Поэзия Африки (fb2)


Настройки текста:



ПОЭЗИЯ АФРИКИ

АЛЖИР

АНГОЛА

БЕРЕГ СЛОНОВОЙ КОСТИ

ГАМБИЯ

ГАНА

ГВИНЕЯ

ДАГОМЕЯ

ЕГИПЕТ

ЗАИР

ОСТРОВА ЗЕЛЕНОГО МЫСА

КАМЕРУН

КЕНИЯ

КОНГО

ЛИБЕРИЯ

ЛИВИЯ

ОСТРОВ МАВРИКИЙ

МАЛАВИ

МАЛАГАСИЙСКАЯ РЕСПУБЛИКА

МАЛИ

МАРОККО

МОЗАМБИК

НИГЕРИЯ

ОСТРОВ САН-ТОМЕ

СЕНЕГАЛ

СУДАН

СЬЕРРА-ЛЕОНЕ

Танзания

ТУНИС

УГАНДА

ЦЕНТРАЛЬНО-АФРИКАНСКАЯ РЕСПУБЛИКА

ЭФИОПИЯ

ЮЖНО-АФРИКАНСКАЯ РЕСПУБЛИКА


Роберт Рождественский ОБРЕТЕННЫЕ ГОЛОСА (Вместо предисловия)

Некоторые стихи антологии африканской поэзии надо читать, зажав уши. Так много крика в этих стихах! Крика яростного, надсадного, нечеловеческого. Крика, который переполнял и потрясал Африку. Крика, который полз по крутой лестнице столетий и никогда не умолкал, ни на миг не прерывался.

В этом крике все: и муки, и поруганные надежды, и глухие трюмы невольничьих кораблей, и сломленная гордость, и сжатые кулаки, и слезы, и молитвы. В этом крике — всепоглощающая любовь к Африке. В этом крике — ее сердце. Огромное, доброе сердце.

Большинство стихов африканских поэтов похоже на гравюры. Где есть только два цвета. Два! Черный и белый. Но, в отличие от гравюр, эти два цвета не дополняют друг друга. И даже не контрастируют. Эти два цвета постоянно борются! Борются долго, страшно, непримиримо. И тогда возникает третий цвет. Цвет крови.

Белый убил моего отца —
Гордого моего отца.
Белый опозорил мать мою —
Мою красавицу мать.
Белый заставил моего брата,
Могучего моего брата,
Спину под солнцем гнуть.
Белый протянул ко мне руки,
Красные от черной крови,
И крикнул надменно:
«Бой, умыться! Воды!»

(Давид Диоп)


И тут же:

На отелях,
на барах веселых,
на гранитных
церковных приделах,
на больницах,
вокзалах
и школах —
всюду надписи:
«Только для белых!»
На рассветах,
пылающих в небе,
на мечтах,
безрассудных и смелых,
на любви,
на свободе,
на хлебе —
всюду надписи:
«Только для белых!..»

(Леонард Коса)


И — задыхающиеся, торопящиеся, издевательские строки гвинейского поэта Рэй Отра. Вполголоса читать их нельзя. Любоваться их «поэтичностью» кощунственно. Они звучат, как хрип человека с простреленной грудью. Их надо слушать, оцепенев. Слушать, сжавшись, как от удара.

Да, я невежда,
я зверь,
я всего лишь вонючий негр,
я пожираю червей,
и лесные плоды,
и корни, выкопанные из земли,
и лучком травы прикрываю срам.
И тело мое — на шраме шрам,
я многоженец, как павиан,
я покупаю жен
и продаю дочерей,
и клозетом мне служит зеленый куст,
и череп мой обрит наголо,
и в тыкве сухой хранится моя еда,
и я хватаю руками куски и рыгаю во время еды,
и в хижине — жалкой лачуге — живу,
и огонь развожу на камнях,
и пищу варю в глиняном грубом горшке,
я — варвар,
и искусство мое — примитив,
и ты говоришь про меня: темный, жалкий дикарь…

