Вампиррова победа (fb2)


Настройки текста:



Саймон Кларк Вампиррова победа

Во тьме начинается...

1. Номер в гостинице. Полночь

Ей двадцать три года, у нее светлые волосы и темные глаза.

Она не может спать, хотя и лежит в постели уже больше часа.

Почему?

Ей страшно. Так страшно, что кажется, сердце замерзло комом голубого льда, от которого от макушки до пяток бежит по артериям холод.

Уверенность в том, что кто-то меряет шагами коридор за дверью ее номера, глубоко засела у нее в голове. Шагает взад-вперед, взад-вперед. Хорошо, она ничего не слышит, но она же чувствует... Если закрыть глаза, то эти беззвучно ступающие ноги, оставляющие следы на тускло-красном ковре за дверью, чувствуются как собственные. Ступни в ее воображении всегда были босыми.

Она натягивает по самый нос простыню и закрывает глаза.

Но за дверью... шаги. Босые пальцы утопают в отслужившей свои тридцать лет ковровой дорожке в гостиничном коридоре.

Можно открыть дверь и посмотреть, кто там.

Эта мысль всегда приходит ей в голову.

Но чтобы открыть дверь, придется оттащить тяжелое бюро, которым она забаррикадировалась с вечера.

В последнее время она представляет себе, кто это может быть там, за дверью, кто это ходит без устали час за часом, ночь за ночью. И воображение всегда играет с ней злую шутку — рисует образ толстяка с кроваво-красными дырами вместо глаз.

У страха глаза велики, но и он — ничто без Воображения. Оно всегда готово подбросить внутреннему взору картины, точно рассчитанные на то, чтобы запугать до полусмерти.

Бернис, прежде чем погасить свет, загляни под кровать, не притаился ли там маньяк. А там? Не отрубленная ли это рука на дне платяного шкафа? И не забывай, садясь на стульчак, о голодной крысе, что притаилась в изгибе трубы под унитазом. Представляешь, как больно будет, если она тебя укусит?

Она вновь смотрит на дверь, на плотно подпирающее ее массивное бюро, которое теперь приходится перетаскивать каждую ночь. Теперь это такая же неотъемлемая часть ночного ритуала, как почистить зубы, скинуть тапочки и...

Да, ладно же, признайся, Бернис: поискать под кроватью маньяка с безумными глазами, который выскочит, стоит только тебе заснуть.

Надо ли говорить, что под кроватью никогда ничего не было, только пушистые комья пыли и (в первый раз, когда она нервозно туда заглянула) скомканная пара носков, оставленная каким-то давно съехавшим постояльцем. Носки она подцепила и вытащила вешалкой, а потом отнесла на расстоянии вытянутой руки — как будто они радиоактивные или еще того хуже — к мусоропроводу на лестничной площадке.

А теперь воображение с изысканно садистским упоением уверяет, что по этой самой лестничной площадке кто-то ходит...

...кто-то безглазый, Бернис; кто-то с дырами, с большими кроваво-красными дырами по обеим сторонам переносицы, где полагается быть глазам; и у него огромное, жирное, обрюзгшее тело и толстые вздувшиеся пальцы; и он ухмыляется, натягивая резиновые перчатки, запачканные мочой и кровью милых юных...

Раздраженно вздохнув, она садится и зажигает свет. Нет, Бернис, твердо говорит она себе самой, никто не ходит взад-вперед по коридору. Это все — твое воображение. Твое дурацкое испорченное воображение.

Но в глубине души она знает, что случится, если открыть дверь. Ее ожидает та же участь, что и парня на видео.

2. Видеодневник. Половина первого ночи

Вот так ведут себя алкоголики, думает она. Видят бутылку водки. Знают, что не следует тянуть к ней руку, отвинчивать крышку, пить. Но не могут остановиться. Они во власти бутылки. Она заставит их пойти на все что угодно. Чемодан на дне платяного шкафа действует на нее точно так же. Она собиралась выкинуть его — пусть себе отправляется в городскую канализацию, вслед за пыльными носками! — но не смогла.

Как будто этот чемодан из кожзаменителя взывал к ней, требовал, чтобы она отщелкнула посеребренные застежки, подняла крышку и с удивлением оглядела содержимое — чистая одежда в пакетах, стянутые резинкой журналистские блокноты, пара белых кед, подошвы которых испачканы какой-то черной смолой. И видеокамера. И видеозаписи. Эти чертовы дурацкие, ужасные записи. Сжечь их нужно, сжечь.

Но так же, как бутылка «смирновки», уютно прикорнувшая в морозильнике среди пакетов с замороженным горошком и сосисками — или где там еще припрятал ее злосчастный пропойца, — эти чертовы, дурацкие, ужасные, нет, ужасающие видеозаписи притягивали ее. Видео стояла перед ее внутренним взором, как стоял и обрюзгший живой (мертвый?) толстяк, безглазый монстр, который меряет шагами коридор за дверью. Была среди них одна, которая всегда рано или поздно оказывалась в плейере (это не я ее, это она меня выбирает, говорит она себе со вздохом фаталиста). На кассете — наклейка с надписью от руки: «ВИДЕОДНЕВНИК. СЫРОЙ МОНТАЖ».

Смотреть ее — последнее, чего бы ей хотелось. С минуту она смотрит на платяной шкаф, представляя себе Чемодан из кожзаменителя с видеокассетами, как подушками обложенными набитыми пакетами с чистой одеждой...это не я ее, она меня выбирает...

С безнадежным вздохом, как алкоголик, пообещавший себе «больше ни глотка» — никогда, ни за что, НИКОГДА! — она подходит к шкафу.

Последний раз, Бернис. Слышишь?

Дрожа от страха, в странном предвкушении, она готовится смотреть проклятую пленку.

3. Гробик. Семь дней назад

В любой гостинице — и в большой, и в маленькой — есть свой Гробик. Хорошо, хорошо, называться он может по-разному: Бюро находок. Сундук мертвеца, Комната для Рухляди, Мусорная Куча, Склад Забытых Вещей, Помойка — эпитетов может быть множество.

А хозяйка гостиницы звала этот чулан гробиком. Она произносила это так легко, с особой улыбкой, которая как будто намекала на то, что в названии «Гробик» есть скрытый смысл, что-то вдвойне непристойное. Бернис тогда тоже улыбнулась, не уверенная, что в названии «Гробик» нет какого-то упоительно смешного двойного намека.

Как случилось так, что она сама начала рыться в содержимом Гробика гостиницы «Городской герб», Бернис понятия не имела. Возможно, виной тому были дождь и то, что в выходной на Ферме ей решительно нечего было делать, и скука, какую наводила на нее единственная на весь городок улица магазинов, и... да какая разница. Она просто оказалась в чулане под лестницей, вот и все.

Глядя назад, Бернис готова была поверить, что некие силы, недоступные ее разумению, привели ее в каморку со скошенным под сорок пять градусов потолком с одинокой электрической лампочкой на спиральном шнуре.

Бывает, постояльцы по самым разным причинам тайком съезжают из гостиницы. Обычно потому, что они не желают или не могут оплатить счет. Дабы не возбуждать подозрений у портье, они выпархивают налегке, как будто всего лишь собираются прогуляться по городу. И не возвращаются. Их чемоданы — никчемные сами по себе и набитые еще более никчемными вещами — убирают с глаз долой в Сундук мертвеца. Среди бесхозных чемоданов «Городского герба» попадались и такие, которым было более ста лет. Разнообразие одежды здесь просто ошеломило Бернис.

При виде некоторых вещей перехватывало дыхание. В жестяном сундучке хранилось викторианское приданое будущей невесты, состоящее из новенького хлопчатого нижнего белья и все еще аккуратно сложенной ночной рубашки для медового месяца, который так и не состоялся. Последнее разбередило воображение Бернис. Любовники бежали? Но почему они так и не поженились? Быть может, жених перед самой свадьбой струсил и бросил невесту в гостинице с неоплаченными счетами и бесценным приданым, купленным на те мизерные гроши, что девушке удалось отложить из своей зарплаты горничной.

Содержимое некоторых старых чемоданов обладало какой-то нездоровой привлекательностью. Сто лет назад будущие самоубийцы снимали номер в гостинице, где и совершали последний в своей жизни шаг. Это было вполне обычным делом. Человек хочет умереть, но желает избавить жену и детей от потрясения, которое им придется пережить, обнаружив тело. Поэтому он поселяется в гостинице. Подсовывает полотенца под дверь, чтобы заткнуть щель между ней и полом и по возможности перекрыть доступ свежего воздуха. Затем он отворачивает газовые рожки, но не зажигает их; ложится на кровать, сложив руки и сцепив пальцы на груди, и слушает, как шепчет углекислый газ, заполняющий комнату, а потом и его легкие.

В Гробике Бернис подняла поближе к свету записку, написанную вычурным каллиграфическим почерком: «...Я с радостью ухожу из этой жизни. Не вините в этом никого, кроме меня».

Не вините в этом никого, кроме меня.

Самоубийцы викторианских времен были обходительны и заботливы даже накануне собственной смерти. Они не жалели трудов, чтобы удостовериться, что никто не станет винить себя в их смерти. Неизменно их записки оканчивались одинаково: «Не вините в этом никого, кроме меня».

Бернис спрашивала себя, почему никто из родных не забрал имущества самоубийцы. Впрочем, в нем и не было ничего ценного. И кому, в конце концов, нужны носки и кальсоны мертвеца?

Она взглянула на твердую, решительную подпись черным карандашом: Уильям Р. Морроу. Интересно, в каком номере вы умерли, мистер Морроу?

И тут же попыталась заглушить внутренний голосок, который поспешил с ответом. Поспешил, да еще с картинками: мистер Морроу выкашливает себе глаза, задыхаясь газом.

Так в какой же комнате вы умерли, мистер Морроу?

В моей, подсказал голосок. Он умер в моей комнате, номер 405. Выкашлял себе глаза. Заткнись, сказала она внутреннему голосу, ты просто пытаешься меня напугать. И потом, никто на самом деле глаза себе не выкашливает. Усек!

Позже Бернис как будто что-то заставило спросить:

— Сколько человек покончили жизнь самоубийством в этой гостинице?

— Не скажу. — Хозяйка одарила ее обычной озорной усмешкой. — Ты же выпалишь это остальным постояльцам и распугаешь их всех. А вот если ты найдешь погребенное там сокровище, ты ведь со мной поделишься, правда?

А потом Бернис наткнулась на золотую жилу. Ей попался чемодан с видеокамерой и кассетами. Спазм в желудке, который она почувствовала при виде его, был смесью удивления, радости и любопытства. И за всем этим — беспокойства.

Беспокойство обострилось.

Теперь в своем номере, в половине первого ночи, она понимает, откуда оно взялось.

— Потому что я с самого начала знала, что ты там, — говорит она видеокассете, которую держит в руке. — Ты ждала, чтобы я тебя нашла. И открыла твою тайну.

Шаги по ковру. Шаги по ковру. С новой силой вернулось ощущение, что кто-то ходит за забаррикадированной тяжелым бюро дверью. Босые ноги по потертому красному ковру. Ну, нет, мистер Морроу, безглазый, голодный и такой мертвый, что мертвее не бывает, вы сюда не войдете, чтобы разделить со мной постель. Не устаете ли вы, мистер Морроу, от этого бесконечного вышагивания? И от того, что пялитесь без конца на дверь моей спальни своими кроваво-красными дырами вместо глаз? Что, если я открою дверь и посмотрю, есть ли на самом деле...

Есть только один способ заткнуть подзуживающий голос. Она вставляет кассету в плейер. По спине ее пробегает холодок, когда механизм выхватывает кассету у нее из рук и заглатывает целиком — странное чувство, к которому ей так и не удалось привыкнуть. То, как машина хватает у тебя пленку, как будто ты передумаешь и решишь заняться чем-нибудь другим.

Что было бы совсем неплохо.

Нет, ничего больше в этом одиноком гостиничном номере в полночь нет, и за окном дождь безмолвно падает на пустые улицы Леппингтона.

Или видео.

Или отодвинуть бюро, открыть дверь и посмотреть, что там ходит по площадке.

О, добрый вечер, мистер Морроу. Как это нас раздуло в нашей могиле, и глаза нам выели, и губы у нас зеленые. Идите в кровать, устраивайтесь поближе; у меня чудное голое горло, вены толстые, как бананы...

Ее передернуло, холодная дрожь пробрала ее до глубины души. Проклятый внутренний голос. Бормочет все время какие-то глупости. Надо его заткнуть.

Остается только пленка. Пленка, которая ее тревожит, пленка, которая ее пугает. А какой у нее выбор?

Бернис включает телевизор, делает звук как можно тише, чтобы не разбудить других постояльцев, без сомнения спящих чудесным беспробудным сном, нажимает кнопку «Play».

Потом, как будто она подожгла фитиль особенно опасной шутихи, она бежит в постель, сворачивается клубочком, прижав колени к груди, и смотрит в телевизор, как щит, натянув до кончика носа одеяло.

На экране появляется заголовок:

ВИДЕОДНЕВНИК

Это — не видеодневник. Это — страшная сказка.

4. Полночное телевидение

Девушка смотрит в экран из безопасного убежища постели. Никакого музыкального вступления. Как только название «ВИДЕОДНЕВНИК» растворяется на экране, его сменяет застывший панорамный кадр с фасадом гостиницы «Городской герб»: четырехэтажное здание красного кирпича с остроконечными башнями по углам. (Хозяйка всегда называет это «видом на Замок Дракулы». «Зловещий вид, а, дорогуша?» — бормочет она сквозь сигаретный туман.)

Бернис догадалась, что это не что иное, как малобюджетные путевые заметки, предназначенные для какой-нибудь заокеанской телесети. С тех пор как к власти на телевидении пришли бухгалтеры, все больше и больше программ делают одиночки с видеокамерами, у которых хватает куража заявить: «Смотрите все, я сам могу свалять роскошную программу». И плевать, что думают зрители и критики, — бухгалтеры на телестанциях просто без ума от таких малобюджеток.

Бернис натягивает на себя простыню повыше. Постель окутывает ее коконом-безопасности. Тепло постели как будто превращается в непроницаемое силовое поле.

Ее взгляд прикован к экрану с болезненной напряженностью, она испытывала такое лишь однажды, когда, возвращаясь домой из школы, случайно оказалась на месте автокатастрофы...

Мама! Мама! Видела, сколько там крови? Там все было темно-красное и черное, а в нем белые кусочки, как комья свиного жира...

Теперь такие же жутковатые чары исходят от экрана.

Она смотрит, как на экране появляется молодой человек лет двадцати пяти и на фоне гостиницы начинает наговаривать в микрофон. (Моя комната — на верхнем этаже, думает она. Не лицо ли это там в окне? Бледное, обрюзгшее, безглазое.)

Она сосредоточивается на голосе (американец; воспитанный и хорошо образованный, приятной внешности светловолосый человек в очках мягким голосом говорит в микрофон.) Он говорит так дружелюбно (хотелось бы с ним познакомиться — не то что со старым мертвым мистером Морроу, который волочит распухшие на кладбище ноги по ковру за моей дверью).

Она вслушивается в слова молодого человека, и внутренний голос-мучитель наконец — и слава богу — стихает.

— Привет, — говорит человек на пленке. — Это день шестой моего путешествия по наводненной привидениями Англии, страны, где обитают не только мужчины, женщины и дети нашего промышленного века, но и демоны, драконы и чудовища из народных поверий. Я стою на рыночной площади городка Леппингтон, расположенного всего в десяти милях от портового города Уитби. Того самого прославленного Уитби, где в 1897 году высадился на берег граф Дракула Брэма. Стокера.

Процветание Леппингтона, население которого никогда не превышало трех тысяч человек, основано на смерти. Более столетия крупнейшими работодателями здесь были бойня и консервный завод, расположенные позади вокзала. В 1881 году мэр Хардинг Леппингтон, патриарх Леппингтонов, семьи, столь неразрывно связанной с городом, что и имя у них общее, получил контракт на поставку консервированного мяса британскому флоту. В те времена индустрия консервирования еще только делала свои первые шаги. Местные фермеры гнали овец и прочий скот с окрестных холмов прямо через центр города: по главной улице, мимо церкви и гостиницы позади меня, через рыночную площадь, — а затем их, как в воронку, засасывало в огромные кованые ворота бойни. Тысячи голов скота пригоняли на убой. В те времена овец и даже коров живыми подвешивали за задние ноги, а затем перерезали горло. Несколько часов спустя, когда кровь из туш стекала в специально пробитые канавки в полу, мертвые животные поступали в мясницкий цех, где сотни деловитых мужчин разрубали их на куски нужного размера, чтобы втиснуть в гигантские котлы, требовавшие по тонне угля за раз. Эти чаны для варки мяса были так велики, что в них вполне уместился бы небольшой грузовичок-пикап. Потом вареное мясо закатывалось в жестяные банки — их тогда делали из настоящего олова. Банки затем охлаждали и отсылали на корабли ее величества. Консервы, без боязни отравиться, можно было потреблять в течение двух лет после того, как обреченные животные в последний раз пробежали по брусчатке мостовой, на которой я сейчас стою. «Лечебное и питательное мясо с подливой полковника Леппингтона» — как броско назывался этот продукт — можно было встретить в корабельных камбузах от Аляски до Занзибара.

Таков Леппингтон, город, выстроенный на крови. Рабочих с мясного завода Леппингтона прозвали «красными» задолго до появления коммунизма. По ночам можно было видеть, как они возвращаются домой, с головы до ног красные от крови забитых в тот день животных.

Затем шел отрывок с типично открыточными видами города: почта и мини-универсам (в прошлом лечебница для прокаженных), церковь святого Колмана (основана в 670 году от Рождества Христова, изначально кельтская, затем римская, затем англиканская, разрушена ударом молнии в 681 гoдy от Рождества Христова, землетрясением в 1200 году от Рождества Христова, с поперечным южным нефом, поврежденным нацистским «штукасом» в 1945 году от Рождества Христова), кладбище, где на древних надгробиях изображены воины, сражающиеся, оседлавшие или даже совокупляющиеся с монстрами, — историки до сих пор спорят из-за этих барельефов.

За панорамой кладбища следуют виды реки. Рассказ продолжается:

— Считается, что река Леппинг получила свое название в доисторические времена от имени богини — согласно британскому обычаю. В Шотландии река Клайд названа в честь богини Клоты, чье имя расшифровывается как «Божественная очищающая»; название реки Ди происходит от Дева, что означает «богиня»...

Вновь панорамные съемки Леппинга: стремительно мчащаяся вода взбивает белую пену вокруг гигантских валунов; мальчик вооружился удочкой в оптимистичной надежде поймать лосося.

Голос с американским акцентом продолжает мягко выговаривать слова:

— Название Леппингтон — северного происхождения и впервые появляется в писаниях некой святой Хильды, настоятельницы аббатства Уитби, жившей на рубеже шестого века от Рождества Христова. Она вознеслась к славе, заставив броситься с обрыва всех местных змей и завершив этот богоугодный подвиг тем, что отсекла им головы хлыстом.

Монахиня с хлыстом, обезглавливающая фаллоподобных змей? Если это не заставит вас вспомнить фрейдистские символы садомазохизма, то вы, наверное, просто не поняли старика Зигмунда. Как бы то ни было, в году 657 от Рождества Христова она отправила послание местному правителю, королю Нортумбрии Осви, в котором писала: «Леппингсвальт (как в те времена называлось это место) — рассадник демонов, что протыкают пупок и сосут кровь чад божьих. Они разжирели на крови невинных и нападают на путников, людей торговых и паломников без разбора. Они видят в темноте, и все они ведают некромантию». Продолжение послания выдержано в том же гневном тоне, святая Хильда даже обвиняет демонических обитателей Леппингтона в том, что они тачают сапоги и поставляют провиант самому Сатане. Заканчивает настоятельница свое послание мольбой сжечь Леппингтон, или, точнее, Леппингсвальт, дотла, а землю, на которой он стоял, засыпать солью. Старый и испытанный способ уничтожить дом с привидениями. Но — всегда ведь где-то есть «но»... — доброжелательно продолжает голос-накладка, а по экрану идут панорамные кадры городского кафе «Приятного аппетита»... Наше фирменное блюдо: свиной пирог с сидром.Но Леппингсвальт был домом для более чем двух сотен рудокопов, добывавших олово. Добыча олова была грязным, крайне опасным, узкоспециализированным трудом, а само олово было жизненно важно для королевской казны. Убив рудокопов — пусть они и были ярыми язычниками с кучей антисоциальных привычек, — король собственными руками пробивал гигантскую брешь в своих доходах. А потому старый хитрец вместо того, чтобы вырезать жителей городка во имя Христа, предложил святой Хильде, чтобы она взялась насильственно окрестить и обратить в истинную веру языческое население Леппингсвальта и даже надзирать за возведением церкви. Тем все и кончилось. Массовое крещение имело место в водах реки Леппинг, которые по ходу дела унесли жизни трех монахов из аббатства Уитби: старые боги не собирались сдаваться без борьбы. Церковь построили, и, как я уже упоминал, она вскоре пала жертвой молнии. А богобоязненные христиане за пределами Леппингтона, лишившегося прежнего своего имени, перешептывались, что рудокопы в туннелях, как и прежде, поклоняются старым богам. Эти туннели, кстати, со временем превратили скальную породу под Леппингтоном в подобие гигантской губки, в которой сегодня, пожалуй, больше дыр, чем камня. Не один геодезист, вероятно, задумывался над тем, что однажды весь город может провалиться в один гигантский кратер.

На экране вновь появляются голова и плечи светловолосого рассказчика. Он улыбается.

— Итак, вот он, Леппингтон. Город, выстроенный на крови. Последний бастион языческих верований.

Рассказ продолжается, по экрану проходят местные достопримечательности: замковый холм с живыми изгородями вместо гордых стен, местный музей (построенный и финансируемый семьей Леппингтонов, где целый этаж посвящен выставке мумифицированных охотничьих трофеев полковника Леппингтона), место, где находилась местная виселица, на которой окончил свой путь не один вор или разбойник с большой дороги...

Бернис сонно, уютно, тепло. Она так расслабилась, что голова упала на подушку, и теперь телевизор, кажется, лежит на боку. Свет от лампы на прикроватном столике кажется приглушенным, от этого тени по углам комнаты становятся еще гуще. Наверное, снова упало напряжение. Такое часто случается в этом городке, затерянном в холмах Северного Йоркшира. Мягко, с ритмичным шепотом, то возникающим, то вновь уходящим, будто спокойное дыхание спящего ребенка, падает дождь. Она позволяет себе расслабиться, подстраиваясь под звук дождя.

Тепло и безопасно в постели... тепло и безопасно.

Сонно Бернис оглядывает комнату: платяной шкаф, зеркало, тени, ставшие еще более густыми и мягкими, — ведь напряжение опять упало. Желтое пятно света от лампы. Синие шторы. На стене над кроватью — портрет девушки в белых одеждах, стоящей по колено в реке. Похожая на паука трещина в стеклянной панели над дверью в ванную — странное место для окна. Чтобы пропускать дневной свет, наверное; не для того, чтобы смотреть сквозь него. Ее обувь, выстроившаяся в ряд вдоль стены: сапоги до колен из черной лакированной кожи с острыми носками и на высоком каблуке, замечательно высоком, почти что шпильки. Удачная покупка, с уютным удовлетворением думает она, очень удачная.

Тепло и безопасно в постели... теперь все хорошо. Я скоро засну.Она от души зевает и сворачивается в теплой постели, как в гнезде. Голос рассказчика в телевизоре, мягкий, Как масло, успокаивает... Слова ласкают ее слух, проникая все глубже. Приятный голос. Успокаивающий, теплый, дружелюбный...

Некоторое время спустя виды города сменяются интерьером. В мрачной комнате на постели сидит человек. Очевидно, он установил работающую камеру на что-то примерно высоты бюро, которое она с вечера подтащила к двери, догадывается Бернис. Затем человек входит в поле зрения камеры, садится на постель и начинает говорить. Он говорит еще более мягко, и все же по его голосу ясно, как он поражен.

— Знаете, я никогда не верил в сверхъестественное, — шепчет он. — До сих пор не верил. Сейчас начало четвертого, за окном темно, хоть глаз выколи. Здесь внутри... как будто все здание, вся гостиница заряжена каким-то электричеством. Ночью я видел самые невероятные сны. Знаю... — Он улыбается в камеру, и стекла очков, поймавшие свет лампы на столике возле кровати, наливаются золотом. (Лампа такая же, как эта, думает Бернис, сонно переводя на нее взгляд. Забавно, что я не замечала этого раньше.)— Я знаю, сны не являются доказательством сверхъестественного... но. Господи, я так возбужден, что не знаю, с чего начать. Я снимал людей, украденных инопланетянами в Арканзасе, вервольфов в России, всяческих барабашек от Нью-Йорка до Тимбукту, — все это чушь, галиматья, нелепость, яйца выеденного не стоит. Я все это слышал, но никогда не верил, никогда ничего не чувствовал, не было того самого ощущения вот здесь, под ложечкой, — он вдавливает оба кулака в живот, — что это все хотя бы отчасти правда. Пока я не попал сюда, в маленький английский городок под названием Леппингтон. Теперь... теперь просто смотрите.

Переход кадра: полная темнота.

— Это сырой материал, — продолжает рассказчик. — Никакого монтажа, никаких растворителей или трюков со штативом — просто сырой материал, отснятый на пленку.

5. Призраки на экране

Бернис смотрит на экран. Она видит, как кренится набок изображение двери гостиничного номера, когда тот, кто держит камеру, бросается к ней. В кадре появляется рука, хватает ручку, поворачивает и рывком распахивает дверь. На звуковой дорожке — возбужденное дыхание. Затем камера переходит в коридор (этой гостиницы, в полудреме думает Бернис, он жил в моей гостинице).

— Я видел это. Я видел это. О черт, соберись, Майк. Времени два часа ночи. Я видел это каких-то двадцать минут назад, — задыхается голос за кадром. — Я почувствовал, что за моей дверью кто-то есть. Открыл дверь, и вот оно. Всего лишь тень. Высокая фигура, двигающаяся по коридору, будто кошка. И это не просто... сравнение. Это ощущение меня просто перевернуло; у меня даже дыхание перехватило. Такое впечатление, что это был отчасти человек, отчасти зверь — гибкий, быстрый, очень быстрый. О Боже, как я испугался! Это был какой-то физиологический ужас, будто я споткнулся и упал ничком прямо под колеса несущегося грузовика. Разум говорил мне: «Ладно, Майк. Ты что-то видел. А теперь запрись у себя в номере». Поверьте, я видел что-то очень нехорошее, это был действительно страшенный сукин сын. А другой голос во мне твердил: "Иди за ним. Давай же, иди, иди, иди следом!" Я не смог удержаться. Я должен был пойти за ним, когда он... Смотри под ноги, Майк, здесь ступеньки.

Панорама парадной лестницы, спускающейся в холл гостиницы к стойке портье. За стойкой — никого.

— О Боже, здесь так холодно. А на дворе ведь, черт побери, июль. А здесь холодно, как в Арктике. Только взгляните.

Камера поворачивается так, чтобы оператор — Майк — мог заснять себя самого. Его лицо не в фокусе и кажется круглым, как паяная луна. Майк напоказ выдыхает через рот, и изо рта у него вылетает облачко пара.

— Холодно, как зимой, а? А теперь, Майк, осторожно, ступеньки. Последнее, что тебе нужно, это оступиться и сломать себе шею. Но куда он делся? Куда он делся? — Изображение беспорядочно скачет: это Майк спускается по лестнице. — Раз, два, три, четыре, пять, я иду тебя искать. — В кадре проходят столовая, бар с закрьпыми ставнями, дверь в Гробик под лестницей. — Я иду тебя искать. И имей совесть, не выпрыгни на меня из-за угла с криком «бу-у-у».

Бернис слышит, несмотря на потуги на остроумие, как голос говорящего подрагивает от страха.

— Ну вот... ну вот... черт. Он — оно — исчезло. Растворилось. Черт, черт, черт. Но вы заметили, что все двери наружу закрыты и заперты на засов? Он что, проскочил сквозь стену? Или просто дематериализовался посреди бильярдной? Или уменьшился и забежал в музыкальный автомат? Наверное, втиснулся между «Кула Шейкер» и «REM»[1]... святые небеса, я заговариваюсь. Я заговариваюсь, потому что это меня, как говорят англичане, как пыльным мешком огрело. Я дрожу, как тот самый лист.

Переход: гостиничный номер. Майк, сидя на постели, спокойно говорит в камеру:

— На пленке, друзья, вы только что видели меня. Майка Страуда, гнавшегося за кем-то или чем-то. Теперь мне нужно вернуться немного назад, чтобы объяснить, что произошло. Когда я впервые осознал, что кто-то или что-то ходит взад-вперед за дверью моей комнаты, я вышел в коридор, оглянулся по сторонам и увидел, как огромная, будто вышедшая из теней, человекоподобная фигура по-кошачьи крадется по коридору. Ну и нагнала она на меня страху! Но самое странное — мне хотелось побежать за ней следом. Что-то внутри кричало: Беги, беги, беги! Догони его! Не дай ему уйти!Как будто я включился в безумную гонку, меня охватил ее энтузиазм и безумное, необоримое возбуждение. Я бросился следом за тенью, но вскоре потерял ее. И тут же поспешил назад в номер за камерой...

(В телевизоре позади Майка видна похожая на паука трещина в стеклянной панели над дверью в ванную. И еще портрет девушки, стоящей по колено в воде, лениво думает Бернис. Это мой номер.)

— Настроившись на съемку, я рванул к себе, — продолжает рассказчик, — схватил камеру и стал ждать. Оно не вернется, думал я. Господи, это моя первая встреча со сверхъестественным, и я все испортил. Ну почему я не держал камеру наготове, просто на всякий случай? Такой шанс, шанс заснять на пленку сверхъестественное существо, выпадает раз в жизни, а я его упустил. Но слушайте, ребята, оно вернулось. Приблизительно через полчаса. Результат вы видели. — В голосе рассказчика звучит благоговение, как будто он сам не до конца верит своим глазам. — Во мне как будто проснулось шестое чувство, прямо вот здесь. — Майк прижимает руку к груди. — Я видел его нечетко, только огромная, будто рожденная из тени фигура. Это было больше, чем ощущение: я знал, что передо мной наполовину человек, наполовину зверь. В нем было что-то почти узнаваемое. Закрывая глаза, я вижу его босые ступни на ковре; я даже чувствую, как они опускаются на ковер, будто мои собственные босые ноги. Но все-таки хоть что-то вы увидели. Что-то мне удалось заснять на пленку, так ведь?

Бернис вспоминает, что она видела: как неслись мимо стены коридора, отрывочные кадры ковра, двери других номеров на этом же этаже, лестничная площадка, парадная лестница, стойка портье, в столовой — накрытые к завтраку столы с уже выложенными накрахмаленными салфетками. И все это время, как будто всего на шаг впереди конуса света, там, среди теней — что-то ускользающее. Впечатление движения — быстрого, кошачьего и черного-пречерного.

6. Четверть второго ночи

За окном вздыхает дождь. Она почти засыпает. Человек на экране все говорит. Слышно, как нарастает его возбуждение по мере того, как он строит планы: не спать всю ночь, заранее установить полностью заряженную камеру. Как только он почувствует, что по коридору кто-то ходит. Он распахнет дверь...

...и неизвестный окажется на пленке.

На этот раз все будет снято по правилам; зрители увидят неизвестного прямо посреди кадра; они будут поражены его лицом. Массовый зритель взглянет в глаза сверхъестественному — его проберет дрожь. Зритель, может быть, в ужасе отшатнется, но ужас этот будет благоговейным. А он, Майк Страуд, сам себе режиссер, станет тем самым человеком, что явит всему миру эту уникальную видеозапись. Доказательство существования сверхъестественного.

Что он будет делать потом? После такого материала книги и документальные фильмы потекут рекой; ток-шоу, Ларри Кинг на Си-эн-эн; авторские права по всему миру, роялти за использование материалов.

Бернис выслушивает его планы с согревающим, уютным ощущением причастности к тайне, как будто он обращается к ней одной — только к ней. Ни к кому больше. Я, Бернис Мочарди, — его особый друг и конфидентка. Это было приятно, от этого в животе рождалось такое же чувство, какое появлялось всякий раз, когда она влюблялась.

Веки тяжелеют. Бернис так чудесно, так замечательно хочется спать.

— ...Одни только права на публикацию в журналах принесут кучу денег. Существо из английского фольклора поймано на пленку, чтобы... Подождите, подождите. — Он вскакивает с кровати, стекла очков вспыхивают, когда он поворачивается из стороны в сторону. — Оно здесь. Оно вернулось. Я его чувствую, ощущаю его присутствие. Ну, держитесь, ребята. Поехали. — Он бросается на объектив, затем уходит вбок и исчезает из кадра. Картинка вздрагивает, когда Майк поднимает камеру, — подпрыгивают в кадре портрет девушки в реке, синие шторы, трещина-паук в панели над дверью ванную.

(Он жил в моем номере, он спал в моей кровати — тепло кожи на холоде хлопчатой простыни.)

Бернис смотрит в телевизор, где запертая дверь комнаты все увеличивается, заполняет экран, по мере того как Майк приближается к ней с камерой. Затем он, должно быть, останавливается.

От неуверенности, что ему делать дальше? Задумывается о том, что, черт побери, может ждать по ту сторону двери? Ему страшно. Да, наверное, страшно. Любой нормальный человек страшится неизвестного.

Изображение трясется, затем выравнивается, когда Майк ставит камеру на... что? штатив? бюро?

Во всяком случае, изображение двери на экране неподвижно, прекрасно сфокусировано. Бернис видит, как Майк подходит к двери.

Открывает ее.

Неясное, стремительное движение.

Ни звука.

Он бросает взгляд назад, на камеру.

Оборачивается так резко, что с носа слетают очки.

Выражение его лица не поддается описанию. Оскал смертельного ужаса, застывшая маска с широко распахнутыми глазами.

Через долю секунды он исчезает за дверью, как будто его выдернули в коридор на эластичном шнуре. С невероятной силой дверь захлопывается.

И тем не менее — как это ни странно — микрофон не улавливает ни звука.

Бернис слегка поднимает голову, чтобы в сонном изумлении взглянуть в экран. Как это может быть? Вся эта полная ярости и резких движений сцена жутковато беззвучна.

Она столько раз видела пленку, что запись ее уже больше не пугает. Если она и действует на нее, то скорее как снотворное — еще больше нагоняет сон.

Бернис даже вытеснила из сознания то, что она видит в затемненном коридоре позади Майка.

Зевая, она выбирается из кровати, теперь она готова выключить телевизор. Теперь она уснет.

Как всегда, изображение закрытой двери еще на несколько мгновений задерживается на экране. Несколько секунд спустя пленка заканчивается, а экран погружается в темноту. Остается только электронный шторм на пустом канале.

Она делает несколько шагов до телевизора (и почему гостиницы настолько не доверяют своим постояльцам, что в номерах нет пультов?). Экран чернеет. Шипение статики.

Так же, как и всегда.

Потом изображение вдруг возвращается. Бернис останавливается и удивленно смотрит в экран.

На экране — коридор, затем парадная лестница, затем вестибюль. Камера движется с фантастической скоростью и при этом такой же фантастической плавностью, как будто катится на хорошо смазанных колесиках.

Надвигается, высится дверь. Маленькая дверца рядом с дверью в Гробик.

Лестница вниз.

Вниз в подвал. Стены здесь — кирпичные и голые. С невероятной скоростью мелькают кирпичные арки.

В подвале — фигура, застывшая в том месте, где сходятся две стены, кирпичная и каменная.

Она видит белую рубашку, светлые волосы. Она узнает в стоящем Майка Страуда, рассказчика с видеопленки. Но собранное, веселое выражение давно стерто с его лица. Вместо него — оскал ужаса. Царапины вокруг рта и глаз. Он кричит. Да, несомненно: кричит и пытается бороться с чем-то, невидимым Бернис.

Потом он плачет, будто от боли, и никак не хочет остановиться — ей приходит в голову ребенок, над которым издеваются одноклассники: верзила выкручивает мальчишке руку.

Перестань! Хватит!

...чем больше плачет мальчик, тем сильнее заворачивает руку верзила.

Наконец всхлипывающего Майка утягивают во тьму. Мгновение спустя он исчезает, как будто его утаскивают через дыру в подвальной стене.

Камера снова в движении.

(Но кто снимает, думает испуганная Бернис. Кто способен так ровно держать камеру на бегу? Кто?)

А в телевизоре в единое пятно сливаются кирпичные стены; экран заполняют ступеньки, камера взмывает по ним вверх — и в вестибюль, вверх — по ковру парадной лестницы. Вверх, вверх, вверх.

На последний этаж.

Несется по коридору. Одна за другой мелькают двери номеров. Камера летит прямиком к двери.

Моя дверь. Это мая дверь!

Комната номер 406.

Теперь она слышит тяжелую поступь босых ног.

Дверь (Моя дверь, моя дверь!)заполняет экран.

Бернис задерживает дыхание.

Дверь распахивается.

Треснувшее стекло над дверью в ванную. Портрет девушки в белом по колено в воде.

Раскат грома, будто гостиница проваливается в бездонную яму.

Дверь откачивается вовнутрь и пропадает из виду.

В постели кто-то лежит.

Это я, думает Бернис, и сердце стучит у нее в горле.

Мои глаза широко открыты. Я поднимаюсь на колени, держу перед собой одеяло как щит.

Щит из шерсти и хлопка?

Никчемный щит, Бернис.

Тот, кто держит камеру, вбегает к комнату, несется к кровати, как будто готовясь прыгнуть в нее. На экране объектив нацелен на девушку, которая отшатывается назад, ее волосы разметались по подушке, ее рот разорван криком ужаса.

И все это время грохочет и грохочет гром, и разверзается пол, и кренится кровать. Она выскальзывает из ее некогда теплой и уютной безопасности, чтобы упасть в яму, где обрюзгшие твари поджидают с поднятыми вверх руками, готовясь поймать ее. Тысячи лиц устремлены вверх. Голодные лица.

У них нет глаз.

7

На шипение накладываются глухие удары.

Она открывает глаза и, кажется, чувствует запах бекона, слабое дуновение. Но все же бекона. Зевая, выбирается из кровати. Ткнув указательным пальцем в кнопку, приканчивает телевизор. Шипение статики из динамика прекращается, но грохот не стихает.

Бернис Мочарди выглядывает из окна на залитую солнцем площадь. День вывоза мусора. Городской мусоровоз подхватывает мусорные баки на рыночной площади, чтобы опрокинуть их содержимое в кузов, где механические клещи бьют огромные железные урны о стальную перекладину. Перезрелые помидоры, подгнившие яблоки, раздавленные бананы и старые коробки скоро отправятся в путь к большой яме за городом, где и останутся навечно возле пары засаленных носков неизвестного постояльца, которые она выбросила несколько недель назад.

На противоположной стороне площади расположено одноэтажное здание железнодорожного вокзала. За ним возвышается громадина из красного кирпича, знаменитая скотобойня. Ее иссиня-черная шиферная крыша еще поблескивает после ночного дождя.

Она чуть не сворачивает себе челюсть огромным зевком, пока смотрит в окно, судорожно цепляясь за нормальность еще одного дня в маленьком городке.

Она не знает, когда заснула и когда реальность видеопленки уступила место кошмарному сну. Стоило бы посмотреть пленку при свете дня. Быть может, не так уж она и страшна. Но с другой стороны, вдруг она покажет что-нибудь еще страшнее. Кассета была одна и та же, но одна и та же программа никогда не оказывалась на ней дважды. Или это только так кажется.

Часы на церкви пробили семь. Через каких-то двенадцать часов снова стемнеет. Стремительно наползала тень еще одной ночи — ночи, которая, кажется, тянется вечно.

Вздрогнув, Бернис Мочарди поворачивается к окну спиной.

Глава 1

1

Дорога в Леппингтон. была живописной. Вытянув длинные ноги, насколько позволяло сиденье напротив, доктор Дэвид Леппингтон расслабился под стук колес и стал глядеть на проплывающие за окном вагона поля, леса и холмы.

Пока еще он ничего не узнавал. Речка, протекающая вдоль путей, как он предположил, — Леппинг, тот самый Леппинг, который, обрушившись с холмов, разрезал город надвое, чтобы потом растечься по равнине, где он — на оставшемся пути до Уитби и океана — вливался в Эск.

Сможет ли он узнать что-нибудь? Шестилетние дети запоминают скорее происшествия, чем места. У него остались яркие воспоминания о том дне, когда его собака, Скиппер, побежала в море на пляже Уитби — и ее немедленно выбросило на берег огромной волной. С тех пор Скиппер наотрез отказывался иметь дело с пляжем, не говоря уже о море. Дэвид прекрасно помнил, как загорелся камин — ему тогда было лет пять, — и как дядя вынес его во двор посмотреть на искры, вылетавшие из каминной трубы в ночное небо; труба походила на чудесный гигантский фейерверк. Но сам Леппингтон — город, от названия которого получила имя его семья, или это произошло наоборот? — Дэвид не видел более двадцати лет. Память сохранила лишь обрывки образов, будто кадры старого, неоднократно склеенного фильма. Он помнил, как сидел на табурете на кухне, а мама завязывала ему шнурки, а узор на обоях состоял из пухлых гроздьев спелого винограда. Он помнил, как сидел в каком-то здании, похожем на огромный дворец, и уплетал сандвич с ветчиной. Как его до чертиков напугал фильм по телевизору — наверное, старшая сестра тайком принесла в дом кассету. Но был ли в его семье видеоплейер двадцать лет назад? Быть может, она незаметно переключила каналы, чтобы посмотреть фильм ужасов.

Поезд прогрохотал через переезд.

Холмы казались теперь круче и выше, вершины их венчал пурпурный вереск. Несмотря на то, что уже был конец марта, кое-где виднелись белые мазки — там, где снег еще ютился по низинам или его прикрывали стены.

Возможно, в конечном итоге возвращение в Леппингтон не было такой уж удачной мыслью. После стольких лет встреча с единственным оставшимся в городе членом семьи будет довольно неловкой. Да ладно. Через этот мост он перейдет, когда до него доберется; не может же это быть совсем уж плохо.

Кроме того, в кармане у него лежало письмо с приглашением, и нельзя было не поддаться искушению. На самом деле в кармане у него лежало два письма, но о втором он предпочитал пока не думать. Придет время, когда он его вскроет, а потом как-нибудь и прочтет. Но это время еще не настало. Он попытается оттянуть этот момент до последнего.

Поезд начал забираться все выше в холмы. Впереди над холмами зависли облака, подернутые зеленым, что напомнило ему обширный синяк (синяки, известные в медицине как гематомы, не требуют лечения: это в нем проснулся врач. Синяк — следствие удара, который повреждает кровеносные сосуды, позволяя крови из них скапливаться под кожей; желтоватая окраска, возникающая позднее, — следствие проникновения в поврежденные ткани желчи...). Расслабься. Он улыбнулся про себя. У тебя отпуск. Он вновь вернулся к созерцанию проплывающего мимо ландшафта, который выглядел невероятно мирным.

2

Покой оказался недолгим. Неприятности назревали от самого Уитби. Молодой человек на сиденье наискосок через проход закурил сигарету, стоило только поезду покинуть Уитби для получасового перегона в ту богом забытую глушь, в долину, где последние две тысячи лет, или около того, Леппингтон укрывался от мира.

Бритый наголо молодой человек двадцати с небольшим лет, с таким количеством татуировок, что видно было больше синевы, чем нетронутой кожи, выдыхал клубы дыма в пространство над головой сидевшего впереди старика. Ярко-красный шрам тянулся у парня по лицу от уголка глаза до верхней части уха, как нарисованная красным фломастером дужка очков.

— Вы должны потушить сигарету, — произнес, поворачиваясь, старик.

— Я заплатил за билет, — буркнул парень.

— Это вагон для некурящих.

Никакого ответа.

— Поглядите на вывеску. Курить запрещено.

Никакого ответа.

— Вы что, читать не умеете?

— Я заплатил за билет. — Голос парня стал жестче.

— Но здесь нельзя курить.

— Вы собираетесь меня остановить?

Старик помедлил, сообразив, что столкнулся с тем, кто не намерен сдаваться и делать, как сказано. Возможно, в молодые годы старик сам был не подарок или он, быть может, пока работал, занимал какой-нибудь ответственный пост. В любом случае он не хотел терять лицо.

— Я вас остановлю, молодой человек. Я скажу кондуктору.

— Да хоть своей бабушке, мне-то что!

— Затушите сигарету.

— Нет.

— Вы нарушаете порядок.

— А мне ваше лицо не нравится.

Дэвид Леппингтон видел на лице парня все признаки опасности. Если кто-то у вас на глазах наливается краской, он может разозлиться или заорать, но если он бледнеет, тут-то и должна замигать тревожная лампочка. Побледневшее лицо, от которого внезапно отлила кровь, говорит «опасность». Наступает выброс адреналина. Наступает состояние «драться-или-бежать». А по виду этого татуированного громилы, подумал Дэвид, не скажешь, что он собирается бежать.

Дэвид Леппингтон оглядел вагон. Группа пожилых женщин самозабвенно болтала у откидного столика, пока по громким голосам не поняли, что назревают неприятности. Теперь они повернулись посмотреть. Перед ним сидела молодая женщина с малышом на коленях, которая решительно говорила мальчику: «Смотри, какая лошадка. Смотри, какие деревья». Ей не хотелось ввязываться.

Если парень замахнется на старика, Дэвиду Леппингтону придется срочно вмешаться.

— Так вы собираетесь ее у меня отобрать? — Парень поднял, показывая, сигарету, его глаза были прикованы к глазам старика (тот встал, чтобы оказаться вровень с нарушителем). — Давайте. Только попробуйте.

— Вы ведете себя нелепо. Я думаю...

— Думаете что?

— Я думаю...

— Давай. Забери ее у меня. Заткни мне ее в глотку. Почему бы тебе не попытаться?

— Курить в вагоне для некурящих — антиобщественное поведение.

— Я же заплатил за этот сраный билет, так?

— Но это не дает вам права...

— Чего ты ждешь? Отбери ее у меня.

Сжав фильтр сигареты большим и указательным пальцами, он поднес сигарету к лицу старика. Вызов брошен. Старик мог отступить (и потерять лицо), или он мог попытаться взять сигарету.

Дэвид знал, что тогда произойдет.

Каскад ударов — и старик повалится наземь, как мешок с углем. Для человека его возраста шок от удара может оказаться смертельным.

— Возьми... эту... сраную... сигарету... а?

Лицо парня было таким белым, что татуированные капли крови у него на щеке, казалось, выступают на белизне кожи, как синие камешки.

Дэвид повернулся, чтобы легче было оттолкнуться от сиденья. Он не чувствовал ни малейшего желания делать то, что, возможно, придется сделать в следующую минуту. Но он не мог просто сидеть и смотреть, как старика превращают в грушу для бокса.

— Возьми. — Громила поднес сигарету еще ближе к старику. Дэвиду было видно, как парень сжимает кулаки, как с вытатуированных кинжалов капает кровь.

— Билеты из Уитби... ваши билеты из Уитби, пожалуйста. Это разрушило чары. Старик оглянулся на кондуктора, плотного человека лет сорока пяти.

— Я попросил этого молодого человека прекратить курить, — наставительным тоном проговорил старик.

— Вагон для некурящих, сынок, — беспечно отозвался кондуктор.

— Я заплатил за билет, — буркнул парень.

— Однажды я заплатил за картинку с Эйфелевой башней, но это не дает мне право в ней поселиться. — В голосе кондуктора не слышалось ни малейшей заинтересованности. Обычная рутина.

— А я хочу покурить.

— Курить можно в соседнем вагоне.

Кондуктор легко со всем разобрался. Во всем его облике не было ни намека на провокацию, только желание помочь. Парень встал, стянул с багажной сетки над сиденьем дорожную сумку и, тяжело ступая, направился в соседний вагон.

После того как он ушел, а кондуктор двинулся дальше по вагонам, старик весело сказал пожилым дамам:

— Прошу прощения за произошедшее. Но его надо было остановить.

После чего с улыбкой человека, восстановившего справедливость, он сел и принялся удовлетворенно глядеть в окно.

3

Холмы становились все выше. Небо темнело. На реке Леппинг, там, где она пробегала по порогам, вспыхивали пятна белой пены.

Громила дважды возвращался в вагон. Протопав к старику, он заявил:

— Твоя рожа вот где у меня сидит. — Только для того, чтобы вернуться пять минут спустя.

— Я твое лицо запомню. Вот здесь оно засело.

Он ткнул пальцем себе в бритый висок, а затем вновь ушел в вагон для курящих.

Когда он вернется в третий раз, он поколотит старика, подумал Дэвид. И что теперь? Предупредить кондуктора?

Но прежде чем он успел найти ответ, за окном замелькали кирпичные дома, поезд замедлил ход, и Дэвид, вздохнув облегченно, сообразил, что они прибыли в Леппингтон. Он специально замешкался, позволяя старику встать первым, а потом пошел сразу вслед за ним, чтобы стать живым препятствием между стариком и парнем на случай, если громила бросится по проходу с явным намерением измочалить старикана.

Как оказалось, волноваться было нечего. Через окно Дэвид увидел, как парень яростно шагает по платформе — прочь.

Сняв дорожную сумку с багажной сетки, Дэвид ступил с подножки поезда в Леппингтон — в город, носящий его имя. Тут он на мгновение остановился, чтобы посмотреть на вокзальную вывеску:

ЛЕППИНГТОН

Одинокая вывеска оказалась просто прибитой к столбу доской с буквами. Столб, в свою очередь, был вбит в бетонный блок там, где платформа упиралась в заграждение. Только сейчас Дэвид осознал, что если он и ожидал испытать какое-то благоговение, ступив на землю своих предков, то его ждало разочарование. Вокзал Леппингтона был безвкусным зданием из красного кирпича. Закинув сумку на плечо и уже повернувшись к выходу, Дэвид увидел, как над крышами парит, спускаясь, крупный ворон. Черная, как будто вырезанная из куска угля, птица приземлилась на вокзальную вывеску прямо над словом «ЛЕППИНГТОН». Мгновение она балансировала на доске, цепляясь за нее длинными, кривыми когтями. Огромные черные крылья взмахнули несколько раз, пока птица не обрела равновесие.

Распахнув гигантские крылья, ворон устремил яркие, как драгоценные камни, глаза на Дэвида и неподвижным взглядом уставился в лицо приезжего. Точно спустился с небес, чтобы посмотреть на Дэвида поближе, удостовериться в том, кто это. Желтый клюв раскрылся, чтобы испустить на удивление громкий крик. Почти тут же гигантские крылья снова забились. Причем с такой силой, что поднятый ими ветер погнал по платформе клочки бумаги. А затем птица медленно взмыла над крышами, длинные черные крылья с силой, но неспешно разгоняли воздух.

Ну что ж, надо думать, это воплощение кого-то из предков явилось приветствовать мое возвращение, с улыбкой сказал себе Дэвид. Мысль легковесная, если не сказать непочтительная. По крайней мере ему хотелось так считать. Но шагая к выходу, он видел, как птица все еще кружит в небе над вокзалом, и не мог избавиться от ощущения, что она наблюдает за ним. Как будто ей любопытно, с чего это последний сын Леппингтонов вернулся в город своих отцов? И что он станет делать дальше?

Глава 2

1

Дэвид Леппингтон стоял на ступенях вокзала. В вышине широкими кругами парил ворон. Поблескивающие глаза птицы, без сомнения, следили за каждым его движением.

Это твое королевство, Дэвид. ЛЕППИНГТОН. Город у тебя в крови, думал он.

Ну уж нет, беспечно ответил он внутреннему голосу. Я двадцать лет в глаза его не видел.

Леппингтон — твое королевство. Правь им мудро, запомни урок.

А как увидишь большого дракона, беги со всех ног, добавил он в рифму вторую совсем уж непочтительную строку. Но голос, произнесший у него в голове начальные слова, был почему-то стариковским. Казалось, он вспоминал, как кто-то очень серьезно произносит эти слова, как будто жизненно важно, чтобы слушатель запомнил их.

А, ладно, я дома, думал Дэвид, теперь уже безо всякого почтения. И где же мои подданные? Почему меня никто не встречает?

Со ступеней, ведущих к дверям вокзала, он оглядел рыночную площадь. Если это были его подданные, то они и виду не подали, что заметили возвращение короля. Меж дюжины прилавков, расставленных в глубине площади, лениво бродили покупатели — большинство весьма преклонных лет. Площадь замыкал ряд викторианских зданий: библиотека, полдюжины магазинчиков, какое-то заведение под названием «Купальни». Надо всем этим возвышался «Городской герб» — четырехэтажное чудовище в псевдоготическом стиле с остроконечными башнями по углам. Над его крышей на ломте синюшного неба, как на жердочке, примостилась темная с прозеленью туча. По туче скользила черная птица: ворон поднялся так высоко, что казался не более чем темным пятнышком.

Дэвид окинул взглядом сборище разномастных зданий. Полковник Леппингтон, может, и принес городу процветание в виде живодерни и консервного завода, но не привил ему стиля.

Позади Дэвида вокзал подпирала бойня. Пути заканчивались у бескрайней кирпичной стены этой громадины, чья тень раз и навсегда зависла не только над вокзалом, но и над значительной частью города. Перед самыми перронами от путей ответвлялась колея, огибавшая здание вокзала и исчезающая в гигантских воротах во внешней стене скотобоен. Очевидно, сюда подгоняли товарные поезда, чтобы загружать их десятками тысяч ящиков с бараньими и говяжьими консервами для последующей отправки в самые отдаленные уголки страны. Кто знает, сколько тысяч коров и овец отправились здесь в мясорубку.

— Никогда нет такси, когда оно нужно, как по-вашему? Это был тот самый старик, чью физиономию едва не расквасил громила в поезде. — Знаете, — продолжал старик, — когда такси не нужно, машины выстраиваются в очередь по всей площади. Сегодня? Ни одного. Ни единого. Не говоря уже об автобусах. Грязные колымаги. И водят их наглые невежды.

О боже. У Дэвида Леппингтона упало сердце. Пойман за петлицу городским занудой. С каждой минутой город нравился ему все меньше.

— Вам далеко? — осведомился старик, оглядывая Дэвида с головы до ног.

— Нет. Всего до той гостиницы.

— А, «Городской герб»? Недурно, недурно. Хотя теперь он и не так хорош, как в былые времена, когда им заправлял Билл Чарнвуд. Его дочка делает, что может, с тех пор как... Но сами знаете, каковы девицы в наше время. Разучилась работать молодежь. Они понятия не имеют, что значит работать до седьмого пота. Я что-то не припоминаю вашего лица, молодой человек. Вы в гости?

— А... да. — Не говори, ему ничего, не то он будет стоять тут и допрашивать тебя весь день.— Ненадолго с визитом, — добавил Дэвид.

— Семейные дела?

— Да. — Дэвид подхватил сумку, намереваясь двинуться к гостинице. Собирался дождь. Хорошая мысль, подумал он, ухватившись за идею. — Гм, похоже, дождь собирается, — сказал он в надежде, что старик согласится и отправится на поиски такси.

— А, вы о нашем старом ворчуне? — Старик кивнул в сторону тучи. — В это время года он всегда клубится над крышами. Впрочем, никогда не проливается.

Черт, этот путь к спасению был закрыт.

— Знаете, вы мне кого-то напоминаете. — Старик потеребил нижнюю губу большим и указательным пальцами. — Давайте посмотрим.

Арнольда Шварценеггера? Денца Уошингтона? Шэрон Стоун? Искушение сказать что-нибудь столь легкомысленное, что граничило бы с грубостью, становилось все сильнее.

Старик внимательно всматривался в лицо Дэвида.

— Да.. да. У вас очень знакомое лицо, молодой человек. Думаю, дело в глазах. И ваш рост. Весьма представительная внешность для молодого человека. Служите в полиции?

— Нет... я врач.

— Врач? Чертовски хорошая профессия.

Да гори ты синем пламенем. Дэвид едва удерживал на лице вежливую улыбку. Старикан намеревался простоять здесь весь день, пока не выжмет из него все подробности его личной жизни.

(Я бреюсь безопасной бритвой с лезвиями «Bic», мои любимые фильмы — «Полет Феникса» (Джимми Стюарт — просто уникум), «Жажда жизни» и «Эд Вуд» Тима Бертона; нет, я ненавижу «мыльные оперы» о больнице: все врачи там всегда кажутся ненастоящими; я люблю еду, которая мне вредна, — ватрушки, индийскую кухню, шоколад, а когда я отправляюсь в постель, на мне нет ничего, кроме презерватива, шерсти на груди и распутной ухмылки. Хм, господи, оставьте свои фривольные комментарии, док).

Продолжая фальшиво улыбаться, Дэвид вдруг сообразил, что пропустил вопрос.

— Мое имя?

— Да, я не совсем его расслышал? — допытывался старик.

— Леппингтон.

Внезапно старик удивленно сморгнул. И впервые за все это время не нашелся что сказать. А ведь его не лишила дара речи даже вероятность того, что головорез в поезде измочалит его в лепешку.

Теперь старик, открыв рот, отступил на шаг назад, затем снова удивленно сморгнул.

О черт, подумал Дэвид. Прокололся. Наверное, сболтнул-таки что-нибудь. Может, о том, что сплю в презервативе и шерсти... это научит тебя, мой мальчик.

— Хм... простите. Я не уверен, что правильно вас расслышал. Мне показалось, вы сказали... хм... Леппингтон?

— Да, — бодро отозвался Дэвид. — Леппингтон. Так же, как город. Полагаю, это...

Закончить ему не пришлось. Старик пробормотал несколько слов, одно из которых могло быть и «такси», и поспешно зашагал прочь в город. Время от времени он оборачивался, чтобы бросить на Дэвида чуть ли не враждебный взгляд.

Ты уверен, что не сболтнул чего-нибудь легкомысленного, Дэвид?

Что бы это ни было, свое дело оно сделало: зануда ушел. В вышине огромный черный ворон издал пронзительный крик. Расправив неподвижные теперь крылья, он парил прямо над головой. И вновь у Давида возникло сильнейшее ощущение, что за ним наблюдают.

2

Время близилось к полудню, говорливый старик ушел, и Дэвид сообразил, что голоден. Заказывая номер в гостинице, он узнал, что время заезда в ней час дня. У него в запасе был еще час, и Дэвид направился к двери в здании вокзала, на которой висела табличка «ПРИВОКЗАЛЬНАЯ ЧАЙНАЯ».

Мысль о том, что он напугал старика, просто назвав ему свое имя, казалась забавной.

Продолжай в том же духе, подумал он, зайди в чайную и объяви во всеуслышание: «Моя фамилия — Леппингтон». Посмотрим, сработает ли этот трюк дважды. Улыбаясь, он подошел к двери, представляя себе, как от одного только упоминания его имени пожилые леди в чайной со всех ног бросаются к двери, повизгивая от страха.

Запирайте дочерей, Леппингтон вернулся в город.

Усмехаясь, Дэвид вошел в пустое кафе. Усилием подавил усмешку, заказал сандвич с сырным салатом, бейкуэльский пирог с клубничным вареньем, кофе и уселся за поздний завтрак.

Глава 3

Все небо — в коричневых и зеленых синяках. Грязные дома. Один — большой, с остроконечными башнями по углам, вроде замка. Город ничего для него не значил. Он его ненавидел. Он ненавидел старого козла в поезде, который жаловался, как последнее дерьмо. Он всего-то хотел по-быстрому перекурить, заслужил ведь.

Никто не указывает ему, что делать.

Никто не указывает ему, что говорить.

Никто не указывает ему, что есть.

Он этого в кутузке нахлебался. Двенадцать месяцев за то, что пырнул одного шныря, который на него настучал. Шныря и латали-то в приемном покое, не пришлось даже тащить его отвислую задницу на больничную койку. Но копы только и ждали, чтобы он оступился, сволочи лживые. Пусть только выйдет какой-нибудь мелкий не в меру любопытный коп из кафе при вокзале. Как он его — шмяк! Шмяк! Шмяк! Коп вмажется в стену, сблевывая кровь с резиновых губ.

Аста ля виста, бэби.

Он подумал, не подождать ли ему старого гомика, что скулил из-за сигареты. Подождать у вокзала.

Шмяк! Шмяк! Шмяк!

Интересно поглядеть, как старикан, хрипя, упадет наземь и как куски вставной челюсти вывалятся точно разломанное печенье. А потом ШШШМЯК! И сапогом его в мягкий, как дерьмо, живот.

Наше вам с кисточкой, дедуля.

Что он вообще делает в этом богом забытом городишке? Леппингтон. Он и не слышал о нем до прошлой недели. Он плыл по течению с тех пор, как вышел из тюрьмы. Стянул дюжину бумажников у пьянчуг в каком-то общественном сортире. Свалил из лары супермаркетов — ха, круче меня только яйца — с бутылкой водки в каждой руке. В Халле пришлось врезать охраннику бутылкой. Шмяк. Бах. Дзинь. Так и оставил ублюдка валяться в луже крови и водки.

Потом он услышал название «Леппингтон». Слово застряло у него в голове.

Леппингтон. Леппингтон. Леппингтон. Леппингтон. Леппингтон.

Треклятое слово без конца крутилось в голове, жужжало, будто муха застряла у него в черепушке. Леппингтон. Леппингтон. Леппингтон.

Он не мог спать.

Леппингтон. Леппингтон.

В писсуаре в Гуле он увидел мышь. И затоптал мелкую гадину.

«Леппингтон! Леппингтон! Лепп...» — пропищала она, прежде чем его сапог с хрустом раздавил ей череп.

Так почему Леппингтон?

Почему к нему привязалось это название?

Зачем он здесь?

Черт его знает.

Это просто место. А ему ведь надо где-то быть, так? Нельзя же просто взять и выпрыгнуть из этой чертовой вселенной, оставив за собой чертову дыру. Леппингтон — город, так что он вполне может пересидеть здесь какое-то время.

Он зашагал прочь от станции, через площадь и мимо рыночных лотков, отмахиваясь от дамочек, как от мошек. Но он не просто шел, он выступал. Когда он шел так, ему казалось, он может подойти к стене и пройти прямо сквозь нее, будто танк; кирпичи и известка полетят во все стороны, а он будет двигаться вперед — неостановимый танк. Он велик, он великолепен; у него и в плевке сила. Его голова обрита наголо, чтобы выставить напоказ всему миру шрамы, которые он коллекционировал все двадцать два года. Первый, который он приобрел, тот, что шел от угла левого глаза к мочке уха и выглядел как нарисованный красным фломастером, тот, что появился у него, когда ему была неделя от роду (он же был еще засранным младенцем), был самым лучшим. Он заставлял людей взглянуть на него дважды; перед вами монстр Франкенштейна, черт побери, прекрасный и ужасный в своих шрамах. Так что прочь с дороги, или я раздавлю вас в лепешку.

О'кей... вот он, Леппингтон.

Надо же с чего-то начинать. Он завладеет этим блядским городом. Город станет этаким большим жирным выменем, которое он будет сосать и сосать. Он выдоит его досуха, а затем... Затем, как он делал и раньше, он двинет дальше, оставив вымя сухим и пустым.

— Вымя! — выплюнул он в лицо старику в кепке. Старик взглянул на него ошарашенно.

— Вымя!

Это что, тот самый педик, который ворчал на него в поезде?

Может, шмякнуть его по-быстрому? Пусть облюет и описает свои обвислые стариковские штаны посреди улицы.

Не-е-е!

Ему предстоит работа. Он начал с пабов, где разыскивал нужных людей. Он не семенил застенчиво. Он входил в бары вразвалочку, оглядывался — смотрел людям прямо в глаза. Осознав, что это не те, кого он ищет, он выходил... нет, выступал...

...настанет день, и я не пойду через сраную дверь, я пойду через сраную стену...

...он оглядывал кафе, перекрестки. Он искал не каких-то известных ему людей, он искал известный тип. Когда он их найдет, то узнает, как узнают своих крокодилы.

Он обнаружил их на пустыре позади церкви. Четверка неудачников гоняла консервную банку. Они порядком забалдели — вероятно, от клея или растворителя — и улюлюкали дурацкими голосами.

...как педерасты в блоке "С". Он однажды застал одного такого в душе. Глаза у педика загорелись. Хосю почмокать гориллу в татmy, у которого мускулы под кожей, как у жеребца.

Хосю, ты просчитался, мальчонка. Он с такой силой швырнул педика о стену, что расколол с десяток плиток. Вода с шипением падала из душа, разбавляя кровь на полу, так что сгустки ее резались красными розами, от которых расходились чудно-чудные дымно-розовые лепестки. Потом, медленно-медленно, великолепные красные цветы расцвели на полу у его босых ног, и он оказался в луже воды, затуманенной розовым, малиново-красным и алым. Цветы выглядели потрясающе — как что-то из сна.

Сейчас в Леппингтоне он пристально смотрел на мальчишек, гоняющих банку. Им, наверное, было лет по восемнадцать-девятнадцать.

— На кого ты, черт побери, пялишься?

Они сказали это — или что-то подобное с той же целью, — когда он пошел на них. Первый упал, зажимая расквашенный нос, второй рухнул как подкошенный — апперкот едва не сломал ему шею, третий попытался замахнуться... но он двигался как в замедленной съемке. Почему люди всегда движутся, как в замедленной съемке?

Шмяк! Шмяк!

Выкашливая сердце, сложился третий.

Четвертый вытащил нож. Дерьмо, его не спас бы и автомат. Удар головой свалил мальчишку наземь.

Хорошо бы добавить ему пинок в лицо, но он проделал свой путь в Леппингтон не для того, чтобы убивать.

Нет. Он здесь, чтобы учить.

Глава 4

1

Бернис Мочарди завтракала на кухне фермы, где она работала. Хотя сегодня завтрак состоял всего из одного тоста и чашки чая «эрл грей».

Она притворялась перед самой собой, что слишком частые обеды в «Садах Пекина», единственном китайском ресторане Леп-пингтона, начали сказываться на ее талии. Но истинная причина была в том, что в последние дни у нее не было аппетита. На деле фигурой она могла бы потягаться с любой моделью на подиуме.

А подлинная тому причина — кассеты, сказала она себе. Истерзали они тебя, да, Бернис?

Она ловко поставила чайник на конфорку и отвернула газ.

Не можешь выбросить парня с видео из головы, да? У него (было?) такое милое лицо, а от его голоса по коже бежали мурашки. Что случилось с ним там, в подвале?

Бернис опустила в чашку пакетик с заваркой.

Он кричал, будто под обстрелом, а изо рта у него не вылетало ни звука. Его лицо было ужасно, просто оскал страха.

Нужно взять и бросить кассету в один из мусорных баков на площади. Полить бензином, сжечь эту дурацкую коробку. Пленка поглощает твою душу. И позабудь имя Майк Страуд. Выбрось его из головы. Ты ведь не встречала его никогда.

— Не хмурься так на молоко, дочка, скиснет.

— О, Мэвис. Я только готовлю чай. — Бернис оторвалась от болезненных мыслей. — Выпьешь чашку?

— Только если от твоей мины все молоко не свернулось, — добродушно отозвалась Мэвис. Ей было под шестьдесят, и на пухлом лице красовались очки в розовой оправе. — Я разолью молоко по чашкам, а ты совершишь набег на коробку с печеньем.

— Я пью с ломтиком лимона. Не беспокойся, я нарежу.

— Чай с лимоном? Ох уж эти городские нравы. Мэвис всего лишь мягко поддразнивала девушку. Ей нравилось разыгрывать перед Бернис неотесанную деревенщину, таращить глаза на ее одежду, перед тем как девушка натягивала рабочий комбинезон, в котором все работники на ферме выглядели как врачи в анатомическом театре.

— 0-ох, — заворковала Мэвис, — эта блузка ведь из чистого шелка? И синий лак на ногтях. Мистер Томас просто не сможет держать при себе руки.

— Я накрасила их специально для мистера Томаса, — озорно усмехнулась Бернис. — Я намерена свести его с ума.

И обе они покатились со смеху. Мистеру Томасу, владельцу фермы, было далеко за семьдесят, к тому же он был мрачно непреклонным методистом. Однажды он отправил домой одного из паковщиков, заявив, что чувствует, как от работника пахнет пивом, и готов поклясться в этом Небесам на самой Книге.

Теперь они двигались по кухне, похожей на клинику в сиянии белых плиток и серебристой нержавеющей стали, готовя каждая свой завтрак. Мэвис достала из коробки пластиковый стакан, чтобы поставить его в микроволновую печь.

Когда Бернис Мочарди сказала подругам, что она нашла себе работу на ферме, те были поражены.

Сидя в пиццерии на Кэнел-стрит в Манчестере, они засыпали ее вопросами. Они явно представляли себе, как Бернис в ковбойке и с соломинкой в зубах хлюпает весь день по навозной жиже и, может, время от времени похлопывает по крупу какую-нибудь упитанную свиноматку, объявляя во всеуслышание: «Ну, какой поросеночек отправится у нас на рынок?».

Когда она сказала, что это за ферма, они ушам своим не могли поверить.

— Пиявки?

— Да, на этой ферме выращивают пиявок.

— Но, господи боже, зачем выращивать пиявок? — в ужасе вопросили подруги Бернис.

— Н-да, а что это, по-твоему, за черные штучки у тебя на пицце?

Подруги завизжали. Рита выплюнула все, что у нее было во рту, в салфетку. Эриэл разом отхлебнула полкружки пива.

— Это же маслины, дурочки, — рассмеялась Бернис. — Пиявки — последний писк моды в медицине. Их используют, чтобы предотвратить заражение ран, чтобы помочь кровообращению, вот для чего.

— Но это же пиявки?

— Но это же пиявки, — передразнила Бернис. — В общем, лучше, чем работать за гроши в этом кафе. Если я еще раз простою тут весь день, готовя завтрак, я просто тронусь.

Разговор перешел на. мальчиков, но Эриэл и Рита сказали, что уже наелись, и поспешно перешли к мороженому.

