, чтобы расслабиться, но никак не мог сосредоточиться.

Молави снова посмотрел на карточку. Надпись сверху: «Мы работаем над организацией отпуска. Скоро пришлем Вам билеты». Ему обещали помочь и пришли. Карим внимательно прочел инструкцию по нахождению «устройства». Конкретное время не назначили. Просто написали «вечером». Он решил, что надо идти прямо сейчас. Пока в Министерстве разведки не спохватились, не проанализировали произошедшее. Пока никто из соседей не рассказал басиджи о грязном иммигранте, сидящем на тротуаре в темноте. Пока Карим сам не впал в панику.

Порывшись в холодильнике, молодой ученый нашел остатки кебаба из баранины. Завернув его в кусок лаваша, кинул в микроволновку, разогрел, но из-за волнения не смог съесть. Повинуясь импульсу, взял с полки один из фотоальбомов и посмотрел на снимок отца в молодости. Его взгляд был жестким и бесстрашным. «Не позволяй врагам увидеть твой страх, — учил его отец. — Страх — твой помощник. Живи с ним и не бойся его, иначе его заметят».

Отыскав карту Тегерана, Молави открыл ее на странице, где был парк Меллат, и нашел нужное место. Он прикинул, как безопаснее всего попасть туда, и составил в уме маршрут. Карточка все так же лежала на столе. Казалось, она светилась, будто радиоактивная или покрытая фосфором. Он отнес ее в ванную, сжег в раковине, бросил пепел в унитаз и спустил воду.

Посмотрелся в зеркало. Вьющиеся черные волосы, отросшая борода, как у благочестивого человека, и расширенные от страха и нетерпения глаза. Чего он боится? Момент настал. Несколько месяцев назад он бросил в пруд маленький камешек, а теперь волны вернулись к нему, чтобы унести его в «отпуск». Руки тряслись. Выставив их ладонями перед собой, Карим сосредоточился и унял дрожь. Затем он пошел к гардеробу и достал куртку. К ночи станет холодно. Застегнувшись, он направился было к двери, но потом вернулся, достал из шкафа небольшой фонарик и положил в карман.

Молави вышел за дверь. Наступила ночь, на небе виднелся узенький серп растущей луны. Даже сквозь смог среди огней ночного Тегерана были видны несколько звезд. Быстрее всего можно добраться в парк по скоростному шоссе «Курдистан», но он отказался от этой идеи. Дошел до станции метро «Мофатех» почти в миле от дома и поехал в северном направлении, до конечной станции «Мирдамад». Обнаружить наблюдение он не пытался. Либо за ним следят, либо нет. Пройдя пару кварталов, он поймал такси и доехал до площади Пирузи, к западу от парка Меллат. Оттуда он медленно, не спеша, двинулся вдоль южной границы парка, пока не дошел до входа, ведущего к пруду Героев. Его охватило странное спокойствие. В конце концов, он просто молодой ученый, физик-ядерщик, потерявшийся в своих мыслях во время вечерней прогулки по парку. Разве можно заподозрить его в чем-то еще?


Молави свернул на одну из тропинок. Навстречу шла молодая пара, они хихикали. Девушка куталась в накидку, опуская ее ниже, чтобы прикрыть ягодицы. Молодым иранцам приходилось уходить сюда, если они не могли позволить себе встречаться в более удобных местах. В полиции это знали и постоянно патрулировали парк. Но на одинокого мужчину, вышедшего прогуляться, они вряд ли обратят внимание. Молави направился на север, считая скамейки по левую руку от себя. По пути ему попалась еще одна восторженная парочка. Спускаясь с холма, они опасливо оглядели его. Наверное, заподозрили в нем переодетого полицейского.

Дойдя до четырнадцатой скамейки, Молави едва не запаниковал. Слева не было видно скопления деревьев. Может, он ошибся в счете? У следующей скамейки Карим снова оглянулся налево и тут, у самого подножия холма, похоже, увидел то, что искал. В темноте, при свете едва народившейся луны, разобрать было сложно. Свернув, он начал отсчитывать пятьдесят шагов, стараясь идти по-американски, широко и уверенно.

Приблизившись к рощице, он принялся искать клен, помеченный желтой чертой. Разглядеть ее в темноте было практически невозможно. Карим полез было в карман за фонариком, но передумал и начал разглядывать стволы деревьев вплотную, один за другим, почти прижимаясь носом к их коре. Он услышал какие-то звуки с тропинки, замер, пока они не затихли. Сердце забилось как бешеное. Страх брал над ним верх. Осмотрев все деревья, молодой ученый так и не нашел метки.

Карим с силой прикусил губу, чтобы совладать со страхом, и стал искать снова. Наконец на одном из деревьев, на противоположном от тропинки краю рощицы, он увидел желтую черту, примерно на фут ниже того уровня, на котором он глядел в первый раз. Обхватив дерево, как спасательный круг, он медленно обогнул его, присел и начал шарить по земле, ища камень, отличный от других. Молави ощупал один, второй камень и тут коснулся чего-то, похожего на пластик. Он быстро подобрал предмет и убрал в его карман. Когда молодой ученый встал, у него закружилась голова. Вот теперь он настоящий шпион. Враг народа. То, что лежит у него в кармане, — смертный приговор.

Карим заставил себя сделать шаг, потом еще один. Наконец он дошел до тропинки. Со стороны пруда шли все новые молодые парочки, следом за ними неторопливо шагал полицейский. Молави попытался совладать со страхом, преобразовать дрожь в уверенную силу. Патрульный приближался. Это был молодой парень с маленькими круглыми глазками-бусинками и густой бородой, таким наверняка нравится подкрадываться к спрятавшимся в кустах любовникам. Молави остановился, у него на ладонях выступил пот. Полицейский что-то сказал ему. Что он говорит? Мовазех башин! «Не забудьте!» Парк закрывается через час.

Молави тупо посмотрел на патрульного и кивнул. Хадж ага, нохакерам. «Понял, офицер». Спасибо.

Молодой ученый пошел к выходу другой дорогой. Если полицейский выговорил ему, что уже поздно и пора уходить, значит, больше никто за ним не следит.


По дороге Молави задумался, откуда лучше выйти на связь. Из дома не стоит, там наверняка наставили «жучков». Тем более не с работы. Из ресторана или кафе тоже не получится. Тогда лучше всего прямо отсюда, из парка. Он прошел мимо стадиона «Энгелаб». Вокруг гуляли несколько человек, но за спорткомплексом, в английском парке, никого не было. Карим нашел отдельно стоящую скамейку, окруженную деревьями, и сел. Достал из кармана пластиковую имитацию камня, попробовал повернуть так и сяк, пытаясь найти стык, и тут устройство открылось. Разглядев миниатюрную клавиатуру, он нажат кнопку «1», а затем приложил прибор к уху и стал ждать ответа.


Джеки сидела в ресторане на крыше отеля, когда зазвонил особый мобильный. Этим вечером она ужинала одна. Официанты хлопотали у другого столика, вдалеке от нее. Приложив телефон к уху, она начала тихо и отчетливо говорить по-немецки, на языке, который, как она помнила, Карим Молави должен был знать.

— Мы прибыли, чтобы отвезти тебя в отпуск. Слушай внимательно и сделай все в точности, как я скажу.

— Да, — ответил Молави, прижимая дрожащей рукой к уху замаскированный под камень аппарат.

— Завтра уйдешь с работы рано, днем. Скажи, что тебе нездоровится. Отправляйся на Восточный автовокзал. Осторожно, понял? Садись на автобус до Сари, это на берегу Каспийского моря. Дорога займет примерно пять часов. На работе никому не говори, куда отправляешься.

— Да, безусловно, — ответил Молави.

Его удивило и то, что голос оказался женским, и то, что с ним говорили по-немецки. Но в этом секрет американцев. Они могут маскироваться под кого угодно.

— Когда приедешь в Сари, остановись в отеле «Асрам» на площади Гола. На следующее утро иди в ресторан, позавтракай. К тебе обратится мужчина-араб и спросит, не ты ли доктор Али. Он знает тебя в лицо. Задай вопрос, как его имя. Он скажет, что его зовут Салех. Когда он выйдет из ресторана, следуй за ним. Все понял?

— Да, — ответил Молави.

— Тогда повтори, чтобы я убедилась, что ты все правильно запомнил.

— Автобус в Сари. Отель «Асрам». Господин Салех.

— Скоро ты окажешься в безопасности, друг мой.

Карим Молави хотел спросить, что они будут делать дальше, голос в телефоне умолк. Он быстро убрал аппарат в карман и пошел к освещенному проспекту Вали-Аср, чувствуя жжение в желудке.


На следующее утро Молави вновь пришел на работу в безымянное белое здание в Джамаране. При нем, как обычно, был небольшой черный портфель, но на этот раз в нем лежали две смены белья, зубная щетка и сухой дезодорант. Проходя мимо камер наблюдения под потолком, он кивнул секретарше и охраннику. Возможно, он видит их в последний раз.

Карим шел медленно, едва не шаркая, имитируя походку сильно простуженного человека. Проходя через вестибюль, он громко закашлялся.

— Афият баше, — сказала секретарша. «Будьте здоровы». — Как вы?

— Заиф. Ларз дарам, — ответил Карим. «Слабость, и знобит».

Секретарша ласково, с материнской заботой поглядела на него.

— Бедный мальчик, — сказала она.

Для старших он так и остался талантливым мальчиком, замкнутым молодым физиком с роскошными черными волосами.

Молави остановился у входа в кабинет доктора Базаргана и снова кашлянул, прежде чем войти. Извинился, не подав ему руки и сказав, что не хочет разносить заразу. Начальник сочувственно кивнул. Он постоянно изображал, что очень занят, хотя делать ему было особо нечего. Он являлся скорее надсмотрщиком, чем истинным руководителем. Спросил Молави, как продвигаются исследования. «Прекрасно», — ответил Молави. Заведующий лабораторией отлично знал, что большая часть его работы в последнее время заключалась в чтении научных журналов. Ему почти месяц не доверяли ничего важного. Молави снова закашлялся, и Базарган спросил, не лучше ли ему пойти домой и подождать, пока он не поправится.

— Может, позже, — ответил молодой ученый, сокрушенно качая головой. — Сарма хордан. «Продуло».

Он сидел за рабочим столом больше часа, просматривая сначала газеты, потом научные журналы из Америки. Иногда покашливал, так, чтобы было слышно другим. Карим переворачивал страницу за страницей, глядя на яркие фотографии с выставок и читая о последних открытиях, сделанных в лабораториях США. «Как же так, почему эта огромная машина по выпуску денег опасается, даже боится небольшой, пропитанной насквозь ложью страны, такой как Иран?» Может, американцы объяснят ему это. Он закрыл глаза и представил себе, как летит в самолете. Куда-нибудь, только бы из Ирана. Может, в Германию. Вспомнил немецкую девушку, которая дружила с ним, когда он учился в Гейдельбергском университете. У нее была такая большая грудь… и он лишь мечтал, когда она попросит, чтобы он коснулся ее. Теперь, когда выяснилось, что Труди еврейка, она стала для него еще привлекательнее.

Карим открыл глаза. Утро кончилось, наступил день. Он снова кашлянул, и теперь горло заболело по-настоящему. Что еще сделать, чтобы замести следы? Он позвонил Хусейну, двоюродному брату, бывшему старшему офицеру Корпуса стражей исламской революции, и договорился поужинать с ним на следующей неделе. А почему бы и нет? Хусейн назвал день. Его голос звучал словно издалека, будто он выкурил первую за сегодняшний день трубку опиума.

— Баше? — спросил Молави.

«Ты в порядке?» Как трогательно. Кто бы там ни прослушивал его телефон, он подумает, что Карим строит планы на будущее и хочет позаботиться о своем злополучном брате, уволенном из Корпуса.


Иранский друг заехал за Джеки в отель «Азиз» рано утром. Она спустилась в вестибюль и приветствовала его, обняв столь страстно, что администратор и посыльный едва не покраснели. «Я уеду на пару дней», — сказала Джеки администратору по-английски, нараспев и с немецким акцентом. Друг везет ее в Исфахан, откуда он родом, чудесный город в центральном Иране. Часть багажа она оставит в отеле «Азиз» до возвращения. Достав из сумочки пачку стодолларовых купюр, она отсчитала две тысячи и оплатила номер вперед, хотя истинная цена была вполовину меньше. Апартаменты должны оставить за ней до ее прибытия.

Администратор принялся возражать, говоря, что не может принять столько денег, но затем взял их с радостью. Посыльный загрузил два чемодана «Луи Вуитон» в багажник «мерседеса» ее друга, а два других отнес в камеру хранения. Они сели в изящный новенький автомобиль, иранец открыл потолочный люк, и они поехали. Ветер сорвал платок с головы Джеки, и шелковистые светлые волосы волной рассыпались по плечам.


Молави пересек улицу, зашел в кебаби, чтобы купить еды, и взял ее с собой, в кабинет. У него был такой жалкий вид, что охранник, крепкий мужчина с лицом, покрытым шрамами после службы во время ирано-иракской войны, сказал, что ему надо идти домой и отдохнуть. «Хорошо, может, позже», — пробормотал в ответ Молави.

Если он завтра не придет, руководство вздохнет с облегчением. «Надо позаботиться о здоровье и не заражать коллег». Если ему позвонят домой и никто не ответит, все подумают, что он пошел к врачу или даже лег в больницу. На следующий день будет пятница, выходной для всех правоверных мусульман, потом обычные выходные. Пока его хватятся, пройдет почти неделя.

Карим просидел за столом почти до трех, потом встал, надел куртку, застегнулся до горла, так, будто его знобит, взял портфель и вышел за дверь. Он остановился у дверей кабинета доктора Базаргана, но того не было на месте, и он сказал секретарше, что, похоже, заболел и идет домой. Та ответила, что хорошо бы показаться врачу. «Завтра, если буду чувствовать себя так же». Шаркая, он прошел по коридору и к дверям, мимо секретарши, которая снова с сочувствием посмотрела на него.


Когда «мерседес», везущий Джеки, мчался по шоссе Ресалат, их остановил полицейский. Молодой парень, настоящий правоверный, с густой бородой. Он смотрел на них с подозрением. Ему явно не нравилось, когда иранские мужчины катают европейских женщин на роскошных автомобилях. Сидящий за рулем иранец спросил, что не так. «Ремни не пристегнули», — ответил патрульный. Джеки едва не расхохоталась, но ничего смешного тут не было. Полицейский потребовал документы на машину, проглядел их, сказал, что есть проблемы и ему надо связаться по радио с начальством, чтобы спросить совета.

Иранец не растерялся. Он спросил, нельзя ли им поговорить наедине. Они обошли машину сзади, так, чтобы их не было видно с дороги. Иранец заговорил с патрульным почтительно и простодушно, потом сказал что-то такое, отчего полицейский рассмеялся. Они пожали друг другу руки, и Джеки догадалась, что иранец дал полицейскому взятку.

— Что ты сказал ему? — спросила Джеки, когда они поехали.

— Что ты — дорогая немецкая шлюха, а у меня есть только пара часов. Попросил снисхождения, по-мужски. Что взял машину напрокат, желая произвести на тебя впечатление.

— И он поверил?

— Еще бы, — ответил иранец. — Я просто сказал ему то, о чем он и сам думал. Но сформулировал это, как вопрос мужской чести. Если бы он задержал меня, я бы потерял лицо, не говоря уже об удовольствии от секса. А в этом ни один иранец не станет унижать другого.

Джеки лишь покачала головой.

— Какая чушь. Везет тебе. Сделай так, чтобы нас больше не останавливали.

Глава 27

Сари, Иран

Карим Молави, шатаясь, спустился по лестнице, вышел из безымянного белого здания в Джамаране и взял такси, одно из многих, стоящих на противоположной стороне улицы. Он старался выглядеть слабым и больным, но внутренне ликовал. Побег начался. Молодой ученый сказал водителю, что ему надо в Юсеф-Абад, на улицу Яздени. Согласно указаниям, он должен был бы ехать с работы прямо на автовокзал, но он подумал, что это было бы плохим решением. Позднее, когда на следующей неделе он не появится на работе, таксиста могут спросить, куда он отвозил доктора Молави. Тут не должно быть неувязок.

Приехав домой, Карим переоделся. Снял черный деловой костюм и надел широкие брюки, теплую рубашку и куртку. Подумав, взял и кепку, чтобы частично скрыть лицо, переобулся, сменив черные мокасины на ботинки с толстой резиновой подошвой, на случай, если придется много идти пешком. Как сбежать из Ирана? Через пустыню или горы? Об этом он не имел ни малейшего представления. Подумав, Молави упаковал в портфель еще одну смену белья. Посмотрел на него и переложил все в неброскую матерчатую сумку, а портфель отложил. Проверил бумажник, чтобы все документы были с собой. Хорошо бы иметь и паспорт, но его забрали. Его спасителям придется что-нибудь придумать, если паспорт понадобится. Встав, Карим пошел к двери и остановился.

Что еще добавить, чтобы все выглядело так, будто он планирует вернуться домой? Он положил в микроволновку еду, включил телевизор в спальне, тихо, чтобы не беспокоить соседей. Что еще? Написал список дел. «Забрать вещи из прачечной, сходить к зубному, купить новую занавеску в душ». Оставил листок на столе. Когда человек хочет сбежать из страны, он не думает о том, что нужно приобрести новую занавеску.

Молави вышел через черный ход на задний двор и направился по переулку на соседнюю улицу, в противоположном направлении от того, в котором он обычно уходил из дома. Миновал пару кварталов, добравшись до площади Фархан, и принялся ловить такси. К нему, рыча мотором, подъехал оранжевый ржавый «пайкан». Такие обычно ходили по маршрутам. Карим сказал, что ему нужно на Восточный автовокзал. «Дар басте?» — спросил водитель. «Без остановок?» Это значило, что если пассажир заплатит цену как за полную машину, его довезут быстрее, никого не подбирая по дороге. Молави кивнул. Чем меньше людей увидят, куда он поехал, тем лучше.

Он сел спереди, рядом с таксистом. На приборной доске лежал Коран, а на зеркале заднего вида болталась узорчатая подвеска, амулет от сглаза. К счастью, водитель не изъявлял желания поболтать. «Пайкан» катился в восточном направлении, изрыгая из выхлопной трубы клубы дыма. Движение было плотным, а воздух так наполнился смогом, что у Молави запершило в горле и он закашлялся по-настоящему. Когда они доехали до шоссе Демавенд, на улице стало свободнее и дышать стало легче. Молодой ученый посмотрел на часы. Почти четыре. Он понятия не имел, насколько часто ходят автобусы до Сари, но ему очень хотелось скорее сесть в один из них.