Как вам это? Знакомо? Слишком грубо — считаете? Но вы узнаете: ведь почти этими самыми словами описывали «бесстрашные» завоеватели

Африки ее жителей! Вспомните сногсшибательные миссионерские рассказы о дикарях, о примитивных людях. Вспомните экспонаты старых европейских зоопарков, где африканцев показывали в клетках. «Человекоподобное» — было написано на пояснительной дощечке. А ежели так, то «цивилизаторский долг» белых был просто необходим! И, естественно, охота на дикарей — никакой не грех, и торговля «человекоподобными» — вещь вполне нормальная! Не так ли? Ведь убивают горилл, и никому в голову не приходит протестовать против этого! Ведь торгуют макаками, — а эти чем лучше?! Дикари…

А Рэй Отра продолжает:

Но вчера…
.
Ты даже сумел позабыть, что кожа моя черна!
Вчера…
Вчера, потому что «родине» грозила беда,
и ты собирал солдат
и кричал:
— За свободу умрем! —
Вчера, потому что в бою
смешалась кровь твоя и моя —
черного красная кровь и белого красная кровь,
вчера, потому что я был бойцом,
отваги и верности
образцом,
вспомни, мы побратались с тобой,
и ты не скупился на лесть:
негр — самый лучший друг,
негр — непревзойденный герой!..
А сегодня…
Сегодня, когда я сам свободу выпустил из тюрьмы,
ты сразу вспомнил, что я — антипод,
и снова я — выкормыш обезьян,
пожиратель кузнечиков и саранчи,
снова я — черная мразь,
дикарь, которому клетка нужна,
а не свобода…

Честные, прекрасные стихи! Помимо талантливости их автора, стихи эти свидетельствуют еще и о том, что Рэй Отра очень точно понимает законы политических взаимоотношений в капиталистическом обществе. Понимает и отвергает идеологию империализма. Слово «родина» он поставил в кавычки. И действительно, это была не его родина. Это была родина его угнетателей. Его убийц.

Но не зря стихотворение Рэй Отра названо «Я — человек!» И не зря эта тема — я — человек! — ощущается во многих стихах африканских поэтов. Они не хотят, не желают, чтобы слово «родина» ставилось в кавычки. Африка выходит на бой за свою свободу!..

Сначала — это почти неосознанный ритм, какой-то неведомый подземный гул. Сначала — только глухая интонация страдания, только шорох шагов:

На дальних дорогах
Толпы народа,
Толпы народа,
Толпы народа…

Заклинание слышится в этом повторе. И еще непонятно, как сам автор относится к тому, что он видит и слышит. Но — с каждой повторной фразой, с каждой повторной строкой крепчает голос, горячеет, будто приближаясь к нам:

…Толпы народа,
Изгнанного отовсюду,
На дальних дорогах.
До самого горизонта…
И снова на дальних дорогах
Шагают люди,
Бессильно повесив руки…
Зарево,
танцы,
тамтамы,
ритмы…

Я читаю эти строки и чувствую сердцем, как нервно дрожит земля от шагов миллионов людей. Они идут — грозные, большие, — и уже никто и ничто не сможет остановить, не сможет замедлить этот трагический поток:

Ритмы в свете,
Ритмы в цвете,
Ритмы в звуке,
Ритмы в движенье,
Ритмы в шагах окровавленных ног,
Ритмы в крови, текущей из-под ногтей,
И все это ритмы…
Ритмы…
О, голоса истерзанной Африки!

(Агостиньо Нето)


Последняя строчка — будто последний миллиметр бикфордова шнура. Дальше — взрыв!..

Дальше — бой. Дальше — стиснутые зубы и бессонные ночи. И — солнечная одержимость восставших, и — пьянящая бравада взявшихся за оружие людей.

…Мы погибнем на поле боя,
Мы не примем позорной жизни,
Наши ружья погибнут с нами,
Наши копья погибнут с нами, —
Мы погибнем на поле боя!..