Бернис работала на ферме уже два месяца. И ей здесь нравилось. Ее работа в основном заключалась в упаковке пиявок в небольшие влажные коробочки, в которых пиявок рассылали в больницы по всей стране. Если у больного кровь плохо циркулировала в пальце на руке или на ноге или в еще какой конечности, особенно после операции, на поврежденное место прикладывали пиявку — близкую родственницу обычному земляному червю. Тут пиявка начинала работать своими тремя крохотными челюстями, чтобы прогрызть — слава богу, безболезненно — себе дорогу сквозь кожу, а потом начинала с удовольствием отсасывать застоявшуюся кровь, от чего общий кровоток ускорялся и в ослабленные ткани поступала порция свежей, богатой кислородом крови. Больше всего Бернис нравились большие амазонские пиявки. Они напоминали крупных гусениц и явно наслаждались, когда их гладили по мягким спинкам. Бернис с удивлением для себя обнаружила, что вовсе не брезглива.

И ей нравилась Мэвис, которая сегодня счастливо болтала о своем походе в турагентство.

— Я заказала нам с Питом тот тур во Флориду, мы объедем все, что положено: Диснейленд, Орландо, Космический центр, Майами.

Пока она говорила, Бернис сообразила, что вновь возвращается мыслями к пленке. Что случилось с этим человеком? Что он увидел в коридоре гостиницы?

Мистера Морроу, у которого нет глаз и кладбищенские губы...

Она перекрыла этот ход мыслей. Нет, он что-то увидел, и это что-то вытащило его из комнаты. Она видела, как в телевизоре он сражается... с чем?

И кто снимал эту борьбу?

Тут ее посетила неожиданная мысль.

Сегодня после работы я вернусь в гостиницу, спущусь в подвал и посмотрю, что на самом деле там прячется.

2

«По пути в страну Гергесинскую Иисус встретил двух бесноватых. И были они столь свирепы, что никто не смел ходить тем путем. И вот они вскричали: „Что тебе до нас, Иисус, Сын Божий? Пришел ты сюда прежде времени мучить нас?“ Вдали же от них паслось стадо свиней. И Иисус изгнал бесов в стадо свиное. И вот все стадо бросилось с крутизны в море и погибло в воде».

Джейсон Морроу прекрасно знал эту историю. Она часто приходила ему на ум, когда свиней загоняли на бойню, где их визг эхом отдавался от белой плитки стен. Джейсон Морроу давно уже не замечал звуков, но улыбался, когда посетители кривились от громкости и силы визжания свиней. По сравнению с ними звук электродрели, вгрызающейся в кирпич, казался столь же приятным, сколь шум садового водопада.

Свиньи, семеня, вбегали на бойню, их розовые тушки были чудесно упитаны за недели обжорства свиным пойлом. Пока рабочие с электролопастями подходили, чтобы приложить их по обе стороны головы свиньи, Джейсон Морроу галочкой помечал соответствующие ящики у себя в описи. Ни искр, ни дыма, ни суматохи. Электрический разряд, проходящий между вшитыми в резиновые пластины электродами, взрывал мозг к чертям собачьим. Свинка, взбрыкивая копытцами, валилась наземь, затем застывала без сознания, готовая для coup de grace.

Джейсон Морроу деловито продвигался от одной падающей свиньи к другой и, удовлетворившись, что свинья оглушена, кивал мужикам с острыми как бритва топорами Он не стал бы утверждать, что наслаждается этой работой. «Я работаю, чтобы жить, а не живу, чтобы работать», — частенько говорил он жене, которая жаловалась, что он мало работает сверхурочно — только в дни забоя он выступал пружинистым шагом и мурлыкал себе под нос популярные песенки, наблюдая за тем, как контакты электрошока прилипают к еще одной мясистой голове.

Шлепок. Упала, взбрыкивая тупыми копытцами и остекленело выпучив черные, как маслины, глазки, еще одна свинка. Джейсон кивнул Джейкобу, который поставил окровавленный сапог на голову туши и занес над свинячьей шеей топор.

Прикончил бы топор тех обуреваемых бесами свиней, от которых столь успешно избавился Иисус? Джейсону Морроу нравилось думать, что да. Чертовски острые, как скальпели, топоры поблескивали в свете флуоресцентных ламп. Один удар перерубал разом трахею и основные артерии. Кровь потоком лилась в специально прорубленные каменные канальцы в полу, затем ее с бульканьем засасывали стоки — будто пересохшие рты, изо всех сил сосущие кровь. Куда кровь попадала потом, он не знал. Но не надо было обладать особым воображением, чтобы представить себе, как она стремится по канализации викторианских времен под улицами Леппингтона, кровавый мини-прилив, посылающий впереди себя розоватую волну — бог знает куда.

Поросята вбегали («как ягнята на убой», улыбнулся про себя Джейсон), поднимаясь и опускаясь, посверкивали топоры. Свиньи, ожидающие забытья в виде струйки электричества меж фронтальными долями мозга, вывизгивали себя наизнанку; и бьющийся эхом между стенами звук был оглушительным.

Джейсон Морроу проверил итоговое число голов. Сто двадцать одна. Немало бекона. В желудке заурчало от голода. Через десять минут он сможет хватануть кружку чая и — почему бы и нет? — сандвич с беконом. Он пометил галочкой еще один ящик и расписался в ведомости.

Переходя от туши к туше, кивая рабочим с занесенными топорами, он прокручивал в уме историю столкновения Иисуса с бесноватыми. Он воображал себе пыльный склон холма. Гробы, как они назвали в Библии, а на самом деле пещеры представлялись ему глубокими туннелями, высеченными в отвесной скале. Перед его внутренним взором свиньи с визгом бросались в море, где барахтались в воде своими короткими толстыми ножками, пока в конце концов не тонули^ утаскивая с собой на дно бесов. Аста ля виста, беби.

Он не знал, почему эта история доставляет ему такое удовольствие, бесконечные ее вариации раз за разом разворачивались у него в голове. Иногда, когда бесы входили в свиней, свинячьи головы трансформировались в человеческие — с искаженными лицами, на которых красовались свинячьи пятачки и слезящиеся выпученные глазки...

Он кивнул Бену Старки, который занес топор. Взмах. Джейсон Морроу почувствовал жар крови, вспенившейся на его прорезиненных веллингтонах.

И если бы в этот самый момент вы сказали Джейсону Морроу, что ровно сто лет назад его прадед Уильям Морроу задохнулся от газа в комнате номер 406 на верхнем этаже «Городского герба», он бы, конечно, удивился. Его удивление еще более бы возросло, если бы вы показали ему подпись прадеда Уильяма под предсмертной запиской самоубийцы, поскольку он увидел ее призрачное эхо в собственной росписи, вплоть до того же подчеркивающего ее решительного зигзага. Хотя он был бы удивлен, он всему этому поверил бы.

Но если бы вы сказали Джейсону Морроу, что в это самое время завтра он будет мертв — мертв, как свинка, подрагивающая и истекающая кровью у его ног, — в это он не поверил бы нисколько.

Но и то и другое — истина.

Он снова кивнул. Упал топор. Джейсон Морроу шел через бойню.

И одна за другой свинки наконец переставали визжать.

3

Прихлебывая кофе, доктор Дэвид Леппингтон размышлял, не заказать ли у девушки за стойкой кафе еще одно пирожное. Это казалось бессовестной жадностью — бейкуэльский пирог, который он только что съел, был огромным, — но сейчас он определенно был во власти того самого чувства, которое охватывает ученика, вырвавшегося из школы и намеренного использовать каникулы на все сто.

Я мог бы подойти к девушке у стойки — хорошенькая блондинка с ногтями, накрашенными красным, — спросить, не посоветует ли она приличный ресторан, а затем, когда она назовет парочку, небрежно сделать следующий шаг и пригласить ее на свидание. Давай же, Дэвид, подзуживал голос у него в голове. Слабо?

Как говорится, он свободен как птица, — с тех пор как расстался с Сарой. Ну, даже не расстался, просто мягко и постепенно, очень постепенно за последние полгода все сошло на нет, и они наконец достигли момента, когда обоим пришлось согласиться, что они больше не вместе. По крайней мере для обеих сторон расставание было безболезненным. Тем более безболезненным, что они не жили вместе.

Дэвид смотрел, как официантка-блондинка движется по кафе, протирая столы, поправляя меню и сахарницы. Он начал репетировать вступительные реплики, когда вдруг заметил, как поблескивает бриллиантик в кольце на ее левой руке.

Черт, беззлобно подумал он. Ну да ладно, если Леппингтон заинтересует его настолько, чтобы в нем задержаться, он пробудет здесь еще две недели. Он уже подумывал о том, чтобы через пару дней перебраться на побережье.

Он отхлебнул кофе. Через окно видна была огромная, похожая на сгусток свернувшейся крови, темная туча, зависшая над четверкой башен «Городского герба». Ворона и след простыл.

Еще двадцать минут, и можно будет поселиться. Сейчас, после долгой поездки в поезде из Ливерпуля, горячая ванна казалась особенно притягательной.

От нечего делать он достал из кармана одно из двух писем. Оно было от доктора Пэта Фермена, одного из двух практикующих в городе врачей. Доктор Фермен приглашал Дэвида подумать над тем, чтобы перенять его практику, когда через полгода он, Фермен, уйдет на пенсию. Я уверен, вам понравится работать в Леппингтоне, говорилось в письме, и вы не только выиграете профессионально, но и приобретете положение в обществе, в особенности если учесть, что узы, которыми связана ваша семья с этими местами, уходят на много веков в прошлое...Письмо было дружелюбным и непринужденным, и в нем поминался дядя, Джордж Леппингтон, которого доктор Фермен знал как доброго друга и соседа на протяжении последних тридцати лет, — так, во всяком случае, утверждал автор. Дэвид не видел своего дядю с тех пор, как покинул город в возрасте шести лет.

Примет ли он приглашение стать врачом в этом маленьком городке своих предков? Он просто не знал. Мысль о том, чтобы бороздить улочки и сельские дороги в «лендровере», как какой-нибудь Почтальон Пэт[2], в белом врачебном халате, казалась неожиданно привлекательной. Здесь не будет сидения с девяти до пяти в офисе Центра гигиены труда, доводящего до отупения, где все, что от него требовалось, только подтверждать или опровергать диагнозы, поставленные другим врачом, или советовать бизнесменам поменьше пить и побольше заниматься спортом. С тем же успехом можно, стоя на берегу, рекомендовать морю не пускать сегодня прилив на пляж. Море, пожалуй, проявит больше внимания, чем бизнесмены, которым неймется спустить счета фирмы в дорогих ресторанах.

В кафе вошла пожилая пара. Заказав поджаренные булочки к чаю и горячий шоколад, они устроились у окна. Дэвид заметил брошенный в его сторону взгляд. («Смотри-ка, Этель, приезжий». Нет, здесь не нужно быть телепатом, чтобы понять, что они думают.)

Дэвид взглянул на часы над стойкой. Десять минут до заезда. Когда он возвращал письмо в карман, под пальцами, будто для того, чтобы привлечь его внимание, зашуршал второй конверт.

Он пока не станет открывать письмо, хотя и достаточно хорошо знает почерк Катрины, чтобы понять, от кого оно.

О'кей, Дэвид, ты расслабился, ты в достаточно хорошем расположении духа, чтобы разделаться с ним. Давай же, прочти это проклятое письмо, покончи с этим раз и навсегда.

Он вытащил из кармана белый конверт, быстро вскрыл его. Видишь, Дэвид, совершенно не больно, ведь так. Прочти его, потом порвешь и скормишь урне в углу.

Но он знал, что этого те сделает. Что прочтет его еще раз десять, прежде чем уничтожить.

Он вытащил письмо из конверта. Стоило ему развернуть листок, он понял, что совершил ошибку. Ему следовало еще немного потянуть. Подождал бы вскрывать проклятый конверт, пока не заанастезируешь себя парой пива, подумал он, внезапно рассердившись. Хватит с тебя этого. Ты не видел эту женщину уже пять лет.

Он развернул письмо. Первое, что бросилось ему в глаза, была обычная муха, приклеенная клейкой лентой над словами «Дорогой Дэвид».

Черный трупик под прозрачным скотчем выглядел абсурдно упитанным. Крылышки у мухи отсутствовали. Они были не оторваны, а аккуратно обрезаны ножницами. Не читая, он заткнул письмо обратно в конверт, а конверт запихнул на самое дно кармана.

В горле волной поднималось что-то горькое.

4

Из самых глубоких туннелей они хлынули наверх. Голодные, они стремились к еде. Они двигались быстро, целеустремленно карабкались вверх, к ходам, лежащим прямо под поверхностью, они двигались в полной темноте, повинуясь зову инстинктов в их крови.

Достигнув своей цели, они ждут, подняв лица вверх, зная, что вот-вот настанет ливень. Воздух наполняется их ожиданием; тела их дрожат от возбуждения.

И вот он настал. Бурный поток хлынул в сотни подставленных ртов.

Текучий звук заполнил пещеру.

Они едят. Пища их тепла, мокра, сладка. Будь здесь достаточно света, она явила бы свой цвет. Красный. Очень красный.

5

Шмяк!

Четверо обдолбанных придурков валяются в траве у его ног. Всего делов-то, раз плюнуть. Просто, просто, а?

Он провел ладонями по выбритой голове. Шрам, проходящий, как мазок красной губной помады, от уголка глаза до уха, приятно покалывало. Как его покалывало, когда он давил, мышь. Он ободрал костяшки пальцев на правой руке, когда всадил кулак в по-детски мягкий рот одного из придурков, но он ничего не чувствовал. Он вытер окровавленные пальцы о пригоршню жгучей крапивы. И все равно не почувствовал ничего.

— Слушайте меня, — сказал он четверым подросткам, пока те стонали и сплевывали в грязь кровь. — С этой минуты вы будете делать в точности, как я скажу. Идет?

— А... ЭЭЭ-дерьмо!

Шмяк!

Он врезал тому, который пытался подняться на ноги.

— Будете делать в точности, как я скажу. Понятно?

— Посел ты, — проревел другой ртом, полным крови, слюны и блевотины.

Шмяк!

— Я... — Шмяк!.. — Босс. — Шмяк!— Теперь. Понял? — Шмяк, шмяк.

Он рывком поднял ребят на ноги и пару раз сильно вдарил им раскрытой ладонью.

Пять минут работы — раздавая оплеухи по их дурацким головам, — и они начали въезжать в его образ мыслей.

— Теперь слушайте меня. Вставайте на колени. И стойте так, пока я не скажу вам сдвинуться с места. Понятно?

Головы согласно качнулись.

— Так чего же вы ждете?

Все еще подтирая расквашенные носы и смаргивая слезы с заплывших глаз, все четверо с трудом опустились на колени, как опускаются на колени в присутствии короля.

Шрам на виске парня жгло все сильнее — как будто от глаза до уха пробегал электрический разряд. Он чувствовал, что в порядке, чувствовал себя сильным, как монстр из преисподней.

— Повторять не буду. Теперь правлю я, о'кей? Четверка выглядела раздавленной. И все четверо покорно кивнули.

Раз — и готово, удовлетворенно подумал он. Вот теперь я снова в деле.

6

Электра Чарнвуд открыла дверь, ведущую в подвал «Городского герба».

Электра? Благодарите за этот чудный девиз вместо имени матушкину любовь к поэзии, с усмешкой говорила она людям. Ей было тридцать пять, она была высокой, выглядела искушенной и повидавшей жизнь и носила черные волосы до плеч. А еще она была кукушонком. Родилась умненькой в монотонно-тусклом городишке. И это вовсе не было самомнением с ее стороны, просто она всегда чувствовала, что ее место не здесь и что родители, наверное, нашли ее в тростниковой корзинке, плывшей по реке Леппинг. Быть может, не так уж это было далеко от истины; черные, почти иссиня-черные волосы и решительный, с горбинкой нос придавали ее облику что-то семитское, а может, даже что-то от египетской принцессы. Она и вправду ничем не походила на своих родителей: эту серенькую веснушчатую пару никто не мог назвать высокими.

Конечно, Электра не была гибкой, скорее напротив — ширококостной, и то, как она затаскивала в подвальный лифт бочонки с пивом, не раз вызывало одобрительный свист водителей с пивоварни. Случалось такое, когда кладовщик, любящий поддать и мающийся спиной, не являлся на работу, как то было у него в обычае по утрам в понедельник. («Наверное, грипп», — гнусавил Джим-кладовщик в телефонную трубку, или: «Думаю, меня сейчас мигрень свалит», или: «Опять чертов зуб мудрости; ты даже представить себе не можешь, какую боль я сейчас терплю».) Однажды этот «зуб мудрости» настолько вывел ее из себя, что она отвезла его к своему дантисту в Уитби, силой загнала в кресло, а затем испытала почти что чудовищное удовлетворение, когда дантист сообщил Джиму, что тому нужно поставить с дюжину пломб. Лицо бедняги побелело как снег. Причин уволить его было у Электры больше, чем пальцев на руках и на ногах, но когда он все же являлся на работу, то делал ее вполне добросовестно — если его достаточно накачать виски. И он ничего не имел против того, чтобы задержаться после закрытия, чтобы прибрать, вытряхнуть пепельницы и перемыть стаканы. И после того, как она укрепит его боевой дух, он был единственным, у кого хватало мужества спуститься в подвал вечером или ночью.

Электра зажгла лампочку. Свет и тьма в подвале, говорила она себе, как будто заключила шаткое перемирие. Когда зажигался свет, тьма отступала, но недалеко.

Она быстрым шагом спустилась по ступеням. Ей не хотелось находиться здесь внизу, ей не нравился подвал гостиницы, не нравился еще с тех пор, когда она была ребенком. Но теперь и страх остался позади: за прошедшие годы она стала насквозь пропитана фатализмом.

Она проверила ящики с вином, безалкогольными напитками, водкой и бренди. Достаточно, чтобы хватило до конца недели. Едва ли стоит ждать набега жаждущих вина туристов. Леппингтона нет на туристических картах — разве что у вас пунктик на скотобойни титанических размеров.

Стоя посреди подвала — как можно дальше от стен и притаившихся возле них теней, — Электра окинула взглядом ящики с бутылками, пивные бочонки и пластмассовые шланги, подающие пиво к насосам в баре наверху. (Когда-нибудь она установит электронасосы, но неотложной необходимости сделать это все не возникало.)

Все было, как и положено, на своих местах. После звуков, раздававшихся отсюда прошлой ночью, она была почти уверена, что подвал полностью разорен. Впрочем, это всегда было так. Неистовый шум, а потом — хоть бы банка пепси оказалась сдвинута с места.

Теперь железная дверь в дальнем конце подвала. Давай, Электра. Ты это можешь. С правой ноги, начинай.

Она собралась с силами, чтобы пройти несколько метров в глубь тени. Фонарь надо было захватить, кобыла глупая, выругала она саму себя. И вновь сыграл свою роль фатализм. Если это случится, то случится, и ничего тут не поделаешь.

Она остановилась и облизнула внезапно пересохшие губы. Мне не следует быть здесь, сказала она самой себе. Мне здесь не место.

Как будто этими словами она могла изменить прошлое. Ну ладно, в школе она была умненькой; она получала призы за успехи в учебе. В университете она учила английский язык и литературу. Она отхватила место редактора на телестанции в Лондоне. К двадцати пяти годам она была на шаг от того, чтобы появиться перед камерой как соведущий программы «Бизнес сегодня вечером», — и вот тут-то все пошло кувырком. Внезапно умерла ее мать. (Отец нашел мать на полу — с расширенными глазами и уже холодную — на этом самом бетонном полу в подвале. В руках ее была зажата щетка, причем сама щетка, а не ручка.) Электра приехала домой на похороны. Потом, в тот день, когда она должна была возвращаться в Лондон к своей блестящей карьере (и к ожидавшему, чтобы его забрали, ее ярко-синему «порше», который она заказала у поставщика в Хэмпстеде), отца хватил удар.

У нее не было ни братьев, ни сестер, которые могли бы помочь, поэтому она взяла на себя управление гостиницей и фактически помахала телевизионной карьере ручкой. Следующие полгода отец уже не вставал с постели: не мог говорить, не мог сам дойти до туалета, не мог даже произнести букву "р".

— Элеква. Не тевяй тут вэемени звя. Тебя ждет вабота, — говорил — или, во всяком случае, пытался сказать — он, с трудом выталкивая слова сквозь парализованные перекошенные губы.

— Не волнуйся, папа. Как только мы найдем управляющего, я вернусь в Лондон.

Отец умер полгода спустя, в один год с матерью. Она смотрела, как гроб опускают в землю, а в ушах у нее стоял его голос: «Не плачь из-за меня, Элеква. Поставайся не плакать».

Она так и не нашла управляющего. И десять лет спустя она была все на том же месте, в этой паршивой гостинице. Карьера на телевидении была раз и навсегда похоронена вместе со старым добрым папой. Не такое уж ценное имущество эта гостиница, она скорее вирус у нее в крови, который только и ждал, чтобы проснуться. Шум в подвале по ночам — этого хватило бы, чтобы свести с ума и святого, черт побери. Спасибо, мама, спасибо, папа. Почему вы просто не вогнали мне кол в сердце, когда я родилась, и не покончили с этим? Внезапный приступ горечи застал ее врасплох. Глаза защипало, сжав зубы, она обнаружила, что вонзает ногти себе в ладони.

Внезапно она двинулась вперед в спустившиеся тени в конце подвала, туда, где он сужался и сужался, чтобы превратиться в узкий проход в...

В никуда, Электра. Он никуда не ведет. Это тупик...

(Как и твоя жизнь, дружок.)

Теперь ей ничего не было видно. Холодно и жесткий пол под ногами. И железная дверь, которая так пугала ее в детстве.

И ее мать эта дверь тоже пугала. («Я слышу шум по ту сторону двери, — говорила мать. — Иногда мне кажется, я слышу, как там за дверью кто-то ходит». Отец со смехом отмахивался от ее слов, говоря, что по ту сторону двери ничего нет, кроме заброшенной части подвала.)

В день смерти мать утверждала, что слышала шум в подвале.

Найдена мертвой в подвале. Она умерла в одиночестве. Была уже холодной, когда ее нашли: глаза расширены; в руках зажата щетка так, как сжимает архангел Гавриил меч, которым разит демонов.

— Из-под ее зада расходилась маленькая лужица мочи, — пробормотал отец незадолго до конца, — маленькая лужица мочи, Элеква. Представляешь? Твоей матеви было бы так неловко, если б она знала.

Она не могла знать. Она была мертва, как дверной гвоздь.

На ощупь Электра проверила оба запирающие дверь висячих замка. Обреченно пожав плечами, она хорошенько дернула затворы, почти что ожидая, что они останутся у нее в руках.

Когда ей было пятнадцать, в школе, она видела документальный фильм. Там солдат в одиночку стрелял из огромного полевого орудия. Голый по пояс, он поднял, как ребенка, массивный артиллерийский снаряд, вложил его в казенник пушки, потом выстрелил; ударной волной с деревьев сорвало листья. Большинство ее подружек вертелось, болтало и елозило: документальные фильмы НЕ ИНТЕРЕСУЮТ девчонок-подростков. Но Электра увидела нечто необыкновенное. Товарищи одинокого артиллериста все попрятались за кучей земли, потому что на холм стекались враги, обстреливавшие одиночку.

Одинокий артиллерист, работавший на открытой поляне в лесу, был обречен, поскольку не мог не знать, что в любую минуту одна из сотен несущихся к нему пуль положит конец всему. Но ему уже было безразлично. Он продолжал стрелять из большой пушки, пока его не убили.

Даже тогда у Электры было предчувствие, что этот отрывок из фильма почему-то очень важен. Теперь она ощущала сродство с обреченным артиллеристом, ощущала настолько остро, что это сродство казалось чудовищным.

Она чувствовала, что тоже сражается в уже проигранной битве (нет, речь не о гостинице, она-то как раз приносит доход).

Смерть спешит ко мне, думала она, и не в виде пули. Нет, это что-то иное. И столь же смертельное. Она чувствовала его точно так же, как чувствовала, как по ее жилам течет кровь.

В этот момент на стойке портье зазвенел звонок и разрушил чары.

Вздохнув, она вышла из тени и направилась к подвальной лестнице.

Быть может, это Прекрасный Принц, что явился, чтобы увезти меня отсюда. Но Электра знала, что все не так просто. Прекрасные принцы не появляются в захолустных городишках вроде Леппингтона. Как тому солдату в документальном фильме, ей придется выдержать эту атаку одной.

Глава 5

Доктор Дэвид Леппингтон вышел из дверей кафе на свежий воздух. До заезда в гостиницу оставалось всего несколько минут. Сейчас он действительно предвкушал горячий душ.

Он закинул дорожную сумку на плечо.

Не успел Дэвид сделать и нескольких шагов в сторону гостиницы, как увидел, что к нему спешит человек средних лет в люминесцентно-оранжевом рабочем комбинезоне. Один лишь взгляд на его напряженное лицо подтвердил, что что-то случилось.

— Эй, приятель, — обратился он к Дэвиду, — в кафе есть телефон?

— Думаю, да, — ответил Дэвид, полагая, что так оно и есть. И тут же слева от него раздался крик:

— Тони! Вызови заодно и пожарную бригаду. Мы не можем сдвинуть его с места.

Дэвид бросил взгляд налево, где горстка мужчин в таких же оранжевых комбинезонах — дорожные рабочие, решил он, — столпилась над чем-то там, где дорога упиралась в массивную стену здания скотобоен.

Инстинкты Дэвида немедленно объединили силы с профессиональной выучкой. На земле ничком распласталась человеческая фигура. Дэвид поспешно перебрал в уме различные варианты диагноза: аневризма, остановка сердца, приступ астмы, инсульт, эпилептический припадок.

С сердцем, забившимся быстрее от выбрасываемого в организм адреналина, он поспешил через мощенную булыжником улицу туда, где лежал пострадавший.

Все столпившиеся вокруг были в комбинезонах уборщиков улиц.

— Что случилось? — решительно спросил Дэвид.

— А вы кто? — Спрашивающий был скорее испуган, чем агрессивен.

— Я врач. Что с ним случилось?

— Это наш приятель. У него черпак застрял в водосточной трубе. — Говоривший указал на шест метровой длины с механическим зажимом на конце, лежащий на земле возле кучи сырых отбросов, — приспособление напоминало вытянутый пинцет. — Когда он попытался его высвободить, у него рука там внизу застряла.

— Вот, присмотрите за ней, пожалуйста.

Дэвид протянул дорожную сумку одному из рабочих и присел возле застрявшего, который лежал ничком на земле, запустив руку в водосток. Руку видно было до кисти: и ее, и пальцы покрывала черная, как смола, жижа. В самом отверстии не было ничего примечательного: обычный водосток, каких множество на каждой дороге. Закрывающая его обычно чугунная решетка, была поднята и теперь лежала примерно в метре от водостока.

— Здравствуйте, я врач, — обратился Дэвид к застрявшему. — Можете пошевелить пальцами?

Никакого ответа.

— Вам больно?

Глупый вопрос. Дэвид видел, что несчастный пристально смотрит глазами, вылезшими из орбит, на свою уходящую под воду руку. Лицо у него было белым, как свежевыпавший снег. Мускулы на шее вздулись, как будто он мучительным усилием воли удерживался от того, чтобы заорать в голос.

— Как вас зовут? Вы меня слышите? Скажите, как вас зовут.

И вновь никакой реакции. С потрясением человека, увидевшего ангелов, танцующих на острие иглы, бедняга пристально смотрел в водосток, в котором застряла его рука.

Дэвид перевел взгляд на ближайшего рабочего: тому было под пятьдесят, на подбородке у него проступала седая щетина.

— Как его зовут?

— Бен Коннор.

— Давно Бен так застрял?

— Минут десять назад. Сперва мы подумали, что он нас просто дурачит. Знаете, практиче...

— Вы пытались его вытащить?

— Пытались. Он застрял намертво.

— Бен, — мягко окликнул Дэвид. — Бен, вы меня слышите?

— У него всего лишь рука застряла, — заявил один из рабочих помоложе: на его голову была плотно натянута черная спортивная шапка, и выражение лица у него было угрюмое.

— Нет, мне не нравится, как он выглядит, — быстро отозвался Дэвид, к нему возвращались навыки первой помощи. — У него шок.

— Это серьезно?

— Возможно.

— Почему? — с недоверием спросил парень в спортивной шапке. — У него же, черт побери, только рука застряла.

— Шок — это серьезно. Поверьте мне.

Дэвид пощупал кожу лежащего ничком Бена: холодная, липкая, бледная на вид. Да, классические симптомы шока. Он пощупал пульс на шее. Пульс был ускоренный и довольно слабый. Шок. Определенно шок.

— Нужно вытащить его руку оттуда, — обратился он к старшему рабочему.

— Как? Мы пытались.

— Минутку. — Дэвид присел на корточки возле Бена, который все еще смотрел в канализационное отверстие, как будто оттуда должно было вот-вот появиться что-то чудесное. — Бен... вы меня слышите?

Никакого ответа. Только глаза блестят со странным напряжением.

— Бен... Мы сейчас вытащим вашу руку.

И тут застрявший Бен с каким-то болезненным возбуждением произнес:

— Мои пальцы... мои пальцы.

— Ваши пальцы? — мягко переспросил Дэвид. — Что с вашими пальцами?

Бен сглотнул. Его глаза ни на секунду не отрывались от руки, исчезающей под черной водой в водосточной трубе.

— Мои пальцы... их что-то кусает.

— Что-то внизу кусает вас за пальцы?

— Крысы, — глядя на своего застрявшего товарища, почти воинственно заявил молодой рабочий. — Его грызут чертовы крысы.

— Там нет крыс, — ответил ему старший. — Никогда в жизни... не видел крыс в сточных трубах и в канализации тоже...

— А-а-а!

Самообладание покинуло застрявшего. Он глядел вниз, в водосточную трубу, и из его горла рвался вопль жуткой боли. Бен дышал с трудом, но его лицо только еще больше побелело.

— Мои пальцы. Они едят мои пальцы... а-а... а-а!.. Застонав, он обмяк и упал ничком. Дэвид успел подставить руку Бену под лицо, прежде чем тот упал на стальную окантовку отверстия.

— Что стряслось с Беном? — испуганно вопросил старший рабочий.

— Потерял сознание.

— Значит, теперь он ничего не почувствует, — объявил младший, весьма довольный собой.

Тут подбежал еще один рабочий — тот самый, что спрашивал про телефон в кафе:

— Пожарная машина и «скорая помощь» уже выехали. А... а что теперь с Беном? Он не...

— Нет, — поспешил ответить Дэвид. — Он отключился. И я хотел бы, чтобы так оно и оставалось.

— Вы хотите ска...

— Я не знаю, что происходит там с его рукой, — быстро добавил Дэвид, — но он в шоке.

— Пожарная машина скоро будет здесь, — заявил тот, что помоложе, тоном, который и в самом деле начал выводить Дэвида из себя. — Почему их подождать нельзя?

— Потому что налицо признаки потери крови, а это серьезный случай шока.

— Но с ним все будет в порядке? — испуганно расширив глаза, спросил рабочий постарше.

— Только если мы освободим его руку. Поверьте, шок может убить так же верно, как пуля.

— Что вы предлагаете?

— Вы, вы, вы и вы. — Дэвид кивком указал на четырех самых сильных с виду работяг. Сосредоточившись на спасения человеческой жизни, он чувствовал себя на коне. — Хватайте его за комбинезон. На счет «три» поднимайте. Поднимайте прямо вверх и изо всех сил, идет?

— Но...

— Пожалуйста, делайте, как я говорю. От этого зависит жизнь вашего приятеля, О'кей, беритесь покрепче. Смотрите, поднимайте прямо вверх, иначе вы сломаете ему руку в локте. — Он по очереди посмотрел каждому в лицо, удостоверившись, что они в точности выполнят его инструкции. — О'кей, раз, два, три... поднимайте.

Они подняли, Дэвид поддерживал голову. Первые несколько сантиметров тело легко поднималось с земли. Затем рука натянулась. Дэвид глянул в водосток; вода вздымалась вокруг пальцев как черный сироп. Рука застряла намертво. Как будто была залита в бетон.

— В следующий раз тяните сильнее.

— Черт подери, мы ему руку из сустава выдернем, — запротестовал молодой.

— Проще вправить сустав, чем заставить работать сердце. Пульс у него довольно слабый. — Дэвид набрал в легкие побольше воздуха, придерживая голову Бена Коннера. — Опять на счет «три». Раз, два, три... давайте.

На этот раз все четверо напряглись: сжались челюсти, на шеях выступили вены.

Застрявший что-то забормотал, веки у него дрогнули, потом глаза закатились, открывая только белок. Несмотря на то, что он был без сознания, его мозг все равно регистрировал боль.

— Давайте. Тяните сильнее.

Дэвид перевел взгляд на руку. Она, казалось, действительно вытягивалась, будто резиновая; давление на нее должно было быть огромным. Он представил себе, как с хрустом лопаются сухожилия, натягиваются, вот-вот разорвутся волокна мышц.

Давай, давай...

Люди — крепкие существа... рука на деле не должна оторваться... но, черт, гляньте, как она натягивается. Плечевой сустав вот-вот выскочит.

— Даааа!

Выдохнули разом все и каждый, когда рука вырвалась из водостока; тело пошло вверх, будто кукла; внезапное высвобождение едва не сбило четверых рабочих с ног.

— Хорошо, слушайте внимательно. — Дэвид сам изумился: это ощущение спокойной властности как будто исходило от кого-то другого. — Положите его на землю. Осторожно. Осторожно. Теперь отойдите, пожалуйста.

С ловкостью, дающейся опытом, Дэвид переместил все еще не пришедшего в сознание Бена в положение для выхода из-под наркоза: поднял ту ногу, которая была от него дальше, и перекатил пострадавшего набок. Быстро проверил дыхательные пути: дыхание было все еще неглубоким и убыстренным, но в остальном — сносным.

— Господи, посмотрите на его руку, — охнул один из рабочих.

— Крысы. Я же говорил, что это крысы.

— А я тебе говорю, что там внизу нет никаких крыс.

— В любой канализации есть крысы.

— В этой нет. А я спускаюсь туда последние тридцать лет.

— А что тогда вцепилось ему в руку?

Дэвид был слишком занят, проверяя жизненные показатели, чтобы присоединиться к дебатам о гигантской крысе.

Наконец он смог перейти к руке и осторожно, обеими руками, поднял мускулистое запястье. От жижи в водостоке рука была черной по локоть. Он присмотрелся внимательнее.

Черт, похоже, дело дрянь.

Прорезиненная рабочая перчатка была разорвана на отдельные полоски, которые теперь свисали с матерчатого раструба.

— Говорил же вам, док. — Это снова был вызывающий раздражение парень в черной спортивной шапке. — Ну, скажите мне, разве это не работа крысы?

Дэвид не ответил. Раненый больше других нуждался в его внимании.

Рука была запачкана жирной жидкой жижей, черной, как нефть, и пахнущей канализацией. Поверх черного виднелись красные разводы крови. Первые фаланги среднего и указательного пальцев оторваны. Большой палец был перерезан чуть выше того места, где он присоединялся к руке. Обрубки выглядели как порубленные сосиски. Сквозь грязь и кровь торчали на удивление белые осколки кости.

Дэвид проверил, не застряли ли оторванные пальцы в лохмотьях перчатки. Здесь ничего.

Подняв руку повыше, чтобы замедлить кровотечение, он поднял взгляд на одного из рабочих.

— В кафе наверняка есть аптечка первой помощи. Принесите ее, пожалуйста... и подождите минутку, мне также понадобятся рулон чистой упаковочной пленки, целлофановый пакет с кубиками льда и пара чистых полотенец.

Ни на секунду не усомнившись в этом перечне, рабочий бросился в сторону кафе.

— А почему вы не использовали жгут, чтобы остановить кровотечение? — поинтересовался парень в черной спортивной шапке.

— Я хочу, чтобы кровь шла.

— Что?

— Я контролирую кровотечение. Поток крови вымывает грязь из раны.

— Но...

— Заткнись, Стиво. — Голос старшего рабочего звучал устало. — Не мешай доктору работать.

Дэвид бросил на него благодарный взгляд.

— Чем бы вы мне помогли, так это тем, что извлекли бы как можно больше всего из водостока.

— Его пальцы?

Дэвид кивнул.

— Если удастся отыскать их, хирург, возможно, сможет пришить их. — Увидев, как человек направился к водостоку, Дэвид поспешил добавить: — Только лучше воспользоваться механическим черпаком. Не голыми руками.

— Не беспокойтесь. Такого не случится.

Рабочий подобрал черпак и запустил щипцы в водосток, а потом начал поднимать оттуда отбросы и ветки, с которых капала грязная, вонючая вода.

— Берегись крыс, Грег, — посоветовал парень.

— Говорю тебе, нет здесь никаких крыс.

— А что тогда отхватило Бену пальцы?

Пожав плечами, Грег сосредоточился на вытаскивании мусора из водостока.

Дэвид промолчал, рассматривая пораненную руку. Крысы действительно способны отгрызть пальцы, но им требуются часы, чтобы причинить столь обширный ущерб, — и то жертва обычно уже давно мертва, когда твари добираются до нее, убита и брошена в кусты, где крысы могут терпеливо трудиться над ней, никем не замеченные. А кроме того, повреждения не соответствовали крысиным укусам: кости пальцев были раздроблены, не обгрызены. Теперь же, когда он осторожно стер с руки часть грязи, на ладони и пальцах стали видны и другие следы укусов. Эти не прорезали кожу, но оставили набор глубоких отпечатков, приблизительно полукруглой формы.

Дэвид легко распознал эти отпечатки. Вот только они никак не могли появиться на руке, пока она находилась в водостоке. Они скорее всего были нанесены (самому себе?) несколькими часами раньше.

Рабочий вернулся с аптечкой первой помощи и прочими перечисленными Дэвидом предметами.

Пока Дэвид работал, вокруг собралась целая толпа. Уж конечно, это зрелище получше будет больничных мелодрам в телевизоре... Ну как же, прямо чувствуешь вкус крови, правда, миссис Джонс?

Внутренний голос подбросил ему это неожиданное фривольное замечание, но Дэвид не позволил ему сказаться на работе, — его пальцы двигались быстро и уверенно, умело накладывая повязку на открытую рану. Кровь раненого свободно лилась на руки, так что время от времени ему приходилось останавливаться, чтобы вытереть пальцы о полотенце из кафе — на полотенце, отстраненно заметил он, красовалось изображение аббатства Уитби. Надо будет отдать полотенце санитарам «скорой помощи», чтобы сжечь.

— Как успехи? — окликнул он седого рабочего, вычищающего водосток.

— Вытащил все, что смог, черпаком.

— Хорошо.

— Хотите, чтобы я покопался руками?

— Нет. Не стоит рисковать.

— Что мне с этим делать? — спросил рабочий, указывая на горку пузырящейся жижи.

— Я сам покопаюсь. — Дэвид осторожно положил пораненную руку на свернутое полотенце.

— Хотите, я подержу его руку кверху? — с энтузиазмом спросила девочка-подросток. — Это ведь замедлит кровотечение, так?

— Нет, спасибо. С ним и так будет все в порядке. — В идеале следовало бы поднять руку, но ему не хотелось, чтобы кровь пострадавшего больше необходимого заливала улицу. — Но не могли бы вы присмотреть за ним и крикнуть мне, если дыхание у него станет затрудненным или он придет в себя, ладно?

Она с улыбкой кивнула, польщенная возложенной на нее ответственностью.

— Спасибо.

Дэвид перешел к кучке отбросов. Если что она и напоминала, то холмик жидкого поноса. Стараясь не дышать через нос, чтобы поменьше вдыхать эту вонь, он вынул из кармана пиджака пару карандашей и взял их как палочки для еды. (Видишь, Дэвид, сказал он самому себе, даже пьяные ночи в китайских ресторанах не прошли даром.) Таким импровизированным пинцетом он начал быстро подбирать все, что могло бы принадлежать несчастному Бену, лежащему в паре метров на мостовой. Сучки, листья, окурки, пустая зажигалка, иностранная монетка — весь сор, смываемый в водосток с улицы. Тут он увидел похожий на сосиску обрубок и подхватил его из жижи палочками будто большую сочную креветку.

Поднял повыше, чтобы разглядеть.

Большой палец Бена.

— Это... ну, знаете? — спросил рабочий.

Дэвид кивнув.

— Большой палец. К несчастью, ни следа остальных.

Он повернулся к своей аудитории и на глазах собравшихся начал заворачивать оторванный палец в упаковочную пленку.

— А вы не собираетесь его сначала помыть? — поинтересовался Стиво в черной шапке.

— Нет.

— Почему? Он же весь в дерьме, и вообще.

— Никогда нельзя мыть оторванную конечность. Этим займутся в больнице. — Он перевел взгляд на девочку: — Как дела у нашего пациента?

Девчонка покраснела от удовольствия.

— Его дыхание становится ровнее... и пульс тоже, — быстро добавила она.

— Ты не касалась запястья?

— Нет. Я пощупала пульс на шее.

— Молодец. Спасибо.

Он бросил девочке улыбку, и та снова покраснела, невероятно довольная собой.

Хороший ребенок. Не то что Стиво, который вел себя так, как будто попытался ввязаться в драку в баре, а не проявить заботу о раненом товарище.

— Вы должны его помыть, — настаивал он. — Только посмотрите, в каком он виде.

— Поверьте мне, все будет в порядке.

— А вы уверены, что вы врач?

— Да, я дипломированный врач. — Дэвид посмотрел на Стиво с ясной и фальшивой улыбкой. — А теперь, не будете ли вы так добры подержать это, сэр.

Он взял Стиво за руку и положил ему в раскрытую ладонь откушенный палец, уже надежно упакованный в пленку. Сорванный ноготь, похожий на хрупкую морскую раковину, проступал сквозь прозрачный пластик; жилы на месте разрыва теперь были зажаты между пленкой и лохмотьями кожи.

Когда глаза Стиво остекленели, Дэвид забрал большой палец назад, завернул в собственный чистый носовой платок, а потом осторожно опустил в пластиковый мешок с кубиками льда.

Стиво смотрел, как большой палец соскальзывает на дно между кубиками. Лицо у него побелело, мгновение спустя он, лишившись чувств, боком повалился на тротуар.

— Матерь Божья, — воскликнул один из рабочих. — А с ним-то нам что делать, док?

— Оставьте, как есть. — Дэвид подавил готовую возникнуть у него на губах улыбку. — Он сейчас придет в себя.

Он записал данные раненого: имя и дату несчастного случая — на обратной стороне своего железнодорожного билета, который затем положил в мешок с большим пальцем. Это понадобится в приемном покое травматологии, когда «скорая помощь» — помяни дьявола, а он тут как тут! — привезет его на место. Посверкивая мигалкой, «скорая помощь» влетела на подъездную дорогу к вокзалу. Несколько секунд спустя прибыла пожарная команда.

С этого момента наконец все пошло как по маслу. Пострадавшего вкатили на носилках в машину «скорой помощи»; Дэвид передал мешок со льдом и большим пальцем санитару. Он пожалел, что не удалось извлечь из водостока остальные пальцы, но по крайней мере они спасли большой. Микрохирургия достаточно продвинулась, чтобы, вероятнее всего, суметь спасти его. И благодаря этому сверхважному противопоставленному персту, развившемуся как у человека, так и у обезьяны, пострадавший, возможно, не будет столь уж стеснен в своих возможностях.

Завывая сиреной, «скорая помощь» унеслась прочь. Пожарные занялись вычерпыванием новых куч грязи из водостока, но Дэвид сомневался, что им повезет в поисках пальцев.

Стиво сидел на тротуаре, его явно тошнило. Он то и дело отирал черной спортивной шапкой лицо, по которому катился пот.

Остальные рабочие благодарили Дэвида и желали пожать ему руку, но он показал им, что руки у него в крови. Поэтому они от души хлопали его по спине и обещали поставить ему пиво, когда и если наткнутся на него в любом из тринадцати питейных заведений Леппингтона.

Поняв, что представление закончено, толпа начала расходиться. Дэвид остался один подбирать сумку. Уже подхватив ее, он вдруг сообразил, что ручки будут основательно вымазаны кровью и жижей из водостока. Ну и черт с ними, хорошо было вновь почувствовать себя полезным винтиком в огромном механизме под названием «человечество».

Пересекая рыночную площадь в сторону гостиницы, он задумался, а что на самом делесхватило в водостоке руку пострадавшего, что отхватило ему большой и остальные пальцы, обломило, будто хлебные палочки. Это не могла быть крыса.

Потому что следы зубов на руке...

Они не могли быть нанесены в водостоке. Дэвид Леппингтон нисколько в этом не сомневался. Эти следы зубов были оставлены человеком.

Глава 6

К тому времени, когда Дэвид действительно добрался до вестибюля гостиницы, было уже два часа дня. Стойка портье примостилась в углублении стены, поддерживающей эффектный изгиб лестницы. Сама портье, высокая женщина с волосами черными настолько, что отдавали синевой, была занята разговором.

Ее собеседник, облаченный в нарукавники и фартук кладовщика, держал в руках пару новеньких и блестящих стальных замков.

— Вы уверены, мисс Чарнвуд? — говорил он.

— Совершенно, Джим.

— Но старые замки еще целехоньки.

— И тем не менее я прошу вас повесить на дверь еще два.

— На дверь в подвале?

— Ту самую, Джим.

— Мне еще надо поднять наверх пустую тару. — Кладовщик не отказывался, однако, похоже, ему хотелось отложить эту работу до Судного дня — если получится.

— Тара может подождать, — холодно и веско ответила женщина. — Поставьте мне сначала эти замки.

— И старые тоже?

— Да, и старые тоже, Джим. А я сварю вам крепкий кофе... Кофе по-ирландски — когда вы закончите.

Кладовщик кивал, пока портье перечисляла, что еще нужно сделать.

Дэвид не спеша оглядывал вестибюль. Гостиница явно знавала лучшие времена, но выглядела она достаточно чистой и, конечно, не захудалой. Пол устилал роскошный, но не крикливый, пурпурный ковер, высокие окна были задрапированы бархатными портьерами, тоже пурпурными. Более всего вестибюль напоминал приемную похоронного бюро викторианских времен.

— Доктор Леппингтон?

Портье приветственно улыбнулась Дэвиду, который ответил на улыбку улыбкой.

— Добрый день. Я заказал комнату по факсу на прошлой неделе.

— Добро пожаловать в «Городской герб». Я — Электра Чарнвуд, владелица. — С широкой улыбкой женщина обошла стойку и протянула руку почти по-мужски.

— Простите, но лучше не стоит. — Улыбаясь, Дэвид поставил сумку на пол и показал обе руки.

— Силы небесные, не часто в гостиницу является человек, у которого кровь на руках.

Она не была шокирована, и ее улыбка казалась до странности знающей.

— Очень было больно? — поинтересовалась она.

— К счастью, кровь не моя, но эта поездка превращается в подобие черной субботы.

— Вы хирург?

— Нет. — Он добродушно усмехнулся. — Скромный доктор — исключительно никуда не годные спины и низкий уровень холестерина.

— Бр-р. Выглядит паршиво, — беззаботно отозвалась она, глядя на перепачканные руки Дэвида. — Вам нужно помыться. Пойдемте со мной.

— М-м... спасибо, но не на кухню.

— Вы же врач. В подсобной комнате есть раковина — там не готовят.

Она открыла дверь, став так, что ему пришлось пройти под ее рукой, как под аркой. Дэвид и сам был немалого роста, но женщина была такой статной, чтобы он смог пройти, не слишком пригибаясь.

— У вас есть что-нибудь дезинфицирующее? — спросил он, глядя, как Электра Чарнвуд отворачивает краны.

— Чистый спирт подойдет?

— Это было бы прекрасно.

— Пренеприятная это штука — кровь. Особенно в нынешние времена.

— Береженого Бог бережет.

— Помню, в моей молодости...

Она говорит так, как будто ей все девяносто, подумал Дэвид, но ведь ей едва ли больше тридцати пяти, хотя одежда ее старит. Владелица гостиницы была одета во все черное, а юбка до колен придавала ее внешности что-то от времен короля Эдуарда, как будто она оделась для костюмированной вечеринки, посвященной моде начала века.

— Помню, в моей молодости, — говорила, она, — если ваш друг поранился, вы зачастую оказывали ему услугу, отсасывая грязь из раны.

— И в те времена это была не такая уж удачная идея. Вы уверены, что хотите это использовать?

Женщина отвинтила крышку на бутылке с водкой.

— Пить вам это, поверьте мне, не захочется. Это технический спирт. Видите ли, когда заболел отец, мне пришлось взяться за управление гостиницей в ужасной спешке, — объяснила она. — Тогда я была зеленой, что капуста. И надували меня не раз. Однажды я по случаю купила двадцать четыре бутылки водки у одного изворотливого оптового торговца — разумеется, это оказалась вовсе не водка. Пропустив пару стаканов этого с тоником, можно и ослепнуть.

Она вылила прозрачный спирт на подставленные над раковиной руки.

Пока он их мыл, она сказала с восхищением:

— Вот это грязь! Вы спасли чью-то жизнь?

Улыбаясь, Дэвид вкратце пересказал, что случилось у вокзала.

— Что-то его укусило? — эхом откликнулась она.

— Один из рабочих думал, что это крыса.

— Та еще крыса.

— Рана не соответствовала крысиному укусу. К тому же другой рабочий клялся и божился, что никогда не видел в окрестностях крыс.

— О, поверьте мне, доктор Леппингтон, крыс здесь множество. Они наводняют гостиницу каждый вечер.

Дэвид поднял на нее взгляд, удивленный столь откровенным признанием. И только тут увидел улыбку.

— А, полагаю, это те, что прибегают сюда на двух ногах?

— Угадали, доктор. Их естественная среда обитания — общий бар, где они присматривают себе пару, — подхватила она. — Только в отличие от крыс, которые ищут себе партнера на всю жизнь, этот подвид ищет лишь любви на ночь.

Дэвид взглянул ей в лицо, спросив себя, не послышались ли ему в ее голосе горькие нотки личного опыта, но владелица гостиницы выглядела совершенно беззаботной. Она плеснула ему на руки новую порцию поддельной водки.

— Этого достаточно?

— Вполне. Я домою мылом.

— Бумажные полотенца в автомате.

— Спасибо.

— Нужно еще что-нибудь?

— Нет. — Он улыбнулся. — Чист как стеклышко.

С минуту голубые глаза оценивающе оглядывали его. Наконец, как раз в тот момент, когда он начал чувствовать себя неловко, она сказала:

— Итак, вы один из Леппингтонов?

— Мой отец жил здесь. Если уж на то пошло, я здесь родился.

— Но не остались?

— Мои родители переехали, когда мне было шесть лет.

Она с сожалением улыбнулась.

— Один из счастливчиков, которым удалось бежать, а?

— Мой отец был биохимиком. Уехал туда, где была работа.

— В Ливерпуль?

Кивнув, Дэвид скомкал бумажное полотенце и затолкал его поглубже в корзину для мусора.

— Но ливерпульский говор ко мне так и не прилип.

— Так что привело Леппингтона назад в древнюю вотчину?

— Любопытство. Я не видел этих мест с тех пор, как мне исполнилось шесть.

— И не у всех и каждого есть город, названный в его честь?

— Ну, я не уверен, не было ли это наоборот.

— О, поверьте, — сказала она, — ваши предки наделили город своим именем.

— Похоже, это была склочная шайка.

— Они, безусловно, оставили свой след.

— Как я понимаю, особой любовью они не пользуются?

— Зависит от того, с кем разговаривать. — Она играла прядью блестящих иссиня-черных волос. — Ангелы для одних, дьяволы для других.

— Когда я сказал одному старику, что мое имя Леппингтон, — произнес Дэвид, опуская рукава рубашки, — он поглядел на меня так, как будто мне кол в сердце следует всадить.

— Вероятно, он сидит дома и затачивает его прямо сейчас, — улыбнулась она.

— Вы полагаете, я проснусь однажды ночью и обнаружу, что местные жители шагают по улицам с факелами, размахивают вилами и требуют моей крови? — Это была шутка, но Дэвид задумался, нет ли здесь глубоко скрытой и давней неприязни.

— Тысячу лет назад — возможно. Но сегодня, доктор, самое смертельное, к чему следует приготовиться, — это пара холодных взглядов.

— Постараюсь запомнить.

— Если серьезно, не думаю, что вам стоит волноваться. — Ее улыбка стала шире. — Истинная причина падения популярности Леппингтонов в том, что семья продала скотобойни. Их купила какая-то темная личность, которую совершенно не интересовали деньги, которые делаются на рынке мяса. Он запустил лапу в пенсионные фонды, а потом сбежал со всем этим в Монте-Карло.

— Так что на самом деле это не наша вина? Не вина Леппингтонов?

— Надо же местным кого-то винить, — небрежно отозвалась она. — Все чисто? Хорошо. Пойдемте, я вас зарегистрирую, а потом покажу вам номер.

Дэвид последовал за Электрой к стойке портье. Историю своей семьи он знал очень плохо, во всяком случае, со стороны Леппингтонов. Об этом просто не говорили. Теперь же он нутром чувствовал, что узнает многое и очень скоро. Снаружи раздалось ворчание грома, и на город Леппингтон обрушился холодный дождь.

Глава 7

1

Ну ладно, Дэвид, сказал он строго самому себе. Перестань откладывать это на потом. Пора всадить кол в сердце именно этому зверю.

Бросив сумку возле платяного шкафа, он присел на постель.

По окнам шуршал дождь.

Он вытащил из кармана письмо Катрины, развернул его и быстро прочел первые несколько строчек, написанных коричневым фломастером. Он читал, зажимая ладонью рот, — непроизвольная реакция на обиду или горе. Потому что, прижимая руку к губам, мы воссоздаем ощущение материнской груди у рта младенца; это действует как на детей, так и на взрослых. Это способ утешить самого себя. Дэвид легко распознал бы этот жест по своей же курсовой по поведенческой психологии, которую написал в бытность студентом. Но это письмо легко стерло все черты индивидуальности: сейчас он был просто одним из многих несчастных, нуждающихся в утешении.

Дважды прочитав строки и намеренно не обращая внимания на приклеенную скотчем муху в верхнем левом углу, он затолкал письмо в ящик ночного столика.

Почему ты не разорвал письмо и не спустил обрывки в туалет?

Потому что знаю, что мне потребуется еще раз перечитать его, прежде чем уничтожить.

Оторвись от этого, Дэвид, К чему тебе опять разыгрывать из себя мессию? Почему ты должен вбирать в себя чужие страдания?

Давний спор, который он мысленно прокручивал каждый раз, когда на коврике у его двери появлялось одно из писем Катрины.

Он выглянул в окно гостиницы, подумав, не пройтись ли ему быстрым шагом по холмам, в пустой надежде на то, что скорость движения позволит ему стряхнуть с плеч призрак Катрины — да, как же (как будто это поможет), доктор Леппингтон. Признайся — ты человек, затравленный прошлым.

Рыночные торговцы стали собираться, когда дождь пошел сильнее. Из окна ему была видна подъездная дорожка, где всего пару часов назад он изо всех сил пытался извлечь руку рабочего из водостока. Он подумал, не позвонить ли в больницу, чтобы справиться о состоянии пострадавшего.

Чтобы вновь сыграть дешевого мессию? И снять часть боли этого человека и вобрать ее в себя? Поэтому ты стал врачом? Не для того, чтобы исцелять, а для того, чтобы красть чужую боль? Будто какой-то вампир? Вместо крови ты питаешься их страданиями?

Да перестань же, Леппингтон, кисло подумал он. Письма Катрины всегда действовали на него отравляюще. Да ладно тебе, черт побери, ты же неплохой парень. Будь добрее к себе — ради разнообразия.

Он подошел к бюро, на котором стоял обязательный подносик с чайником, бесплатными пакетиками растворимого кофе, крохотными стаканчиками со сливками и маленькой упаковкой крекеров в целлофане.

Теперь мой рецепт... забудь о письме.

Проще сказать, чем сделать.

Катрина Уэст была его первой настоящей любовью. В школе они были неразлучны: вместе делали домашние задания, вместе ели ленч. И когда пришло время, вместе спали — первый его сексуальный опыт. Это были сногсшибательные выходные в августе, когда родители отправились в отпуск, оставив его дома одного.

Вот когда быть одному дома действительно здорово.

Катрина отыскала какую-то убедительную отговорку для своих родителей, и они провели восемнадцать крайне жарких и потрясающих часов на его односпальной тахте. Им обоим было семнадцать.

Семнадцать лет. Почти что старик, если речь идет о потере невинности, подумал он. Лучше поздно, чем никогда. Боже, с какой гордо поднятой головой он ходил неделю, последовавшую за этим переломным уик-эндом.

После школы их пути разошлись. Он отправился в Эдинбург изучать медицину, она — в Оксфорд. Катрина была звездой средней школы Локстет: фотография в газете, рукопожатие мэра, открытие Летнего праздника — все, как полагается.

Через полгода все пошло прахом.

Однажды к нему в общежитие пришло письмо от матери Катрины, в котором говорилось, что у Катрины случился нервный срыв; он по сей день дословно помнил это письмо. Очевидно, в состоянии шока миссис Уэст набросала ряд обрывистых фраз, похожих на старомодную телеграмму. Катрина в больнице. Очень плохо. Мы очень волнуемся.

Там Катрина и пребывала с тех самых пор. После многих месяцев тестов и тщательного обследования психиатр пришел к диагнозу «параноидальная шизофрения».

Часто шизофрения поддается лечению хлорпромазином, в более редких случаях — электрошоковой терапией. В случае Катрины болезнь пустила корни особенно глубоко. Налицо были все симптомы: навязчивые идеи, галлюцинации — как слуховые, так и зрительные. Она слышала голоса, она была убеждена, что за ней постоянно следует сгустившаяся из теней фигура, получеловек-полузверь. Она создала собственную систему магической защиты от нападения зверочеловека, а именно: она всегда носила только голубое, должна была чистить зубы строго определенным образом (шесть раз вверх-вниз, потом еще три раза слева направо, повторяя при этом непрерывно «голубой, голубой, голубой»).

Если она не предпринимала этих ритуализированных мер предосторожности, то приходила в состояние маниакального ужаса, и ей приходилось делать укол успокоительного. Некоторое время спустя она стала страдать навязчивой идеей, что зверочеловек — это ее школьная любовь, Дэвид Леппингтон. Что он претерпел какое-то ужасное перевоплощение. Что он хочет выпить ее кровь и съесть ее сердце.

По просьбе ее семьи он перестал навещать Катрину в психиатрической лечебнице. Это было пять лет назад. Стоило ей увидеть, как он идет по палате, нервно сжимая корзинку с фруктами в отчаянно потеющих руках, она испускала пронзительный визг, а потом убегала, не разбирая дороги от ужаса. Но именно тогда и начались письма. Поначалу она писала ему по два-три раза в день. И всегда это были вариации на одну и ту же тему:

Дорогой Дэвид.

Я знаю, чего ты хочешь от меня. Я чувствую твою страсть, твою жажду украсть мою кровь. Кровь бесценна: кровь — это растворенная жизнь; кровь — это красные рубины; рубины встречаются в коронах, в земле; в земле, которая тверда под ногами; та самая твердая земля поддерживала одеяло, на котором мы лежали, когда ты вонзил в меня свой пенис. Я знала, что этот пенис не извергнет семя жизни; он вытянет кровь из меня; он был трубой, которая выкачает из меня кровь. Моя кровь потечет в твоих венах...

Письмо бредило и бредило, перескакивая с одной на другую в цепочке столь же фиксированных, сколь и хаотичных ассоциаций (хрестоматийный симптом шизофрении, из тех, что он заучивал, будучи студентом, — только никто и никогда не ждет, что во власти этого отвратительного недуга может оказаться любимый человек).

Я знаю, ты меня убьешь, говорилось в письмах, ты выпьешь мою кровь; ты съешь мое сердце; я умру в твоих сильных руках...

Классический комплекс мании преследования, хрестоматийный симптом.

Я слышу твои шаги за дверью моей квартиры (на самом деле — ее больничной палаты); босые ноги с черными ступнями, как у собаки или сиамской кошки...

Шизофреникам зачастую не удается разделить реальность и фантазии.

Я молюсь на голубое. Теперь только голубое может меня спасти. Голубой — это цвет неба и вен у меня под кожей; тех самых вен, которые ты прокусишь и будешь сосать; твой пенис вторгнется в ту полость и еще раз пустит мне кровь. Ты человек с сердцем вампира, Дэвид Томас Леппингтон. Пожалуйста, съешь ее, а не меня(голубая линия бежит вверх по странице от слова «ее» к приклеенной скотчем мухе). Я пришлю тебе еще. Поверь мне. Пощади меня. Я пришлю еще. Я пришлю котенка, если смогу. Съешь его — не меня. Хотя я смирилась, я стоик, я исполнена фатализма. Я знаю, что умру в твоих сильных руках...

И так далее. Он разорвал пакет с крекерами. Шорох дождя об оконное стекло начал раздражать его больше, чем можно было бы рационально объяснить, и он это знал. Письмо Катрины разъедало, как ржавчина или кислота. Иначе не скажешь. Чертово письмо разъедает его. Нужно...

В дверь постучали.

С минуту он неподвижно смотрел на дверь, настолько поглощенный мыслями о Катрине, что это походило на пробуждение ото сна...

...нет, безумного кошмара.

В дверь снова постучали.

С усилием оторвавшись от навязчивых мыслей, он открыл дверь.

На пороге стояла Электра с переброшенной через руку стопкой полотенец.

— Извините, что вас потревожила. — Она тепло улыбнулась. — Я просто принесла еще полотенец.

— О, большое спасибо. — Он неловко взял полотенца, все еще держа упаковку крекеров в одной руке и недоеденное печенье в другой.

— Дорога сюда подстегнула ваш аппетит. — С жизнерадостной улыбкой она смахнула со лба прядь иссиня-черных волос.

— Пожалуй, да.

Должен ли он как вежливый человек пригласить ее войти или это будет неверно воспринято, засомневался он, почувствовав себя неуклюжим и неловким. Стоять и разговаривать с хозяйкой через порог казалось невежливым.

— Кажется, я упомянула, что, если вам понадобится, у нас есть услуги прачечной. А поскольку у нас нет кабельного телевидения, мы также можем предоставить вам видеоплейер с подневной оплатой.

— Я надеялся обойтись без телевизора пару дней, — улыбнулся он в ответ, тут же засомневавшись, не слишком ли напыщенно это прозвучало. — Воспользоваться преимуществами сельской жизни, восстановить форму. Я превращаюсь в диванное существо у телевизора.

— М-м-м... На мой взгляд, вы вполне в форме, доктор Леппингтон.

— Э... Дэвид... пожалуйста. Просто Дэвид.

— О'кей, Дэвид. — Она улыбнулась, явно собираясь уходить. — Кстати, едва не забыла. Как насчет обеда сегодня вечером? Нет, не в качестве постояльца, а в качестве моего личного гостя?

— Э... спасибо. У меня не было особых планов. — Он почувствовал, как в голос его начинает закрадываться заикание, и задумался, а не покраснел ли он. Эта женщина даром времени не теряет.

— Будет всего три человека. Вы, я и еще один из моих долговременных постояльцев.

Он помедлил. Не хотелось обижать ее, но...

— К нам нечасто доходят новости из большого мира. — Она снова озарила его той же жизнерадостной улыбкой. — Предыдущий гость поразил нас за обедом рассказом о том, что человек только что ступил на Луну.

Он улыбнулся, приятно удивленный.

— С удовольствием, Электра.

— Постарайся найти дорогу в гостиную на предпиршественный аперитив — за счет заведения, разумеется. Ты у нас заезжая знаменитость. Чао.

Одарив его еще одной жизнерадостной улыбкой, она величественно удалилась.

Закрывая дверь, Дэвид не удержался и спросил себя, не будет ли еще одного стука в его дверь позже — ночью. Он представил как Электра стоит в лунном свете у него на пороге. Если дойдет до решающего момента, какова будет его реакция?

Было четыре часа дня.

2

В половине шестого Бернис ступила под горячий душ в ванной своего номера. Ей нравилось покалывание острых как игла горячих струй о кожу. Дневные часы она провела в обществе Дженни и Энджи за упаковкой пиявок перед рассылкой в больницы. Настроение в упаковочной было беззаботным. Большую часть времени троица хохотала над пикантными сплетнями с гарниром из реминисценций не то Дженни, не то Энджи о неудачных попытках ее бывшего мужа держать гостиницу а-ля приют Дракулы в Уитби.

Бернис расспрашивали, не знает ли она каких-нибудь страшных тайн Электры Чарнвуд и не предается ли хозяйка гостиницы каким непристойным делам с заезжими коммивояжерами.

— Разумеется, — отозвалась Бернис и захихикала, обращаясь к контейнерам для пиявок, которые готовила к прибытию вечернего курьера.

— Ну, расскажи же. — Глаза у товарок разгорелись от любопытства. — Что за непристойные делишки?

— Не могу.

— Почему?

— Потому что они непристойные.

— Да уж эта Электра. — Энджи шлепнула наклейку на контейнер. — Какая-то она странная, как по-твоему?

— Мортишиа Адамс[3] города Леппинггона, — внесла свою лепту Дженни. — Ты когда-нибудь видела ее с мужчиной, Бернис?

— Во всяком случае, не с живым.

И вся троица залилась смехом.

Когда Бернис только входила в гостиницу после работы, ее остановила Электра:

— У нас новый постоялец, Бернис. Просто красавец. Я пригласила его на обед вечером. Мне подумалось, что нам обеим не помешает немного взбодриться, — и с озорной своей усмешкой добавила шепотом: — Я поселила его в номер соседний с твоим. — С этим хозяйка гостиницы уплыла по направлению к кухне, бросив через плечо жизнерадостно: — Аперитив в полвосьмого. Надень шикарный балахон и не опаздывай. Кто рано встает и тому подобное.

Чувствуя покалывание горячих струй, Бернис повернулась спиной к душевой занавеске.

Закрыв глаза, она подставила лицо под воду.

Даже несмотря на то, что ощущение было приятным, воображение, этот прародитель всех бед, тут же попыталось размыть ее спокойно-расслабленное настроение.

Почему мне всегда приходит в голову сцена из «Психо»[4], спросила она саму себя. Да, та самая сцена. Девушка стоит в воде, клубится пар. На занавеске душа возникает тень. Силуэт руки с занесенным ножом. Опять воображение. Пытается испортить все, чем бы я ни наслаждалась. Ну нет, я не позволю себе думать о видеокассетах в чемодане. Если я не буду думать о них сейчас, мне, может быть, не придется просыпаться с мыслями о них среди ночи. И я не буду задаваться вопросом, что случилось с тем, кто жил в моем номере. Что случилось с Майком Страудом со светлыми волосами и мягким голосом... перестань думать об этом, Бернис. Понимаешь, так коварно оно и подкрадывается. Подумай лучше о новом постояльце в соседнем номере.

Какой он? Высокий красивый брюнет? Или низенький толстяк с волосами в ушах?

Бернис снова закрыла глаза и подставила спину покалывающим струям. Вода стекала по коже, по ногам, с бульканьем сбегала все пять этажей вниз по трубам, прежде чем уйти в подземную канализацию, унося с собой аромат геля для душа и запах ее тела.

Электра осторожно наносит тушь на длинные ресницы. Волосы ее отражения в зеркале отливают вороненой сталью. За окнами падает дождь. Проиграв битву при Актиуме, египетская императрица Клеопатра и ее любовник Марк Антоний понимали, что римская армия вскоре достигнет их александрийского дворца. Знали, что их изрубят на куски. Но вместо того, чтобы растрачивать свои последние дни на уныние и хандру, они закатывали роскошные пиры, слушали музыку, занимались любовью. Они хотели выжать как можно больше из оставшихся им часов жизни.

Электра щелкает застежкой простого ожерелья из черных бусин у себя на шее. Она знает, что чувствовали Клеопатра и Марк Антоний. Она тоже возьмет, что возможно, у отпущенного ей времени.

В выложенных кирпичом туннелях под гостиницей в кромешной тьме потоком хлещет вода. Теплая вода из сточной трубы сливается с холодным потоком основного канала. Носы внюхиваются в воду, выискивая среди химических привкусов человеческий запах. Дрожь возбуждения пробегает по набившимся в туннель толстым телам. За запахом шампуня, запахом геля для душа — этими маскировочными уловками современного человечества — слышится настоящее: богатый и сладкий запах ясно возвещает о горячей крови, бегущей по венам живого тела.

О, как они жаждут. Жажда этой крови — кислота, разъедающая их желудки. Только человеческая кровь способна затушить этот пожар.

Время близится. Он обещал...

3

— Зачем тебе выходить из дому в такой вечер?

Ему не хотелось идти. Но надо.

— Пообещал ребятам с работы.

— Я думала, тебе не нравится якшаться с ними?

— Не нравится.

— Так почему ты идешь?

Джейсон Морроу поглядел на сидевшую в кресле жену. Она раздраженно перебирала телеканалы в поисках программы, которая заинтересовала бы ее дольше чем минут на десять.

— Это моя обязанность, — ответил он. — Это прощальная вечеринка Джона Феттнера.

— Я думала, ты его ненавидишь.

Она что-то подозревает. Знает, что он лжет.

— Не могу сказать, что я от него без ума. — Он натянул кожаную куртку. — Я только рад буду увидеть спину этого жалкого зануды. Но я теперь начальство, от меня этого ждут.

— Это надолго?

Почему бы тебе не взяться за паяльную лампу, женщина, подумал он, чувствуя, как в желудке нарастает жар. Или разыщи шланг и выбей им из меня признание. Боже, ну и сюрприз же тебя ждет. То-то удивишься.

— Пару часов, — отозвался он, все еще сохраняя спокойствие. — В шкафу есть плитка шоколада. Принести ее?

Небрежно — во всяком случае, удачно разыгрывая безразличие, — он проверил наличность в бумажнике. Хватит, если придется платить.

Прикурив сигарету, она зажала ее между пальцами. Готов поспорить, ей хочется, чтобы это было мое горло, с яростью подумал он. Сука. Ты сделала меня таким. Это твоя вина!

Он с трудом выдавил улыбку, но рука уже сама тянулась потереть кожу чуть выше брови — старая нервная привычка.

— До скорого, милочка. Хочешь чего-нибудь из китайского ресторана?

— Ну ладно. Если это все, чего от тебя сегодня можно добиться.

— У тебя осталось еще в кладовке пиво?