Восточный автовокзал располагался на окраине города. Молави приехал туда около четырех и купил билет на автобус, отправляющийся в половине пятого. Конечно, на автовокзале были полицейские, но никто не обратил на него внимания. Он почувствовал себя невидимкой. Люди глядели на него, но не имели ни малейшего представления, кто он такой. Он купил сэндвич и журнал в дорогу, потом бутылку минералки и стал ожидать, когда объявят посадку. В отличие от большинства автобусов, в этом не оказалось раздельных салонов для мужчин и женщин, но женщины занимали места рядом с женщинами, а мужчины — с мужчинами. Молави расположился в конце салона, один, надеясь, что к нему никто не подсядет.

Он удобно устроился. Новый автобус «вольво», «супер», как его называли иранцы. Сиденье оказалось мягким. Раздался громкий гудок сигнала, и автобус выехал с автовокзала. Молави откусил кусок сэндвича. В первый раз за последние двадцать четыре часа он позволил себе расслабиться.


Вдоль дороги тянулись до боли прекрасные иранские пейзажи, и Молави на мгновение задумался, готов ли он навсегда покинуть родину. Первые несколько миль дорога проходила на восток, через зеленеющие лесопарки пригородов Тегерана. Затем они выехали на А-01, главную трассу, ведущую на северо-восток страны. Автобус принялся взбираться на склоны гор Эльбурс. Солнце опускалось к закату, и величественная гора Демавенд буквально купалась в его золотых лучах. Они ехали среди гор несколько часов, и покрытые снегом вершины посеребрил слабый свет нарождающейся луны, а окружающий пейзаж выглядел так, будто его рисовал импрессионист. Молави потихоньку жевал сэндвич и по глотку пил воду из бутылки. На часок задремал, а когда проснулся, то «вольво» начал спускаться с гор, к торговым городам каспийского побережья. Первую остановку автобус сделал в Амоле, потом — в Баболе, а еще через полчаса въехал в древний город Сари.

Молодой ученый выглянул в окно. Он немного знал этот город. Карим приезжал сюда еще мальчишкой, с родителями, до того, как мать заболела и путешествовать вместе стало невозможно. Автобус миновал центр города, где красовалась белая башня с часами, подсвеченная прожекторами. Помнит ли он это место, или ему только кажется? Автобус остановился на автостанции Сари, у реки Таджан. Последние пассажиры поспешили наружу, изнуренные долгой поездкой.

В девять вечера автовокзал был практически безлюден. Типичная маленькая автостанция провинциального города, это место, откуда уезжают в большие города, а не то, куда приезжают. Молодой ученый спросил администратора, как добраться до площади Гола и отеля «Асрам». «Пара сотен метров на юг, — ответил мужчина. — Нетрудно и пешком дойти». Молави двинулся в указанном направлении, вдоль берега реки. «Я не хочу умереть здесь, — подумал он. — Я хочу жить».

Отель представлял собой современное некрасивое здание. Эти два понятия часто идут в Иране рука об руку. Бетонная коробка была подсвечена красным и зеленым, что делало ее еще уродливее. Портье дал ему ключ от комнаты на верхнем этаже, с ванной и видом на старый город и белоснежную башню. Спать Молави не хотелось, да и чувствовал он себя в этом отеле неуютно. Он вышел на улицу и отправился в старый город. Нашел небольшое кафе у красивого фонтана, сел и заказал стакан свежевыжатого гранатового сока, сладкого и терпкого. Вернувшись в отель, он выстирал нательное белье и носки в раковине и повесил их сушиться у окна. Постирать белье… Для него это было олицетворением того, что он намерен выжить. Он лег спать нагишом, сетуя на грубую дешевую хлопчатобумажную ткань простыней.


Джеки и ее помощник иранец двигались на север от Тегерана по скоростной трассе, ведущей к Чалусу, городу на побережье Каспия. Они миновали Карадж, потом проехали через горный перевал, а затем начали спуск к морю. В Чалусе они остановились в отеле «Мелик» и пообедали в ресторане, вполне приличном для провинции. Здесь обстановка была куда свободнее, чем в Тегеране, и Джеки приспустила с головы платок, как делали многие из сидящих вокруг иранских женщин. Когда Джеки была в туалете, к ней на чистейшем английском обратилась иранка. «У вас такая красивая сумочка, где вы купили ее?» — спросила она. Из разговора выяснилось, что у иранки есть квартира в Париже.

Таким образом, добрый десяток людей могли бы засвидетельствовать, что видели пару, богатого иранца и его подружку из Европы, путешествующих по побережью Каспийского моря в восточном направлении.

Когда они вернулись после обеда в «мерседес», там их поджидал еще один пассажир — пакистанец в опрятном черном костюме и при галстуке. Его можно было бы счесть слугой богатого иранца, камердинером или офис-менеджером. У него была при себе продолговатая спортивная сумка, какие носят с собой теннисисты. Пакистанец положил ее в багажник «мерседеса».

Они поехали вдоль побережья на восток и остановились на ночлег в Баболе, к западу от Сари. Иранец и его немецкая подруга взяли смежные номера в отеле «Марджан», пакистанец отправился дальше на восток.


Молави проснулся рано утром от крика муэдзина, призывающего правоверных к молитве. Подойдя к окну, поглядел на город. При свете дня он выглядел еще уродливее. Улицы заполняли рокочущие моторами машины и автобусы, едущие через площадь Гола к мосту через реку. «Друзья где-то рядом», — сказал себе Карим. Просто невозможно представить, что они придут за ним сюда, в этот выбранный наугад провинциальный городок. Впрочем, его ставкой в этой странной поездке была собственная жизнь. Он сходил в душ, оделся, сложил в сумку свои скудные пожитки и пару минут посидел на кровати. Теперь он на краю вулкана. Карим встал и пошел к лифту, чтобы спуститься в кафетерий и позавтракать.

Есть хотелось сильно, и он наполнил тарелку доверху, взяв мяса, сыра и сваренных вкрутую яиц. Но когда он сел за стол, аппетит оставил его. Он оглядел кафетерий, ища глазами «господина Салеха», араба-бизнесмена. Здесь сидели несколько мужчин, и все они вполне подходили на эту роль, но они либо ели, либо читали газеты. Никто не смотрел на Карима. Один из них, человек крепкого телосложения в двубортном пиджаке, встал из-за стола, но едва Молави успел подумать, что, возможно, это и есть его спаситель, тот развернулся и вышел. Через пару минут ушел еще один. Молави наконец доел все, что взял, и принялся за вторую чашку кофе. Может, что-то пошло не так и за ним не придут? Что же тогда делать? Он и представить себе не мог. Сбежать — да, умереть — возможно, но не съездить в отдаленный захолустный городок, посидеть в кафе, собрать вещи и вернуться обратно.

Он печально глядел в окно, почесывая короткую колючую бороду, когда в кафе появился мужчина, первый из вышедших. Но он не вернулся к столу, за которым сидел, а направился в сторону Молави. В кафе почти никого не осталось. Незнакомец остановился в двух шагах от иранца.

— Вы доктор Али? — тихо спросил он спокойным и дружелюбным голосом.

— Да, это я, — ответил Молави, дернувшись, как от удара током.

На мгновение все мысли вылетели у него из головы, но затем он вспомнил, что ему следует ответить определенным образом.

— А как зовут вас? — почти шепотом спросил иранец.

Он едва удержался от того, чтобы не начать оглядываться по сторонам.

— Меня зовут господин Салех, — ответил араб, протягивая руку и улыбаясь ему, будто они были давними деловыми партнерами. — Пожалуй, нам стоит прогуляться и посмотреть город.

— Да, это хорошая мысль, — ответил Молави.


Они широким шагом шли по улице Талигани, к дороге, ведущей к побережью моря, до которого отсюда было миль пятнадцать. Карим попытался было расспросить «господина Салеха», кто он такой на самом деле, но тот прервал его.

— Сейчас нам не стоит разговаривать, друг мой. Ты будешь в безопасности, это все, что тебе нужно знать. Об остальном поговорим потом.

Молави кивнул, и дальше они шагали молча. Город пробуждался ото сна. Базар в старой части города наполнялся торговцами и покупателями. Мужчины спешили в хамам, турецкую баню.

Когда они подошли к площади Шохада, Салех свернул вправо, на улицу, заставленную припаркованными машинами. Пройдя с десяток метров, он остановился у новенького «саманда» со стеклоподъемниками и кондиционером. Достав из кармана ключи, он открыл дверь и кивнул Молави, приглашая его сесть на место водителя. Ученый не двинулся с места, не понимая, чего от него хотят.

— У тебя есть иранские водительские права? — спросил Салех.

Карим кивнул.

— Тогда садись за руль, друг мой, — сказал Салех, отдавая ему ключи.

Молави в изумлении покачал головой.

— Хейли захмат кешидин.

«Нарываемся на неприятности».

Поначалу Карим вел машину осторожно, но когда они выехали из города, уверенность в себе вернулась, и он увеличил скорость. Они направлялись на север по дороге, окруженной апельсиновыми садами и рисовыми полями.

— Как вам все это удалось? — спросил Молави, когда на дороге не осталось ни одной машины, в тишине, нарушаемой лишь шуршанием шин по асфальту.

— Волшебство, друг мой, — подмигнув, ответил араб. — Именно так мы все и делаем. Создаем иллюзии. В одной из них ты сейчас находишься. Расслабься, брат мой, и наслаждайся свободой.

Прошел почти час, прежде чем они добрались до побережья. У дороги стояло множество машин. Тегеранцы приехали на море, чтобы насладиться последними осенними солнечными деньками. Вдоль дороги было много домов отдыха и частных поместий, заполонивших каждый дюйм побережья.

Они ехали все дальше на восток, миновав Фарахабад и Гохар-Баран. Ни одного полицейского, о скоростном режиме явно никто не беспокоится. По мере приближения границы с Туркменистаном застройка стала не такой плотной. Салех напряженно вглядывался, видимо что-то ища.

— Сворачивай влево, — сказал он Молави, показав на узкую мощеную дорогу.

На перекрестке был установлен небольшой флажок цветов футбольной команды «Эстеглал».

Молави свернул и сбросил скорость. По правую сторону дороги он увидел полуразвалившуюся виллу такого вида, будто ее не ремонтировали со времен правления шаха. Похоже, там никто не жил.

— Остановись, — велел Салех.

Выйдя из машины, он медленно пошел в сторону особняка, достав на ходу что-то из кармана и направив вперед. Пистолет. Подойдя к окнам, он заглянул в каждое, пока не убедился в том, что дом пуст. Затем вернулся обратно к входу, подошел к воротам гаража и открыл их.

— Паркуй машину и иди внутрь, — сказал он Молави.


Спустя пару часов на той же дороге показался «мерседес» с тремя пассажирами. Проехав мимо флажка «Эстеглала», машина двинулась дальше и остановилась у следующего поворота. Из салона вышли двое: европейской внешности дама и мужчина восточной наружности. На женщине была черная чадра, а под ней — черное трико из спандекса, облегающее, как вторая кожа. Светлые волосы были убраны в тугой пучок и скрыты под чадрой. Мужчина был одет как простой сельский житель, и единственным современным элементом его внешности была большая спортивная сумка на плече.

Иранец поехал на «мерседесе» дальше, вышедшие из машины пассажиры пошли пешком сквозь низкий кустарник, покрывающий прибрежную полосу. Через двадцать минут они добрались до заброшенной виллы, где спрятались Молави и его провожатый.

Женщина в чадре издала звук, похожий на птичью трель. Подождав секунд десять, сделала это снова, но громче. Из дома донесся такой же ответ, троекратный, с короткими интервалами. Женщина отозвалась на него тихим протяжным свистом. Дверь в дом открылась, и Джеки с Хакимом нырнули внутрь. Пакистанец положил на пол тяжелую сумку и открыл ее. Внутри лежали три автомата.

Молави смотрел на весь этот спектакль широко раскрытыми глазами. Когда Джеки вошла в дом, она сняла чадру и осталась в черном трико. Подошла к Кариму.

— Доктор Али, насколько могу предположить, — обратилась она к нему. — Надеюсь, вы не против пожать руку женщине?

— Ничуть, — просветлев лицом, ответил Молави. — Хотел бы расцеловать вас, мадам.

Джеки улыбнулась.

— Не все сразу. Давайте сначала увезем вас отсюда.

Молави поглядел на остальных, ожидая, что они что-нибудь скажут, но все молчали, и тогда он заговорил сам.

— Скажите, а куда мы направляемся?

— Мы хотим немного покататься с вами по морю, дорогой доктор. На рыболовецком судне, таком, которое обычно выходит на ловлю с наступлением темноты. Так что сейчас, я полагаю, нам всем следует отдохнуть и поесть, если хозяева позаботились об этом.

Сходив на кухню, она нашла банки с консервированным тунцом, одну банку майонеза и крекеры, запечатанные в целлофан. На полу стояла упаковка минеральной воды. В кабинете нашлась неоткрытая банка «Нескафе». Непонятно, были ли оставлены здесь эти припасы тридцать лет назад или на прошлой неделе. Именно в этом и заключалось волшебство.

Глава 28

Лондон

Октябрь в Вашингтоне — такой месяц, когда можно подумать, что лето еще не совсем исчерпало свои силы. Листва осыпается, деревья не нарушают свои биоритмы, готовясь к зиме. А вот люди не так уверены в ее приближении, особенно когда наступает ясный солнечный день, небо ярко-голубое, а ветер теплый, будто из другого времени года.

Бабье лето — хорошая пора в Вашингтоне, но именно сейчас Гарри Паппасу пришлось уезжать отсюда. Из Лондона поступила новая информация. Группа из «Инкремента» начала действовать на территории Ирана, и новости приходили одна за другой. Эдриан пообещал Гарри, что оповестит его, когда надо будет отправляться на место, и вот этот момент настал. Паппас узнал об этом не по засекреченному каналу связи, а из обычного телефонного разговора.

— Время пришло, старина, — сказал начальник штаба британской разведки.

И повесил трубку.

Гарри принялся искать Марсию Хилл, своего заместителя. Он прошел в приемную отдела, мимо цветастого плаката с изображением имама-мученика и направился к рабочему столу Марсии. Она сидела и полировала ногти. Тонкие, пожелтевшие от никотина пальцы являли собой разительный контраст с идеально ухоженными, наманикюренными ногтями. Другая женщина бросила бы это занятие, когда к ней подходит босс, но не она.

— Меня пару дней не будет, — сказал Гарри. — А может, и неделю. Не знаю точно. Постарайся не наломать дров в мое отсутствие.

— Возьму на заметку, — ответила Марсия, сдувая пыль с ногтей. — А куда ты отправляешься, если будет позволено спросить?

— Сначала в Лондон. Потом увидим.

— И что мне сказать по этому поводу твоим… как мне объяснять это… твоим «коллегам»?

— Черт, не знаю. Говори, что меня направили на задание. Скажи, что я должен пообщаться с агентом, который согласен контактировать только со мной лично. Что угодно, лишь бы это сработало.

— Следует ли говорить, что это доктор Али?

— Нет. Если сами догадаются — отлично, плевать. Но я не хочу, чтобы об этом болтали, неважно где. Это сильно все усложнит.

— Почему?

— Просто поверь мне на слово, Марсия. В этом деле больше складок и углов, чем в бумажном самолетике.

Марсия коснулась его руки покрытым коричневым лаком ногтем. Такого она не делала, наверное, ни разу за все время их совместной работы.

— Ты уверен, Гарри, что сейчас подходящее время уехать отсюда? Некоторые люди на другом берегу речки готовы начать войну с Ираном в течение недели. А ты мог бы попытаться остановить это безрассудство. Насколько я помню, пока что ты начальник отдела по операциям в Иране. Так что ты, так сказать, нужен нам здесь.

Паппас взял ее за руку.

— Не пытайся меня разжалобить, женщина. Адмирал знает, что я не тот, кто сбежит с корабля перед боем. И ты тоже. Суть в том, что я еду именно потому, что эти чокнутые бьют в барабан войны. Не могу объяснить тебе все, да и, наверное, не обязан.

— Не обязан, — согласилась Марсия.

Она прекрасно понимала, чем он занимается, и знала, почему он не рассказывает об этом. Она по-своему любила Гарри и очень беспокоилась за него. Он взвалил на свои плечи слишком тяжелый груз. В любой момент он мог споткнуться и рухнуть под его весом.

— Если потребуется помощь, скажи, — сказала она. — Пообещай мне, Гарри. Не надо падать только потому, что пытаешься все вытащить на себе. Ты крут, но ты не Супермен.


Перед уходом Гарри поднялся на восьмой этаж, к директору. Он хотел до конца быть верным своему шефу, не впутывая его при этом в те хитросплетения, в центре которых оказался сам. Адмирал был у себя. Он читал шифрограммы, доставая их из папки с красной полосой. Сегодня он надел синий, а не белый летний китель. «Любят они свою морскую форму», — подумал Гарри. Доведись ему начать жизнь сначала, он не отказался бы стать владельцем химчистки поблизости от военно-морской базы.

— Я уеду на пару дней, — сказал Паппас, заглянув в кабинет. — В мое отсутствие всем будет руководить Марсия.

— Дело пошло? — спросил директор, оторвавшись от чтения и глядя на него. — Ты нашел этого парня?

— Возможно. Посмотрим.

— Оповестить об этом Белый дом?

— Лучше не надо. Операция идет вне протокола. Она может завершиться неудачей. Я не хочу, чтобы потом в этом винили других, в особенности вас.

Адмирал протянул руку. Он не был эмоциональным человеком, но понимал, что этот визит Паппаса — скорее дань личного уважения, а не формальный доклад начальству.

— Храни тебя Бог, Гарри. Счастливого пути и удачи.

— Да, сэр, — ответил Паппас, козырнув.

Глаза директора наполнились слезами. Даже в царстве бюрократии нельзя было окончательно отделаться от ощущения, что тут решаются вопросы жизни и смерти.