(Кофи Авунор)


Описание самого боя дано расплывчато. Оно не слишком сфокусировано. Это — не какой-то конкретный бой у конкретной деревни. Это — общий, а вернее — всеобщий бой. Бой не на жизнь, а на смерть!..

И когда я читаю строчку: «Винтовки белых палят…», то вдруг понимаю, что когда-то и мой дед произносил эту фразу. «Винтовки белых…» Я понимаю, что в этом словосочетании главное уже не цвет кожи, а цвет идеи. «Белые» здесь, в этой строке, удивительно точно совпадают с нашими российскими «белыми». Своей жестокостью совпадают и своей обреченностью…

И мне вспоминается даже песня похожая: «Смело мы в бой пойдем за власть Советов. И, как один, умрем в борьбе за это!..»

В борьбе за это…

У восставшей Африки перед глазами и перед сердцем был гигантский пример нашей Революции.

Если бы ты
Эдельвейсом была,
Я залез бы на горную кручу,
Чтобы тебя сорвать.
Если бы ты
Была растеньем морским,
Погрузился бы я
В зеленую бездну,
Чтобы тебя
Со дна морского достать.

А это что? Стихи о любви? Сладкозвучное обращение к возлюбленной? Уход от слишком запутанной действительности? Вроде бы — да…

Если бы ты
Звонкоголосою птицей была,
Я пошел бы в глухие леса,
Чтобы услышать тебя.

Поэт продолжает свою, в общем-то, традиционную речь, плетет орнамент, не жалеет красок. Очевидно, ему — поэту — нет никакого дела до страдающего народа, нет дела до битвы, до крови, до надежд людских…

Если бы ты
Звездою была,
Я бы все ночи не спал,

Читать дальше или не надо? Ведь, пожалуй, эту любовную нить можно тянуть до бесконечности… Нет, читайте! Обязательно читайте дальше!

…Я бы все ночи не спал…
Чтобы только смотреть на тебя,
Свобода!

(Зехор Зерари)


Вот вам и обращение к возлюбленной…

Слышите, как звучит последнее слово в этом стихотворении? «Сво-бо-о-о-да-а-аа!» Нараспев оно звучит, каждый звук смакуется, даже каждый оттенок звука…

А дальше — снова ритм. Ритм боевого танца.

Мы танцуем
при свете костров
свой воинственный танец,
а вокруг —
ни колодцев, ни хижин,
ни девичьих глаз.
Только черные кедры
стоят,
приосанясь,
и смотрят на нас.
Юность моя!
Тонко поет
школьная дверь…
Розовый мак
слабо хрустит
под сапогом.
Школьная дверь
стала от пуль
как решето.
Вот мы стоим
здесь.
А в глазах —
нет ни слезы.
Вот мы стоим
здесь.
А в глазах —
только огонь.
Наших врагов
он навсегда
испепелит.

(Катеб Ясин)


«Дыханье свободы пробегает по нашим лесам, как дыханье грозы по шкуре барса…» — пишет алжирка Анна Греки. И это не просто красивое преувеличение, лихой образ. Так и должно быть, так и было: вместе с людьми поднялась сама земля, поднялись на справедливый бой закаты и рассветы, поднялись горы и леса, полночи и полдни. Бой этот невероятно труден, потрясающе жесток! Ибо «цивилизаторы», привыкшие считать себя хозяевами африканской земли, так просто, ни с того ни с сего, уйти не могут. Они бросили в бой всю свою силу, все достижения своего «военного прогресса»…

Но вдумайтесь, каким высоким, каким прекрасным должно быть сердце народа, если поэт этого народа — окровавленный, шатающийся от бессонницы поэт — в самый разгар сражения может клясться сквозь слезы:

Клянусь рыданьями девушки,
Потрясенной воздушным налетом,
Клянусь отчаяньем матери,
Потерявшей ребенка в сумятице бегства…
Клянусь молчаньем захваченных наших селений,
Клянусь горизонтом,
Который, как рана, раскрылся…
Клянусь бушующим морем страданий
И гневом клянусь,
От которого женщины наши стали прекрасней,
Клянусь нерасцветшей любовью,
Немеркнущей дружбой,
И верой глубокой,
И пламенем негодованья.
Клянусь, что к народу французскому мы не питаем вражды!