— Поезжай, Джейсон. — Она выпустила дым в потолок — через отверстие в этаком плотном язвительном кольце накрашенных губ. — Поторопись. Не заставляй друзей ждать.

— Тогда до скорого.

Когда он наклонился, чтобы поцеловать ее, она уже отвернулась к телевизору. Даже не подняла взгляд, когда он поцеловал ее в макушку. Естественный запах сала от ее волос заставил его сглотнуть. Уж лучше сигаретный дым.

— Так до скорого? — повторил он.

— Куда же я денусь.

У двери он помедлил, оглядываясь на нее. Потер лоб. Ей было двадцать восемь. Когда-то она была красивой.

Он собирался добавить «люблю тебя», но нежные слова, так легко соскальзывающие с губ в дни их медового месяца, застряли у него в горле.

Он быстро вышел в коридор, а затем через черный ход — на подъездную дорожку, где стояла его машина.

Боже, как он ненавидит все это. Но ему необходимо. Как будто яд по капле просачивается в его организм. Раз в несколько недель он чувствовал, как нарастает напряжение. И тогда ему требовалось излить его. Казалось, иначе что-то взорвется — тогда он расплещет весь этот яд и все это безумие, это ужасное, мерзкое безумие на весь город.

В своем отвратительном поведении он винил жену. Хотелось не делать этого. Неделями ему удавалось не помнить. А потом — напряжение: нарастает и нарастает, грозя отравить его жизнь. Кто угодно сказал бы, что во всем виновата эта сука.

Он открыл дверцу машины, сел за руль, с силой воткнул в замок ключ зажигания. Ладно, так откуда начать? С каких веселых охотничьих угодий? В странной ухмылке, разорвавшей ему рот, не было ничего веселого. Это был оскал, полный ярости и страха.

Господи Иисусе, это как играть в русскую рулетку с пятью пулями в барабане. Вся эта куча дерьма обязательно выплывет наружу — это только вопрос времени. И тогда все кончится. Финито. Покойся в мире...

Господи всемогущий, Джейсон Морроу знал — знал, и все, — почему люди кончают жизнь самоубийством. Они вконец заврались, загнали себя в угол. Не могут выбраться. Ни выхода, ни спасения. Он потер нарост над бровью.

Если б он только знал, что унаследовал эту привычку от своего прапрадеда, Уильяма Р. Морроу. Когда его прапрадед чувствовал себя загнанным в угол, он подносил ко лбу свой похожий на обрубок палец, а потом потирал точно такой же костяной нарост чуть выше левой брови.

Нет выхода — нет выхода — нет выхода...

Сто лет назад прапрадедушка Морроу делал то же самое в номере «Городского герба». Он тер и тер пальцем нарост, выводя свое имя на предсмертной записке.

Потом, все еще потирая нарост... нет выхода — нет выхода...он открыл газ. В те времена газ, получаемый при сжигании угля, был смертелен.

Праправнук Уильяма Морроу повернул ключ в зажигании. Мотор завелся.

Джейсон потер похожими на обрубки пальцами костяной нарост под кожей. Нет выхода.

Он видел это так же ясно, как если бы это было написано огненными буквами на щербатой стене его дома.

Его прапрадед покончил жизнь самоубийством {хотя праправнук ничего не знал о семейной истории, помимо подвигов брата своего деда, который штурмовал Нормандию в сорок четвертом). Джейсону Морроу не представится возможность совершить акт самоизбавления — как во времена его предка называли суицид.

Он вскоре умрет. И страшно.

Глава 8

1

Одетый без шика — в белую трикотажную рубашку и летние твидовые брюки, — Дэвид Леппингтон спустился по парадной лестнице в вестибюль гостиницы. Вестибюль был пуст, но из-за одной двери доносились треньканье музыкального автомата и гул голосов. Это, вероятно, и был общий бар. Электра Чарнвуд пригласила его в закрытый бар. И действительно, он обнаружил застекленную дверь, по притолоке которой шли витые золотые буквы «Бар первого класса», и вошел внутрь.

У бара блондинка с на удивление карими глазами вытряхивала кубики льда в большую пластмассовую голову, стоящую на стойке. Надпись на лбу, над глазами, уставившимися в пространство прямо перед собой, гласила «ЛЬДЫ ВАС ВИДЯТ», а ниже — название марки «алкопоп»[5].

Слова из письма Катрины еще копошились, загнанные подальше, в темный угол сознания. Он подумал о мухе, приклеенной к письму скотчем.

Может, и сейчас Катрина раскачивается из стороны в сторону на своей койке в лечебнице для умалишенных, напевая что-то без мотива и слов, из угла расслабленного рта сочится слюна, в то время как перед ее внутренним взором бывший любовник жадно отдирает скотч, чтобы запихнуть в рот жирную муху? Может быть. А может, она представляет себе, как он ходит взад-вперед за ее дверью, выжидая, когда придет время ворваться в палату и присосаться ртом к ее шее...

Девушка глядела на него в упор. Вероятно, она думает, что это я не в себе, сообразил вдруг Дэвид.

Закажи пиво, улыбнись, приказал он себе.

— Добрый день. Пинту «Гиннесса», пожалуйста. — Он потянулся в карман за мелочью.

— Вы доктор Леппингтон? — спросила девушка, возвращая пластмассовый скальп на ведерко для льда.

Быстро в Леппингтоне расходятся новости.

— Признаю свою вину, — с улыбкой отозвался он. — Я живу в номере 407. Вам платить наличными? Или можно записать на счет номера?

— Боюсь, ни то ни другое, — улыбнулась девушка. — Я тоже постоялец.

— Да? Извините. Я подумал, вы бармен.

— Просто помогаю Электре. Кладовщик сегодня так и не появился, так что в служебных помещениях сейчас полный хаос. «Гиннесс», так ведь?

— Может быть, мне лучше подождать?

— Электра разрешила. Не стесняйтесь. Я уже собаку на этом съела. — Подхватив стакан, девушка перешла к крану пивной бочки. — Знаете, весь фокус в том, чтобы держать стакан под определенным углом. Вот... — Она сосредоточилась на низвергающейся в стакан белой пене. — А кроме того, когда наливаешь «Гиннесс», стакан нужно наполнить только до половины, — а затем дать время осесть пене.

Он увидел, что она поглядела на его руку, в которой он держал мелочь.

— Нет, все в порядке, доктор Леппингтон, — весело сказала она. — Вы гость Электры. Все за счет заведения.

— Большое спасибо.

Вытерев пальцы о полотенце, она протянула ему руку.

— Здравствуйте. Меня зовут Бернис Мочарди. Можно сказать, я старожил «Городского герба», живу здесь уже почти три месяца.

— Дэвид Леппингтон. — Он с улыбкой пожал протянутую руку. — Три месяца? Вы серьезно относитесь к каникулам, не так ли?

— За все мои прегрешения я здесь работаю, я хотела сказать — в городе. И все еще на стадии подыскивания собственного дома. Но, по правде говоря, в гостинице я обленилась. Мне не нужно стирать белье. Не нужно даже заправлять постель. Это порочно или грешно?

Дэвид обнаружил, что уже успел проникнуться симпатией к Бернис. Ее карие глаза были столь же жизнерадостными, сколь ее улыбка, и она казалась этаким дружелюбным, без претензий и жеманства, ребенком.

— Присаживайтесь. — Бернис обвела жестом дюжину бархатных кресел с обивкой цвета спелой сливы, расставленных вокруг кованых столиков. — Я только открою бутылку пива и присоединюсь к вам.

Дэвид выбрал столик поближе к стойке.

— Электра Чарнвуд как хозяйка гостиницы — само совершенство. Но она на нас так не заработает, раздавая выпивку направо и налево.

— Не каждый же день к нам с визитом заезжает один из знаменитых Леппингтонов. Послушать Электру, так это сравнится разве что с визитом особы королевской крови.

— Королевской крови? Боюсь, ее ждет разочарование. Единственное, что украшает мою голову, это лысина, которая проглядывает там, где начали уже редеть волосы.

— Чушь, — рассмеялась она. — У вас отличная шевелюра. — Тут она покраснела, как будто проявила излишнюю фамильярность. — Вы здесь в отпуске?

— Небольшие каникулы. Мне просто было любопытно, на что похож этот город.

— Но вы ведь жили здесь?

Вот уж точно, новости в городке распространяются со скоростью света.

— До тех пор, пока мне не исполнилось шесть лет. Я едва помню сам город. Но мне кажется, я припоминаю, как однажды ел в этой гостинице бутерброд. — Он улыбнулся. — Это говорит о том, что важно для шестилетнего ребенка, когда речь идет о памяти. Я помню бутерброд, но не помню здания.

— Добрый вечер, доктор Леппингтон, — бодро окликнула его вошедшая в бар Электра. — Прошу прощения, мы договорились, что я зову тебя Дэвид, так? Добрый вечер, Бернис.

— Привет, — отозвалась Бернис.

Дэвид встал с таким чувством, что ему следует поклониться.

— Добрый вечер, Электра.

— Бернис, вижу, ты уже позаботилась о нашем госте? Прекрасно.

Широким шагом Электра пересекла комнату. В черных кожаных брюках и шелковой блузке из ослепительно алого струящегося шелка она выглядела крайне эффектно. Комнату наводнил запах ее духов.

— Объявляю дальнейшую программу, — деловито объявила она, и Дэвиду тут же пришел в голову армейский майор, излагающий план захвата Семнадцатой высоты. — Итак, обед через десять минут. Кстати, среди нас, случайно, нет вегетарианцев?

Дэвид покачал головой.

— Прекрасно, — объявила она. — Строго говоря, поскольку сегодня пятница, к столу следовало бы подать рыбу, но, учитывая, сколько времени понадобилось Леппингтону, чтобы стряхнуть с себя языческое прошлое, я подумала, мы прикончим по паре стейков с кровью. — Не переставая говорить, она энергично прошествовала к стойке бара, смешала себе внушительных размеров бокал джина с тоником, бросила в стакан кубик льда из «ЛЬДЫ ВАС ВИДЯТ» и вернулась к столу. В мягком освещении бара ее длинные, облаченные в кожу ноги поблескивали с каждым шагом.

— Похоже, вы уже успели познакомиться. — Прежде чем коснуться ярко-красными губами стакана, она наделила их заговорщицкой улыбкой. — Вам, должно быть, есть о чем потолковать, учитывая, что занятия у вас схожие.

— Едва ли, — рассмеялась Бернис. Дэвид отхлебнул «Гиннесс», чуть не поморщившись от того, каким холодным было пиво.

— Вы работаете в больнице? — обратился он к Бернис. Усмехнувшись, она помотала головой. Как маленькая девочка.

— На Ферме.

— На ферме?

— Не просто на какой-то там старой ферме, — добавила Электра, непринужденно опуская атлетическое тело в кресло поближе к Дэвиду. — На Ферме.

— Там разводят пиявок, — пояснила Бернис.

— Есть в пиявках что-то средневековое, правда? — Электра отхлебнула добрый глоток джина с тоником. — Я лучше буду держаться медицинских свойств «Гордона»[6]. А вы что скажете, доктор?

— Пиявок все чаще используют в современной медицине. Прежде всего из-за их способности отсасывать кровь, а кроме того, фармацевтические компании извлекают из их тел антикоагулянт для лекарства под названием «Гирудин». Знаю, знаю, пиявки — это звучит не слишком аппетитно, но и в них есть своя польза.

— Ну да, — живо отозвалась Электра, — пиявок иногда используют для лечения ожогов и ран, если есть опасность гангрены, не так ли?

Дэвид кивнул.

— Пиявки поедают только мертвую плоть, оставляя живые ткани. Так что если их осторожно поместить в рану — к тому же я говорю о стерилизованных пиявках, — они просто очищают рану от мертвых, возможно, зараженных тканей. После того как они сделают свое дело, пиявок удаляют, и рана потом, как правило, заживает быстрее и чище, и шрам остается меньше, чем при использовании так называемых современных средств.

— Так что нам многому следует поучиться у наших предков, — осторожно вставила Бернис. — Пиявок возможно использовать после того, как пациенту пришили оторванную конечность. Врачам нужно быть уверенными, что по вновь соединенным артериям бежит богатая кислородом кровь.

— Значит, пиявок Бернис можно будет опробовать на человеке, которого ты сегодня спас. — Электра устремила на Дэвида взгляд холодно-голубых глаз. — Но Бернис же ничего об этом не знает, не так ли, дорогая?

— Ну, это, наверное, не самая лучшая предобеденная история.

— Ерунда. У нашей Бернис крепкий желудок, правда, дорогая?

Дэвид обнаружил, что опять пересказывает утренние события. Он рассказывал основное, ничего не приукрашивая. Жадное внимание слушательниц было приятно. Уже сейчас воздействие письма Катрины постепенно сходило на нет.

— Так это действительно была крыса? — спросила Бернис, когда он закончил.

— Хотя резцы крысы тверже стали и, когда зверь обгладывает что-либо, способны оказывать давление до пятисот килограммов на квадратный сантиметр, рана не соответствует крысиному укусу. Налицо скорее осколочный перелом, чем следы погрыза.

— И в Леппингтоне нет крыс, — живо добавила Электра. — Удивительно, правда?

— Ну, в это мне верится с трудом, — улыбнулся Дэвид. — Сельская местность наводнена бурыми крысами. Мы их нечасто видим, поскольку они предпочитают зарываться в землю или жить в канализации, в отличие от черных крыс, которые отдавали предпочтение домам и живым изгородям. Кстати, прошу прощения, если вам покажется, будто я читаю лекцию. Часть моей работы в том, чтобы регулярно проводить беседы о здоровье и гигиене со служащими компаний водоснабжения. Стоит мне заговорить о крысах, как я тут же начинаю цитировать домашние заготовки.

— И черных крыс тут тоже нет. — Электра отошла к бару, чтобы смешать себе еще один джин-тоник. — Спроси в «Рентокиле»[7]. Леппингтона и на картах-то их нет.

— Ну, если вам доведется увидеть черную крысу, — улыбнулся Дэвид, — можете поздравить себя с удачей: они почти вымерли. Несколько столетий назад сельскую местность наводнили бурые крысы и практически уничтожили популяцию черных.

— Если пальцы рабочему откусила не крыса, — Бернис сморщила носик, — то что это было?

Дэвид пожал плечами. Он уже решил не упоминать о следах человеческих зубов..

— Все, что мне приходит в голову, — это то, что под брусчаткой могло быть закопано какое-то механическое устройство. Может, особый насос, перегоняющий сточные воды на более высокий уровень.

— Но ведь рабочие должны были о нем знать?

Улыбнувшись, он отхлебнул пива.

— Тайна сгущается. Но в одном нет никаких сомнений.

— И в чем же?

— В том, что я не намерен запускать туда руку, чтобы выяснить, что это. Ваше здоровье. — Он поднял свой бокал.

2

Джейсон Морроу катил по узким улочкам, уводившим в холмы за пределами Леппингтона. Фары машины высвечивали кусты, дрожащие на ветру. Джейсону казалось, что все они похожи на свиней, и он готов был поклясться, что они движутся вдоль дороги, как будто бегут, стараясь держаться вровень с его машиной.

Прежде всего он планировал посетить пригородный парк. Возможно, здесь он найдет то, что ищет. И тогда он на время сможет вырвать из себя этот голод, этот жгучий, отравляющий голод. Стоит ему очиститься, и несколько недель он сможет спокойно сидеть и смотреть, как его жена ест шоколад и пьет пиво, в то время как ее свинячьи глазки поглощают бесконечное варево «мыльных опер».

Справа замаячил указатель: ГОРОДСКОЙ ПАРК ЛЕППИНГТОНА. Он свернул направо; теперь шины скрипели по глине.

Жить Джейсону Морроу оставалось не больше часа.

3

Обед оказался удачным. Дэвид немедленно проникся симпатией к Бернис. Если верить первым впечатлениям, то Электра не только имела обыкновение напускать на себя высокомерный вид, но и нрав у нее был крутой, однако вскоре хозяйка гостиницы расслабилась и смягчилась (чему, без сомнения, помогли основательные дозы джина с тоником, за которым — под оленину — последовало красное вино). Разговор шел о пустяках, хотя время от времени Электра вставляла интеллектуальный комментарий о постановке Шекспира, которую она видела, или о музее, который она однажды посетила в Барселоне, Риме или еще каком-нибудь таком же экзотическом месте.

Обедали в маленькой банкетной, отделенной от общего бара гостиницы деревянной перегородкой со вставками из матированного стекла. Иногда Дэвид замечал размытые очертания головы одного из пьющих или слышал случайные раскаты приглушенного смеха.

У Бернис не было аппетита. Все время обеда перед ее глазами, казалось, танцевал образ светловолосого, с очками на носу, Майка Страуда — рассказчика с пленки. Чтобы отвлечься, она попыталась принять участие в застольной болтовне. Но уже ловила себя на мысли о том, как спустится в подвал, туда, где на видео Майк бился с невидимым противником. Я спущусь туда завтра, говорила она сама себе, когда Электра сядет в поезд в Уитби, чтобы отправиться за покупками. Тогда я превращусь в детектива и расследую, что сталось с ним.

Попивая вино, Бернис смотрела на Дэвида Леппингтона. Тот улыбался и непринужденно болтал с Электрой. Темные брови весьма привлекательно поднимались над по-мальчишечьи живыми синими глазами.

Что он видит, когда она переводит эти синие глаза на меня, спросила себя Бернис. Это была давняя ее игра. Она соскальзывала в нее без особых усилий. Она представляла себе, что смотрит на саму себя чужими глазами. Может, ему нравятся мои светлые волосы и карие глаза. Но он, наверное, считает меня наивной и нескладной по сравнению с Электрой, которая может с такой уверенностью процитировать Шекспира или наизусть прочесть строчку-другую из Китса или Оскара Уайльда и ни разу не споткнуться.

И синий лак для ногтей был ошибкой, Бернис, пожурила она себя, с неприязнью поглядев на ногти, как будто они исподтишка сами окунулись в синее, когда она отвернулась. Из-за них я похожа на четырнадцатилетнюю пустышку. А теперь они говорят о чем-то таком, о чем я понятия не имею. Энштейн, это кто? Скульптор? Или поэт? Или, может, даже художник? С тем же успехом он может быть второстепенным персонажем из «Рен энд Стимпи»[8]. Скорее бы обед кончился, тогда я смогу вернуться к себе.

Бернис подумала о видеокассетах в чемодане, лежащем на дне платяного шкафа. Подумала о человеке в очках. Подумала о том, что ходит по ночам за ее дверью.

Завтра я спущусь в подвал. Я стану детективом и выясню, кто такой — или кем был — человек в очках, и узнаю, что с ним сталось.

— Электра, не могли бы вы пройти на кухню?

Бернис с усилием оторвалась от своих грез. Одна из буфетчиц разговаривала с Электрой.

— А это не может подождать, пока я не выпью кофе?

— Там у черного хода вас спрашивают.

— Кто?

— Он не назвался.

— Мужчина? — Электра насмешливо усмехнулась. — М-м-м, быть может, у меня удачная ночь. — Она промокнула губы салфеткой. — Извините меня на минутку, долг зовет.

Электра величаво выплыла из комнаты, буфетчица исчезла следом.

— Внушительная женщина, — с улыбкой обратился Дэвид к Бернис. — Несладко придется тому, кто выведет ее из себя.

4

Джейсон Морроу припарковал машину возле общественного туалета в городском парке. Строение было погружено в кромешную тьму. На фоне встающей луны видны были лишь верхушки деревьев.

Он помедлил не более секунды, потирая шишковидный костяной нарост над бровью.

Давай же, покончи с этим. Потом сможешь вернуться к своей мисс Пигги и обнять бутылку водки у телевизора.

Он выбрался из машины, как можно беззвучнее закрыл дверь; вот он я, расстроено подумал он, крадусь, как вор в ночи.

Легким шагом он двинулся к мужскому туалету.

Он не был геем. Он врезал бы любому, кто хотя бы предположил такое. Только вот время от времени у него возникала эта бредовая потребность. Стоило удовлетворить ее, и его ожидали недели, даже месяцы свободы. Ладно, он занимается сексом с мужчиной. Но он все-таки продолжал говорить себе, что он не гей. Сама мысль об этом вызывала у него отвращение. У него только есть этот порок... это пристрастие... этот зуд, который надо почесать.

Он вошел в общественный туалет. Писсуары были грязными и воняли всем тем, что собралось в забитых стоках. Освещение шло от единственной флуоресцентной лампы, которая гудела и мигала под потолком. Здесь местные голубые встречали своих друзей... только ведь он не голубой, мрачно повторил он. Это же просто причудливая потребность, которую время от времени надо удовлетворять. Да что там, однажды утром он проснется и поймет, что ему никогда больше это не потребуется.

Может, в одной из кабинок заперся какой-нибудь мальчик. Тогда на все уйдет не более десяти минут.

Черт... кабинки были пусты.

Что теперь? Поехать в Уитби?

Нет, на это уйдет слишком много времени.

Может, если он подождет пару минут, какой-нибудь из этих грязных педиков все же появится.

Он закрылся в одной из кабинок. Пятна в чаше писсуара. Влажный ковер туалетной бумаги на полу. Граффити, выцарапанные на плексигласе дверей и стен.

Катились минуты. Он ждал в тишине. Напряжение. Стук сердца. Отвращение в предвкушении жалкого, грязного, отвратительного акта, который он собирается совершить.

Кто-нибудь юркнет в туалет. Он знает это. Над туалетом витал дух неизбежности, будто предвосхищение осужденного убийцы, которого вот-вот отведут на электрический стул.

Гудит, мерцает лампа. Вонь въедается в горло.

Внезапно сердце у него будто оступилось. Он задержал дыхание и прислушался.

И услышал легкие шаги за дверью.

Наконец кто-то пришел.

Во рту внезапно пересохло. Он отодвинул задвижку и открыл дверь.

И в этот момент свет погас.

5

— Оставим его?

— Прости? — озадаченно переспросила Бернис.

Когда Электра не вернулась с кухни, Бернис отправилась выяснить, что происходит. Электру она застала выглядывающей в окно кухни, откуда открывался вид на задний двор гостиницы. На губах хозяйки играла странная улыбка.

— Оставим? — повторила Электра и кивнула на окно. — Знаешь, как приблудного щенка или игрушку?

По-прежнему ничего не понимая, Бернис выглянула в окно. В ярком электрическом свете на заднем дворе она увидела молодого человека. Лицо его было испещрено татуировками. Он перетаскивал ящики с пивными бутылками со склада во дворе к двери черного хода. В свете галогеновой лампы его тень казалась гигантским чудовищем, неуклюже волочащим искривленное тело по стенам заднего двора.

— У него такой вид, как будто он только что бежал из тюрьмы. — Бернис поежилась. — Мне он совсем не нравится.

— М-м-м... — мечтательно согласилась Электра. — Есть в нем, однако, что-то неотразимое. Ловишь себя на том, что смотришь на него во все глаза?

— На мой взгляд, он похож на монстра. Он, наверное, грабитель.

— Во всяком случае, он приносит пользу, учитывая, что Джим снова не удосужился явиться.

— Кто он?

Электра пожала плечами.

— Он просто появился у двери и попросил работы в обмен на жилье.

Бернис потрясенно уставилась на Электру.

— Ты ведь не собираешься позволить ему остаться здесь?

— Почему бы и нет?

— Он же уголовник.

— Ну-у, может быть. Но он может стать занимательным развлечением посреди вселенской скуки.

— Забавным? — нервно рассмеялась Бернис. — Ты шутишь, правда?

— Моя дорогая, я совершенно серьезна. Ты видела шрамы у него на лице? А эти тату? Это ли не мужчина в его естественном первородном состоянии?

— Электра, он похож на дикого зверя. Почему, скажи на милость, ты собираешься позволить ему остаться в гостинице?

— Уверена, что смогу что-нибудь придумать, — улыбнулась она все той же заговорщицкой улыбкой.

Бернис была в смятении. Ей пришло в голову, нет ли безумной — причем самоубийственно безумной — черты в столь утонченном в остальном характере Электры.

— Прошу тебя, Электра. Отошли его. Ты только посмотри на него. Разве ты не видишь, что он опасен?

— М-м-м, я знаю, что он опасен. Теперь возьми себя в руки. девочка. Вот он идет.

6

Он открывает дверь ногой. Ящики, полные бутылок пива, он держит с такой легкостью, будто набитые пером подушки. Две женщины в кухне глаз от него не могут отвести. Высокая в кожаных штанах улыбается. Волосы у нее такие черные, что почти синие. Вторая с синим лаком на ногтях, кажется, испугалась.

У них есть все основания бояться. Черт их разберет, этих сучек.

— Куда ящики поставить? — бормочет он.

— Вот здесь, у холодильника, — все еще улыбаясь, отвечает высокая.

Он знает, она собирается спросить, как его зовут. Знает еще, что она позволит ему остаться. Он понятия не имеет, с чего это он это знает наверняка. Так же, как знает, что сегодня пятница, а завтра будет суббота. Просто знает, и все.

Имя?

И какое же имя назвать?

Он ставит ящики. Звенят бутылки. Пиво — моча. И почему его пьют? Все спиртное — моча. Люди прячутся за выпивкой, как крысы заползают от собак в норы.

— Прекрасно, большое спасибо, — говорит долговязая сука. — О, да у вас рука в крови. Вы поранились?

— Нет, — бросает он. Кровь не его.

— Что за совпадение, — улыбается сука. — В один и тот же день в мою гостиницу являются двое мужчин, и у обоих — руки в крови. Как полагаете, это знамение?

Взгляд его стекленеет. Он не улыбается и, конечно, не намерен отвечать.

— Прекрасно. — Она по-прежнему улыбается, но улыбка теперь выглядит натянутой.

Неожиданно у него в голове возникают слова: «Что ж, спасибо за помощь. Вы нас просто спасли. Могу я предложить вам выпить, мистер э?..»

По его губам проскальзывает улыбка. Иногда слова вот так появляются у него в голове еще до того, как козлы и сучки их произносят.

Все еще улыбаясь, высокая сука говорит:

— Что ж, спасибо за помощь. Вы нас просто спасли. Могу я предложить вам выпить, мистер э?..

Так вот, давать имена людям, машинам, местам — дело важное. Он это знает. В муниципальном доме была одна тетка, которая давала имена своим машинам. Это его прикололо. Вот она — истинная власть. Только те, у кого власть, могут давать имена. Он был прав насчет тетки. Ее потом выбрали главой профсоюза. Тогда она купила себе новый «BMW», и ему тоже дала имя. Этот урок он крепко запомнил. Если у тебя есть власть давать имена, в твоей власти сделать что угодно. Он хотел дать новые имена городам и рекам. Имена, которые проживут тысячи лет. Люди, назвавшие этот город, были сильны. Обладали властью над жизнью и смертью. Это он одобрял. Такая власть хороша.

А потому, где бы он ни оказался, в каждом городе он давал себе новое имя. На этот раз даже выдумывать не пришлось. Имя врезалось в него как пуля.

Вот так, из ниоткуда.

Будто молнией ему в голову забросило.

— Простите, что не расслышала вашего имени. — Долговязая тетка начинала нервничать под его стеклянным взглядом. А что до маленькой сучки с синим ногтями... ну надо же, она просто оцепенела от страха.

Улыбнись дамам, сказал он себе, пусть они почувствуют себя комфортно. Он растягивает губы в улыбке, приправляя ее лишь крохой тепла.

— Меня зовут Джек, — сообщает он им. — Джек Блэк.

— Благодарю вас, мистер Блэк. Я Электра Чарнвуд. — Высокая сука протягивает ему руку. Надо же, а она храбрая. — Да, у нас есть отдельное помещение над каретным сараем. Вы можете им воспользоваться, конечно, в том случае, если согласитесь быть нашим новым кладовщиком.

Он видит, как вторая, та, с синими ногтями, бросает на свою подругу взгляд полный ужаса.

Теперь он слышит, как голос в ее голове тараторит, как испуганный воробей: Электра, нет. Ты не в своем уме, ты совсем ума лишилась. Не позволяй этому уголовнику оставаться. Он безобразное чудовище. Он будет красть. Он будет ввязываться в драки. Что бы ты ни делала, не оставляй его; он принесет беду.

Она, конечно, права, холодно думает он. Куда бы я ни пришел, со мной беда. Но уже поздно. Слишком поздно. Я здесь, чтобы остаться.

7

Джейсону Морроу ничего не видно в кромешной тьме. Свет погас в тот момент, когда он открыл дверь.

Но он чувствовал чье-то присутствие, чье-то живое дыхание. Человек пришел сюда за тем же, за чем и он.

Он знал, что оба они понимают правила игры.

Здесь они, чтобы совершить сексуальный акт. И нет необходимости видеть лица партнера или слышать его голос. Сейчас последует неловкая возня, ощупывание, потом тот, кто окажется сильнее, вставит первым.

И через пару минут со всем этим грязным делом будет покончено.

Неписаное правило гласило: партнеру оставляют время, чтобы уйти незамеченным.

На улице в ветвях деревьев стонал ветер. Джейсон поежился.

Человек, в каких-то пяти шагах стоящий во тьме, возможно, даже знакомый. Быть может, это один из ребят с работы. Или полицейский. Или Джейсон каждое утро покупает у него газету по дороге на работу. Какое это имеет значение: ни тот ни другой не видят друг друга в этой черной дыре, где воняет мочой и дезинфекцией.

Дыхание в темноте было тяжелым. Возможно, астматик. Или, может, это безумное возбуждение перед грязной, запретной и тайной встречей в мужском туалете бог знает где.

Он приготовился к ощущению хватающих рук. Это он примет. Но рот он держал закрытым. Никаких поцелуев. Ему не нравилось, чтобы его целовал мужчина.

Быстро расстегнул ширинку. Его пенис уже встал. Он высвободил его из трусов, ощущая холод воздуха о разгоряченную чувствительную кожу.

Дыхание в темноте стало громче. Он почувствовал движение в абсолютной тьме. Человек наклонялся.

Джейсон закрыл глаза, ожидая прикосновения губ.

Теперь он кожей чувствовал выдох неизвестного.

Господи. Как же от него воняет. Как будто он спал на полу в подвале или где похуже.

Потом возникло ощущение чего-то, прижимающегося к его пенису.

Губы... была его первая мысль.

Нет.

Зубы.

— Эй! Прекр... аааааааааааа!

Он кричал. Разряды агонии — иссиня-белые, раскаленно-белые — разрывали мозг. Какой-то отстраненной частью сознания он отметил стук сомкнувшихся челюстей, когда зубы преодолели кожу, мясо, вены и уретру.

Он снова закричал. На этот раз вместе с криком из его рта вырвался поток блевотины. Руки сами взметнулись, кулаки, как ядра, ударили в пластмассовые двери кабинок. Он извивался в крике. Но хватка на обрубке пениса не ослабла ни на минуту.

Только теперь послышались сосущие звуки.

8

Из ниоткуда возник ветер. И погнал по двору белые обрывки бумаги. Бернис смотрела, как они мечутся в свете галогеновой лампы, будто белые птицы, которым не вырваться из безумного танца.

Она сердилась и была напугана — и все из-за Электры. Бернис смотрела, как Электра разогревает молоко Джеку Блэку — если громила назвал свое настоящее имя. Трудно было перестать таращиться на татуировки у него на лице или на большой красный шрам, что шел от угла глаза до самой мочки уха. Будто кто-то пытался нарисовать ему очки красным фломастером.

Что нас ждет, боже...

Дул ветер. С протяжным стоном он кругами носился по готической крыше гостиницы.

Снаружи обрывки бумаги гонялись друг за другом по кругу. Над крышей каретного сарая убывающая луна висела в небе, как серебряный ноготь.

Бернис поежилась. Во всем этом было что-то странное. То, как это чудовище — не человек стоял посреди комнаты, расслабленно свесив по бокам мускулистые руки. То, как стояла Электра, протягивая ему чашку горячего молока, будто совершая жертвоприношение Богу.

Кожу на голове покалывало. Что со мной происходит? Может, это от недостатка сна; может, эта проклятая жуткая пленка слишком долго меня преследовала. Почему я чувствую себя... так странно... какую-то обреченность?

Она смотрит на двоих в кухне. И представляет себе, что видит и саму себя, будто кто-то заснял всю сцену на пленку. Она видит себя, вжавшуюся спиной в стену, потирающую ладонью руку — нервное, дерганое действие, будто она почти ждет, что неизвестный в тату вот-вот схватит со стойки нож для разделки мяса и надвое располосует лицо Электре.

Ветер дует сильнее. Стон становится громче. Будто мать оплакивает умирающее дитя. Она ежится.

Время не то чтобы остановилось, но ползет, ползет... Целая вечность необходима громиле, чтобы просто протянуть руку и взять у Электры чашку.

В окно ярко светит луна.

Обрывки бумаги во дворе все кружат и кружат.

Дверь в вестибюль внезапно открывается.

Она видит, как в кухню входит Дэвид Леппингтон. В руках у него миска из нержавеющей стали с остатками картофельного пюре. Свет за его спиной слишком ярок, и потому в дверях появляется лишь силуэт — черный и безликий. Издалека, как будто его голос доносится за тысячу миль, она слышит:

— Я подумал, что пора помочь.

И вновь она воображает себя в самом верхнем углу кухни, будто она не она, а крохотная шпионская камера, установленная там, чтобы заснять эту сцену. Вот — Электра и татуированный уголовник в центре кухни. Вот — доктор Леппингтон со стальной чашей в руке. А вот — воображает она — и она сама: спиной к стене, глаза расширены.

Вся сцена будоражила. А она не знает почему. Ее бросает в жар. Если бы она смогла сдвинуться с места, она сбежала бы из кухни.

И вдруг она понимает.

Это уже происходило со мной раньше. Я стояла в комнате с этими людьми, в точности как сейчас. Дэвид держал в руках стальную чашу — как и сейчас. Электра протягивала чашку юному варвару. Лунный свет лился в окно. Ветер бился о стену дома; и это была ночь, когда...

Бах!

Со звуком пушечного выстрела ветер распахнул дверь. И тут же ворвался в кухню, будто огромный разъяренный дух, которого слишком долго держали в заточении. Он завыл на них. Загремел сковородами у стены; сорвал со стен пучки сушеного тимьянa. Взметнул волосы Электры. Ударил Бернис в лицо, будто с маху дал ей пощечину. Потом поймал красные салфетки, сложенные на рабочем столе.

И тут же кухня заполнилась клочьями красного, которые, казалось, зависли в воздухе, будто капли крови в воде.

В это мгновение никто не шевельнулся. Будто сама судьба заставила застыть всех четверых, чтобы память об этой сцене закрепилась у них в мозгу.

Да. Это уже однажды случилось, со внезапной звенящей ясностью подумала Бернис. И мы четверо уже были раньше вместе. Теперь мы воссоединились.

Дэвид Леппингтон схватил наружную дверь и с силой хлопнул ею о дверную раму, изгоняя вихрь на улицу.

В кухне внезапно стало тихо. Кроваво-красными снежинками салфетки плавно осели на пол.

Тишина казалась безмерной.

Глава 9

Одиннадцать вечера. Бернис открыла дверь шкафа в своем номере. Она уже переоделась в пижаму и решительно настроилась как можно скорее укрыться в теплой постели. Дверь она уже забаррикадировала, подтащив к ней бюро.

За окном ветер стонал меж башен гостиницы; он тряс оконные рамы, и Бернис чувствовала ледяные порывы сквозняка из-под двери.

Быстрым движением она вытащила чемодан с посеребренными застежками.

О боже, я теперь действительно как алкоголик, который лихорадочно ищет бутылку водки в укромном месте, нацелившись на первый глоток спиртного.

Но не водка — видеопленка была ее пороком. Она жаждала увидеть вступительные кадры с Майком Страудом в очках и в белом льняном костюме. Огонь полыхал в ее сердце — и только это видео способно его затушить. Это жалкое, дурацкое, гнусное видео. Она знала, что оно превратилось в наркотик. Откуда ей знать почему. Ей надо его смотреть. Ей надо выглядывать поверх одеял из хрупкой безопасности кровати и смотреть, что происходит с Майком; как он открывает дверь — дверь в мою комнату номер 406 — и как что-то, потянувшись из темноты коридора, вырывает его из комнаты с такой силой, что очки слетают у него с носа.

Теперь, сильнее чем когда-либо, ей нужно было знать, что случилось с героем видеозаписи. Где он? Жив ли он? Мертв?

Может, эти чудные светлые волосы стали зелеными ото мха и в них ползают гадкие твари? Может, он лежит, давно уже холодный, в каком-нибудь закоулке подвала прямо у нес под ногами?

Она включила телевизор. Приглушила звук.

Ах, всегда такая тактичная, Бернис, уколола она саму себя, и когда ты перестанешь пасовать перед людьми? Тебе надо было сказать Электре, что она накличет кошмар, беду, дав место кладовщика этому громиле Блэку.

Она вставила кассету в плейер, вздрогнув, когда пленка вырванная из ее рук жадным механизмом, исчезла в его утробе.

Гостиница, и плейер, и Электра, и Джек Блэк — все они в сговоре; все они строят планы, как расправиться с тобой, Бернис. Они хотят посмотреть, как ты страдаешь.

Перестань, приказала она самой себе, обрубая параноидальный ход мысли. Это тебя разъедает болезненное увлечение этой пленкой.

Уничтожь пленку. Забудь о ней.

Проще сказать, чем сделать.

Теперь она у нее в крови.

Она нажала на кнопку перемотки и забралась в кровать. Двигалась она быстро, будто толкнула спящую — и возможно, свирепую — собаку. Она тебя не укусит, попыталась успокоить она себя.

Не верь этому, Бернис. Видео запустило зубы в твою яремную вену — глубоко и надежно, будто грязный вампир, который ни за что не отпустит тебя до самого Страшного суда.

Пока перематывалась пленка, она услышала за стеной приглушенное звяканье. Это доктор Лсппингтон, вероятнее всего, закрывает дверь ванной, готовясь ко сну. В отдалении послышался шум бегущей воды.

Наверное, чистит зубы, подумала она в тщетной попытке вытеснить пугающий клубок мыслей, преследующих ее по ночам. Он милый человек. С приятной внешностью. Дружелюбный, очень приятный. Одинокий? Да, Электра мастерски выудила у него этот клочок информации. И никакого романтического увлечения? Откуда ей знать.

Если я его попрошу, может быть, он увезет меня отсюда.

Эта мысль пришла ей в голову так неожиданно, что она удивилась. Но тут же она осознала, что мысль, должно быть, достаточно давно пряталась где-то в глубине ее мозга. Внезапно она осознала, что хочет уехать из этой готической уродины, называемой гостиницей; раз и навсегда уехать из Леппингтона.

Но это же чертовы американские горки: стоит тебе пристегнуть ремень — и уже не слезешь. Приходится оставаться до последнего.

С металлическим щелчком пленка остановилась. Бернис шагнула с кровати, чтобы нажать кнопку «PLAY», и тут же охнула от ледяного сквозняка, гуляющего по полу. Будто входишь в морозильную камеру, подумала она, дрожа с головы до ног; все тело под тонкой тканью пижамы покрылось мурашками.

Она присела перед плейером: на экране телевизора красовалось размытое зеленое "О".

Остановись, Бернис.

Остановись, пока у тебя еще есть шанс.

Знаешь, тебя ведь никто не заставляет.

Ты можешь лечь и заснуть.

Но знаешь, что не заснешь.

Бессонница запустила в тебя свои когти.

Так подумай о том, что произошло сегодня вечером.

Ты обедала с Электрой и доктором.

Оленина была жесткой, как сапог мамаши Рили[9].

Нет, не была, просто у тебя нет аппетита, милочка.

Силы небесные, я даже думаю теперь, как Электра Чарвуд.

Она тебя заразила.

Я могу лежать в постели и думать о том, как мы все стояли в кухне. Электра, Джек Блэк — сплошные татуировки, шрамы и глубоко посаженные мрачные глаза; потом вошел доктор Леппингтон с пустой миской из нержавеющей стали.

В эту минуту я поняла, что это уже однажды случилось со мной раньше. Что я была в одной комнате с этими людьми. У доктора Леппингтона была в руках не то миска, не то чаша. Вся атмосфера была напряженной, будто наэлектризованной. Мои мышцы так сковало от напряжения, что казалось, я вот-вот лопну. Что-то должно было случиться; что-то невероятное.

И тут распахнулась дверь. Ветер подхватил красные салфетки и закружил их по комнате, создавая впечатление, что сам воздух наполнился кровью — летающими сгустками крови, красной, живой крови.

Потом, когда все прибрали и громила Блэк — готова поспорить, что он отсидел в тюрьме, подумала она, — удалился в свои новые апартаменты над каретным сараем, она, и Электра, и доктор Леппингтон вернулись в парадную гостиную, где пили послеобеденный кофе.

Электра и доктор Леппингтон беспечно болтали о случившемся.

Электра упомянула, что громилу зовут Джек Блэк.

Доктор Леппингтон с удивленной улыбкой поднял на нее взгляд:

— Джек Блэк? Ты шутишь!

— Нет, — отозвалась Электра. — А что в этом имени смешного?

— Да просто совпадение, наверное.

— Не понимаю, — улыбнулась она.

— Возвращаясь к нашем разговору за обедом, к крысам и загадке того, кто или что откусило рабочему пальцы.

— И?.. — Электра пожала плечами. — Какое отношение ко всему этому имеет Джек Блэк?

— Да, в сущности, никакого. — Доктор Леппингтон негромко рассмеялся. — Просто некий Джек Блэк был августейшим соизволением крысоловом королевы Виктории.

— Но это не наш Джек Блэк, — рассмеялась Электра, — разве что он выгладит много моложе своих лет.

— Верно. Но, похоже, оба Джека Блэка были весьма колоритные личности. Королевский крысолов Джек Блэк весь был покрыт шрамами от крысиных укусов.

— Н-да, очаровательно.

Доктор Леппингтон извлек из обертки «Афтер эйт»[10].

— Официально титул мистера Блэка звучал как «Истребитель Крыс и Кротов ее величества королевы Виктории», и ему платили три пенса из королевской казны за каждую пойманную им крысу.

— Теплое местечко, если его заполучить, — скорчила рожицу Бернис.

— Лично я предпочитаю крыс твоим пиявкам, милочка. По крайней мере у крыс миленькие меховые шубки, и они теплокровные.

— Но кишат бактериями и всевозможными мерзкими вирусами, — внес свою лепту доктор Леппингтон.

— Все мы не без греха, золотко. — Электра задумчиво уставилась в чашку с кофе.

А теперь в гостиничном номере Бернис смотрит на кнопку «PLAY».

Нажми меня, нажми меня...

С тем же успехом могла бы орать это во все горло. Бернис знает, что ей придется вновь посмотреть видеозапись.

Я как муха в ее паутине, с мрачной безысходностью думает она. Ну ладно, поехали...

Она нажимает на кнопку. Экран мигает.

Быстро, почти испуганно она бежит в постель, где до подбородка натягивает одеяло, будто как щитом закрывается им от всего, что может прыгнуть на нее с экрана.

Этому надо положить конец, с несчастным видом говорит она себе, раз и навсегда положить конец...

Но не сегодня.

Она смотрит видео. Вот улыбается в объектив светловолосый очкарик Майк Страуд...

И вот в коридоре кто-то — или что-то (что-то темное и мерзкое, мокрое и мертвое) — вышагивает взад-вперед за ее дверью. Бернис убеждена в этом.

Однажды я открою дверь, думает она. Тогда я сама увижу, что там.

Ветер гудит вокруг четырех башен гостиницы, потом вой его стихает до стона разбитого сердца прямо у нее за окном.

Возможна, я открою дверь завтра ночью, говорит она самой себе. Но не сегодня. Сегодня она принадлежит этой гадкой пленке. Пленка жаждет ее крови, жаждет души и тела.

Глава 10

1

Утро субботы. Ресторан «Городского герба».

Бернис подняла взгляд на доктора Дэвида Леппингтона, который завтракал, сидя за столом напротив нее. Они столкнулись на лестничной площадке, поэтому совершенно естественным показалось, что завтракать они сядут за один столик. Поскольку других посетителей в ресторане не было, весь зал принадлежал им. Столы обслуживала девочка-подросток. Электра уже отбыла за покупками в Уитби.

Бернис поковыряла грейпфрут, потом перешла прямо к тостам. Она почти с ужасом глядела, как Дэвид от души налегает на плотный завтрак, состоявший из бекона, яиц, кровяной колбасы, грибов и поджаренного помидора.

— Знаешь, — сказал вдруг он, и от его улыбки по всему ее телу разлилось приятное покалывание, — что-то вчера на кухне произошло странное. Вечером, когда ветер распахнул дверь?

Она кивнула.

— Как будто буря ворвалась в дом.

Да буря, но она чувствовала, что за этим скрывается что-то большее. Вся сцена — эти четыре фигуры, застывшие посреди комнаты в кухне, — потрясла ее. Бернис испытала искушение рассказать Дэвиду о своих впечатлениях — она уже начала ему доверять. Но он скорее всего решит, что я сошла с ума, стоит мне заявить, что все это уже происходила раньше, что мы все четверо когда-то в прошлом стояли так посреди комнаты.

Но Дэвид удивил ее следующей же фразой:

— Забавно, — сказал он, энергично поглощая яичницу, — у меня было какое-то странное чувство... чувство дежа вю. Знаешь, такое ощущение, что ты уже был здесь раньше?

Бернис только молча уставилась на него. Дэвид улыбнулся.

— Звучит, наверное, дико, просто... — Все еще улыбаясь, он пожал плечами. — Просто когда я увидел, как вы трое стоите в кухне, это было... — Он снова пожал плечами, как будто с трудом подбирал слова. — Я мог бы поклясться, что когда-то в прошлом мы были где-то все вместе.

— Возможно, что так, — тихо произнесла Бернис.

— Впрочем, столь яркую личность, как Джек Блэк, трудно забыть, а?

Бернис передернуло.

— Пожалуй, да. Мне он совсем не нравится.

— Странного кладовщика Электра себе нашла. Давно он здесь работает?

— Когда ты его увидел? Минут десять.

Разрезав пополам помидор, Дэвид удивленно поднял глаза.

— Электра вот так взяла и наняла его?

— Вот именно, — с чувством сказала Бернис. — Не знаю, что на нее нашло. Один Бог знает, что он вытворит, стоит ей только повернуться спиной.

Ей хотелось вернуться к ощущению дежа вю, которое испытал вчера Дэвид, но она сообразила, что они уже сменили тему, и теперь он болтал о своих планах на сегодняшний день, в которые входил визит к старому дядюшке, живущему среди холмов за городом. Она подумала, не предложить ли показать ему город. Потом в порыве воодушевления, показавшемся ей самой почти развязностью, она решила пригласить его на ленч в китайский ресторан. Но чем дольше он говорил, тем яснее становилось, что день его займут обязательства по отношению к членам семьи, которых он не видел с детства. Может быть, завтра, подумала она.

— Усадьба дяди называется Милл-хаус. Ты знаешь, где это?

Сделай вид, что знаешь, Бернис, предложи ему прогуляться туда вместе. Расскажи ему о видеопленке и о ночном визитере, что вышагивает за твоей дверью. Вместо всего этого она услышала собственный голос:

— Нет. Я только-только начинаю ориентироваться в городе.

— Ну, надеюсь, я найду его. Когда я собрался ехать, отец снабдил меня инструкциями. Сказал, что это минут пятнадцать пешком от центра города.

— Может быть, тебе лучше взять такси? Похоже, дождь собирается.

— Нет, — тепло улыбнулся он. — Сожму зубы и пойду пешком. Моцион пойдет мне на пользу. И, — он перевел взгляд на пустую тарелку, — мне нужно сжечь калории.

Давай же, Бернис, пригласи его на ужин сегодня вечером. Он не кусается...

Он вытащил из кармана расписание.

— Если я быстро разделаюсь с семейным визитом, то, возможно, съезжу в Уитби. Я слышал, что вид с кладбища над утесом — что-то умопомрачительное.

Черт. Упустила свой шанс. Бернис, ты идиотка.

Он налил себе кофе из кофейника.

— Тебе долить?

— Да, пожалуйста. — Внезапно она почувствовала себя ужасно неловко, как ребенок в обществе незнакомого взрослого. — Спасибо.

Он помедлил, будто какая-то мысль не давала ему покоя.

— Знаешь, — задумчиво сказал он, — возвращаясь к тому, как мы стояли в кухне вчера вечером. Когда я вошел с миской картофельного пюре и увидел, как вы там стоите, меня посетило сумасшедшее желание перевернуть вверх ногами миску и надеть ее себе на голову. Ну не дурацкий ли порыв? Можешь представить себе, как я стою с перевернутой миской на голове и в волосах у меня застряло картофельное пюре?

Он улыбнулся, и она вежливо засмеялась, но тут же осознала, что произошедшее необъяснимым образом глубоко подействовало на него. Внезапно ей вновь захотелось рассказать ему о видеопленке. Но уже совершенно серьезно, не обходя из вежливости тему, которая так тревожит их обоих. И ей хотелось поговорить о человеке на пленке; ей отчаянно требовалось излить душу. Может быть, Дэвид поможет ей выяснить, что случилось с Майком.

— Должно быть, вино Электры ударило мне в голову, — продолжал тем временем Дэвид.

Ну же, подумала Бернис, смелее.

— Дэвид, возможно, это прозвучит странно, но я нашла видеокассету в гостинице. Я не могу...

Она заметила, что Дэвид больше не слушает ее, а смотрит через ее плечо на что-то у нее за спиной.

Она обернулась. В зал ресторана входил — сплошные шрамы, татуировки и источаемая угроза — Джек Блэк с тарелкой, на которой высилась гора жареной картошкой с беконом. Не давая себе признать, что в зале завтракает кто-то еще, он сел у дальней стены и со свирепым видом принялся за еду.

Улыбнувшись, Дэвид вновь перевел взгляд на Бернис:

— Прости, ты что-то ты сказала?

Но момент был окончательно и безвозвратно упущен. Атмосфера близости, когда можно поделиться любым секретом, развеялась, была сметена так же внезапно, как красные салфетки вчера вечером.

— Так, ничего, — сказала она, слыша, как возвращаются в ее голос вежливые, почти формальные нотки. — Они тут с завтраком не скупятся, а? — изрекла она, когда Дэвид потянулся за тостом.

— Что да, то да. Обычно я обхожусь миской кукурузных хлопьев с молоком. Или если чувствую особый прилив энергии по выходным, то делаю себе бутерброд с поджаренной сосиской. — Он улыбнулся. — Ну вот, если я смогу все это растрясти, то к обеду нагуляю аппетит. — Он помедлил, как будто ему в голову пришла какая-то особая мысль. — Я слышал, в ресторанчике «Сорока» в Уитби кормят просто потрясающе. Если у тебя нет других планов завтра вечером, Бернис, поедешь со мной?

2

Дерьмо. Вкус у бекона дерьмовый. Он запихнул в рот еще кусок. Гостиница выглядит как дерьмо. Город — сплошное дерьмо.

Но он высосет это старое вымя досуха.

Радиолы из машины, телики, видаки, компьютеры — вот оно, молоко в вымени, и он станет тянуть его до последнего, а потом двинет дальше.

Единственное, что доставляло ему удовольствие, — это имя, которое он себе дал.

Джек Блэк. Джек Блэк. Джек Блэк — ему нравится ритм. Да, есть в нем какой-то темный ритм. Джек Блэк. Джек Блэк. Джек Блэк.

Подойти к какому-нибудь старому придурку на улице и сказать: «Я Джек Блэк», а потом шмяк! Шмяк!

Выбить им хреновы зубы.

Юппиииии-айяя-яй.

Он полил бекон кетчупом.

Кроваво-красным и густым кетчупом. Как кровь из головы старикана.

Ухмыльнувшись, он запихнул окровавленный кетчупом кусок бекона в рот.

Иногда он воображал себе, как стоит на скале, обращаясь к толпе, и собравшиеся смотрят на него с любовью и уважением. А он рассказывает этим воображаемым ученикам истории из своего прошлого.

— Однажды я проглотил мышь. Да-да. Живую мышь. С глазками что пара черных бусин, розовым хвостиком и ножками что твои спички. Я держал ее тельце большим и указательным пальцами. И запихнул в рот себе мордой вперед. Она дрыгала ножонками и кричала...

Леппингтон. Леппингтон. Леппингтон.

Нет, это херня.

Она просто пищала.

В общем, я затолкал ее себе в глотку и проглотил.

Я чувствовал, как она перебирает ножонками, как сумасшедшая.

Ее тельце подергивалось и дрожало и сопротивлялось у меня в животе.

Я чувствовал ее во мне. Я даже чувствовал, как бьется ее сердце у меня в желудке. Десять минут спустя она еще шевелилась.

И паства, собравшаяся у его ног, взглянет на него, благоговейно разинув рты.

Круто.

...Решено. Я обо всем расскажу Дэвиду. Я должна кому-то довериться. Это проклятое видео по ночам меня с ума сведет; это яд; это...

Вся эта хрень шла из головы герлы с синими ногтями. Она сидела за кофе вместе со вчерашним парнем.

...интересно, жив ли Майк. Или он умер в подвале? Чудные глаза...

Джек Блэк уставился на кружки жареного картофеля. Они были настолько горячими, что другой бы побежал за стаканом холодной воды. Он же ничего не чувствовал.

Мышь, должно быть, укусила его за кишку или желудок. Он и этого не почувствовал.

Он смутно сознавал, что парочка в дальнем конце ресторана говорит о какой-то давней фигне. Слова не имели значения. Он знал, что оба они боятся его.

Что неплохо.

Он же мистер Злодей.

Шрам на виске покалывало. Какая-то мысль всплывала на поверхность. Рвалась из глубин его мозга, как торпеда или что-то такое.

Это было одним из тех внезапных озарений, которые приходили к нему, будто запущенные самим Господом Богом. Наверное, воспоминание о том, как он съел мышь.

(Как она извивалась во мне и щекотала.)

Шрам начинал зудеть. Внезапно он подумал: этот город проглотил этих двоих, как я проглотил мышь. Только они еще этого не знают. Мышь проваливалась, подергиваясь и сопротивляясь — сердечко пошло стучать «да-да-да-да-да», тараторит без умодку, — может, думала, у нее есть еще шанс выжить. Только стоило ей провалиться мне в глотку, она оказалась там, откуда не возвращаются. Эти двое — как та мышь. Город поглотил их; они уже за чертой. Только они ни хрена об этом не знают. Не знают, что только что вошли в длинный черный туннель, откуда, похоже, нет выхода. Они ничегошеньки не знают.

Не способны видеть то, что видит он. Выглядывая в окно, он видел, как над горизонтом посверкивает молния. Только такую молнию никто никогда раньше не видел. Это была черная молния; от нее по городу расходилась огромными вибрациями тьма, будто мигающая тень самой смерти. Нет, они не знают — ни черта они не знают.

Но скоро узнают.

В этом он уверен.

Он залпом выпил чашку горячего молока, закурил сигарету и принялся за тост: прежде чем засунуть его целиком в рот, он свернул весь кусок пополам.

Скоро он разыщет четверых ребят, которым наподдал вчера, объясняя, что такое повиновение. Нужно повоспитывать их еще немного, прежде чем начать обрабатывать город.

Будут видаки, телики, магнитолы, всякие приборчики из гаражей и... что-то еще.

На мгновение он перестал жевать.

Что-то еще ему надо сделать, пока он здесь. Что-то еще требуется сделать. Висок зудел, подчеркивая неоформленную мысль.

Да, черт. Что-то еще он должен сделать, пока он здесь. Что-то, помимо кражи теликов и видаков.

Но разрази его гром, если он знает что.

Как будто он позабыл что-то действительно важное.

Может, это связано с молнией, пульсирующей над холмами? Он никогда ничего подобного не видел.

Пожав плечами, он вернулся к завтраку.

Вскоре оно всплывет.

3

Выходя из гостиницы, Дэвид Леппингтон с приятным удивлением обнаружил, что улыбка до ушей, возникшая у него на физиономии после завтрака, еще не пропала. Он даже напевал себе под нос.

Бог мой, подумал он, застегивая пальто, знаешь, почему тебе так хорошо, док?

Нет, скажи мне, док.

Ты же только что взял да и пригласил ее. Ловко сработано, старина. Она согласилась пойти пообедать с тобой сегодня. Ах ты, старый сукин сын.

Когда он двинулся по улице, на которой только-только начали появляться утренние покупатели, улыбка его стала только шире. Да ладно тебе, Дэвид, осадил он себя, ты ж не шестнадцатилетний подросток, которому наскоро удалось пощупать деваху за теплицей. Ты цивилизованный мужчина почти тридцати лет от роду, и ты отправляешься обедать с другим взрослым человеком. Вот и все.

Он остановился свериться с листком бумага, на котором отец набросал объяснения, как пройти к дому дяди. Кардиган-стрит только что осталась по правую руку. Прямо перед ним лежал, мост, переносивший Мейн-стрит на противоположную сторону реки Леппинг. Перейдя мост, он свернул налево на Хэнгингбирч-лейн, который, уходя в холмы за городом, должен был вывести его прямо к Милл-хаус. В детстве он наверняка бывал в доме дяди, но хоть убей, ничего об этом не помнил.

Несмотря на то что первые шесть лет своей жизни Дэвид провел здесь, в Леппингтоне, ничто не казалось особенно знакомым. Да, вход в магазинчик здесь или железная решетка с украшением из кованых желудей там задевали за живое, но в целом он как будто никогда раньше не бывал в городке.

Пройдя городской особняк в георгианском стиле, он вдруг остановился. Лестница всего из трех ступенек вела к двери прямо с тротуара. Там, возле самой двери, он заметил железный прут, установленный заботливыми хозяевами для того, чтобы гости могли счистить налипшую на подошвы грязь. Вся конструкция напоминала опрокинутый вверх ногами бумеранг; концы прута были приварены к двум стальным штырям, а те, в свою очередь, вбиты в каменный блок.

Внезапно на него как будто снизошло озарение, и в его голове ясно зазвенел голос: «Дэвид, да слезай оттуда, наконец! Ты упадешь. Вот так... возьми меня за руку. Мы и так опаздываем к твоему дяде Джорджу».

Голос принадлежал его матери. Внезапно его посетил обрывок яркого воспоминания о том, как он забирается на железный прут и балансирует там, расставив руки. И издает, насколько хватает его шестилетнего голоса, гудение боевого самолета. Такого же, какой зажат у него в руке. Серая краска с игрушечного самолетика облупилась, так часто он в него играл (в основном запуская с крыши гаража, с улыбкой вспомнил он). Лишенный краски самолетик светился серебром под утренним солнцем.

Его улыбка стала шире. Возможно, еще десяток таких подсказок — и его память раскроет двери.

Когда он начал подниматься на холм, воспоминания хлынули потоком. Да, он спрыгнул с железного прута и, потеряв равновесие, упал на колени. Самолетик выпорхнул у него из рук, чтобы приземлиться в сточную канаву.

Он тут же вскочил, чтобы подобрать драгоценную игрушку.

Самолетик приземлился на... на? Да, на решетку водостока на краю дороги.

Он поглядел себе под ноги. Так и есть. Огромная старомодная кованая решетка, через которую во время дождя сбегает вода. И правда, она была весьма похожа на ту решетку, что он видел вчера, когда рабочий оставил свои пальцы в каком-то старом дренажном насосе. (Что ж, рассудил он, это все же было какое-то устройство; не мог же рабочий запустить руку в водосток, зная, что ему там откусят пальцы.)

Память возвращалась с какой-то остро-жгучей силой, от которой по всему телу бежали мурашки.

Он ясно вспомнил то, что произошло много лет назад, вспомнил, как забирал самолетик с решетки. (Ух! Пронесло, Дэви. Ты едва не лишился звездолета «локхид» и капитана Бака в придачу.) Но за прутьями решетки его ждало странное зрелище.

Он вспомнил, как рассмеялся и повернулся к матери — она протягивала к нему руку. Теперь он ясно вспомнил, как задает матери вопрос: «Мам, а почему водосток полон белых?»

— Полон чего, Дэвид?

— Водосток полон белых футбольных мячей...

Со внезапной отчетливой яркостью он вспомнил это все, глядя вниз на черную кованую решетку, за которой, во всяком случае сейчас, не было ничего, кроме кромешной тьмы.

Белые футбольные мячи. Он видел, как десятки шаров движутся сквозь эту тьму под железной решеткой.

Он сам удивился, что его внезапно передернуло. Такое чувство, будто он окунул босую ногу в Ледовитый океан. Он снова поежился, у него даже перехватило дыхание.

Бог мой, водосток был полон белых шаров, которые мерно плыли справа налево.

Но что это за белые шары? Как они попали в водосток?

С неспокойным сердцем он заглянул в водосток, почти предвкушая увидеть, как череда шаров вновь плывет у него под ногами.

Он подумал о том, как рабочий кричал, что что-то ест его пальцы.

Он вспомнил, как каких-то двадцать лет назад возбужденно тыкал пальцем в сторону решетки и кричал: «Мам, мам! Откуда взялись все эти шары? Откуда они взялись? Мам!»

Его мать надвигается по мостовой. Лоб ее прорезает складка.

— Мам? Зачем там эти белые шары?

Она останавливается. Потом хватает его за руку.

— Я же тебе сказала, Дэвид, мы опаздываем на вечеринку к дяде Джорджу. А теперь пойдем.

— Мам... шары. Откуда они взялись? Мам...

Она так и не посмотрела. Вместо этого она потащила его прочь по переулку.

Теперь двадцатидевятилетний Дэвид обнаружил, что стоит, стиснув зубы и сжав кулаки, и напряженно всматривается во тьму.

Откуда взялись эти белые шары?

Если это были шары.

А что это могло быть, спросил он себя. Что еще это могло быть?

Он поежился. Под одеждой по его груди скатилась капля пота. 0н снова поежился. Потом почти физическим усилием оторвал взгляд от темного провала, уходившего в недра земли у него под ногами.

Внезапно он осознал, что испугался того, что смотрел в водосток. Почему? Господи Боже, ну почему его должен пугать самый обычный садовый или уличный водосток?

Все эти белые шары. Один за другим. Вот почему.

Со странной дрожью, которая прошила его до самых печенок, он повернулся и быстро зашагал вверх по улице.

Воспоминания возвращались.

И все они были черными.

Будто вороны, мрачно хлопающие крыльями в сторону поля битвы, чтобы полакомиться умершими.

Глава 11

Суббота, десять тридцать утра

1

Бернис Мочарди пыталась убить время. В конце концов она решила, что с синим лаком на ногтях выглядит лет на пятнадцать, и стерла его жидкостью для снятия лака.

Потом она лениво побрела к Гробику, смутно надеясь, что там могло заваляться еще что-то из вещей Майка Страуда, светловолосого оператора в очках. Она не нашла ничего, кроме выстроившихся вдоль стен штабелей обычных дешевых чемоданов и древних пылесосов.

Я же обещала себе, что посмотрю кассету при свете дня, подумала она. Можно сделать это сейчас. Будет ли фильм другим? В конце концов, он, кажется, никогда не бывает одним и тем же дважды. Как будто кто-то тайком выкрадывает пленку из ее номера, чтобы еще что-то подмонтировать и вырезать предыдущие сцены.

Вместо этого она бездумно прошла в общий бар. В это время дня здесь подавали кофе и сандвичи — в основном пожилым покупателям из окрестных магазинов.

Не найдя в себе сил устроиться здесь с журналом и чашкой кофе, как она иногда делала, Бернис вернулась в вестибюль, где некоторое время постояла перед дверью в подвал — как ребенок во все глаза смотрит на яркие ягодки на кусте. И как ребенку, которому хочется съесть яркую красную ягодку, ей хотелось спуститься в это подземелье. Но от двери в подвал исходили те же сигналы опасности, как от красных — скорее всего ядовитых — ягод на декоративных кустах. И эти сигналы были так явны! Бернис чувствовала, как они холодными волнами докатываются до нее.

Бернис посмотрела на часы над стойкой портье. Половина одиннадцатого.

Она уже решила довериться доктору Леппингтону. Теперь ей отчаянно хотелось поведать ему о том, что пришлось ей пережить в этой гостинице. При первой же возможности она предложит посмотреть эту пленку вместе с ней.

Бернис бездумно пересекла вестибюль, остановилась на ступенях у входа и стала всматриваться в холмы, представляя себе, как среагирует доктор, увидев, как молодого человека в очках утаскивают из номера.

Порыв ветра погнал по рыночной площади газетные листы. Вздрогнув, Бернис вернулась в гостиницу.

2

К тому времени, когда Дэвид добрался до дома дяди, пошел дождь. Впрочем, он не столько шел, сколько летел почти горизонтально, подгоняемый резким ветром, залетевшим в долину. Капли дождя ударялись о его пальто, как пули.

Стоило ему увидеть трехэтажное здание, как по его спине пробежал холодок узнавания. Подобно большинству старых усадьб в этих местах, дом был сложен из камня и крыт красной и оранжевой черепицей. Но этот напоминал скорее крепость. Дом и сад окружала стена, настолько высокая, что он, пожалуй, не смог бы дотянуться до ее верха кончиками пальцев.

Он толкнул тяжелые кованые ворота (как раз такие, чтобы не впускать чужих, подумал он, или держать взаперти помешавшегося родственника) и оказался в аккуратном салу. Розовые кусты были подрезаны почти у самой земли; дюжина яблонь беспокойно качалась на ветру, будто им не терпелось отвести душу, поделившись какими-то тайнами.

За домом круто вверх, будто утес, поднимался холм. Его вершину окутывала темная грозовая туча. Шагая по дорожке, Дэвид заметил, что вдоль одной из стен дома бежит бурный поток. Очевидно, ручей некогда приводил в движение мельницу, от которой и получила свое название усадьба. Впрочем, от самой мельницы сейчас не осталось и следа.

Дождь припустил сильнее, капли жалили, падая на голую кожу.

Хорошенький денек для прогулки, сказал он самому себе и заспешил по дорожке к парадной двери. Нужно было все-таки поймать такси. И упустить возможность вновь отыскать тот старый водосток? И вспомнить, как однажды видел белые футбольные мячи, плывущие сквозь тьму?

Он с улыбкой покачал головой. Странные шутки иногда играет память.

Скорее всего он смешивает реальность со сном, который видел в детстве.

Разве к нему не возвращался раз за разом сон, где по длинному темному туннелю за ним гнался какой-то человек — или чья-то огромная тень? Сон появлялся регулярно, как часы, — вероятно, после ужина из сыра с тостами, что неудивительно.

Он помедлил у парадной двери. Черт, давненько я не видел этот сон. Последний раз это было, наверное, в университете.

Высоко на двери было укреплено массивное чугунное кольцо. Дэвид приподнял его, а потом отпустил. Гулкий звук от удара эхом разнесся по самым дальним закоулкам дома.

Такое и мертвого разбудит, с улыбкой подумал Дэвид. Ну же, дядя Джордж. Не оставляй племянника торчать на холоде.

Постучав в третий раз, он осознал, что в доме никого нет. Несколько дней назад он послал краткое письмо, в котором уведомлял дядю, что придет к половине одиннадцатого. Он даже пару раз звонил ему по телефону. Только никто не отвечал; тем не менее Дэвид каждый раз оставлял сообщение на автоответчике.

Полчаса назад мысль прогуляться до усадьбы, даже если дяди может не оказаться дома, представлялась весьма привлекательной, но усадьба оказалась гораздо дальше, а дорога — гораздо круче, чем он ожидал, и прогулка превратилась в целый пеший поход. Теперь, стоя под накрапывающим дождем, он осознал, что ничего веселого в этом не будет. Совсем ничего.

Может быть, старик где-то в задней части дома? Ему, наверное, уже дет восемьдесят, не меньше. Дэвид вообразил себе иссохшего старика, шаркающего по кухне в поношенных клетчатых тапочках, может, переносящего вес своих древних костей на "циммере"[11].

Но, с другой стороны, возможно, он упал. Может быть, он лежит пластом у основания лестницы и слишком слаб, чтобы подняться на ноги или позвать, если кто-то постучит в дверь.

Дэвид снова постучал кольцом о чугунную пластину в двери.

Проклятие. Теперь, когда воображение подбросило ему картинку полумертвого старика, возможно, со сломанным бедром, Дэвид знал: ему придется удостовериться, что дома действительно никого нет.

Вот тебе и светский визит.

Забудь об этом, док, посоветовал внутренний голос; просто повернись кругом и двигай в город. Помнишь чудесные булочки с повидлом в кафе? Устрой себе праздник. Ты всегда можешь прийти еще раз. Или, еще лучше, просто скажешь отцу, что когда бы ты ни пришел, всякий раз никого не было дома. Он поймет.

Дэвид вздохнул. Нет. Он не мог просто взять и уйти. Ему сперва придется обследовать все вокруг дома, чтобы убедиться, не случилось ли неладное.

Втянув голову в плечи, он пошел по выложенной камнем дорожке к задней части дома.

Через окна ему были видны прибранные, но мрачные комнаты: гостиная с диваном н креслами кремовой кожи, чучело совы на подоконнике; потом кухня — длинный разделочный стол в фермерском стиле, примыкающая к нему плита, в которой мирно соседствуют открытый гриль и духовой шкаф. Задняя дверь была заперта.

Дурацкая ситуация.

Ветер бросил Дэвиду несколько капель дождя за воротник, и по шее у него потекли холодные струйки.

Потом он заметил ряд массивных построек из того же камня, что и дом. Над черепичной крышей одной из них торчал дымоход, из которого клубами вылетали круглые облачка четкой формы.

Дэвид двинулся к постройке.

В дверях его встретил человек, державший в руках меч с раскаленно-оранжевым острием. Попадая на острие, капли дождя шипели и превращались в пар.

Дэвид внезапно не нашелся что сказать.

— Джордж Леппингтон?

Старик кивнул, потом повернулся и исчез в дверном проеме.

На какое-то мгновение Дэвид так и остался стоять на дорожке. В конце концов, может быть, старик не желает его видеть? Прошло лет двадцать с тех пор, как они виделись в последний раз.

В последнее время Дэвид неоднократно спрашивал себя, не было ли какой-то вражды между его отцом и Джорджем Леппингтоном. Его родители посылали старику открытки к Рождеству и дню рождения, но никогда не получали ничего в ответ.

М-да, большая ошибка, Дэвид, подумал он. Возможно, тебе стоит просто выскользнуть из сада и вернуться в город. И поискать утешения в огромной булке.