На следующее утро Эдриан Уинклер встретил Гарри в Хитроу. В этот раз он выглядел еще более плутоватым, нежели обычно. Человек, по локоть запускающий руки в котел и ничуть не беспокоящийся, что его поймают на этом. На нем был двубортный кашемировый блейзер с медными пуговицами и эмблемой лондонского клуба, членом которого он являлся, и серые фланелевые брюки, едва прикрывающие ботинки. Гарри, изнуренный бессонной ночью в самолете, лишь улыбнулся, глядя на своего друга в образе лондонского денди.

— Привет, старина, — сказал Эдриан. — Мне идет?

— Хватит дурачиться. Голова болит от этого, — ответил Гарри, снова оглядывая изящно одетого британца. — У тебя такое лицо, будто ты выиграл в лотерею.

— Мы оба выиграли, Гарри. Моя команда на пути из Ирана. Вернее сказать, наша команда. У них наш парень.

— Хвала Аллаху. Где мы увидимся с ними?

— Ну, ну, ну. Вот в чем вопрос? У меня есть практически точный ответ. Но сначала, по дороге на Воксхолл-кросс, надо сделать еще кое-что…

— Я устал, Эдриан. Поспать нельзя?

— Боюсь, что нет, старина. У нас есть приглашение, от которого не стоит отказываться. Вообще-то выбора особого нет. Сам понимаешь, за все надо платить.

— Какого черта, Эдриан? Я никому ничего не должен, надеюсь, и ты тоже.

Но начальник штаба Секретной разведывательной службы не ответил. Он похлопал Гарри по плечу и повел его к «роверу», оставленному в гараже третьего терминала.


Гарри заснул прямо в машине, так что не знал, куда они едут, пока не проснулся у дома на Маунт-стрит. Только теперь он понял, с кем им надо расплачиваться. С ливанским бизнесменом Камалем Атваном.

Слуга открыл перед ними дверь и отвел их наверх, в библиотеку, мимо картин Ренуара и Моне. Атван сидел в кресле перед терминалом системы «блумберг» и время от времени нажимал кнопки на клавиатуре. Поднял взгляд на посетителей, но потом снова посмотрел на экран.

— Секундочку, — сказал ливанец. — Тут такая возможность, которую я никак не могу упустить.

Он взял телефон и позвонил на биржу, чтобы подтвердить свой приказ насчет покупки. Когда с этим было покончено, он встал и поприветствовал гостей.

— Легко быть умным, когда другие столь старательно делают глупости, — сказал Атван. — Если люди так настойчиво сбивают цены на активы, надо же этим воспользоваться?

— Безусловно, — ответил Уинклер. — Надеюсь, и нам с Гарри что-нибудь перепадет.

Британский разведчик расхохотался, и Атван присоединился к нему. Паппас в недоумении глядел на все это, надеясь лишь, что Эдриан шутит.

Атван отвел их к дивану у дальней стены библиотеки и позвонил в колокольчик слуге, приказав принести кофе. Ливанец был одет в бархатный смокинг, бархатные домашние туфли с монограммой и эскотский галстук.[25] Гарри видел такую одежду только в старых фильмах.

— Мистер Феллоуз и я собираемся в путешествие. По дороге решили зайти к вам, — сказал Эдриан.

— Что ж, осмелюсь сказать, очень любезно с твоей стороны, дорогой. Куда же вы отправляетесь?

— На побережье Каспийского моря. Возможно, в Туркменистан. Говорят, в это время там просто чудесно, — ответил Уинклер.

Гарри мрачно взглянул на британца. Какого черта посвящать этого ливанского бизнесмена в детали операции? Почему он рассказывает все Атвану раньше, чем ему? Но Эдриан даже не посмотрел на него.

— Ашхабад — действительно прекрасное место, — заметил Атван. — Тихое. Можно работать, не думая, что тебя не вовремя побеспокоят, если уважать местные обычаи и лично знать тамошнее начальство. Со старым баши у меня были хорошие отношения, а новый понимает, что он в некотором роде в долгу передо мной.

— Значит, ты оповестишь его о нашем приезде?

— Безусловно. Кто-нибудь позвонит от моего имени и сообщит бортовой номер самолета, на котором вы полетите. «Добро пожаловать», — как говорят у нас на Востоке.

— Благодарю тебя, Камаль-бей. Очень признателен тебе. И уверен, мистер Феллоуз тоже, хотя он только сейчас узнал о том, куда мы направляемся.

— Не обращайте на меня внимания, — сказал Гарри. — Я здесь так, мусор прибрать.

— О да, чудесно, — ответил Атван, расхохотавшись. — Мусор прибрать. Впрочем, мистер Уинклер заверил меня, что никакого мусора не будет. Нет, конечно же не будет!

Им принесли кофе, плитки шоколада, булочки и джем. Паппас почти не ел во время перелета и с удовольствием принялся за угощение. Кофе взбодрил его, и он смог лучше сосредоточиться на ситуации. У него возникло странное ощущение, что он и Эдриан — всего лишь подрядчики, а истинным руководителем операции является этот арабский джентльмен, сидящий в своей библиотеке в костюме, достойном Фреда Астера.

— Что же, прежде чем мы отправимся, надо решить один вопрос, — сказал Эдриан.

— О да. В твоих вопросах всегда есть второе дно. О чем мы говорим сейчас?

— В Туркменистане мы встретимся с молодым иранским ученым. Он — физик-ядерщик, работающий в «Тохид электрик»…

— Стоп! — вскричал Гарри прежде, чем англичанин закончил фразу. — Минуточку. Можно переговорить с тобой наедине, Эдриан?

Уинклер посмотрел на Атвана и пожал плечами.

— У нас здесь нет тайн. Мы среди друзей.

— Возможно, приятель, у тебя и нет секретов, но они есть у меня. Так что будь любезен, давай поговорим наедине. Прямо сейчас.

Паппас встал и двинулся по полу, застеленному огромным ардебильским ковром. Эдриан пошел следом, тихо извинившись перед Атваном.

— Какого черта? — спросил Гарри, когда они оказались в прихожей по соседству с библиотекой. — Это мой парень. Это моя операция. Я понятия не имею, кто твой арабский друг, кроме того, что, похоже, он позволяет тебе запускать руку в его карман. И уж точно не планировал сообщать кому-то о деталях нашей акции по эксфильтрации моего агента.

— Но ты уже сделал это, дорогой.

— Чтоб тебя, Эдриан. И хватит этой ерунды — «дорогой» и все остальное. Либо мы играем на равных, либо я ухожу отсюда сейчас же и больше никогда не возвращаюсь.

— Успокойся. Сделай глубокий вдох и выслушай меня. Камаль работает с нами в таких щепетильных делах, которые ты и представить себе не можешь. Он не простой араб. Он — ключ к таким вещам, о которых ты пока понятия не имеешь. И он в высшей степени заслуживает доверия, уверяю тебя. У него куда более веские причины не дать иранцам сделать ядерную бомбу, чем те, что есть у моего или твоего правительства. Даже больше, чем у израильтян. Так что, пожалуйста, расслабься. Давай вернемся в библиотеку и все выясним.

Гарри двинулся к выходу, но Эдриан остановил его.

— И пожалуйста, не надо больше глупых угроз. Это не твоя операция. Я думал, с этим у нас все ясно. Сейчас твой парень в руках у моих людей. И с этим ничего не поделаешь. Ты принял решение, и, боюсь, от тебя мало что зависит.


Гарри вернулся в библиотеку, понимая, что оказался в ловушке, которую в принципе выстроил собственными руками. Он все это затеял, и нечего сетовать на то, что дело идет в избранном направлении и с той скоростью, с какой оно может продвигаться. Он сам отдал бразды правления в руки чужой разведслужбы, у которой есть свои люди и приоритеты, считая, что это единственный способ добиться цели. Теперь он пожинает плоды такого решения.

Когда они снова сели на диваны, Паппас заговорил первым.

— Извините, мистер Атван. У меня была нелегкая ночь, и я не выспался. Мне надо было просто прояснить некоторые вопросы с Эдрианом как с партнером по операции. На контакт с иранцем из «Тохид» вышел я, поэтому у меня очень личное отношение к этому делу. Я не люблю, когда моих ребят водят за ручку без моего разрешения. Но Эдриан заверил меня, что вы надежны на сто процентов, и я верю ему. Так что доверяю и вам. Вот и все.

Он протянул Камалю Атвану руку. Сегодня они уже пожимали друг другу руки, когда Гарри приехал сюда. Но на этот раз ливанец продержал ладонь американца в своей добрых двадцать секунд. У него были тонкие, но очень сильные пальцы, как у пианиста.

— Доверие не выразишь словами, мистер Феллоуз, — сказал Атван, отпуская его руку.


— Хорошо, джентльмены, теперь давайте все обдумаем, — снова заговорил Эдриан. — Как я уже сказал, наш иранский друг работает в фирме «Тохид электрик». В свою очередь, это одна из тех компаний, которым мистер Атван уже несколько лет поставляет оборудование. Это создает как определенные возможности, так и определенные трудности.

Гарри молча кивнул. Он пока не понимал до конца, о чем речь, и подумал, что больше не хочет делать ошибок.

— Какое оборудование вы продаете «Тохид»? — спросил он, поворачиваясь к Атвану.

— Чрезвычайно сложное. Примерно полдесятка наименований. У Эдриана есть список. Я точно помню, что мы поставляем им «рентгеновские вспышки» и различные измерительные приборы. Официально фирма ведет разработки в области гидродинамики. Ударные волны и все в этом роде. Чрезвычайно дорогие исследования, смею сказать.

— Наверняка, — согласился Гарри, махнув рукой. — Как бы то ни было.

Он был далек от финансовой стороны вопроса, да и не особенно интересовался ею.

— Дорогой друг, вы и в самом деле не понимаете сути проблемы. Тут сделки на сотни миллионов долларов. Одно устройство, которое иранцы очень хотели приобрести, обошлось им в полмиллиарда. Представляете, что это значит — продавать и покупать такие вещи? Это вопросы жизни и смерти, господа. Так что я — мы берем с них по максимуму, насколько это возможно на рынке столь необычных товаров. И мы щедры по отношению к нашим друзьям и партнерам по бизнесу. Всегда.

С точки зрения Паппаса, направление беседы становилось все более странным. Понятно, что в работе, где постоянно приходится кого-то подкупать, непременно найдется место взяточничеству и хищениям, но, похоже, Камаль Атван вывел дело на совершенно новый уровень. Гарри не сомневался в том, что Эдриан Уинклер является бизнес-партнером Атвана, но начинал догадываться, что нити могут тянуться к сэру Дэвиду Пламбу, а может, и еще выше. Говоря откровенно, Паппас не хотел вникать во все это, поэтому решил сконцентрироваться на деталях.

— Как вы транспортируете оборудование? Насколько я понимаю, не из Британии.

— Конечно же нет, дорогой. Из сотни самых разных мест. Оно провозится контрабандой, продается и перепродается. Есть множество законных и незаконных путей. Мы используем все уловки, какие вам придут в голову, и еще один-два слоя уловок сверху. Наше преимущество в том, что мы понимаем, что нужно иранцам и как встроиться в цепочку поставщиков так, чтобы вывести из игры их систему закупок. Это занятие не для каждого, о нет. Но нам известно, каким людям поверят иранцы. Мы знаем, кому заплатить и сколько. И сами понимаете, дела идут.

— И насколько хорошо работает оборудование, которое вы продаете?

В ответ на этот вопрос Атван улыбнулся и захихикал. Следом за ним засмеялся и Эдриан.

— Насколько хорошо? Очень своевременный вопрос, мистер Феллоуз. Поначалу оно работает в точности так, как должно. Этого ожидает наш заказчик. Но затем, спустя месяц или год, его параметры слегка отклоняются от заданных. Но как покупателю догадаться об этом? Если у вас на часах одиннадцать пятнадцать, откуда вам знать, что на самом деле сейчас одиннадцать шестнадцать, если других часов у вас нет? Потом получается одиннадцать семнадцать, одиннадцать тридцать и так далее. За год работы оборудование собьет вас с верного направления совсем чуть-чуть. За пять лет — весьма ощутимо. А через десять лет вы окончательно потеряетесь, так сказать.

— Значит, вы поставляете подобные дефектные устройства «Тохид» и другим иранским компаниям?

— Да, недостатка в покупателях у нас нет. Но вы абсолютно не правы, называя эти устройства дефектными, мистер Феллоуз. Они действуют в точности так, как задумано в их конструкции. Просто последняя несколько… обманчива.

— Ладно, тогда мне есть что добавить, — сказал Паппас. — В своем письме нам один иранский ученый показал результаты испытания генератора нейтронов, такого, какой используют в качестве детонатора ядерной бомбы.

— Да, очень хорошо. Для вас это чрезвычайно полезно. Для меня представляет некоторые проблемы. Возможно, повредит бизнесу, но не будем сейчас об этом.

— Повредит бизнесу? Как?

— Не стоит об этом, дорогой друг. Это шутка. Правда.

Атван рассмеялся. Эдриан тоже. Но Гарри продолжал расспросы, не вполне поняв последнюю реплику Атвана. Впрочем, он не придал ей особого значения.

— Хорошо. Итак, согласно сообщениям моего иранского ученого из «Тохид», нейтронный детонатор не сработал так, как ожидалось. Эксперимент провалился. В том случае, если их лаборатория использовала ваше, образно говоря, «перенастроенное» оборудование, то возможно, что испытания никогда не завершатся успехом в силу ошибок в измерениях.

— Не «возможно», дорогой друг, а «скорее всего».

— Следовательно, истинный смысл информации, полученной от нашего иранского агента, не в том, что пора поднимать тревогу, а скорее, что все в порядке. Правильно?

— Именно так, — ответил Атван. — Все в полнейшем порядке. Если только иранцы в силу каких-либо причин не усомнятся в качестве имеющегося у них оборудования. Они будут годами устранять неполадки, не понимая, в чем дело. И конечно же, продолжать покупать все новую технику, пытаясь достичь своей цели.

Атван улыбнулся как бизнесмен, уверенный, что деньги будут рекой литься к нему десятилетиями.

— Теперь вам спокойнее, мистер Феллоуз? — спросил Эдриан. — Вам лучше? Возможно, вас даже радует, что фирма «Атван энд Уинклер» заботится и о ваших интересах?


Паппас задумался о всей сложности операции Атвана. Если верить Джеку Хоффману, ЦРУ пыталось провести подобный гамбит, но пару лет назад все кончилось провалом. Хорошо, что хоть кому-то это удалось. И этим «кем-то» оказалась британская Секретная разведывательная служба и ее деловой партнер. Но ему не давали покоя другие вопросы, и он попытался изложить их своим коллегам.

— А что, если все-таки найдутся вторые часы?

— Извини, совсем не понимаю, — сказал Эдриан.

— Если у иранцев найдутся вторые часы, которые покажут, что первые дают неверные показания. Что время вовсе не одиннадцать пятнадцать, как на первых, а совсем другое.

— Гениально! — воскликнул Атван.

Ливанский бизнесмен оказался сообразительнее Эдриана, на лице которого снова появилось удивленное выражение.

— Извини, так и не понял, к чему ты клонишь, Гарри.

— Что, если иранцы найдут другой комплект оборудования, купив его у кого-то еще? Замерят интенсивность нейтронного потока, например, или скорость схлопывания фрагментов бомбы при взрыве детонатора на базе обычного взрывчатого вещества? Если у них возникнет такая возможность, они поймут, что одно из устройств неисправно.

— Зачем им два комплекта приборов? — спросил Эдриан. — Какой в этом смысл?

— Исследования могут вестись параллельно. В двух местах, в четырех или даже больше. Откуда мы знаем, что этого не происходит? Они могут поступить так в целях резервирования или для подстраховки. Для того чтобы защититься от нечестных торговцев, таких как мы. Иранцы наверняка подозревают, что мы пытаемся играть с ними в эти игры.

— Дорогой мой мистер Феллоуз, а что, если и те, вторые, часы неисправны? Или все четыре прибора? Они будут показывать разное время, каждые — свое, но все будут неточны, — возразил Атван.

— Разве такое возможно? То есть вы поставили в Иран столько дефектного оборудования, что его хватит на несколько параллельных программ?

— Не люблю хвастаться, — скромно ответил Атван, поправляя галстук.

— Я так понимаю, что это означает «да», — сказал Эдриан Уинклер.


Атван позвал слугу и приказал принести им в библиотеку ланч. Повар запек лосося целиком, и рыбу подали с гарниром из молодой картошки, свежей петрушки и сладкого горошка. Дворецкий открыл им бутылку «Кортон» тысяча девятьсот семьдесят восьмого года, проданную на аукционе Оспис де Бон под странным названием «Доктер Пест». Вкусы вина и лосося идеально подходили друг к другу. Гарри едва пригубил напиток. Он все еще пытался осмыслить свою роль в предстоящей операции и то, как он будет работать с доктором Каримом Молави, когда у них появится возможность допросить его лично. В ходе нынешнего разговора Гарри, пожалуй, стал больше доверять Атвану, по крайней мере, он проникся уважением к его профессионализму в искусстве обмана. И теперь желал услышать его мнение.

— Как нам с Эдрианом следует поступить с этим иранским ученым, когда мы наконец увидим его воочию?

— Вы льстите мне, дорогой друг, задавая такой вопрос.

— Мне нет нужды льстить вам. Мне нужен совет. Что вы думаете по этому поводу?

— Что ж, сэр, позвольте поразмыслить. Думаю, я бы задал ему три вопроса. Первый — о его работе. Второй — о том, что происходит вокруг. Третий, так сказать, глобального масштаба.

Атван пригубил «Кортон», совсем чуть-чуть. Обычно он не пил, но для такого хорошего и выдержанного вина сделал исключение. Гарри и Эдриан терпеливо ожидали ответа, и Паппас достал из кармана маленький блокнот, чтобы сделать заметки, если потребуется.

— Итак, первый вопрос — насчет лаборатории в «Тохид». Подозревает ли он или его коллеги, что работа аппаратуры может быть неточна? Говорил ли кто-нибудь из них, что понимает, в чем неудачи испытаний? Не видят ли они в этом что-то помимо обычного для научных исследований процесса проб и ошибок. Если так, то вам необходимо знать об этом. Если иранцы разгадали эту уловку, вам и мистеру Уинклеру следует немедленно придумать новую. Или позаботиться об этой, чтобы она выглядела убедительнее. Вы понимаете, дорогой мистер Феллоуз?