(Башир Хадж Али)


Немногие поэты мира могут сохранить в трагической ситуации такую ясность ума, такое убежденное благородство, основанное отнюдь не на всепрощении. И не от слабости эта клятва! А от силы. От сердечной щедрости и сердечного мужества.

Как психологически верно звучат стихи другого алжирского поэта — Жана Сенака, озаглавленные «Неужели настал мир?». Это — медленные стихи очень усталого человека, пришедшего к своей победе по бесконечной дороге потерь:

Заросли остались давно позади.
В небе — спокойная луна.
Я промываю рану сам.
Охрипшее радио молчит.
Женщины несут мешочки с крупой…
Неужели настал мир?

Я вижу его, этого человека. Он сидит прямо на земле. Пыльный и усталый, как эта земля. И воспаленные глаза его почти безотчетно фиксируют то, что происходит вокруг. И луну — такую обычную и все-таки не совсем обычную. И дорогу, и очень спокойных женщин на этой дороге. Человек потрясен тишиной. Такой тишины в его жизни никогда не было. Никогда. И он до сих пор еще не может поверить этой тишине. За долгие месяцы боев он узнал, что тишина чаще всего — обманывает. И поэтому автомат лежит рядом. На земле. На пыльной и усталой земле. Такой же пыльной и такой же усталой, как этот человек. Что поделаешь, — земля тоже устает от войны…

Я вспоминаю наш советский фильм «Никто не хотел умирать». Он — о другом и про другое. Но там — в финале — есть великая по точности сцена, чем-то очень похожая на стихи, которые я процитировал. Там тоже — после страшного, суматошного и сумасшедшего боя — сидит на земле главный герой фильма — старший из братьев Локисов. Он устал. Очень устал. А вокруг шумят возбужденные люди, смеются, острят, размахивают руками, — каждый хочет рассказать о своих недавних переживаниях громче других!.. А старший Локис ничего этого не слышит. Да и не видит ничего, хотя глаза его широко раскрыты. Он сидит на земле и кажется частью этой земли. Той земли, которую он защитил. Той земли, которую никто у него не отнимет…

Однако вернемся к антологии. К ее интонациям. К ее голосам. К восторгу многочисленных стихов об обретенной свободе.

Африка наша,
империя знойного солнца,
наша земля,
напоенная светом и тенью,
ты рождена для свободы,
как сердце мое — для любви.

(Гауссу Диавара)


Перечитайте эти строки еще раз. Перечитайте и вдумайтесь: эти стихи написаны об Африке! О той самой Африке, в которой несколько лет назад (буквально несколько лет!) слова «свобода» и «независимость» воспринимались колонизаторами только в ироническом смысле. Эти стихи написаны об Африке, которая, казалось бы, навечно была поставлена на колени. Это написано, это сказано, это провозглашено о континенте, где до сих пор идет борьба, до сих пор льется кровь, а названия некоторых африканских стран (Родезия, ЮАР) звучат как страшные символы нашего слишком разнообразного земного шара. Названия этих стран стали символами откровенного, неприкрытого расизма. Символами угнетения. Символами позора для правительств и грядущего освобождения для народов.

Двадцатый век отличается от девятнадцатого не только порядковым номером. В двадцатом веке на шаре земном возникла, выстояла и окрепла абсолютно новая экономическая и политическая система — социализм. Поэтому колонизаторы уже не могут, как это было раньше, безнаказанно командовать миром, командовать веком, командовать Африкой. И есть величественная закономерность в том, что многие африканские страны, получившие независимость, прежде всего идут по пути социальных реформ, социальных преобразований.

Одновременно в этих странах проходит естественный процесс «осознания себя», пробуждение и утверждение собственного национального достоинства.