Тут из недр постройки послышался на удивление звучный низкий голос:

— Знаешь, Дэвид, здесь намного суше, чем на улице.

Поскольку это хотя бы отдаленно напоминало приглашение, Дэвид вошел внутрь.

3

Дядя стоял в самом центре самой что ни на есть заправской кузницы. Здесь были наковальня, кожаные мехи и светящийся от углей желтым кузнечный горн — полыхавший в нем огонь отбрасывал стену жара, в которую Дэвид уперся всем телом, будто она была вполне материальна. Огромный железный колпак над горном служил для вытяжки дыма. По стенам висели всевозможные инструменты, которых Дэвид ни за что на свете не сумел бы назвать. Знакомыми выглядели только с дюжину или побольше молотков и молотов различного размера: от крохотного молоточка, пригодного на первый взгляд разве что колоть леденцы, до громадного молота, способного раздробить ворота самого ада.

Старик поднял меч, над которым трудился, и с сосредоточенным видом принялся рассматривать его острие.

— Ну вот, упрямец начинает приобретать форму, хотя поработать придется еще немало.

Прислонив оружие к верстаку, он снял кожаный передник.

— Ты, похоже, замерз, внучатый племянник. Садись поближе к огню.

Чуть ближе — и я вспыхну, подумал Дэвид, лицо которого покалывало от жара. Тем не менее он присед на табурет, который его дядя подтащил по земляному полу.

Дэвид молча смотрел, как дядя вешает передник на гвоздь в стене. Джордж Леппингтон был огромного роста, и в восемьдесят четыре года в нем не было ни следа старческой дряблости. Рукам в этом возрасте положено быть хрупкими, думал Дэвид, возможно, со следами артрита, и уж конечно — в коричневых пятнах пигментации; а перед ним были руки человека вполовину возраста дяди. Энергия и жизненная сила просто били в дяде ключом. Лицо у него было морщинистое и обветренное, но голубые глаза под косматыми белыми бровями бодро поблескивали. И на лоб ему падала густая челка тех же совершенно белых волос. Если и существовал эликсир жизни, то этот человек по утрам отхлебывал его основательный глоток.

— Да, выглядишь ты как Леппингтон. Так что в старых генах осталась еще жизнь. Как родители?

— Хорошо. На этой неделе отправляются на яхте в Грецию.

— Под парусом?

Дэвид кивнул.

— Зиму она простояла в сухом доке. Отцу не терпелось спустить ее на воду.

— А, это северная кровь в его жилах. Она есть и в моих, и в твоих тоже. Добрая красная кровь викингов. Чаю?

— Да, пожалуйста.

Отыскав тяжелый закопченный чайник, старик поставил его на тлеющие угли. Пока они ждали, когда закипит вода, старик задавал вопросы — безлико-вежливые, какие задают отдаленному родственнику. Он не улыбался и говорил с грубовато-добродушной деловитостью.

Дэвид обнаружил, что сам он отвечает довольно сдержанно.

— Сахар? Молоко? — осведомился старик.

— Только молоко.

— Не хочешь кусочек лимона?

— Нет, спасибо.

— Хорошо. Если бы ты сказал «да», я схватил бы вон тот меч и разом снес бы тебе голову.

Дэвид подобрался и бросил взгляд на дверь. Тут старик впервые улыбнулся.

— Прости мое чувство юмора, внучатый племянник. Но я ожидал, что ты появишься в розовом галстуке, никчемных кожаных туфлях и воняя одеколоном. — Он бросил на Дэвида проницательный взгляд. — Так они тебя не испортили, забрав в большой город?

— В Ливерпуль? Ну, мы жили на окраине. И в конце концов, Ливерпуль — это не Париж или Сан-Франциско.

— Рад слышать, внучатый племянник, рад слышать. — Он Бросил в чайник несколько ложек заварки. — Кстати, не могу же я все время звать тебя внучатым племянником? Как тебя величать? Доктор Леппингтон?

Дэвид улыбнулся.

— Просто Дэвид.

— Тогда никаких, черт побери, «дядя Джордж», или я снова возьмусь за меч, — сурово отозвался старик. — Ты теперь взрослый. Зови меня Джордж.

В два шага он оказался возле Дэвида, и тот пожал протянутую руку. Кожа старика была жесткой, а хватка — железной.

— Хорошо, Джордж, — с улыбкой кивнул он.

— Я начал делать такие, — его дядя (Джордж, поправил себя Дэвид, зови его Джордж) кивнул в сторону меча, — когда пару лет назад продал дело. Нужно было чем-то себя занять. Не хотелось начать гнить до времени. Каковы твои профессиональные рекомендации?

Господи боже, он ушел на покой два года назад, когда ему было сколько... восемьдесят два? Дэвид почувствовал симпатию к старику.

— С виду ты вполне здоров, и если это тебе в радость, продолжай в том же духе.

— В точности мое мнение, — сердечно отозвался Джордж. — Нельзя было позволить, чтобы меня хватил удар до твоего приезда.

— До моего приезда? — Дэвид посмотрел на него озадаченно.

— Ты же собираешься здесь жить?

— Ну, я здесь в отпуске.

— Да, да. Но ты получил письмо от доктора Пэт Фермен?

— Да. Он приглашал подумать о том, чтобы перенять его практику.

— Кстати, это она.

— Прости?

— Доктор Фермен — женщина. Но опять же большинство профессиональных званий ничего ведь не говорят о поле.

— Нет... но...

Дэвид почувствовал, что упустил какую-то важную нить разговора. Его дядя вел себя так, как будто Дэвид должен был получить новое длинное письмо, которое бы все объясняло. Только это письмо так и не дошло.

— Ты примешь практику? Ты собираешься сюда переехать?

Голубые глаза старика впились Дэвиду в лицо. Напряженность во взгляде Джорджа была едва ли не шокирующей.

— Об этом пока еще рано говорить, — несколько опешил Дэвид.

Старик смотрел на Дэвида в упор. Дул ветер, гудело пламя. От жара, бьющего Дэвиду в лицо, саднило кожу.

Вздохнув, старик отвел взгляд и повернулся к племяннику спиной, чтобы залить кипяток в заварочный чайник.

— Мне следовало бы знать, — вполголоса проговорил Джордж. — Твой отец был не из тех, кто прямо и недвусмысленно заявляет, с кем он.

— Прошу прощения? — Дэвиду казалось, что он должен встать на защиту отца. Но от чего?

— Твоему отцу никогда не следовало увозить тебя из Леппингтона.

— Но он...

— Да, да. Отправился туда, где есть работа. Я знаю причины. Или, во всяком случае, слышал все отговорки.

— Послушай, Джордж. Я не понимаю, о чем ты, я просто потерял твою мысль.

— Нет. Это мы тебя потеряли. Твоя мать — из теста покруче, чем это. — Подобрав меч, Джордж постучал им о стальные тиски. — Она пришла из внешнего мира и отрубила твоего отца от его корней.

— Послушай, я думаю, мой приход сюда, наверное, был ошибкой. Отец просил передать наилучшие пожелания. Но мне надо будет возв...

— Сядь.

— Нет. Дождь кончился. Если я пойду сейчас, то смогу...

— Сядь. — Голос Джорджа внезапно смягчился. — Садись, сынок. Выпей чаю.

Дэвид готов был уже уйти, но что-то в голосе старика заставило его остановиться. В грубовато-деловитой манере Джорджа появилась нотка печали.

— Пожалуйста, Дэвид. Выпей сперва со мной чашку чаю. Дэвид кивнул, понимая, что весь его вид говорит старику о том, что он вежливо выпьет предложенный чай, а потом уйдет. — Вот так, Дэвид. — Джордж протянул ему кружку чая, который казался невероятно крепким. — Знаешь, сынок, в последний раз, когда я предлагал тебе что-нибудь выпить, это было в городе, в «Городском гербе». Ты и твои родители приехали слишком рано к поезду.

— Кажется, я помню, — вполголоса произнес Дэвид. — Ты купил мне бутерброд с ветчиной.

Старик кивнул, его жесткое лицо смягчилось.

— Твоя мать так спешила побыстрее увезти вас из города, что у нее не нашлось временя докормить тебя завтраком. Во имя неба, ты проглотил этот бутерброд так, как будто был конец света. Хотя мне и пришлось поднажать, чтобы заставить их провести со мной пару минут в гостинице. Твоя мать была непреклонна в том, чтобы посадить вас обоих в этот поезд и раз и навсегда увезти отсюда. Помнишь?

Покачав головой, Дэвид слабо улыбнулся.

— Прости. Я помню только бутерброд с ветчиной.

— Ты был хорошим парнишкой. Помнишь, как ты ехал у меня на плечах всю дорогу до вершины Беррик Крэг? А потом мочился на них всю дорогу вниз, ха!

И вновь Дэвид покачал головой, хотя улыбка его стала шире.

— Я и этого не помню.

— А, все эти воспоминания запрятаны где-то в глубине. Они вернутся.

— Я помню, как однажды ночью ты вынес меня из дому посмотреть на каминную трубу.

— О боже, да! Помню. Камин загорелся.

— Похоже было на фейерверк. Из трубы летели искры.

— Ага, и они даже подожгли траву на заднем дворе ваших соседей. Будь это кто другой, жалобам не было бы конца.

Дэвид озадаченно пожал плечами:

— Так почему они не жаловались?

— Потому что мы Леппингтоны. Они нас боятся.

— Боятся? — С озадаченной улыбкой Дэвид покачал головой. — Почему?

Джордж печально вздохнул.

— Они тебе ничего так и не рассказали? Ничего из истории твоей семьи? — Он отхлебнул крепкого настоя, который называл чаем. — Я, бывало, разговаривал с тобой, когда ты был еще мал. Еще до того, как ты сам начал говорить. Помнишь что-нибудь?

Дэвид покачал головой, еще более озадаченный, чем раньше. Он попробовал чай, а дядя задумчиво оглядывал потолок, и взгляд его голубых глаз под густыми белыми бровями казался непроницаемым.

Потом он медленно кивнул, как будто принял какое-то решение.

— Ладно. Я тебе расскажу. Только есть одна вещь. — Он бросил на Дэвида строгий взгляд.

— И какая?

— Ты слишком много улыбаешься. Леппингтоны никогда не улыбаются. Во всяком случае, на людях.

Тут старик рассмеялся. Звук был глубоким и гулким и волнами прокатился по всему телу Дэвида, отдавшись вибрацией в подошвах его ботинок.

Это что, какая-то старая семейная шутка Лепингтонов, подумал он, не уверенный, следует ли ему рассмеяться или сохранять каменное выражение лица.

Отсмеявшись, Джордж наградил племянника неожиданно широкой ухмылкой.

— Ладно, Дэвид. Навостри уши и слушай.

Глава 12

Джордж Леппингтон сидел на перевернутом ящике лицом к Дэвиду. Одну ногу в тяжелом сапоге он закинул на наковальню и теперь обеими руками сжимал кружку с чаем.

Всякий раз, когда по долине проносился ветер, за решеткой с ревом взвивался огонь и угли из красных превращались в раскаленно-желтые.

Дэвид прихлебывал чай, стараясь не морщиться от его крепости. Он обнаружил, что ему не хочется, чтобы у дяди создалось впечатление, что перед ним какой-то изнеженный и разряженный городской хлыщ. Он также обнаружил, что ему нравится дядюшка. Джордж Леппингтон напоминал ему отца, только более крепкого и прямолинейного по сравнению с тем, к какому привык Дэвид.

— Дэвид, — с грубоватым нажимом начал Джордж. — Известно ли тебе, что на бойнях имеются сорок шесть стоков, по которым вода из забоев уходит прямо в туннели под городом?

Дэвид покачал головой, чувствуя, как к нему снова начинает подбираться замешательство.

— Твой прапрадед сам спроектировал здание скотобоен. Каждый день в сточные трубы прямо под городом проваливается порядка пятисот галлонов крови.

— Но современные санитарные правила, разумеется, запрещают сбрасывать кровь и требуху в канализацию. Крысы...

— Ба! Кровь не попадает непосредственно в канализацию. А кроме того, в Леппингтоне нет крыс. Ни одной.

— Так мне говорили. Но мне все же трудно поверить, что где-нибудь в округе не найдется хотя бы одной крысы.

— Поверь мне на слово, Дэвид. Вот, давай, я долью тебе чаю.

Протянув длинную руку, Джордж рывком подхватил с верстака заварочный чайник, и в кружку Дэвида полилась янтарная жидкость. Собравшись с духом, он сделал еще глоток. Джордж вновь наполнил собственную кружку.

— Вот так, Дэвид. Они ничего тебе не рассказывали о семье? И о городе ничего?

Дэвид покачал головой, удивляясь, почему так важно знать хоть что-то из истории своей семьи. Благодарение Богу, большинство людей прекрасно себя чувствует, имея лишь смутное представление о том, что натворили бабушка или дедушка в туманном прошлом.

— Как тебе Леппингтон, сам город? — спросил дядя.

— Приятный с виду. Тихий. Но надо думать, он видал лучшие времена?

— Верно. Город умирает. Единственный хоть сколько-нибудь серьезный работодатель — бойни. Но и на них сейчас работает не более пары сотен человек. Пятьдесят лет назад рабочих было более тысячи.

— Но у нас — у Леппингтонов — сейчас нет никакого интереса в бойне?

— Финансового нет. Семья продала ее в 1972 году. Продала самой темной лошадке, какую удалось найти.

— А, об этом я слышал. — Дэвид кивнул. — Он запустил лапу в пенсионные фонды, а деньги перевел на юг Франции, так?

— Ублюдок. Попадись он мне на глаза, я вот этим его отделаю.

Джордж подхватил меч, над которым работал, и Дэвид ни на мгновение не усомнился, что так оно и будет. Достаточно одеть дядюшку в плащ и рогатый шлем, и перед вами — викинг во плоти.

— Демографическая ситуация города Леппингтона, — наставительно продолжал дядя, время от времени поглаживая клинок кончиками пальцев, — ясно показывает, что происходит. Население сокращается. Молодежь, кто может, уезжает — обычно в крупные города. Вскоре у нас будет город, полный пенсионеров, ковыляющих взад и вперед по улицам на своих «циммерах», ворча на погоду и цены на «хорликс»[12].

— Ну не может же быть все так плохо.

— Поверь мне, Дэвид, этот город умирает на ходу.

— А разве местные власти не пытаются поддержать бизнес?

— Не о чем и говорить. Мы — под крылышком Окружного Совета Скарборо, что дальше по побережью. Их инициативы и финансовая поддержка так далеко на север не простираются. Нет, в борьбе за выживание Леппингтон всегда был прижат к стенке — с тех самых пор, как полторы тысячи лет назад древние римляне собрали вещи и отбыли.

— Этот населенный пункт все равно вне торных путей. Городку, зависящему от одной отрасли, вроде добычи угля, или от одной фабрики, немного надо, чтобы пойти ко дну: достаточно кончиться углю или разориться фабрике.

— И тем не менее внешний мир притеснял нас, как мог. Нам всегда приходилось бороться, чтобы едва-едва удержать этот город на плаву. Без нас город исчез бы тысячу лет назад, если не раньше.

Туг Дэвида осенило. Нас, подумал он. Старик говорит о семье Леппингтонов — или, лучше сказать, династии? Его дядя явно верил в то, что своим выживанием город обязан именно Леппингтонам.

— Вот что я собирался спросить, — сказал Дэвид. — Наша фамилия произошла от названия города или наоборот?

Старик сухо улыбнулся.

— Значит, история семьи тебя все-таки интересует? Э, за этим целая сага. Когда входил в ворота, видел ручей в саду?

Дэвид кивнул.

— Это начало реки Леппинг. Ниже, у подножия холмов, в него вливаются другие ручьи. Но Леппинг начинается здесь, с этого самого места. Наши предки прибыли сюда на галерах викингов из Германии в пятом веке. Они дали свое имя реке, а потом и городу. Только тогда оно было известно как Леппингсвальт.

— Так у нас в жилах течет королевская кровь? — беспечно поинтересовался Дэвид.

Старик ответил ему бесстрастным взглядом.

— Нет. Не королевская. Семья Леппингсвальт претендовала на божественную кровь.

Сам того не желая, Дэвид испытал приступ удивления:

— Божественную кровь? Ничего себе претензии!

Кивнув, Джордж провел пальцами по камню.

— Вот как обстоят дела. Наш род жил в горах Германии. Все Леппингсвальты были кузнецами. Давным-давно, может, две, а может, и все пять тысяч лет назад, Тор, бог-громовник викингов, проснулся однажды ночью и обнаружил, что его молот пропал. И потому он одолжил у богини Фрейи ее соколиное оперение и полетел по всему миру на поиски. Но так и не нашел. Вместо этого он прибыл к дому Леппингсвальтов высоко на горе. Кузнец был несчастливым человеком. Его жена не могла подарить ему сына. А это означало, что его род вымрет. Что было ужасной, непоправимой бедой для любого гордого германца. Тор, бог грома, рассказал Леппингсвальту, что лишился своего прославленного молота богов, а на создание нового уйдет целая гора кремня. Кузнец же ответил, что он откует молот лучше прежнего. Железный молот. И он взялся за работу и ковал руду и железо двенадцать дней и ночей, пока не создал для Тора новый молот. И дал он этому молоту имя Мьельнир — под этим именем он и известен сегодня.

— Любопытная история.

— Да. — Джордж уже не улыбался. Его взгляд блуждал где-то далеко.

— В награду за молот Тор возлег с женой Леппингтона. И в положенный срок она родила сына.

— Так вот как мы приобрели божественную кровь? Мы потомки бога викингов Тора?

— Его самого, внучатый племянник.

Дэвид внимательнее присмотрелся к дяде, пытаясь определить, принимает ли старик эти сказки всерьез или это вновь вырвалось на волю своеобразное чувство юмора Джорджа.

— Такова история, в которую Леппингтоны безоговорочно верили веками.

— В то, что мы потомки Бога?

— Почему бы и нет? Такова была религия тех времен. Многие до сих пор верят в христианских ангелов или в чудеса Иисуса: обращение воды в вино, возвращение слепцу зрения плевком в глаза, воскрешение ребенка из мертвых. Шесть миллионов индусов верят в то, что когда душа рождается, ее первое воплощение всегда будет чем-то низменным вроде растения или даже минерала. И лишь в последующих реинкарнациях она движется вверх — в животное и, наконец, в человека.

— Но эти религии до сих пор живы. Вера викингов мертва.

— Ну, сынок, быть может, она просто ушла в подполье. — Он вновь наградил его все той же сухой улыбкой. — Легенды также говорят, что когда христианство взяло верх, северные боги удалились в реки.

— Но не можешь же ты и вправду верить, что мы произошли от мифического божества?

Джордж пожал плечами.

— Задай мне этот вопрос на людях, я посмеюсь и обращу все в шутку. Но спроси меня с глазу на глаз... — Он снова пожал плечами. — Твой дед, мой брат, верил.

— Разве он не был директором церковно-приходской школы в городе?

— И то правда. Но я видел, как по праздничным дням — я хочу сказать, по старым праздникам — он бросал с моста в Леппинг горсть булавок или монет.

Дядя, должно быть, прочел на лице Дэвида недоумение.

— Бросать монеты или даже булавки в реку — вид жертвоприношений старым северным богам.

— Пусть так, — с улыбкой отозвался Дэвид. — Почти все мы стараемся не проходить под лестницей и бросаем соль через левое плечо, случись нам ее рассыпать.

— Да? — Сильные пальцы Джорджа легко пробежали по лезвию меча. — Значит, безобидная причуда?

— Вероятно. Ты не поверишь, сколько я видел больных, которые носят талисманы: клевер с четырьмя лепестками, освященные образки, фигурки святого Христофора.

— Так, значит, старая вера не совсем умерла?

Дэвид пожал плечами:

— Когда врач прописывает лекарство — препарат, изготовленный на компьютеризованной фабрике в Канаде, Швейцарии, да где угодно, — он прекрасно знает, что тридцать процентов его эффективности — в вере пациента в то, что препарат его вылечит. Если человек суеверно верит в то, что кроличья лапка избавит его от мигрени, что ж, он на тридцать процентов на пути к выздоровлению.

— Так что вы, медики, все же оставляете нам небольшую дозу магии?

— О'кей. — Дэвид тепло улыбнулся в ответ. — В руках ученых магия не существует, но в нашем сознании ее следы еще остались.

— И, быть может, немного ее задержалось и в современном большом мире. — Хмыкнув, Джордж хлопнул огромной ладонью по наковальне. — Ты вчера приехал?

— Да, в пятницу, а что?

— Пятница названа в честь северной богини Фригг, жены Одина.

— Происхождение названий дней недели я помню еще со школы. Среда была названа в честь Одина, отца северных богов, а четверг — на самом деле день Тора. Я прав?

— Ты прав, сынок. Еще чаю?

— Э-э .. нет, спасибо. У меня еще осталось.

— Крепковат для тебя, ха?

— Вовсе нет.

— Да ладно, стреляного воробья на мякине не проведешь. Надеешься на что покрепче?

Едва ли найдется что покрепче этого чая, дядя, подумал он: танин все еще пощипывал язык. Он и так уже, наверное, промышленной концентрации.

— Давай свою кружку, сынок.

Взяв у Дэвида из рук чашку, Джордж выплеснул в открытую дверь ее содержимое, которое с тяжелым всплеском растеклось коричневым пятном. Потом он потянулся на верхнюю полку, чтобы достать оттуда бутылку ирландского виски.

— Это разожжет твое нутро, — добродушно ухмыльнулся он. — Знаешь, я никогда не думал, что доведется разделить с тобой настоящую выпивку. Но я помню, как ты приходил на кухню. — Он кивнул седой головой в сторону дома. — Ты забирался на табурет, а я наливал тебе стакан кока-колы. Даже отрезал тебе кусочек лимона. Знаешь, ты обычно старался поскорее проглотить колу, чтобы съесть лимон. Заглатывал его в мгновение ока, будто шоколадку, да-да, прямо с кожурой. Никогда не видел детей вроде тебя. Большинству подавай одни сладости. Ты же ел все кислое, чем кислее, тем лучше. Если твоя тетя Кэтлин — благослови ее Бог — что и могла, так это помешать тебе есть яблоки, пока они еще не поспели.

Тетя Кэтлин — благослови ее Бог? «Какой Бог?» — подумал Дэвид. Древний в рогатом шлеме и с этим грязным молотом по имени Мьельнир?

Он смутно помнил тетю Кэтлин: крупная женщина, радушная, как и ее муж Джордж. Дэвид вспомнил, что она умерла около пятнадцати лет назад.

Джордж говорил теперь с воодушевлением, его глаза сверкали, пальцы скользили взад и вперед по массивному клинку.

— У нас, конечно, никогда не было собственных детей, так что для нее это был просто праздник: поджарить тебе добрый кусок мяса, когда ты приходил сюда на обед. Ты ел, как волк. Летом мы с тобой потом обычно шли сидеть у ручья. Ты сидел на большом валуне в самой середине. Иногда я выходил из дому и слышал, как ты пел воде.

— Пел воде?

— Тебе тогда было года четыре. Думаю, христианский священник заявил бы, что ты поешь на языцех. Как бы то ни было, мы частенько сидели там, я на берегу с трубкой, ты на валуне посреди ручья. Ты всегда просил меня рассказать историю о том, как род Леппингсвальтов появился в этой стране.

Он теперь далеко, подумалось Дэвиду. Вероятно, вновь видит меня четырехлетним ребенком на валуне. Вот это, наконец, вполне типичное для его возраста — когда отдаленное прошлое более живо, чем настоящее.

— Полторы тысячи лет назад один из твоих предков трудился у наковальни, когда ему вновь явился Тор. Кузнецу было приказано отвести свой род за море в новые земли. Там он найдет пещеру на склоне холма. В глубине этой пещеры будет озеро, в котором живет гигантская рыба. А в рыбе будет меч, который он должен забрать себе. Потом он должен будет возвести храм и великий город.

— А-а. — Дэвид кивнул. Картина начинала проясняться. — Так Леппингтоны, прошу прощения, Леппингсвальты, прибыли в эту страну и основали город?

— Вот именно, — отозвался старик.

— Но, полагаю, эта история с мечом в рыбе — чистой воды фольклорный мотив?

— Ну, семейная легенда гласит, что Леппингтон и его сыновья спустились в пещеру, сразились с рыбой, а потом вырезали меч из ее брюха, в котором оказались также золото и драгоценные камни.

Дэвид решил, что к истории семьи действительно примешивалось множество всяческих сказок и мифов.

— У этого предания есть двойник — история о короле Артуре и легенда об Экскалибуре, мече в камне.

— Меч Леппингтонов, извлеченный из рыбьего брюха, действительно обладал магической силой. — Старик провел пальцами по клинку.

— А что сталось с мечом?

— Столетия он передавался от отца к сыну. Но... — пожал он плечами, — он был украден норманнами в одиннадцатом веке.

Разгильдяи, подумал Дэвид. Так проморгать божественное наследство.

— И именно тогда город начал медленно, но верно приходить в упадок.

— Великий Леппингтон, который, так и не состоялся, — улыбнулся Дэвид и тут же пожалел об этом, спросив себя, не слишком ли жестока эта фривольность. Семейные легенды явно служили теперь старику источником утешения.

— В прошлом году мне приснился меч, — сказал старик. — Мне снилось, что я нашел меч, всаженный в парадную дверь дома. Проснувшись, я до последней черточки помнил, как выглядел этот меч, и решил изготовить реплику.

— Двойник меча из сна?

— Двойник Хельветеса, что на северном наречии означает «кровавый» или «обагренный кровью». Хельветес — меч, способный одним ударом зарубить армию или обрушить на головы наших врагов град горящих камней, — Джордж с глубоким удовлетворением оглядел лезвие, — во всяком случае, так говорят легенды. — Он с улыбкой поднял взгляд на Дэвида. — Тот еще меч, а?

— Тот еще меч, — согласился Дэвид.

Ему было сонно: наверняка это сочетание огня и виски, подумал он. А потом вспомнил что-то совсем давнее. Oн вспомнил, как сидел на валуне и болтал ногами в холодной до окоченения воде ручья.

— Но ведь была и другая часть легенды, о которой ты не упомянул, — объявил он Джорджу. — В чем там было дело? — Он отхлебнул виски из кружки. — А, вспомнил. Леппингтонам вроде поручили какую-то божественную миссию или их отправили в какой-то поход?

Старик тепло улыбнулся.

— Я же говорил, что ты начнешь вспоминать.

— Что-то о новом королевстве.

Все еще улыбаясь, старик покачал головой:

— Не королевстве, империи.

Поднявшись, он опрокинул остатки виски из своей кружки в огонь. Вверх к каминной трубе взметнулось и расцвело пурпуром пламя.

И даже не стоит спорить, что этот жест — выливание виски в огонь — жертвоприношение старым богам, с готовностью подумал Дэвид; в его венах гудел алкоголь.

— Глава рода Леппингсвальтов получил наказ Тора завоевать мир и построить новую великую империю. И этот городок в долине должен был стать достойным соперником Афин или Рима. Ему предстояло стать столицей мира.

— Предприятие с размахом.

— Да, с размахом. И для этого роду Леппингсвальтов нужна была гигантская армия.

— Или армия сверхлюдей.

— Ты вспоминаешь. — Старик внимательно поглядел на Дэвида.

Дэвид улыбнулся, в приподнятом настроении от выпитого виски.

— Вспоминаю что?

— Вспоминаешь, что тебе рассказывали. О том, что произошло в прошлом. — Джордж потянулся и снял ключ, висевший на гвозде над верстаком. — И ты вспомнишь, что должно произойти в будущем.

— Ты хочешь сказать, что Леппингтонов до сих пор ждет назначенное богами свидание с судьбой?

— Можно сказать и так. Пойдем, разомнешь ноги. Я сейчас тебе покажу кое-что, что, возможно, подстегнет твою память.

Глава 13

Дэвид Леппингтон вслед за дядей вышел из мастерской. Дождь к тому времени почти перестал, хотя порывы сильного ветра еще прокатывались по долине, раскачивая деревья и с протяжным гудящим звуком завиваясь в черепице дворовых построек.

Джордж — в свои восемьдесят четыре года и с густой копной белых как снег волос — энергично зашагал через двор к подпиравшему холм строению, которое Дэвид поначалу принял за сложенный из камня гараж. Вход закрывала пара огромных тесовых дверей, крашенных тускло-зеленой краской.

Отперев одну из дверей, Джордж придержал ее, чтобы не дать ветру, подхватив, хлопнуть ею о петли.

— Внутрь, — сказал дядя в обычной своей грубовато-деловитой манере. — Я закрою ее за нами, иначе к завтрашнему дню ветер занесет ее до самого Йорка.

Гараж был пуст. Потом, к немалому своему удивлению, Дэвид увидел, что гараж был невероятно пуст. Это место просто противоречило всем законам физики. Гараж тянулся метров на тридцать в глубину, чтобы затем потеряться во тьме. Тут Дэвид сообразил, что перед ним.

— Это вход в пещеру? — спросил он Джорджа, который зажигал бутановую лампу.

— В ту самую пещеру, которая вела к подземному озеру, где обитала рыба. Иди за мной. Держись бетонной дорожки посередине, в это время года пол пещеры подмокает.

Дэвид пошел следом, видя перед собой лишь силуэт дяди. Лампа заливала пещеру впереди ослепительно белым светом и при этом громко шипела.

Стены пещеры были из черного камня, возможно, гранита. От пола к потолку бежали тончайшие белые прожилки. В отличие от большинства пещер, где приходится пригибаться, когда начинает опускаться потолок, эта была достаточно просторной, чтобы загнать сюда фургон. Дэвид решил, что некогда она, наверное, была расширена вручную.

Не прошло и трех минут, как Джордж остановился.

— Дальше нам не пройти, сынок.

И Дэвид тут же понял почему, путь им преградила железная решетка. Она шла от стены до стены и от пола до потолка. И больше всего напоминала прутья клетки. Причем весьма основательной клетки. По ту сторону решетки вполне можно было безопасно содержать львиный прайд.

Прежде чем уступить место теням, свет от лампы простирался еще на двадцать с небольшим метров за решетку.

Дэвид обнаружил, что напряженно всматривается во тьму за прутьями, почти ожидая увидеть, как к нему, шаркая, тащится какая-то отвратительная тварь.

— И там есть озеро? — спросил Дэвид.

— Есть. Размером с теннисный корт. Но глубокое. Очень глубокое. Дно его никогда не замеряли.

— И это подземное озеро и есть исток Леппинга?

— Ты начинаешь вспоминать.

Дэвид покачал головой. И все же он ощутил слабый укол узнавания — что-то в этих железных прутьях и в тьме за ними.

Все должно выглядеть как-то иначе.

И железные прутья издавали шум.

Он нахмурился.

Да ладно, Дэвид, как могут издавать шум железные прутья?

Ему снова подумалось, каким странным должен казаться мир шестилетнему ребенку. Он вдруг обнаружил, что сейчас, в возрасте двадцати девяти лет, видит это место глазами шестилетнего мальчишки. Он начинает вспоминать.

Тогда тут был сильный запах.

Как в зоопарке.

Или в стойле.

Нет, в свинарнике.

И прутья перед ним не молчали.

Он осмотрел освещенную лампой решетку. Решетка отбрасывала на пол пещеры плотную черную тень. Потом он заметил стальной штырь с локоть длиной. Штырь был привязан к одному из поперечных прутьев куском запаянной в белую пластмассу бельевой веревки. На прутьях в этом месте виднелись слабые вмятины.

Внезапно он понял почему.

Память вернулась как вспышка. Четкая и ясная. Дядя стоит у решетки и держит маленького Дэвида за руку, а сам при этом взад и вперед раскачивает стальной штырь, который издает оглушительный — для слуха шестилетнего ребенка — лязг.

Но зачем, во имя неба, дядя это делает?

Дэвид вновь заглянул за решетку в черное жерло туннеля, уходящего в недра холма.

Там что-то было, внезапно сказал он самому себе; что-то, что наблюдало за мной из тьмы. Я их чувствую.

Их?

Откуда взялось это «их»?

Воздух в пещере внезапно стал как будто холоднее. Он поежился. Ветерок... нет, не совсем ветерок, не сильнее сквозняка, но холодный, такой ледяной, что от холода у него начало неметь лицо.

Он подышал на руки, чтобы согреть их, и изо рта у него вылетело облачко пара, ослепительно белое в свете газовой лампы. Сердце его начало биться быстрее, как будто в глубине души он знал, что в любой момент может что-то случиться. Было в этом какое-то глубоко укоренившееся предчувствие. Причем ощущение это было настолько острым, что Дэвиду показалось, что стоит протянуть руку — и он сможет ухватить это.

Что это за место такое?

Почему оно так действует на меня?

Почему он не может оторвать глаз от темного нутра туннеля, уходящего бог знает куда?

Какой бог, Дэвид? Бог ангелов и света?

Или бог тьмы, воплей и крови?

Он вдруг сообразил, что вспоминает, как час назад заглядывал в водосток, который вернул бредовое воспоминание более чем двадцатилетней давности — о белых шарах, колышущихся во тьме под самой улицей. Ну не судьба ли? Интересно, какие еще могут нахлынуть на него воспоминания?

— Те, кто заключает договор с богами, должны держать свое слово, — вполголоса проговорил дядя Джордж, вешая лампу на ввинченный в потолок железный крюк. Шипящая теперь под потолком лампа пульсировала настолько ярким светом, что Дэвид едва не жмурился.

— Вспомни, что я тебе говорил, — так же вполголоса продолжал Джордж, его слова почти тонули в шипении газовой лампы. — Бог грома Тор наказал вождю клана Леппингсвальт создать новую империю, которая охватит весь мир. Вождь пожаловался, что у него нет армии, и потому Тор предоставил ему войско при условии, что нашествие начнется, как только сойдет снег. — Джордж долил виски в кружку Дэвида. — Видишь ли, боги Севера уже тогда чувствовали, что сила их убывает, — в то время как христианство как чума распространялось по Европе. Приходили в упадок, разрушались капища, никто не совершал древних ритуалов. Вождь Леппингсвальтов согласился. Так был заключен договор. И тут же Тор призвал к себе валькирий — дев-воительниц северных богов — и приказал им полететь на поля битв по всему миру, и собрать там мертвых воинов, и принести их назад в долину.

— Но на что годна куча старых трупов?

— А, вот здесь за дело берется бог — старый и очень могучий бог. Острием ножа Тор надрезал себе язык, а потом ртом, полным собственной крови, поцеловал по очереди каждого из павших и тем вернул их к жизни.

— И эти восставшие из мертвых солдаты подчинились вождю Леппингсвальтов?

— Беспрекословно.

— А что произошло, когда началось нашествие?

— Армия была не готова. Всю ту зиму полторы тысячи лет назад они пролежали в пещерах, питаясь кровью быков, дабы вернуть себе былую силу. Вспомни, Тор приказал вождю Леппингсвальтов перейти в наступление, когда сойдет зимний снег.

Дэвид почувствовал, как от виски по его телу вновь разливается тепло. Дядя казался теперь темным силуэтом в ярком свете лампы, которая шипела и пульсировала так, что Дэвид почти готов был поверить, что в пещеру случайно занесли осколок солнца.

— В ночь накануне нашествия разразилась беда, — продолжал старик. — Вождь сидел в пиршественной зале со своей сестрой и невестой. С ними был и его соратник, Вуртцен. Вуртцен же был воином из племени готов. По общему мнению, это был гигантского роста варвар, чья речь больше напоминала волчий вой, чем язык людей. Тогда — так никогда и не выяснилось почему — вождь и Вуртцен заспорили. Спор становился все ожесточеннее, перерос в ссору, пока они не выхватили мечи и начали биться друг с другом. Схватка бушевала всю ночь. В какой-то момент гигантский порыв ветра распахнул дверь и загасил все свечи. И все же они сражались — только теперь это было в полной тьме. Оба они были прекрасными бойцами, и ни один не мог одолеть другого. Представь себе, как они бьются в темноте, как лязг стальных клинков эхом отдается от стен, как летят искры, когда меч встречает меч. Однако — ни тот ни другой этого не заметили и не поняли — сестра вождя и его невеста были случайно убиты во время поединка. Ни вождь, ни Вуртцен не знали, кто и когда нанес смертельный удар. В раскаянии Вуртцен бежал из страны. Вождь же Леппингсвальтов повел себя иначе. Обезумев от ярости, он дотла сжег капище Тора, виня его в смерти женщин.

— Но бог так этого не оставил.

— Нет. Тор явился, чтобы приказать Леппингсвальту начать завоевание христианских королевств.

— С помощью, так сказать, армии вампиров.

— Думаю, «армия вампиров» — определение не хуже любого другого, — мягко согласился старик. — Армия мертвецов, питающихся живой кровью. Может, дашь волю воображению, Дэвид? Ты можешь вообразить себе сто тысяч человек? Они облачены в броню, которая уже начала ржаветь, пока они лежали мертвыми на полях сражений. Их кожаные сапоги, возможно, истлели у них на ногах, их глаза, возможно, выклевали вороны. Но вот они перед тобой, оживленные магией и сильные как быки, чьей кровью они пировали. Они готовы исполнить приказ Леппингсвальта, твоего предка, Дэвид, твоей плоти и крови. Они ждут, что он поведет их в поход против живых.

— Ничего себе история. — Дэвид отхлебнул из кружки.

— Ничего себе история, — согласился старик. Он взялся за стальной штырь, свисающий на бельевой веревке с поперечного прута, и с мгновение задумчиво разглядывал его. — Да, та еще история.

— Но Леппингсвальт так и не отдал приказа?

Старик не ответил.

— Бескрайняя империя с центром в Леппингтоне, соперничающем с Римом, так и не состоялась?

Старик покачал в руке штырь, будто проверяя его вес.

— Леппингсвальт отказался от своих обязательств перед Тором. И потому приказал своему войску — армии вампиров — вернуться в свое логово глубоко в недрах гор. Он был столь поглощен горем по погибшей невесте, что заявил Тору, что вторжения не будет никогда.

— И сделка была расторгнута?

Джордж качнул седой головой.

— Сделка была расторгнута. — Он осторожно отпустил штырь, и тот мягко закачался на холодном ветерке. — Но что бы ты ни делал, ты всегда должен чтить договор с богами. В ярости Тор ударил Леппингсвальта своим молотом. Легенда гласит, что этот удар раздробил все до единой кости на лице вождя, отчего тот стал похож на свинью. Увечье причиняло ему такую боль, что даже прикосновение тончайшей паутинки к щеке заставляло вождя выть в агонии.

Дэвид задумчиво пожал плечами.

— На том и кончился поход Леппингсвальта на завоевание всемирной империи.

Старик повернулся к Дэвиду, и его лицо собралось в сухую улыбку.

— Не совсем, внучатый племянник. Вспомни, в жилах Леппингсвальта текла кровь Тора, бога грома. Сколь непокорен ни был сын, отец не станет ненавидеть его вечно. А как бы то ни было, вождь Леппингсвальтов был сыном Тора: он был наполовину смертным, наполовину богом. — Старик говорил теперь быстро, и его голос почему-то, как почудилось Дэвиду, зазвучал невероятно гладко, почти музыкально; без сомнения, виски развязало Джорджу язык. — Много лет спустя Леппингсвальт лежал на смертном одре в своем разрушающемся дворце, где в запустении гнили столы и лавки, и птицы свили гнезда в обвалившейся крыше, и очаг был извечно холоден. Когда настала ему пора испустить дух, Тор явился своему сыну. Бог, должно быть, глянул на искалеченное лицо сына, на его свиное рыло. И в это мгновение сердце Тора смягчилось. Он сказал умирающему, что еще тысячу лет богатство и удача Леппингсвальтов будут медленно, но верно приходить в упадок, сам род угаснет. А потом, когда будет казаться, что надежды уже нет и некогда великий род будет угасать в руинах, один из его сынов вернется из изгнания. Он и возглавит ужасную армию мертвых воинов Тора и сметет всех врагов Леппингсвальтов.

— И создаст бескрайнюю империю во главе со старыми богами Севера?

Дэвид понял, что неотъемлемой частью дядиной истории была паранойя. Эту легенду столетиями рассказывали у камелька юным Леппингсвальтам, чтобы объяснить, почему род все никак не может нажить богатства. И продолжали рассказывать, когда имя Леппингсвальт сменилось на Леппингтон. История была оправданием неудач и несостоятельности Леппингтонов. Быть может, старик находил в ней извращенное утешение. Повторением ее как бы утверждалось, что причина упадка семьи лежит вовне, что это вина кого-то еще — местных христианских правителей тех времен; предательство собственных богов; рыночные силы в смежных областях; ну как же, сойдет даже политика правительства в области подоходного налога. Дэвид задумался, не мучает ли старик себя этой историей теперь, когда живет один в доме у холма. Никогда не знаешь, возможно, фиксация на легенде может стать ранним симптомом старческого слабоумия.

Дэвид вновь перевел взгляд на старика, который, погрузившись в собственные мысли, глядел во тьму за решеткой. Может, старик по многу часов проводит в пещере, оглаживая бутылку виски и размышляя о прошлой славе рода Леппингтонов — вероятно, воображая при этом былые богатство и славу.

И все же, размышлял он, не каждый день узнаешь, что у тебя в жилах течет божественная кровь. Интересно, что скажут на это ребята в теннисном клубе?

Он обнаружил, что улыбается, но поспешно подавил улыбку; ему не хотелось обижать старика. Джордж действительно ему нравился. И в конце концов, все когда-нибудь состарятся. С морщинами и ноющими суставами приходит фиксация на идеях, которые молодым кажутся чудаковатыми. Не были ли в былые времена зимы холоднее, а летние ночи теплее? Вот что утверждают многие бабушки. А дедушки всегда заявляют, что вкус у пива был лучше, что ром был тягуч, как сироп, что соседи были дружелюбнее, что денег хватало на дольше и так далее, и так далее...

В свете лампы Дэвид наблюдал за задумчивыми голубыми глазами брата своего деда, а тот продолжал наблюдать за тьмой.

Да слезь же со своего конька, Дэвид, внезапно подумал он. Оставь это высокомерие. Он старый одинокий человек. Его жена давно умерла. У него нет близких родственников. Что еще у него осталось?

Дэвид почувствовал внезапную и острую преданность к старику. Старик ходил с ним гулять по окрестностям, как только Дэвид научился ходить, покупал ему подарки ко дню рождения и на Рождество. Наверное, сидел с ним и его сводными сестрами, когда родителей не было дома. Когда родители увезли Дэвида из Леппингтона в Ливерпуль, это, наверное, разбило дяде Джорджу сердце.

А теперь ты хладнокровно оцениваешь его, как незнакомого человека, который явился к тебе в клинику с бурситом. Вспомни, Дэвид, этот старик — член семьи. Кровный родственник.

— Дядя Джордж, — он легко коснулся руки старика, — а можно посмотреть на озеро? — Может, если проявить интерес к семейной мифологии, старик повеселеет?

Старик покачал головой.

— Теперь нет. — Сильными пальцами он тронул стальной прут. — Сквозь это ничто не пройдет.

— А другого пути в пещеры нет?

— С десяток других входов, вроде этого на склоне холма. Полковник Леппингтон приказал их закрыть стальными решетками более ста лет назад.

— Почему?

— Слишком опасно.

— Слишком опасно? Но почему?

— Вечно сюда забредали дети. — Он пожал плечами, голос его внезапно оказался усталым и старым, невероятно старым. — Терялись. Там внизу — настоящий лабиринт. Туннели тянутся на много миль. — Он покачал головой, голос его упал до шепота. — Слишком много детей. Они терялись во тьме. Так никогда и не возвращались. Поэтому... — Он хлопнул по прутьям, а те отозвались, как будто он толкнул огромный колокол. Поспешно, почти опасливо он придержал вибрирующие прутья ладонью. — Поэтому полковник Леппингтон приказал поставить на все входы вот такие стальные решетки. Неплохая была проделана работа. — Старик с видимым усилием заставлял себя говорить веселее. — Ну, думаю, если мы еще немного здесь проторчим, то замерзнем до смерти. Пойдем, я испек вчера хлеб. Мы поджарим его над огнем в кузне. Ты раньше это любил, когда был вот такого роста. Как поживает мать? Я все собирался как-нибудь съездить повидать вас в Ливерпуле, но... сам знаешь, как это бывает. Теряешь связь. Просто прекрасно, что ты приехал, парень. Еще не обзавелся женой, а?

Подняв мускулистую руку, он снял с крюка лампу. Потом за все такой же пустой болтовней повел Дэвида назад на поверхность, а шипящая лампа окутывала их шаром белого света. Дэвиду приходилось то и дело ускорять шаг, чтобы не отстать от старика. Тьма за спиной стала глубже. Тени, казалось, следовали за ними, как будто жаждали сбежать из холодного одиночества пещеры.

Глава 14

1

Это Джек Блэк любил больше всего. Мгновение входа. Момент проникновения. В этом «СЕЙЧАС!» то, что некогда принадлежало другому, становилось его.

Бац!

Его нога чисто прошла сквозь фанерную панель внизу задней двери. Еще пара ударов, и дыра стала достаточно большой, чтобы туда мог проползти один из его придурков.

— Так надо было поднимать такой шум? — пожаловался придурок.

— Внутрь. Открой дверь, — приказал Джек Блэк.

— Что, если кто-нибудь слышал?

— Никто не слышал.

— Послушай, меня выпустили под залог. Если меня снова поймают, этот ублюдок судья уж точно меня засадит.

— Тебя не посадят. Внутрь. Открой дверь.

Джек Блэк пригвоздил придурка взглядом. Он знал, что придурок не станет особенно протестовать. У придурка до сих пор весь его паршивый нос был покрыт струпьями и под глазом красовался фонарь — еще с того дня, когда Блэк сбил эту шайку червей.

Два других придурка угрюмо топтались поодаль на дорожке. Джек Блэк знал, что он им не нравится. Но они его боятся И он пообещал им хорошую долю — а этого было достаточно, чтобы обеспечить их верность.

Мелко плавают эти придурки. Разобьют окно машины и утащат радиолу. Если вломятся в дом, заберут, что смогут унести в руках, — что немного: может, видак, переносной телик, побрякушки. Джек Блэк покажет им, как это делается по-крупному. Он взял в аренду грузовой фургон в Уитби. Потом подыскал торчащий посреди полей дом. Черт, это же легкая добыча. Шмяк! Шмяк! Проломить ногой хлипкую фанеру в двери, послать кого-нибудь из придурков открыть автоматический замок — и ты внутри.

Вот это ему нравилось — войти в чей-нибудь долбаный дом и подумать: все мое. На пару-тройку часов я хозяин. Беру что хочу.

А секрет, как заставить окупаться эти домушные кражи, в том, чтобы сгрести всю хрень, что хоть чего-то стоит — наличность, побрякушки, телевизор, радиолы, компьютеры, одежду, если она хоть на что годна, мебель, вазы, антиквариат, даже чертовы картины со стен. Ободрать хмырей как липку, если потребуется.

— Вам что, письменное приглашение нужно? — спросил он придурков. — Давайте за мной. Все, к чему прикоснусь, выносите в фургон. О'кей?

Придурки с каменными лицами кивнули:

— О'кей, босс.

Господи, как же я ненавижу эту сволочь... при первом же удобном случае сдам его копам. Мой чертов нос. Он так расквасил мой чертов нос, что я просто прибью его. Или копа на него напущу. Нет... Подожди, сначала надо получить денежки.

Джек поглядел на парня с рыжеватой бородкой и в клетчатой лесорубской рубахе.

Джек Блэк. И что это за имя, черт его побери? Я ему печенку вырву. Я ему покруче вдарю, чем он мне...

Джек знал, о чем думает парень. И это не фигура речи, подумал он про себя. Мысли парнишки, как кролики, мельтешили в голове Джека.

Я его распорю, вырву его чертову печенку. Пинками погоню его поганую печенку по чертовой улице...

— Ну, ну. — Джек кивнул на парня с рыжеватой бороденкой, — Попробуй что-нибудь выкинуть... только попробуй. И я вырву тебе печень. Поджарю ее на костре и заставлю тебя ее слопать, черт побери.

Парень уставился на Джека по меньшей мере в шоке. Челюсть у него отвисла. — мокрошлеп придурковатый. Вот теперь придурок удивлен; они всегда удивляются, когда даешь им понять, что знаешь, что у них в голове.

Джек усмехнулся, чувствуя, как зудит шрам на виске.

— А теперь, ребятки, пошевеливайтесь, — приказал он. — Завтра к полудню все это надо доставить в Йорк.

— А когда мы получим наличку? — заскулил один из придурков. — Мне нужно нюхнуть. У меня в голове одна дурь. Мне нужно дорожку кокса и вообще закинуться.

Шмяк!

Джек наградил придурка оплеухой — ударил наотмашь открытой ладонью. Господи, ну не милосердный ли я сегодня?

— Заткнись и давай за мной.

0н двинулся через дом, чувствуя такую безмятежность, будто скользил по комнатам на золотых крыльях. Он легко возложил палец на картину с лошадью на одной стене, пропустил другую, коснулся зеленого кувшина на каминной полке, даже не взглянув дважды на пару латунных подсвечников. У него к этому чутье. Он отбирал ценные веши, игнорировал мусор.

Этот улов обратится в наличность — в кучу налички. После дележки он поступит, как всегда. Оставит пару купюр на расходы, а остальное положит на счет через банкомат. Его придурки в ближайшие же двадцать четыре часа спустят все на девочек, на выпивку и дурь.

Но не я, думал он, скользя по комнатам. Татуированные пальцы легко касались кресла тут, фарфоровой фигурки там. Деньги — сила. На его счетах — на дюжину разных вымышленных имен — лежало в сумме больше семидесяти тысяч фунтов.

А вот это сила, действительно сила. Самое то, что ему нужно. Больше всего на свете.

2

Бернис Мочарди шла по горячему следу человека с пленки.

В своем номере она осторожно распаковывала чемодан, принадлежавший Майку Страуду, чемодан, который она отыскала в Гробике, и теперь выкладывала его содержимое себе на кровать. Туг были ботинки (хорошего качества итальянские мокасины десятого размера); две пары «ливайз», белье, черная футболка, пара белых хлопковых рубашек, потом несессер с бритвами, кремом для бритья, лосьоном (она понюхала его — раз, другой, третий; потом мазнула им по тыльной стороне ладони, чтобы запах остался с ней).

За окном порывами налетал ветер, время от времени стуча в стекло каплями дождя.

Я узнаю, что с ним сталось, думала Бернис. Должна же здесь быть хоть какая-то подсказка.

Снаружи на чемодане не было бирок с адресами, никаких документов или бумаг не было внутри. Она взяла с кровати три репортерских блокнота на спирали. Все они были новенькими, все страницы были пусты. Когда она пролистывала один из них, из него выскользнула фотография. На ней улыбающийся Майк — светловолосый, в очках — стоял возле отеля в Уитби. На обороте карандашом были написаны слова: "Я у «Ройаля» в Уитби. У отеля, где Брем Стокер задумал «Дракулу».

Это находка, светясь от удовольствия, заявила она самой себе. Настоящая находка. Она подумала, что сможет показать эту фотографию людям, которых знала в городе. Возможно, кто-нибудь его вспомнит. Проще всего было бы спросить Электру. Но только если она ее спросит, конца не будет поддразниванию и шуткам, как Бернис потеряла голову от незнакомца.

Нет, это нечто большее, подумала она, вглядываясь в улыбающееся лицо на фотографии. Я знаю, однажды я его встречу.

По ее спине пробежал холодок.

Потом, прежде чем она могла остановить себя, она вынула из коробки кассету. Ей надо было снова посмотреть пленку. И на этот раз она будет делать записи в репортерском блокноте. Должны же быть там подсказки, которые скажут ей, где искать.

3

Дэвид Леппингтон ушел из дома дяди за полдень, Старик настоял, чтобы он остался на ленч, — и это после гигантской горы тостов, которые они поджаривали над огнем в кузне. В кухне они уселись за огромное блюдо рагу из картофельного пюре, смешанного с капустой и беконом. Беседа была из тех, какие ведут с близким родственником, которого не видели много лет. К разговору о семейной саге с ее скандинавскими богами и новыми империями никто не возвращался — к немалому облегчению Дэвида. Он уже начал задаваться вопросом, не затаил ли его дядюшка навязчивой мысли о божественной миссии Леппингсвальтов — ныне Леппингтонов — ниспровергнуть христианство. Но старик казался вполне беспечным и с упоением похвалялся бутылками домашнего вина из бузины или с интересом расспрашивал Дэвида о его работе и жизни.

Дэвид чувствовал, как растет его симпатия к дяде. Всплывали проблески старых воспоминаний. Он вспомнил, как дядя брал его на рыбалку или возил в Уитби в музей в Пэннетт-парке или как они накачивали монетками одноруких бандитов в зале игральных автоматов, а потом отправлялись за мороженым в гавань Уитби, где смотрели, как, пыхтя, уходят в море рыбацкие суда.

Пообещав снова навестить его, Дэвид потряс старикану мощную правую руку и стал спускаться по дороге к городу. Ему было комфортно и покойно, будто он шагал внутри теплого кокона. Он решил через пару дней опять зайти к дяде; на этот раз прихватит с собой бутылку виски и они вдоволь поболтают о том о сем.

Ветер дул со все той же силой, но Дэвид его уже не чувствовал. В руках он нес сумку с напечатанной по частному заказу историей семьи Леппингтонов, которую тридцать лет назад произвела на свет одна из его родственниц. Была в сумке также бутылка бузинного вина. Дядя пообещал, что вино будет хорошим, и Дэвид ему верил.

Мурлыкая себе под нос, он пересек реку Леппинг и вступил в город.

Глава 15

1

Она спустилась к самой реке. Сандалии заскользили по песчаной дорожке, и она упала назад, да так, что основательно ударилась мягким местом.

— Ай... бля...

Она упала не настолько сильно, чтобы дело закончилось синяком, но толчок вызвал в памяти вечер пятницы. Диана Моббери поднялась и отряхнула зад. Не будь похожа на уличную девку, Ди. Мы же не хотим его отпугнуть, так ведь, милочка?

Ее штучка натерта. Вот к чему приводят шесть часов секса с Джоэлем Престоном. Большинство ребят спускает минут через десять, но Джоэль Престон фачился, как машина.

Полгода назад, когда она только закрутила с ним, это было даже забавно, но теперь секс стал монотонным. Он мерно долбит у нее меж ногами час с четвертью. Уже через полчаса она — сухая, как чернослив. Так что трахаться теперь уже просто трахано больно, ясно?

И при всем этом она не спешила пока бросать Джоэля. Ну да, он скучный, он двигается как автомат и трахается как миссионер, в нем столько же страсти и умения, сколько в могильщике, копающем могилу жирному толстяку, но в остальном он вполне сносен. Он терпел ее опоздания или то, что она брала у него деньги на новую прическу — вроде светлых мелированных прядей, как на ней сейчас, и бог мой, как же дорого они обошлись. Ради этих прядей она записалась в лучшую парикмахерскую Уитби. Он даже купил ей эти сандалии. Умереть, какие миленькие — с тонюсенькими крест-накрест ремешками, — в них ее загорелые ножки кажутся золотыми и совсем крохотными.

Но ходить в них — то еще удовольствие, особенно если выступаешь в поход вдоль берега реки.

В прошлом месяце Ди Моббери работала в баре отеля в Уитби. На этой неделе — после того как жена управляющего застукала своего благоверного, когда Ди делала ему минет на заднем сиденье машины, — она изнывает в старом добром Леппингтоне.

Господи, думала она, пробираясь по тропинке, штучка так и зудит. Тропинка же делала все, чтобы ее нельзя было так назвать. Наверное, считала себя треком американских горок. На ней попросту не было ровных мест. Или ты спускаешься едва ли не с обрыва к самой кромке реки Леппинг, что журчит себе и булькает по валунам. Или дорожка взбирается на крутой берег. И повсюду ивы.

Чертовы ивы. Ди их просто ненавидела. Их ветки вечно стремились схватить ее за волосы. А корни цепляли сандалии.

— Если у меня сейчас ремешок лопнет, я тебя, дрянь, средством от сорняков намылю, — рассердилась она на дерево.

А местами разросшийся ивняк рос так густо, что тропинка, извиваясь, терялась в полутьме. И это только слегка за полдень, проворчала она про себя. Стоит спуститься в низину, как со всеми этими ивами вполне поверишь, что уже полночь. Если я наступлю на какое-нибудь собачье дерьмо... черт бы побрал этих дурацких собак.

Цель твоей миссии, Ди?

Давай же, не держи язык за зубами.

Ты — в походе за удовлетворением. А проще говоря, потрахаться.

Но это будет не скучный миссионерский трах со старым Джоэлем Престоном, у которого лицо как у снулой рыбы.

Черт, как зудит штучка. Просто чудо, если дело не кончится раздражением. Она решила выдавить в себя основательную порцию «Кейнстена В», когда вернется домой, — если только дорогой папочка опять не перепутал его с зубной пастой. Она усмехнулась, вспомнив, как старый хрен давился и тужился рвотой, когда в прошлый раз по ошибке почистил зубы ее пастой от вагинальных инфекций.

В прошлом месяце Ди Моббери стукнул двадцать один год. У нее был ключ от входной двери, а у нее самой было на что посмотреть и за что подержаться. Грива густых и шелковистых волос, широко расставленные голубые глаза, распутные бедра и полная грудь давали ей то, чего не могло дать плохое образование (и то, что она на два-три дня в неделю сваливала из школы, тоже не слишком помогло). Если она улыбалась и кокетничала на собеседовании — конечно, в том случае, если его проводил мужчина, — на недостаток у нее квалификации обычно закрывали глаза. Так что, в общем, ей доставалась работенка получше, чем ее кузинам-простушкам со всеми их дипломами и грамотами. Только вот Ди Моббери не хватало умения удержаться на работе. Одно за другим приличные места как вода проскальзывали у нее меж пальцев.

Когда она устанет крутить с двумя или тремя мужиками одновременно — лет через пять-шесть, неопределенно пообещала она себе, — то поймает себе муженька с карьерой. А тогда для меня начнется жизнь настоящей дамы. Воображение рисовало ей, как она ведет «рэнджровер» по дороге в Йорк — хорошенько пощипать его карточку «золотая виза».

Но сегодня она вышла на охоту за свежачком.

Она улыбнулась. За кем-то, у кого полно пыла и спермы. Кто возбудил бы ее, а не высушил настолько, что у нее появились мозоли на срамных губах.

Ох, как же натерта штука. А как зудит!

Тропинка ее привела уже в сам Леппингтон. Теперь она шла позади «Купален», библиотеки и — подождите, подождите — «Городского герба». Сегодня утром там она заприметила самого сексуального чувака, какого видела за последние пару месяцев, — сплошь тату, шрамы и мускулы. И глаза у него были такие лютые и пронизывающие, что она тут же почувствовала себя влажной. Ее шпионская сеть (девчонки, которые готовят в гостинице завтрак) донесла, что это новый кладовщик. Что он, наверное, обрабатывает Электру Чарнвуд, надменную владелицу гостиницы.

Но плевать на это, решила Ди, правда, только в том случае, если и мне достанется моя доля этого пирога.

Она представила себе, как он смотрит на нее сверху вниз ледяными полными угрозы глазами. От наслаждения у нее по коже пробежали мурашки. Теперь она почти чувствовала, как его жесткие пальцы охватывают ее грудь, потом скользят вверх-вниз по обнаженному животу, прежде чем ущипнуть соски.

Боже, он может сильно ущипнуть, сердце стучало у нее в ушах. Так сильно, как только пожелает.

Мне нравится, когда трогают мои соски, потом сжимают. Потом покусывают крепкими зубами, пока пальцы скользят вниз между моих ног.

О... черт. О черт. Я не могу ждать. Не могу ждать. Никаких там вокруг да около. Пройди внутрь, девочка.

Какой план?

Это просто, Ди.

— В этом вся ты, милочка, — сказала она самой себе этаким игривым имейте-меня-как-хотите-мальчики голосом.

Она хихикнула.

Нет, Ди. План. Просто подойди к задней двери гостиницы. Татуированный секс-мальчик будет, вероятно, перетаскивать ящики с пивом из подвала, готовя бар к субботнему вечеру, что в Леппингтоне приравнивается к большой попойке. Ну, вскоре ты меня употребишь, секс-мальчик. Она представила себе округлые холмы его ягодиц; она почти чувствует, как хватает их, когда он начинает наяривать в нее.

Ощущение зуда между ног уступило место безумному жжению.

О боже, да будто у нее в промежности колется тысяча булавок.

Ноги сами пошли быстрее. Вверх по берегу, по насыпи, слева — кирпичная стена заднего двора, справа — булькает река. Потом... вниз, снова к воде. Вниз под темные, темные ивы...

Где мальчики и девочки играют в больницу.

М-м-м... Она вспоминает это. Как ее трахал под ивовыми деревьями этот, как его... парнишка с картофельного фургона.

От возбуждения она пошла скорее, крохотные сандалии то и дело скользили по песчаной насыпи. Оба берега реки были пусты. На реку выходили лишь зады нежилых зданий. Мода на апартаменты с видом на реку для тех, кто идет в гору и вот-вот удачно сделает карьеру, еще не коснулась Леппингтона.

Здесь царила тишина, если не считать булькающего шепота реки; та тишина, которой всегда сопутствует ощущение изоляции, — и это при том, что до рыночной площади рукой подать, вон она, совсем близко за чередой зданий, включая и «Городской герб».

Впереди ей уже виден пролом в трехметровой кирпичной стене, ведущий на задний двор «Городского герба».

Дыхание ее стало тяжелым.

Да что с тобой, Ди, тебе не можется, так хочется групповухи, а?

Жжение меж срамными губами окончательно перешло в яростный зуд. Старый, давний зуд, который ей так хорошо известен.

Будто корове, у которой чешется шкура, ей хотелось потереться о что-нибудь твердое. Что-то чертовски твердое... о да.

Еще двадцать шагов, и она окажется у ворот. Она не сомневалась, что ей хватит и десяти минут, чтобы, как по волшебству, извлечь из штанов мистераБлэка. Осталось пройти низинку с кущей ив. Потом еще десять шагов, и элегантные сандалии вынесут ее ко входу на задний двор гостиницы.

Иисусе, этот зуд. Его просто нужно потереть — крепко потереть, чертовски КРЕПКО.

Она заскользила по песку на тропинке под ивами. И опять упала.

— Черт... бля.

Встав в полутьме, она стерла грязь с юбки, натянутой у нее на ягодицах, как кожа на барабане.

— Вы не ушиблись?

О срань небесная!

Охнув от удивления, Диана оглянулась по сторонам.

В полутьме стоял мужчина. Стоял даже не на тропинке, а у самой кромки воды. Ветви ив обрамляли его точно рама. С тем же успехом это мог быть портрет, висящий в воздухе.

— Простите, я не хотел вас напугать.

При звуке этого голоса она вдвойне удивилась: он звучал так вежливо, даже заботливо — с американским акцентом.

— С вами все в порядке? — Голос — как шелк для ее ушей.

— В порядке... фу... — Она обмахнула лицо — рассчитанно кокетливый жест. — Со мной все в порядке, спасибо. Просто вы застали меня врасплох. Вот и все.

Диана прищурилась, разглядывая незнакомца. Почему так темно там, у края воды?

— Рыбачите? — кокетливо поинтересовалась она.

— Можно сказать и так.

— Ну, вы или рыбачите, или нет.

Замечание вполне могло бы показаться резким, но Ди понравился голос незнакомца — от этого американского мурлыканья приятно покалывало тело. В ее голосе появилась завлекательная хрипотца.

— А, — беспечно отмахнулся незнакомец, — я просто ждал, чтобы мимо прошла симпатичная девушка.

— Если запасетесь терпением, быть может, она и пройдет.

— Быть может, она, наконец, появилась.

— И она может кончиться раньше, чем вы думаете.

Черт, Ди, это даже для тебя скабрезно.

Но было что-то в его голосе, что растопило даже камень ее циничного сердца.

Бог мой, я чувствую себя так, будто мне снова пятнадцать. Совсем как когда парнишка с картофельного грузовика поимел меня на земле вон там. Я вся запыхалась и горю, и сердце у меня точно мурлычет.

Она прищурила хорошенькие глазки, пытаясь разглядеть его получше.

На фоне воды была видна стройная фигура (гибкий, подумала она, довольная, что нашла прилагательное, которое было бы одновременно и поэтичным, и уместным, учитывая, что стояли они в зарослях гибкого ивняка).

Джек Блэк там, а гостинице, уже был задвинут в темный угол. Птица в руке, подумала она. Да уж, птица в руке, так?

Как бы то ни было, не унесет же Джека Блэка восточным ветром, так? Он и завтра вечером будет тут.

А сейчас ей так хорошо в обществе этого незнакомца с его изысканным американским акцентом. Она скорее почувствовала его улыбку, чем увидела ее. Вообразила себе музыку его души.

Вот это уж точно поэтично. Музыка души. Она никогда ни о чем подобном не слышала. Но в этом мужчине она была; он играл ее для нее.

Как же хорошо с ним рядом.

Она сделала шаг к кромке воды под плотным пологом ивовых ветвей.

Теперь стали видны его мягко вьющиеся светлые волосы. Сильное лицо и мускулы под кожей хорошо развиты.

Пара едва заметных отметин по обеим сторонам носа наводила на мысль о том, что он иногда надевает очки.

Когда читает ноты за фортепьяно, подумала она. И еще он был высоким. Прямо образец художника викторианских времен. Романтика извергалась из него, как вода из источника.

Я влюблена. Впервые в жизни я по-настоящему влюблена. Я люблю этого человека. Я хочу раствориться в крови его сердца.

— У тебя чудесные волосы, — сказал он. — Как будто среди прядей сияют золотые огоньки.

— Спасибо, — кокетливо отозвалась Диана, позволив себе быть польщенной. — Вам не холодно без пальто?

Только сейчас она заметила, что он одет всего лишь в рубашку и светлые летние брюки. На мгновение ей показалось, что они чем-то испачканы, но, нет, наверное, это всего лишь тени.

Она бы поглядела еще раз, но он рассматривал ее с неожиданной сосредоточенностью. Брови у него были на удивление темными для блондина. Но главное — глаза... она никогда не видела таких глаз. Они прикованы ко мне так... так... скажи же это, Ди, скажи! — в упоении подумала она... они прикованы ко мне так страстно.

— Ты здесь живешь? — плавно сменил он тему, озарив собеседницу потрясающей улыбкой. — Я хотел сказать — в городе, не в реке.

Она хихикнула своим «я-такая-хорошенькая-девочка-когда-хихикаю».

— Да. За все мои прегрешения. А вы?

— За все твои прегрешения? Такая девушка, как ты, не может знать, что такое грех, я прав?

— Ну... я не вчера из грузовика с капустой выпала.

— У тебя и вправду чудесные глаза, да?

— Спасибо. — И у тебя тоже, подумала она, чувствуя, как в ней поднимается какое-то дремное тепло. Его глаза такие огромные, такие бескрайние.

Она взгляд от них не могла отвести.

Он не моргал. Не сморгнул ни разу. Глаза были умные и зоркие.

Чудные, чудные глаза. Сердце у нее мурлыкало, кровь бежала по жилам теплой тягучей волной; она чувствовала такое... Такую умиротворенность, такую благодать.

— Как твое имя?

— Диана.

Ничто не существовало, кроме его глаз. Она восхищалась ими. Они были ярче любых бриллиантов, какие ей доводилось видеть. И он не моргает, подумалось ей. Моя любовь не моргает. Никогда.

— Диана. Тебе идет.

Мускулы вокруг его глаз ежесекундно меняли форму. Теперь глаза, казалось, пульсировали. Они то были огромными, как диски со вставкой из лазури в центре. То вдруг белок исчезал, и ей виден был только зрачок. Глаза превращались в черные дыры; глубокие и бесконечно загадочные.

Она обнаружила, что сходит с дорожки.

Ни разу не отвела взгляда от его глаз.

Эти глаза...

Тепло, любовь, безмятежность, нежная музыка, ее переполняет ангельская музыка.

Потом случилось нечто прекрасное.

Бормотание реки, пение птиц, дыхание ветра, поющего в ивовых ветвях. И все это растворилось в его глазах. И со всем этим растворилась и частичка ее.

Он видит, что я прекрасна, вне себя от радости подумала она. Я хочу отдаться ему, раствориться в нем. Я хочу отдать ему все. Но что я могу дать? У меня ведь нет ничего особенного, что он мог бы захотеть. Так?

Его глаза — огромные сияющие сферы.

Его улыбка. — теплая, любящая, жаждущая.

Голодная.

Его руки медленно, мягко поднялись, чтобы любовно заключить ее в объятия. Будто пара огромных крыльев, окутывающих ее восхитительным теплом.

Она приоткрыла рот в ожидании первого поцелуя.

Была суббота, три часа пополудни.

2

Суббота, три пятнадцать пополудни.

— Дэвид, присоединишься ко мне за кофе?

Приветствие Электры Чарнвуд долетело из дальнего угла вестибюля гостиницы.

Дэвид отпустил входную дверь, и та закрылась, отрезав шум рынка и проезжающих мимо машин.

— Не прочь, — улыбнулся он.

Электра вышла из-за стойки портье с массивным серебряным подносом в руках, нагруженным чашками и кофейником с густо-черным кофе.

— Надо же. — Она тепло улыбнулась. — Вижу, ты основательно проветрился. Далеко ходил?

— На окраину. Семейный визит.

— Значит, это будет мистер Джордж Леппингтон. Дядя? Дэвид кивнул.

— Не знаю, чем вы тут питаетесь в ваших краях, но ему это на пользу. Ему, наверное, далеко за восемьдесят, а выглядит он гораздо здоровее меня. Давай я подвину вазу.

Он передвинул вазу с середины к краю стола, чтобы Электре было удобнее поставить поднос.

— Ты знаешь Джорджа? — спросил он.

— Скорее, знаю о нем. Вижу его иногда в городе. А теперь, Дэвид, садись и развлекай меня, я только что прилежно обошла весь Уитби в поисках нового платья, но не смогла найти ничегошеньки, что бы мне подошло. О, проклята девчонка. Белые цветы.

— Извини?

Электра приподняла вазу, в которой стояла пара белых гвоздик.