— Думаю, да, — ответил Гарри. — Надо выяснить, поняли ли в «Тохид», что мы ведем игру с ними, и строить дальнейшие планы в соответствии с этим. Итак, следующий вопрос — о том, что происходит вокруг.

— Да, дорогой. Не известно ли вашему молодому ученому о других исследовательских программах, сходных с той, что ведется в «Тохид»? Можно предположить, что принципиальная возможность наличия таких проектов существует, но нужно проверить, есть ли они на самом деле. Города, адреса, люди. Иначе, боюсь, нам не удастся точно нацелить наши мероприятия по дальнейшей дезинформации. И тогда ваша работа пойдет насмарку.

— Хорошо, — согласился Гарри. — Нам нужно, чтобы он назвал другие военные ядерные объекты. Резервные, созданные иранцами на тот случай, если работы в «Тохид» провалятся. Так?

— Да.

— А что же за вопрос глобального масштаба?

— Вопрос глобального масштаба, сэр, таков: достаточно ли ловок и храбр ваш иранец, чтобы вернуться назад и вести процесс исследований в нужном вам направлении, после того как вы расспросите его. Настолько ли вы, мистер Феллоуз, умны и отважны, чтобы выслушать и понять то, что он скажет вам. В противном случае лучше все оставить так, как есть, не позволяя этому парню путаться у нас под ногами. Иначе это создаст трудности.

— Кому?

— Нашему бизнесу, дорогой.


Гарри Паппас и Эдриан Уинклер улетели из Британии в Туркменистан в этот же день, отправившись с авиабазы Милденхолл в Кембриджшире на небольшом пассажирском самолете, зарегистрированном за фирмой «Газпорт лимитед», подставной компанией, владелец которой вел бизнес по нефтедобыче на голландских Антильских островах. На самолете не было никаких опознавательных знаков, только бортовой номер. Его сообщили главе правительства страны в частной беседе по телефону с неким ливанским бизнесменом из Лондона, который не раз оказывал главе государства различные услуги и обещал делать это и в будущем.

Глава 29

Ашхабад, Туркменистан

Рыболовный траулер подошел к берегу около полуночи. Джеки и ее команда ждали его на песчаном пляже к востоку от Гохар-Барана. Луна была во второй четверти, на темные соленые воды Каспия струился неяркий серебристый свет. Карим Молави нервничал. Он вглядывался в каждый огонек на море, вздрагивал от звука машины, проезжающей по прибрежной дороге. Порывшись в карманах, он достал сотовый с иранским номером и наладонник «палм пайлот», а затем спросил у Джеки, не следует ли оставить их здесь.

— Ради бога, нет, — ответила Джеки.

— У меня нет паспорта, — прошептал Карим.

Он чувствовал себя очень неловко, но молчал об этом до самой последней минуты, хотя и подозревал, что это может создать проблемы.

Джеки рассмеялась, думая, что он шутит.

— В этой поездке он не понадобится.

Все члены группы были одеты в темное, чтобы не выделяться в ночи, и выглядели просто тенями на морском побережье. У Джеки для иранца был приготовлен гидрокостюм черного цвета. Молави неуклюже облачился в него, натянул черный шлем-балаклаву, который дал ему пакистанец. У Марвана и Хакима на плечах висели автоматы, Джеки же положила оружие на песок и присела на корточки, устанавливая портативный радиомаяк.

Рыболовное судно погасило ходовые огни, и на берегу сначала услышали тарахтение старенького мотора и только потом разглядели силуэт. Капитан судна, туркмен, в накинутом на плечи плотном плаще, стоял на мостике. Он ходил в этих водах лет тридцать, перевозя контрабанду из Ирана и обратно еще в советские времена. Туркмен заплатил чиновникам на обоих берегах столько взяток, что получил почти легальный статус. Все, о чем его просили теперь, — не попадаться на глаза кому не следует. Вместе с капитаном на мостике стоял британский оперативник из ашхабадской резидентуры, одетый в бушлат, что не мешало ему ежиться от ночного холода.

Четыре человека на берегу двинулись вперед. Первой, держа автомат в вытянутых руках над головой, двигалась Джеки. Следом шел Молави, за ним — Хаким и Марван, которые пятились, наставив в сторону берега автоматы.

— Джереми, — позвала женщина британского офицера.

— Джеки, — отозвался оперативник в бушлате.

Не совсем пароль и отзыв, но в данной ситуации этого было достаточно. Британец скинул трап, и четверка вскарабкалась на борт траулера. Молави пустили первым. Мотор запыхтел громче, и вскоре судно было далеко от берега. Когда они вышли из территориальных вод Ирана, Джеки сказала Молави, что он в безопасности. В ответ он лишь покачал головой, словно не веря, что все происходящее реально.

Молодой ученый посмотрел на британку. Обтягивающая ткань гидрокостюма подчеркивала восхитительные линии ее бедер и груди.

— Это всегда так просто получается? — спросил он.

— Да, если все правильно сделать, — ответила она.


К востоку от них на якоре стоял иранский патрульный катер, охраняющий государственную границу неподалеку от туркменского городка Гасан-Кули. Контрабандист обошел это место стороной.

Молави устал и лег прямо на палубе, прикрывшись толстым одеялом. Остальные сидели рядом и тихо разговаривали, попивая кофе из термоса, который взял с собой Джереми, британский разведчик. Время от времени кто-нибудь отпускал шутку, и все смеялись хором, наконец почувствовав себя свободными от напряжения, в котором держала их операция.

Светало. Судно направлялось к рыбацкой деревушке километрах в десяти от Гасан-Кули. Это было пустынное место посреди выбеленного солнцем песка каспийского побережья. Прибывших поджидал джип, на котором их отвезли на несколько километров от берега. Там они пересели в вертолет. На его борту тоже были опознавательные знаки компании «Газпорт лимитед». Один из пилотов дал Молави сухую одежду и отвел его в ангар неподалеку, чтобы тот сходил в туалет. Остальные переоделись, никуда не уходя. Черные гидрокостюмы свалили в огромный вещмешок, а вместо них надели обычную одежду, так что вполне могли сойти за туристов, прилетевших на выходные.

Когда все погрузились на вертолет, Молави никак не мог разобраться со страховочным поясом, и сидящие по бокам от него Марван и Хаким помогли ему, застегнув замки ремней. Джеки дала ему затычки для ушей, чтобы грохот ротора и свист турбины не оглушили его. Машина оторвалась от земли, зависла, а затем плавно пошла вверх, будто не подчиняясь законам тяготения. В паре сотен метров вертолет наклонил корпус и полетел на восток, в сторону Ашхабада.


Они мчались над пустынными равнинами юго-восточной Туркмении, мимо небольших городов с непроизносимыми названиями. Кызыл-Атрек, Гум-Даг, Кызыл-Арбат. На юге виднелись горы Копетдаг, ряд острых пиков на границе Туркменистана и Ирана. Через иллюминатор вертолета можно было разглядеть русла высохших рек и козьи тропы, пересекающие пустыни и горы. Молави глядел на пейзажи, пытаясь не заснуть, но не смог и все-таки отключился. Это бегство подействовало на него как успокаивающий наркотик, и он спал сном приговоренного, получившего помилование.


Самолет, в котором летели Гарри Паппас и Эдриан Уинклер, приземлился в аэропорту Ашхабада и зарулил в дальний конец площадки, в стороне от бизнес-терминала. У полосы их поджидал зеленовато-голубой «мерседес», у которого стояли охранники в штатском. Когда Гарри и Эдриан сошли по трапу, их встретил туркмен, который отвел их к машине. Сам он сел спереди, рядом с водителем, посадив пассажиров из Европы сзади. Автомобиль выехал за пределы аэропорта, минуя таможню, паспортный контроль и VIP-зал.

Утро едва началось, город пробуждался ото сна. Эта столица государства выглядела так, будто ее возвели за одну ночь. В новых кварталах сверкали белым мрамором дворцы государственных учреждений и роскошные частные дома, похожие на дорогие игрушки. Они были выстроены в стиле турецкого неоклассицизма, с величественными колоннами и золотыми куполами. Это было символом постоянства, того, что люди, выросшие кочевниками, желали видеть в своей столице и чего добились, когда выяснилось, что у них под ногами пятые по величине запасы мирового газа и они могут позволить себе строить все, что вздумается.

Прежний правитель страны, скромно именовавший себя Туркменбаши, «глава туркмен», даровал свое имя практически всем этим величественным зданиям и даже позволил воздвигнуть свою золоченую статую посреди города. В постаменте смонтировали двигатель, и в течение всего светового дня монумент поворачивался лицом к солнцу.

— Я сплю? — спросил Гарри. — Все это больше похоже на Диснейленд в турецком стиле.

— Меня тоже впечатляет, старина. Никогда здесь не был. И вряд ли побываю еще раз.

— Красиво, но до полного уродства.

— Тсс! — сказал Эдриан, кивая в сторону сидящего на переднем сиденье сотрудника службы безопасности. — Не забывай, мы же гости в доме баши.

«Мерседес» ехал через город в южном направлении. Они миновали самые странные здания, возведенные, чтобы удовлетворить причудливые прихоти прежнего правителя. Государственное издательство, выстроенное в виде открытой книги. Министерство здравоохранения, настоящий небоскреб в форме кадуцея, жезла, обвитого двумя змеями, символа медицины. В десятке миль впереди виднелись горы Копетдага, возвышающиеся над равниной. Здания стояли так, чтобы не мешать обзору. Они миновали «Президент-отель», предназначенный исключительно для личных гостей баши, а затем и президентский дворец. Проехав еще с милю, они оказались у ворот поместья, окруженного высокой оградой. Охранник на воротах поговорил с сотрудником службы безопасности на переднем сиденье и открыл шлагбаум. Они подъехали к беломраморному дому, и в этот момент его двери открылись. Создавалось впечатление, что вся эта поездка происходит по мановению руки невидимого дирижера.

— Это и есть конспиративная квартира, вернее, дом? — спросил Паппас. — Остается только неоновую вывеску повесить.

— Мы в полицейском государстве, Гарри. Здесь все безопасно и конспиративно. Боже мой, тут размер ВВП — государственная тайна. Если тебе говорят, что все надежно, значит, так и есть.

— Ты позаботился о звукозаписывающей аппаратуре?

— Мои люди все сделали. Пока ты будешь говорить с ним, мы сможем непрерывно вести запись. Ее передадут через спутник в Лондон, так что не потребуется сохранять ее здесь.

— Ты поставил защиту от прослушивания?

— В общем, да. Нe слишком сложную, но с кодированием через «белый шум». Все будет в полном порядке. Местные не станут продавать нас Тегерану, слишком велики ставки в этой игре.

Паппас с сомнением покачал головой, но расспрашивать о прочих деталях мер безопасности было поздно. У него не в первый раз возникло ощущение, что Эдриан рискует сверх меры, если только ему не известно что-то такое, чего не знает сам Гарри.


Когда приехали Гарри и Эдриан, Карим Молави сидел в хорошо обставленной комнате. Он пил чай и читал «Сайентифик америкэн», один из научных журналов, которые оставили ему на столике. Кроме него, в комнате никого не было. Джеки и ее товарищи куда-то ушли, возможно, чтобы поесть, поспать или поупражняться в стрельбе.

Эдриан поглядел на иранца через замочную скважину и подумал, что тот в полном порядке. Было решено, что первый допрос проведет только Гарри. Позади Молави, за огромным окном из зеркального стекла, были видны горы, отделяющие молодого ученого от его родины.

Паппас вошел в комнату, впервые взглянув на человека, до сих пор бывшего для него лишь адресом электронной почты. Молави оказался более крупного телосложения, чем он ожидал, и моложе. У него было смуглое красивое лицо с выдающимся носом и густые черные волосы. Он явно умен, собран и уверен в себе. Непонятно, как такой смог рискнуть всем, чтобы связаться с ними.

— Меня зовут Гарри, — начал Паппас. — Я работаю в Центральном разведывательном управлении. Это я получал те письма, которые вы отправили нам, и несу личную ответственность за работу с вами перед нашим правительством. Для меня большая честь наконец встретиться с вами.

Он протянул руку Молави, и тот мягко пожал ее, почти погладил.

— Благодарю вас, сэр, — тихо ответил Молави на безупречном английском.

— Теперь вы довольны? У вас есть все, в чем вы нуждаетесь?

— О да, сэр. Люди, которые пришли мне на помощь, они словно из сказки. Я думал, так бывает только в кино. Я так понимаю, они — англичане.

— Да. Британцы работают с нами. Мы свернули горы, чтобы найти вас и вывезти из страны.

— Даже не знаю, что ответить, сэр. Вы прибыли ко мне издалека, вы помогли мне так, будто вы — очень важная персона, а я — ваш ребенок.

— Что ж, сынок, так тому и быть. Нам надо о многом поговорить.

Паппас не собирался называть его так, но это вырвалось у него само, и, похоже, не зря.

— Да, сэр, конечно же.

— Ты готов? Может, тебе лучше сначала поесть?

— О нет, сэр, меня покормили завтраком, и он был чудесен.

— Не называй меня «сэр», — с улыбкой сказал Гарри. — Я здесь в роли твоего друга и советчика, а не начальника. Если тебе что-то не понравится, ты можешь в любой момент уйти.

— У меня все прекрасно, сэр. Да и куда мне уходить? Я же все понимаю. Готов ответить на ваши вопросы.


Паппас начал с общей информации, как это делают все разведчики. Полное имя, имена родителей, адреса, информация о ближайших родственниках, места работы, поездки за границу. По списку, как при врачебном осмотре, собрать воедино основные события жизни. Надо было суммировать и проверить все это не только для того, чтобы убедиться в искренности намерений Молави, но и чтобы понять, кто он и на что рассчитывает.

В этом плане Гарри был представителем старой школы разведчиков. Он думал, что основой работы с агентом служит понимание того, что данный человек хочет получить от их взаимоотношений. Потом можно попробовать обеспечить это или, по крайней мере, сделать вид, что пытаешься. Когда Молави начал рассказывать о своей семье, Гарри обратил внимание на его настроение и решил предпринять первую попытку личного контакта.

— Расскажи мне о своем отце.

— Что тут рассказывать? Великий человек, так никогда и не получивший того, чего заслуживал. Он презирал шаха и верил в революцию, но когда увидел, во что все это превратилось, стал презирать и ее. Иран полон несчастными людьми, подобными моему отцу.

— Я так понимаю, что он не получил никаких почестей за свои заслуги перед революцией, — сказал Гарри, внимательно глядя на молодого человека.

— Нет. Ему дали пенсию и право на бесплатное медицинское обслуживание, поскольку он подвергся пыткам в САВАК. Но он был всего лишь университетским профессором-литературоведом. Верил в воображаемое. Какая от него польза?

— Ты почтил его, — тихо сказал Паппас.

— Извините, что?

— Ты почтил его, Карим. Тем, кем ты стал, и что ты делаешь. В особенности — проявив отвагу и оказавшись здесь.

Иранец склонил голову. Гарри не видел, плачет ли он, но подозревал, что так оно и есть. Паппас решился на следующий шаг. В руководствах по агентурной работе это именуется «закрепить связь», но такой термин и близко не может описать тонкого искусства установления личных отношений между людьми, занятыми таким делом, как разведка.

— У меня был сын, твой ровесник, — еле слышно сказал Гарри.

Молави пришлось наклониться в его сторону, чтобы лучше слышать его.

— Что же с ним случилось?

— Погиб. В Ираке. Он был хорошим парнем. Каждый божий день я тоскую по нему.

— Сочувствую вам, сэр.

— Я не случайно заговорил с тобой о моем сыне. Если бы он был жив, я бы хотел, чтобы он был столь же храбр, как и ты. Хотел бы, чтобы в нем жили такая же преданность своему делу и понимание, что существуют вещи, куда более важные, чем те, о которых тебе говорит правительство. Хотел бы, чтобы мне удалось научить своего сына тому, что руководители страны не могут определять, что есть добро и зло, правда и неправда. Если бы мне это удалось, сейчас он был бы жив. Именно поэтому я считаю, что твой отец мог бы гордиться тобой. Я смотрю на это отцовскими глазами.

— Благодарю вас, — ответил Молави.

Он внимательно выслушал Гарри и почувствовал, что, несмотря ни на что, этот американский шпион говорил от всего сердца.

Гарри положил руку на плечо молодого иранца.

— Хорошо. Садись рядом, и давай поговорим о твоей работе в ядерной программе.

* * *

Эдриан расхаживал по мраморному коридору поместья. Он знал, что сейчас ему полагается следить за тем, как Паппас ведет допрос, но Гарри справится сам. Уинклера занимали другие мысли. Когда они прибыли, он увидел, как Джеки вошла в одну из комнат, дальше по коридору. Он очень хотел увидеть ее. Его сердце билось учащенно. Такое же ощущение, когда хочется закурить, а сигарет нет, он испытывал в те времена, когда курил. Назвать это влечением было бы слишком мягко. Это превратилось в зависимость.

Эдриан заглянул в какую-то дверь. Это оказался тренажерный зал. Хаким выжимал штангу, Марван качал пресс, лежа на мате. Играла музыка, один из дисков Хакима с его любимой бхангрой. Ритмичные ударные и высокий, напевный вокал. Эдриана даже не заметили. Парни в своей стихии, воины на привале. Уинклер пошел дальше по коридору и открыл следующую дверь. Видимо, бывшая библиотека — вдоль стен стоят пустые книжные стеллажи.

Последняя дверь оказалась чуть приоткрытой. Заглянув, он увидел Джеки, томно развалившуюся на диване. Она уже сходила в душ и переоделась, и теперь на ней были спортивные штаны и голубой кашемировый свитер. Волосы еще не просохли, светлые кудри колечками лежали на ее шее. Она слушала музыку, надев наушники айпода, и тоже поначалу не заметила Эдриана. Он на цыпочках вошел в комнату. Джеки поглядела на него и улыбнулась.

— Закрой дверь на замок, — сказала она.

Эдриан запер дверь и подошел к дивану. Джеки встала, и спортивные брюки опустились ниже пупка, едва прикрывая лобок. Она сделала шаг в его сторону, и ее грудь под голубым свитером колыхнулась, словно морская волна. Встряхнула головой, и с волос полетели мелкие капли воды.

— Боже мой, как ты прекрасна.

— Я ждала тебя, милый. И боялась, что ты будешь слишком занят, чтобы повидаться со мной.

— Я слишком занят, чтобы повидаться с тобой, — прошептал он, обнимая ее. — Но не слишком, чтобы взять тебя.