Сегодня непреклонно
свою судьбу творящая,
перед врагом стоящая
с мечом в руках —
наша вера в счастье выше
злобной силы «расы высшей»!
Ты ли это, Африка?
Гордая.
Красивая.
Исполненная мудрости.
Ты ли это, Африка?
Некогда презренная,
втоптанная в прах,
сегодня — сердце будущего —
ты ли это, Африка?..

(Роланд Тамбекай Демпстер)


Человек впервые стал называться человеком. Получил человеческие права. Человек разогнул спину, огляделся вокруг и увидел и понял, что обладает он несметными богатствами. Богатствами земли. Богатствами души. Богатствами культуры. Да, культуры, — несмотря на то что колонизаторы всеми возможными и невозможными способами искореняли, выкорчевывали древнюю африканскую культуру.

Но африканское искусство, африканский фольклор, африканская народная культура все-таки существовали. Существовали всегда!..

Сурово глядели на белых пришельцев («людей без кожи», как называли белых африканцы) ритуальные маски. Они были величавы и загадочны, как этот континент. Они очень точно передавали самые мимолетные выражения человеческого лица. Скорбь, гнев, печаль, радость, страх, ненависть. Маски передавали все, кроме покорности! Покорности в них не было. Неживые и безмолвные, они все равно кричали! И крик этот перекатывался из года в год, из века в век. Крик этот дошел до наших дней, но сейчас мы слушаем его в прекрасных музейных залах, современных музейных залах, просторных музейных залах, где такая хорошая акустика…

Но и самый протяжный крик не может заглушить тихих стихов, певучих стихов, гордых стихов, обращенных к маскам:

А мы несем на плечах
корзины, полные звезд,
и вплетаем мы звезды в одежду свою,
и дорогу мы устилаем звездами,
и звезды бросаем горстями
в тусклую ночь, в ночь вашего цвета,
маски…

(Бернар Дадье)


В антологии много стихов о негритянском искусстве, «что старо, как мир, и, как мир, первозданно…». Стихи эти наполнены народными ритмами, как тучи — дождями. И когда такие дожди идут над землей, на этой земле, помимо пшеницы, арахиса, пальм и риса, помимо щедрого буйства тропических лесов, вырастает еще и гордость. Гордость за свой народ. Гордость за свою землю. Гордость за лучших сынов этой земли — братьев по крови и цвету кожи.

Труби Армстронг труби
волны твоего дыхания бьются
в твоей трубе взвиваются на дыбы
в них память о предсмертных хрипах
в трюме и насилиях в полночный час
о щелканье бичей и стонах линчуемых
о клыках ищеек вонзающихся в живую плоть
. .
Труби Армстронг труби
. .
Рычанье твоей трубы — отзвук мужественных тамтамов
воскресшей Африки

(Франсуа Сенгат-Куо)


(В Нигерии мне говорили: «Луи Армстронг? Да он же наш! Он из племени йоруба!.. И боксер Джо Луис! Слышали, наверно, про него?» И такой гордостью светилось лицо говорящего, будто он сам одновременно был и Армстронгом, и Луисом, и Пеле, и Дюбуа, и — немножко — Полем Робсоном…)

Африканские поэты осмысливают мир и осмысливают себя в этом мире. Они торопятся. Они порою говорят прерывисто. Будто на лету, на бегу. Они спорят с веком, спорят так яростно, словно делают это не только за себя, но и за своих молчащих, покоренных предков. Они помнят, что их много раз обманывали. Они ищут настоящих друзей и начисто отвергают рассуждении о «всеобщем божьем равновесии» мира и «цивилизаторской миссии белых».

Кстати, об этой «миссии». Колонизаторы хозяйничали в Африке двести лет. Их говорливые теоретики до сих пор пытаются доказать, что колониализм, несмотря на все его «промахи», дал возможность Африке крупно шагнуть вперед, многому научил африканцев. Так это или не так?