— Сколько раз я ей говорила, никаких белых цветов. — Она бросила на Дэвида один из своих взглядов в упор. — Ты знаешь, что в Китае белый цветок — символ траура?

С улыбкой он покачал головой.

— Однако вестибюль не приобрел из-за них похоронный вид.

— Может, у горничной было предчувствие или вроде того, — вздохнула Электра. — Ладно. Давай я за тобой поухаживаю. Молока?

— Черный.

— Вот это мне по сердцу. Не стесняйся. Возьми печенье.

— Здесь всегда так тихо под вечер субботы?

— Всегда. Как в могиле, да? — Она взмахнула рукой, обводя покинутый вестибюль гостиницы с его островками столиков и стульев с красной обивкой. — Так что все здесь в нашем распоряжении. Чем займемся? Покачаемся на драпировках или пообкусываем головки с этих мертвенно-белых, гвоздик?

Глаза у нее озорно блеснули, отчего она стала выглядеть намного моложе. Дэвид не смог удержаться от смеха.

— Знаешь, что мне всегда хотелось сделать?

— Вперед, доктор, поразите меня.

— Использовать поднос как санки и спуститься на нем с лестницы.

— Давай, все в твоей власти. — Электра с улыбкой кивнула на серебряный поднос.

— Думаю, перед слаломом мне понадобится кое-что покрепче кофе.

Она рассмеялась, а потом спросила в привычной своей деловитой манере:

— Как тебе Леппингтон?

— Тихо.

— Как в могиле?

— Мне нравится.

— Больше, чем Ливерпуль?

— Ливерпуль бывает слегка суматошным, знаешь ли.

— В любое время предпочту большой город, — сказала она, размешивая сахар. — Мне нравится анонимность толпы. Здесь постоянно чувствуешь себя как в свете софитов.

— Так ты не поклонница городка?

— Я его ненавижу! — с чувством отозвалась она. — И эту гостиницу ненавижу. Огромная распроклятая развалина.

Дэвид потянулся за печеньем — он не был голоден после обильной еды, которую его заставил съесть Джордж, — просто он не был уверен, как реагировать на внезапную вспышку Электры.

— На первый взгляд не самое плохое место для жизни — и гостиница, и городок.

Электра теребила прядь иссиня-черных волос, взгляд у нее был задумчивый. От чашки кофе поднимался пар.

— Гостиница — это то место, куда приходят умирать.

Он поднял брови.

Электра улыбнулась. Дэвиду показалось, что за этой улыбкой скрывалось что-то большее, чем увлечение смертью.

— Звучит как нездоровое любопытство, так?

— Слегка мелодраматично. — Он улыбнулся, пытаясь приподнять настроение.

— Однако верно. За эти годы здесь умерли слишком многие. — Она отхлебнула из чашки. — Я здесь выросла. Ребенком я вела список людей, кто приехал сюда только для того, чтобы покинуть гостиницу вперед ногами. В некоторых случаях это были самоубийства. Когда мне было восемь лет, в соседней с моей комнате девушка умерла от удушья. Ее парня посадили за убийство, но он утверждал, что невиновен.

— Все они так утверждают.

— Моя тетя взобралась на подоконник на верхнем этаже и бросилась вниз на задний двор. Умерла от перелома шеи.

Дэвид решил дать ей выговориться. Совершенно ясно, что ей необходимо было излить душу.

0-хо, Дэвид, снова разыгрываем Христа, так? Впитываем боль ближнего? Нет, принялся убеждать себя он. Быть может, у Электры нет близких друзей или родственников, с кем она могла бы поговорить; это же форма катарсиса — так почему бы не позволить ей выпустить пар?

— Моя мать умерла в подвале гостиницы, — продолжала Электра; теперь она говорила быстрее.

— Несчастный случай?

— Сердечный приступ, так сказал коронер.

— Ты этому веришь?

— Нет. Я думаю, она умерла от страха. Знаешь почему?

Останови ее, потребовал внутренний голос, а голос Электры тем временем охрип от волнения. Чего ты боишься, Дэвид, спросил он себя. Что она разрыдается и тебе придется ее успокаивать?

— Люди действительно иногда умирают внезапно, — мягко произнес он. — Иногда даже врачи не знают, почему это случилось.

— Я знаю, — отозвалась она, сдерживая чувства в голосе. — Помнится, я видела свидетельство о смерти моего прапрадеда, который внезапно умер, когда стоял вон в тех дверях. В графе «причина смерти» доктор написал: «погиб от руки Божьей». Так ведь они описывали смерть от неизвестных причин?

Дэвид кивнул, втайне желая, чтобы кто-нибудь вошел в вестибюль или чтобы зазвонил вдруг телефон. Что угодно, что помогло вырвать ее из этого настроения.

— "Умер от руки Божьей", — бесцветно повторила она. — Вот что... Колоритное выражение. — Она сделала глубокий вдох и, казалось, взяла себя в руки. — Видите ли, доктор, моя мать слышала звуки, доносящиеся из подвала.

— Звуки?

— Да, стук. Будто кто-то шумно требовал, чтобы его выпустили. Шум преследовал ее неделями.

— А кто-нибудь еще его тогда слышал?

— Нет. Во всяком случае, они делали вид, что не слышат. Ну... этот шум смертельно пугал ее. Она боялась спускаться в подвал. Но должна была. Она управляла этим чудовищем на пару с моим отцом. Ей не хотелось, чтобы ее считали глупой невротичной курицей. Так что она продолжала спускаться в подвал. И продолжала слышать шум: глухие удары, стук, будто кто-то бьется о дверь.

Дэвид кивнул, сообразив, что, сам того не желая, соскальзывает в роль врача в приемном покое.

— Потом, за неделю до смерти, — продолжала Электра, — она вдруг прониклась убеждением, что умрет. Нет, у нее не было ни тупой, ни острой боли, она не задыхалась — никаких признаков плохого самочувствия. Просто внезапно она поняла так же ясно, как понимала, что за днем приходит ночь, что она умрет.

— И она связывала это с шумом в подвале?

— Да. Для нее этот шум был самой смертью. Смертью во плоти. Будто сама Старуха шла за ней. Самая что ни на есть невротическая фантазия, что скажете, доктор?

— Она ни с кем своими страхами не делилась?

— Только со своим дневником. Он сейчас у меня, в моем сундуке с сокровищами наверху. Она была поэтической натурой, моя матушка. — Электра пососала чайную ложечку, прежде чем положить ее на серебряный поднос. — Но несколько дней спустя ее нашли мертвой в подвале. И никаких следов на теле. И в руках она держала щетку, причем так, будто размахивала ею как дубинкой. Мертвая, в маленькой лужице остывшей мочи. Что ни говори, жалкий конец, да?

— Знаешь, — мягко проговорил Дэвид, — больше всего это похоже на не пережитое до конца горе. Мне очень жаль, если тебе покажется, что я говорю как врач, но я думаю, что ты слишком долго держала это все в себе.

Электра пожала плечами.

— Я никогда не плакала по ней, это верно. Но я не из тех, кто плачет. — Она внезапно улыбнулась. — А теперь допивай кофе. Он стынет.

Дэвид подумал, что самое время сменить тему разговора, но, прежде чем он успел открыть рот, она резко подняла на него глаза и вполне прозаично произнесла:

— Этот шум в подвале, — в ее глазах внезапно заклубился ужас, — стук, что тревожил мою мать. Я тоже начала его слышать.

3

Суббота, три тридцать пополудни. Перед ними тянулась дорога через горы. Над ними бежали облака, будто темные фантомы, выступившие в поход из самого ада. Джек Блэк неторопливо вел фургон. Тихо-спокойно. Ничем не привлекая внимания.

Его придурки пристроились в кузове среди мебели и электроприборов, которые они вынесли из дома. Через час они прибудут в Йорк, там сбросят все перекупщику в обмен на приятно пухлую пачку наличных. После этого придурки отправятся на вселенскую пьянку. Джек Блэк скормит свою долю банкомату и, возможно, проведет уик-энд, колеся по улицам города.

Потом, будто с бескрайнего сияюще-голубого неба, на него обрушилось озарение.

Он движется не в ту сторону.

Он остановил фургон на обочине дороги.

— В чем дело? Почему мы остановились? — спросил один из придурков.

— Я возвращаюсь назад, — объявил он, понизив голос.

— Назад? Нам же нужно отвезти все в Йорк.

Он покачал головой:

— Я возвращаюсь в Леппингтон.

— В Леппинггон? Но, господи боже, почему?

Почему? Он сам не знал почему. Знал только, что у него есть эта нужда — жгучая потребность вернуться. Там оставалось незаконченное дело. И опять же он не знал какое, но оно зияло перед ним, как огромная открытая рана.

4

Суббота, три сорок пополудни.

Диана Моббери думает: Я мертва.

Мертвой она не была. Но, возможно, лучше бы ей умереть.

Ей не понравится то, что сейчас произойдет.

Мгновение назад она открыла глаза. Она думала, что просыпается в постели, что ей приснилось, что она встретила красавца-блондина на берегу реки.

Реальность обрушилась ударом тяжелого молота — такая же холодная и непреложная, как потерявший управление грузовик.

Господи, о Господи. Помоги мне.

Одежда с ее тела сорвана. И вот, голая, она стоит лицом к железной решетке. У ее ног свивается в водоворот вода. Диана огляделась по сторонам, в глазах на мгновение зарябило, потом она окончательно пришла в себя.

За спиной течет река. Над головой изгибаются ивы. Она сообразила, что перед ней, очевидно, кульверт, по которому сточные воды проходят подо всем городом, прежде чем извергнуться через гигантский водосток в реку Леппинг. Сам водосток за прутьями решетки терялся во тьме.

Но почему я тут стою? Почему я голая?

Поежившись, она попыталась отодвинуться назад. Подальше от решетки.

Она не может, с безмолвным удивлением сообразила она. Она не может сдвинуться ни на сантиметр. Несколько секунд понадобилось на то, чтобы затуманенный мозг осознал, что происходит. Только тут она наконец поняла, что не может пошевелиться потому, что кто-то прижимает ее лицом вперед к прутьям решетки и в ее голые живот, грудь, бедра вдавливается холодный металл.

Ее стало мутить. Хотелось подальше убраться отсюда. Из-за решетки тянуло неприятным животным запахом. О, почему он держит меня? Он навалился на меня и своим телом прижимает меня к железным прутьям. Меня сейчас стошнит, мне холодно.

И страшно. Невероятно страшно.

— Отпусти меня, — взмолилась Диана. — Пожалуйста... я... я сделаю что угодно.

Без тени сомнения она знала, что ее держит у решетки тот самый блондин.

Но почему?

Потом она почувствовала, как во тьме перед ней что-то шевельнулось.

— Кто там? — услышала она собственный изумленный голос.

Никакого ответа.

Зато теперь во тьме туннеля чувствовалось какое-то мельтешение. Проблеск белого — синевато-белого, как изголодавшаяся по крови кожа. Движения убыстрились.

Внезапно она скорее почувствовала, чем увидела, как из тьмы, направляясь к решетке, вырастают фигуры. Услышала, как в мелком потоке с всплеском шлепают ноги.

Диана Моббери закрыла глаза.

Она знала, что с ней сейчас что-то случится. Что-то отвратительное, что-то ужасное. Знала это с абсолютной уверенностью. Но нет... о нет, смотреть она не могла.

Вода плеснула на ее обнаженное тело. Она отпрянула.

Закрой глаза — держи их закрытыми!

Слова криком отдались у нее в голове. Не открывай глаза! Тебе не захочется видеть, что...

А-а!

Она поперхнулась от боли, расходившейся по груди от сосков.

Ее зубы щелкнули, когда она сжала челюсти.

Чья-то рука зажала ей рот. Теперь она не могла даже кричать. Но как же ей хотелось кричать. Ей хотелось выкричать свои агонию и страх.

Она попыталась оттолкнуться от железной решетки. Мучительная боль стала еще более острой.

Наконец глаза ее распахнулись. То, что она увидела, было... невозможно.

Кровь. Полно крови, струи крови били потоком, покрывали ее голые руки.

Но остальное ее расколотый мозг просто отказывался понимать.

Две трубки — совершенно белые и будто из мягкой плоти — выросли у нее из грудной клетки. Трубки уходили прямо сквозь прутья решетки туда, где подпрыгивало и подрагивало что-то белое, как кость.

Белые трубки. Господи боже, да что же это?

Она охнула, уставившись на закрывающую ей рот руку, ее передернуло.

Тут она поняла, что это были за трубы. Что-то схватило ее груди, вдавленные между прутьями решетки. И теперь тянуло за них. И ни за что на свете не отпустит. Никогда. Это она знала наверняка. Будто раскаленные щипцы сжимали ей соски. Груди ее теперь вытянулись настолько, что казались не толще детской ручонки. Сквозь кожу проглядывали голубые ниточки вен.

Тут и там местами по белой коже размазана кровь.

Блондин все еще крепко держал ее, прижимая лицом вперед к решетке.

Единственный путь к спасению — оторвать собственные груди.

Но она не в силах больше сопротивляться.

Она перестала пытаться оттолкнуться, и тут же давление, оказываемое блондином у нее за спиной, бросило ее тело на металлические прутья.

Боль — тупая, сосущая — изнеможение — повиновение. И со всем этим пришло что-то еще. Сладость, глубокая пронзительная сладость, сочащаяся из ее грудей к сердцу, ко всем до единой клеточкам тела.

И вновь она закрыла глаза.

Как Диана Моббери она закрыла их в последний раз.

Глава 16

1

Дэвид Леппингтон поднимался на пятый этаж «Городского герба».

Древний лифт казался не больше гроба. И тот факт, что он был отделан мореной сосной, только усиливал это впечатление.

Обычно Дэвид предпочитал подниматься пешком, но после огромной порции рагу у дяди (а также выпитого виски, от которого по жилам побежало приятное тепло) ему захотелось спать. В руке он держал пакет с бутылкой бузинного вина и напечатанной по заказу автора — Гертруды X. Леппингтон — книгой «Род Леппингтонов: легенды и факты».

Пока лифт еле-еле скрипел и скрежетал вверх по шахте, Дэвид думал о внезапных излияниях Электры. Ее родители умерли, когда она была молода. Под напускной искушенностью и цинизмом где-то внутри, должно быть, скрывалась ранимая девочка, которая все еще ошеломлена, которой все еще больно от того, что в двадцать с чем-то лет она осталась сиротой.

Прервало Электру лишь прибытие парочки, которая желала снять номер на уик-энд. Оба были в подпитии, и от выпитого глаза у обоих блестели. Девушка раз за разом повторяла: «Номер на двоих, это должен быть номер на двоих. А у вас есть такая ванна, в которую спускаются по ступенькам? А кровать с балдахином? Ах, Мэтт, мы должны выпить шампанского... пусть нам пришлют в номер шампанское». И все время хихикала.

Дэвид размышлял о том, что ему нравится Электра. Стоило той опустить щит цинизма, за ним оказывался приятный и душевный человек. Он вообразил себе ее: иссиня-черные волосы, крупный нос, почти египетская смуглость. Интересно, может, стоит... черт.

Единственная в этом гробу лампочка погасла, и кабина лифта погрузилась во тьму.

Лифт со скрежетом застонал.

И остановился.

О черт.

Великолепно.

Теперь придется стучать по двери и кричать, а кончится все тем, что когда тебя на лебедке вытащит пожарная команда, выглядеть ты будешь последней задницей.

Oн поглядел вверх. Хотя в этом и не было особого смысла. Темнота была полной. Воображение нарисовало ему тросы, уходящие вверх от крыши лифта к мотору. Дымился мотор подъемника, крысы грызли тормозные канаты, и психопат орудовал ножовкой, кромсая трос, держащий на высоте трех этажей этот маленький сосновый гробик.

Ладно-ладно, сказал он разыгравшемуся воображению, не забудь еще волков-оборотней и зомби.

Он пошарил по стене приблизительно там, где, по его представлениям, находилась панель с кнопками, — нет, Дэвид, чуть левее. Сперва появился край двери, потом его пальцы нащупали край приподнятой стальной пластины. Затем последовали сами кнопки, которые на ощупь в темноте показались странно похожими на холодные соски.

Холодные соски. Вот так-то, Дэвид, внезапно усмехнувшись, подумал он, что доказывает или не доказывает, что у тебя давно не было женщины? Сравнивать кнопки лифта с сосками?

Тебе нужна любовь хорошей женщины (ну ладно, дурная женщина будет более чем приемлема). Он снова улыбнулся. Хорошенький способ провести субботний вечер. Тиская кнопки лифта в темноте.

На ощупь он нашел самую нижнюю кнопку на панели, решив, что она должна быть кнопкой вызова мастера.

Ладно, попробуем. Он нажал на кнопку. Прислушался, ожидая услышать, как звук отдаленного колокольчика разносит вверх-вниз по шахте привычное «эй, слушайте все, тут придурок в лифте застрял».

Ничего.

Он прислушался.

Полная тишина.

Он снова нажал на кнопку. Раз, другой, третий.

Ага!

Внезапно загорелся свет. И тут же лифт завибрировал; где-то над ним, зажужжав, ожил привод электромотора.

Только лифт пошел вниз. Не вверх.

Дэвид пожал плечами. Ну и черт с ним, остается только расслабиться и насладиться поездкой.

Лифт прошел с жужжанием этаж, другой. Зевнув, Дэвид прислонился спиной к сосновой обшивке лифта, ожидая, когда кабина остановится. Тогда он сможет нажать кнопку с цифрой "5" и попытаться вернуться на свой этаж. Он готов был уже рухнуть в постель, где можно будет глядеть в потолок и лениво планировать, чем занять остаток дня.

Лифт с глухим стуком остановился. Двери разъехались.

Дэвид изумленно уставился перед собой.

Он ожидал увидеть вестибюль гостиницы со стойкой-портье под лестницей, откуда ему улыбнулась бы Электра.

Вместо этого перед ним была лишь тьма.

Он сморгнул. Потом проверил, на какую кнопку нажал. На кнопке внизу панели красовалась буква "П".

О черт, ты же нажал «подвал», идиот.

Он нажал кнопку "5".

И слегка покачивая сумкой в руке, стал ждать, чтобы двери закрылись.

Древний механизм лифта явно никуда не торопился.

Дэвид поймал себя на том, что всматривается в полутемный подвал со штабелем черных пластмассовых ящиков у дальней побеленной стены. Во мраке за ящиками маячили какие-то неопределенные силуэты. И эти силуэты горбились, наводя на мысль о том, что неизвестные стоят и наблюдают за ним.

— Давай же, лифт.

Его голос прозвучал довольно беспечно.

И все же было что-то не слишком приятное в этом плотном коме тьмы за краем небольшого полукруга света, отбрасываемого лампочкой в лифте. Темнота казалась почти вещественной. Проникший в кабину сквозняк ужалил холодом. И пахнуло от него чем-то неприятным: вместе с ним в кабину просочился влажный органический запах с намеком на тление.

Вернулось странное беспокойство. Это было то же самое ощущение тревоги, которое он испытал, когда заглядывал утром в водосток посреди улицы, и вспомнил, как в шесть лет увидел, чтo там внизу качаются белые футбольные мячи. И это ощущение тревоги, спасибо дяде с его прогулкой в пещеру за домом, только усилилось.

— Давай же, хватит с меня темных подземелий, — нарочито весело пробормотал он себе под нос, но, по правде говоря, ему не нравилось в подвале. Слишком легко что-то или кто-то могло выскочить из темноты и забежать в лифт.

Но что, скажи на милость, тут может быть, раздраженно спросил он свое разыгравшееся дурацкое воображение. Это же подвал гостиницы, а не замка Франкенштейн. Там у стены — пустые ящики, бочки из-под пива, сломанная мебель, а не саблезубые монстры или жадные до кишок вурдалаки. Передернув плечами, он попытался стряхнуть холодный страх, забравшийся к нему на спину; и все равно принялся раз за разом вдавливать кнопку лифта.

— Давай же. Пора отвезти папочку домой, малыш.

Наконец двери закрылись.

Облегчение, какое он испытал, было абсурдно огромным. Секунду спустя лифт с лязгом начал подниматься назад на пятый этаж.

Вот вам. Не достали меня на сей раз, ублюдки.

Он улыбнулся про себя. И попытался позабыть о дрожи, пробежавшей у него по хребту.

2

В кузове ныли придурки: им хотелось в Йорк, им хотелось своей доли денег, им хотелось надраться, им хотелось потрахаться... того-сего, того-сего... одна и та же ерунда.

Джек Блэк отключился. Теперь, когда они открывали рты, он не слышал голосов, но тем не менее улавливал гул недовольства в их головах. Всю свою жизнь он слышал не только то, что люди говорят вслух, но и то, что они произносят про себя.

И все это была херня.

Человечество. Он ненавидел его от начала до конца.

Так же как человечество ненавидело его. Он ждал, что завтра будет похоже на вчера. А следующий год станет таким же, как предыдущий. Он не ждал, что его жизнь станет лучше или хуже. Когда-то, когда он осознал, что он единственный, кто слышит голоса в чужих головах — называется «чтение мыслей», он задумался, нельзя ли это будет как-нибудь использовать, но психиатры, посещавшие приюты, ему не верили. А когда он запугивал детишек до побега из детдома, его просто выпирали в другой детдом или сбагривали в муниципальный приют. Теперь он держал варежку на замке.

Дорога бежала из-под колес через покрытые вереском холмы. Штормовые облака запачкали небо черным, пурпурным и зеленым, будто кто-то устроил хорошую взбучку самому Всевышнему.

Когда фургон начал взбираться на бугор, Джек Блэк переключил передачу.

Вывеска гласила: ЛЕППИНГТОН — 6 МИЛЬ.

Он прибавил скорость. Как будто город звал его.

3

— Ты ничего не слышала?

— Это, наверное, пара из номера 101, они были в таком запале, что начали разоблачаться едва ли не у стойки.

— Нет, вроде крик.

— Тогда это и впрямь парочка из 101-го.

— Ты что, ничего не воспринимаешь всерьез, Электра?

— А что здесь можно воспринять всерьез, милая?

— Жизнь?

— Жизнь — дешевка.

— Ты самая циничная личность, какую я когда-либо встречала.

— Циничная?

— Да.

— Нет, дорогуша. Я просто реалистка.

— Реалистка, как же.

— Когда доживешь до моих лет, дорогуша.

— Как, до всех тридцати пяти, Электра?

— Когда доживешь до преклонных тридцати пяти, Бернис, ты поймешь, что ты всего лишь незначительная шестеренка в этой вселенной. Нет, даже не шестеренка. Шестеренка — это зубчатое колесико, которое приводит в движение другое зубчатое колесико, а это предполагает, что ты — жизненно важная деталь в этом огромном и пустом, присыпанном звездами космосе. Нет, мы даже не шестеренки. Мы частички пыли, который несет ветер. Мы частички ила, скапливающегося в ложе реки. Ты знаешь, что вся вселенная возникла в результате простой флуктуации, отклонения от нормы? Спроси любого астрофизика. Мы — выброс сигнала по экрану, пузырек воздуха, случайный эпизод. Мы...

— Ну как? Не слишком туго?

— Да.

— Подожди, я ослаблю.

— Нет, я их лучше чувствую, когда они так затянуты. Ну вот, Бернис, что скажешь?

Стоя посреди кухни, Электра приподняла подол юбки, чтобы покрасоваться новыми сапогами со шнуровкой от пятки почти до колена.

— Ну как можно не любить черную кожу? — Электра внезапно озорно улыбнулась. — Есть в ней что-то извращенное, а? — Она нетерпеливо вздохнула. — Бернис, я спросила: это разврат? Что ты думаешь?

— М-м... извини, пожалуйста. Мне показалось, я снова слышала.

— Что, дорогая?

— Как будто кто-то плачет на заднем дворе.

Электра выглянула в окно на задний двор:

— Совершенно пусто.

— Я уверена, что слышала плач. Знаешь, такой высокий крик, будто от боли?

— Мальчишки, — равнодушно отозвалась Электра, доливая в бокалы вино.

— Ох, Электра, я же сказала, что больше бокала не выпью.

— Дай себе немного воли, милочка, потому что завтра мы умрем.

— Я ни на что не годна буду, кроме постели.

Электра распутно подмигнула.

— Только не начинай опять, пожалуйста.

— Ты разве не находишь его привлекательным?

— Кого?

— Ну как. же, старика, собирающего пустые бутылки. Ну и что, что у него чирей на лбу и вата в ушах, но я слышала, он дает что локомотив.

— Электра!

— Нет, глупышка. Я говорю о докторе Дэвиде Леппингтоне, конечно.

— Пурпурный лучше белого, — отозвалась Бернис, вертя в руках два шелковых шарфа.

— Я сохранила чек, на следующей неделе поменяю. Так вот, не уходи от темы. Итак, добрый доктор. Заинтересована?

День субботы превратился в субботний вечер, а они все болтали на кухне гостиницы. За последний месяц это превратилось в традицию. В субботу перед обедом Бернис угощала Электру бутылкой вина, и они показывали друг другу купленные утром наряды или просто чесали языки. Поначалу Бернис смущали поддразнивания Электры. Теперь же она понимала, что все это шутки ради. Они прекрасно ладили и наслаждались обществом друг друга.

Откинув назад иссиня-черные волосы, Электра примеряла серьги, купленные на ярмарке на главной улице Уитби.

Бернис склонила голову набок, прислушиваясь. Она была уверена, что слышала слабый крик, доносящийся от реки, которая текла за высокой кирпичной стеной заднего двора. Возможно, это и дети, подумалось ей. Или даже птица. И все же звук был странно мучительным. Как будто кто-то испытывал невероятную боль.

Пока Электра пыталась выведать у нее, что она думает о докторе Леппингтоне, Бернис смотрела в окно. Над вершинами гор вздувались темные тучи. Надвигалась гроза.

— Может быть, он пригласит тебя как-нибудь пообедать, — говорила Электра. — Ты согласишься?

Бернис собиралась ничего не говорить Электре об этом, но не смогла устоять перед искушением увидеть выражение ее лица.

— А он уже пригласил, — сказала она довольно небрежно.

— Да ну! — Изумление Электры принесло Бернис глубочайшее удовлетворение. — Ты ведь согласилась, правда?

Бернис с улыбкой кивнула.

— О, девочка моя, — расплылась в улыбке Электра. — Когда?

— Завтра вечером. Мы пойдем в «Сороку» в Уитби.

— А, хороший выбор. Боже, я достану завтра днем свою косметичку, и мы так над тобой поработаем, чтобы он голову потерял от вожделения.

За счастливой болтовней они принялись решать, что наденет Бернис к завтрашнему обеду. Снаружи на город наползали темные тучи. И выглядели они в точности, как крылья бескрайней летучей мыши, распахнувшиеся будто для того, чтобы стереть с лица земли все человечество.

Глава 17

1

СЕКС, СЕКС, СЕКС!

О боже, это по мне. Что он со мной делает! Какие слова он говорит! Грязные слова. Но они так возбуждают. Интересно, решусь ли я на минет?

Bсе когда-нибудь бывает в первый раз, а как иначе, спросила она себя. Да, давай же, сделай это.

Фиона Хилл, нежась, потянулась в постели, позволяя целовать себя с головы до ног. В номере 101 «Городского герба» было тепло — они нагрели комнату так, что запотели стекла.

— Сейчас я поцелую твою грудь, — бормотал ее любовник. — Потом я стану целовать твой живот, потом я стану целовать твои бедра, потом я стану... юм, юммм-эр...

Фиона Хилл заерзала ногами по простыням, наслаждаясь каждым пропитанным сексом мгновением. Ей было двадцать девять. Уж поверь мне, думала она, давно, давным-ДАВНО пора. Она весила чуть больше 7 стоунов[13]. Худенькая, тонкокостная, кареглазая. Волосы? Мышино-русые. Не неприятная. Обычно она носила толстые очки в синей оправе — но только не сегодня, сегодня никаких очков. Ты это заслужила. Ты заслужила хотя бы раз быть центром вселенной. Ты заслужила быть предметом желания: жаркого, сексуального — да, да, выговори это — животного желания.

Ты заслужила, чтобы тебя... тебя... давай же, сказала она себе. Не сдерживайся. Произнеси это гадкое, это распутное слово.

Трахали.

Ты заслужила, чтобы тебя трахали.

Теперь она выдохнула это гадкое слово вслух:

— Трахни меня, Мэтт... пожалуйста, трахни меня.

Трахаться.

Само слово у нее на языке казалось странным — возбуждающим: и необычным, и грязным одновременно.

Трахаться.

За все свои двадцать девять лет она и про себя не могла этого слова произнести, не залившись при этом жаркой краской. А потом сломя голову бежала в исповедальню, как будто за ней гнался сам Люцифер. И рассказывала все отцу О'Коннелу. О грешных ощущениях внизу живота, о журналах, которые девочки на работе подбрасывали ей на стол, и о том, как — и где — она намыливалась в ванной, даже если знала, что кожа у нее уже чистая; но ей нравилось то ощущение, которое возникало всякий раз, когда по коже скользили намыленные пальцы.

Секс.

Но теперь плотина прорвана. Она столкнулась с Мэттом на вечеринке в честь помолвки подруги. Он отвез ее домой — ну, до полдороги. Вдруг он остановил машину и поцеловал ее. Силы небесные, как же она разнервничалась; ей казалось, что внутри нее надувается воздушный шар, растет все больше и больше и больше, вот-вот взорвется.

А потом что-то действительно взорвалось.

Все это было безумие — полнейшее безумие.

Через две минуты он уже был на ней, заполняя ее, пока ей не стало казаться, что она расколется на части — я была в экстазе? в агонии? я потеряла рассудок?

Мне это нравилось, думала она потом. Двадцать девять лет — я все еще девственница.

Но этому пришел конец.

Секс.

Она открыла глаза, на губах у нее играла улыбка. Заходящее солнце пробилось сквозь облака, и теперь забредший в окно луч залил красным стену номера. Он блестел на стекле, закрывавшем картину, на которой в озере плавали обнаженные мальчики. До нее донесся запах красной розы в высоком фужере. Несказанно душистый и сладкий, он как будто плыл сквозь ее кожу, чтобы согреть ей кровь. Сердце ее пело от чистейшего счастья.

Любовь.

И вот она я — в номере 101, расслабленно думала она, чувствуя себя невероятно восхитительной и желанной. Я хочу остаться в номере 101 навеки. Я хочу, чтобы он трахал меня, пока я не расплавлюсь и не утеку в ковер, в мебель и стены. Я хочу, чтобы время застыло в следующий раз, когда я достигну оргазма, и чтобы этот оргазм длился вечность.

Наверное, так оно и есть в раю?

Ощущение бесконечного оргазма? Оргазм на миллиард лет?

М-м-м... хочется надеяться.

Подобные мысли погнали бы ее бегом к отцу О'Коннелу, у которого в ушах щетинятся седые волосы и по-шотландски угрюмый голос. Не будет этого больше, Фиона, не будет. Я нашла свою настоящую любовь. Мне тепло. Я в безопасности.

Да. Были и проблемы. Двадцатилетняя разница в возрасте ее не смущала. Но Мэтт был женат. Он был директором строительной фирмы, где она. работала.

Но будущее не имело значения.

Этот уик-энд ведь продлится вечно, разве нет?

Фиона с нежностью смотрела на стальную шевелюру, которая слегка покачивалась из стороны в сторону, когда Мэтт касался языком ее плоского живота. Она застонала от наслаждения, когда он принялся целовать завитки мягких волос у нее между ногами. Одна большая рука поднялась, чтобы ласково сжать ей грудь. В красном закатном свете блеснуло золотое обручальное кольцо.

Мэтт продвигался вверх по ее телу, пока его глаза — яркие, как осколки льда, сверкающие под солнцем, — не заглянули в ее. Все его тело лежало на ней. Оно было теплым, твердым и — ах как умиротворяющим.

— Фиона, — прошептал он. — Ты мне веришь?

— Да.

— Ты мне веришь, когда я говорю, что люблю тебя?

— Да, верю.

Он поцеловал ее в губы, и она уловила в его дыхании запах шампанского и сигар.

— А теперь, — выдохнул он, — я собираюсь заняться с тобой любовью. Готова?

— Готова.

Ее руки скользнули вверх по его широкой спине, колени поднялись.

О, как же ей хотелось, чтобы это длилось вечно.

Она чувствовала, как он входит в нее, входит во всем своем великолепии, а тем временем солнце уползало за горизонт и в город тайком начинала закрадываться ночь.

2

Тремя этажами выше любовников Дэвид Леппингтон сидел у себя. Он подтянул кресло так, чтобы устроиться в нем, вытянув ноги на кровать. От чашки кофе у него под локтем поднимался пар. Он читал книгу, данную ему дядей, — «РОД Леппингтонов: легенды и факты». Как и полагается истории рода, книга была невероятно основательной: с многочисленными родословными древами, фотографиями прапра-Леппингтонов — суровых викторианских патриархов с усами достаточно густыми, чтобы подметать ими пол в плотницкой, и матрон в турнюрах и платьях до пола. Все они сурово хмурились с фотографий, как будто сама их жизнь зависела от того, чтобы ни за что не улыбнуться.

Исключения стали появляться позднее, с фотографиями его отца и дядюшки Джорджа — отцу тогда, наверное, было не больше двадцати, а дяде — тридцать с чем-то: оба они сидели в гребной шлюпке с беззаботными улыбками и в соломенных канотье.

Легенда о том, что Леппингтоны являются гордыми обладателями божественных предков, излагалась с той же сухой прозаичностью, что и истории свадеб и похорон. Далее была представлена краткая биография дяди Джорджа, повествующая о том, как он постепенно создал процветающее дело в Уитби, ввозя дешевую обувь из стран тогдашнего советского блока. Параллельно с ввозом обуви от Бирлингтона до Солтберна протянулась целая цепь созданных им обувных мастерских.

На странице четырнадцатой имелась репродукция высеченного изображения некоего древнего Леппингтона тысячелетней давности. Он преклонял колени перед богом грома Тором, запечатленным с обязательным молотом по имени Мьельнир. На репродукции Тор протягивал Леппингтону что-то, напоминающее свернутую в трубку газету (хотя совершенно очевидно, что газетой это быть не могло). Офортная подпись гласила: «Великий Тор жалует мир Тристану Леппингсвальту, 967 год от Рождества Христова». Дэвид присмотрелся к репродукции внимательнее. Та казалась викторианской и имела вид скорее витража в христианской церкви, чем произведения кровожадного нордического искусства.

Он перевернул страницу и наудачу выбрал абзац.

Дар мой тебе — армия бессмертных, вскормленных на крови быков, послушных слову Леппингсвальтов и жаждущих нового Царства, что склонится перед Тором, не Христом.

Дэвид пробежал глазами страницу, останавливаясь то на одной, то на другой фразе. По всей очевидности, это было описание армии вампиров, которую Тор подарил его предкам с целью завоевания христианских королевств в 1000 году н.э. Без сомнения, Тор, разъяренный отказом вождя Леппингсвальтов начать вторжение, решил забрать с собой свои игрушки назад в Вальгаллу.

Какая жалость, с улыбкой подумал Дэвид. Он вспомнил, как один из студентов в университете вальяжно прошествовал в аудиторию и объявил, что только что унаследовал миллион от какой-то седьмая-вода-на-киселе тетушки. Самодовольный мерзавец. Подумать только, после этого отпуска я смогу вплыть в клинику в Ливерпуле и так же самодовольно заявить: «Знаете, что мне досталось в наследство, ребята?» А потом, театральным жестом указав на окно, явить им армию вампиров, покорно выстроившуюся на парковочной стоянке с проржавевшими мечами и топорами наготове.

Дэвид с улыбкой покачал головой. Армия вампиров? Сама идея вполне отвечала его порой излишне легкомысленному чувству юмора.

Этот самый легкомысленно-непочтительный юмор он приобрел в медицинском колледже. В конце концов, если тебе девятнадцать лет и ты вдруг обнаруживаешь, что на столе в анатомическом театре перед тобой лежит труп, а преподаватель анатомии с самым серьезным видом, но, без сомнения, трясясь от смеха внутри себя, говорит: «Мистер Леппингтон, не будете ли вы так добры извлечь селезенку, чтобы ваши коллеги смогли изучить ее. Давайте, давайте, мистер Леппинггон. Мертвые не кусаются»...

Бог мой, да, бывают времена, когда чувство юмора столь же жизненно необходимо, сколь и воздух, которым ты дышишь.

Стемнело, отчего гостиничный номер приобрел мрачно-унылый вид. Дэвид включил настольную лампу, отхлебнул глоток кофе и вернулся к книге.

3

Пока Дэвид Леппингтон читает, в соседнем номере Бернис Мочарди примеряет наряды, найденные в кладовке на их этаже.

Бернис не сомневалась, что это одежда Электры. Все вещи были аккуратно сложены по полкам. На каждой полке стояла плошка с солью, чтобы предотвратить проникновение жидкости в изысканные ткани.

Боже мой, думала она, у Электры платьев, наверное, больше, чем у принцессы. Конечно же, ей никогда не удастся все переносить.

Ранний вечер субботы. Делать ей нечего. Скука со временем перевесила любые соображения о том, что, возможно, неуместно примерять без спроса чужую одежду. Кроме того, Электра, наверное, занята: открывает бар первого этажа и надзирает за работами на кухне.

Конечно же, не будет особого вреда в том, что она возьмет пару вещей с собой в номер, рассуждала Бернис, чтобы примерить их, а потом, сложив аккуратно, как было, вернет в кладовку. Готова поспорить, Электра уже давно забыла, что у нее есть эти вещи. Наверное, в гостинице на каждом этаже есть по кладовке с нарядами, которые Электра купила и никогда не надевала.

А мне нужно отвлечься от этой дурацкой кассеты, твердо подумала она. Не могу я все скорбеть да скорбеть над ней. Или мучить себя вопросом, что сталось с человеком с пленки. Вполне возможно, что это не более чем изощренная шутка. Разве не фотографируют себя некоторые люди в гробах, делая вид, что мертвы? Ежедневно в травмпунктах из задних проходов извлекают огурцы, бутылки кока-колы и бог знает что еще. Мы живем в странном мире, и у живущих в нем — странные причуды...

...как, например, смотреть это гнусное видео, как баррикадировать по ночам дверь, как воображать себе, что человек — зеленый от кладбищенской плесени и безглазый — вышагивает за твоей дверью, Бернис.

Заткнись, сказала она внутреннему голосу. Этого мне только не хватало. Почему меня должны занимать эти сумасшедшие, распроклятые мысли?

Уезжай из города, внезапно произнес холодный голос у нее в голове. Уезжай из города, пусть даже это будет последнее, что ты сделаешь в этой жизни.

Одежда.

Займись ею. Займи чем-то свои мысли.

Бернис набрала с полок охапку блузок, платьев, шарфов, перчаток и быстро прошла коридором до своего номера. И прикрыла за собой дверь.

4

В номере 101 Фиона тяжело дышит на постели.

Мэтт возвышался над ней огромной темной тенью. Он вонзался и вонзался в ее тело. Постель скрипела в такт ритму мускулов. Фиона отдалась во власть наслаждения.

Он глядел на нее сверху вниз, глаза его поблескивали почти в полной темноте. Ничего не существовало более, кроме трения между ее ног — этого восхитительного трения, от которого сердце билось тяжелыми ударами и судорожно рвалось на волю дыхание. Обеими руками она сжала его ягодицы, втягивая его в себя. Он тяжело продышал ей в ухо какую-то фразу, череду любовных слов, сексуальных и грязных одновременно.

Господи, она кончает.

Она перевела взгляд в потолок, глаза и рот раскрывались все шире. Розетка в потолке потеряла свои очертания, сжалась до серого пятнышка, которое потом как будто ворвалось миллионом цветов, когда по ее телу прокатился оргазм.

5

Вечер субботы. За кирпичными стенами, составлявшими его прочный панцирь, «Городской герб» влачит свое существование на этой земле.

Животное состоит из внутренних органов, которые, в свою очередь, состоят из живых клеток. Сердце животного бьется, разгоняя кровь по артериям, которые могут быть толстыми, как шланг, или тоньше волоска. Продолжают свою работу функции пищеварения; легкие втягивают воздух, клапаны открываются и закрываются, электрические импульсы проблескивают по мозгу, перенося ощущения: тепло, давление на кожу. Если данное существо — человек, эти электрические импульсы передают идеи, скажем, написать стих о волнах в океане или посмотреть концерт по телевизору.

Гостиница имитировала процессы жизнедеятельности организма. Пища входила через дверь, отбросы сливались в канализацию.

Как микробы в теле преследуют собственные цели, четверо постояльцев гостиницы занимались своими делами. В номере 101 двое любовников сплетены на кровати; в номере 407 Дэвид Леппингтон пьет кофе и читает книгу; в 406-м Бернис Мочарди натягивает черные кружевные перчатки, которые доходят ей выше локтя. Работники на кухне чистят, режут, крошат, рубят, помешивают сковородки, над которыми вздымается пар; шеф-повар пьет уже третий стакан виски с лимонадом. С грациозностью кошки Электра движется среди столов в обеденном зале, здороваясь с постоянными посетителями.

И так же, как животное, не подозревает — поначалу, — что в его тело пробрался вирус, так никто не заметил, как нечто пробралось в гостиницу через заднюю дверь, неслышно и мягко ступая по ковру босыми ногами. Увидевший его на лестничной площадке, возможно, решил бы, что может его описать: длинные руки, подвернутые под ступни пальцы ног, так что оно стоит на них, горящие глаза, копна вьющихся светлых волос, две красные вмятины по обеим сторонам носа, что наводит на мысль о некогда сидевших на этом носу очках. Но физиология существа так же далека от человеческой, как и того, что пульсирует на дне океана или даже прилепилось к скалам на планетах по ту сторону звезд.

6

Фионе тепло и безопасно в объятиях любовника. Он спит. Фиона расслабилась, дрема мерно накатывает на нее теплыми, приятными волнами. Ее тело трепещет. Это было так правильно, так абсолютное совершенно правильно. Наконец она нашла свою любовь. Каждый заслуживает того, чтобы его любили, заслуживает уснуть в тепле и безопасности объятий любовника, такого же внимательного и нежного, как этот.

Она закрывает глаза. Она счастлива, довольна, ей тепло. Сон с ловкостью лисы закрадывается в ее мозг.

7

Бернис Мочарди стоит перед зеркалом. Она одета в черное и пурпур, настолько темный, что граничит с черным. На ней кружевные перчатки, закрывающие ей локти. Ткань как будто сама по себе таит странное обольщение; Бернис чувствует давление ткани, охватывающей ее руки, запястья, предплечья. Было что-то сексапильное в этом ощущении давления. Блуза — шелковая. В черный шелк вплетались нити темного пурпура-электрик, который придавал ткани тот же блеск, каким обладает панцирь жука. Блуза, сшитая на величавую фигуру Электры, ей определенно велика. Электре юбка доходила бы до середины икры. На Бернис она спускалась до пола.

Сейчас я могла бы сойти за викторианскую леди, думала она, довольная своим отражением, и элегантным движением руки покрутила из стороны в сторону подол юбки. Я хозяйка дома, госпожа замка. Я могу делать, что хочу, пойти, куда хочу. Здесь мой дом.

От этого наряда кружилась голова. Внезапно Бернис приподняла юбку, чтобы полюбоваться черными с кружевным верхом чулками. Хорошо бы ее сейчас кто-нибудь увидел. Ей хотелось поделиться эффектом: впечатление викторианской чопорности и при этом потаенной сексуальности.

Бернис улыбнулась зеркалу, глаза ее отражения сверкали, зубы как будто притягивали к себе свет. Радостное возбуждение гудело в ее венах.

Я способна на что угодно, подумала она. Могу постучать в дверь Дэвида Леппингтона, впорхнуть в его номер и упасть на его кровать, дрыгая ногами в черных чулках и хохоча при виде его удивленного лица.

Сейчас ей хотелось кого-нибудь шокировать.

Она подумала, не вплыть ли ей элегантно в бар внизу, просто чтобы вскружить головы рабочим с бойни, напивающимся в свой выходной; потом сесть у стойки бара, заказать красное вино, столь же несказанно красное, как и ее губы, и посмотреть, кто подойдет к ней первым.

Слишком беззубо, подумала она. Кожу у нее покалывало, глаза сверкали.

Я жажду большего.

Гораздо большего.

Вся кожа у нее в огне.

Сердце забилось быстрее.

Ей хотелось ходить по краю.

Если блондин с видеопленки появится у моей двери, я поцелую его в губы и утащу с собой в постель с самым что ни на есть беспардонным распутством, подумала она.

Если только смогу отыскать блондина с видеопленки.

Электра, наверное, приковала его где-нибудь.

Она держит его как своего секс-раба.

Где?

В подвале, конечно!

Эти слова как будто донеслись откуда-то со стороны. Они и вправду прозвучали так ясно, что она решила, что их произнес кто-то в комнате.

Едва не задохнувшись от удивления, она огляделась по сторонам. Никого. Комната оставалась прежней: похожая на звезду трещина в стекле над дверью ванной, картина с девушкой по колено в реке на стене, чемодан с кассетой притаился в шкафу...

И Уильям Морроу, безглазый и такой мертвый, что мертвее не бывает, стоит за дверью твоей спальни.

Нет. Хватит этих глупых мыслей. Никто за дверью не стоит, Бернис. Подожди, сейчас я тебе докажу.

И прежде чем она сумела остановить этот порыв, Бернис бесстрашно распахнула дверь.

В коридоре, черная и с четкими краями, стояла лишь ее тень, отбрасываемая за счет света за спиной.

В остальном коридор был пуст. По всей его длине тянулась старая алая ковровая дорожка (по которой ступают босые нога); нет, не ступают, твердо сказала она самой себе. Держи свое воображение в узде, Бернис.

И тем не менее кровь гудела у нее в жилах. Она пребывала в каком-то странном, почти чуждом ей настроении, как будто всеми действиями ее руководила какая-то внешняя сила.

Небольшой, разумный и ясный осколок внутреннего голоса уговаривал вернуться в номер, закрыть дверь, переодеться, смыть макияж и позвонить кому-нибудь из друзей с Фермы. Этот голос говорил, что ей нужно общество. Ей нужен нормальный, бесконечно тривиальный разговор, чтобы вернуться на землю.

Но что-то завладело ею. Ей хотелось сотворить что-нибудь волнующее и опасное.

Но что?

Подвал.

Спустись в подвал.

Там, быть может, разгадка тайны. К примеру, что именно сделала Электра с Майком Страудом, светловолосым парнем с видеопленки?

И снова у нее возникло ощущение, что слова исходят извне.

Тебе не хочется спускаться в подвал, Бернис, сказал голос разума, там темно, грязно и полно крыс...

Но она обнаружила, что быстро идет по коридору, ее сандалии шелестят по ковровой дорожке. Вот она уже на лестнице, быстро спускается по ступеням, чувствуя странный зуд волнения; будто она — шпион, отправившийся на государственной важности задание. Сердце у нее забилось быстрее.

Вернись назад, Бернис, вернись назад.

Вестибюль был покинут. Двери в общий бар были заперты, чтобы не позволить городским гулякам нарушить мир и покой гостиницы. Посетители покидают бар через двери, выходящие прямо на улицу. Электра, наверное, в ресторане. Сквозь запертую дверь бара Бернис были слышны случайные взрывы пьяного смеха под слащавые басы караоке.

Она подергала дверь в подвал.

Заперто.

Прекрасно, ну просто великолепно.

Бернис в нетерпении уставилась на дверь, будто та была преградой на пути к любовнику.

Она быстро заглянула в шкаф за стойкой портье. На полке лежала огромная связка ключей.

О, иди-ка к мамочке, подумала она чуть ли не в приступе горячечного удовольствия.

Понадобилось не более трех попыток, чтобы отыскать требуемый ключ, — и дверь в подвал распахнулась.

Каменные ступени вели во тьму, которая, казалось, пульсировала бархатной чернотой.

Бернис оглядела вестибюль. Свет хрустальной люстры казался слишком ярким, обычно приглушенный цвет красных занавесей — отвратительно кричащим. Такое случается. Когда сидишь и пьешь вино в полутемном баре, а потом выходишь на улицу, где дневной свет кажется немилосердно ярким, поскольку расширенные зрачки отказываются сокращаться, чтобы ограничить поток света, падающего прямо на оптический нерв.

Что со мной происходит, с удивлением подумала она. Реальность казалась такой чужой, все ощущения такими острыми, как будто ей сделали укол какого-то мощного стимулятора.

Вернись назад, Бернис. Постучи в дверь доктора Леппингтона. Скажи ему, что с тобой происходит что-то необычное, невероятное. Не ходи в подвал... не спускайся...

Она бегом сбежала по ступеням. Тьма приняла ее в свои объятия. Широко раскрыв глаза, Бернис огляделась по сторонам, но увидела только мрачно-темные силуэты.

Тьма... Я никогда раньше не видела такой тьмы, в благоговении подумала она. Тьма казалась испещренной темно-темно-красными прожилками.

Она вытянула перед собой руку, ощупывая тьму, будто та могла оказаться твердой и плотной, как стена.

Тут в ее голове пробился предостерегающий голос: ты протянешь руку и коснешься лица. Это голос рассудка прорывался сквозь — головокружительное возбуждение, он пытался побороть его, и даже небезуспешно, но этого было недостаточно.

Повинуясь порыву, она шагнула во тьму, выставив перед собой одну руку и сжимая ключи в другой.

В любую секунду я коснусь лица, думала она. Это будет мистер Морроу, человек, покончивший собой в твоем номере, Бернис. Он окажется там с раздувшимся от гноя лицом, с глазницами пустыми, как свежевырытые могилы... он ждет поцелуя живых губ; он сто лет лежал в одиночестве в своей могиле — о, ему так холодно и одиноко, что он пожертвует своим местом на небесах, лишь бы прижать свои разбухшие от могильных червей пальцы к твоей груди, а потом втиснет свой язык — скользкий, как дохлая рыба, Бернис, — тебе в рот...

У нее перехватило дыхание.

Ее пальцы вжались во что-то холодное в темноте.

Мертвое лицо мистера Морроу...

Нет.

Нет, это стена.

Голос разума зазвучал сильнее: Бернис, что ты делаешь в подвале? В темноте? Не видя даже собственной руки прямо перед собой?

Это безумие.

И она осознала, что так оно и есть.

Жар недавнего возбуждения быстро рассеялся во тьму. Теперь в ее жилы закрался страх. Холодный ужас, безотчетная паника.

Она обнаружила, что продвигается все глубже в подвал, по-прежнему в полной темноте. Она не могла остановиться. Теперь все находилось во власти какой-то высшей силы.

Пахло сыростью, затхлым воздухом, погребенным пятью этажами викторианского чудовища над ней и подземной скальной породы, что лежала за стенами подвала.

Это дурное место, подумала она, мне не следует здесь находиться. Это дурное место, где случаются дурные вещи. Именно здесь сто лет назад хозяин гостиницы насиловал своих служанок. А потом угрожал им увольнением, если проговорятся. Именно здесь толкали к стене плачущих и перепуганных детей; здесь слышался треск расстегиваемой ширинки; здесь им приказывали открыть рот и предупреждали не кусать, когда...

О господи боже, это ужасное место.

Холод накатывал на нее темными волнами. Тьма, казалось, перетекала с места на место. Потоки черноты как будто змеились из сырого кирпича пола, чтобы опутать ей ноги. Она чувствовала, как отростки тьмы взбираются по ее ногам, животу, груди, холодными щупальцами заползают ей в сердце.

Она моргнула, и в темноте перед ее глазами расцвели пурпурные пятна.

Я сейчас закричу.

Она сделала глубокий вдох. Я сейчас закричу и буду кричать до тех пор, пока кто-нибудь за мной не придет.

И ты надеешься, что твой крик пройдет сквозь два метра плотной кирпичной кладки? Никто тебя здесь не услышит, Бернис.

Как никто не услышал тех детей. Или вопли пятнадцатилетних горничных, когда безжалостно рвался их гимен.

Блондин на видео кричал.

Никто его не слышал.

Так почему, скажи на милость, кто-то должен услышать тебя, Бернис?

Когда в ближайшие пять минут с тобой случится что-то ужасное, никто не услышит. Это тебе придется вынести одной.

В темноте.

Теперь все ее чувства обратились сами на себя. Лишенная света, она стала остро воспринимать все, касающееся ее тела. Она чувствовала, как плотно кружево облегает ее руки, запястья и пальцы. Серебряные капельки серег, стоило двинуть головой, казались брызгами ледяного дождя, упавшими ей на шею.

Она слышала мягкое хлюпающее биение пульса у себя на шее. Остро ощущала, как перемещается кровь по телу: от артерий, толщиной в большой палец, питающих сердце, и капиллярных сосудов тоньше волоска в кончиках пальцев. Даже в этих тонюсеньких трубочках чувствовался шепот живительной крови. В темноте ей были слышны ровные удары сердца, разгоняющие эту влагу жизни. Если здесь притаились мерзкие твари, то, конечно, теперь они слышат это биение, этот ритмичный гипнотический стук, поднимающийся вверх по ее груди, вверх по шее, чтобы заполнить голову. Он звучал так же громко, как барабан походного оркестра.

Бум... бум... бум...

Звякнули ключи в ее правой руке. Левая рука сделала движение, каким открывают окно, круговое движение: обостренно чувствительные пальцы прошлись по палкам. На них — мягкие в полной тьме узлы (викторианское белье из накрахмаленного хлопка, запятнанного кровью, отрубленная рука в тряпице, мертвые младенцы в мешках — непристойной волной полились леденящие кровь образы).

Оказывается, ей тяжело дышать. Холод был жесточайший.

Ее пальцы коснулись кирпичной кладки, она ощутила прикосновение ледяных пятен плесени, расцветшей на стенах подвала.

Твердый выступ.

Уставившийся глаз.

Нет. Выключатель.

Судорожным рывком она дернула язычок вниз.

Проклятие... не работает. Выключатель — липовый.

Нет, это ты неловкая. Ты не довела его до конца.

Она попыталась снова, на этот раз крепко сжав холодный кусок пластика между большим и указательным пальцами.

Над головой у нее загорелась одинокая лампочка. После кромешной тьмы ее свет казался кричаще ярким. Ослепленная, Бернис оглянулась по сторонам. Здесь были ящики с пустыми бутылками из-под пива. Стены подвала плавно скруглялись к потолку, образуя над головой Бернис цепочку сводов, по форме похожих на положенные набок бочки. Тут и там на полках виднелись сваленные в кучу мешки, инструменты, ведра, кипы старых накладных с пивоварни, лишние кухонные приборы, полдюжины белых пластмассовых сидений для унитаза.

Тьма рассеялась, а вместе с ней исчезли и воображаемые свертки с мертвыми младенцами и отрубленными конечностями.

Чары были разрушены.

Так зачем она здесь?

Теперь она чувствовала себя полной идиоткой.

Может быть, она все-таки слишком много выпила вина, заболтавшись с Электрой. И к тому же на пустой желудок.

Она поглядела на рукав шелковой блузки. Пурпурные нити поблескивали в свете одинокой стоваттной лампочки.

На стенах виднелись белые проплешины плесени. Та же белизна присыпала пальцы черных кружевных перчаток.

Теперь она сердилась на саму себя и к тому же чувствовала себя виноватой: она не имела никакого права портить чужую одежду.

Она подняла взгляд, осознав, что что-то слышала.

Звук был мягкий и еле слышный, будто от металлофона, в который ударили не молоточком, а костяшкой пальца.

Опять тот же звук.

Она поглядела в ту сторону, откуда он раздавался.

Ее глаза расширились от удивления.

Там в самом конце подвала, почти скрытые затхлыми тенями, виднелись очертания двери.

Склонив голову набок, она подошла поближе.

Дверь была железной; литая стальная пластина, более всего напоминавшая кусок брони военного корабля.

С одной стороны дверь держали петли.

С другой стороны ее запирали четыре висячих замка. Одна пара замков уже начала ржаветь, другая была новенькой и в свете лампочки блестела как зеркало.

Интересно, куда эта дверь ведет? Бернис легонько коснулась холодного металла, думая об огромной толщине пластины, такая броня способна выдержать артобстрел.

Стоило ей коснуться двери, как по кончикам пальцев пробежала дрожь, будто сама дверь слабо вибрировала; одновременно она опять услышала ноту металлофона.

Кто-то стучит по той стороне двери, подумалось ей. Догадка осенила ее как-то сухо и даже буднично. Каким-то образом кто-то оказался заперт по ту сторону двери. Нужно его выпустить. Я единственная, кто может это сделать. Но кто же там?

Это я.

Тут же перед ее внутренним взором предстал блондин с видео. Каким-то образом он попал в ловушку. Ему необходимо бежать из холодной пустоты по ту сторону двери. Он плутал там много месяцев.

И снова накатило дремное головокружение. Мысль о том, что кто-то — красивый молодой человек с прекрасными волосами и прекрасной улыбкой, что кто-то может плутать в подземелье месяцами, вовсе не казалась необычной. Просто дело в том, что он потерялся, что он голоден, — о, он так изголодался за все эти месяцы. Внезапно ее охватило желание защитить его, будто блондин был потерявшимся ребенком с огромными влажными и доверчивыми глазами. Она выведет его в тепло и безопасность. Она накормит его, позаботится о нем.

Ключи, Бернис.

Голос как будто отдавался сквозь стальную дверь в самую кость ее черепа, совершенно обходя слух.

Воспользуйся ключами, Бернис. Открой дверь.

Она подняла повыше связку ключей.

Так много ключей. Которые из них подходят к висячим замкам?

Ощущение спешки проникло ей в кровь. Ей надо вытащить его оттуда. Она представляла себе, как он бледен, как он дрожит от холода. Он ослабел от голода. Только она может спасти его теперь.

...не делай этого, не делай этого (голос разума вновь стал слабым, как будто что-то — какая-то сила извне — подавляло его)... не делай этого, не открывай дверь. Стоит тебе открыть ее, и ты увидишь что-то, что расколет твой разум; потом с тобой сотворят что-то, что должно остаться безымянным, неназванным. Боль и отчаяние станут твоим уделом...

Здесь есть два новых с виду ключа, которые блестят так же ярко, как и замки. Попробуем сперва их, дремно подумала она.

Осторожно, медленным-медленным движением она вставила первый блестящий ключик в новенький замок. Ключ слегка повернулся и остановился.

Попробуй еще раз, Бернис. Ты это сможешь. О, поверь мне, ты красива. Я жду не дождусь того мгновения, когда смогу коснуться твоего лица.

Голос, как электричество, сочился сквозь стальную дверь.

Она попробовала тот же ключ на втором новом замке. Замок легко открылся.

С медлительностью механизма она выбрала из связки второй блестящий ключик и снова попробовала первый замок. С удовлетворенным щелчком механизм отпустил дужку. Отперт.

Теперь два старых замка.

Она слегка нахмурилась. Эти могут оказаться посложнее. Механизм, возможно, заржавел.

О, давай же, Бернис, поощрил голос. Кожу под блузкой стало слегка покалывать, к соскам потянулись слабые разряды тока.

Чудный шелковистый голос. Она его узнала. Это человек с видеопленки. Она узнала культурный американский акцент. Такая доброта в этом голосе. Она представила шепот этого голоса под простынями.

Если механизм заело, в подвале где-нибудь найдется аэрозоль «WD40». Прысни немного на замок. Он откроется.

Она неспешно перебирала ключи, расширенные глаза остекленело смотрели на железную дверь, Бернис двигалась будто во сне.

Страха больше не было. Только что-то вроде тусклого предвкушения. Это было то, к чему вела ее вся ее прошлая жизнь. Выпустить блондина из темноты за железной дверью в подвале.

Механизмы висячих замков, оказывается, все же не проржавели.

Один за другим она открыла оставшиеся два.

Они повисли на своих полукруглых дужках, продетых в железные петли в двери и стальном косяке. Как только она высвободит дужки из петель, она сможет открыть дверь. Просто.

Она сняла первый замок. Легко.

Второй. Этот слегка скрипнул: петли были узковаты для дужки.

Третий.

Медленно. Вот так.

Остался один.

Тогда она сможет распахнуть эту тяжелую дверь и увидит стоящего за ней.

Давай же, Бернис, как будто вздохнул голос. Вот хорошая девочка, вот красивая, красивая девочка. Я всегда в тебя верил. Не то что другие, кто считает тебя нескладной и неуклюжей, кто думает, что ты для них недостаточно хороша. Мы родственные души. Я всегда любил тебя... всегда буду любить тебя...

Она быстро задергала дужку из стороны в сторону. Высвободить ее мешала ржавчина. Замок скрипнул, будто издал тонкий, похожий на мышиный, писк. Еще секунда — и дужка освободится.

Вот молодец, Бернис. Открой дверь. Я не могу больше ждать. Я так устал, мне так холодно, я так хочу...

— ПРЕКРАТИ! — ухнуло у нее за спиной.

Вскрикнув от неожиданности, она резко повернулась.

Огромная шаркающая фигура угрожающе надвинулась на нее из темноты.

Глава 18

1

Бернис прищурилась на яркий свет. Но все, что ей было видно, это чудовищный силуэт, наползающий на нее из-под сводов подвала.

— Кто это? — испуганно вопросила она.

— Я.

Фигура выскользнула из теней с плавностью рептилии.

— Отдай мне замки. — Голос был низкий и, казалось, сочился угрозой.

— Джек? — Она прикрыла глаза рукой от яркого свечения лампочки.

— Он самый, — как всегда недружелюбно согласился голос. — Замки.

Он возник из слепящего потока света, чтобы встать прямо перед ней. Злобные глаза пригвоздили ее взглядом. Татуировки у него на лице выступали, будто рисунок из толстых синих вен на черепе мутанта.

— Замки, — с нажимом повторил он, протягивая массивную лапу.

Несмотря на весь свой страх перед звероподобным громилой, Бернис испытала острую досаду. Она уже решила, что ей делать — открыть железную дверь, — а теперь эта безобразная обезьяна говорит, что она не имеет права. Он же просто присвоил себе власть говорить ей, что она может, а чего не может делать.

— Я слышала шум за дверью, — сказала она. — Мне кажется, там кто-то заперт.

— Ну и?..

— Ну и?.. — Она рассмеялась, не веря своим ушам. — И нам нужно проверить. Возможно, кто-то попал в беду!

— Единственно, кто может попасть в беду, это ты.

Это была скорее угроза, чем предположение, что с ней может произойти несчастный случай или она может подвергнуться какой-то опасности. Бернис снова вспыхнула от негодования.

— А я открою эту дверь, — с вызовом бросила она. — Я думаю, там кто-то заперт.

Повернувшись, она потянула за последний замок. По обеим сторонам ее появились две огромные ручищи. Одна оттолкнула ее руки с такой легкостью, будто это была пара хрупких бабочек, потом татуированные пальцы охватили дужку висячего замка и со щелчком поставили ее на место.

— Замки, — повторил он все так же вполголоса; он явно не собирался отвлекаться от того, в чем видел Богом данную обязанность.

— Мх. — Она резко кивнула на полку возле двери. — Там.

Вне себя от злости она смотрела, как он один за другим возвращает на место замки. Больше всего ее приводило в ярость сознание того, что сила и власть на его стороне, — она беспомощна.

Он лишил меня права решать, что мне делать. Всего пара секунд — а он уже захватил контроль надо мной.Она сжала кулаки.

— Ключи, — произнес он все тем же бесстрастным голосом. — Дай мне их.

— Кто дал тебе право говорить мне, что делать?

Он не ответил, только протянул мускулистую лапу за ключами; звериные глаза пригвоздили ее холодным взглядом.

— Я скажу Электре. Что ты тогда будешь делать?

— Ключи. Дай мне их.

Яростно выдохнув, она шмякнула связку ему в ладонь.

— Вали отсюда, — вполголоса проговорил он. — И больше сюда не спускайся.

— Что ты сказал? — Щеки у нее горели от ярости. — Что ты мне сказал?

Она гневно уставилась ему прямо в глаза, пытаясь заставить его опустить взгляд.

Он холодно уставился в ответ: и пули бы не поцарапали эту ледяную мину.

— Черт, — выплюнула она, отвела глаза и вылетела из подвала, чтобы взбежать наверх, в свой номер.

2

Джек Блэк вернул связку ключей в шкаф за стойкой портье. Вестибюль был пуст. Он застыл на мгновение, чувствуя пульс здания — медленный, старый... умирающий. Как город.

Джек Блэк не переводил своих ощущений в слова. Слова лишь мешали тому, что реально. Из баров и ресторана доносились гул разговоров и приглушенный шум музыки. В Серебряных апартаментах происходило собрание чего-то под названием Королевский Орден Бизонов (древняя ветвь): это было сборище старикашек, застегнутых в костюмы и полупридушенных галстуками, которые они надевают только на свои дерьмо-дурацкие собрания да на похороны.

В женском туалете, на автомате, выдающем тампоны, были накорябаны слова: «Вопрос: Чем Электра похожа на маятник? Ответ: Тем, что ходит на обе стороны». А ниже кто-то нацарапал еще более неряшливо: «ЛЕСБИ!»

И во всей гостинице электроны текли по старой электропроводке, и вода пыхтела по покрытым налетом ржавчины трубам к ванным комнатам, будто кровь по старым артериям.

Блэк поднял руки, чувствуя, как приятно щекочущие вибрации проникают сквозь кожу, потом поднял к потолку глубоко посаженные глаза.

Рекламный листок гостиницы на стойке портье гласил: «Относящийся по своему архитектурному стилю к чистой викторианской готике, „Городской герб“ был построен по проекту Дж. Т. Эндрюса в 1863 году в манере, типичной для железнодорожных гостиниц, дабы угодить вкусам железнодорожных путешественников тех дней, желавших чего-то более благородного, чем постоялый двор прошлых времен».

Все это вы до посинения могли бы рассказывать Джеку Блэку, но когда он представлял себе гостиницу, перед его внутренним взором представал череп гигантского животного посреди продуваемой ветрами равнины. Внутри этого черепа ползали насекомые, подъедая оставшиеся крохи кожи и мозга. А в земле под ним обитали иные твари, готовые питаться этими насекомыми.

Он облизнул потрескавшиеся губы. Шрам у него на виске, шедший от глаза до мочки уха и будто нарисованный ярко-красной губной помадой, начал зудеть.

Он чувствовал бестолково суетящихся людей в чреве гостиницы, не более осознающих смысл своего бытия, чем насекомые в огромном гниющем черепе.

Мысли струйками стекали сквозь пять перекрытий из кирпича и дерева:

Эт'ти кости, эт'ти кости, эт'ти сухие кости.

«...не может со мной так обращаться. Скажу Электре, как только ее увижу. Что у нее тут, в конце концов? Гостиница или ночлежка для придурковатых мерзавцев вроде Джека Блэка — шляпу съем, если это его настоящее имя, — а теперь тени для век, тени для век. Куда я их положила?»

Он закрыл глаза. Сучка Бернис в своей комнате примеряет чужую одежду. Он чувствовал, как она злится на него за то, что помешал ей открыть железную дверь в подвале. Эта злость теперь переходила в бунт неизвестно против кого или чего. Он видел, как она сидит перед зеркалом туалетного столика: длинная черная юбка, в почти черной блузке просверкивают пурпурные нити. Она накладывает макияж, надевает черные кружевные перчатки, которые ей выше локтя, серебряные кольца. Серебряные кольца с птичьими черепами, человечьими черепами, магическим глазом.

Мысли Бернис Мочарди текут сквозь его бритую голову. «У него нет никакого права говорить мне, что делать. Он, наверное, в бегах, его ищет полиция, его застали на месте преступления. Электра — дура. А вот теперь, моя дорогая, разве ты не похожа на принцессу готов? Добро пожаловать в замок Дракулы. Приди по своей воле. Гуляй с миром. И оставь часть счастья, что принесла с собой...»

С грохотом открылись двери лифта.

Он смотрел, как человек выходит в вестибюль, — мужик по имени Леппингтон. То же имя, что и у города. Джек Блэк смотрел, как мужик пересекает вестибюль к стойке портье. Было в нем нечто притягивающее. Джеку Блэку просто нужно было смотреть на него, даже если мужик чувствовал себя от этого неуютно.

Ну и что, черт побери, холодно подумал Джек Блэк. Я одной левой смогу его завалить на спину.

Давай же, прямо сейчас, врежь ему хорошенько, ты же знаешь, что приятно будет смотреть, как из его расквашенного носа выступит густая, как патока, кровь.

Леппингтон, одетый в джинсы — чистые джинсы, аккуратненько отглаженные — и дорогую хлопковую фуфайку, собирался оставить ключ от номера на стойке портье.

Но поскольку он видел меня, он этого не сделает, думал Блэк, потому что думает, что стоит ему уйти, я заберу его ключ, поднимусь в его дерьмовую комнату, украду его дерьмовые шмотки, а потом помочусь в его дерьмовую постель. Очень надо!

Теперь он убирает ключ в карман, даже несмотря на то, что с ключа на проволоке болтается громоздкий брелок из красной пластмассы, который будет впиваться ему в ногу всякий раз, когда он попытается сесть. Теперь он делает вид, что спустился сюда только ради того, чтобы взять туристическую брошюру со стола; а теперь он пройдет мимо, как будто я не существую.

Врежь ему. Давай же. Есть что-то в этом мужике, Леппингтоне, что действует мне на нервы, руки просто чешутся; шрамы так и зудят, будто по ним марширует полк муравьев. Ударь его, выруби засранца.

— Джек... Джек. В баре кончается минеральная вода. — Это старшая сука, Электра. — Похоже, жители Леппингтона ни с того ни с сего обратились к добродетели и пьют шипучку вместо пива.

Буркнув что-то, Джек зашаркал в сторону двери в подвал.

Электра наделила его благодарной улыбкой.

Она меня боится, думал он, но ее ко мне тянет. Только посмотрите, она глаз от меня не может отвести.

Он стрельнул глазами в того мужика, Леппингтона. А этот, черт побери, даже видеть меня не может. Нечего и сомневаться. Он спит и видит, как меня уволакивают в наручниках копы. Ему бы это понравилось.

Дэвид Леппингтон заметил злобный взгляд, который бросил на него Джек Блэк, прежде чем открыть дверь в подвал.

От Джека Блэка вскоре будут неприятности, сказал сам себе Дэвид, и Бернис так думает; и с чего только Электра с такой готовностью его наняла.