Он сдвинул вниз ворсистую ткань штанов, и они упали на пол. Ее бедра были такими же упругими, как у того породистого жеребца, на котором она каталась в Гайд-парке вокруг Серпентина. Он сильно шлепнул ее по ягодицам ладонью. В ответ она улыбнулась, обнажив ровные белые зубы.

— Ты так хочешь?

— Как? — дрожащим от предвкушения голосом спросил Эдриан.

— Снимай брюки, милый, и узнаешь. И не разочаруй Джеки, а то она очень разозлится.


Все утро Паппас терпеливо беседовал с Молави. Досье росло. Он узнал о проводимых опытах, поставленных задачах, потом о других исследовательских проектах, о которых мог слышать Молави. Гарри все записывал в старомодный блокнот на пружинке, подробно расспрашивал о том, насколько успешно проходят эксперименты на каждом из этапов. Все ли функционирует в штатном режиме? Не возникло ли у кого-то подозрений? Припомнив вопросы, сформулированные Камалем Атваном, он постарался ничего не забыть.

Когда основной список был охвачен, Гарри спросил Молави о других местах в Иране, где ведутся работы по созданию ядерного оружия. Все те, где он хоть раз был, и другие, о которых, возможно, только слышал. Это была самая ценная информация, и Гарри хотел получить ее в первые же часы допроса, на случай, если им придется по какой-либо причине прерваться. Молодой ученый упомянул шесть мест, пять из которых Гарри знал. Шестое оказалось новостью. Мешхед, у восточной границы с Туркменистаном.

— А почему именно там? — спросил Гарри.

— Не знаю. Может, как можно дальше от Израиля?

Гарри сказал, что они поговорят о Мешхеде позднее. Сейчас он хотел узнать, когда Карим пришел в «Тохид» и что происходило в лаборатории с две тысячи третьего года, когда работы по ядерному оружию были официально приостановлены.

— Эксперименты не прекращались. Закрыли одну из программ, но в целом исследования продолжались. После официального заявления о моратории на разработку оружия я занимался тем же самым, что и до него.

— Зачем ты послал нам первое письмо?

— Хотел разбудить вас, сэр. Мне показалось, что вы уснули.

— Извини, но это не слишком хорошее объяснение.

— Я был зол. Правящий режим расправлялся со всем, что мне дорого. Уничтожил моего отца, взялся за моего двоюродного брата, за меня самого. Надо было что-то делать. Иначе, мистер Гарри, я бы просто умер.

— Да, но все равно непонятно. Месть может быть мотивом, но в тебе есть что-то еще кроме этого.

Карим задумался. Он никогда до конца не анализировал мотивы своих поступков, вплоть до сегодняшнего дня действовал инстинктивно, не в состоянии перебороть себя, а не по заранее обдуманному плану. Но что же заставило его пойти на это, не прося ничего взамен?

— Я чувствовал себя униженным, — ответил иранец. — Не мог бы жить дальше, если бы не предпринял хоть что-то. Поэтому я начал действовать, как бы безумно это ни звучало.

— Нет, вот это-то звучит вполне правдиво, — ответил Паппас.


Наступило время ланча. У Гарри бурчало в животе, да и Молави было бы неплохо отдохнуть. Выйдя наружу, в прихожую, Паппас поискал взглядом Уинклера, но там был лишь Джереми. Молодой британский оперативник, который этой ночью был на судне, ходившем в воды Ирана, сидел в наушниках за компьютером и следил за беседой, которая происходила в соседней комнате.

— Где Эдриан? — спросил Гарри.

— Отошел. Думаю, занят чем-то.

Гарри догадывался, чем мог заняться Эдриан, но решил не обсуждать это с младшим по званию, у которого на шее висели наушники. Вероятно, он не станет говорить об этом и с самим Эдрианом.

— Нам надо поесть чего-нибудь горяченького.

— Все готово, — ответил Джереми.

— Что-нибудь прохладительное. Никакого алкоголя, только кока-колу и кофе. И мороженое, если оно здесь имеется, конечно.


Они поели стейков с картошкой фри, а на десерт у них оказалось шоколадное мороженое «Хааген даз», которое дежурный офицер немыслимым образом ухитрился найти посреди Ашхабада. Молави расслабился. Он начал рассказывать о своей учебе в Германии. Гарри спросил, не хочет ли он прогуляться, прежде чем они снова примутся за дело, но молодой ученый отказался. Спросил, где туалет, и через некоторое время вернулся, посвежевший и аккуратно причесанный. В этом плане он оказался удивительно утонченным человеком. Гарри беспокоило лишь то, что он слишком быстро привыкал к свободе, и уговорить его отправиться назад, если это понадобится, будет очень трудно.


Они снова приступили к работе. Какие приборы использовались в «Тохид»? Где они были приобретены? Кто их обслуживает? Вызывают ли для этого иностранцев или этим занимаются иранцы? Не попадались ли на глаза Молави протоколы поверок, есть ли у него доступ к ним? Не сомневаются ли иранцы в надежности оборудования? Не возникает ли у них подозрений? Сравнивают ли они результаты исследований, полученных в разных центрах?

Кариму оставалось лишь извиняться. По этому поводу ему почти нечего было ответить, и он сомневался, что смог бы узнать больше, по крайней мере в «Тохид». Он и так под подозрением, похоже, ему ограничили доступ к информации. Или ему так показалось.

— А откуда те результаты испытания генератора нейтронов, которые ты прислал нам? — спросил Гарри.

— Из главной лаборатории. Я там бывал, когда потребовалось провести порученные мне исследования. Это совершенно закрытое учреждение, нас там повсюду сопровождали.

— Так как же тебе удалось достать оттуда эти документы?

— Я послал их сам себе по компьютерной сети, с одного замаскированного аккаунта на другой. Если знать, как делать, это несложно. Вот мое главное преимущество. Среди офицеров службы безопасности из Корпуса нет ни одного достаточно умного, чтобы следить за учеными во всем. Приходится доверять нам. У них просто нет выбора. До тех пор, пока там не решат, что на кого-то из нас нельзя положиться.

— Описанные в этих документах испытания нейтронного детонатора были признаны удачными или неудачными?

— Неудачными, — ответил иранец.

— И какова была реакция твоих коллег?

— Пытаться, снова и снова. Сами знаете, терпение и труд…

— …все перетрут, — закончил поговорку Гарри. — Но провалы продолжаются? До того, как ты прислал письмо, и потом тоже?

Молави кивнул. Он расслабился и слегка ссутулился, сидя в кресле.

— Эти повторяющиеся неудачи ни у кого не вызвали подозрений?

Молави помолчал, понимая, насколько важный вопрос они затронули.

— Да. Власти встревожены, — ответил он.

— Откуда ты знаешь?

— Это был один из вопросов, который мне задавали. Следователь говорил о поездах, едущих в неправильном направлении, затем насчет оборудования, ставшего ненадежным. Больше он не сказал ничего. Сами понимаете, власти ни в чем не могут быть уверены. Но я ясно понял, что это беспокоит их.


Гарри встал и подошел к окну. Ему надо было осмыслить услышанное. На горах вдали солнце сверкало на свежевыпавшем снеге. Он напоминал пряди светлых волос, упавшие на грязное и изрытое оспинами лицо. Сколько тут до Ирана? Миль двадцать, а может, и все пятьдесят. Гарри вернулся на место. Ученый внимательно глядел на него, готовый продолжать разговор. Хороший парень. Гарри было трудно представить себе, что, возможно, ему придется отправлять этого мальчика обратно за виднеющиеся в окне горы.


— Итак, доктор Молави, вот в чем вопрос, — сказал Гарри, наклоняясь к нему. — Предположим, кто-то подумает, что результаты экспериментов в твоей лаборатории не вызывают доверия. Есть ли возможность провести такие же опыты в другом месте?

— О да, наверняка. Это один из основополагающих принципов программы. «Надежно и с запасом». Это даже произносят по-английски, потому что в фарси нет должного эквивалента таким понятиям.

— Где же они станут проводить эти исследования, если решат, что в «Тохид» все пошло не так? Ты можешь предположить?

— По той теме, над которой работаю я, с нейтронами? Думаю, в Мешхеде. Это наш дублер.

— Откуда ты знаешь? Ты бывал там?

— Да, конечно же. Меня посылали туда на два месяца, когда военная программа еще не была закрыта официально. У меня там двоюродный брат по матери, я жил у них. Но потом в верхах решили, что главным будет исследовательский центр в «Тохид», а Мешхед станет резервным. Так что, думаю, будет именно так. Там есть оборудование, все, что нужно. Это называется: исследовательский центр «Ардебиль».

— А власти уверены в надежности лаборатории в Мешхеде? Что там нет шпионов, а мы никак не влияем на его работу?

— О да. А почему бы и нет? Существование этого центра — государственная тайна. Там бывали немногие. Думаю, мой лучший друг по институту до сих пор работает там.

— Твой лучший друг? — с трудом скрывая воодушевление, переспросил Паппас. — Твой лучший друг, с которым ты учился, работает в исследовательском центре в Мешхеде? Человек, который может помочь тебе, если ты попросишь? Это так?

— Да, точно. Его зовут Реза. Он тоже не очень любит наше начальство. Да и кто его любит?

— Иисусе, — качая головой, прошептал Гарри.

— Простите, сэр?

— Ничего особенного, — сказал Паппас. — Давай-ка отдохнем. Мне надо все обдумать.

Он вышел из комнаты со странным ощущением, которое он сам себе не мог до конца описать. Будто все обрывки фраз и сведений соединились в нечто, еще не оформленное в слова, скорее представление или даже замысел. Но для того чтобы воплотить его в жизнь, требовалась срочная помощь человека, доверять которому полностью он не мог.

Глава 30

Ашхабад, Туркменистан

Гарри быстро нашел Уинклера. Тот гулял с Джеки в саду позади поместья. Эдриан что-то прошептал ей на ухо, в ответ она слегка шлепнула его по заду. У англичанина было раскрасневшееся лицо. Гарри оставалось только надеяться, что это от занятий сексом, а не от выпивки. Увидев его, Джеки отодвинулась в сторону от своего начальника. Она вертит им как хочет. Это видно в каждом движении.

— Как там дела, старина? Наш юный иранский доктор — то, о чем мы мечтали? Стоит потраченных на него усилий? Рассказывай.

— Буду очень тебе благодарен, если прекратишь всю эту ерунду типа «старина» и прочее, — буркнул Паппас. — Нам срочно нужно поговорить. Так что попроси мисс Манипенни немного погулять в одиночестве. Идет?

Эдриан пожал плечами. Посмотрев на Джеки, он подмигнул ей и пошел с Гарри в дом. Ему явно было плевать на все. Вот до такой степени распутства он докатился: ему было неважно, догадывается ли его лучший друг о том, что его мысли — лишь о сексе с женщиной, формально являющейся его подчиненной.

— Не надо занудствовать, Гарри. Это не имеет отношения к делу. У всех свои слабости. Ты просто недостаточно творчески подходишь к делу, чтобы осознать собственные.

— Заткнись, Эдриан, и вынь свой нос из дырки, чтобы хоть ненадолго прийти в себя. Нас ждет работа. Думаю, я понял, как нужно вести игру в данной ситуации.

— О, чудесно. Радует. Мне бы не хотелось, чтобы все закончилось всего лишь уик-эндом в грязной дыре, именуемой Ашхабадом.

Войдя в здание, они попали в прихожую, где за компьютером сидел Джереми. По его словам, Молави ушел в спальню, чтобы немного вздремнуть. Гарри попросил молодого оперативника выйти и закрыл за ним дверь. Затем налил Эдриану кофе и потребовал, чтобы тот немедленно выпил его. Британец сделал пару глотков и взял со стола плитку «Тоблерона».

— Теперь ты в сознании? — спросил Паппас.

— Да, более или менее. Не обращай внимания на мои внеклассные занятия. Я всегда вел операции в таком стиле.

— Не стоит извинений, — ответил Гарри.

— Отлично, поскольку это не извинения. В чем, собственно, дело? Ты сорвал банк, работая с нашим иранским другом? Надеюсь на это.

— У меня много стоящей информации. Столько, что возникает вопрос к тебе. Ты можешь связаться с Камалем Атваном по защищенной линии?

— Конечно, без проблем. Что нужно?

— Для начала узнай, поставлял ли он оборудование в Мешхед. Откуда будем звонить? Воспользуемся аппаратурой в посольстве? Я бы хотел использовать SCIF[26] или что-нибудь не менее надежное. Это серьезно.

— Уверен, правительство ее величества позволит нам сделать это. Но в посольство идти не обязательно.

— Почему?

— Потому, что Атван здесь, в Ашхабаде. Он попросил разрешения отправиться вместе с нами, на случай если он понадобится. Туркменистан, так сказать, в сфере его интересов. У него здесь есть поместье. И множество связей в правительстве, не хуже, чем у Эдгара Бергена.[27] Надеюсь, ты не против.

— О боже! Ты с ума сошел?

— Возможно, Гарри. Но сейчас уже ничего не изменишь. Кроме того, пока что все работает идеально. Так что, если можешь, успокойся. Посмотрим, смогу ли я позвать сюда братца Атвана, поскольку сейчас он, скорее всего, пихает стодолларовые купюры в карман самому баши.


Друзья отправились в поместье Атвана, оказавшееся буквально по соседству с президентским дворцом. Паппас счел эту альтернативу наиболее безопасной из возможных, точнее говоря, наименее небезопасной из имеющихся. Этот дом был обставлен с чуть меньшей роскошью, чем тот, что в Мейфэре. На полу лежали дорогие ковры, на стенах — редкие картины, иные из которых показались Гарри подозрительно похожими на акварели Дега. Британская прислуга в доме. Дворецкий, горничные, повар. Похоже, они жили здесь постоянно, поддерживая идеальный порядок. Еда, вина и все прочее, всегда готовые к появлению хозяина, вне зависимости от того, сколь часто он приезжал сюда. «Интересно, сколько у Атвана таких хорошо оборудованных убежищ по всему миру?» — подумал Гарри.

— Как всегда, очень рад видеть вас, мистер Феллоуз, — приветствовал его Атван, трижды целуя в щеки по арабскому обычаю. — Надеюсь, вас не слишком обидело, что я позволил себе вольность присоединиться к вам в этой поездке. Сами понимаете, я тоже люблю приключения.

— Очень рад вас видеть, Камаль-бей. Обычно я предпочитаю путешествовать более анонимно, но в нынешних обстоятельствах это серьезно упрощает дело. Мне нужна ваша помощь, и срочно.

— Чудесно. Какое несказанное удовольствие — иметь возможность помочь тому, кто действительно нуждается в этом.

— Мы можем поговорить наедине? Уверен, вы вполне доверяете вашим людям, но в такой стране, как эта, у всякой стены найдутся уши.

— Конечно же. У меня есть специальная комната для деловых переговоров. Когда я здесь, ее проверяют ежедневно. На этот случай я беру с собой из Лондона одного из моих специалистов. Он закончил осмотр комнаты пару часов назад.

Хозяин провел Паппаса через библиотеку, в которой, похоже, книг было не меньше, чем в доме Атвана в Лондоне. В конце коридора, за дверью, оказалась комната без окон, в которой стояли несколько компьютеров, терминал «блумберг» и телевизор с плоским экраном, по которому шла программа «Фэшн ТВ». Модели, ослепительной красоты девушки из России, Беларуси и господь знает откуда еще, вышагивали по подиуму, стуча высокими каблуками так, что их крошечные бюсты колыхались, будто коктейли в шейкере.

— Мой любимый канал, — сказал Атван, выключая телевизор. — Если какая-то женщина мне особенно понравится, я делаю заказ. Сами понимаете, есть друг в модельном агентстве. Большинство этих девушек доступны, стоит лишь заплатить нужную цену. На первый взгляд этого не скажешь, но так оно и есть. Они словно экзотические птицы в клетках. Павлины, которых выпускают прогуляться. Если я нахожу подходящую девушку и она согласна, то я отправляю ее в качестве особого подарка другу. Или его, если это уместнее. Мальчики, кстати, дешевле. Я отсылаю их за границу, так сказать, перевязав бантиком. Это куда лучше, чем обычные подарки. Нечто личное.

— Меня это не касается. Бизнес есть бизнес, — сказал Гарри, садясь в одно из черных кожаных кресел.

— Рад слышать это, дорогой друг. Очень правильный, просвещенный подход. Есть только бизнес, и можем ли мы позволить себе, чтобы какие-то суждения мешали ему? Итак, дорогой друг, чем я могу помочь? К вашим услугам.

Гарри огляделся. Дверь закрыта плотно. Кроме них, внутри никого нет. Только он, Эдриан и Атван. Гарри терпеть не мог делиться секретами с теми, кому он не доверял полностью, но выхода нет.

— У иранцев есть секретная ядерная лаборатория в Мешхеде. По крайней мере, до сегодняшнего дня мне не было известно о ней. Официальное название — исследовательский центр «Ардебиль». Вы слышали о таком?

Атван на мгновение задумался.

— Нет. Мы отправляли оборудование в Джамаран, Исфахан, Парчин, Натанз и Шираз. В Мешхед — никогда.

— Про эти места мы тоже знаем. Но Мешхед оказался в новинку и для вас?

— Если не возражаете, я проверю. Я взял на себя смелость принести с собой мои документы по этому вопросу. Благо это было несложно.

Ливанец достал из кармана флеш-карту с выгравированной на ней монограммой и вставил в USB-порт одного из компьютеров. Щелкнул мышкой, и через пару секунд на экране появился список файлов деловой документации.

— Неплохо, — сказал Паппас. — Обычно у миллиардеров, занимающихся торговлей оружием, для этого есть наемный работник.

— Я не могу себе этого позволить, дорогой. Единственная истинная ценность — те секреты, которыми владею я один. И я никому не стану доверять их.

Глядя на экран, Атван искал записи об исследовательском центре «Ардебиль» среди названий десятков иранских фирм, которым его подставные предприятия годами продавали оборудование. Первый поиск по названию ничего не дал. Затем Атван проверил, не было ли каких-нибудь заказов из Мешхеда, но опять безрезультатно.

— И чем, вы говорите, занимаются в Мешхеде? — спросил он.