Давайте возьмем любую (даже самую отсталую) страну Европы и рассмотрим ее путь, ее прогресс за двести лет, а после сравним с любой (даже самой «промышленной») страной Африканского континента. Разница в уровне развития (естественно, не в пользу африканской страны) получится страшная! И все разговоры о тех благах, которые якобы принесли колонизаторы, сразу же станут жалкой попыткой доказать недоказуемое. Станут блефом.

Вот что пишет камерунец Рене Филомбе в стихотворении «Цивилизация»:

Они отыскали меня в моей первозданной
и сумрачной бамбуковой хижине.
Они отыскали меня,
одетого в смрадные шкуры,
меня, говорящего не на их языке,
и хохотавшего, как струя водопада,
и полюбившего черных богов,
тамтамы
и амулеты.
— Первобытный! Бедняга! — сказали они
и принялись за работу.
И вот мне на голову хлынул холодный душ
болтовни и книжных сентенций.
А потом меня втиснули
в узкий костюм
с чужого плеча.
А потом мне впрыснули в кровь,
в мою чистую, светлую кровь,
коварство, и алчность,
и алкоголь,
и блудливость,
и готовность продаться за грош
и братьев продать…
Ур-р-ра! Смотрите, какой я красивый —
цивилизованный человек!

Стихи эти довольно характерны для настроения некоторых африканских поэтов в разных странах черного континента. «Верните нам наше прошлое! — говорят они. — Верните его! В прошлом все так прекрасно и просто…»

Давайте попробуем разобраться в этом вопросе. «Верните нам наше прошлое!..» Конечно, речь идет о доколониальном прошлом Африки. Что ж, как это ни кощунственно звучит, — такое «прошлое» вернуть легко. Ибо, к сожалению, для многих африканских племен общечеловеческое прошлое — каменный век — отнюдь не вчерашний день. Очень даже не вчерашний. Он — в разных вариациях и в различной степени — существует и сегодня. И это тоже — итог двухсотлетней политики колонизаторов. Это их вина.

«Верните нам наше прошлое! В нем все так прекрасно и просто…» Что касается простоты, то спорить вроде бы нечего: действительно, мотыга, к примеру, намного проще трактора. А деревенский колдун для земледельцев, пожалуй, проще (и, главное, понятнее) приезжего городского врача. Особенно, если этот врач говорит о каких-то прививках, которые он обязательно должен сделать жителям деревни. Иначе, дескать, они заболеют и умрут… В свою очередь, колдун напоминает взбудораженным людям, что деревенские старейшины (даже они) никогда никаких «прививок» не делали. Однако не заболели и не умерли. Да и отцы их жили долго, ничего не зная о «прививках». И деды отцов. И прадеды…

А приезжий врач торопится. Он-то знает, что в районе эпидемия. И что ситуация не так комична, как это может показаться со стороны… А ведь если разобраться, голосом деревенского колдуна говорит прошлое. То самое прошлое, в котором «все прекрасно и просто».

Это — только один пример, характеризующий взаимоотношения прошлого и настоящего. И молодые африканские государства проводят колоссальную работу для того, чтобы в сегодняшней африканской действительности таких примеров не стало. Работа эта буднична, монотонна и очень тонка. Иногда — почти ювелирна. Но она необходима Африке, как свобода! Потому что в этой работе — будущее всего континента. Его истинный расцвет.

«Верните нам наше прошлое! В нем все так прекрасно и просто…» Что ж, это действительно прекрасно — ощущать себя частью природы, понимать язык деревьев и зверей, дружить с дождями, ветрами, джунглями… Но ведь житель Африки и в доколониальную эпоху был не только частью природы, — еще он был частью общества. Бесчисленные лоскутки царств и княжеств покрывали континент. «Великие» цари отличались от «невеликих» и богатством, и обширностью завоеванных территорий, и количеством покоренных племен. И разве не ясно, что величие это тоже замешивалось на крови. На большой крови! Ведь добровольно-то племена не сдавались, добровольно-то они не платили дани. Наверняка не платили… И наверняка «великим» царям приходилось подкупать царей «невеликих» и убивать царей неподкупных. И наверняка одни племена возвышались за счет других. Так что в прошлом все не так просто, а многое — совсем не прекрасно…