Да ладно тебе, Дэвид, подумал он, кажется, без особого риска можно угадать истинную причину. Электра живет одна. Многие женщины сочтут мускулистого татуированного мезоморфа[14] вроде Джека Блэка сексуально возбуждающим.

Пусть так, но так странно было обнаружить, выйдя из лифта, этого Джека Блэка, который стоял посреди вестибюля с поднятыми руками и безобразным, в татуировках лицом, устремленным в потолок, будто он общается с каким-то божеством или вроде того.

Дав указания Блэку, Электра, как всегда элегантная, в черной блузе и кожаных брюках, величаво прошла в вестибюль.

— Добрый вечер, Дэвид, мы можем заманить тебя сегодня в ресторан?

— Спасибо, не сегодня. Я думал рискнуть и посетить местный кинотеатр.

— Не буду вмешиваться в твои планы, но на последнюю буффонаду Арни были паршивые рецензии.

— Нет, я собирался попытаться сходить в... как это называется? — Он порылся в памяти. — Киноклуб?

— А, Общество любителей кино. Там показывают классику в маленьком кинозале при библиотеке.

— Оно самое.

— Неплохо. — Она улыбнулась. — Между рядами достаточно места, можно вытянуть ноги. А что в программе?

— "Поединок".

Она нахмурила лоб:

— Не знаю такого. Это вестерн?

— Нет, ранний фильм Спилберга с Деннисом Уивером. В общем, о человеке, за которым через всю страну гонится огромный грузовик.

— Ах да, сейчас же месяц Спилберга.

— Они показывают его в паре с «Цветом пурпура».

— А вот этот я знаю. Проходной фильм, к тому же бессовестно литературный. Мне он нравится. Как бы то ни было, приятного вечера.

— Спасибо.

Электра улыбнулась, глядя, как Дэвид покидает гостиницу через вращающуюся дверь. И почему хотя бы часть моих постояльцев не может быть такими, как он, подумала она. По будним дням в гостинице останавливались коммивояжеры и торговые агенты, которые глядели мрачно, нередко тосковали по дому и тихонько напивались в баре. В уик-энды преобладали парочки, бежавшие ради тайного свидания. Вроде той, что занимает сейчас номер 101. Вот где в понедельник матрас придется хорошенько проветрить.

— Отнесите бутылки прямо в бар, — сказала она Джеку Блэку, который поднял тяжелый ящик так, как будто тот был из утиного пуха. — Вы закрыли за собой дверь в подвал?

— Да.

На нее смотрели глаза непостижимой глубины.

М-м-м... быть может, он мысленно раздевает меня, с озорной дрожью подумала она. Интересно, каков он под одеялом? Не удивлюсь, если истинный зверь.

— Джек?

— Что?

— После того как отнесете бутылки в бар, вы не перенесете мешки с картошкой с кухни на склад?

— О'кей.

— Шеф покажет вам какие. Джек?

Он поднял голову, его взгляд обжег ей лицо.

Давай, Электра, пригласи его к себе наверх на поздний ужин. Эта мысль последние двадцать четыре часа копошилась на задворках ее сознания. Над этим человеком висел большой знак вопроса. Ей хотелось узнать о нем побольше. Он ее просто завораживал.

— Чего надо? — вопросил он.

Как всегда без экивоков, усмехнулась про себя Электра, беря себя в руки перед прыжком в пропасть: пригласить его на что... перекусить? А потом прыгнуть в постель? Бог мой, Электра, то-то американские горки тебя ждут.

— И помогите Мэри собрать стаканы в баре. Джек сегодня так и не появился.

Слегка кивнув, что понял, он удалился в сторону бара.

Трусиха, обругала она саму себя, самое время было. Надо было пригласить это огромное чудовище к себе в комнаты; подумай, сколько удовольствия ты могла бы получить.

Да уж... он, похоже, из тех, кто прибьет девчонку и не подумает. Электра, у тебя что, появилась тяга к смерти?

Телефон на стойке зазвонил. Снимая левую серьгу, Электра подняла трубку.

— Алло.

В динамике заскрипело тяжелое дыхание. Телефонные шутники. Спасибо тебе, господи, и за это.

Красная лампочка на стойке указывала, что звонок внутренний.

— Алло, — вежливо повторила Электра. — Портье. Чем могу помочь?

Тяжелое дыхание. Смешок. Затем скрежет в трубке.

— О... а... — задохнулся женский голос, как будто обладательница его давилась смешком. — Шампанского... бутылку шампанского, пожалуйста. Номер 101.

Электра подняла глаза к потолку, отчасти с выражением стоицизма, рожденного в общении с подвыпившими или одуревшими от секса постояльцами, отчасти представляя себе, что способна видеть сквозь потолок, будто сквозь стекло. Она вообразила себе постояльцев из номера 101: обнаженные тела сплетены на кровати, телефонная трубка лежит на подушке. Всегда полезно для возбуждения, философски подумала она, позвонить в обслуживание во время полового акта.

— Разумеется, — вежливо ответила она. — Номер 101. Какое шампанское вы предпочитаете?

— О?

— У нас есть «Боллинже» по цене двадцать пять фунтов бутылка, «Моэт е шандон» по...

— О... Любое. Любое подойдет. И два бокала, пожалуйста.

— Я принесу немедленно. Спасибо.

Сорок пять секунд спустя Электра поднималась по лестнице на второй этаж. В руках у нее был поднос с бокалами, ведерком для льда и бутылкой шампанского, обернутой белой салфеткой.

В субботу вечером все это было вполне обычным делом. Ничего из ряда вон выходящего.

И все же она не могла удержаться и не подумать об истории царя Дамокла, восседавшего на троне с подвешенным над ним на волоске мечом. Что-то смертельное, казалось, зависло над гостиницей. Волос рвался...

Она постучала в номер 101. Дверь немедленно открыла возбужденная женщина, завернутая в купальную простыню.

— Спасибо большое, — сказала женщина. — Давайте я у вас это заберу.

— Надеюсь, шампанское придется вам по вкусу. — Электра улыбнулась, передавая тяжелый поднос. — Если вам еще что-нибудь понадобится, просто позвоните.

— Да. Спасибо. — Женщине явно не терпелось закрыть дверь.

— Мне занести шампанское на счет вашего номера?

— Да. Спасибо. Доброй ночи.

— Доброй ночи.

Фиона закрыла дверь ногой.

— Шампанское, — возвестила она Мэтту, лежащему ничком на кровати в чем мать родила. — Холодное как лед.

Мэтт улыбнулся, потом хмыкнул:

— И что, скажи на милость, ты собираешься с ним делать?

— Выпить. И ты, дорогой мой, будешь мне чашкой.

Поставив поднос на стол, она подняла из ведерка бутылку и налила немного ему на поясницу, где немедленно вспенилась лужица вина.

— Ой-ой. — Мускулы у него на ногах содрогнулись.

— Холодное?

— Ужасно.

— А теперь дай твоя нехорошая девочка его слижет.

— А нехорошая девочка в настроении облизывать?

— В нем самом. М-м-м... — Она слизала шампанское с его кожи, пузырьки щипали язык. — Что-нибудь еще полизать, сэр?

— Ну, коль ты уж об этом заговорила... — С широкой улыбкой на красивом лице он повернулся на спину.

Фиона испытала прилив волнения. Вот оно. Первый раз наступает для всего на свете. Она налила немного шампанского из бутылки на его пенис, облизала губы и опустила голову.

Снаружи ветер дул сильнее; по оконному стеклу стучал дождь. Гром рычал над холмами, будто древние демоны. Гроза готова была вот-вот разразиться.

Глава 19

1

Налетев из тьмы, буря сорвалась с горного склона, сгибая деревья, ломая ветки, грохоча цепями автостоянок, сбивая с ног бредущих по улицам пьянчуг и взнося высоко над городом старые газеты. Одна из первых полос ударилась о матовое стекло в окне второго этажа «Городского герба» и на мгновение прилипла к стеклу.

— Что это? — спросила Фиона, бросив испуганный взгляд на окно ванной. Белый предмет, бившийся в него, напоминал гигантскую птицу на фоне ночного неба.

— Просто кусок бумаги... Так ты намерена забраться в ванну или нет?

Она улыбнулась:

— Ванна слишком маленькая.

— Можешь сесть мне на ноги.

Усмехнувшись, он запустил руку в серо-стальнью волосы.

— Давай, здесь хватит места для двоих.

Ванная была полна пара, затуманившего зеркало и кафель на стенах. Мэтт сидел в ванне, покручивая в сильных пальцах бокал шампанского.

Фиона, чья голова кружилась после шампанского и шести часов чистейшего, ничем не разбавленного секса, наклонилась над ванной, чтобы поцеловать его в лоб.

— Не хочу, чтобы кончался этот уик-энд.

— Я тоже.

— Ты еще будешь обращать на меня внимание в понедельник?

— Буду.

— Я не буду просто одной из девушек в офисе?

— Не будешь.

— Обещай мне, Мэтт.

— Обещаю.

— А как ты это покажешь?

— Знаешь что, надень мини-юбку и никаких трусов.

Не успел он договорить, а она уже хихикала.

— Войдя в офис, я уроню ручку. А когда я нагнусь за ней, ты закинешь ногу на ногу и сверкнешь этой сладкой маленькой штучкой.

Протянув руку, он коснулся ее между ног. Его скользкие от мыла и горячей воды пальцы прошлись по губам меж ее ног и скользнули вовнутрь. Теперь уже она целовала его страстно. Ей хотелось вытащить его из ванны прямо на пол, где она могла бы сесть на него сверху и почувствовать, как его прекрасный — о, произнеси это! — прекрасный член входит в нее с твердостью гранитной колонны.

Крепко поцеловав его, она скользнула рукой по его груди.

— Трахни меня, — задыхаясь, прошептала она. — Сейчас. Трахни меня на полу. Боже, я так тебя хочу. Я хочу...

— Проклятие.

В дверь стучали. Тихий такой, почти заговорщицкий стук. Он нахмурился, и во взгляде у него появилась жесткость, какой она никогда не замечала раньше.

— Кто, черт побери, это может быть?

— Не обращай внимания, Мэтт.

Он вздохнул.

— Возможно, что-то с машиной.

— Ничего с ней не случится. Не волнуйся, мы заперли дверь на задвижку, и они не смогут попасть в комнату.

Стук раздался снова.

— О проклятие, — проворчал он. — Лучше мне посмотреть, чего им надо.

— Мэтт... не обращай внимания. Они уйдут.

— Возможно, что-то с машиной, — безо всякого выражения повторил он. — Мне сразу не понравилась эта стоянка. Слишком далеко от гостиницы.

— Мэтт...

Он не удосужился ответить.

— Мне только еще одного страхового иска не хватает. Кларисса мне всю душу вымотает.

Капая водой на пол, он выбрался из ванны. Потом, бормоча себе под нос что-то о взломанной машине, украденном CD-плейере и порезанной кожаной обивке, он завернулся в большую белую купальную простыню. Теперь выражение его лица напоминало то, какое бывало обычно в офисе, когда Мэтт был поглощен прибылями и убытками и выбиванием контрактов или кисло качал головой над неряшливыми бухгалтерскими расчетами Джексона.

Внезапно ей подумалось, что она не хочет, чтобы он уходил. В минуту она успела почувствовать, что теряет его.

— С машиной все будет в порядке, — сказала она, чувствуя, как в ее голос закрадываются молящие нотки. — Оставайся в ванне. Я намылю тебе шею.

Мэтт бросил ей улыбку — ее внезапность заставила Фиону задуматься, не была ли она искусственной.

— Не волнуйся, любимая. Я выясню, что им нужно. И если это та женщина со счетом за шампанское, она у меня получит по заслугам. От этой коровы у кого угодно мурашки по коже пойдут.

Он обернул живот и бедра полотенцем. Фиона смотрела, как он выходит из ванной в комнату с развороченной кроватью и разбросанной по столу и стульям одеждой.

Ей нравилось смотреть на его широкую мокрую спину, блестящую от воды в свете лампы на столике. Вот если бы найти способ удержать его таким же любящим и теплым; ей совсем не понравилась внезапная вспышка — отблеск управленческой жестокости в глазах.

Мэтт отодвинул задвижку на двери. Внезапно она сообразила, что стоит голая в дверях ванной. Быстро сделав шаг назад в ванную, она закрыла дверь.

Закрыться на задвижку было делом привычки.

Ну и ладно, подумала она, через пару минут он вернется. Вероятнее всего, просто хозяйка гостиницы пришла спросить, что они желают на завтрак или другую какую ерунду. Она надеялась, что Мэтт на нее не рассердится. Ей не хотелось слышать, как голос его становится таким холодным и резким. Ей хотелось, чтобы он был мягким, теплым, любящим. Подобрав бокал с шампанским, она осталась стоять посреди ванной, потягивая холодную жидкость и желая, чтобы Мэтт вернулся и обнял ее.

За дверью в комнату она услышала звяканье и щелчки: это Мэтт поворачивал ключ в замке, а потом опускал дверную ручку.

Фиона вообразила себе капли воды, сбегающие у него по спине.

Она перевела взгляд на матовое стекло в окне над дверью в ванную. Через стекло лился мягкий желтый свет настольной лампы.

Встрепенулись тени; без сомнения, это Мэтт открывает дверь.

— Да? — услышала она его голос.

Потом...

Внезапная тишина.

Короткая, но поразительная в своей... своей полноте.

Теперь она взглянула на матовое стекло с чувством внезапного необъяснимого ужаса.

Одновременно из щели между дверью ванной и ковром потянуло холодным сквозняком.

Раздраженный — или удивленный? — голос Мэтта:

— Что вам, черт побери, нужно? Это что, какая-то шутка? Какого...

Несмотря на парной жар в ванной, кровь застыла у Фионы в жилах. Она поежилась. Что-то не так. Что-то ужасно не так.

Поставив бокал на край ванны, она бросилась к двери.

Послышался звук глухого удара. Мэтт начал было что-то говорить, а потом издал странный сдавленный крик, прозвучавший как нечто среднее между недоверчивым смехом и возгласом ужаса.

Бабах!

Что-то ударилось в дверь ванной — по звуку бетонный блок. Или... или...

...тело.

Тут она поняла, что на Мэтта напали.

— Хватит! Остановитесь! — заорала она. — Оставьте его! Я вызову полицию. Полиция едет! — Глупо было это орать, но посреди внезапно охватившей ее паники это было единственное, что пришло в голову.

Вновь грохот падений. Как будто Мэтта, как тряпичную куклу, швыряли по комнате.

Тело с грохотом ударилось в дверь ванной, заставив затрястись задвижку.

— Пожалуйста... — Голос Мэтта казался высоким и испуганным. — Пожалуйста, Фиона. Впусти меня. Пожалуйста, во имя господа, впусти меня... Впусти меня!

Резкие удары — это он колотится в дверь. Она подбежала к двери, потянулась отодвинуть задвижку.

Потом остановилась. Она голая. Безоружная. Что она может сделать?

Если это грабители, они заберут его бумажник и уйдут. Голос рассудка звучал ясно, как колокол. Если ты выйдешь отсюда голая, ему это не поможет. Как же, возможно, им хватит одного взгляда, чтобы решить...

— О Боже, Фиона... Фиона!

Мэтт, всхлипывая, повторял ее имя за толстыми досками двери.

— Фиона... Фиона. Не дай им... — Потом послышались скомканные слова. Дверь раз за разом сотрясалась, когда Мэтт бил по ней... или (ее затошнило от одной этой мысли) кто-то бил в дверь его головой.

Она упала на колени. Ей надо было видеть. Незнание, что там происходит, было невыразимо; ей казалось, она вот-вот разорвется.

Что они с ним делают?

Как может кто-то за каких-то пару минут заставить плакать сильного мужчину, вроде Мэтта, как ребенка?

Замочной скважины в двери ванной не было.

Не поднимаясь с колен, она поглядела вверх. Матовое стекло над дверью было недостаточно прозрачным, чтобы хоть что-нибудь увидеть, даже если бы ей удалось до него дотянуться. Все, что было видно, — это мечущиеся по комнате тени.

Как будто вся комната пришла в движение.

— Фиона... о, о...

— Оставьте его, вы, ублюдки, — заорала она. — Оставьте его в покое!

Холодный сквозняк прошелся по вдавленным в ковер коленям.

Она перевела взгляд вниз. Щель между ковром и дверью была довольно широкой.

Быстро пригнувшись, будто мусульманин на молитве, она прижалась щекой к ковру и заглянула под дверь.

Босые ноги. Это было первое, что она увидела. Босые ноги, пальцами к двери.

Они прижимали Мэтта лицом к двери.

— Оставьте его, сволочи. Я вызвала полицию. — Опять это невероятное заявление, но что еще она могла сказать. — Я их вызвала. Они сейчас приедут! Они вас поймают, сволочи!

Она снова заглянула в щель под дверь, хотя от ледяного сквозняка у нее слезились глаза.

Теперь она увидела другие ноги. Женские. Ноги были в грязи, но ей было видно, что на женщине пара дорогих сандалий и что ногти у нее на ногах накрашены красным лаком.

Тут появилась еще одна пара ног.

Эти были босые.

Еще одна пара босых ног?

В этом не было никакого смысла.

— Я вызвала полицию, — крикнула Фиона, ударив ладонью в дверь. — Убирайтесь отсюда, сволочи! — Никакого ответа. — Мэтт, с тобой все будет в порядке. О Боже, с тобой все будет в порядке, я обещаю.

Мэтт не ответил.

Она сильнее вжалась лицом в ковер, пытаясь разглядеть грабителей. Полиции понадобится описание, подумала она. Полиции? Теперь еще жена Мэтта узнает об их романе.

Мысли о скандале с истеричной женой еще не успели промелькнуть в голове Фионы, а на дверь ванной обрушился целый каскад ударов.

Потом о ковер глухо ударилось лицо. Оно было всего в нескольких сантиметрах от ее собственного. Она могла бы даже подсунуть пальцы под дверь и коснуться его. В щель между ковром и дверью ей видны были серо-стальные волосы, лоб, еще влажный от пара в ванной, глаза...

...незряче смотрели прямо перед собой.

Все еще на четвереньках, Фиона попятилась от двери. Она пятилась до тех пор, пока ее голый зад не уперся в унитаз. Дальше отступать было некуда.

В ней нарастало вулканическое напряжение: начинаясь в желудке, оно поднималось по груди, к горлу и изо всей силы рвалось изо рта.

...стук стук...

Широко открыв глаза, она поглядела вверх на стеклянную панель над дверью...

...стук стук...

где за матовым стеклом возникли две расплывчатые головы.

...стук стук...

выстукивал по стеклу палец.

Они хотели, чтобы она открыла дверь ванной. Они хотели и ее.

...стук стук...

И тут вулкан в ней извергся — Фиона открыла рот и закричала.

2

Высоко над нагим мертвецом и кричащей женщиной в ванной номера 101 Бернис накладывала кроваво-красную помаду.

Она подумала о том, чтобы проскользнуть в винный бар и там вскружить кому-нибудь голову. Но из темноты по стеклам автоматными очередями бил дождь. Грохотал гром. Ветер завывал среди башен гостиницы.

Мерзкая ночь. Мерзкая, отвратительная ночь. Промокнув губы бумажной салфеткой, она полюбовалась результатом в зеркале.

Нет, она останется в номере. Живой и невредимой.

3

Внизу в баре гостиницы Электра медленно тянула еще одну водку с тоником. Которая это по счету, третья... или шестая?

Да кто кому считает?

Нужно жить, пока живется, ведь так? Взяв льда из ведерка «ЛЬДЫ ВАС ВИДЯТ», она стала наблюдать за Джеком Блэком, собирающим со столов стаканы. Другие посетители следили за татуированным монстром со смесью страха и восхищения.

Недурная задница, подумала она, оглядывая его узкие джинсы.

Она улыбнулась про себя, прихлебывая из стакана.

Несмотря на кошмарную погоду, бар гудел. Быть может, по вечерам субботы дела начинают идти на лад. Две юные девицы в кожаных мини-юбках приканчивали на караоке старую композицию «Роллинг стоунз»:

«СЭТИСФЭКШН... ЙЕ!»

Орали они достаточно громко, чтобы поднять и мертвого.

Электра вернулась к своему любимому времяпрепровождению (в последнее время) наблюдать за тем, как Джек Блэк перемещается по бару, собирая пустые стаканы, испачканные пеной и помадой. Он двигался быстро и агрессивно — как крокодил.

Городские драчуны, приходившие обычно в бар, чтобы напиться и затеять драку, сегодня вели себя как паиньки. Они сидели в углу бара точно стайка слабонервных школьников, будто боялись привлечь к себе внимание самого великого и ужасного мистера Блэка.

Я рада, что он здесь, подумала она и сама удивилась этой мысли. Как будто он всегда должен был быть здесь. Чего-то в этой гостинице не хватало, и он заполнил пустоту. Он — неотъемлемая часть в структуре этого места. Его краеугольный камень.

Ого, все поэтичнее и поэтичнее, с самоиронией подумала она, пора еще выпить. Выверенным движением, не проявляя ни малейших признаков опьянения, она подняла стакан к трубке и впрыснула в него еще порцию кристально чистой водки.

Рыжеволосая девушка в дальнем конце стойки бара, прикуривая сигарету, улыбнулась ей особой улыбкой. Улыбка несла в себе столько же закодированных смыслов, что и масонское рукопожатие. Электра наградила рыжую демонстративно бесцветным взглядом. Сегодня ей неинтересно. Сегодня она не видит ничего, кроме мистера Блэка.

4

Когда по экрану побежали заключительные титры «Цвета пурпура», Дэвид присоединился примерно к дюжине киноманов, направлявшихся к выходу. В таком развлечении нет ничего особенного, но Дэвид наслаждался тем, как проводит вечер. Он чувствовал себя отдохнувшим и готовым отправиться на боковую.

Да, город Леппингтон, надо отдать ему должное, был достаточно приятным — как бывает притягательна поблекшая жухло-желтая старая фотография. Но того, что он успел увидеть, еще недостаточно, чтобы удержать его здесь. Ни на остаток отпуска. Ни профессионально. Приглашение от доктора Фермана все еще лежало у него в кармане.

Если чего ему и хотелось, то это провести побольше времени с дядей Джорджем. Он догадывался, что первые шесть лет его жизни старик был ему вторым отцом. Просто взять и уехать отсюда было бы жестоко. Дэвид решил, что пообещает «не терять связи», не будет больше ограничиваться только открытками на Рождество и случайными телефонными звонками. Он может даже пригласить старика на пару дней в Ливерпуль.

У главного выхода Дэвид задержался в теплом фойе. Снаружи во тьме дождь хлестал по мостовой. Грохотал гром, ночное небо разорвал зазубренный штык молнии. Гроза разбушевалась не на шутку.

Глава 20

1

Вот каков Леппингтон в полночь. Дождь стегает черные шиферные крыши. Вспыхивает молния, на долю секунды превращая черные как уголь крыши в серебро — ослепительное серебро. Субботние гуляки разбрелись по домам для полночного сидения перед телевизором, блюд на вынос из китайского ресторана, пьяной любви или просто сна. В лавке, торгующей чипсами, с чудесным названием «Тропа тигра», Хлоя и Саманта Моббери бьют по лицу Джиллиан Вуртц. Джиллиан сказала в шутку, что Диана Моббери, наверное, сбежала с любовником-цыганом. Теперь Джиллиан лежит навзничь на кафельном полу, усыпанная кусками горячей трески и чипсами и политая уксусом; из порезов на лбу, оставленных кольцами сестер Моббери, струится кровь. В день свадьбы она скроет шрамы под макияжем, но побои в лавке чипсов она будет помнить и пятьдесят лет спустя — в день своей смерти. Шрамы души невозможно скрыть раз и навсегда.

Снова огромными взрывами мерцающего серебра расцветает молния. Гром обваливается с холмов, бряцая оконными рамами и будя младенцев и собак, вздымая вой, в котором сливалось человечье и собачье естество.

Река Леппинг, обожравшаяся дождем, ползет через город будто толстая артерия, вздувшаяся так, что вот-вот лопнет.

Ветер дует сильнее. Он вздыхает вокруг карнизов «Городского герба». А когда налетает более резкий порыв, вздох перерастает в стон, прежде чем угаснуть до всхлипа разбитого сердца.

Воробей, пойманный штормовым ветром, отчаянно пытается достичь безопасного убежища под выступом церковной кровли. Взмахивая крыльями, он стремится спастись от немилосердного дождя и ветра. Вспыхивает молния, и воробей теряет ориентацию в пространстве: птица летит вниз, не вверх.

Крылья воробья задевают могильные камни на кладбище. Сорванные с урн цветы летят вместе с ним безумной стаей красных и желтых лепестков. Как удар молота ухает в землю гром. И от него через могильные камни бегут вибрации, под дерн вниз, во влажную землю, к гробам на глубине двух метров. Кости мертвецов дрогнули в мистическом сродстве с этими гигантскими ударами, что сыпались на промокший город.

Порывами налетает ветер. Воробей бьет крыльями в надежде убежать от бури, пока холод и сырость не проникли в его тело и не заморозили ему сердце.

В мельтешении перьев и кружащихся лепестков он поднимается все выше в небо, к серебристым разрывам молнии — среди тучи.

Быть может, его мозг неверно обработал информацию, поступающую от глаз и ушей. Быть может, воробей решил, что он заперт в какой-то пещере, а вспышки молнии — это дневной свет в отверстии входа.

Ослепшая от дождя птица бьет крыльями ночной воздух.

Перед воробьем встает «Городской герб», в темноте похожий на чудовищный струп. Мигает серебром молния. И это серебряное мигание отражается от сырой кирпичной стены.

Воробей спешит, летит быстрее.

Внезапно перед ним вырастает в сиянии квадрат чистейшего серебра.

Свобода.

Воробей метнулся к ней.

Мгновение спустя тело птицы со сломанной шеей падает вниз на мостовую.

2

Не переставая сворачивать носки, Дэвид Леппингтон поднял глаза.

Такой звук, будто кто-то бросил ему в окно мяч. Он определенно слышал приглушенный удар.

Дэвид отодвинул в сторону занавеску. По стеклу скатывались капли воды. Когда вспыхивала молния, некоторые из них становились розовыми.

Кровь, подсказала вечно бдящая профессиональная часть его мозга. Как может быть окно посреди ночи залито кровью? Особенно если оно находится на пятом этаже?

Вспыхнула молния. Гром. ГРОХнуло крышу.

Птица, догадался Дэвид. Наверное, потерялась в темноте и налетела на стекло.

Он уронил носки в открытый ящик.

Зевнув, поглядел на часы. Десять минут первого.

Ему хотелось спать, но он сомневался, что удастся заснуть, когда боги играют в свой небесный футбол. Грохот даже вызывал благоговение. Каждый ГРОХ! грома звучал как удар молота о гостиницу.

Под босыми ногами вибрировали доски пола.

Он сел на кровать, снова зевнул, размышляя, не включить ли телевизор.

Лучше не стоит, подумал он, гроза и телевидение плохо сочетаются друг с другом. Он вспомнил: когда ему было двенадцать, он с родителями смотрел «Стар Трек», в антенну ударила молния.

Экран мигнул, а потом раскололся пополам с ужасающим «бац!». Вслед за этим комната заполнилась едким дымом. Собака спряталась под буфет, и еще два часа спустя они пытались выманить ее печеньем и игрушками из скрученной сыромятной кожи.

Поэтому он выдернул из телевизора штекер антенны и отправился чистить зубы.

За этим занятием он случайно поглядел на низ двери. Вдоль щели между ковром и придерживающим его латунным зажимом двигалась тень.

Насколько ему было известно, единственный постоялец на этом этаже, кроме него, — Бернис Мочарди. Она, наверное, возвращается в свой номер после вечера в городе. Если он поспешит, то еще успеет высунуть голову в дверь, чтобы пожелать ей доброй ночи и напомнить о завтрашнем дне. На задворках сознания рассеянно колыхалась надежда, что ему удастся завязать разговор. А потом, может быть, пригласить ее на чашку кофе, а потом...

О нет, хватит Дэвид, с усмешкой осадил он самого себя. Тебе никогда особо не удавалась роль хищника или сексуального маньяка. К тому же романы на одну ночь — не такое уж удовольствие, как их обычно выставляют.

Но, учитывая грозу, которая весело ворочает крышу гостиницы, ему ни за что не заснуть, так что болтовня и уютная кружка какао или чего-нибудь помогут скоротать время, пока гроза не утихнет.

Он быстро добрался до двери номера и, повернув ключ, распахнул дверь.

Бернис... ох?

Глаза, встретившие его в коридоре, источали угрозу.

Громыхнул гром. Свет погас.

3

Дэвид застыл в дверях, держась рукой за косяк. Внезапная тьма была непроглядной. Гром глушил любые звуки.

Мгновение спустя свет зажегся вновь.

Посреди коридора стоял Джек Блэк.

Готов поспорить на что угодно, ты поднялся сюда не заправлять постели, кисло подумал Дэвид. Громила скорее всего собирается проскользнуть в чей-нибудь номер, чтобы стянуть бумажник.

В мигании молний лицо Джека Блэка было безобразнее обычного. Отчетливо проступали шрамы и тату. Серые глаза горели каким-то ледяным огнем, который казался еще более угрожающим, чем раньше.

Дэвид знал, что ему придется что-то сказать громиле, но он не знал, что именно, хотя требовалась осторожность, чтобы его слова не прозвучали провокационно или не несли угрозы. Последнее, чего бы ему хотелось, — ввязаться в драку с этим чудовищем.

Джек Блэк стоял посреди коридора, уставившись на него безо всякого выражения.

Он ждет, чтобы я заговорил первым, подумал Дэвид. О'кей, скажи что-нибудь дипломатичное, что-нибудь совершенно безобидное, а потом избавься от него.

Прежде чем он успел что-либо сказать, дальше по коридору задребезжала еще одна дверь, на ковер упал квадрат света.

— Дэвид?

Бернис вышла в коридор, улыбнулась Дэвиду, но улыбка ее тут же поблекла, стоило ей увидеть массивный силуэт Джека Блэка.

Дэвид мельком глянул на девушку, потом с удивлением вернулся к ней взглядом. Вокруг глаз у нее были наложены темные тени, губы были ярко-красными — кроваво-красными, — и вся ее одежда была определенно в викторианском стиле: длинная черная юбка, блузка, тоже черная, но посверкивающая глубоким электрическим пурпуром; еще на ней была пара потрясающих черных кружевных перчаток, поднимавшихся выше локтя. В целом впечатление было совершенно готское.

Намеренно не обращая внимания на Джека Блэка, Бернис обратилась к Дэвиду:

— У меня свет погас. А у тебя?

— Это, очевидно, из-за грозы, — ответил Дэвид. — Наверное, нам нужно попросить у Электры свечи, на всякий случай. — Он повернулся к Блэку: — Вы не знаете, в гостинице есть свечи?

Глаза Джека Блэка горели и тем не менее оставались странно холодными.

— Нам стоит поискать свечи, — ровным голосом повторил Дэвид. — Похоже, все идет к тому, что отключат электричество.

— Не трудись, Дэвид. Ты все равно ничего не добьешься от этого идиота.

Да уж, отлично сказано, Бернис, подумал Дэвид в смятении от этого открытого оскорбления. Теперь нас ждут большие неприятности.

Верзила перевел взгляд на Бернис, уставился ей в лицо. По спине Дэвида пробежала дрожь.

Ведь этот громила не ударит женщину? Или...

Дэввд не был в этом особенно уверен.

Громила медленно поднял палец и провел им по багрово-красному шраму, который шел от глаза до уха, будто дужка очков. Шрам, видимо, зудел. Джек Блэк, вероятнее всего, размышлял над чем-то неудобоваримом.

Дэвид медленно шагнул в сторону, чтобы стать между ним и Бернис.

Если он нападет, подумал Дэвид, я просто вцеплюсь в него, а потом крикну Бернис, чтобы она вызвала полицию.

А ты тем временем превратишься в окровавленную грушу для бокса.

Господи, ну и отпуск получается.

Джек Блэк поднял взгляд, сощурился: он явно принял какое-то решение.

Дэвид отступил на шаг назад.

Начинается, мрачно подумал он.

— Возвращайтесь в свои комнаты. — Джек Блэк говорил тихо, но в его голосе чувствовалась сила. — И заприте двери.

— Почему бы тебе не убраться отсюда? — Глаза Бернис гневно блеснули.

— Нет... уходите в комнаты. Заприте двери.

— Ладно, — дипломатично отозвался Дэвид. — Мы так и сделаем. Но и вам пора вернуться к себе... — Пока все хорошо, никакого внезапного каскада ударов. — Вы ведь живете в переоборудованных конюшнях?

Джек Блэк не ответил. Его взгляд внезапно стал рассеянным, как будто он прислушивался к голосу, говорившему с ним издалека. После бесконечной паузы он очень медленно кивнул, будто соглашаясь с голосом... или будто он начал понимать что-то, что его тревожило.

— Все дело в молнии.

— Разумеется, все дело в молнии, — раздраженно отозвалась Бернис. — Это любому понятно.

— Нет. — Джек Блэк покачал головой, будто был занят какой-то великой проблемой. — Эта молния — иная. Это не та молния, какую можно увидеть, — сказал он, и, как по команде, молния мигнула вновь, заполнив коридор серебристым блеском. — Эта молния — черная. Черная молния. Она вызывает к жизни этих существ. Они вырвутся. — Он сделал глубокий вдох; взгляд его стал острее, глаза сфокусировались. — Уходите к себе в комнаты. Заприте двери, — шепотом повторил он. — Вот что вам нужно сделать.

— Ну да, — фыркнула Бернис. — Очень мило. А что потом? Ты вскроешь замки и стащишь все телевизоры на этом этаже?

— Нет. — И вновь на его лице появилось туманное отсутствующее выражение. — Вы оба в опасности. Возвращайтесь к себе.

— Мы вернемся по номерам, как только вы спуститесь вниз, — спокойно ответил Дэвид. — У вас ведь нет никаких причин здесь находиться. Разве не так?

— Вы здесь, — двусмысленно ответил Блэк, потом потер пальцами массивный татуированный кулак. — Так что мне придется остаться наверху.

Дэвид поглядел на Бернис. А та ткнула в громилу затянутым в черное кружево пальцем:

— Знаешь, что он собирается сделать? Он собирается нас ограбить. Почему Электра пошла на такое безумие и наняла его? Она не в своем уме, да? Просто, черт побери, не в своем уме.

— Мы не можем простоять здесь всю ночь, — вполголоса сказал ей Дэвид.

— Я простою, если потребуется.

— Я позвоню портье.

— Много это тебе даст.

— Почему?

— Там никого нет.

— Я позвоню Электре в квартиру.

Дэвид перевел взгляд на Джека Блэка. Тот действительно, казалось, был не в себе. Едва ли профессиональное наблюдение медицинского эксперта, но как определение это подходило в точности. Он как будто не в себе, а где-то далеко-далеко. Поглощен голосом, который Дэвид не может слышать.

Снова раскаты грома.

Внезапно лицо Джека Блэка прояснилось: он глянул Дэвиду в глаза, потом посмотрел на Бернис.

— Моя мать сотворила это со мной, когда мне было шесть часов от роду. — Повернув голову в сторону, он коснулся красного шрама. — Она опрокинула больничный инкубатор, когда увидела меня. Вообразите себе. Маленький ребенок в таком пластмассовом баке, какие ставят в родильных палатах, вроде рыбки в банке. А она ударяет по инкубатору ногой. Вываливает меня. Шлеп — я падаю на пол. Голова раскалывается отсюда досюда. — Он указал на обе стороны головы. Теперь он говорил тихо и быстро. — Когда мне было шесть дней, она вылила на меня чайник кипятка. А через неделю попыталась обменять меня на пачку сигарет. — Он стрельнул в Дэвида взглядом. — Почему матери так поступают? Не провел в школе и полного дня, с тех пор как мне стукнуло восемь. Однако я умею рисовать. Действительно хорошо умею рисовать... правда, очень хорошо. И... — он снова выстрелил в Дэвида взглядом, — ...и я знаю, что вы думаете. С другой стороны, опять же черная молния. Она надо всем городом. Я видел ее в тот день, как приехал. И погода тут ни при чем. Черная молния бьет из земли. И никто больше ее не видит. Только я, — выдохнул он. — Только я.

Наркотики. Вот что, вот какое слово с кристальной ясностью вспыхнуло у Дэвида в мозгу. Огромнейшая доза. Парень, без сомнения, чем-то наширялся.

Дэвид глянул в сторону лифта. Может, ему завести Бернис в лифт? В противном случае по пути к лестнице им придется пройти мимо Джека Блэка.

Он небрежно попятился от Блэка. Тот внезапно замолк, и на его лице вновь появилось то же отстраненное выражение, как будто он пытался вспомнить что-то важное.

— Бернис, — негромко сказал Дэвид. — Нажми, пожалуйста, кнопку вызова лифта.

— Я не оставлю свой номер незапертым.

— Ладно, просто захлопни дверь. Замок автоматический, он сам закроется. Потом, я думаю, мы спустимся вниз и поговорим с Электрой.

— У меня нет ключа.

— Электра тебе потом откроет. Просто захлопни дверь.

— А как же твой номер?

— Все будет в порядке.

— Но...

— Не волнуйся. Все будет в порядке.

Бернис стала позади Дэвида, поближе к дверям лифта. Дэвиду не хотелось поворачиваться спиной к верзиле. Теперь тот провел пальцами по губам, все еще обмозговывая что-то, губы у него шевелились, будто он говорил сам с собой.

— Черная молния. Существа движутся под землей. Ничего хорошего, ничего хорошего...

Он услышал за спиной щелчок, потом гудение, это неохотно проснулся механизм лифта.

Джек Блэк так и стоял посреди коридора — громадная фигура в обрамлении стен и потолка. Молния хлестала серебром по стенам, рокотал гром.

В этот момент двери лифта раскрылись, Дэвид подумал, что внезапные крики, которые он слышит, каким-то образом порождены бурей.

Потом он увидел, как из дверей лифта вырывается бледная фигура. Мгновение он только и мог, что смотреть на голую женщину, которая бросилась к ногам Бернис, обвила их руками и вцепилась в них в приступе жестокого отчаяния. И все это время она не переставала кричать, рот ее был широко раскрыт, а глаза — круглые, как монеты.

Руки женщины были измазаны в крови.

Усилием воли заставив себя действовать, Дэвид присел на корточки возле женщины:

— Что случилось? Все в порядке, вы в безопасности. Можете мне сказать, что произошло?

Женщина подняла на него глаза в потеках туши.

— Не позволяйте им сделать мне больно... не позволяйте... не позволяйте... не позволяйте им сделать со мной то, что они сделали с Мэттом...

4

Пять минут спустя Фиона — Дэвиду удалось выманить у несчастной, как ее зовут, — сидела на кровати Бернис. Ее била крупная дрожь, по щекам рекой текли слезы. И то, что она говорила, пытаясь завязать пояс розового купального халата, который дала ей Бернис, не имело никакого смысла.

— Хорошо, — Бернис присела на корочки возле нее, — дайте я. — Она сама завязала пояс, а взгляд, который она перевела на Дэвида, был полон сочувствия. — Можешь определить, она не ранена?

— Насколько я могу судить, нет, — ответил Дэвид, выходя из ванной с влажной фланелькой и полотенцем в руках. — Кровь на руках, похоже, не ее. Она еще что-нибудь говорила?

— Нет, она, похоже, совсем помешалась. На нее не... напали?

Дэвид догадался, что она имела в виду. Изнасиловали.

— Не могу сказать с уверенностью. Только после того, как она расскажет, что с ней случилось.

Во время краткого осмотра он обратил внимание на покраснение вагины, и запах спермы ни с чем не перепутаешь, но все это можно отнести за счет полового акта по взаимному согласию. Ситуация и без того была достаточно хрупкой, чтобы не кричать «изнасилование».

Бернис погладила женщину по волосам.

— Фиона, — негромко окликнула она. — Что произошло? Вас кто-то обидел?

— Я... я... о, Мэтт... невозможно, невозможно, невозможно... — Женщина начала заикаться, ей как будто не хватало воздуха. — Не могу поверить, что с нами случилось такое... это нечестно... нечестно. — Она начала раскачиваться взад-вперед.

Бернис подняла на него глаза:

— Это ведь Блэк сделал?

— Мы не можем быть в этом уверены.

— И он все еще там?

— Да, — отозвался Дэвид. — Во всяком случае, был минуту назад.

— Что он сейчас делает?

— Просто стоит в коридоре, будто часовой на посту или вроде того.

— Он сумасшедший... Господи, жестокий ублюдок. Как он мог сотворить такое с женщиной?

— Послушай, — вполголоса сказал Дэвид, — я вызову «скорую помощь».

— И полицию.

— И полицию тоже, — согласился он, поднимая телефонную трубку.

— Ничего не выйдет.

— Почему?

— Чтобы позвонить в город, нужно сперва позвонить портье.

Бернис встала.

— Подожди. Куда ты собираешься?

— Вниз к стойке портье. Позвоню оттуда.

— Ты не можешь. — Дэвид был в ужасе.

— Не можем же мы сидеть здесь до Судного дня.

— Послушай, Бернис. Кто-то напал на эту женщину. Ты не можешь бродить одна по гостинице.

Но Бернис уже завелась, ее подстегивал гнев, который она испытала при виде этой побитой нагой женщины. Дэвид подумал, что она и впрямь способна выйти из комнаты одна.

— О'кей. — Она вздохнула. — Возражение принято. Что ты предлагаешь?

— Я спущусь вниз. А ты запрешь за мной дверь.

— А как насчет Блэка?

— Послушай, я не знаю наверняка, он ли это сделал. К тому же, будь у него совесть нечиста, он вел бы себя иначе.

— Уж конечно, он вел бы себя иначе, если бы был в себе.

— Возражение принято.

Их взгляды встретились. И между ними промелькнуло, мгновенное понимание. Дэвид признательно улыбнулся. Теперь они были заодно.

— Бернис, — вполголоса начал он, — если подумать, нам всем троим стоит спуститься к стойке портье. Позвонить мы можем оттуда. И Электру поднять тоже.

— Верно. — Она бросила взгляд в сторону Блэка за дверным проемом. — Пора ей взять быка за рога.

— О'кей. Подсоби мне с Фионой. Вот так, возьми ее другую руку. Осторожно с локтем, эта ссадина должна отчаянно болеть.

— Фиона... Фиона, — мягко окликнула женщину Бернис. — Мы спускаемся вниз. Вы можете встать?

Женщина растерянно огляделась по сторонам, как будто не вполне понимала, где находится:

— Где Мэтт?

— Мэтт — это ваш муж? — спросил Дэвид.

Она покачала головой:

— Он был со мной... они вошли... они просто... они делали больно... они и до меня бы добрались. Я убежала, когда они вытащили его из комнаты. Я забежала в лифт. Просто там спряталась... я думала, когда выйду, все уже будет в порядке. У меня были волшебные слова, когда я была маленькая: Померания, Биттлджус[15], Антимакассар[16], — я их говорила, когда дед снимал ремень.

— Все в порядке, — успокаивающе произнесла Бернис. — Вот так, вставайте.

— Померания, Биттлджус, Антимакассар. Я говорила... я говорила эти слова, когда дед стегал меня ремнем. Если я спрячусь в лифте и буду их повторять достаточно долго... достаточно... достаточно убедительно, все будет хорошо. Мэтт вернется. Он будет жив. Померания, Биттлджус, Антимакассар, Померания...

— У нее шок, — сказал Дэвид Бернис. — Пульс слабый, дыхание учащенное.

— Померания, Биттлджус, Антимакассар. Дед снимал ремень, снимал ремень, опускался, падал... без признаков жизни... а мертвый без жизни.

— Давай, милая, — мягко сказал Дэвид. — Мы поможем тебе спуститься вниз. — Потом, обращаясь к Бернис, добавил: — Не удивляйся, если она упадет в обморок, выглядит она несколько не в себе.

— Не в себе? Я, пожалуй, тоже.

Дэвид поглядел на Бернис: девочка неплохо справлялась, помогая лишенной душевного равновесия женщине, но ее начинало трясти.

Он улыбнулся по возможности ободряющей улыбкой:

— Ты прекрасно справляешься, Бернис. Мы почти у двери.

— А что Блэк?

— Не обращай на него внимания.

— А ее приятель? Как там его? Мэтт.

— Как только дойдем до стойки портье и я сделаю пару звонков в город, то я поднимусь и проверю номер.

— Как, по-твоему, что там случилось?

Он пожал плечами, скрывая свое глубокое беспокойство.

— Не знаю... право, не знаю.

5

Вдвоем они довели Фиону до выхода из комнаты. Затем Дэвид каблуком как можно шире распахнул дверь.

Джек Блэк стоял теперь шагах в десяти дальше по коридору. Спиной к ним, руки расслабленно свешены по бокам.

Проклятие, похоже, он действительно стоит здесь на страже. Что, черт побери, произошло? Блэк напал на женщину? Может, даже изнасиловал ее? И где ее дружок, Мэтт? Может быть, он избил женщину после ссоры с дружком?

Несчастная определенно тронулась рассудком, она все еще бормотала:

— Померания, Битглджус, Антимакассар...

— Лифт здесь? — спросил Дэвид.

— Ушел. Он автоматически спускается на первый этаж.

— Не важно. Ты сможешь дотянуться до кнопки вызова?

— Ага. Уже.

Господи, подумал он, ну не странная ли картинка? Бернис, одетая под королеву готов, вплоть до кроваво-красной помады и кружевных перчаток выше локтя, я — без носков и ботинок, и оба мы поддерживаем поцарапанную и побитую женщину, которая бормочет волшебные слова из своего детства.

И в довершение всего посреди коридора стоит Джек Блэк — зловещий силуэт бритой головы на фоне темных стен. Громила пристально смотрит в сторону лестницы, как будто оттуда вот-вот выскочит страшилка и закричит: «БУ!»

Дэввд поглядел на Бернис. Та, прикусив губу, смотрела на подсвеченный счетчик лифта: зеленые цифры в небольших латунных кружках едва-едва выступали над отделанными под дерево дверьми. Если верить цифрам, лифт дошел до третьего этажа.

Дэвид бросил взгляд на Джека Блэка. Тот стоял на прежнем месте — мрачная статуя из костей, кожи и чернил для тату.

Зловеще — до мурашек по коже — громыхнул гром.

Дэвид стал вместе с Бернис смотреть, как перемигиваются цифры по мере того, как антикварный лифт стучит вверх по своей шахте. Теперь он был на четвертом этаже.

Взгляд через плечо на Джека Блэка сказал ему, что громила до сих пор стоит, склонив голову в сторону, точь-в-точь сторожевой ротвейлер, заслышавший незнакомые шаги.

Внезапно Блэк повернулся к Дэвиду.

— Они поднимаются по лестнице, — быстро произнес он. — Уходите в номер и заприте дверь.

— Нет. — Терпение Дэвида наконец иссякло. — Мы отвезем эту леди вниз к стойке портье.

— На лифте?

— Да.

Джек Блэк задумчиво потеребил нижнюю губу толстыми пальцами — большим и указательным.

— О'кей, — сказал, как отрезал. — Как только откроются двери, заходите внутрь.

Да, парень действительно наширялся, с раздражением подумал Дэвид. На чем он? Растворитель? Экстази? Нитраты? Да он сейчас просто на другой планете.

Но Блэк уже шел к нему агрессивным — будто крокодильим — шагом, и... и Дэвид не смог уловить в его лице и походке ни одного из обычных признаков наркотического опьянения. Ни пошатывания. Ни тупой ухмылки. Ни пустого выражения лица.

Двери лифта раскрылись.

В этот момент женщина обвисла, почта лишив Бернис равновесия.

— Вот черт, — потрясенно пробормотала Бернис. — Дэвид, она умерла, она умерла.

— Не волнуйся, она просто в обмороке.

Блэк продолжал то и дело оглядываться на лестничную клетку:

— Скорее. Они уже почти здесь.

— Кто уже почти здесь?

— Постой здесь еще две минуты и узнаешь.

Господи всемогущий, подумал Дэвид. Только этого мне не хватало.

— Бернис, придержи дверь лифта. Я... ох, нет, Джек, все в порядке. Я ее подержу.

Но с тем же успехом он мог бы уговаривать и крокодила. Подхватив женщину одной огромной рукой, Джек Блэк внес ее в лифт. Висела она как тряпичная кукла.

— Оставайся здесь, — сказах Блэк Бернис, которая попыталась выбраться из лифта. На лице ее явно читался страх.

— Отпусти, — испуганно произнесла она. — От...

— Стоять, — буркнул Блэк и из раскрытых дверей лифта бросил Дэвиду: — Леппингтон, внутрь.

Дэвид помедлил.

— Сейчас же заходи в лифт, — приказал Блэк.

Дэвид чувствовал, что события стремительно выходят из-под контроля. Ощущение было тошнотворным. Он привык контролировать ситуацию; Господа помилуй, его на это натаскивали. И все это превратилось в сумасшедшую, нет, просто безумную гонку вниз по вертикали с безумцем Блэком у руля.

И в это мгновение он услышал шум в конце коридора. На дальней стене лестничной клетки танцевали тени. Кто-то взбирался по лестнице на пятый этаж.

— Дэвид, войди в лифт, пожалуйста, — взмолилась из угла лифта Бернис.

— Кто-то поднимается по лестнице, — сказал он.

— Внутрь, — приказал Блэк. — Сейчас же.

— Это может быть Электра, — ответил Дэвид им обеим.

— Это не она, — почти не разжимая толстых губ, буркнул Блэк. — А теперь входи в лифт.

В какое-то мгновение Дэвид был почти готов бегом броситься в конец коридора, чтобы посмотреть, кто же там взбирается по лестнице, но в этот момент включилось какое-то остаточное шестое чувство. Все его тело покалывало: он понял, что инстинктивно пятится назад, не отрывая глаз от теней, которые отбрасывал на стену кто-то, кто с тяжелой тяжеловесной медлительностью поднимался по лестнице.

Где твой рассудок, с дрожью подумал он, почему ты боишься каких-то теней?

Он отступил к лифту, то и дело бросая взгляды через плечо. Блэк держал под мышкой так и не пришедшую в себя Фиону. Халат на ней распахнулся, обнажив ноги и лобковые волосы. Бернис была втиснута в угол за широкой спиной Блэка. Из-за массивного плеча громилы блестели ее испуганные глаза, которые умоляли Дэвида войти поскорее в лифт и не ждать больше, пока...

Тут ее лицо исчезло.

И Дэвид уставился в закрывающиеся двери лифта.

— Откройте дверь, — позвал он. — Нажмите на кнопку «остановка».

— Я нажимаю, — крикнула Бернис. — Нажимаю. Она не работает. Она...

Двери полностью закрылись. Бернис и Блэк исчезли.

Едва слышно на фоне грома зажужжал мотор лифта. На глазах у Дэвида зеленая цифра "5" сменилась на "4".

Он услышал приглушенный стук — как будто на покрытый ковром пол упал тяжелый предмет.

Шум шел с лестничной клетки.

У Дэвида Леппингтона пересохло во рту. И снова он не нашел, как объяснить захлестнувшую его волну страха. Приглушенный стук повторился.

Теперь у него не было другого выбора. Он повернулся посмотреть, что поднималось но лестнице.

Глава 21

1

Бернис едва могла пошевелиться. Лифт и без того был мал: облицованная сосной кабина, громыхающая вниз по кирпичной шахте, была узкой словно гроб.

А вместе с огромным Джеком Блэком, который застыл как чугунная статуя, зажав под гигантской татуированной рукой потерявшую сознание женщину, Бернис едва хватало места, чтобы вдохнуть.

Протиснувшись между Блэком и сосновой обшивкой стены, Бернис протянула руку и нажала на кнопку с цифрой "5".

— Что ты делаешь? — монотонным голосом зловеще спросил Блэк.

— Возвращаюсь за Дэвидом.

— Не сработает. Сначала лифт спустится на первый этаж.

— Могу же я попытаться, — с вызовом бросила она.

Он пожал плечами, от этого движения голова избитой женщины скатилась на сторону. Ее глаза, потускневшие и черные от размазавшейся туши, были закрыты. Тем не менее она бормотала: «Померания, Биттлджус... Анти...» Затем последовала что-то, чего Бернис не разобрала.

— Ты не можешь подвинуться? — спросила Бернис, гневно глядя в бритый затылок. — Мне нечем дышать.

— Скоро приедем.

Бернис гневно выдохнула. Он считает, что я просто глупенькая маленькая девочка, подумала она. Она попыталась вызвать в себе гнев, но все, что ей удалось, это смирение с оттенком отчаяния, как будто ее наблюдение было вполне верным. В таком виде я выгляжу, наверное, как последняя идиотка: длинная юбка, перчатки выше локтя, слой штукатурки, будто я дщерь Дракулы какая или фэн с вампирской конвенции. Господи, какой же дурой я выгляжу.

И почему я, в сущности, так оделась?

Потому что мне хотелось спрятать свое тело.

Мне не нравится, как выглядит мое тело.

Мне за него стыдно, вот мне и захотелось спрятать его за возможно большим количеством кружев и атласа, и макияжа, и ярко-красной помады.

Внезапно одежда и макияж оказались для глаз Джека Блэка совершенно прозрачными. Она почувствовала себя такой же голой, как эта несчастная девушка в его руках.

Голой и глупой... и глубоко непривлекательной.

Лифт подпрыгнул.

— Почти приехали, — сказала она, чувствуя, что надо как-то прервать молчание. — Осталось два этажа.

Он ничего не ответил. Бернис поглядела на его похожую на пулю голову.

И вновь спросила себя, не Блэк ли напал на женщину.

А здесь с ним одна... ну, все равно что одна.

Ей было откровенно неуютно. Мужественность Блэка была силой природы, такой же, как земное притяжение; Бернис чувствовала, как это с ужасающей силой давит на нее.

Ну, давай же, лифт... скорее...

Пусть только откроются двери, она побежит через вестибюль к стойке портье, а там уж у нее в руках окажется красный телефон.

...сперва позвонить в полицию. Потом в «скорую помощь». Ей хотелось, чтобы гостиница наполнилась солидными, надежными полицейскими.

Они уведут Джека Блэка в наручниках... запрут его в камеру...

— А знаешь, ведь не запрут, — сказал он.

— Не... что?

— Полицейские. Они меня не заберут. Я ее не трогал. — Он кивнул на женщину.

Бернис будто попала в водоворот замешательства. Этот уголовник говорил так, будто прочел ее мысли...

Лифт резко завибрировал. Свет потускнел, мигнул, загорелся ярче.

Она бросила взгляд на указатель этажей. Цифра превратилась в двойку.

Почти приехали.

Слава Богу.

Как только они выйдут, она пошлет лифт наверх за Дэвидом.

— Он не останавливается, — вполголоса произнес Блэк.

— Что? — По скальпу у нее побежали мурашки. — Нажми на кнопку. Кнопку первого этажа.

— Уже нажал. Не останавливается.

Абсурд, подумала она. Она не может пошевелиться. Она едва дышит, зажатая в угол. Невнятно бормочет избитая женщина.

Бернис чертыхнулась.

— Как раз когда тебе нужен лифт, он слетает с катушек. Проклятая машина.

Протиснувшись мимо Блэка, она снова нажала на кнопку "1", как раз когда единица загорелась на указателе. А лифт продолжал тяжело идти вниз.

— Не работает, — сказал Блэк.

— Я знаю, что чертова штуковина не работает. Мы спускаемся в подвал.

Подвал.

Само это слово внезапно шокировало.

Нахлынули воспоминания о том, как она спускалась в подвал и пыталась открыть стальную дверь... кто-то там был за дверью, подумала она. И этот кто-то сейчас ждет в подвале. Это он, наверное, нажал в подвале кнопку вызова. Он знал, что мы входим в лифт.

Когда, содрогнувшись, кабина остановилась, Бернис в ужасе уставилась на двери.

Боже мой, там и вправду кто-то есть. Тот самый кто-то, кто напал на эту женщину. Эта мысль будто громом ударила ее. Широко раскрыв глаза, она глядела на двери в просвет между рукой Блэка и стенкой кабины.

В любую секунду двери откроются. Она увидит...

Она стала нажимать кнопки лифта; это был отчаянный, панический жест, затянутые в кружева пальцы как будто соскальзывали с кнопок, не нажимая, даже не задерживаясь на них.

На панели загорелась буква "П". И свет в лифте мигнул. Погас.

Темнота.

Свет загорелся снова — только более тускло.

— Повернись, — приказал Блэк.

— Что сделать?

— Повернись кругом.

— Но зачем? Почему...

— Поворачивайся.

Он сам повернулся в крохотной кабине. Все еще придерживая так и не пришедшую в себя Фиону, он свободной рукой схватил за плечо Бернис.

Она попыталась сопротивляться, но обнаружила, что Блэк без особых усилий повернул ее лицом к задней стенке лифта.

Он не хочет, чтобы я видела, испуганно подумала она. Почему?

Двери лифта раскрылись.

И тут же до нее донеслось громкое шипение. Будто воздух выходит из воздушного шланга в гараже.

Бернис скорее почувствовала, чем услышала, как у нее за спиной двигается Джек. В отчаянии она попыталась повернуть голову, но не могла вывернуть шею настолько, чтобы увидеть, что происходит снаружи лифта. Единственное, что ей было видно, — это прожилки в сосновой обшивке лифта.

Померания, Биттлджус... Ах!

Бессвязное бормотание женщины внезапно сорвалось в пронзительный визг.

Тут двери лифта стали закрываться.

О Боже, подумала она, совершенно сбитая с толку. Он выбросил ее из лифта.

Он просто взял и выбросил ее в подвал.

Почему? Господи Боже, почему?

Наконец Блэк отпустил ее. Она повернулась. С глухим ударом двери лифта закрылись.

Потрясенная, Бернис оглядела крохотную кабинку.

Она была одна с Джеком Блэком.

2

Дэвид глядел на цифры на стене, показывающие движение лифта: 4, 3, 2.

События сменяли друг друга с оглушающей скоростью.

Теперь вот люди поднимаются по лестнице. Только они взбираются медленно, украдкой.

Быть может, в гостиницу пробрались грабители и обчистили парочку в 101-м? Это казалось наиболее вероятным объяснением.

Но зачем им забираться на верхние этажи? Уж конечно, они должны были подхватиться и броситься наутек, когда женщина с криком выскочила из номера?

Дэвид подумал, не вернуться ли ему просто к себе и запереть дверь, а потом, может быть, попытаться дозвониться до Электры или стойки портье по внутреннему телефону.

Но, как ни странно, он испытал чувство вины от самой мысли о том, чтобы спрятаться. Что бы на это сказал его дядя Джордж? Леппингтон, в чьих жилах течет кровь викингов, прячется в гостиничном номере?

Где твоя гордость?

Дэвид сознавал, что то, что он собирается сделать, — большая глупость. Вполне возможно, по гостинице бродит банда психопатов.

Но, сжав зубы, он быстро зашагал по коридору.

Он почти достиг лестницы, когда услышал какое-то мельтешеиие.

За ним последовал звук шагов, бегом спускающихся по лестнице, будто стайка детей, заслышав гонг к обеду, стремглав бежит на кухню, ждет не дождется своих гамбургеров и чипсов.

Дэвид понял, что сам бежит, почти надеясь хотя бы мельком увидеть того, кто...

(чтобы дать описание полиции, подсказал объяснение рассудок)

...и отчасти надеясь, что так и не увидит, что там бежит впереди по лестнице. И снова рудиментарное шестое чувство заявило, что последнее, чего бы ему хотелось, это столкнуться с убегающими. Это нечто неприятное, нечто опасное...

Что бы там — кто бы там, поправил он самого себя, — ни было, оно бежало вниз по мягко освещенной лестнице какими-то двумя пролетами ниже, опережая его на какой-то десяток ступеней. Приблизительно через каждые десять ступенек лестница делала крутой поворот, затем шел новый пролет. Беглецов просто пока не видно.

Задыхаясь, Дэвид выскочил на первый этаж. Главная входная дверь была заперта — и, без сомнения, закрыта на засов; равно как и вращающаяся дверь. Остальные двери, ведущие из вестибюля, — тоже.

Так куда же они делись? Не могли же они раствориться в воздухе...

Он застыл как вкопанный.

Дверь в подвал была распахнута настежь.

Если они спустились в подвал, то оттуда, догадался он, нет выхода. Грабители практически загнали сами себя в ловушку.

С пересохшим ртом он осторожно подошел к открытой двери. За дверью лежала чернильная тьма, такая плотная, что казалась почти материальной.

С дальней стороны вестибюля донесся металлический звук, за которым последовало шуршащее шипение.

Дэвид повернулся, чтобы увидеть, как раздвигаются двери лифта.

Вышли только двое: Джек Блэк и Бернис Мочарди.

Он озадаченно потряс головой:

— А где Фиона?

Не ответив, Блэк прошагал мимо него. Бернис вышла из лифта как во сне. Дойдя до одного из обитых красным бархатом стульев, она тяжело опустилась на сиденье. Смотрела она прямо перед собой, явно находясь в самом настоящем шоке.

— Бернис, — потребовал он ответа чуть громче. — Что случилось?

— Леппингтон, — раздался у него из-за спины голос Джека Блэка, — это ты открыл эту дверь?

Дэвид повернулся, чтобы увидеть, что Джек Блэк стоит у двери в подвал. Будто ждет, что оттуда вывалятся вооруженные террористы.

Дэвид покачал головой:

— Когда я спустился, она была открыта. А теперь, что произошло...

Резким движением, будто ядовитую змею, Джек схватил дверную ручку и захлопнул дверь.

И держал закрытой, будто ожидал, что кто-то попытается открыть ее изнутри. Кто-то непристойно мерзкий.

— Достань ключи из шкафа, — приказал Блэк.

— А что, если там кто-то есть внизу? — спросил Дэвид, бросившись к стойке портье.

— Быстрее.

— Ключи. Где они там?

— В шкафчике. Там под стойкой.

— О'кей... нашел. Который?

— Просто попробуй все, пока не закроешь дверь.

Джек Блэк не отпускал дверную ручку — сжимая ее обеими руками, он еще откинулся назад, уперев ногу в дверь.

— Скорее же, — буркнул он.

Дэвид быстро перебирал ключи, оставляя без внимания те, которые относились к автоматическим замкам, и берясь сразу за те, что подходили к врезным.

Казалось, на это уходит целая вечность.

Он в любой момент ожидал услышать картечь ударов в ту сторону двери, услышать, как кто-то яростно бьется, чтобы его выпустили.

— Где Фиона? — Дэвид боролся с ключами, отбрасывая один за другим.

— Просто запри дверь.

Дэвид тряхнул головой: чем раньше сюда доберется полиция, тем лучше.

— Есть. — Дэвид повернул ключ, который издал удовлетворенный щелчок, когда механизм загнал язычок в косяк.

— Заперто? — переспросил Блэк.

— Да.

— Уверен?

— Уверен.

— Хорошо бы.

Поворачиваясь, Дэвид заметил фигуру на площадке лестницы — бледную, с потемневшими под тяжестью рока глазами.

— Электра, — произнес он со смесью облегчения и удивления от странного выражения ее лица.

Прежде чем спросить, она с мгновение просто смотрела вниз:

— Это снова случилось?

3

Дэвид смотрел, как Электра спускается но лестнице. На ней было черное кимоно, подол которого касался пола; ноги у нее были босы, а иссиня-черные волосы разбросаны по плечам. Без макияжа ее лицо выглядело поразительно белым.

— Электра, я бы хотел, чтобы ты позвонила в «скорую помощь», — быстро и все же спокойно сказал Дэвид. — И в полицию.

— Почему?

— На пятый этаж поднялась девушка, на нее напали.

Электра огляделась по сторонам:

— Бернис?

— Нет, другая... Фиона. Одна из твоих постояльцев.

— Фиона Хилл из 101-го. — Электра с каменным лицом кивнула. — Где она?

— Вот это я и пытаюсь выяснить. Она вошла в лифт с Бернис и Джеком Блэком. Когда я спустился в вестибюль по лестнице, двери лифта раскрылись, но вышли только Бернис и Джек.

Электра перевела взгляд на Бернис, которая все еще в шоке невидящим взглядом смотрела прямо перед собой. Потом она повернулась к Блэку.

— Куда она делась? — напрямик спросила хозяйка гостиницы.

— Лифт спустился в подвал, — монотонным без единой эмоции голосом ответил кладовщик. — Она вышла.

— Вышла? — эхом отозвался Дэвид. — Вышла в подвале? Почему?

Джек Блэк бесстрастно пожал плечами.

— Лжец, — вырвалась из своего транса Бернис. — Лжец! Ты выбросил ее из лифта.

— Выбросил? — Дэвид покачал головой, от всей этой неразберихи у него начинала кружиться голова. — Но ради всего святого, почему?

— Спроси его. — Бернис встала, во взгляд ее вернулась прежняя ярость. — Давай же, спроси его!

— Она вышла, — все так же ровно ответил Джек Блэк.

— Черта с два, — отрезала Бернис. — Ты ее выбросил. — Она надвигалась по ковру на Блэка, глаза ее блестели. — Там ведь твои дружки. Ты выбросил ее, как бросают своре собак кусок мяса. Вот что там произошло, так?

— Эгей. — Электра успокаивающе подняла руки. — Остановитесь. Послушайте. Должно же быть какое-то логичное объяснение случившемуся.

— Мне кажется, Бернис только что его предоставила, — возразил Дэвид. — Блэк знал, что в подвале кто-то есть; он только что их там запер.

Электра поглядела на дверь в подвал, потом на лифт, меж дверей которого был загнан стол, чтобы не дать им закрыться.

— Джек это сделал?

Дэвид кивнул.

— Электра, — поторопила Бернис, — да вызови полицию, черт побери.

— Нет.

— Нет? — переспросил, качая головой, Дэвид. — Электра, ради всего святого, там, возможно, произошло убийство. Мы, возможно, даже знаем виновного. — Он глянул на Джека Блэка, который застыл неподвижно у двери в подвал; глаза его на все так же лишенном выражения лице были устремлены на Дэвида.

— Джек не виновен, — твердо ответила Электра. — Если уж на то пошло, пройдет еще немного времени, и вы, пожалуй, поблагодарите его за это.

— Электра, я совсем ничего не понимаю. Что тут происходит?

— Об этом мы можем поговорить позже. Сперва, я думаю, нам стоит подняться и посмотреть, что там, в 101-м номере. С мисс Хилл вселился еще мужчина. — Она по очереди оглядела всех троих. — Думаю, нам следует подняться туда всем вместе. Вы согласны?

После минутного промедления Дэвид и Бернис кивнули. Блэк просто прошел к основанию лестницы и остановился в ожидании.

— Может, нам стоит проверить и номера остальных постояльцев?

— Нет нужды. За исключением мисс Хилл и ее друга в 101-м, вы с Бернис — единственные, кто здесь живет. — Поднявшись на пару ступенек, она повернулась поглядеть на них сверху вниз. — Я пойду первой. Джек, ты пойдешь следом за Дэвидом и Бернис, ладно? Он кивнул — татуированное лицо будто неулыбающаяся маска. Дэвид почувствовал, как Бернис коснулась его локтя. Это был жест, призванный подбодрить их обоих. Он ответил краткой суровой улыбкой.

— Ладно, идите за мной. — Электра начала медленно подниматься по ступеням.

Они вполне могли бы сойти за семью, поднимающуюся сказать последнее прости умершему дедушке, перенесенному в часовню. Было в этой сцене что-то похоронно-мрачное.

По стеклам тараторил дождь. Вдалеке гром издал унылое ворчание, такое низкое, что они скорее почувствовали, чем услышали его.

Дэвид чувствовал себя подавленным, из глубины души поднимался холод. Перспектива подняться в номер 101 представлялась малопривлекательной. Он сообразил, что это страх перед неизвестным. Он не знал, что они там застанут.

Глава 22

Все четверо сидели за столом на кухне. От кружек с кофе поднимался пар. Молоко, пролитое из неловко разорванного бумажного пакета, растеклось по дереву стола лужицами белого. С сигаретой, зажатой в толстых губах, Джек Блэк покачивался на двух ножках стула, глядя при этом в потолок.

Электра не могла не заметить, что на Бернис ее одежда — длинная черная юбка, шелковая блузка и черные шелковые перчатки, плотно облегающие ее запястье и руку выше локтя, — но не только не сделала никакого замечания, даже виду не подала, что заметила.

— Электра, — тихим ровным голосом говорил Дэвид. — Давай разберемся. Ты не станешь звонить в полицию?

— Нет, не стану.

Опершись локтями о стол, Бернис подалась вперед, чтобы серьезно взглянуть в лицо Электры.

— Электра, но почему?

— Ладно, Бернис, Дэвид. Я позвоню в полицию. И что я скажу сержанту Морроу, когда он войдет вот в эту дверь?

— Расскажешь ему, что произошло. Это ведь так просто.

— Но что именно произошло, Бернис? Расскажи мне.

Бернис вздохнула, собираясь в третий раз пересказывать одно и то же.

— Из лифта, спотыкаясь, выбежала женщина. Я подхватила ее, когда она начала падать.

— Нет, нет, Бернис. Потом. Что случилось с этой женщиной, с Фионой Хилл, когда она выскочила из лифта?

— В подвале?

— Да. Куда она делась?

— Она не выскочила. Не по своей воле. Он... — Бернис ткнула пальцем в Блэка, — он ее вытолкнул.

— Она выбежала из лифта, — угрюмо ответил Джек.

— Что?

— Она выбежала.

— Но там же была борьба!

— Да... она вырывалась у меня из рук. Я попытался помешать ей убежать. Как док и говорил, ее нужно было отправить в больницу.

— Электра. Послушай. — Держи себя в руках, Дэвид, подумал он; давай обсудим все это спокойно и мирно. — Послушай. На женщину, по всей видимости, напали. Она был избита, у нее шла кровь. Из ранки вот здесь, у самого локтя; у нее был шок. Мы только что поднимались в номер, который она занимала.

— И кого мы там обнаружили? — вопросила Электра.

— Согласен, никого. Но вся комната была перевернута верх дном. И на простынях, и на двери в ванную была кровь.

— Но никакого мистера Смита?

— Нет, но что ты ждала увидеть? Расчлененное тело?

— Может, и да, — передернув плечами, согласилась Электра. — Но мы ничего не нашли.

— Хаос в комнате и кровь — это, по-твоему, ничего? И где твои постояльцы?