— Я еще не сказал этого, — ответил Гарри. — Насколько я понимаю, разработки там ведутся параллельно тем, которые выполняют в «Тохид». Так что это должны быть базовые исследования по военной программе. Например, по детонатору, излучателю нейтронов. Возможно, по отработке временного процесса детонации. Миниатюризация ядра из делящегося материала. Но главное — это нейтронный излучатель, взрыватель.

— Что ж, давайте проверим и это, — сказал Атван, открывая с флеш-карты другой документ — перечень поставляемой продукции. Нашел поддиректорию по генераторам нейтронов и необходимому для испытаний и моделирования оборудованию. В числе клиентов значилась «Тохид», с этим все было ясно. Также присутствовали многочисленные отчеты о доставке товара по разным каналам в течение многих лет. Но ни малейшего упоминания о компании с названием «Ардебиль» или Мешхеда в качестве пункта назначения.

— Вот так так! — сказал Атван. — Похоже, нас обошли. Интересно, кто же ухитрился продать им такое оборудование, причем так, что это не попало в поле моего зрения. Это беспокоит меня куда больше, чем вы могли бы предположить.

— Неожиданности случаются, — ответил Эдриан. — Даже у тебя.

Атван проигнорировал добродушную шутку своего британского друга, лицо которого все еще было немного раскрасневшимся и легкомысленным от предыдущих дел. Такое впечатление, что араб физически ощущал запах секса, исходящий от него, и не одобрял этого. В этом плане Атван показался Гарри человеком необычным. Он с легкостью использовал чужие пороки, чтобы добиться своих целей, но сам отнюдь не был распущенным. В этом его сила — использовать других, не позволяя использовать себя.

— Эдриан, не мог бы ты принести нам чего-нибудь попить? Чаю, наверное. Себе можешь и виски, если хочешь. Я бы выпил чашку чая. Захвати какого-нибудь сладкого печенья, пожалуйста. А вы, мистер Феллоуз?

Гарри сказал, что тоже не откажется от чая с печеньем. Эдриан отлично понимал, что его просто выпроваживают под благовидным предлогом, но, похоже, это не особо беспокоило его. Он получал от хозяина много, поэтому делал то, что говорят.


— Похоже, сбывается худший из наших кошмаров? — спросил Гарри ливанца, когда они остались наедине. — С одной стороны, мы так усиленно водили иранцев за нос, что они что-то заподозрили. Но есть и другая сторона, о которой нам почти ничего не известно. Там готова альтернативная схема. Как только иранцы окончательно разочаруются в Программе А, они переключатся на Программу Б. И поимеют нас, простите за выражение.

— В этом-то и проблема, дорогой мой мистер Феллоуз, именно в этом. Но все решаемо. Мы найдем средства. По крайней мере, у меня они точно есть. Вопрос лишь в том, как применить их.

Гарри потер лоб, будто это могло помочь ему выстроить план действий. Что надо использовать? Насколько быстро необходимо сделать следующий ход? Сработает ли выстроенная Атваном комбинация достаточно скоро для того, чтобы фрагменты головоломки сложились нужным образом? В течение двух минут его мнение кардинально изменилось — от желания уйти от Атвана до понимания, что он нуждается в его совете и помощи.

— Позвольте мне задать вам несколько вопросов, Камаль. Не возражаете, если я буду так обращаться к вам? Обещаю, что не буду пытаться лезть в ваш карман или заказывать на Рождество одну из ваших девушек-моделей.

— Как пожелаете, дорогой друг. Жаль, что вы не хотите принять от меня подарок-другой, но я вполне понимаю вас.

— Итак, начнем сначала. Насколько быстро вы сможете внедриться в цепочку поставщиков, обеспечивающих оборудованием Мешхед, так, чтобы в достатке снабдить их вашими штуковинами и все тамошнее оборудование стало столь же ненадежным, как и остальное, с которым работают иранцы?

— Боюсь, на это уйдут месяцы, если такое вообще получится. Иранцы не идиоты, как и те, кто их снабжает. Они создают сложные посреднические схемы, чтобы избежать именно тех уловок, которые используем мы. Оборудование сопровождают в пути. На всех складах круглосуточная охрана. Они не нанимают незнакомцев, а тех, кого все-таки взяли, постоянно проверяют на лояльность. На организацию моей торговой сети ушла большая часть последних тридцати лет моей жизни. По сути, сейчас я использую каналы, которые создал, когда только пришел в этот бизнес. Конечно, я могу работать с правительствами разных стран. Но создавать фирмы и грузы из воздуха я не умею.

Паппас кивнул. Он ожидал именно такого ответа. В этом и была причина того, что ЦРУ прекратило попытки подобного саботажа. Это слишком сложно, требует много времени и огромных денег. А рухнуть может из-за какого-нибудь одного слабака ученого, который перепугается и всех выдаст. Разведка — искусство возможного, здесь пользуются тем, что под рукой. Но Гарри пришел не с пустыми руками. Неподалеку, на конспиративной квартире, спал человек, который может стать ключом к двери, перед которой Атван признал свое бессилие.

— Камаль, давайте поразмыслим об этом вместе. Представьте, что у вас появился доступ в лабораторию в Мешхеде. Вы сможете безопасно проникать туда и выбираться назад. Что бы вы попробовали сделать с генератором нейтронов или компьютерами для получения нужного нам результата?

— В смысле, как заложить мину под этот проект?

— Да, но не оставляя следа. Так, чтобы, когда иранцы переключатся на исследования в этой лаборатории, считая, что она чиста, они бы тоже потерпели неудачу. Но не догадывались об этом многие годы. Как вы думаете, такое возможно?

— О да. Дорогой мой, именно этим мы и занимаемся. Для того чтобы провернуть наше маленькое дельце, нам достаточно пары минут доступа к этому оборудованию.

— Подразумевается повреждение генератора нейтронов?

— О нет. Они просто сделают новый. Или купят его. Сами знаете, сейчас нефтяные компании широко используют их для сейсмической разведки. Нет, лучше всего воздействовать на компьютеры, используемые для моделирования процессов сжатия ядра и работы генератора нейтронов. Так моделируют взрыв бомбы, не проводя настоящих испытаний. Понимаете?

— И как, черт подери, вы это сделаете?

— У нас есть способы повредить коды компьютерных программ, компоненты процессора и микросхемы памяти. Мы проводим операцию на мозге, так сказать, не вскрывая черепа. Надо всего лишь оказаться поблизости. Но именно в таком доступе и состоит вся проблема. Итак, вы спрашиваете, стал бы я пытаться залететь в Мешхед, как заразная муха, будь у меня крылышки? Безусловно, но у меня их нет.

— Возможно, это смогу сделать я, — сказал Паппас. — Или кое-кому эти крылышки приделать.


Они говорили до вечера. Чай с печеньем сменил виски, и, к удивлению Гарри, Атван тоже выпил.

Гарри рассказал ему о Кариме Молави, стараясь не сболтнуть лишнего, но ливанец, казалось, сам обо всем догадался.

«Сработает», — сказал он. У его людей есть специальный прибор, который используют, когда существует возможность подобраться к компьютеру, но проникнуть в него нельзя. Электромагнитные импульсы воздействуют на схемы компьютера. Для работы прибора требуется много энергии, но это можно устроить. Атван не привез оборудование с собой, оно в Лондоне, но это решаемо. Он отправил в Лондон закодированное электронное письмо с указанием собрать необходимые компоненты и выслать их в Ашхабад этим же вечером на одном из неприметных самолетов, зарегистрированных на «Газпорт лимитед».

Гарри поинтересовался, можно ли провести эту диверсию на расстоянии, чтобы Карим не рисковал собой, вставляя в компьютер флеш-карту или пытаясь копировать системные файлы.

— Как пожелаете, — ответил Атван. — Нужно, чтобы кто-то просто оказался на территории лаборатории и пронес туда наше устройство. Это куда лучше, чем переписывать коды. И вашему парню ничего не потребуется вставлять. Единственное, что от него нужно, — снова оказаться в Иране. Как вы считаете, он пойдет на это?

Гарри нахмурился. Думать об этом ему совсем не хотелось.

— Да, если я попрошу. Но это моя проблема. Он сделает то, что я скажу.

Пока техники в Лондоне занимались порученным делом, появилась возможность немного отдохнуть. Паппас разработал план операции. Сложной, рискованной, но возможной. Он сидел, потихоньку попивая скотч. Работы еще много, а времени — не очень. Пока Атван связывался с Лондоном, устраивая доставку оборудования своими самолетами, Гарри поговорил с Эдрианом. Предстояло сделать еще очень много, и Атван это понимал.

— Чтобы отправить вашего иранского парня обратно, потребуется помощь, — сказал ливанец.

— У Эдриана есть команда. Ребята широких дарований, — ответил Гарри, глянув на Эдриана, и тот вздрогнул.

Внезапно Паппасу стало очень жаль его. Он, как наркоман, не контролирует себя.

— Они отлично проводят акции. Лучше большинства тех, с которыми мне приходилось иметь дело, — продолжил Гарри. — Кроме того, парень доверяет им. Один раз они вытащили его из Ирана, смогут сделать это и во второй раз.

— Мне кажется, команде Эдриана потребуется поддержка с территории Туркмении. Мешхед поблизости от ее границы. Очень хотел бы помочь вам, — ответил Атван.

— С использованием ваших людей или людей баши? Я бы не хотел расширять круг осведомленных больше, чем мы уже это сделали.

— В данных обстоятельствах, дорогой мой, все они — мои люди. Границы государств — дело временное, личная преданность — постоянное.

— Чем вы можете помочь?

— Чтобы попасть в Мешхед, следует пересечь границу у Серахса, в восточной части этой, к счастью, малонаселенной страны. У меня есть друзья, которые могут организовать доставку.

— И переход границы?

— Ну, пограничники тоже люди. Граница проницаема, и охраняют ее люди вполне проницаемые. В этом я специалист, поверьте.

— Мне нужно любое возможное содействие, мистер Атван. Я некоторое время, что называется, без руля и без ветрил. Когда завтра утром мы будем мыть руки перед операцией, вы будете вместе с нами и мы соберем все воедино.

Атван откинулся в кресле, но в его жесте не было излишней самоуверенности. Похоже, что-то беспокоило его, но Гарри никак не мог понять, что именно. Обычно этот человек уверенно чувствовал себя практически в любой ситуации, но сейчас что-то явно выводило его из равновесия. Изрядно глотнув виски, Атван заговорил.

— Ваш иранский друг, этот молодой ученый… вы хотите снова вывезти его из страны?

— Да, именно так, — ответил Паппас. — Это одно из условий.

Атван оценивающе посмотрел на него, обдумывая следующий вопрос.

— Но ведь это будет чрезвычайно сложно сделать. Отправить его обратно будет нелегко, но это выполнимо. Обеспечить ему доступ в Мешхед тоже будет непросто, но и это возможно. Тем не менее, друг мой, можно быть уверенным, что на каком-то этапе иранцы все-таки поднимут тревогу. Пропал физик-ядерщик. Иностранные шпионы разгуливают по стране, проводя тайные операции. Извините, но рано или поздно этому придет конец.

— Пока там толком не знают о пропаже доктора Молави. Там думают, что он заболел и ушел с работы домой. Выходные еще не кончились. К тому времени, когда его примутся искать, будет поздно. Он сделает свое черное дело в Мешхеде и будет вне досягаемости.

— Но ведь он на подозрении у иранских следователей. Вы сами говорили: его вызывали для беседы. О нем знают.

Гарри заинтересованно поглядел на Атвана. Он был уверен, что ничего не рассказывал о допросе. Он сам узнал об этом лишь сегодня утром, разговаривая с Молави. Атван догадался, что его подозревают, и сбавил обороты.

— Не обращайте внимания. Я лишь хочу сказать, что было бы более разумно планировать акцию, исходя из того, что его могут поймать. Тогда, если это произойдет, операция не провалится полностью.

— Нет, — неожиданно резко, даже для себя самого, ответил Гарри. — Мне очень не нравится сама идея посылать мальчика назад. И мы сделаем все возможное, чтобы вытащить его обратно живым. Он не расходный материал. Он вверил нам свою жизнь. Он вверил свою жизнь мне. И я не намерен бросать его. Я чувствую… чувствую личную ответственность за него и не отступлюсь от этого.

— Понимаю, — сказал Атван.

На некоторое время воцарилось молчание. Время шло, и пора было начинать работу с Джеки, Джереми и остальными членами команды. Следовало поставить им задачи в завтрашней операции.

Паппас встал, собираясь уходить, и тут Атван взял его за руку, а затем обнял за плечи. Это было непросто сделать с таким крупным человеком, как Гарри, особенно Атвану, невысокому и худощавому, но он заключил его в свои объятия.

— Огромное удовольствие работать с вами, мистер Паппас, — сказал ливанец, впервые назвав Гарри его настоящим именем. — Искренне сочувствую вам, что ваш сын погиб в Ираке.


Когда Гарри поздно вечером вернулся в поместье, где находились члены команды, он попросил Джереми позвонить в комнату, где остановилась Джеки. Ему надо было поговорить с ней, но он не хотел стучаться в дверь, опасаясь увидеть внутри Эдриана, оседлавшего свою богиню-воительницу прямо на старинном туркменском ковре. Джереми доложил, что Джеки еще не спит и она одна.

Паппас тихо постучал в дверь. Джеки беспокоила его. Она главная в команде. В ее руках жизни трех человек, и сейчас все будет зависеть от трезвости ее суждений и надежности в операции. Выдержит ли она такой груз ответственности? Гарри не знал этого. Но ее игры с Эдрианом нервировали его. Непонятно, зачем она это делает. Паппас постучал в дверь еще раз.

Джеки открыла ему, смиренно склонив голову, обмотанную черным платком так, что не было видно не только волос, но и большей части лица. Скромно отвернулась.

— Ха! — вскрикнула она, внезапно отбрасывая платок. — Одурачила?

— Нисколько, — ответил Гарри. — Можно войти? Надо поговорить.

— Конечно, я еще не сплю, — ответила она, открывая дверь. — Добро пожаловать.

Кроме платка, который теперь валялся на полу, на ней были обтягивающие джинсы и черная водолазка, а на ногах — пушистые розовые тапочки.

— Нервничаешь перед завтрашним днем?

— Нет. Я специальные лекарства принимаю. Просматривала сейчас план операции, — сказала она, кивая на кипу бумаг, разбросанных по постели, в изголовье которой горел ночник.

Она стояла на месте, не зная, сесть ли ей, и не понимая, зачем Гарри пришел сюда. Пыталась заглянуть в его мысли, точно так же, как он пытался разгадать ее. А может, это еще один одинокий, изголодавшийся мужчина, которому некому положить голову на плечо и некуда воткнуть то, что у него между ног?

Джеки запрокинула голову, поддразнивая его. Несмотря на слабый свет, было видно, что ее щеки зарделись. Она направилась к кровати, будто это было самое подходящее место для беседы. Но в то же мгновение Гарри двинулся к стоящему в дальнем углу комнаты дивану и сел. Она пошла следом за ним и примостилась рядом.

Обстановка в комнате воочию олицетворяла двойственность этой женщины, мягкой и жесткой одновременно. Автоматическая винтовка у изголовья кровати, блестящая от масла на стволе и магазине. Джеки разбирала и чистила ее после возвращения из Ирана. В дальнем углу комнаты — тренировочный костюм, кучкой валяющийся на полу. Она сходила в тренажерный зал и позанималась там вместе с парнями. Наряд мусульманки-паломницы, заранее приготовленный к завтрашней операции. На прикроватном столике — открытая книга, которую она, видимо, читала. «Белые зубы» Зэди Смит.[28]

Гарри не знал, с чего начать, но она заговорила сама, облегчив ему задачу.

— Вы беспокоитесь насчет меня и Эдриана? По глазам вижу. Ни туда ни сюда.

— Ну да. Правильно поняла, — ответил Гарри.

— Вас беспокоит, не испортит ли операцию то, что начальник имеет командира группы.

— Я бы выразился мягче, но это именно то, что меня беспокоит.

— Что ж, не стоит. Все под контролем. Я не рехнувшаяся от любви девица. И не подстилка. Как и большинство современных женщин. Все женщины теперь занимаются сексом, не слишком задумываясь об этом.

Паппас внимательно посмотрел на нее. Она сидела на диване на корточках, едва касаясь его поверхности ягодицами. Впечатляющее зрелище, но не особо успокаивающее. Гарри покачал головой. Он был озадачен.

— Не понимаю тебя. Мне ясно, почему Эдриан спит с тобой, но зачем тебе это — не понимаю.

— Секс — власть, мистер Феллоуз, а я люблю власть.

— Можешь называть меня Гарри.

— Хорошо, Гарри. Признаюсь вам по секрету. Только между нами, — сказала она, подмигивая.

— По секрету? — спросил Паппас, понимая, что она куда-то втягивает его, но не имея сил отказаться.

— Я просто кончаю от этого, от ощущения власти над мужчинами. Такими, которые сами хотят, чтобы над ними властвовали. И знаете ли, Гарри, многие женщины таковы.

— Но жизнь не ограничивается спальней, Джеки. И завтра в твоих руках будут жизни других людей. Поэтому мне надо понять, могу ли я доверять тебе.

Джеки умолкла и облизнула губы, как кошка, хотя они и так блестели. Она не пыталась выглядеть сексуально, это получалось само собой.

— У вас когда-нибудь были романы на стороне, Гарри?

— Не твое дело.

— Вот уж нет. Вы интересуетесь моей личной жизнью, почему бы мне не поинтересоваться вашей?

«Логично», — подумал Гарри.

— Да, — ответил он. — Несколько, если быть честным. Я этим не горжусь, но факт остается фактом.

— И что вы искали в этих связях?

— Секса.

— Вот именно. Стали ли вы из-за этого плохим разведчиком? Это повлияло на ваши профессиональные качества?

— Нет. Этого я никогда не допускал. Всегда заканчивал роман прежде, чем это начинало мешать.

— Вот именно. Хорошо, Гарри. Последний вопрос. Вы думаете, что я глупее вас? В том смысле, что я в состоянии настолько увлечься сексом с мужчиной среднего возраста, мужчиной, который принимает таблетки, чтобы у него была эрекция, и этим подставить под удар свою миссию? Неужели вы считаете, что я позволю всему этому нарушить мою способность защитить Хакима и Марвана, которые мне как братья? Или мое желание вернуть назад этого иранского парнишку в целости и сохранности?

Паппас промолчал.