Электра вздохнула. Вздох вышел усталым и к тому же каким-то житейским, будто ей приходится, наконец, посвящать любопытного племянника в правду половой жизни.

— Дэвид, я держу гостиницу. И иногда здесь случаются вещи из ряда вон выходящие. Бывает, вселяются двое мужчин, которые требуют отдельные номера. А наутро горничные обнаруживают, что спали они в одной комнате, а простыни... ну, несколько испачканы. Бернис, Дэвид, мы живем в реальном мире. Гостиницы существуют не только для семейных пар, которым понадобилось остановиться на ночлег по пути в Диснейленд. Не смотри на меня так, Бернис: да, мои слова звучат как поучение. Но реальность такова, что некоторые люди действительно поселяются в гостинице ради адюльтера. И временами это могут быть те еще извращенцы. Некоторым нравится грубый или жесткий секс; тогда кровь попадает на простыни и мебель; да, доктор Леппингтон, мне случалось находить и измазанную вазелином ножку стула, и кровь на английских булавках. Тебе не хуже меня известно, что, помимо людей богобоязненных, что скрупулезно выдерживают одну-единственную миссионерскую позицию и целуются, не раскрывая рта, существуют еще садисты и мазохисты. Случается, в мусорных корзинах находят пятки or самокруток с травой или обрывки сожженной пленки, и таким образом мы узнаем, что в номерах принимали наркотики, — спроси управляющего любой гостиницей или мотелем в мире. Иногда одного из любовников заносит, и другой от страха или ярости бросается прочь из номера. Они могут быть забалдевшими от наркотиков или струсить от того, что соски им пробивают степлером, или...

— Ты хочешь сказать, — прервал ее Дэвид, — что это была прелюдия в духе садомазохизма, которая вдруг вышла из-под контроля?

— Возможно, — кивнула Электра.

— Но девушка была вне себя от ужаса. — Бернис так сильно сжимала кружку с кофе обеими руками, как будто хотела вдавить толику здравого смысла в Электру. — Она упала в обморок у меня на руках, она бессвязно бормотала...

— Доктор, могут наркотики дать подобный эффект?

— ЛСД, — медленно кивнув, допустил Дэвид. — Он может оказывать подобное воздействие — в зависимости от состояния сознания человека.

— Но это так и не объясняет, куда подевались эти мисс Фиона и мистер Смит.

Электра слегка пожала плечами.

— Бернис, тебе известно, что постояльцы иногда сбегают из гостиницы?

— Посреди ночи? И на девушке не было ничего, кроме моего халата!

— Они оказались в затруднительном положении. Она вполне может быть школьной учительницей, он — кем угодно, по мне, так даже архиепископом. В конце концов я весьма и весьма сомневаюсь, что мистер Смит — его настоящее имя. Окажись ты на их месте, не хотелось бы тебе в подобных обстоятельствах поскорее убраться из гостиницы, пока об этом не пронюхали газеты?

— Они оставили одежду, — не сдавалась Бернис.

— Ну и что? Ты же видела Гробик.

— Чей гробик? — заинтригованно переспросил Дэвид.

— Просто Гробик. Объясни ему, Бернис.

Теперь выражение лица Бернис было скорее мрачным, чем потрясенным: у Электры на все находился ответ.

— Гробиком, — начала она, — здесь называют кладовку под лестницей. Там хранятся чемоданы и другие вещи тех, кто покинул гостиницу, не заплатив.

Дэвид удивленно поднял брови:

— И часто это случается?

— Видел бы ты, насколько она забита. От пола до потолка. Поверьте мне, доктор, такое происходит с момента постройки гостиницы. Люди решают, что не желают оплачивать счета, или вдруг им приходит в голову, что тот, кто еще утром казался им славным парнем, на самом деле распоследний мерзавец, и фр-р-р... они исчезают, оставляя все свои пожитки.

— Но этот мистер Смит и Фиона Хилл приехали на машине. Так что машина должна стоять за гостиницей?

— Они сказали, что приехали на поезде, но поскольку перед их появлением в гостинице никакой поезд в город не приходил, я решила, что они приехали на машине и спрятали ее в каком-нибудь переулке. Они были очень осторожны.

Дэвид сообразил, что Электра находит ловкое оправдание всему, что бы ни произошло. Ей не хотелось неприятностей с полицией. Если так обстояло дело. Если она ничего не прячет. Он бросил взгляд на Блэка. Тот не принимал никакого участия в споре. Лицо Блэка с обычной его бесстрастной миной отчасти скрывалось в плотном облаке сигаретного дыма.

— Хочет еще кто-нибудь кофе, прежде чем мы отправимся на боковую? — Электра была сама доброта и рассудительность. Вероятно, злорадствует в глубине души, что нам ни за что не узнать, где спрятаны тела, подумал Дэвид. Но он знал, что не даст воли своему легкомысленному чувству юмора. Он подозревал, что Электра и впрямь что-то знает. В гостинице скрывалась какая-то тайна. Дэвиду хотелось пролить на нее свет.

— Полчашки, — сказал он, подвигая кружку через стал. Улыбнувшись, Электра долила ее из кофейника.

— Если хочешь, я могу приготовить сандвич?

Дэвид покачал головой и тоже улыбнулся. Но он был преисполнен решимости не позволить Электре замять случившееся. Он ни на минуту не поверил в то, что пристыженные любовники просто съехали из гостиницы.

— Надо думать, адрес на регистрационной карточке они указали фальшивый?

Электра характерным для нее жестом слегка пожала плечами:

— Похоже на то.

— И заплатили наличными?

— Угу, во всяком случае залог... вперед.

— Так что никаких квитанций с кредитной карточки. Как кстати.

— Рутина, не могу не заметить, — хладнокровно отозвалась Электра. — Прелюбодеи — изобретательный народ.

— Как будто их вообще здесь не было? — С протяжным вздохом Бернис покачала голевой.

— Ни бумажника. Ни документов. Ничего, — внес свой вклад Блэк.

С мгновение Дэвид смотрел на этого увенчанного сигаретным дымом громилу:

— На все вопросы нашелся ответ, кроме одного.

— О? — Электра отхлебнула кофе. — И что это за вопрос?

— Когда я увидел мистера Блэка сразу после того, как спустился на первый этаж, он заблокировал дверь лифта так, чтобы им нельзя было воспользоваться. Или чтобы его нельзя было вызвать с другого этажа. А также он направился прямиком к двери в подвал, закрыл ее и держал закрытой до тех пор, пока я ее не запер. Кто, по его мнению, находился в подвале?

— Его дружки, — с горечью отозвалась Бернис. — Или, лучше сказать, сообщники.

— Дверь надо было закрыть, — деревянным голосом констатировал Блэк, будто этот факт говорил сам за себя.

— А другой способ попасть в подвал есть? — спросил Дэвид.

— Через служебный лифт во дворе. Он заперт на висячий замок изнутри. Никто не может туда проникнуть.

— Или оттуда выбраться?

— Или выбраться, — согласилась Электра.

— И другого хода в подвал нет?

— Никакого.

Дэвиду показалось, что Бернис бросила на Электру удивленный взгляд, как будто хозяйка гостиницы не сказала всей правды.

Но это, в сущности, не имело значения. Он уже принял решение и знал, каков будет следующий вопрос.

— Электра.

— Да?

— Ты не против, если я проверю подвал?

— Нет, но лучше отложить это до завтра.

— Почему?

— Там внизу и правда небезопасно. Некоторые лампы не работают.

— Но ты сможешь одолжить мне фонарь?

Она промолчала, но он почувствовал, как она сопротивляется его намерению обыскать подвал.

— Послушай, из лифта в подвал выскочила девушка. Она могла пораниться, потерять сознание, да что угодно — она действительно была в плохом состоянии, когда мы ее обнаружили.

— Ее там нет. — На этот раз говорить безо всякого выражения настала очередь Электры.

— И тем не менее, я думаю, мне стоит проверить, — настаивал он.

Зависла многозначительная тишина, пока Электра размышляла. Он знал, что она попытается отговорить его от этой затеи. Сигаретный дым тяжело висел в воздухе. Мерно тикали часы на стене кухни, минутная стрелка незаметно подползала к двум. Где-то в ночи все еще грохотал гром.

Была во всем этом какая-то безвременность; как будто где-то за пределами этого мира одна огромная черная шестерня в необъятном оккультном механизме цеплялась за другую, дабы замедлить время. Кто-то — или что-то, — помимо Электры, не желал, чтобы он спускался в подвал.

В конце этого затянувшегося мгновения, немого, как пресловутая могила, зазвонил телефон.

Глава 23

1

Дэвид сидел за кухонным столом вместе с Бернис и Джеком Блэком, Электра вышла ответить на звонок телефона у стойки портье. Раздавив окурок между большим и указательным пальцами, Джек Блэк тут же закурил новую сигарету, на его безобразное лицо внезапно упал яркий желтый отсвет вспыхнувшей спички.

Капли дождя звенели об оконное стекло. Времени было десять минут третьего.

Дэвид знал, что он не перестанет терзаться вопросом, куда подевалась девушка, пока не удостоверится, что ее нет в подвале.

Он поглядел на Бернис, впервые за все это время по-настоящему обратив внимание на ее викторианский наряд, черные тени и кроваво-красную помаду. Он сообразил, что смотрит на нее с каким-то наивным удивлением; до этого момента он просто не отдавал себе отчета, какое впечатление производят этот готический прикид, и макияж, и украшения, будто взятые из «Невесты Дракулы». Все дело, наверное, в бредовом спектакле наверху с окровавленной Фионой в главной роли. А потом еще Электра, которая преспокойно отрицала, что в гостинице вечером могло быть совершено преступление. (Нечто странное и необъяснимое, положим, это хозяйка готова допустить. Но преступление? Определенно нет.) Тем больший эффект произвела на него теперь одежда Бернис и красная помада на ее губах: во всем этом было что-то темно-эротичное. Он был вынужден признать, что при других обстоятельствах его бы это возбудило.

Внезапно он сообразил, что Бернис заметила его откровенный взгляд: щеки девушки порозовели, как будто ей стало неловко, что ее застали в таком виде. Дэвид поспешно перевел взгляд на стенные часы, как будто самым важным для него в данный момент было сверить время.

Несколько секунд спустя его глаза снова вернулись к ней. Бернис нарочно смотрела на него через стол, дожидаясь возможности встретить его взгляд. То, что он прочел в этом взгляде, было ясно без слов:

Блэк и Электра что-то скрывают: они знают, что сталось с девушкой.

2

Бернис отхлебнула кофе. Кофе был едва теплым и не слишком приятным на вкус, но у нее пересохло в горле. Должно быть, от пережитого несколько часов назад шока.

Дэвид Леппингтон смотрел на нее через стол. Она спросила себя, думает ли он о том же, что и она: что с девушкой случилось что-то ужасное. Что Электра знает больше, чем говорит. Что Джек Блэк выбросил девушку из лифта в самое черное сердце подвала, как будто кинул волкам кусок мяса.

Ей нравилось жить в этой гостинице. Ей нравилась Электра. Но все это было уже слишком.

Как только смогу, пообещала она самой себе, я съеду отсюда. Это сумасшедший дом...

3

Как только смогу, съеду отсюда. Это сумасшедший дом...

Слова достаточно ясно проникли в мозг Джека Блэка. Такую вот чушь думала странно прикинутая сучка. А в голове дока Леппингтона слова были другие: Сотрясение мозга. У Фионы налицо все признаки шока. Лучше бы как можно скорее проверить подвал.Потом мысли его ушли в сторону, к ним струйкой примешалось вожделение; он думал: И с чего это вдруг Бернис так разоделась? Господи, я глаз не могу оторвать от ее губ — они такие красные; и надо же, как длинная черная юбка обрисовывает ее бедра; и можно видеть грудь через этот... Да хватит тебе, Дэвид. Ты не школьник, у которого встает на девчонку с обложки старого порножурнала. Сосредоточься на неотложных вещах. Что случилось с Фионой Хилл? Где она сейчас?

Блэк слушал мысли дока, которые теперь неслись со всей скоростью и целеустремленностью почтового экспресса. Черт. У мужика мозги что машина.

Блэк поискал в их мозгах слово, которое поселилось в его голове двадцать четыре часа назад.

Он не знал, откуда взялось это слово. Но уходить оно отказывалось.

Так было, когда он услышал название «Леппингтон».

Тогда он понял, что придется приехать сюда, поскольку название крутилось и крутилось у него в голове: Леппингтон, Леппингтон, Леппингтон — снова и снова талдычил его мозг.

Ни одно из слов вроде «предвидение», или «участь», или даже «судьба» ни за что бы не сорвались с языка Джека Блэка. Но он знал, что должен приехать в Леппингтон: что-то ждало его здесь; что-то значительное; что-то, связанное с черной молнией, которую он (и только он один) видел, вырастающую темными вспышками из-под земли. Да уж, с этим оно и было связано, только вот он не совсем знал, что именно.

И точно так же, как слово «Леппингтон» кружилось и вертелось у него в мозгу, будто оса в стеклянной банке, теперь кружилось новое слово. Кружилось, вертелось, вертелось... жужжало так отчаянно, что не давало ему спать. Это новое слово не имело для него особого значения. От частого и неправильного употребления оно давно уже стерлось и потеряло свой смысл. Правда, когда слово предательски жужжало у него в мозгу, всплывали другие связанные с ним образы. Что-то отталкивающее, вспухшее... пурпурные вены... голод... боль... зараза. Слово и теперь жужжало у него в голове.

И слово это было:

ВАМПИР.

4

Электра вернулась в кухню. Движения ее были быстрыми. Дэвид заметил, что самообладание вновь покинуло ее. Когда свет падал на вышитые розы на черном кимоно, покачивающемся в такт ее шагам, те вспыхивали золотом.

— Дэвид, — почти задыхаясь, начала она, — мне ужасно жаль, но у меня дурные новости.

Он похолодел. Телефонный звонок...

В его голове заметались бессвязные образы: перевернулась яхта родителей, малыш сводной сестры умирает от менингита, взломщики разгромили его квартиру в Ливерпуле, Катрина повесилась в лечебнице для умалишенных...

— И к тому же в такую ночь.

Дэвид заставил себя сосредоточиться на том, что говорила хозяйка гостиницы; взгляд ее был полон сочувствия.

— Звонили из больницы. Пару часов назад твоего дядю Джорджа привезли в приемный покой травматологии. Они спрашивали, сможешь ли ты приехать. Им нужно поговорить с членами семьи.

— Он болен? — Дэвид был уже на ногах, сердце у него билось быстрее.

— Они не сказали.

— Они все еще на проводе?

— Нет. На том конце решили, что ты уже выезжаешь. Я могу им перезвонить, если...

— Нет, но все равно спасибо. Я поеду прямо в больницу. — Внезапно он сообразил, что все еще босиком. — Мне только надо подняться на минутку в номер.

— Конечно.

— Можно мне воспользоваться ключами, чтобы выйти через парадный вход?

— Да. Выходи через дверь с надписью «Для постояльцев» справа от вращающихся дверей.

Дэвид вновь почувствовал себя соломинкой, брошенной в стремительный водоворот событий. Оставалось лишь двигаться в этом потоке. Плыть по течению. Одновременно с такими мыслями его терзала тревога за дядю Джорджа. Ему понравился старик. Дэвид поймал себя на том, что надеется, что по какой бы причине его ни положили в больницу, все не так серьезно.

— О том, что здесь произошло, не беспокойся, — поспешила с уверенностью добавить Электра. — Мы во всем разберемся.

Он глянул на Джека Блэка, лицо которого, как обычно, ничего не выражало. Бернис прижала ладонь ко рту, глядя на Дэвида полными тревоги глазами. Она по-настоящему сочувствовала ему; встретившись с ней ненадолго взглядом, Дэвид вновь почувствовал какое-то сродство.

— Впрочем, есть одна мелочь, — сказал Дэвид, придвигая стул обратно к столу. — Где находится больница? Может, мне кто-нибудь объяснит, как туда добраться?

— Электра, можно я возьму твою машину? — вскочила со стула Бернис. — Я отвезу Дэвида, если ты не против?

— Да, конечно, — с готовностью кивнула Электра. — Удачная мысль. Ключи на крючке у двери. Ты уже освоилась со сцеплением? Иногда оно может быть довольно резким.

— Да, я уже к нему привыкла.

— Спасибо. — Дэвид сумрачно кивнул Электре, потом обратился к Бернис: — Тебе не обязательно меня везти. Уже довольно поздно.

— Не бери в голову, — быстро ответила Бернис. — Я жду тебя у стойки портье.

Дэвид было подумал, что слишком многого требует от Бернис, заставляя ее везти себя в больницу среди ночи, но потом понял, что девушке отчаянно хотелось сбежать из гостиницы. Она больше не чувствовала себя здесь в безопасности.

И конечно, ему не хотелось оставлять ее здесь одну. Он задумался, не следовало ли все-таки потребовать, чтобы Электpa позвонила в полицию. Но между Электрой и Джеком Блэком будто повисло облако сговора.

А как быть с Фионой Хилл? Почему хозяйка гостиницы не хочет, чтобы он спускался в подвал? Вполне возможно, что причины вполне прозаические: может, она покупает контрабандное пиво, которое хранит в подвале, а может, там пара грязных матрацев, на которых она возится с громилой Блэком и его такими же изворотливыми дружками? Кто знает?

Попрощавшись с Электрой и Блэком (который буркнул что-то без всякого выражения), он направился в вестибюль. Двери лифта по-прежнему были заклинены столом, так что он легко взбежал вверх по лестнице. Теперь его мысли были заняты только дядей. Ему хотелось удостовериться, что Джордж и впрямь не разболелся всерьез. Возможно, уже сегодня его позволят забрать домой. Несомненно, в Милл-хаус найдется свободная комната, где бы он, Дэвид, мог остановиться, чтобы ухаживать за стариком. Но как быть с Бернис? Ему не хотелось, чтобы она одна возвращалась в гостиницу среди ночи.

Продолжая размышлять над вопросами, не имеющими ответа, он вернулся в свой номер, натянул носки и ботинки и сбежал вниз к стойке портье, где Бернис — все еще в юбке до пола и черных кружевных перчатках выше локтя — нервно позвякивала ключами. Облегчение, появившееся на ее лице при виде Дэвида, говорило само за себя.

Бедняжке было страшно ждать его одной в вестибюле. А где Электра и Блэк? Вернулись на место преступления?

Нет, одернул он самого себя, оставь эти домыслы. Сейчас самое главное — дядя.

— Готов? — спросила его Бернис.

— Готов. — Он быстро зашагал к ней через вестибюль.

— Машина на заднем дворе, — сказала она, указывая ему дорогу через кухню к черному ходу.

5

Они вышли к припаркованному на заднем дворе «вольво», на крыше которого жемчужинами сверкали недавно упавшие капли дождя. Выведенная трафаретным золотом на дверях машины, красовалась сдержанная надпись: «ГОРОДСКОЙ ГЕРБ», ЛЕППИНГТОН. СВАДЬБЫ, КРЕСТИНЫ, СЕМЕЙНЫЕ ТОРЖЕСТВА.

Бернис открыла двери. Щелкнул замок, мигнули фары — это отключилась противоугонная сигнализация.

Бернис забралась на место водителя. Дэвид без слов сел рядом и пристегнул ремень.

Господи, выгляжу я, наверное, в этих вещах как пугало, подумала Бернис, поймав свое отражение в зеркальце заднего вида. Помада как будто светилась красным, а глаза казались подернутыми черным миндалинами с блестящей в сумерках белой серединой. Если я на кого и похожа, так на невесту Дракулы. Может, у больницы стоит подождать в машине? Не стоит бродить в таком виде на людях.

— Далеко это? — бесцветным голосом спросил Дэвид.

— Минут пять езды.

Дальше этого разговор не пошел. Ей казалось, что надо бы сказать что-нибудь ободряющее, но она знала, что не найдет, что сказать и в конечном итоге ляпнет что-нибудь, что прозвучит глупо или грубо и черство.

Она завела мотор и стала выводить машину с заднего двора, свет фар отразился от кирпичных стен гостиницы.

Несколько секунд спустя она свернула вправо, погнав машину по Главной улице — мимо вокзала и как будто нависшей над городом бескрайней громады боен.

Окна были забрызганы каплями дождя. И она поставила стеклоочистители на среднее.

Машин на Главной улице не было. От мокрой мостовой отражался оранжевый свет уличных фонарей. Вдоль домов кралась кошка с трупиком воробья со сломанной шеей в зубах. Единственные, кто попался на глаза Бернис, были двое мужчин средних лет, нетвердо бредущих по улице, в то время как третий остановился помочиться на вход в магазин деликатесов.

Мужчина налил огромную дымящуюся лужу на половик с надписью «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ».

Вот и пожал'те пользуйтесь, с пьяным великодушием подумал Джон Дойл, отряхиваясь, прежде чем застегнуть ширинку. Моча. Это — единственное, чего у меня в избытке. Моча, моча, моча, и не забыть еще ту последнюю каплю, что вечно стекает по ноге. Он рыгнул. Не стоило, черт побери, ставить последнюю монету в кармане на этот последний кон в покере.

Чертовски глупо было.

Это пиво во всем виновато.

Вечно пиво толкает тебя на всякие глупости. Тебе же сорок шесть лет, мать твою так, не пора ли научиться.

Слишком много чертова пива. Три часа в пабе, потом через дорогу — к Смурному Сэму на покер и еще пару пива, и еще пару. Даун — сын Смурного Сэма — подает пиво в каких попало старых стаканах. И, конечно же, схлебывает пену на кухне. Все делают вид, что не замечают, но на краю стакана чувствуется его слюна, поскольку сын Смурного Сэма ничего весь вечер не ест, кроме мятных таблеток — хрум, хрум, хрум...

И придурочный сын Смурного Сэма вечно носит на своей дурацкой уродливой башке картонную корону. Корона — золотая со светящейся оранжевой надписью: «Бургер Квин». Ну не глупость ли это? Кто станет носить картонную корону? Даже если у тебя не хватает хромосомы или чего там еще?

Ого-го, полегче надо с пивом, дружок. Мочевой пузырь так долго не протянет.

Он сморщил нос на дымящуюся мочу на пороге; в свете уличных фонарей лужа посверкивала золотым и солнечно-желтым. А что, выглядит вполне симпатично. Вполне симпатично.

Он откашлялся и сплюнул в лужу жидкости, на выработку которой упорно истратили весь вечер его почки и печень.

И так Иисус превратил воду в вино.

Ну а велик'-ик'-ий и ужасный я превратил экспортный «хейнекен» в воду... старую, соленую водичку...

Он сообразил, что кренится вперед, опираясь одной рукой на дверь лавки.

А где же эти старые шельмы?

С усилием откачнувшись назад и снова став на ноги, он двинул вперед со значительно меньшей уверенностью, чем годовалый малыш, делающий свои первые шаги.

— Эй! — хрипло крикнул он шагающим вдаль по Главной улице Смиту и Бенджу. — Эй! Подо'ик'ждите, ребята... нас подо'ик'-ждите, а?

Пошатываясь, Джон Дойл брел за своими:

— Эй, пождите, ик', ребя'ик'та!

Они не слышали. Продолжали идти.

— Глухие тетери, — буркнул он себе под нос и зашагал быстрее. В одном ботинке, в том, которым он наступил в лужу где-то по дороге в город, хлюпало.

Пригнув голову, Дойл упорно, хотя и зигзагом, двигался по улице. До моста ему оставалось еще шагов двадцать, а два его дружка уже почти перешли на ту сторону реки, когда он почувствовал, что кто-то легко тронул его за рукав.

— Простите, у вас есть время?

Остановившись, Дойл повернулся всем телом, чтобы посмотреть, кто стоит в темноте переулка.

Пришлось прищуриться. Это была девушка с пушистыми светлыми волосами, под уличными фонарями отсвечивающими золотом. Прямо ему в лицо смотрела пара прекрасных глаз.

Джон почувствовал, как по хребту пробежала дрожь возбуждения.

— У вас есть время?

Господи, и голосок у нее кокетливый.

— Время, — повторил он, с трудом ворочая языком. — Время?

— Да.

— А ты не та девчонка Моббери? Саманта?

— Нет, я Диана, старшая сестра Самми.

Он опустил взгляд на треугольник кожи, обнаженный расстегнутыми пуговицам блузки. Святые небеса, он заметил краешек черного кружевного бюстгальтера — только краешек.

Он в жизни не видел столь хорошенького белья на живом человеке... перед глазами смутно маячили сверхпрочные и похожие на броню бюстгальтеры супруги.

Господи, он даже чувствовал жар ее тела, этот жар накатывал волнами, а прожигающие его глаза девчонки словно излучали сексуальную энергию.

Он сглотнул.

— Диана Моббери... да, да... я тебя помню... ты, ты прекрасна...

— Спасибо. Большое спасибо.

Она захлопала длинными ресницами. Одним словом, выглядела она по-девчоночьи невинной, и в то же время зрелая женщина — искушенная, опытная, чувственная.

Эти глаза приковывали. Они сияли, огромные и круглые в свете уличных фонарей.

Она была прекрасна и...

О боже, как же он хотел ее. Он хотел ее больше всего на свете. Каждая клеточка его тела рвалась коснуться ее; он вообразил себе, как касается щекой ее щеки, как чувствует жар, текущий сквозь ее кожу.

— Вы всегда мне нравились, мистер Дойл, — прошептала она с хрипотцой. — Вы казались всегда таким сильным.

— Да?

Загипнотизированный, он не мог отвести взгляда от ее глаз и чувствовал, как душа покидает его тело, чтобы перетечь в нее.

— Готова поспорить, вы можете поднять меня как перышко.

— Я мог бы, да... я мог бы, — выдохнул он, наслаждаясь самим ощущением ее присутствия.

— Мистер Дойл, почему бы вам не попытаться?

— Поднять тебя?

Сердце у него забилось быстрее, кровь ревела в артериях у него на шее, споря грохотом со вздувшимся Леппингом, пенящимся по камням всего в нескольких шагах от них.

— Да, — прошептала она из тени, глаза ее горели как два светлячка. — Возьмите меня на руки, мистер Дойл, пожалуйста.

Ведомый горящими глазами, он сделал шаг с мостовой в темноту.

Он потянулся, чтобы наугад найти тоненькую талию.

И поднял ее на руки.

О... он с шумом втянул в себя воздух, когда губы коснулись его обнаженного горла.

6

— Больница будет сразу, как поднимемся на холм, — сказала Бернис, сворачивая с основной дороги на узкое шоссе, которое, извиваясь, уходило в холмы. — Не холодно? — Пальцы ев легли на переключатель обогревателя.

— А? Да, нормально. Прости, я задумался. — Дэвид улыбнулся.

Бернис улыбнулась в ответ, чувствуя, как между ними возникает тесная связь. Бот мой, подумала она, ну почему мы едем вдвоем за город именно в таких обстоятельствах?

Почему именно эта мрачная поездка в больницу и мы оба не знаем, жив его дядя или мертв?

И ночь кажется слишком темной, думала она, почему-то темнее обычного. Уличные фонари с большим трудом отбрасывали пятна оранжевого света, и то не больше чем на жалких несколько шагов.

Теперь они поднимались в гору. По обеим сторонам шоссе высились дома, погруженные во тьму. Их жители крепко спали, не подозревая о переполохе и страшных событиях, разыгравшихся этим вечером в «Городском гербе».

Все, кроме одного. Вот они проехали прилепившийся к соседу частный дом, в спальне которого горел свет. Мгновение спустя открылась входная дверь, отбросив квадрат желтого света на газон перед домом.

Джилл Морроу узнала стук мужа в парадную дверь — воровато-извиняющийся стук малодушного человека; она тут же пошла открывать.

Он еще за это поплатится!

Она выжмет из него свое деньгами и работой по дому, пока он не заноет. Пусть только попробует поныть.

— Джейсон, — прошипела она, туг же разглядев его прячущуюся в тенях фигуру. — Думаешь, я не вижу, что ты там прячешься?

Он не ответил.

Налетел ветерок, распахнув полы ситцевого халата и ледяным сквозняком обдав ей голые ноги до самой талии.

— Джейсон, тебе же лучше, если у тебя найдется чертовски убедительная причина, почему ты не явился домой вчера вечером, или ты больше никогда не войдешь в эту дверь.

— Джилл. — Голос мужа был тихим и каким-то шепчущим. — Впусти меня. Мне холодно.

От этого голоса дрожь пробежала в ее желудке.

— Какая у тебя на этот раз найдется отговорка? И что ты сделал с машиной?

— Джилл... любимая... пожалуйста, впусти меня. Я замерз.

Его голос звучал так знакомо и в то же время совершенно по-иному. От этого шепотка по ней пробегал трепет — трепет желания, эротический трепет. Он заставлял ее почувствовать холодный ветерок, завивавшийся вокруг ее голых ног, и легкое почти покалывание, почти трение футболки о соски грудей. Она скрестила руки на груди, сознавая, как напрягаются и поднимаются у нее соски.

Давление ворота халата превратилось в ласку. Она затрепетала. Гнев утих. А на место этого растворяющегося гнева пришло знойное сладостное тепло. Ей хотелось снова увидеть мужа.

Слишком давно его не было, подумала она. Я хочу запустить пальцы ему в волосы, так как это было, когда он ухаживал за мной перед свадьбой, хочу увидеть эту его умилительную привычку потирать бровь, его сексуальную улыбку.

— Джилл. Ты не позволишь мне войти?

Его голос был теплым, приятным и глубоко, глубоко любящим. Сам звук его голоса будто ласкал ее кожу. Ветерок шевелил каждый волосок у нее на ногах. Ткань футболки льнула к каждому изгибу ее живота, груди и ягодиц, бедра покалывало.

И снова он заговорил — любяще и терпеливо. С бесконечным, не требующим усилий терпением. Если потребуется, он будет ждать, пока не оденется цветами яблоневый сад. Эта мысль ей понравилась: он будет ждать здесь с преданностью средневекового рыцаря. Он будет рыцарственным, обходительным, самозабвенно преданным. Сцены из дамских романов, которые она читала — и любила за их эскапизм, — расцвели в ее сердце, как летние розы.

— Джилл, — из теней прошептал ее муж, — я могy войти в дом?

— Да, — горячо отозвалась она. — Входи, Джейсон.

С приглашающим жестом она отошла назад с порога.

Он вступил в холл. И тут будто гора свалилась у него с плеч. Он улыбнулся.

Теперь его глаза не отрывались от ее лица. Они были огромными. Они заполняли его лицо. Они сияли.

Сердце ее растаяло. Она снова была влюблена.

Мгновение спустя он на руках внес ее в гостиную. Сердце ее грохотало и пело.

Он медленно стянул с нее халат, потом разорвал ворот футболки. Единым движением разорвал футболку сверху донизу. Чувствуя, что ноги не держат ее, она позволила усадить себя в кресло. Все это время он ни на секунду не спускал с нее глаз — этих чудесных глаз, которые светились, будто в них бушевало живое пламя.

Он сжал ее в объятиях. Она ощутила давление между ног — сладостное давление, сильное, твердое. Целеустремленное.

Потом...

Он был уже в ней.

Ощущение было столь восхитительным...

Он вошел в нее глубже, чем когда-либо раньше.

Она чувствовала, как он скользит, скользит, скользит, скользит...

...внутрь, и внутрь, и внутрь, и внутрь.

О!

Сердце ее переполнилось, кровь заполнила артерии, хлынула в губы.

Шторы были раздернуты: она видела, как на холме сверкает огнями больница.

А он вонзался все глубже, казалось, перетекал в нее... непрерывное устремленное скольжение, все глубже, и глубже, и глубже. Теперь она чувствовала его под самыми ребрами, чувствовала, как под сердцем растет и расцветает тепло.

Потом ее будто что-то ужалило внутри — укус, который, несмотря на боль, казался до странности сладостным; как будто он вытягивал занозу, засевшую глубоко в ее чреве.

Теперь его губы сомкнулись на ее соске. И здесь — будто ужалило.

Но ей было слишком дремно, слишком тепло, она была слишком влюблена, чтобы протестовать.

Она повернула лицо к незанавешенному окну. Огни больницы вдалеке тускнели.

Я знаю, что со мной происходит, сонно подумала она, и мне все равно. Это любовь.

Ее глаза закрылись, оставляя на умирающей сетчатке отпечаток похожих на две звезды фар машины, въезжающей на больничную автостоянку.

7

Бернис завела «вольво» на расчерченный белым участок для посетителей. Мотор она выключать не стала.

Когда Дэвид повернулся и взглянул на нее, она заметила, какими большими кажутся его зрачки в темноте — будто два темных озера.

— Ты возвращаешься в гостиницу? — спросил он. По голосу она уловила, что Дэвид считал это не самой удачной идеей.

— Нет, — слабо улыбнулась она. — Я подожду здесь в машине.

— Я не знаю, сколько это займет времени. Сама знаешь, каковы больницы.

— В приемной я могу взять кофе или что-нибудь еще, — согласилась она, потом вспомнила о своем готическом наряде и длинных кружевных перчатках. — На заднем сиденье лежит дубленка Электры. Если я ее накину, то буду выглядеть хоть сколько-нибудь прилично.

— Ты чудесно выглядишь. — Он улыбнулся.

— И все же, думаю, мне понадобится эта дубленка.

Они выбрались из машины. Бернис накинула дубленку Электры. Дубленка была большой и теплой, ее обшлага доходили девушке до кончиков пальцев. Потом рука об руку они вошли в двойные двери с табличкой «ТРАВМАТОЛОГИЯ».

Глава 24

1

Дэвид шел через автостоянку к двери с табличкой «ТРАВМАТОЛОГИЯ». Желудок у него уже свело от неприятного предчувствия. Его дядя — старый человек, ему за восемьдесят: удары, эмболия, сердечные приступы более чем обычны в подобном возрасте.

По склонам холмов порывами гулял ветер, бросаемые им капли дождя впивались в кожу.

Дэвид глянул на Бернис. Та глубоко завернулась в теплую дубленку, он заметил кончики кружевных пальцев, выглядывающих из-под обшлагов.

Он был благодарен, что она пошла с ним. Посещение больного родственника в приемном покое в три часа ночи может быть весьма тоскливым делом.

Они прошли прямо к стойке регистратуры, где клерк — мужчина средних лет с пучками седых волос, зачесанных на лысеющую макушку, — записал данные Дэвида (бросив при этом, как отметил Дэвид, пару взглядов на Бернис: клерк, без сомнения, интересовался ее подноготной — учитывая кроваво-красную помаду и жирные черные тени вокруг глаз).

— Медсестра подойдет через минуту, доктор Леппингтон, если вы и ваша, э-э, спутница будете так добры присесть.

Он указал на привычные ряды скучных серых стульев из пластмассы, какие населяют приемные покои почти всех без исключения больниц: тут я там они были заняты по большей части мужчинами, по большей части пьяными, с тампонами или повязками, прижатыми к окровавленным носам, глазам, ушам. Исключение составлял ребенок в ночной рубашке с взволнованными родителями по бокам. На коленях у мальчика стоял тазик из папье-маше; в воздухе витал слабый запах блевотины, боровшийся с ароматом уже выдохшегося пива.

— Нам, возможно, предстоит долгое ожидание, — сказал Дэвид Бернис, когда они сели. — Хочешь кофе или еще чего-нибудь?

Прежде чем девушка успела ответить, высокая и худая как жердь медсестра раздвинула резиновые ленты двери.

— Мистер Леппингтон? — возвестила она. — Кто-нибудь из Леппингтонов здесь есть?

Тут же по всей комнате встрепенулись сонные головы, еще минуту назад остекленелые таза загорелись любопытством.

Дэвид почти читал их мысли. Леппингтон? Здесь?

— Здесь, — сказал он, вставая и остро чувствуя взгляды прикованных к нему глаз.

— Сюда, пожалуйста, мистер Леппингтон. Пятая кабина.

Сестра придержала резиновую ленту, давая пройти Дэвиду и Бернис. Перед ними открылись стандартные боксы приемного покоя, доступ в которые закрывали зеленые пластиковые шторки. В нос немедленно ударил привычный больничный залах. Стены были завешаны предупреждениями и объявлениями, знакомыми Дэвиду по дням практики в отделении неотложной помощи в Ливерпуле: записка от руки на дверце шкафчика гласила: «ФЛАМАНЗИН-крем — ОТКРЫТЫЕ ТЮБИКИ В ШКАФ НЕ КЛАСТЬ. В ВЕДРО!» Было здесь и неизменное предупреждение, над которым ломал голову не один врач, когда привозили больного с предполагаемым отравлением, это гласило: «ОБРАЩЕНИЕ ПРИ ОСТРОЙ ПЕРЕДОЗИРОВКЕ ПАРАЦЕТАМОЛА». Даже несмотря на то, что само здание было ему чужим, атрибуты травматологического отделения были до боли привычными. Медсестра заспешила по коридору.

— Доктор Сингх, — окликнула она молодого азиата в зеленом халате хирурга, в зеленом колпаке и с такой же зеленой свободно болтающейся на шее хирургической маской. Стоя в дальнем конце коридора, врач критически изучал лист бумаги. — Доктор Сингх, родственники Леппингтона к пациенту в пятом.

— А, спасибо, сестра. — Признательно улыбнувшись, врач зашагал им навстречу. — Мистер Леппингтон. Известное, весьма известное в наших краях имя.

Дэвид кивнув, решив поправить врача — не из самолюбия, а скорее для того, чтобы облегчить разговор им обоим: можно будет избежать обычных хождений вокруг да около.

— На самом деле доктор Леппингтон. — Улыбнувшись, Дэвид протянул руку. Доктор Сингх пожал ее.

— А, врач? Прекрасно, прекрасно. Тогда такой лентяй, как я, вполне может пользоваться привычным жаргоном.

— Это мой друг, Бернис Мочарди, — добавил Дэвид.

— Совершенно ясно, — с пониманием кивнул доктор. — Сюда, пожалуйста. — Он отодвинул шторку. — Не пугайтесь. Вашего дядю, скажем так, еще не привели в порядок. В выходные нам редко выдается шанс отмыть хорошенько поступающих к нам. После закрытия общественных заведений в травмопунктах жизнь бьет ключом, сами знаете, доктор.

Дэвид кивнул. В пятницу и субботу вечером — в центре крупных городов или на окраинах мирных с виду городков — больницы с тем же успехом могли бы находиться в зоне военных действий, если исходить из растянувшихся там верениц окровавленных пострадавших.

Когда доктор Сингх отодвинулся в сторону, Дэвиду впервые удалось по-настоящему взглянуть на своего дядю, лежавшего на каталке.

Старик был без сознания, простыня, поверх которой безжизненно лежали его руки, была натянута до середины обнаженной груди. Дышал Джордж Леппингтон ритмично, хотя из его рта и вырывались мокрые бронхиальные хрипы. Дэвид заметил вставленную в ноздрю трубку подачи кислорода.

Тут он увидел кровь.

Проклятие...

Кровь превратила седую шевелюру Джорджа в красновато-коричневый колтун. Дэвид обошел койку, автоматически проводя осмотр: цвет кожи — мертвенно-бледный, почти цвета топленого жира с типичной для шока блестящей белизной; губы синеватые.

Тут он увидел повязку, на самом деле — пару гигиенических полотенец, примотанных к голове дяди марлевым бинтом. Предварительная обработка в травматологии предпочитает презентабельности действенность. Кровь проступила сквозь белую повязку соцветиями коричневого и красного.

— Что произошло? — Дэвид поднял взгляд.

— Никто в точности не знает. — Доктор Сингх слегка склонил голову набок. — Глубокая рана головы. Потеря сознания — результат удара, в то время как...

— На него напали? — пораженно вопросил Дэвид.

— Не нам об этом судить.

— Трещина черепа?

— Тоже нельзя сказать ничего определенного, во всяком случае, пока не сделаем ему рентген.

— А когда это будет?

Доктор Сингх пожал плечами:

— Простите. Субботняя ночь.

— Послушайте, мне кажется, вы должны заняться им в первую очередь. Ему более восьмидесяти лет.

— Я разделяю ваше беспокойство, доктор, но и у нас свои приоритеты.

— Где полиция?

— Им сообщили.

— Они сейчас в здании? Я могу с ними поговорить?

И снова в качестве ответа доктор Сингх мог предоставить только: «Субботняя ночь. Извините», что с каждым разом причиняло Дэвиду все большую боль.

Приложив пальцы к губам, Дэвид глядел на дядю. Лоб старика был нахмурен, словно какая-то огромная забота угнетала его, даже когда он был без сознания. Белые — тревожно белые — бескровные веки подергивались и подрагивали, временами открывая безжизненный блеск глазного яблока. Дэвид почувствовал, как ему на локоть легла чья-то рука. Опустив взгляд, он увидел Бернис; с овального личика девушки смотрели полные беспокойства глаза.

Дэвид медленно выдохнул. Так вот что чувствует человек по ту сторону баррикад в травматологии — родственник пострадавшего. Чувствует он себя препаршиво. Он не верит, что все под контролем. Он дает волю эмоциям. Глубоко вдохнув, Дэвид спросил:

— Насколько серьезно ранен мой дядя?

Карие глаза доктора Сингха смотрели сочувственно.

— Пока рано говорить.

О Господи, только не говорите слова «Потому что это субботняя ночь», с внезапной яростью подумал Дэвид.

— Рана не представляется слишком серьезной. Но опять же следует учитывать его возраст. Вы сказали, восемьдесят с чем-то.

Дэвид кивнул.

— Думаю, восемьдесят четыре — восемьдесят пять. Кто его привез?

— "Скорая". Судя по всему, после того как он получил ранение, он смог добраться до телефона.

— Значит, он в состоянии был говорить, когда звонил.

— Нет. Его услышали в отделении неотложной помощи... то есть они услышали шум. Вот и все, трубка так и не была положена на рычаг. Так что они связались с телефонной станцией, а там уже определили номер телефона и адрес вашего дяди, а потом отправили по адресу полицию и «скорую помощь». Они проявили немалую инициативу, как по-вашему?

— Верно, — согласился Дэвид. — После рентгена его переведут в палату для наблюдения?

— Да, к сожалению, я не могу сказать, когда точно это будет. В конце концов с...

— Субботняя ночь. — Дэвид слабо улыбнулся, теперь он чувствовал себя спокойнее. — Я знаю, — сказал он и понадеялся, что слова его прозвучат понимающе, а не саркастично. — Я отработал свое в приемном покое в Королевском госпитале Ливерпуля. Примите мои соболезнования.

С хрустом отодвинулась в сторону шторка; это снова была высокая медсестра.

— Доктор Сингх. Язва двенадцатиперстной в номере первом. Судя по всему, внутреннее кровотечение. Инфаркт в восьмом, шестьдесят лет. И ожог кипящим маслом в третьем.

Доктор Сингх вздохнул, извиняясь:

— Я вернусь, как только смогу. Пожалуйста... посидите со своим дядей, если хотите. В приемном покое есть автомат, если хотите освежиться. — Он уже вышел из бокса, но на мгновение остановился. — Одно слово предупреждения. На вашем месте я бы избегал супа из бычьих хвостов. — Он улыбнулся. — Вернусь, как смогу.

Значит, трое, подумал Дэвид. Он подавил неуместную улыбку, готовую растянуть ему губы. Субботняя ночь в травматологическом отделении — это когда пациентов называют не по имени, а по болезни или полученному увечью. А единственный диагноз, который врач может поставить хоть с какой-то долей уверенности, — это чего не есть из продуктового автомата. И несмотря на все это, планете удается-таки плавно вращаться вокруг солнца.

Бернис опустила пару пластмассовых откидных стульев возле койки. Дэвид почувствовал благодарность — огромную благодарность, а еще он был тронут ее готовностью присоединиться к нему в ночном бдении.

Так они и сидели рядом, глядя на лежащего старика, слыша влажные звуки, рвущиеся из его горла, вдыхая антисептические пары госпиталя, смотря, как кровь засыхает на лице старика в чешуйчатую вторую кожу. Дэвид испытал порыв взять Бернис за руку: как хорошо было бы почувствовать прикосновение кожи другого человека.

Но из типично британской сдержанности держал руки ладонями вниз на коленях.

Стрелки часов на стене дошли до десяти минут четвертого. В этот момент Джордж Леппингтон открыл глаза — широко открытые глаза остекленело уставились в потолок; рот старика разверзся трещиной, челюсть напряглась, когда раздвинулись губы.

И тут он заговорил.

2

Старик говорил отчетливо, быстро и как будто с придыханием:

— Из Трухейма пришел я... Здесь ожидаю я Рагнарек. Здесь сражусь я с Фенриром-волком, под мировым древом здесь!!! Слушайте речи Гримнира. Здесь я жду Рагнарек с восьмью сотнями. — Он сделал глубокий вдох, зрачки глаз скатились вниз и остановились на Дэвиде. Эти глаза были яркими и сияющими, словно он видел что-то, столь же притягивающе прекрасное, сколь и ужасающее. — Дэвид... я — Иштар. Я сломал ворота подземного мира и натравил мертвых на живых; прости, у меня не было выбора... не было выбора... прости, Дэвид. Но времени не оставалось...

— О чем это он? — спросила Бернис. Судя по голосу, слова старика ее напугали. — Что он имеет в виду?

— У него в голове все смешалось. Он получил основательный удар по темечку. Не так ли, дядя? — Дэвид легко коснулся руки старика, неподвижно лежавшей поверх одеяла. — Дядя Джордж, ты можешь рассказать, что произошло? На тебя кто-то напал?

— Напал? — Старик потряс головой. — Нет. Динамит.

— Динамит?

— Я заложил заряды в железную решетку в пещере. Думал, отошел на достаточное расстояние. Взрывом меня швырнуло о стену.

— Но зачем, скажи на милость, тебе понадобился динамит?

— Мне нужно было открыть пещеры. — Он поглядел на Дэвида стеклянными глазами. — Я должен был сломать ворота в подземный мир. Я должен был натравить мертвых на живых.

Дэвид перевел взгляд на Бернис. Глаза девушки были прикованы к лицу старика; она впитывала каждое произносимое им слово с вниманием настолько пристальным, что просто ставило в тупик. У старика явно в голове все перепуталось, конечно же, он бредит.

— Дэвид. — Старик схватил его за руку. — Мне следовало раньше призвать тебя в Леппингтон и все объяснить. Это моя вина, что я оттягивал до тех пор, пока не стало слишком поздно.

— Но я здесь. Дядя, расслабься.

— Нет. Я многое должен был тебе рассказать. Я начал делать это, когда ты был совсем еще мал. Я говорил с тобой с того самого дня, когда ты родился, поскольку знал, что ты уже тогда понимал человеческую речь. Я рассказывал тебе о нашей истории и о нашем предназначении. И продолжал рассказывать, когда твоя мать увезла тебя из Леппингтона. Ей не следовало этого делать, она была не отсюда... она страшилась правды и не хотела сама принять участие в ней.

— Дядя, я разыщу врача. Нужно как можно скорее сделать тебе рентген.

— Нет. — Старик крепче сжал его руку. — Разве рентген покажет тебе слова у меня в голове? Дэвид, послушай меня: время пришло. Ты помнишь?

Дэвид покачал головой. Слова старика были вполне связными, но его рассудок явно пострадал от удара.

— Дэвид, помнишь, когда ты был маленьким? Тебе было четыре-пять лет? Я взял тебя с собой в пещеру? Я постучал по прутьям железным штырем. Что вышло к тебе из тьмы? Что у тебя на глазах подошло к самым прутьям решетки?

Дэвид покачал головой. Глаза старика приобрели странный блеск, но само лицо оставалось безжизненным. Как будто дядя находился в трансе.

— Дэвид, скажи мне, что ты тогда увидел?

— Я ничего не видел, дядя.

— Ты видел. Тогда в пещере. Что ты видел?

— Ничего. Я ничего не видел.

— Послушай меня, Дэвид. Прочти историю семьи, которую я тебе дал. В ней — вся легенда Леппингсвальтов.

— Я прочту ее, как только вернусь в гостиницу. А теперь успокойся, дядя, пожалуйста.

— Э... не надо мне потакать. Теперь тебе не удастся спрятаться от правды.

— Дядя.

— Твоя мать воздвигла кирпичную стену у тебя в голове. Стена отделяет тебя от воспоминаний о том, что ты видел, когда был маленьким мальчиком. Пора сломать эту стену. Ты должен вспомнить.

Дэвид повернулся к Бернис:

— Ты не поищешь сестру или доктора Сингха?

— Нет. Послушай меня. Послушай. Открой свой разум. — Пальцы старика впились в руку Дэвида. — Теперь дело за тобой, Дэвид. Ты должен взять их под свой контроль. Ты должен возглавить их. Если ты не сделаешь этого, они убьют всех. Они станут заразой, которая уничтожит все человечество.

— Дэвид, — сдавленно пробормотала Бернис, — что он такое говорит?

— Не знаю. У него все смешалось.

— Дэвид. Ты — их король. Возьми власть. Если ты не сделаешь этого, все умрут. Ты меня слышишь? Все умрут. Это будет Рагнарек... конец всего...

Хватка старика на его руке внезапно ослабла. Глаза, которые только что блестели и сияли умом, закрылись.

— О боже, — голос Бернис сорвался, — он...

— Нет. — Дэвид пощупал пульс старика. — Он снова без сознания. Пульс у него ровный.

— Но что он такое говорил? Что он имел в виду? Ты король, должен взять власть?

Возможности ответить у Дэвида уже не было. За спиной у него загремели кольца, зашуршала отодвигаемая в сторону шторка.

— А, доктор Леппингтон. — Сияя улыбкой, в бокс вошел доктор Сингх. — Как наш пациент?

— Он приходил в сознание.

— Приходил в сознание?

— Он говорил с нами незадолго до вашего прихода.

На это доктор Сингх ответил недоверчивой улыбкой.

— Правда? Говорил? Я полагал, что он в глубокой коме. Сотрясение мозга представляется действительно весьма значительным. Вы уверены, что он говорил? — И слова, и добродушно-насмешливая улыбка — как будто он подозревал, что над ним подшучивают.

— Да, — совершенно серьезно ответила Бернис. — Его слова звучали вполне внятно и осмысленно. Он рассказывал Дэвиду... доктору Леппингтону...

Она смешалась.

— Рассказывал что?

— Мой дядя был не в себе. Думаю, он путал фантазии и реальность.

— А-а-а, — кивнул доктор Сингх с понимающим видом, но Дэвид заметил то, как он качнулся вперед. Старый трюк, которому со временем обучаются все врачи приемного отделения, — качнуться вперед на пятках, чтобы незаметно попытаться унюхать алкоголь в дыхании собеседника.

С уколом внезапного гнева Дэвид вдруг сообразил, что доктор Сингх подозревает, что они с Бернис или пьяны, или находятся под действием наркотиков, или и то и другое разом.

— Ну тогда это и все, — сказал доктор Сингх (менторским тоном, подумал Дэвид: добрый доктор, очевидно, отмахнулся от мысли, что пострадавший старик мог только что заговорить, как от галлюцинации). — Мне только что сказали, что вашего дядю можно отвезти на рентген. Потом мы сможем подыскать ему более комфортабельную постель.

Дэвид опустил взгляд на старика: прикрепленная к его голове повязка с одного боку насквозь пропиталась кровью. Кожу Дэвида все еще продолжало как будто покалывать. На этот раз это был не гнев. Он чувствовал, что в глубине его сознания началось что-то вроде перетягивания каната, и противниками были память и забвение.

В это мгновение он осознал, что где-то в его мозгу действительно есть скрытое воспоминание. Что-то, чего ему не хотелось вспоминать. Но теперь это что-то неумолимо пробивалось на поверхность.

Он отступил назад, когда в кабинку вошли санитары, чтобы увезти каталку в рентгеновский кабинет. Кожу его покалывало, словно от живота к спине маршировал полк насекомых.

И тут страх — холодный и ужасающий — начал незаметно заливать его тело.

3

Рассвет только-только подернул небо серым, когда они выходили из больницы, — Бернис по-прежнему с ярко-красными губами и закутанная в теплую и слишком большую дубленку.

Дядя Дэвида так и не пришел больше в сознание и лежал теперь в больничной палате. Дэвид удостоверился, что цвет лица у него здоровый, дыхание и пульс сильные и ровные. Теперь им ничего не оставалось, кроме как ждать, что природа сделает свое дело. Если повезет, через несколько часов старик очнется сам. У него, конечно, будет головная боль, как от распоследнего похмелья, но по крайней мере он будет на пути к выздоровлению.

Уже на стоянке, когда они садились в «вольво», Дэвид спросил:

— Ты не против, если, перед тем как вернуться в гостиницу, мы заедем проверить дядин дом? Я хочу убедиться, что там все заперто.

Бернис кивнула, но что-то ее, очевидно, тревожило.

— Твой дядя словно предупреждал тебя. К чему все эти разговоры о том, что ты должен сам взять все под контроль, иначе мы все погибнем?

— А, это долгая история. — Дэвид устало улыбнулся. — И больше похожая на фантастическую сказку, если уж на то пошло.

Бернис улыбнулась в ответ, но голос ее прозвучал серьезно:

— Предположим, я верю в сказки. — Она внимательно смотрела на него. — Почему бы тебе не рассказать мне ее?

— Ладно. — Дэвид кивнул, спрашивая себя, с чего это она так заинтересовалась словами старика. — Я расскажу тебе то, что рассказал мне он.

Пока Бернис переключалась на заднюю передачу и задом выводила машину со стоянки, Дэвид начал рассказ.

Глава 25

1

К тому времени, когда они подъехали к Милл-хаус, небо было уже ровно серым. За десять минут езды Дэвид успел пересказать Бернис всю семейную легенду. Девушка слушала с напряженным вниманием, как будто его рассказ имел непосредственное отношение к ее собственной жизни.

Дэвид не знал, чем ее так могла заинтересовать эта история. Божественная кровь? Вампирские воинства? Наказ создать новые империи? Сам Дэвид списал эту историю как диковину, пустую байку.

Выключив мотор, Бернис осталась сидеть в машине. Бледное овальное лицо хранило серьезное выражение, словно она переваривала услышанное. Не в первый раз у Дэвида создалось впечатление, будто, разом перевернув две страницы в книге, он пропустил какой-то существенный элемент сюжета. Он что, слишком туп, чтобы понять, какой именно? Откуда у него ощущение, что все эти события — признание Электры, что она слышит шумы в подвале гостиницы, исчезновение пары из номера 101, контузия дяди — вместе складываются в единую связную картину? Только он почему-то не понимал, что это за картина. Или он смотрит на нее не под тем углом?

Налетевший ветер слегка качнул машину. Деревья, окружающие дом дяди, раскачивались, будто встряхивались огромные лохматые звери. Монстры просыпаются, сказал он самому себе. Чудовища просыпаются.

Какие чудовища? Какие монстры?

Деревья. Потому что так они и выглядят. Огромные деревянные чудовища, просыпающиеся от ночного сна, стряхивающие росу с похожих на скелеты конечностей-суков.

Нет, подумал он. Я чувствую, как просыпается что-то иное.

Чудовища пробуждаются.

Они возвращаются к жизни.

Он стряхнул с себя ощущение гнетущего холода, которое волнами накатывалось на него с того момента, как заговорил на больничной каталке дядя.

— Уже почти утро, — сказал Дэвид, намеренно прерывая ставшее почти осязаемым молчание. — Устала? Со слабой улыбкой Бернис качнула головой:

— Слишком много впечатлений.

Он открыл дверь машины, и в кабину тут же ворвался холодный воздух.

— Не думаю, что на эта уйдет много времени. Идешь со мной?

— Только попробуй меня остановить, — двусмысленно ответила она.

Через ворота в стене, похожей на крепостную, они прошли в сад. Ветер вздыхал, стряхивая с ветвей крупные капли воды. Бернис подняла воротник дубленки.

Дэвиду отдали ключи от дома (их забрала с собой полиция, чтобы затем передать в регистратуру в больнице). Он проверил двери дома. Все было надежно заперто.

— Живописно. — Бернис говорила вполголоса, словно из-за ландшафта чувствовала себя крохотной и незначительной. — Смотри, через сад течет ручей.

— Исток Леппинга, как мне сказали, — отозвался Дэвид. — Подожди здесь, я только запру дверь в мастерскую.

Открытая дверь в мастерскую раскачивалась на ветру.

— Все на месте? — Бернис обхватила себя руками, будто ей было холодно.

— Думаю, да, но не мешает проверить. Последнее, что нужно дяде, это вернуться домой и обнаружить, что взломщики поставили все вверх дном.

— Он здесь живет один?

Дэвид кивнул.

— Его жена умерла лет пятнадцать назад.

— Похоже, ничто не тронуто.

Дэвид быстро оглядел кузню. Бутылка виски по-прежнему стояла на полке, огонь в жаровне погас, но жар, исходящий от камней, чувствовался до сих пор. Меч, над которым трудился дядя, лежал на наковальне.

— Совсем по-артуровски, а? — Он кивнул на меч. — Мой дядя делал реплику магического фамильного меча.

— А, того, что был найден в рыбе?

— Того самого. — Дэвид попытался произнести эти слова беспечно, но сам воздух, казалось, был насыщен чем-то многозначительным и недосказанным, как будто вот-вот случится что-то невероятное. Чудовища просыпаются...

— Я запру, — сказал он, когда оба они вышли на улицу. Он закрыл тяжелую дверь.

— Так зачем твоему дяде понадобился динамит?

— Для того, чтобы взломать стальные прутья, закрывавшие вход в пещеру со стороны холма — вон там.

— Но для чего, во имя...

Остановившись, он поглядел на Бернис. Ветер швырял волосы ей в лицо. Глаза девушки были расширены и серьезны.

— Как он сказал, чтобы натравить мертвых на живых, — отозвался Дэвид. — Он спустил на нас армию вампиров.

— Ты в это веришь?

Дэвид рассмеялся, но в этом смехе был привкус печали.

— Нет, конечно. Несчастный старикан, наверное, слишком долго просидел здесь, на продуваемых всеми ветрами холмах. Старые сказки Леппингтонов, без сомнения, стали у него навязчивой идеей. — Он вдруг бросил на нее удивленный взгляд: — А почему ты спрашиваешь? Ты поверила?

Не успела Бернис открыть рот, чтобы ответить, как по заднему двору гулким эхом раскатился грохот. Раздался он со стороны здания, венчающего вход в пещеру. Повернувшись, Дэвид увидел, что тяжелые двери постройки распахнуты и раскачиваются на ветру. Время от времени одна из створок с грохотом ударялась о косяк.

Дэвид вздохнул.

— Надо думать, милый дядюшка оставил после себя в пещере полный кавардак. Динамит? Ну и ну, готов поспорить, у полиции возникнет немало вопросов, где он его раздобыл. — Он зашагал в сторону каменной постройки с парой качающихся на ветру дверных створок.

— Осторожно, — встревожилась Бернис. — Если там был взрыв, в пещере может быть небезопасно.

— Не беспокойся, — улыбнулся он в ответ. — Меня туда на... Клещами не затащишь. Правда, лучше бы закрыть двери на случай, если ребятишкам взбредет в голову исследовать подземелья.

Он подпер дверь, опустил болт в специально выдолбленную в половой доске дыру. Потом он поймал вторую дверь, готовясь закрыть и ее тоже.

Тут он на мгновение помедлил, вглядываясь в темный зев пещеры, лежащей за отделанным деревом входом. На полу виднелись капли крови. Он представил себе, как дядя взрывает стальное заграждение: сила взрыва отбрасывает его на стену, потом он, шатаясь, выбирается за двери, на нетвердых ногах добредает до дому, где еще успевает позвонить в «скорую помощь», по лицу у него течет кровь...

Пасть туннеля завораживала. Он поймал себя на том, что всматривается в кромешную тьму. Тьму, казавшуюся чем-то большим, чем просто отсутствие света. Казалось, протяни руку и сможешь пощупать эту прочерченную пурпурными сполохами тьму. Создавая ощущение чьего-то присутствия, сама тьма как будто стала формой.

Оказывается, Бернис тоже всматривалась во тьму. Будто эта темная дорога к сердцу горы обладала способностью гипнотизировать. И кто знает, что лежит за ней? Пещеры, туннели. Озеро из легенды. Озеро и огромная рыбина с серебряной чешуей, которая плавает и плавает медленными кругами где-то глубоко под землей.

Было во всем этом что-то завораживающее. Хотелось просто шагнуть вперед, пройти в пещеру, позволить бархатистой тьме поглотить тебя.

— Дэвид. — Голос Бернис звучал очень тихо, чуть громче шепота. — Дядя просил тебя вспомнить, что ты видел в пещере.

Дэвид безмолвно кивнул.

— Он сказал, это важно. Что когда ты был маленьким, он брал тебя с собой в пещеру и ударял по прутьям ограды железным прутом.

— Да.

— Зачем он это делал?

— Не знаю.

— Прутья клетки иногда трясут, чтобы привлечь внимание запертого в ней животного, так?

— Да. — Голос Дэвида упал до шепота. Все мускулы словно свело судорогой. Внезапно мир оказался далеко. С тем же успехом голос Бернис мог доноситься со дна глубокого колодца.

Все его внимание было приковано к пещере, уходящей в недра холма, будто артерия, что змеится внутри человека, чтобы войти в его бьющееся сердце.

— Ты помнишь, что видел тогда, Дэвид?

— Нет.

— Ты стоял здесь с дядей. Он потряс прутья клетки... звяк, звяк, звяк... Что ты тогда увидел?

Внезапно он изо всех сил вцепился в дверь, зубы у него щелкнули — это резко дернулись мускулы, заставив сомкнуться челюсти. Ощущение чего-то, налетающего из глубин памяти. Рухнула стена — и все, что лежало за ней, хлынуло наружу.

— Дэвид. Что ты видел?

— Я видел их... — Он повернулся к Бернис. В душе у него было холодно, очень холодно. — Я видел их... они вышли из темноты.

— Их, Дэвид? Кто это был?

— Люди. — Горло у него перехватило, это тело предприняло последнюю отчаянную попытку не дать вернуться воспоминаниям. Он конвульсивно содрогнулся. — В пещере. Там были люди. Десятки людей. Я помню лица... они были белые. Белые, как кусок кости. — Он встретился взглядом с глазами Бернис — широко открытыми испуганными глазами. — И это были чудовищные монстры.

2

Леппингтон, город, а не человек, претерпевал трансформацию от ночи к дню. Уже открылись газетные киоски. Мальчишки катили по городу на велосипедах с сумками, тяжелыми от воскресных газет, в свою очередь, распухших от воскресных приложений, которые так никто и не прочтет до конца.

Бескрайние скотобойни светились над городом, их кирпичные бока еще сияли после грозы. Огромные помещения для забоя хранили безмолвие. Полы чисты, воздух тих и тяжел после дезинфекции.

Река Леппинг, вздувшаяся после дождя, шумно перекатывалась по валунам, вокруг которых вода белела от пены.

В большинстве домов шторы еще задернуты, их обитатели спят допоздна.

В доме семьи Моббери, стоящем на муниципальном участке на окраине, ненадолго проснулся отец Дианы. С мгновение он смотрит в затененный потолок, слушая, как по долине шумит легкий ветер. Диана вчера не вернулась домой. Новый дружок, думает он. Она, вероятно, сейчас опять где-то веселится — в Уитби, или в заливе Робин Гуда, или где там еще. Хороший отец этого бы не одобрил, думается ему.

Большинство родителей строгих правил сказали бы своей взбалмошной дочери двадцати с лишним лет: мол, успокойся, выйди замуж, заведи детей. Но жизнь в Леппингтоне, как ядро, влачит за собой монотонность. Большинство молодоженов живут здесь же, в муниципальных домах, и на муниципальное же пособие по безработице. Он видел, как матери-подростки катят коляски с детьми. Эти матери выглядели так, словно из них высосали все соки; на их лицах уже отштампованы унылые мины затюканных домохозяек, которым предстоит еще один день механического отправления все тех же обязанностей: стирка, уборка с пылесосом, глажка, смена подгузников, и так далее, и до бесконечности. Эти люди обескровлены; давая волю воображению, он представлял себе их живыми мертвецами нашего времени. Всем им решительно нечего ждать, не на что надеяться.

Во всяком случае, у Дианы жизнь иная. Где бы, с кем бы она ни была, он молился, чтобы ей было весело.

На том мистер Моббери повернулся на другой бок и снова заснул.

3

Возвращение в гостиницу было заполнено молчанием, прерываемым автоматными очередями вопросом и ответов. Окружающий мир — для Дэвида Леппингтона — все еще оставался похожим на сон, даже в этом безжалостном железно-сером предутреннем свете.

Бернис Мочарди говорила быстро, как детектив, подошедший к самой разгадке какого-нибудь особенно запутанного и загадочного убийства.

— Ты что-нибудь еще помнишь?

— Нет... ничего.

— Ты сказал, что вспомнил, как видел людей в пещере, когда был маленьким?

— Да.

— Как будто они были там заперты в клетку? Узники?

— Думаю, да. — Ощущение нереальности происходящего не исчезало. Дэвид прикусил губу. Он чувствовал себя так... как будто слегка свихнулся... другого слова и не подобрать.

Просигналив правый поворот, Бернис свернула на Главную улицу.

— Ты сказал, что думал, это чудовища.

— Чудовища? Да, ну, это была интерпретация шестилетнего ребенка.

— Но что это были за чудовища? Откуда они взялись?

— Послушай, Бернис. Я даже не знаю, было ли то, что я видел столько лет назад, на самом деле.

— Что ты имеешь в виду?

— Я мог вообразить себе все это — или я мог вспоминать детский кошмарный сон.

— Дэвид! Это — подавленное воспоминание. Теперь ты выпустил его. Я однажды читала, как люди...

— Под гипнозом вспоминают о том, как их украли инопланетяне или как их изнасиловал начальник бойскаутов. — Он улыбнулся — во всяком случае попытался, но даже ему самому улыбка показалась жидкой. — Да, в университете мы проходили синдром подавления воспоминаний.

— Итак, у тебя было подавленное воспоминание о людях, посаженных там, внизу, за решетку. Теперь оно вышло на поверхность. Ты ведь помнишь, как дядя вызвал их, стуча по прутьям?

— Не обязательно.

— Но ты же вспомнил это в подробностях: то, как твой дядя ударял по прутьям, то, как выглядели эти узники, даже то, во что ты был тогда одет. Не собираешься же ты утверждать, что это просто старый кошмарный сон, который привиделся тебе, когда тебе было шесть лет?

Вздохнув, он вместо ответа только поглядел на девушку. В лице Бернис была какая-то нервическая хрупкость. Как будто она сохраняла спокойствие лишь силой воли. И почему она с такой готовностью и так твердо уверовала в историю о людях под землей? Словно хваталась за нее, как хватается за соломинку утопающий. Ни с того ни с сего он вдруг понял, что его подавленное воспоминание почему-то очень важно — во всяком случае для нее. Оно было чем-то, за что она цеплялась, чтобы не утонуть.

Когда Бернис завернула «вольво» на стоянку «Городского герба», он мягко сказал:

— Бернис, существует нечто, называемое синдромом ложной памяти. Есть научные данные, подтверждающие, что многое из так называемых подавленных воспоминаний, которые были извлечены из подсознания под гипнозом или в результате терапии, ложны.

— Но ты вспомнил все так подробно, не так ли?

— Это и есть неотъемлемая часть ложной памяти. Но правда в том, Бернис, что большая часть таких воспоминаний — просто фантомы, продукты воображения. В свете синдрома ложной памяти многие из печально известных случаев дурного обращения с детьми будут опровергнуты.

Бернис припарковала машину. Один взгляд на выражение ее лица сказал Дэвиду, что она отказывается подвергать сомнению то, что он вспомнил — как бы вспомнил, поправил он самого себя, — у входа в пещеру.

— Ну, — начал он, умышленно пытаясь придать своему голосу приземленность, — думаю, мы заслужили хороший день сна после всех этих событий.

Бернис кивнула, но лицо ее оставалось напряженным.

Он улыбнулся:

— Посмотрим, удастся ли мне разыскать Электру, чтобы рассказать, что произошло. Она, наверное, удивляется, что с нами случилось.

— Дэвид?

— Да.

— Та книга, которую ты упоминал, — история твоей семьи. Могу я взять ее ненадолго?

— Да, конечно.

— Сейчас?

— Разумеется, — улыбнулся он. — Я подсуну ее под дверь твоего номера. Не такой уж это толстый том.

Она не улыбнулась в ответ. Напротив, лицо ее стало еще более серьезным. Как будто ей предложили разрешить головоломную задачу. И как будто от правильного ответа зависит ее жизнь. Что, черт возьми, происходит в этом городке, подумал он, выбираясь из машины. Как будто эксцентричность внезапно стала заразной; все здесь, похоже, решили относиться к какому-то обрывку семейного фольклора со смертельной серьезностью.

В сером утреннем свете ночные события и поток воспоминаний — ложных воспоминаний, поправил он себя, — казались всего лишь бессвязным и странным сном.

Так оно и есть, принялся урезонивать себя Дэвид. Синдром ложной памяти — аккуратное всеохватывающее объяснение. Обвяжи это все разумными ленточками современной науки с ровненьким двойным бантиком сверху: синдром ложной памяти. Чистой воды воображение. Какой-то вылезший не к месту детский кошмарный сон. Ничего более.

И тем не менее, когда он следом за Бернис шел по двору к заднему входу в гостиницу, в его голове продолжали вертеться слова: чудовища пробуждаются.

4

Дэвиду хватило десяти минут, чтобы передать Бернис книгу «Род Леппингтонов: легенды и факты» у двери ее комнаты, потом он удалился в постель. Плотные шторы почти не пропускали дневной свет. Черт, немало времени прошло с тех пор, как он в последний раз не ложился всю ночь. Он все еще чувствовал себя... странно; только так и можно это назвать.

Чудовища просыпаются...

Электра оставила на кухонном столе записку, в которой просила не беспокоиться о паре из 101-го. Но Дэвид почему-то сомневался, что парочка, сконфуженно улыбаясь, объявилась у стойки портье; скорее это походило на мастерски выполненный маневр замалчивания происшедшего. Постскриптум в конце записки добавлял, что Электра легла спать.

И что это Бернис так заинтересовалась историей моей семьи? В какой-то момент Дэвид заколебался, стоит ли давать ей книгу — ее напряженное поведение наводило на мысль о том, что девушка на ранней стадии развития самого настоящего синдрома навязчивой идеи.