— Так что? Если вы так думаете, то дайте пинка по моей хорошенькой розовой заднице прямо сейчас. В противном случае позвольте мне заниматься своим делом.

Гарри оценивающе посмотрел на нее. Сущий хищник, припавший к земле перед прыжком. Щеки, раскрасневшиеся от гнева и напряжения силы воли, все мышцы в тонусе. Сложно представить себе человека, лучше ее готового отправиться на смертельно опасную операцию и вернуться оттуда живым.

Он встал с дивана, подавив в себе желание дружески обнять ее. Покачал головой.

— Хорошо, я верю тебе, — сказал он. — Делай свое дело. Приведи всех назад. Давай.

Глава 31

Ашхабад, Туркменистан

Яркое солнце взошло над вершинами Копетдага, и каждая струйка воды засверкала под его лучами. Эдриан Уинклер встал засветло, чтобы возглавить планирование предстоящей операции. Он сидел за компьютером, проглядывая карты местности и читая входящие сообщения. Похоже, он окончательно отошел от вчерашних излишеств и занялся работой, приличествующей офицеру-разведчику.

После часового обсуждения деталей операции группа вторжения составила окончательный план действий. Они полетят на вертолете в восточном направлении и высадятся поблизости от пограничного кордона в Серахсе. Агенты Атвана отправились туда, чтобы договориться с нужными людьми и заплатить им. Прибыл офицер Министерства внутренних дел Туркменистана, джентльмен, длительное время находящийся на содержании у Атвана. Вместе со специалистом они принялись изготавливать визы для въезда в Иран и регистрационные карточки Министерства по делам иммиграции. Молави паспорт не понадобится, его спрячут в машине, в которой будут ехать остальные.

Легенду для путешествия придумал Эдриан. Мешхед — священный город, так что группа въедет под видом паломников. Марван и Хаким — мусульмане, хорошо говорящие по-арабски и немного на фарси, так что они ничем не будут выделяться на общем фоне прибывающих в святое место. Джеки будет играть роль молчаливой и покорной жены в чадре, неприкасаемой для любого правоверного. Для большей правдоподобности Джеки выкрасила волосы и брови в угольно-черный цвет. Когда она оделась в подобающий костюм, превратившись в нечто бесформенное и незаметное, Эдриан пришел в восхищение.

— Идеальное прикрытие, — с легкой усмешкой сказал он.

Где в Мешхеде находится исследовательский центр «Ардебиль», они не знали, но ночью пришла информация с Воксхолл-кросс. Оказывается, все эти годы центр был на виду, в паре километров на север от Мешхеда, у небольшого городка Тус. Следом из Секретной разведывательной службы прислали массу самой разной информации. Спутниковые снимки, карты прилегающих районов, координаты GPS и даже список окрестных отелей.

Теперь надо было подобрать подходящую машину. Глава команды, отправленной в Серахс Атваном, нашел старенький мини-вэн «мицубиси», который из года в год ездил через границу, доставляя в Иран паломников и вывозя контрабандой ковры и драгоценные металлы. Для этого у водителя под задним сиденьем был оборудован потайной отсек, в котором ему доводилось провозить и людей. Именно там предстояло спрятать Карима Молави.

Им передали по электронной почте фотографию мини-вэна. Грязный, пыльный, приборная доска и лобовое стекло увешаны всякими безделушками в исламском стиле, капот и колесные колпаки украшены золотым орнаментом, так что получается сущий цирк на колесах. Водитель, вполне продажный и посему вполне надежный человек, с которым люди Атвана вели дела не первый год, согласился переправить через границу троих «паломников» и одного «зайца», а потом доставить их в Мешхед, в трех часах дороги от границы. Там он будет ждать их, а потом, когда дело будет сделано, перевезет обратно. Добраться до места — самое простое, это понимали все. Но сутью операции будет встреча Карима Молави с Резой, его другом.

* * *

Иранский ученый встал позже всех. Его глаза посветлели, на лице не осталось и следа от напряжения вчерашнего дня. Кожа стала цвета меда в стеклянной банке. На завтрак он попросил бутербродов с мясом и сыром на ржаном хлебе, как в юности, когда он учился в Гейдельберге. Эта простая немецкая пища олицетворяла для него вкус свободы.

Паппас пришел к нему, когда тот позавтракал. От разговора с Каримом зависел успех всей операции.

— Мне нужна твоя помощь, — сказал он.

— Конечно, сэр, я же обещал вам вчера, что помогу.

— Да, помню, но это было вчера. Все усложнилось. У меня есть план чрезвычайной важности, касающийся не только меня и тебя, но и, возможно, всего мира. И если ты откажешься, я пойму.

— Как бы то ни было, я готов, — ответил Молави.

«Не моргнув глазом, — подумал Гарри. — Храбрец, но ведь он не знает, что поставлено на карту». Времени на то, чтобы подсластить пилюлю, у Паппаса не было.

— Это опасно, и для этого тебе придется вернуться в Иран.

Карим отвел взгляд. Это было единственное, чего он не хотел делать ни при каких обстоятельствах. Потом снова посмотрел на Гарри.

— Если я вернусь, меня убьют. Теперь я, как вы сказали, «враг народа». Я очень рад тому, что выбрался оттуда. Вы просите очень многого.

— Знаю. Не стал бы просить, не будь это столь важно. Важнее всего.

— Это касается Мешхеда?

— Ты с легкостью разгадываешь мои загадки. Да, правильно, Мешхед. Надо провести операцию по саботажу находящегося там оборудования, чтобы не осталось исправных приборов.

Карим продолжал смотреть на Паппаса, молодой и невинный.

— Что же мне делать? Я в сомнении. Как правильно поступить?

Теперь отвел взгляд Гарри. Это был худший вопрос из всех, которые мог задать иранец. И самый тяжелый. Но Гарри знал, что делать. Годы работы в разведке подсказали ему правильный ответ на вопрос, единственный рычаг, на который следовало нажать, чтобы добиться желаемого. У Гарри начало жечь в желудке и заболело сердце от одной мысли об этом. Просто выполнять свою работу — еще не все. Тебе приходится вести за собой других. Заставлять их делать вещи, которые, как ты чувствуешь и умом, и сердцем, делать не следует. Ужасно, что он прекрасно понимает, как именно надо манипулировать этим мальчишкой.

— Что бы сказал на это твой отец? — тихо спросил Гарри. — Подумай об этом и решай.

От его слов Карим вздрогнул, склонил голову и закрыл лицо руками. Когда он снова поглядел на Паппаса, в его глазах стояли слезы, которые он поспешно вытер.

— Отец сказал бы, что надо вернуться и исполнить свой долг. Он был отважным человеком. Во всем.

Паппас прикусил губу. Вот и все. Сейчас он сделает так, что этот мальчик пойдет по бревну с завязанными глазами.

— Твой отец мог бы гордиться тобой, — дрожащим голосом сказал он. — Мог бы сказать, что ты достоин быть его сыном.


Гарри извинился и отлучился в туалет. Закрыв дверь, он присел и ждал, пока утихнет дрожь в руках. Снова, снова он сделал это. Самое худшее, то, за что нет прощения, а он опять это сделал. Говорят, что самые страшные ошибки в жизни мы совершаем с широко открытыми глазами, прекрасно видя, как мы поступаем, и все равно не останавливаясь. Но даже если это такая ошибка, у него не было выбора.


— Как же мы сделаем это? — спросил Карим.

Его взгляд стал пронзительным, то ли от страха, то ли в предвкушении больших приключений.

— Мы сумеем привезти тебя обратно. Это самое легкое. Все уже спланировано. Но на твою долю выпадает нелегкая задача. Если мы доставим тебя в Мешхед, как ты думаешь, ты сможешь обратиться к своему другу Резе и войти на территорию центра, туда, где ты когда-то работал?

Карим на мгновение задумался. Он не хотел ответить слишком быстро и самоуверенно, а потом не справиться с заданием.

— Думаю, да. У меня с собой все пропуска, в том числе и тот, по которому я проходил в здание, когда был в Мешхеде. Я взял все. Охранники должны помнить меня в лицо, а Реза встретит меня на входе.

— Реза не сочтет странным то, что ты приехал в Мешхед и решил побывать в лаборатории?

Карим пожал плечами.

— Иранцы считают странным и все, и ничего. Вот если бы я оказался в Мешхеде и не зашел к нему, это бы сильно удивило его. Что мне надо сделать, когда я проникну туда?

— Ничего. Просто пронесешь на территорию в кармане вот это, — сказал Гарри, давая Кариму в руки коробку размером с ладонь.

— Что это? — спросил иранец.

Гарри понимал, что Кариму лучше бы и не знать, что это такое, но он устал лгать.

— Это прибор, влияющий на работу компьютера. Он создает мощные электромагнитные импульсы, которые выводят из строя некоторые микросхемы. Принцип тот же, что у шокера. Очень точно настроенная штука. Когда твой друг Реза будет включать компьютер, тебе надо быть поблизости. Положи пиджак так, чтобы он был рядом с системным блоком. Это самое сложное. Тебе придется находиться там где-то час, пока устройство не сделает свое дело. Источник питания будет снаружи. Как думаешь, у тебя получится?

— Наверное. Реза тщеславен. Он захочет похвастаться тем, чем сейчас занимается. Если я подколю его, сказав, что всю важную работу делаем мы в «Тохид», он постарается произвести на меня впечатление. Это слабость всех ученых, сэр. Мы всегда пытаемся блеснуть умом перед коллегами.

* * *

У Карима в «палм пайлоте» был записан номер телефона Резы, и они начали обсуждать, когда следует позвонить ему, чтобы предупредить о визите. Гарри считал это излишним риском, но Джереми, сотрудник резидентуры Секретной разведывательной службы в Ашхабаде, объяснил, что можно обмануть ретранслятор мобильной сети и все будет выглядеть так, будто звонок сделан с территории Ирана. Они пришли к выводу, что лучше позвонить. Нет никакого смысла устраивать операцию по заброске Карима в Иран, рискуя его и своими жизнями, а потом выяснить, что нужного человека просто нет на месте.

Карим сидел вместе с Гарри и Эдрианом в комнате, оборудованной в качестве оперативного центра. Атван не показывался на глаза молодому ученому. На этом настоял Паппас. Он считал, что иранец может испугаться, увидев перед собой консервативного араба-миллиардера и подумав, что это угроза секретности операции. Техники настроили необходимую для переадресации аппаратуру, и Карим набрал номер со своего мобильного с карточкой иранского оператора связи. Раздался гудок, второй, третий. После десятого включился автоответчик. Голос произнес на фарси, а потом и на английском, чтобы абонент оставил сообщение после сигнала.

Гарри покачал головой. Никаких сообщений.

— Подожди минут пять и набери снова. Может, он просто отошел куда-нибудь.

Через пять минут Карим перезвонил, и снова безрезультатно. В комнате повисла гробовая тишина.

— Ждем полчаса, — сказал Паппас.

Они попытались отвлечься, разглядывая карту Мешхеда и прикидывая, где можно остановиться, если придется ночевать в городе. Карим сжимал телефон в руке. Гарри глянул на часы и кивнул. Последняя попытка.

После третьего гудка Реза ответил. По номеру он сразу понял, что звонит Карим, и очень обрадовался, услышав голос старого друга. Даже через крохотный динамик телефона были слышны его восторженные возгласы. Карим сказал, что приезжает, чтобы повидаться с родственниками, двоюродным братом и его семьей, у которых он жил, когда работал в исследовательском центре «Ардебиль». Будет в Мешхеде завтра. Можно ли им встретиться на работе, в лаборатории?

— Раст миги? — переспросил Реза.

«Ты серьезно?»

— Да, — ответил Карим. — Я в пути. Приеду завтра днем.

Они договорились увидеться в «Ардебиле» в два часа дня.

— Ман хастам! — ответил Реза. «Буду на месте». — В Мешхеде так скучно. Старые друзья разъехались. Только паспорт не забудь. Я предупрежу охрану.


Вечером Эдриан обсудил детали операции с группой. «Отправляемся завтра на рассвете», — сказал он. Хаким будет находиться поблизости от лаборатории и установит внешний источник питания, который обеспечит энергией «шокер». Блок должен быть не дальше полукилометра от прибора, но, судя по данным спутниковой съемки, сделать это будет несложно. Внешний периметр охраны всего в трехстах метрах от лаборатории. Далее они принялись решать, как им быть с Каримом и, что самое сложное, с его иранским другом Резой.


Когда дискуссия подходила к концу, к ним присоединился Гарри. Перед этим он в последний раз уточнил детали операции с Каримом, а теперь хотел лично посмотреть в глаза каждому члену команды. Каждому бойцу «Инкремента». Эдриан спросил Гарри, не желает ли он что-нибудь сказать.

— Не попадитесь, — пожелал им Гарри. — Это такая акция, где провал недопустим. То, что из вас выбьют иранцы, если поймают вас, позволит им устроить показательный суд такого масштаба, от которого может начаться война. Так что не попадитесь.

— Конкретнее, — сказал Эдриан.

Он старался не думать о такой возможности, и сейчас случилось так, что Гарри заставил его расстаться с грезами.

— Я имею в виду, что если вас силой оружия попытаются остановить серьезные люди, пробивайтесь с боем, никого не оставляя у них в руках. Либо вы выбираетесь в целости и сохранности, либо нет. Никто не должен попасть в плен, любой ценой. Поняли?

Воцарилось молчание. Эдриан отвернулся. У Хакима и Марвана на лицах не шевельнулся ни один мускул. Лишь взгляды стали пронзительными, как у ястребов, увидевших добычу и ничего, кроме нее, не замечающих.

Ответить пришлось Джеки. Гарри оказался прав насчет нее. Она была самой сильной из всех, а сейчас, с выкрашенными в черный цвет волосами и бровями, казалось, полностью сменила облик и стала другим человеком. Эдриан все так же смотрел в сторону.

— Не думаю, сэр, что возникнут проблемы. Мы знаем свое дело и вернемся. У нас это всегда получалось.

Глава 32

Мешхед, Иран

Полет на вертолете из Ашхабада занял почти час. Они проследовали на восток, вдоль шоссе, а затем свернули к югу, оказавшись над пустынными равнинами, истощенными десятилетиями интенсивного земледелия советских времен. Эдриан и Гарри отправились вместе с группой. У обоих были свои причины ждать возвращения «Инкремента» с задания. Друзья сидели в вертолете, пристегнувшись и надев большие полукруглые темные очки, чтобы защитить глаза от солнца и ветра. По дороге почти никто не разговаривал, все сконцентрировались на своих мыслях. Карим надел поверх черного костюма, в котором ему предстояло идти в лабораторию, рабочий комбинезон. Джеки, Хаким и Марван облачились в скромные одежды паломников, подходящие для Мешхеда. Оружие и прочее снаряжение упаковали в две большие сумки.

Мини-вэн «мицубиси» поджидал их в гараже в Серахсе, на туркменской территории. Водитель в круглой цветастой тюбетейке стоял рядом с машиной. У него была клочковатая борода и высокие скулы, типичные для степных жителей, принадлежащих к монголоидной расе. Люди Атвана достаточно заплатили ему, и сейчас он застыл в ожидании команды, как хорошо дрессированная собака. Хаким и Марван подошли к нему, намеренно косолапя и сутулясь, как люди, привыкшие к кочевой жизни. Закутанная в черное Джеки послушно семенила следом за ними. Все они были мастерами перевоплощения, умеющими прикинуться кем угодно.

Водитель немного знал арабский, Хаким — турецкий, а Марван — фарси, так что, говоря на смеси трех языков, все смогли понять друг друга. Карим Молави, исполняющий в этой операции роль спецгруза, подошел последним. Перед этим он поговорил с Гарри, в последний раз перед отправлением. На нем был мешковатый грязный комбинезон и мятая шляпа из хлопковой ткани. Водителю не стали объяснять, что это за загадочный пассажир, а сам он и не спросил. В такой одежде Карима вполне можно было принять за рабочего, желающего перебраться на Запад за лучшим заработком.

Шофер откинул заднее сиденье, показав потайной отсек, в котором Кариму предстояло провести три часа, дал молодому ученому бутылку с минералкой и свойски хлопнул его по плечу, давая понять, что пора занимать место. Молави пришлось сложиться практически в позу эмбриона, он оказался достаточно крупным для этого тайника, но, поворочавшись, нашел наименее неудобное положение, и водитель опустил сиденье, спрятав Карима.

Потом шофер изучил документы трех пассажиров, внимательно глядя на фотографии и печати. Визы он просмотрел дважды. Кивнув, подмигнул, будто давая понять, что оценивает хорошую работу. Улыбнулся беззубой улыбкой. За такого можно было не беспокоиться. При всей своей продажности он хранил верность Атвану именно потому, что тот платил больше всех.


Рыча мотором, «мицубиси» проехал через туркменскую часть Серахса и подъехал к границе, разделяющей этот древний город, основанный еще во времена Шелкового пути. На границе они простояли почти час. Пройти туркменский пост охраны было несложно, этому отребью весьма неплохо заплатили. Когда же они подъехали к иранскому посту, то водитель вышел из машины и отвел троих пассажиров на паспортный контроль, где им пришлось выстоять очередь из нескольких десятков других странников, пахнущих табаком и дорожной грязью. Сейчас не было праздников, подобных Рамадану или Махарраму, так что количество паломников было относительно небольшим, но это означало, что иранские пограничники имели возможность работать еще медленнее, чем обычно. Отдав им паспорта, водитель на ломаном фарси принялся объяснять, что это паломники, лакхнаусский шиит из Пакистана с женой и йеменский шиит, зайдистского толка. Иранский пограничник едва глянул на них. Мужчины выглядели грязными и не говорили ни слова, а женщины для него словно не существовало вовсе. Стукнув по документам печатью, он пропустил всех.

Затем шофер подошел к таможеннику. Он дал ему свои документы, как всегда, вложив внутрь купюру в десять долларов, но оказалось, что сегодня на посту работало два человека, и второй тоже хотел получить свою долю. Немного поворчав, водитель достал из бумажника требуемое, и вскоре «мицубиси» снова ехал по дороге.

Границу с Ираном группа пересекла по плану, около десяти утра. Миновав иранскую часть города, они оказались среди полей. Здесь было видно, что Иран — настоящее государство, в котором есть полиция, дорожные знаки и даже небольшой аэропорт на окраине Серахса, из которого два раза в неделю летал самолет в Тегеран. Затем пустыню сменила гористая местность в окрестностях Гонбадли и Моздурана. Мимо них со свистом проносились легковые автомобили, с легкостью обгоняя надсадно хрипящий старенький «мицубиси». Иранцы всегда спешат добраться до места назначения, даже здесь, на восточной окраине страны. Джеки сидела посередине заднего кресла, что-то напевая сама себе и, как она думала, скрючившемуся под сиденьем Кариму.