Он повыше натянул простыню. Быть может, после нескольких часов сна после этой бурной — нет, поправил он себя, самой что ни на есть идиотской, ночи все, что случилось с ним, перестанет казаться столь странным. Он зевнул. Дорожный будильник у кровати показывал семь семнадцать утра.

В семь восемнадцать Дэвид Леппингтон погрузился в глубокий без сновидений сон.

5

Семь девятнадцать утра. В своей квартире на первом этаже спит Электра. В своей постели, одна. Обнаженная, лежит лицом в подушку. Ворочается в тенетах сна, одеяло частично сползло, заманчиво открывая стройную спину. Иссиня-черные волосы темной волной разметались по подушке.

Напольные часы в гостиной, подарок к свадьбе ее родителям, решительно отсчитывают секунды. Если бы Электра знала, что проседание грунта разломало гроб ее матери и что теперь в черепе и в сохранившейся по большей части грудной клетке резвятся крольчата, она, вероятно, хмыкнула бы и ничего больше. Электра знала, что настоящая жизнь пронизана, прошита нитями жутковатого. Посреди жизни мы подвластны смерти, говорила она себе по дюжине раз на дню. Смерть и все ее атрибуты представлялись ей увлекательными. Зал египетских мумий в Британском музее был одним из ее любимых мест во всем мире. Она часами могла стоять и зачарованно смотреть на мертвецов, возрастом более трех тысяч лет: женщины, замотанные в бинты со всеми своими драгоценностями, кости их мертворожденных детей у них между колен.

Сейчас ей снилась темная фигура с огромными кожистыми крыльями, которая вырывалась из могилы на городском кладбище. Во сне она не могла определить, мужчина это или женщина. Только то, что лицо ее было прекрасно. А кожа гладкая, как пластик.

И вот во сне фигура гладко скользнула, как змея, в окно ее спальни и заползла рядом с ней на кровать, чтобы обнять своими бескрайними, похожими на нетопырьи, крыльями ее тело, так крепко, что она не могла двинуться. Глаза горели ярко, как электрические лампочки.

С лица, застывшего на грани между мужским и женским, оно дохнуло шелково ей в ухо:

«Я люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя...»

6

Семь двадцать утра. Бернис Мочарди лежит в постели. Но не спит.

Она сжимает книгу, которую дал ей Дэвид, так крепко, что время от времени ей приходится делать сознательное усилие, чтобы положить ее и размять ноющие пальцы Она чувствует, что близка к важному открытию.

Неделями она как одержимая смотрела видеопленку, найденную в Гробике. Она думала, ей приснился Майк Страуд, светловолосый рассказчик с видео. Он так неотступно преследовал ее, что она боялась, что сходит с ума. Теперь все эти события: видео, воображаемый некто, бродящий по коридору по ночам, то, что случилось с парой из номера 101, — все это представлялось фрагментами головоломки, которые вихрем кружились перед ее внутренним взором. Она знала, что рано или поздно они сложатся в единую связную картину, надо только найти еще несколько подсказок. Она должна разгадать головоломку. Ради своего душевного равновесия. Теперь она решительно настроилась трудиться над ней, пока не найдет ответа.

И может быть, ответ таится на этих страницах.

Серое небо за окотом начало светлеть, а Бернис устроилась поудобнее и принялась за чтение.

Глава 26

1

К четырем часам дня воскресенья Дэвид уже сидел за столом на кухне «Городского герба». Он проспал добрых семь часов с тех пор, как лег утром, и, судя по всему, испытывал легкую дезориентацию от нарушенного сна. Тем не менее он посетил дядю в больнице (на этот раз, взяв такси, он поехал туда один). В состоянии дяди не было никаких перемен, оно оставалось прежним. Старик, которого перевели в отдельную палату, лежал в глубокой коме, запекшуюся на его лице кровь смыли. Врачи смогли сказать только то, что рентген ничего не выявил, что жизненные показатели старика в пределах допустимого (иными словами, они не думали, что он умрет у них на руках прямо сейчас) и что они продолжат наблюдение (то есть медсестра будет время от времени заглядывать в палату, чтобы удостовериться, что он не очнулся и не требует завтрака).

Последние полчаса Дэвид сидел в кухне (которая, как он теперь сообразил, была нервным центром гостиницы).

Электра стояла у плоты, накладывая в глубокие тарелки тушеное мясо. Бернис Мочарди сидела против него по другую сторону большого тщательно выскобленного стола. Дэвид заметил, какой юной и ранимой она выглядела теперь, когда, сняв готический наряд, переоделась в простую серую фуфайку и черные джинсы.

Джек Блэк работал на заднем дворе, двигаясь в обычной своей механической манере: он перетаскивал к сараю пустые пивные бочки.

Они уже успели обменяться рассказами о событиях субботней ночи. Электра начала было с сочувствия старику, который пострадал от несчастного случая, и у нее чуть глаза на лоб не вылезли, когда она услышала, что это случилось в результате взрыва динамита. Воспоминания самой Электры о ночи субботы были довольно смутны. В двух словах: она ничего не видела, ничего не слышала. Теперь она разыгрывала роль доброй матушки с апломбом опытной актрисы.

— Вот, вы должны поесть. Оба, — твердо сказала хозяйка гостиницы, ставя перед Дэвидом и Бернис по дымящейся тарелке. — Это мясо, тушенное в эле. Сытно. Мой собственный рецепт. Это вдохнет в вас новую жизнь. Я все готовила сама, даже сама порубила ингредиенты. И не смотри на меня так, Бернис. Я не бросила в горшок постояльцев из 101-го. — Она с улыбкой положила возле каждой тарелки по ложке. — Я их поджарю сегодня вечером на вертеле на заднем дворе.

— С яблоком во рту? — добавил Дэвид и тут же пожалел о своем легкомысленном замечании.

— Естественно. И с веточкой розмарина в заду.

— А по-моему, совсем не смешно. — Лицо у Бернис стало напряженное. — Если бы ты видела, в каком состоянии была эта девушка, тебе было бы не до шуток, Электра.

— Бернис, я...

— У нее шла кровь, ее избили. Изнасиловали. Я правда думаю, что ее изнасиловали.

Электра вздохнула.

— Твоя взяла, извини. Я просто пыталась немного поднять вам настроение. Хлеба к мясу, доктор Леппингтон?

— Да, пожалуйста.

Она стремится быть беспечной, подумал Дэвид, поднимая взгляд и поднося ко рту ложку с ароматным мясом. И все же что-то по-прежнему тяготит ее.

— Итак, Дэвид, — Электра присела за стол с чашкой кофе, — каково это, когда в твоих жилах течет божественная кровь?

Он улыбнулся.

— Так Бернис рассказывала тебе захватывающую семейную историю Леппингтонов?

— Рассказывала, но все мы в Леппингтоне слушали рассказы наших бабушек перед сном. Очаровательно. Но то, что Леппинггоны претендуют на божественного предка? Признайся, этим можно и похвастаться, а?

— Я планирую вставить это в свое резюме, в графу «Какой вклад вы готовы внести в жизнь коллектива?» — Улыбка Дэвида стала шире.

— Одобряю, — в тон ответила Электра. — Все, что может помочь карьере, скажу я вам. — Она отпила глоток кофе. — К сожалению, нам, Чарнвудам, нечем похвастаться, никакого былого величия вроде бога викингов среди предков. Единственное, что генетически передавалось у нас в роду, — это маленькие ушки. — Она откинула назад иссиня-черные волосы, чтобы открыть маленькое ухо, в котором покачивалась серьга с удлиненной капелькой гагата. — Миленькие, как по-вашему?

— Ну, по правде говоря, — улыбнулся Дэвид, — моя мать говорила, что единственное, что передается у нас в семье, — это носы. — Он коснулся собственного выдающегося экземпляра.

— А единственным, что переходило у нас из поколения в поколение, были ноги, — внесла свою лепту Бернис, наконец ее серьезное лицо посветлело в улыбке. — Наверное, самая хромая шутка на свете.

Дэвид рассмеялся, и Электра последовала его примеру. Смех был громким, и Дэвид предположил, что эти хромые шутки давали выход эмоциональному напряжению, копившемуся в последние часы. Смех — дружеский, а не с издевкой — тоже способ сплотить людей. Когда они вот так смеялись, сидя за столом, Дэвида вновь поразило ощущение, что он уже однажды встречал этих людей раньше.

Перестав смеяться, он поглядел на двух женщин, переводя взгляд с одного лица на другое. Те, в свою очередь, глядели на него, и он ощутил растущее сродство душ: как будто между ними промелькнуло какое-то подсознательное послание, какая-то искра взаимопонимания, словно у них была общая тайна.

И что это могла быть за тайна? Возможно, в глубине души все трое думали одно и то же: Чудовища пробуждаются...

2

И именно в этот момент по какому-то инстинктивному и невысказанному согласию все трое решили, что настало время вынести на свет божий все тайны, что камнем лежали у них на душе.

Еще несколько минут они просто болтали. Солнце пробилось сквозь тяжелую тучу, что как серый ковер лежала над городом; столпы солнечного света упали на холмы, потом двинулись в сторону Леппингтона, играючи проходя по крышам домов, точно лучи небесных прожекторов.

Пока они болтали, в кухню вошел Джек Блэк — сплошь шрамы, тату и дурное настроение — и, вынув из холодильника молоко, сел на стул возле разделочного стола, отхлебывая молоко прямо из пакета.

А теперь нас четверо, подумалось Дэвиду. Команда в сборе. Эта мысль его удивила. И тем не менее она казалась до странности правильной. И снова возникло острое ощущение того, что когда-то в смутном и отдаленном прошлом всех их уже связывали какие-то события.

Электра восприняла появление Блэка как сигнал к смене темы.

— Бернис рассказала, когда вы были в усадьбе твоего дяди, у тебя произошло что-то вроде возврата в прошлое.

— А, это. — Он постарался говорить так, как будто не придает большого значения случившемуся, и поглядел на Бернис, которая сидела, сжав на столе руки как для молитвы. Взгляд у нее был встревоженный.

— Что ты вспомнил, что видел в пещере, когда был ребенком? — тихим ровным голосом продолжала Электра.

— Думал, что вспомнил, — поправил Дэвид. — Да, я вообразил себе, что видел там, в темноте людей за решеткой.

— За решеткой, которую взорвал вчера твой дядя?

— Не знаю. Я не проверял.

— Но если это так, то люди, которых ты некогда видел в пещере, теперь могут беспрепятственно выйти оттуда?

— Выйти оттуда? — Он ошеломленно покачал головой. — Электра, мне тогда было не больше шести лет. Я скорее всего вообразил себе, что видел этих... людей, кем бы они ни были.

— Ты назвал их чудовищами, — вполголоса сказала Бернис. — Так ты их назвал?

— Да, чудовищами. Так, значит, я вспоминал какой-то старый кошмар.

— А теперь твой дядя взорвал решетку и выпустил их. — Бернис ущипнула нижнюю губу между большим и указательным пальцами, как будто давая всем время осмыслить сказанное. Мгновение спустя она добавила: — Джордж Леппингтон сказал... дайте-ка вспомню... он сказал: «Я — как Иштар. Я сломал ворота подземного мира и натравил мертвых на живых».

Электра кивнула, прищурилась, будто осмысливала сказанное Бернис.

Дэвид чувствовал себя все более сбитым с толку, а подо всем этим ощущением неразберихи копошилась мысль о том, что мир — та реальность, какую он знал, — вновь приобрел характер сна.

— Подождите, подождите, — все еще улыбаясь, сказал он, но почувствовал, как напряжение собирается в холодный камень на дне желудка. — Кто такая, черт побери, Иштар?

— Миф о Таммузе и Иштар, — без заминки ответила Электра, — относится к аккадской цивилизации, которая процветала на Ближнем Востоке около четырех тысяч лет назад. Иштар была богиней, которая поссорилась с остальными богами и пригрозила сломать ворота подземного мира и натравить мертвых на живых с целью стереть с лица Земли человечество. Твой дядя воспользовался историей как удачной метафорой своих действий.

— Подождите... подождите... — Дэвид прижал пальцы к внезапно разболевшимся вискам. — Я что, что-то тут упустил? Или я сошел с ума и все это только плод моего воображения?

— Могу ущипнуть тебя, если хочешь, — деловито предложила Электра. — А я ужасно больно щиплюсь, поверь мне.

Дэвид поднял глаза на Электру. Хозяйке гостиницы явно было уже не до шуток. Она встретила его взгляд, выражение ее лица было вполне серьезным.

— Подождите минутку. — Он перевел взгляд с Электры на Бернис. — Вы хотите сказать, что во все это верите? Вы верите в сказки о том, что в жилах Леппингтонов течет божественная кровь, и... и... ради всего святого — в то, что в пещерах притаилась армия вампиров?

— А вы не верите, доктор Леппингтон? — Электра и глазом не моргнула.

Он рассмеялся; странный, лающий, как ему самому показалось, звук эхом отдался от кафельных стен кухни. Он покачал толовой:

— Не можете же вы это говорить всерьез. Скажите мне, что это какой-то розыгрыш!

— Но ты же видел эти существа, не так ли, Дэвид? — сурово спросила Электра.

Дэвид бросил взгляд на Блэка в надежде услышать издевательский смех хотя бы от татуированного громилы. Лицо Блэка казалось высеченньм из камня. Все, что он сделал, — стер с верхней губы молочные усы и закурил сигарету.

Дэвид сделал глубокий вдох.

— Как я уже говорил Бернис, это, очевидно, был случай ложной памяти. Да, согласен, я и сейчас, закрыв глаза, вижу, как мой дядя бьет стальным штырем по прутьям — так же, как тряс бы клетку, чтобы привлечь животное, — потом я помню, как смотрел в сумерки по ту сторону решетки.

— И?..

— Да, я вспоминаю — как будто, вспоминаю, должен заметить, — что видел десяток мужчин и женщин, вроде бы бредущих вперед. У них были белые лица — как эта вот пластмассовая миска. Надбровные дуги нависали над глазами; что до глаз — вокруг них как будто были круги: кожа вокруг глаз была темной, очень темной. От этого белок глаз был очень ярким, таким ярким, что эти глаза и впрямь сияли, будто подсвеченные изнутри.

Электра сделала глоток кофе.

— Довольно подробное описание того, что, как ты заявляешь, было сном или игрой воображения.

— Всего лишь составляющая синдрома ложной памяти. Многие утверждают, что были похищены инопланетянами. Сейчас психологи отдают себе отчет в том, что эти так называемые похищенные искренне верят в то, что их унесли на космический корабль. И эти так называемые похищенные дают столь же подробные описания — да, у инопланетян огромные, темные миндалевидные глаза, у них были серебреные кольца в ушах, по пять пальцев на руке, но ни следа ногтей, пахло от них луком. Да, все подробности налицо, но все это чистой воды фантазии; их никогда не похищали инопланетяне, — что доказывает, что ваш разум полон сюрпризов. Не так ли?

— Что еще ты помнишь? — Электра говорила совершенно спокойно.

— То, что одеты они были практически в лохмотья. Сквозь прорехи в ткани проглядывала голая плоть, отблескивающая синевато-белым, так что, казалось, светилась., Казалось, что зубы у них слишком большие для ртов, от чего они не могли нормально сомкнуть челюсти. Ах да... еще кое-что. — Дэвид поднял палец. — Думаю, это может быть очень важным.

И Бернис, и Электра подались вперед, ловя каждое его слово.

— Возглавлял их высокий парень. — Дэвид помедлил, напряженно думая. — Приметы: черные как смоль волосы, зачесанные назад, длинный черный плащ. Известен под именем графа Дракулы.

Дэвид услышал ворчанье и грохот отброшенного ногой стула.

— Дурака он тут нам валяет, — яростно фыркнул Блэк. — А если он тут дурака может валять, я могу и стереть эту улыбочку с его физиономии, черт побери.

Дэвид вскочил. Кровь отлила от его лица. Вот черт, он таки собрался на меня напасть, подумал он, оглядываясь по сторонам в поисках оружия. Впрочем, он и так знал, что понадобится, как минимум, обрез, чтобы остановить этого монстра.

— Джек, — спокойно и вместе с тем властно произнесла Электра. — Сядь.

— Да что он тут нам лапшу на уши вешает! Он же ничегошеньки, черт побери, не знает!

— Нет. Он все знает, — все так же спокойно отозвалась хозяйка гостиницы. — Только пока доктор Леппингтон еще не вышел из состояния отрицания. Рациональная сторона его натуры не позволяет ему поверить.

— Так я ему эту веру в глотку вобью.

— Нет, Джек, ты этого не сделаешь. Мы сможем убедить его, не так ли, Бернис?

Блэк сел, лицо у него было кислым.

— Джек, в ящике есть пачка сигарет. Нет, в том, что слева от тебя. А теперь... — Она повернулась, чтобы взглянуть на Дэвида. — Не будешь ли ты так добр сесть?

Дэвид почувствовал, как его лицо складывается в мрачную маску.

— Думаю, мне пора съехать из гостиницы.

— Пожалуйста, сядь, Дэвид.

— Я съезжаю. Или ты и твой друг, — он ткнул взглядом в Блэка, — намерены меня остановить?

— Нет.

— Тогда ты подготовишь мой счет? Я поднимусь упаковать вещи.

— Дэвид, пожалуйста, — подала голос Бернис.

Дэвид повернулся к девушке, которая единственная осталась сидеть за столом, все так же горестно сплетя пальцы.

— Дэвид, — в голосе ее звучало отчаяние, едва ли не мольба, — пожалуйста, сядь и выслушай то, что мы должны тебе рассказать. Мне... мне правда нужно, чтобы ты это услышал. — Она подняла на него огромные и молящие глаза. — Мне страшно. И я думаю, ты единственный, кто сможет помочь.

3

Глубоко вздохнув, Дэвид сел.

— Ладно. Скажите то, что вам нужно. Потом я поднимусь и буду собираться.

Электра, все еще сидя у стола, сдвинула в сторону тарелки. Упавшая с тарелки ложка загремела по кафельным плиткам пола.

— Даже посреди высокой драмы мы сталкиваемся с житейскими мелочами, — неопределенно высказалась она и, не подвигая стула, нагнулась за ложкой. — Господь использует мирское, чтобы напомнить нам о нашем скромном месте на этой земле.

— О'кей, — сухо вмешался Дэвид, — говорите, что собирались. Поезд в Уитби отходит через час. На нем я и уеду.

Электра, уступая, кивнула. Глаза Бернис стали как будто еще больше и еще испуганнее, в них появилось что-то детское. Дэвид тут же почувствовал желание защитить ее и одновременно пожалел, что Электре удалось каким-то образом поймать девушку в ловушку этого безумия. Божественная кровь. Вампирские воинства. Уничтожение человечества. Ладно, Малдер и Скалли. Дело за вами. Клык за воспоминания и все такое. Дэвид изобразил на лице выражение врача, терпеливо выслушивающего ипохондрика, который перечисляет свои недуги.

Было чуть больше половины пятого. Джек Блэк глубоко затягивался сигаретой, окутывая свой угол кухни клубами табачного дыма. Предвечернее солнце пронзило дым лучом света, ослепительным бликом отразившемся от разделочного стола, покрытого нержавеющей сталью.

— Дэвид, — спокойно и деловито начала Электра. — Через несколько минут я покажу тебе не... — она слегка склонила голову набок, — кое-что в подвале.

Дэвид в ответ нейтрально качнул головой.

— Вчера, Дэвид, — продолжала Электра, — я рассказала тебе, как моя мать, благослови господи ее душу, жаловалась на шум в подвале. Жаловалась на то, что это место наводит на нее ужас. И что однажды ее нашли в подвале мертвой.

И снова Дэвид ответил профессиональным «говорите-доктор-слушает» кивком.

— Официальной причиной смерти был назван сердечный приступ.

— Но ты оспаривала это.

— Я никому этого не говорила. Но я знала, что моя мать умерла от страха.

Дэвид кивнул.

— И ты упоминала о том, что сама слышала шум в подвале?

— Да, слышала, — согласилась хозяйка гостиницы. — Иногда его слышно даже на втором этаже. Отчаянный стук, словно кто-то бьется о дверь, чтобы его впустили.

— Ты проверяла, это не дети балуются?

— Поверь мне, Дэвид, это не дети. Шум, который слышу я, — тот же самый, который слышала моя мать, тот же самый, что напугал ее до смерти.

— Но это еще не подтверждение истории об армиях вампиров, ждущих под землей приказа выйти маршем на поверхность и... и совершить бог знает что.

— Нет. Но ты понимаешь, что я делаю? — Она смахнула упавшую на глаза прядь иссиня-черных волос. — Сегодня я одну за другой выкладываю карты на стол. Иными словами, я хочу предоставить тебе достаточно доказательств, чтобы ты сделал собственные выводы.

— Ты слышала шум в подвале, — мягко ответил Дэвид. — Я верю тебе, Электра, но что это доказывает?

— Протерпи немного. Бернис, что происходит с тобой?

Бернис обхватила себя руками, как будто ей было холодно.

— Я почти не сплю по ночам. Более чем что-либо, я чувствую абсолютную, глубочайшую уверенность в том, что здание... что город заражен чем-то. Такое ощущение, что какая-то злая сила только и ждет шанса вырваться на свободу.

— Бернис, сможешь рассказать Дэвиду о видеопленке, которую ты нашла?

— Я нашла ее в чемодане в Гробике. Гробик — это кладовка, где Электра хранит утерянные вещи или, что случается чаще, вещи, просто брошенные постояльцами.

Дэвид почувствовал, что снова кивает.

— Ты говорила об этом раньше.

— Ну... там я нашла видеопленку, знаешь, какие снимают маленькими ручными видеокамерами? На пленке — предварительный монтаж путевых заметок, которые снимал американец. Я знаю только, что его зовут или звали Майк Страуд. Ну... короче говоря, он снял номер в этой гостинице. Мой номер, думаю. — Она взглянула на Электру в поисках подтверждения. Та в ответ сдержанно кивнула. — Он, так же как и я, был убежден в том, что по ночам кто-то бродит за дверью его комнаты — взад-вперед по коридору и так всю ночь напролет. Он чувствовал, как эта уверенность проникает ему в кровь, будто какой-то вирус. Я тоже это чувствую. — Не переставая говорить, Бернис напряженно сжала кулаки. — Я привыкла баррикадировать дверь, придвигая к ней бюро. Я чувствовала, что это нечто за моей дверью — что бы это ни было, — протягивает щупальца в мой мозг, зовет меня выйти в коридор.

— В общем, — продолжала она после глубокого судорожного вздоха, — этот американец, Майк, решил поймать это... этого ночного преследователя на пленку. Однажды ночью он установил видеокамеру так, чтобы она засняла то, что произойдет, когда он откроет дверь.

— Что произошло?

— Он именно так и сделал. Он открыл дверь, потом... — Она прижала руку ко рту. — Что-то схватило его и вытащило в коридор. — Она с трудом сглотнула. — Дэвид, пленка у меня наверху. Я могу принести ее, если хочешь.

— Может быть, Бернис. — Он потер лицо и вздохнул. — Электра, тебе известно что-нибудь об этом Майке... Майке? — Он поглядел на Бернис, чтобы та назвала фамилию, выскочившую из его раскалывающейся головы.

— Страуд.

— Тебе известно что-нибудь о Майке Страуде?

Электра в ответ выразительно пожала плечами.

— Он поселился здесь на три дня. Исчез через два, не заплатив по счету. Все, что мне известно, это то, что он был американцем и оставил анонимные пожитки, которые я убрала в Гробик. Было это два года назад.

— Ты хочешь сказать, что он исчез с лица земли и никто и никогда о нем не спрашивал. Не наводил справок?

— Нет.

— Ни друзья, ни семья?

— Ни единая душа.

Дэвид снова вздохнул. Боль в голове пульсировала все сильнее.

— Видел ли кто-нибудь что-нибудь дурное... из ряда вон выходящее... ну, называя вещи своими именами, видел кто-нибудь монстра?

Все трое, не отрываясь, глядели на него..

— Так видел кто-нибудь? — нажал Дэвид.

— Только один-единственный человек, — медленно произнесла Электра и указала на Дэвида. — Ты.

Он покачал головой, губы его растянулись в недоверчивой улыбке.

— Вообразил себе? Мне приснилось? Как хотите, так и называйте.

— И есть еще то, что случилось вчера ночью, — сказала Электра. — Пара из номера 101. Что стало с ними?

Дэвид отпил кофе.

— Электра, ты же сама сказала, что они чрезмерно увлеклись какой-то сексуальной игрой. С чего это ты запела по-иному?

— Потому что прошлой ночью осознала, что слишком долго отрицала правду. Хотя мое признание и запоздало, но я знаю, что настало время выложить все начистоту и рассказать, что происходит.

— А что происходит?

— Многие годы из гостиницы пропадали постояльцы. Сотню лет мы, то есть Чарнвуды, замалчивали происходящее. Мы цокали языками, мы делали вид, что постояльцы просто сбежали, не заплатив. Мы складывали их пожитки в кладовку под лестницей. И мы так удобно обо всем забывали.

— Разве в дело не вмешивалась полиция?

— Временами, но не так часто, как ты думаешь. Если исчезает совершеннолетний человек и нет особых причин подозревать нечестную игру, они не слишком стараются. Если ты мне не веришь, попробуй пойти в полицейский участок и заявить о чьем-нибудь исчезновении.

— Ладно, и что же случилось с этой парочкой прошлой ночью?

— Что-то — и я правильно выбрала слово: не кто-то, а что-то — пробралось в гостиницу и напало на них. — Электра смотрела ему прямо в глаза. — Что-то жаждало их крови. В буквальном смысле.

— Да ладно тебе, — запротестовал Дэвид. — Не можешь же ты говорить всерьез?

— Поверь мне, я совершенно серьезна.

— Но кто или что жаждало их крови?

— Те существа, которых ты видел в пещере много лет назад.

— Вампиры.

— Да. — Электра сдержанно кивнула. — Да, за отсутствием лучшего слова, вампиры.

— Но, правда же. — Дэвид поднял обе руки, взывая к здравому смыслу. — Вампиры?

— Вампиры. Или если хочешь — вампироподобные существа. Иными словами, существа, обладающие определенными свойствами, которые обычно приписывают вампирам в фольклоре. Принимая во внимание, что существа у нас в Леппингтоне происходят не из Трансильвании, сомнительно, что их побеспокоят чеснок или распятия. Но, как я уже сказала, они вампироподобны. Они передвигаются по ночам. Они не старятся, как мы, и они не умирают. И они питаются кровью.

Качая головой, Дэвид потер виски, потом сказал:

— И эти вампироподобные существа выкрали парочку из номера 101, чтобы выпить их кровь?

— Не совсем так. Думаю, что те, кто пробрался вчера в гостиницу, это были просто добытчики, фуражиры, если хочешь. Они утащили парочку к другим, которые обитают — за отсутствием лучшего слова — под землей.

— Как если бы собирали скот для фермера?

— Можно сказать и так.

— Электра. — Дэвид потряс головой. — Господи, так странно, все... так странно...

— А теперь твой дядя с помощью динамита сломал ворота, которые все это время держали их, как в клетке... — Медленно пожав плечами, она оставила фразу незаконченной.

— Так что понимаешь, Дэвид, — испуганным голосом произнесла Бернис. — Ты должен нам помочь.

— Почему я?

— Это же очевидно. Ты — единственный, кто может помочь, — сказала Бернис. — Ты — последний из Леппингтонов.

— Неверно.

— Твой дядя в больнице, и потом, это ведь он их освободил.

— Есть еще мой отец.

— Плывет на яхте в Грецию.

— Сдается, он практически умыл руки, отвернулся от этого города, как по-твоему?

Дэвид обнаружил, что дрожит с головы до ног. Рациональная сторона разума — опоздавшая к началу фронтальная доля мозга, развившаяся за последние тридцать тысяч лет, — та, что была вместилищем рационализма и способности учиться, и логики, и мышления Hoвогo Времени, настойчиво повторяла: Дэвид, не слушай этой суеверной чепухи. Эти трое совсем помешались. Они и впрямь верят в нелепую сказочку. Собирай вещи. Уезжай отсюда.

Но старая часть его сознания, упрятанная глубоко в подкорку, выкрикивала совсем другое. Она говорила из его сердца, из самого нутра: Каждое слово — правда, Дэвид. Ты сам чувствуешь, что город чреват злом. Ты же видел этих волокущих ноги белолицых тварей в пещере. Они реальны, и ты это знаешь.

Глаза Электры казались очень темными, она пыталась прочесть, что у него на уме. Она знала, что побеждает.

— Джек, — спокойно произнесла хозяйка гостиницы, — расскажи доктору Леппингтону, что на самом деле произошло вчера ночью.

— Все рассказать?

— Все, — подтвердила она, — потом мы отведем его в подвал.

Дэвид слушал рассказ Блэка. В рассказе не было никакой мелодрамы, наоборот, слова звучали как-то приземленно. Блэк вполне мог бы быть телеведущим, рассказывающим о том, как с севера надвигается холодный фронт, или объявляющим о проливных дождях с ураганным ветром. Джек Блэк рассказывал, как это было.

4

Блэк затянулся, окутав клубами дыма татуировки и шрамы.

— Прошлой ночью, — сказал он, обращаясь к Дэвиду, — я знал, что что-то не в порядке. Было у меня такое чувство, вот тут, прямо в самом нутре. Что-то сказало мне, что я должен остаться на верхнем этаже.

— Он стоял на страже, — объяснила Электра. — За вашими дверьми. Он, вероятно, спас вам жизнь.

— Ты сказал, что-то сказало тебе, — переспросил Дэвид. — Что именно?

— Что-то вот тут. — Блэк покрутил пальцем у виска будто отверткой.

— О, в мистере Блэке много больше, чем видно глазу, — объяснила Электра Дэвиду. — У него много скрытых талантов.

Дэвид вопросительно поднял брови.

— Мы поговорим об этом позднее. О'кей, Джек, продолжай.

— Потом вы, ребята, вышли и начали тарахтеть, чтобы я спускался вниз, помните?

Дэвид кивнул.

— Вы думали, я обчищу ваши комнаты, или еще какую чушь, правда? Да ладно. Тут из лифта выпорхнула эта птичка. Вы увели ее в номер, чтобы помыть и надеть на нее халат и все такое. Потом мы спустилась вниз, так?

— Так, — согласился Дэвид.

— Только когда мы с ней, — он кивнул на Бернис, — вошли в лифт, кто-то нажал на кнопку вызова в подвале. — Теперь он заговорил чуть быстрее. — Я держал девицу под мышкой, потому как она была в отключке. Бернис вроде как стояла у меня за спиной. Ладно, дальше лифт ушел прямо в подвал. Двери открылись.

— И?..

— И там было темно. Вообще никакого света. Черно как в колодце. Потом я увидел, как из тьмы на нас надвигаются фигуры. И они нас поджидали. Я знал это наверняка, как... дважды два четыре.

— Как они выглядели?

— Странно. До черта странно.

— Что случилось потом?

— Эта девица, Хилл... — он изобразил, что смотрит вниз на обвисшую женщину у него в руках, — я швырнул ее им. Подумал, лучше она, чем мы.

Дэвид поглядел на Бернис. Глаза девушки поблескивали, губы были плотно сжаты. Он перевел взгляд на Блэка.

— Ты хочешь сказать, что бросил ее им? Чтобы выиграть время и чтобы сбежать?

Блэк кивнул, словно это было самым естественным поступком на свете.

— Ага. Вот именно. Сто лет прошло, пока эти сраные двери закрылись. Я решил, что если я ее брошу, а они ею займутся, двери успеют закрыться. — Он говорил почти гордо, как будто сделал доброе дело.

— Господи боже, — выдохнул Дэвид. — Ты что-нибудь из этого видела, Бернис?

Девушка покачала головой.

— Он прижал меня к стене... лицом к стене... — Она подняла перед собой дрожащую руку. — Я ничего не видела. Но... я знаю, что сейчас он говорит правду.

— Ты говорила днем с Электрой?

— Да.

Дэвид потер лицо, которое казалось странно оцепеневшим, словно мускулы под кожей судорогой свело от шока. Он заговорил: по правде говоря, он трижды пытался заговорить. Но слова не шли у него с языка. Вздохнув, он покачал головой:

— Безумие... безумие. — Все, что удалось ему выдавить.

Электра встала.

— А теперь, пока не стемнело, думаю, самое время показать Дэвиду, что у нас есть в подвале. Сюда, пожалуйста. — Она помедлила. — Джек. Бернис. Думаю, нам всем стоит это увидеть.

Дэвид в каком-то тошнотворном оцепенении последовал за Электрой из кухни, через вестибюль и к двери в подвал.

Глава 27

1

Дэвид отправился за Электрой вниз по лестнице в подвал, Следом шла Бернис. Шествие замыкал Блэк, который в свете электрических лампочек, свисающих со сводчатого потолка, выглядел еще безобразнее обычного. Свет, проходя сквозь отросшую на скальпе щетину, поблескивал на огромном костлявом черепе, подчеркивал шрамы на голове, напоминавшие контурные линии на карте исследования морского дна.

Электра вела их по сводчатым склепам, говоря вполголоса, как будто вывела их на сюрреалистическую экскурсию по гостиничным подземельям Северной Англии:

— Вот здесь мы держим бочки с пивом. Вон там шланги к насосам для пива в баре. В остальном все, что вы видите, — старый хлам. Осторожно, не споткнитесь о ступеньку. — Взяв с полки фонарь, она посветила перед собой: впереди проход сужался, а затем упирался в клинообразный тупик.

К кирпичной кладке белыми перьями налипла известка. Воздух был холодным, таким холодным, что дыхание Дэвида вылетало облачками пара. Поежившись, он повернулся взглянуть на Бернис. Она ему нравилась, и его совсем не радовало, что она так напугана. И зачем Электра забила ей голову этими ужасами?

— Вот, — Электра посветила конец клина, — видишь?

Последнее помещение подвала заканчивалось вовсе не стеной. К немалому своему удивлению, Дэвид увидел что-то вроде двери из единого толстого листа железа. С одной стороны дверь крепилась на петлях, с другой ее удерживали четыре прочных висячих замка: два с виду старых и еще два новеньких и блестящих, которые в свете фонаря Электры засияли серебром.

— Дверь цельная, — сказала Электра, легонько постучав по ней костяшками пальцев.

Сталь издала вибрирующий звук, будто металлофон, по которому ударили рукой; этот почти музыкальный звон постепенно слабел, пока наконец не стих совсем. Электра снова легко ударила в дверь и тут же остановилась. Дэвид увидел, как ее передернуло — этакая дрожь «кто-то прошелся по моей могиле». Помолчав немного, хозяйка гостиницы заговорила снова, будто подбодряя себя звуком собственного голоса, и вновь ее слова прозвучали как замечание профессионального экскурсовода:

— Дверь была изготовлена сто лет назад в литейном цехе Уитби, на том же заводе, где отливали корабельные якоря. Эта дверь способна остановить бронебойный снаряд.

Дэвид кивнул.

— Вот так дверь. — Слова вернулись к нему странным эхом, даже металл двери, загудев, будто камертон, сочувственно завибрировал. — Куда она ведет?

— Сам не догадываешься, Дэвид?

— Надо думать, ты собираешься сказать, что она ведет в туннель, доходящий до пещеры за домом моего дяди. Я прав?

— Целиком и полностью. На самом деле она ведет гораздо дальше. Под городом — целая система туннелей. Скальная порода под нами — не что иное, как головка швейцарского сыра, в которой полно дыр; туннели тянутся на многие мили.

— И именно там обретаются наши вампирообразные?

— В твоих возражениях маловато искренности, Дэвид.

— Ты мне откроешь эту дверь?

— Не думаю, что это разумная мысль. Мы не знаем, что поселилось по ту сторону в ожидании, что мы именно так и сделаем. — Она глянула на дверь, и ее снова передернуло. — Вероятно, оно сейчас слушает, что мы говорим.

— Ладно. Ты не показала мне ничего, что бы указывало на существование легионов, «немертвых», ожидающих своего часа под городом. Если «немертвые» правильное для них название... А как еще нам их называть? Носферату? Дети ночи?

— Поверь мне, они там. Во всяком случае, они были под городом, пока твой дядя не разнес на куски их клетку. Кто знает, где они сейчас.

— Я знаю, где они. И знаешь, где это, Электра?

— Скажите мне, доктор.

— Там, где всегда и были. В твоем воображении, Электра.

— Фома неверующий. — Слова Электры прозвучали беспечно, в голосе слышался холод. И уж конечно, не было в нем и намека на юмор.

— Теперь я могу идти? Или ты собираешься держать меня здесь в железных кандалах до гех пор, пока я не протяну ноги?

— Твои легкомысленные замечания звучат скорее как показной оптимизм, Дэвид.

— Как хочешь.

— После того как вы с Бернис уехали вчера в больницу, — продолжала Электра, теперь она говорила почти живо, как будто хотела раз и навсегда покончить с этим спором, — я выволокла стол из лифта. Помнишь? Джек очень мудро поступил, когда обездвижил лифт, просто заклинив двери. Неразумно, как я тебе и сказала, я сдвинула стол. Двери тут же закрылись. Лифт ушел в подвал. Его оттуда явно кто-то вызвал. Некто, предположила я, вошел в лифт и нажал на кнопку первого этажа. Лифт пошел вверх. А я так и застыла, как глупая тетушка Нелли[17], ожидая, что то, что было в кабине, выскочит прямо на меня. К счастью, мне удалось отключить механизм лифта ключом.

— Как удачно, что он оказался при тебе.

— Все еще насмешничаем, а, доктор?

— И что случилось дальше?

— Я выключила мотор лифта и заблокировала кабину между этажами, изолировав в ней кого бы то или что бы то ни было, до тех пор, пока не наступило утро.

Остановившись, Дэвид глянул в лицо Электре. Кожу у него покалывало. Ощущение было такое, что по его телу скользнуло только что что-то огромное и склизкое.

— Электра, скажи мне, что ты шутишь.

— И не думаю, Дэвид.

Электра помедлила возле закрывающейся кладовки. Дверь была весьма солидной, и закрывалась она на два внушительных замка, которые крепко удерживали ее за увесистые брусья косяка.

— Электра... — начал он, чувствуя, как струйка страха превращается в целый поток.

— Потерпи немного.

Она провела рукой по ряду выключателей. Внезапная тьма. Испуганно охнула Бернис.

Что, черт побери, Электра затевает? Он чувствовал зловещее присутствие Блэка за спиной, и это обстоятельство его совсем не радовало.

— Электра, — позвал он.

Вспыхнул фонарь, высветив кусок кирпичной кладки. Электра нашла еще один выключатель у двери и щелкнула им.

— Просто разумная мера предосторожности, — негромко произнесла она. — Пробки могут перегореть. Света нам нужно ровне столько, чтобы видеть. Во всяком случае, сейчас.

Теперь в подвале вообще не было никаких источников света, кроме фонаря Электры.

— Джек, — позвала она, — открой, пожалуйста, замки.

— Электра, — напряженно сказал Дэвид. — В чем дело? Что ты делаешь?

Блэк открыл висячие замки, закрывавшие дверь кладовки; татуированные толстые пальцы двигались быстро и ловко.

— Подойди поближе, Дэвид. Хочу, чтобы ты посмотрел, что у нас тут. — Вытянутой рукой она распахнула дверь. Потом выключила фонарь.

Из кладовой хлынул поток яркого резкого света. Вслед за Электрой Дэвид вошел внутрь. Сияла галогенная лампа из тех, какие освещают обычно автостоянки при пабах. Свечение было таким резким, что безжалостно резало глаза. Он не мог даже взглянуть прямо на лампу, но догадался, что она привинчена к потолку кладовой.

Потом он застыл на месте. К одной из стен чуть выше уровня пояса была прикреплена широкая каменная плита, служившая чем-то вроде верстака или рабочего стола. Возможно, во времена, менее помешанные на санитарии, здесь рубили мясо для кухни наверху.

На каменной плите лежала простыня.

А под простыней, как увидел Дэвид, — тело.

Теперь, когда глаза Давида начинали хотя бы отчасти привыкать к яркому свету, он огляделся по сторонам. Электра, Бернис и Блэк стояли у стены кладовой и пытались руками защитить глаза от яростного сине-белого света пятисотваттной лампы.

— Загляни под простыню, Дэвид, — хладнокровно сказала Электра. — Мы нашли это в лифте утром. Когда светило солнце.

2

Осторожно, медленно, словно поднимая камень, прикрывающий змеиное гнездо, Дэвид оттянул простыню.

Тело женщины лежало на спине. Так, если бы оно лежало на столе в морге. Глаза закрыты, руки сложены на груди.

В немилосердном сиянии галогенной лампы ее кожа казалась совершенно белой, а вены под кожей проступали скорее коричневым, чем голубым. Губы серые. Лет двадцать с небольшим, предположил Дэвид.

Из-за яркого света и обескровленности труп казался балаганно мрачной, скорее кошмарной, имитацией человека, чем настоящим человеком из плоти и крови. Только волосы, мягкие пушистые волосы, поблескивающие светлыми прядями, казалось, оставались человеческими.

— С тех пор как мы ее сюда принесли, она скукожилась.

— Скукожилась? — Дэвид удивленно повернулся к Электре.

— Да, сегодня утром она была совершено раздувшейся. Ее живот вздулся так, как будто она на восьмом месяце беременности.

— Полна крови, — буркнул Блэк. — Она, наверное, просто упилась ею. Весь рот был в крови. Она с тех пор облизала губы.

— Господи Иисусе, — вполголоса произнес Дэвид. Он колебался между ужасом и шоком. Он повернулся к Бернис, которая, дрожа, стояла в дверном проеме. — Ты об этом знала?

Бернис покачала головой, с трудом сглотнула, казалось, ее сейчас стошнит.

— Электра, — резко бросил он, — что это за игры?

— Я решила, что это наилучшее для нее место.

— Ты решила? Господи Боже, Электра, ей место в морге. Ты должна известить полицию. Это тебе в голову не приходило?

Электра покачала головой:

— В данном случае полиция совершенно бессильна. Дэвид поглядел на жутковатое тело на столе.

— Ктo она?

— Диана Моббери. Местная девушка. Бойкая штучка, если верить слухам.

— Что с ней случилось?

— Мы нашли ее в лифте, она была без сознания. Только она, как я уже и сказала, совершенно раздулась от жидкости, ее живот был так вздут, что вот-вот лопнет. Мы обнаружили, что люк в подвал на заднем дворе открыт; очевидно, этим путем они и выходят, а потом исчезают.

— Электра, ты знаешь, что с ней случилось? Как она была убита?

— Нет, и я не думаю, что она мертва. Во всяком случае, в том смысле, в каком тебя учили в университете, доктор.

Дэвид вернулся взглядом к тому, что лежало на столе. Что ни говори, то, что он видел, выглядело как труп, — а их он повидал немало; один он даже препарировал с головы до ног во время практикума по анатомии. Да, сказал он себе, это труп, труп, труп. Перед ним лежит холодный и окоченелый труп.

Протянув руку, он, слегка коснулся лба трупа.

Проклятие.

Дэвид отдернул руку.

— Что там? — испуганно вскрикнула Бернис.

— Горячий, не так ли, доктор Леппингтон? — Электра натянуто улыбнулась.

— Да... — проговорил он в удивлении. — Просто обжигающий. Будто у нее лихорадка.

Он оттянул простыню, поднял безжизненную руку. Рука была податливой, расслабленной, как у спящего. Никаких признаков трупного окоченения.

Он недоуменно пригляделся внимательнее к верхней части туловища женщины.

Тело теперь было обнажено до талии, кожа казалась белой, почти прозрачной, будто молочно-слюдянистый камень с прожилками — такой же эффект возникает, если вылить в воду молоко. Он пригляделся еще внимательнее: никаких следов ранений, ни характерной синевы и пролежней, возникающих, когда кровь стекает в нижние отделы трупа.

Он поднял обе руки; вблизи стало видно, что они усеяны мелкими черными волосками. Обнаженные груда казались непропорционально большими для такого гибкого тела. Соски очень темные.

Черт... он этого не заметил... эх, проклятие...

Сморщив от отвращения нос, он повернулся к Электре:

— Ты это видела?

Она сделала к телу шаг, не больше, как будто боялась подойти слишком близко.

— В чем дело?

— У нее отсутствуют соски. То, что ты видишь, это шрамы.

— Господи Боже!

— Судя по рваным краям раны, я бы сказал, что удалены они не ножом. — Дэвид мрачно покачал головой. — Могу только гадать, но, сдается, их откусили.

— О... Боже, — Бернис издала не то всхлип, не то стон, — я больше не вынесу — Прижав руки ко рту, она затрясла головой.

— Хочешь подняться наверх? — мягко спросила Электра.

— Только не в одиночестве.

— Еще пара минут, милая, — отозвалась Электра — Осталось немного.

— Я подожду снаружи в основной части подвала. Я не могу... не могу... больше смотреть на эту тварь. — Она опасливо бросила взгляд на труп.

— Не включай там свет. — Электре все еще удавалось сохранять хладнокровие. — С этой галогенной лампой пробки могут перегореть... проводка «Городского герба» слегка устарела.

— Не может же она стоять там в темноте, — запротестовал Дэвид.

— Вот возьми. — Электра протянула Бернис фонарь — Не волнуйся. Мы будем через пару минут.

Когда Бернис исчезла в дверном проеме, Дэвид снова вернулся к трупу, — если «труп» подходящее для этого название.

А если не подходящее, то какое слово способно описать то, что лежит на каменном столе? Как назвать это нечто с горячей кожей и напрочь откушенными сосками?

Слово скользнуло ему в мозг, как скользкий червь:

ВАМПИР

Это ведь правильное название, не так ли, Дэвид? ВАМПИР

Подавив в себе нарастающую тревогу, Дэвид заставил себя поискать на длинной лебединой шее пульс.

И нашел его тотчас. Подушечки его пальцев нащупали медленный, но очень четкий пульс, чавкающее биение крови, питающей артерии.

— Пульс есть, — подавленно произнес он. — Но медленный, невероятно медленный. И все же я не могу найти никаких признаков дыхания.

— Ты бы назвал ее живой?

— Не знаю, — Дэвид недоуменно пожал плечами, — налицо существенные показатели, которые... которые, ну, имитируют жизнь. — Он продолжал осмотр, с усилием подавляя нарастающую волну отвращения и — давай не будем ходить вокруг да около, доктор, — страха. Я боюсь этой твари на столе. Она не укладывается ни во что, что мне известно о человеческом теле.

— Если уж на то пошло, первым моим предположением было бы кататония. Или какая-то разновидность комы, вызванной наркотиками.

Электра придвинулась ближе к телу. Дэвид почувствовал ее силу воли как нечто материальное: больше всего на свете хозяйке гостиницы хотелось убежать с криком из подвала, но железная сила воли заставляла ее оставаться на месте, чтобы увидеть все до последней детали, чтобы не упустить ничего.

— Смотри, что сейчас произойдет, — вполголоса произнесла она.

Вынув из кармана жакета циркуль, из тех, что используют на уроках геометрии, она сняла с иглы крышечку и, прежде чем Дэвид успел что-либо возразить, с силой воткнула иглу в руку трупа. Потом с усилием выдернула ее: игла не хотела выходить, как будто кожа льнула к ней, стремясь оставить железо в теле. Когда Электра потянула, кожа приподнялась вокруг иглы пирамидкой.

— А что ты теперь видишь?

Дэвид присмотрелся к месту укола. Из ясно очерченного отверстия медленно сочилась прозрачная жидкость. Впрочем, это была не кровь, определенно не кровь. Это было что-то желтоватое и прозрачное, напоминающее соки мухи, раздавленной об оконное стекло. Медицинская выучка подсказала, что это, наверное, плазма крови — только из нее удалены все красные и белые кровяные тельца и осталась только липкая янтарная жидкость.

— Bот, — в тихом голосе Электры звучал не то страх, не то благоговение, — вот перед нами одна из твоей вампирской армии, Дэвид. Ты слышал легенды. Она — твоя. Что ты намерен с ней делать?

У Дэвида пересохло во рту, но он заставил себя пригнуться, чтобы всмотреться в лицо девушки. Оно выглядело расслабленным, веки сомкнуты — словно она спала. Длинные ресницы казались такими завлекательными. На белизне кожи ярко выделялись темные брови. Такая же белая кожа гладко обтягивала высокие скулы. В свою очередь, само лицо было обрамлено пушистыми светлыми волосами. В этом было подобие жизни. Никуда от этого не деться.

Он вернулся к векам, легко прикрывающим глаза. Медленно поднял пальцы к глазу, намереваясь оттянуть веко, чтобы осмотреть зрачок.

Стоило ему коснуться его, веко поднялось.

Веки поднялись будто ставни, открывающие вид в иной мир. А из-под век засияли глаза. Зрачки невероятно расширились, так что у него создалось впечатление, что он глядится в бездонный колодец. Только этот колодец был окружен белизной, которая поблескивала и светилась будто жемчужина.

Эти глаза были великолепны.

Они почти гипнотически приковывали взгляд.

И больше ничего не имело значения. Остальной мир потерял четкость; ему не о чем волноваться; на него снизошел совершенный и всеобъемлющий душевный покой; он превратился в частицу пыли, танцующую в солнечном луче; розоватые огни с нежностью расцвели в его голове, заполняя своим теплом; никогда раньше он не чувствовал себя таким нужным, таким любимым.

Глаза светились для него одного.

Это было мгновение полной ясности; его "я" растворялось в океане вселенской любви; пульс у него на шее отстукивал медленный блюзовый ритм; он чувствовал, как богатая и ароматная кровь хлюпает по его артериям.

Глаза девушки стали мечтательными и любящими. И этот «пойдем-в-постель» взгляд.

— О да... — Слова нежным дыханием сорвались с прекрасных губ. — Да... я хочу отправиться с тобой в постель. Я хочу тебя...

Реальность взорвалась потоком безжалостного белого света. Потом его лицо безвольно шмякнулось обо что-то твердое. От шока он охнул. Лицом он вжимался в холодную и шероховатую кирпичную стену; немилосердный свет галогенной лампы поблескивал на проступающих на кирпиче кристаллах селитры.

— Ну что, теперь веришь? — вполголоса осведомилась Электра. — Теперь ты веришь в вампиров?

Дрожа всем телом, Дэвид кивнул. От пережитого шока дыхание с хрипом вырывалось у него изо рта. Только сейчас он осознал, что Джек Блэк, наверное, потянулся, схватил и оттащил его от трупа, а затем вжал лицом в стену, чтобы прервать гипнотическую власть — захват вампира.

А у него за спиной, там на столе — в ярком свете галогенной лампы — мертвое нечто ухмылялось, подергивалось и хихикало.

— Теперь ты поверил. — выдохнула ему в ухо Электра. — Вопрос вот в чем: ты собираешься сбежать, как сбежал твой отец? Или ты останешься и будешь бороться с ними?

3

В подвале, в полном одиночестве.

Тени кругом живые.

По крайней мере так казалось стоящей у стены Бернис Мочарди. Она повела фонарем вправо, влево, посветила впереди себя, потом за спину.

Хорошо бы они поторопились, перестали таращиться на этот проклятый труп в подвальной кладовой и поднялись наверх, черт бы их побрал. Наверху она еще застанет последние крохи дневного света.

Господи мой Боже. Сердце частило и частило. Вот чего я хочу:

я хочу купаться в лучах солнца, хочу стоять на улице и кожей чувствовать свежий воздух и тепло солнца.

У ног ее шебуршились тени.

Тени играли с ней в злые игры. Как бы быстро она ни водила фонарем, они всегда успевали убежать, чтобы притаиться в каком-нибудь углу, а потом выпрыгнуть ей в лицо и...

Заткнись, сказала она воображению, снова понемногу бравшему верх.

Глубоко вздохнув, она принялась вышагивать по обложенному кирпичом сводчатом склепу.

Когда она приблизилась к узкому концу подвала, луч фонаря высветил груды хлама, старые стульчаки от унитазов на полке, прислоненный к стене ржавый остов кровати, а за всем этим — стальную дверь.

Что заметила? Дверь? Нет, это дверь притянула к себе мой взгляд.

Слыша, как скрипят по кирпичному полу подошвы туфель, Бернис робко подошла ближе. В свете фонаря поблескивали два новых замка.

Она вообразила себе, что было бы, будь эта дверь стеклянной.

Что бы она там увидела?

Что там кто-то приложил ухо к двери, прислушиваясь к ее шагам?

А что позади этого слушателя?

Наверное, туннель, идущий в недрах скалы под городом, под рекой, потом вгрызающийся в холмы, чтобы выйти там, где, ожидая возвращения своего хозяина и господина, стоит, подобно крепости, дом старого Джорджа Леппингтона?

Будто против воли, она сделала еще несколько шагов к двери.

Осторожно постучала в нее костяшками пальцев. Дверь отозвалась перезвоном, напомнив ей камертон.

Бернис склонила голову набок.

Что лежит там за дверью?

Тайна.

Глубокая, неизъяснимая тайна, полная пурпурной тьмы. Тайна, чреватая древней магией.

И снова она подняла руку и легонько, совсем легонько, постучала по двери.

А в ответ — каскад ударов. Как будто с той стороны в дверь ударяли тараном...

Клац... клац... клац... клац...

Словно эта стальная пластина — чудовищный колокол, что гудит и трясется под гигантским языком.

Расширив от ужаса глаза, она застыла, уставившись на дверь: в свете фонаря дрожит крупной дрожью резонирующая поверхность, будто в нее кто-то колотится с той стороны и требует, чтобы его впустили.

Повернувшись на каблуках, она метнулась прочь от двери, луч фонаря безумно запрыгал по потолку, по полу, стенам, кроватным пружинам, мешкам, старым газетам...

От стены отделилась фигура...

— Дэвид? — выдохнула она.

Он кивнул. Глаза его были мрачны, будто он вырвался из ада.

— Наверх. Быстро.

Она почувствовала, как он крепко схватил ее за руку повыше локтя. Мгновение спустя они уже грохотали вверх по лестнице.

4

А еще через полторы минуты все четверо стояли в вестибюле возле закрытой двери в подвал. Джек Блэк, как всегда, с ничего не выражающим безобразным лицом запирал дверь.

Теперь молчание стало столь же ощутимым, как до того шум. У Бернис гудело в ушах; ей было невероятно холодно, грудь стянуло так, словно грудная клетка все сжималась и сжималась, чтобы раздавить ей легкие, сжималась, как комната в старом кинофильме, которая становится все меньше и меньше, по мере того как сползаются стены, чтобы раздавить тех, кто в ней находится. Она глубоко вдохнула.

И тут же к ней повернулся Дэвид.

— С тобой все в порядке?

— Да. — Она сделала еще один глубокий вдох, пытаясь набрать в легкие воздуха. — Да, наверное, да. А с тобой?

Он мрачно кивнул, но Бернис заметила, что его синий свитер испачкан белым пятном известки, а щеку украшает черное пятно.

Электра потерла лицо, будто пытаясь восстановить кровообращение. В ее глазах блестел чистой воды ужас.

— Вот так представление, ребята. — У нее вырвался короткий, близкий к истеричному смешок. — Вот уж представление так представление. — Вытащив из коробки под стойкой бумажный носовой платок, она промокнула глаза. — А теперь... слушайте. Сегодня вечером я не стану открывать бар. Других постояльцев нет, так что... так что на сегодня гостиница будет закрыта. Поможешь мне повесить объявления на двери, Бернис?

Бернис кивнула, зубы у нее стучали с каждой пробегающей по телу волной дрожи.

— Как только закончите, нам придется держать военный совет, — мгновение спустя сказал Дэвид. — Надо обсудить, что делать дальше.

— Ты босс, — хмыкнул Блэк.

Дэвид кивнул:

— Да, пожалуй, я.

Он оглядел обращенные к нему лица. Теперь все трое зависели от него. Что бы ни случилось, ответный ход за ним.

Глава 28

1

Предвечернее солнце светило на город Леппингтон.

Оно окрасило кирпичные бока скотобоен в цвет апельсиновой корки. Огромный ворон, словно древний предвестник надвигающейся беды, кружил высоко в небе над городом. Он скользил на распахнутых крыльях, казавшихся почему-то изогнутыми, и стоило ему повернуть голову в сторону, он стал похож на зависшую над закатом свастику, уносимую вверх холодными воздушными потоками.

Поезд, на котором Дэвид и Бернис должны были отправиться ужинать в Уитби, отошел or перрона. Гневно клацая колесами по шпалам, отражающими солнечный свет, поезд ушел без них. Он все набирал скорость, будто знал, что город вскоре взорвется событиями столь же ужасными, сколь и необычайными. Поезд как будто стремился покинуть эти места до наступления сумерек.

Даун-Максимилиан, сын Смурного Сэма, того самого, что держал покерные столы у себя дома, медленно брел по Главной улице, помахивая картонной короной «Бургер Кинг». Банда подростков забросала его камнями, когда он проходил парк, чтобы купить пива к вечерней карточной игре. Потом они обжигали его уши зажженными сигаретами. А потом они забрали у него деньга на пиво и ушли, напоследок называя его дурными словами.

Ко всему этому он привык.

В спецшколе дети обычно подходили к перилам и звали его. «Эй, приятель, — кричали они. — Мы хотим с тобой дружить. Иди сюда, у нас есть для тебя шоколадка». А когда он подходил поближе, то получал плевки.

А они потом со смехом убегали.

Когда Максимилиан возвращался в класс, на его лице, в волосах и на одежде блестели шарики слюны, словно запутавшиеся белые жемчужины.

Возле «Городского герба» Максимилиан помедлил. Прямо у него под ногами была тяжелая стандартная решетка водостока. Он поглядел вниз.

Что-то похожее на белые шары покачивалось во тьме у него под ногами. Футбольными мячами плыло от скотобоен в сторону гостиницы. Он недолго понаблюдал за этими белыми шарами, по которым, будто вены, шли пурпурные полосы. Один мяч остановился, потом закрутился волчком.

Максимилиан слабо махнул рукой с картонной короной. У белого футбольного мяча было два глаза — больших и как будто дымных. И тонкий нос, и рот, похожий на рану от случайного удара топором. А зубы во рту были большие.

И острые.

Максимилиан сделал шаг вперед, встав обеими ногами на железную решетку в двух метрах от качающихся голов. Лицо под ногами исчезло. Теперь он видел только макушку, заколыхавшуюся в уходящей веренице.

Подул ветер. По улице понеслись бумажки и картонки от поп-корна. Мимо проехала пивная машина, напомнив Максимилиану, что надо идти домой, где на него неминуемо обрушится гнев отца.

Ты потерял деньги? Ты потерял деньги! Поверить не могу, что можно быть таким небрежным, ты, кровосос негодный...

Для Максимилиана Харта жизнь была беспрестанным водопадом загадок. Он мало что понимал из того, что делали или говорили вокруг него: почему поезда с клацанием и грохотом выезжают из вокзала, или почему они снова туда въезжают, или почему люди приходят и уходят, и плюют в него, и крадут его деньги. Он понятия не имел о хитрости тех, у кого на одну из этих сверхважных хромосом меньше.

Эта отсутствующая хромосома, на его взгляд, наделила всех остальных лицами, как у собак — с выступающими носами и тонкими веками.

Через несколько кратких часов, в темнейшие часы бессонной ночи Максимилиан Харт столкнется с величайшим испытанием в своей недолгой жизни. И перед лицом этой надвигающейся опасности единственным оружием, которое окажется в его распоряжении, станет тот самый кропотливый стоицизм, с каким он встречал прошлые загадки и претерпевал прошлые невзгоды.

С безвольно свисающей картонной короной в руке он побрел по улице.

Ранний воскресный вечер. Время — начало шестого.

2

Пока Электра запирала вращающуюся дверь парадного входа, Бернис развешивала объявления на боковые двери, ведущие в общий бар. Написанные черным фломастером на бланках «Городского герба», эти объявления просто говорили: «ВОСКРЕСЕНЬЕ. К СОЖАЛЕНИЮ, ГОСТИНИЦА И БАР СЕГОДНЯ ЗАКРЫТЫ ПО ТЕХНИЧЕСКИМ ПРИЧИНАМ».

Технические причины? Отговорка на все случаи жизни.

Дальняя родственница извинениям пьяницы, который объясняет свои действия тем, что был усталый и вспылил.

Налетевший порыв ветра шлепнул Бернис по руке объявлением, которое она как раз приклеивала скотчем на дверь. Руки у нее дрожали. И скотч предпочитал клеиться к пальцам, а не к бумаге.

Черт.

У Бернис не шла из головы тварь, лежащая в подвале: выглядит как труп, и это мертвецки белое лицо, и, о господи боже, соски у нее оторваны. Сам вид мертвой девушки пугал ее больше, чем она могла бы внятно описать.

А потом еще Бернис услышала эти громовые удары в дверь.

Что-то было там по ту сторону двери. Одна из этих вампироподобных тварей.

И тварь желала, чтобы ее впустили, еще как желала.

Она желала тебя, Бернис, сказала она самой себе. И что теперь? Предполагается, я спокойно вернусь в эту гостиницу, да?

Все тело у нее будто покрылось пленкой страха, точно потом; холодного страха, который запачкал ей ужасом саму душу.

Прижимая кусочки скотча к углам объявления, она выглянула на улицу. На тротуаре стоял мужчина с явным синдромом Дауна и глядел себе под ноги в водосток. В его расслабленной руке свисало что-то вроде картонной короны.

Она знала его в лицо. Если он поднимет на нее взгляд, она кивнет и улыбнется.

Господи боже мой, мы все еще тянем за собой все эти соци.альные условности, нам всем вчистую промыли мозги воспитанием... На самом деле ей больше всего хотелось заорать в голос и забиться головой вон об ту кирпичную стену.

Так и не поглядев в ее сторону, мужчина медленно пошел прочь от гостиницы.

Счастливчик, подумала она. Может, и мне стоит сделать то же самое. Просто уйти от всего этого. Это не моя битва.

Но в глубине души она знала, что это не так. Невидимые нити привязывали ее к этому городу, к этому зданию, к этим людям. Разорвать их можно будет, лишь когда...

Она поежилась, по рукам пробежали мурашки.

Эти нити будут оборваны лишь тогда, когда свершится все то, что должно свершиться, и безумие пойдет своим чередом.

Поскольку объявление уже было приклеено, она быстро прошла на задний двор гостиницы. Над головой по небу неслись гонимые ветром облака, время от времени в прореху между ними прорывался солнечный луч. Дело шло к вечеру, и редкие солнечные лучи падали так косо, что ложились почти горизонтально и походили на золотые тропинки в небесах.

Ей нравились яркость света и свежесть воздуха.

По сравнению с ними гостиница казалась тюрьмой, державшей в заточении воздух до тех пор, пока он не стал затхлым и в последнее время почти невыносимым.

Проходя задним двором, она увидела ворота, ведущие на берег реки. Звук воды, несущейся по камням, успокаивающе ласкал слух.

Бернис пересекла двор и вышла на мягкую землю насыпи. Тропинка вела вниз к кромке воды в каких-то десятке шагов. Над водой, вспенивающейся белым у камней, к реке клонились несколько плакучих ив.

Просто посидеть немного под ними было так заманчиво. Она ведь может провести здесь пару минут, просто чтобы успокоить истерзанные нервы, правда? Господь знает. Она это заслужила.

3

Бернис шагнула за ворота. Спускавшаяся с насыпи к кромке воды тропинка оказалась песчаной. Река от дождя вздулась и теперь неслась по руслу, будто живое существо.

Луч солнца, упавший на реку, прошелся по воде и заиграл у ее ног.

— Бернис, почему тебе понадобилось столько времени, чтобы меня найти?

Охнув от удивления, она подняла глаза.

Еще прежде, чем ее взгляд впился в фигуру перед ней, она знала, кто это.

— Ты Майк, — прошептала Бернис.

— Я знал, что ты меня вспомнишь. — Голос был чарующим. И еще была в нем какая-то интимность, от которой кожу на животе начало волнующе покалывать.

Потому что там, в глубокой тени, где гуще всего свисали ветви ив, стоял мужчина, одетый в белое. Он сам казался едва ли плотнее тени. Все, что ей удалось разглядеть, — это бледную волну светлых волос и серебристое мерцание пары глаз, сияющих из мрака.

Их разделяло не более десятка шагов. Бернис отступила назад.

— Думаю, настало время нам с тобой поговорить, Бернис, — снова зазвучал голос с мягким американским акцентом. Голос был таким мягким, почти шепчущим, что она чувствовала себя так, как будто ей хочется упасть в роскошно мягкую постель. — Ты ведь посидишь здесь и поговоришь со мной, Бернис?

— Да.

— Послушай, я приготовил тебе местечко на ветке рядом со мной. Мы можем посидеть здесь, болтая ногами и болтая о том о сем, ведь можем? — Голос звучал добродушно, словно его обладатель стремился подружиться с ней. — Садись, Бернис, так, чтобы мне было лучше тебя видно.

— Откуда ты знаешь, как меня зовут?

— А, Бернис Мочарди, номер 406.

— Откуда ты это знаешь?

В руке незнакомца что-то серебристо блеснуло.

— Даже я не научился проходить сквозь стены. У меня есть ключ от гостиницы. Поздно ночью, когда все крепко-крепко спят, я на цыпочках пробираюсь внутрь. Иногда я заглядываю в регистрационную книгу. Иногда поднимаюсь потихоньку наверх. Хочешь, скажу тебе кое-что, Бернис?

— Что? — Она чувствовала странную легкость в голове, а еще ей было дремно и так восхитительно тепло.

— Ты живешь в номере, где когда-то останавливался я. Когда-то я спал в твоей постели Думаю, это создает между нами связь, а, Бернис?

— Наверное.

— А знаешь еще что?

— Нет. Что?

— Мне бы очень хотелось тебя поцеловать, Бернис. Правда.

В кухне гостиницы Дэвид разговаривал с Электрой. Опрокинув в кастрюлю с кипящей водой миску макарон-ракушек, хозяйка гостиницы продолжала:

— Армию движет желудок, даже если это нервозная армия на четверых, вроде нашей. — Она помешала в кастрюле. — Ты не передашь мне соль, Дэвид?

В этот момент из вестибюля отеля в кухню вошел Джек Блэк. Кулаки его были сжаты. Вены вздулись на шее и на голой голове. Глаза его были прикованы к задней двери.

Внезапно он метнулся к двери, рванул ее, распахнув с грохотом, и, тяжело топая, выскочил во двор.

— Проклятие, что он там увидел? — вопросил Дэвид. — Ты видела, какое у него было лицо?

— Что-то случилось. — Электра побледнела. — Где Бернис?

Дэвид тоже бросился к дверям. Через пять секунд он уже несся по двору вслед за Блэком. На город опустилась туча, погрузив дома и улицы в преждевременные сумерки.

Дэвид увидел, как Блэк бежит по тропинке к реке. Почти у самой воды стояла Бернис, будто в трансе уставившись на что-то, скрытое в тени дерева.

Дэвид приземлился на берег реки, его ноги с тяжелым звуком врезались в землю. Сбегая по крутой тропинке, Дэвид увидел, что Блэк бросился в тень, отбрасываемую плакучими ивами.

На какое-то мгновение Дэвид решил, что Блэк поймал огромного дикого кота.

Существо издало разъяренный шипящий рык. Двигаясь, будто намасленная молния, оно в мгновение ока облепило конечностями плечи Блэка.

Татуированный гигант извернулся, сбросив существо так, что оно приземлилось у ног Дэвида.

Дэвиду же хватило одного лишь взгляда на белое бескровное лицо, чтобы понять, что перед ним.

Шипя и огрызаясь, существо без усилий вскочило на ноги.

Дэвид было подумал, что еще мгновение — и длинные ногти располосуют ему лицо.

Однако существо повернулось вокруг себя и бросилось на Бернис, которая выглядела так, будто только очнулась ото сна. Существо вот-вот вырвет ей горло.

Дэвид нырнул вперед, вытянув перед собой руки, словно пловец, бросающийся с вышки в бассейн.

Надеясь отвлечь существо, он ударил его в спину. Инерция его тела бросила тварь вперед, лишив равновесия.

Секунду спустя Дэвид уже распластался на камнях у кромки воды. А существо — сплошные руки и шипение — двигалось настолько быстро, что Дэвид практически не мог различить движения.

А теперь оно было прямо на нем, его лицо — в каких-то сантиметрах от его собственного. Изо рта твари вырывалось шипение, глаза горели смесью ярости и ликования.

— Леппингтон... ЛЕППИНГТОН! — Шипение превратилось в рев.

Рот монстра широко раскрылся, открывая крепкие белые зубы.

На какую-то секунду Дэвиду показалось, что он видит мир глазами твари. Он увидел толстую артерию, пульсирующую кровью на своем собственном горле.

Последовавший толчок выбил воздух из его легких.

Он поднял глаза, чтобы увидеть, как Блэк с размаху наступает на спину твари. Лицо Блэка было мрачно. Он вновь поднял тяжелый ботинок, а потом опустил его, будто пытался раздавить гигантского таракана.

Существо взвыло; спина его выгнулась, голова поднялась, Дэвид ощутил на своем лице жаркое дыхание твари, почувствовал запах — грязную вонь, наводящую на мысли о забытой летом помойке.

Наклонившись, Блэк схватил тварь и рывком стащил ее с Дэвида. Существо взмахнуло рукой, ударив Блэка по лицу, отчего гигант пошатнулся от удара, но устоял на ногах.

Огромным усилием Блэк толкнул плюющуюся и шипящую тварь.

А потом, скрипнув зубами и зажмурив от напряжения глаза, зашвырнул монстра спиной вперед в реку. Вода поглотила тварь почти без всплеска.

Тяжело дыша, Дэвид поднялся на колени. Глядя в пенящуюся по порогам воду, он все ждал, что из нее вот-вот возникнет пара белых рук, за которыми последует бескровная голова.

Ничего.

Только стремительный поток воды, несущейся к морю.

— Слава Богу, — все еще с трудом выдохнул Дэвид. — Ты его прикончил.

— Если бы, — буркнул Блэк. — Отведи Мочарди назад в гостиницу. — С этими краткими инструкциями он развернулся и тяжело затопал вверх по насыпи, откуда за ними наблюдала Электра; темные волосы хозяйки гостиницы развевались на ветру.

С мгновение Дэвид просто стоял, чувствуя слабос