Мешхед оказался крупным городом посреди пустыни, куда большим, чем они ожидали, и вполне современным, с несколькими кольцевыми дорогами. В старинном центре находился знаменитый мавзолей имама Резы. Бурный рост города стал отражением противоречивой истории современного Ирана. Во время ирано-иракской войны его население почти удвоилось, поскольку он находился дальше всего от зоны боевых действий. Когда война закончилась, он таким и остался. Это оказался шумный, пропахший выхлопными газами город с оживленным движением на улицах. В этой суматохе пассажирам «мицубиси» было несложно затеряться, не попадаясь на глаза своим врагам.


Они поехали по восточной объездной дороге в северном направлении, пока не добрались до крупной дорожной развязки на площади Гхем. У водителя здесь была облюбована стоянка, автостанция, на которой работали эмигранты из Туркмении. Тут он обычно заправлялся и, если потребуется, ремонтировал машину. Заехав в гараж, он закрыл ворота так, чтобы «мицубиси» не было видно снаружи. Хаким и его мнимая жена вылезли со среднего сиденья мини-вэна. Шофер откинул его и извлек оттуда изрядно уставшего Карима, у которого так затекли ноги, что он едва стоял, пошатываясь.

Затем водитель ушел, предоставив их самим себе. Было начало второго. Через час Карим встречался со своим другом Резой, а в четыре группа должна была забрать его и везти обратно.

Джеки вручила Кариму прибор, который должен был избирательно выжечь микросхемы компьютера в центре «Ардебиль». Все это время устройство лежало у нее под бесформенным черным одеянием. Они повторили план операции. Войти на территорию лаборатории. Когда его друг будет загружать компьютер, Карим должен быть рядом и, если получится, оставаться там в течение часа. Желательно положить пиджак так, чтобы прибор касался корпуса системного блока.

Марван будет снаружи, за ограждением центра. В его грязном брезентовом рюкзаке будет лежать дистанционный блок питания для «шокера», работающий от аккумулятора. Хаким и Джеки снимут номер в отеле для паломников под видом супружеской пары. Он будет служить им опорной базой. Джеки дала ученому бумажку с адресом. Гостиница «Тус», улица Ширази. После того как они снимут номер, Хаким вернется в гараж, они с водителем поедут на окружную дорогу и остановятся в парке к югу от нее, неподалеку от центра «Ардебиль», где и будут ждать Карима.

— Сделай так, чтобы ты и Реза вышли вместе, — сказала Джеки. — Предложи ему пообедать. Тогда он подумает, что все в порядке вещей.

— Да, безусловно, — ответил Карим. Слова Джеки прозвучали как приказ. — А что будете делать вы?

Обычно в ответ на такие вопросы Джеки уверенно улыбалась, но на этот раз на ее лице промелькнуло странное выражение.

— Мы исчезнем. Когда вы закончите обедать, мы встретим тебя и повезем обратно.

Иранец кивнул. Эти дела не из его мира. Он вынужден играть странную роль, поскольку американец Гарри попросил его об этом, воззвав к самому святому — памяти об отце. Брошенный им когда-то камешек поднял волну, которая стала куда больше его самого, и теперь она несла его. Сняв комбинезон, он отдал его Хакиму. Черный костюм слегка помялся, но был чист. Попросив у Джеки зеркало, он тщательно причесался. Жаль, что с собой нет отцовских золотых запонок, на удачу.


Карим Молави снова превратился в добропорядочного иранца, ничем не выделяющегося из множества людей, заполняющих улицы города. Попробовал позвонить двоюродному брату, чтобы сказать, что он проездом в городе, но никто не взял трубку, и Карим оставил сообщение на автоответчике. Затем позвонил Резе, сказав, что он на подходе. Голос его был радостным. Он предложил пообедать после работы, посидеть, вспомнить прошлые деньки. Реза сказал, что у него наконец-то появилась подружка. Может, они встретятся с ней после обеда. Карима это обрадовало. Не исключено, что все получится куда проще, чем он думал. Все закончить и уехать навсегда, в новую жизнь.

Глава 33

Мешхед, Иран

Скорый поезд из Тегерана в Мешхед идет двенадцать часов. Одинокий путешественник купил билет в купе первого класса и сейчас, не раздеваясь, лежал на полке. Состав мчался по линии, проходящей среди гор северо-восточного Ирана. Рядом с пассажиром лежала переведенная на арабский книга Томаса Фридмана «Плоский мир» с пометками на полях. Мужчина спал урывками, время от времени просыпаясь, чтобы покурить опиума и снова погрузиться в странное состояние, которое не являлось сном в истинном смысле слова. У двери снаружи всю ночь дежурил охранник. Проводники испуганно проходили мимо, но еще больше они боялись человека, спящего в купе.

Аль-Маджнун, Безумец, ехал на встречу в Мешхеде. Надо было исправлять ошибки. Он позволил неприятностям накопиться, не устранил их сразу, и теперь ситуация стала столь опасной, что угрожала не только проекту, но и программе в целом. В этом вся сложность, когда нужно четко выполнить задачу без помощников. Впрочем, он всегда так работал. Иногда события развиваются так быстро, что перестаешь поспевать за ними. Тайна окутывает тебя столь плотно, что ты не можешь и пальцем пошевелить. Но сейчас нельзя допустить этого. Если он провалит дело сейчас, его не спасет даже окружающая его мощная аура страха.

Поезд прибыл в Мешхед рано утром. Аль-Маджнун вышел из вагона с портфелем «Туми», в котором лежали два мелкокалиберных автоматических пистолета разных марок. На нем был черный костюм, а под пиджаком — черный свитер из овечьей шерсти. Он также надел матерчатую кепку и темные очки, чтобы хоть как-то скрыть свое лицо, но в лучах утреннего солнца шрамы отливали красным и были отлично видны. Это лицо будто было собрано из плохо подходящих друг к другу частей, нарезанных и наложенных шпателем. Создавалось впечатление, что некоторые кусочки плоти норовят отстать от черепа, на который их приладили. Кожа была туго натянута после очередной пластической операции, в ходе которой хирургам мало с чем осталось работать.

Телохранитель сначала шагал сразу позади, но Аль-Маджнун взмахом руки отослал его. Он шел ссутулившись, неровной походкой, но это нельзя было назвать хромотой в прямом смысле слова. Он передвигался быстро, мелкими шагами, слегка наклонясь вперед и прижимая к бедру портфель. Покинув вокзал, он дошел до улицы Азади и поймал такси. Из машины он позвонил связному в Тегеране, а потом другому абоненту и, достав из кармана крохотную, размером с сигаретную пачку, записную книжку, внес туда адрес и положил ее обратно.

Сказал водителю, что ему нужно в отель «Иран», на улице Андарзгу, поблизости от мавзолея имама Резы. Там его поджидал помощник, который прибыл из Тегерана днем раньше. Телохранитель поехал следом за ним на другом такси.

* * *

Мехди Исфахани сидел за столиком в ресторане отеля и машинально поглаживал свою жесткую бородку. «Может, пора сбрить ее и ходить чисто выбритым, как позволяют себе более молодые и самоуверенные сотрудники “Этелаата”?» — подумал он. Официант принес яичницу-глазунью. Мехди закрыл глаза. Пожалуй, без бороды, усов и с другой стрижкой он вообще будет похож на Джорджа Клуни.

В окно виднелся зеленый купол мечети Гохар-Шад на окраине старого города. Аль-Маджнун позвонил ему позавчера и велел вылететь в Мешхед.

— Час пробил, — сказал тогда Аль-Маджнун.

Великая тайна созрела и готова к тому, чтобы выйти на свет. Следователь должен был снять номер в отеле «Иран» и ожидать его на следующее утро за завтраком. Взять с собой оружие и не рассказывать никому в «Этелаат» о своей поездке.

Следователь сам купил билет на самолет и забронировал место в отеле, но все это ему не нравилось. Он боялся Аль-Маджнуна, хотя и выполнял все приказы ливанца с того момента, как несколько месяцев назад они обнаружили первые признаки чужого проникновения в самые страшные тайны проекта. По настоянию Аль-Маджнуна он не докладывал о своей работе начальству. Ведь ливанец исполнял секретные распоряжения самого Вождя. Они посвящали друг другу стихи, или, по крайней мере, об этом везде шептались. Они находились в самом центре многослойного черного ящика, каковым являлась правящая Ираном структура. И нарушать приказы Аль-Маджнуна означало подвергаться смертельной опасности.

Но Мехди был предусмотрителен. Он не тот человек, чтобы складывать все яйца в одну корзину. Поэтому он вел журнал своих действий. Перед тем как отправиться в Мешхед, Исфахани отправил своему главному начальнику, отвечающему за безопасность всей ядерной программы по линии Корпуса стражей исламской революции, уведомление, в котором сообщил, что отправляется на оперативное мероприятие в Мешхед. В том случае, если он не вернется оттуда по какой-либо причине, кто-нибудь из «Этелаат-э-Сепах» должен вскрыть его кабинет и найти досье, в котором описываются тайные и в высшей степени щекотливые дела, которые он вел по личному приказу особого советника Вождя. Конечно, Аль-Маджнун ожидает от него такого хода. Ни один человек не отправится на задание, куда приказано взять оружие, не подстраховавшись.

Исфахани знал, что Аль-Маджнун вот-вот придет, но тот опять застал его врасплох. Ливанец так быстро подкрался к нему сзади, что Мехди не успел уловить движение периферийным зрением. Следователь почувствовал руку на своем плече. Обернувшись, он увидел перед собой ужасное искореженное лицо. Аль-Маджнун сел рядом с ним. Глаза и часть лица закрывали темные очки, но Мехди видел, что со времени их прошлой встречи внешность Безумца изменилась. Если бы следователь не знал, кого он ждет, то не смог бы с уверенностью сказать, что это тот же человек, которого он видел раньше. Но с Аль-Маджнуном всегда так. Он сущий джинн, злой дух, а не человек из плоти и крови.

— Случилось худшее, — хриплым шепотом сказал Безумец. — Иностранные шпионы среди нас. Их руки тянутся к нашим глоткам. Сегодня мы разоблачим их и вырежем всех.

Исфахани кивнул. С первой встречи с ливанцем он понимал, что когда-нибудь окажется в таком месте и такой ситуации. Видя перед собой цель, Аль-Маджнун не ошибался. У него нюх на такие дела. Чтобы найти врага, он способен исходить вдоль и поперек всю планету. Мехди — его помощник, избранный. Но сейчас ему хотелось позвонить своему начальнику в «Этелаат», не столько чтобы подстраховаться, сколько чтобы убедиться, что ему еще доверяют.

— Кто же это, генерал? Кто-то из «Тохид» или другой лаборатории? Тот молодой человек, который учился в Германии?

— Пара часов, и ты все сам увидишь, брат мой, — резко и ядовито прошептал Аль-Маджнун на фарси с сильным арабским акцентом. — Через пару часов ты станешь героем, а я вновь исчезну.

Мехди схватил пальцами бородку и принялся вертеть ее, словно плел веревку.

Глава 34

Мешхед, Иран

Исследовательский центр «Ардебиль» находился в пустующем технопарке рядом с техническим университетом «Азад», к северу от кольцевой дороги. Вокруг нее была стена, в которой были устроены ворота с КПП, но они не выглядели чем-то особенным. Видимо, поэтому американцы и израильтяне так долго не могли обнаружить его. Даже Камалю Атвану это не удалось. Слишком часто особые меры безопасности сразу же выдают секретное предприятие, и порой отсутствие всякой маскировки представляет собою наилучшую ширму.

Реза ждал Карима у ворот. Он расцеловал и обнял друга. С тех пор как они виделись последний раз, его борода стала гуще, а животик — больше. В остальном он выглядел так же. Все тот же озорной взгляд умных глаз. Глаз любителя шахмат, головоломок и сложнейших компьютерных игр. Ничего удивительного, что его оставили работать здесь. Отличный запасной игрок, как шестой полевой игрок, которого выпускают в хоккее, когда команда проигрывает.

Они вошли в помещение КПП, и Реза сказал Кариму, чтобы он предъявил свой спецпропуск. Карим отдал его охраннику, и тот ввел номер в компьютер.

— Срок действия истек.

— Еще бы, он старый, — делано усмехнувшись, ответил Молави. — Вот тот, по которому я хожу в Тегеране.

Мужчина внимательно посмотрел на Карима, и тот инстинктивно запахнул пиджак плотнее. Он чувствовал себя буквально нагим. Охранник подошел ближе, внимательно глядя на него, а потом улыбнулся ехидной улыбкой мешхедца.

— Вы здесь работали?

— Да, — ответил Карим, кивая. — Раньше. Сейчас я в Тегеране, в «Тохид». Приехал в гости к двоюродному брату и решил навестить давнего приятеля Резу.

— Не забываете старых друзей из Мешхеда? Обычно вы, изнеженные тегеранцы, вообще не помните о нашем существовании, — сказал охранник.

До этого он смотрел на Молави настороженно, но теперь улыбнулся. Ему явно нравился этот ученый, который не зазнался, уехав в столицу, и не забыл своих прежних знакомых.

— Салам, салам. Руз бехейр. Хош амади, — сказал он.

«Мир вам, добро пожаловать».

Открыв турникет, мужчина вдруг остановился и посмотрел на Карима.

— Извините, брат доктор. У вас нет при себе фотоаппарата или каких-то записывающих устройств?

Карим задумался, прикидывая, как правильнее ответить.

— Нет.

— Вы уверены? — дружелюбно спросил охранник.

Карим ощутил вес лежащего в кармане прибора и сосредоточился на том, что главное — не дать обнаружить его.

— У меня есть мобильный с фотоаппаратом. Сдать?

— Да, будьте добры.

Карим отдал ему телефон, новенькую «Нокию» с трехмегапиксельной камерой, который недавно купил в Тегеране.

— Благодарю, — ответил охранник, протягивая ему номерок ячейки хранения.

— Пойдем, покажу тебе новое помещение лаборатории, — сказал Реза.


Марван подъехал к центру с севера. Он вылез из такси в полумиле от кольцевой дороги, у кебаби. Купил сэндвич и бутылку газировки с лимоном, а затем пошел через парк, мимо студенческого городка технического университета «Азад». В Ашхабаде они тщательно просмотрели спутниковые снимки парка и оценили расстояние до лаборатории. Судя по всему, достаточно для работы прибора. Марван сел под деревом и сунул руку в грязный брезентовый рюкзак, где лежала черная коробка, которая должна была передавать энергию устройству, лежащему у Карима в кармане пиджака. Американцы сделали бы это со спутника, но данную операцию проводили не они. Марван щелкнул тумблером и направил прибор в нужную сторону. Потом взял в руку сэндвич и принялся есть.


Аль-Маджнун обедал в одиночестве в небольшом ресторанчике на площади Гем. Мехди он велел ждать в отеле «Иран» в центре города, сказав, что сам позвонит ему, когда тот понадобится.

В ресторане подавали блюда ливанской кухни, по крайней мере, так было написано в меню. Он заказал салат табуле без лука, надеясь, что это лучше для желудка. Но салат все равно оказался очень острым. Безумец отодвинул тарелку в сторону и съел только хлеб, запивая его персиковым соком. Попытался приняться за чтение «Плоского мира», но отложил книгу и закрыл ее, когда заметил, что мужчина за соседним столиком увидел ее и не прочь поговорить с ним. Это оказался профессор из технического университета «Азад», преподаватель программирования. Он считал Томаса Фридмана лучшим писателем нынешнего времени.

Аль-Маджнун не поддержал беседу. Разглядев лицо ливанца, профессор испуганно отвернулся и вернулся за свой столик. Безумец вообще не любил разговаривать с незнакомцами, а сегодня ему особенно не хотелось этого. Он ждал завершения своей работы, когда можно будет отдохнуть.


Даже среди дня в центре «Ардебиль» было тихо и пустынно. Кто-то ушел обедать, кто-то остался на рабочем месте и играл в компьютерные игры. Как и в большинстве правительственных научных учреждений во всем мире, сотрудники тянули время, ожидая конца дня. Реза повел Карима по коридору, к лаборатории нейтронных исследований, где они когда-то работали вместе. На двери был электронный замок и надпись на фарси, запрещающая вход всем, не имеющим допуска. У двери за металлическим столом сидел охранник. Он читал сводки футбольных матчей в местной газете, но, увидев Резу и Карима, обернулся к ним.

Сердито глядя на Резу и подергивая усами, охранник спросил, известно ли ему, что доступ посетителей в эту лабораторию запрещен. Молави пригляделся и узнал его.

— Али? — спросил он. — Не помнишь меня? Парня из Тегерана, у которого вечно вышибало предохранители?

Усы прекратили дергаться. Мужчина поскреб бороду.

— Доктор Карим? Вы вернулись?

— Всего на день. Приехал повидаться с родственниками и Резой, потом снова отправлюсь домой, в Тегеран.

— Хаале шома четорех? — улыбаясь, спросил охранник.

«Как поживаете?»

— Хубам, шома четори? — сказал в ответ Карим.

«Неплохо, а ты?»

Они пожелали друг другу доброго здоровья.

— Так ему можно войти? — спросил Реза.

— Конечно. Мы же знаем его. Нужно только расписаться в журнале учета, — сказал охранник, пододвигая Кариму толстую тетрадь.

Тот вписал туда имя и номер паспорта. Они вошли в секретную лабораторию, миновав дверь небольшого кабинета, в котором когда-то работал Молави. Раньше здесь была наружная стена здания, но теперь в ней оказалась дверь, без замка и охраны. Видимо, это то самое новое помещение, о котором упоминал Реза.

— Пошли, Карим, ты должен это увидеть, — сказал Реза, потянув его за руку.

Внутри новой лаборатории на столе был установлен генератор нейтронов. Он блестел так, будто его совсем недавно достали из ящика. Небольшой металлический цилиндр, длиной сантиметров тридцать. С одной стороны отсек из толстого листа металла, с отверстием. Туда вставляют детонатор из обычного взрывчатого вещества. В середине — генератор, превращающий энергию взрыва в эле