Хотя, в общем-то, я могу понять, почему некоторые африканские поэты искренне и подолгу вздыхают о далеком прошлом. Для них оно — вроде собственного детства, в котором — и реки шире, и небо выше, и земля обильнее, и люди честнее. Того самого детства, в которое хочется вернуться, чтобы начать жизнь заново. Без ошибок. С мудрыми поправками на приобретенный опыт… Само по себе это желание похвально, но, к сожалению, невыполнимо. В прошлое вернуться нельзя.

Ведь и наш век, наш летящий, вихревой, двадцатый век — когда-нибудь тоже станет прошлым. Даже далеким прошлым… И ответьте, люди: неужели ж мы с вами согласимся, чтобы о веке нашем говорили: «В нем было все просто и прекрасно»?! Неужели ж эти два слова могут хоть в какой-то степени охарактеризовать наше время?! Неужели они могут вместить в себя все надежды и все трагедии века, весь его порыв и простор, всю его гордость и зыбкость, все его бессонницы и свершения?!

Когда летишь над Сахарой, то с большой высоты знаменитая пустыня раскрывается, будто книга столетий. На ее страницах есть даже нечто анатомическое… Пепельно-желтый песок в мареве. А марево это дрожит, как прозрачный студень. И черные скалы посреди песка. И от этих скал начинаются бесчисленные русла рек, речушек, ручейков. Будто поваленные стволы гигантских деревьев, лежат они на песке. И ты ясно различаешь длинные ветви, которые отходят от ствола в разные стороны. Ветви так подробны, так извилисты, так тщательно прорисованы, что тебе начинает казаться: там, внизу, раскинулась гигантская карта кровеносной системы человеческого мозга. Мертвого мозга. Ибо русла этих рек, речушек и ручейков пусты. Абсолютно пусты.

Но ведь было время, но ведь когда-то было время — и пенились эти реки, и бежали они вниз по скалам, шумящие, грохочущие, быстрые! И была Сахара страной миллиона рек. Миллиона! И не было никакой пустыни вокруг. И все это было давным-давно. В прошлом…

Я за то, чтобы такое прошлое вернулось в Африку! Вернулось в Сахару. Я очень хочу, чтобы это прошлое стало будущим. Но вы представляете, какой фантастический, какой немыслимый труд надо вложить в подобное «возвращение прошлого»! Здесь уже нужны усилия не только всей Африки, здесь нужны объединенные усилия всего земного шара. Пока еще путь до этих объединенных усилий далек, почти бесконечен, но он — единственно правильный путь.

Поэтому так опасны в искусстве проповеди об исключительности какой-то одной расы или какого-то одного народа. К счастью, стихов, проповедующих «расизм наоборот», в африканской поэзии мало. Подавляющее большинство поэтов Африки понимает, что границы между светом и тьмой, между свободой и рабством, между бедностью и богатством, между правдой и ложью проходят не по границам континентов и объясняются не принадлежностью к той или иной расе.

Не зря же выплеснулись из сердца камерунского поэта Элолонгэ Эпанья Йондо горькие строки стихов «Служака»:

— Отпусти меня,
Черный солдат.
Послушай,
Ведь ты —
Мой брат.
Маленького
Мне надо кормить,
Он вырастет —
Будет большой,
Как ты.
Отпусти!
— Я тебя заберу.
Мне белый велел:
«Брата,
Сына,
Родного отца
Забери!»
Белый
Лычку мне обещал
На погон.
Я тебя заберу…

И не зря появились стихи Гастона Барт-Уильямса «Письмо к матери от черного сына из Вьетнама», в которых есть будничное и равнодушное признание убийцы: «Милая мама, слава богу, я уже прикончил нескольких вьетконговцев…»

А нигериец Джон Эквере пишет точное стихотворение «Ответ».

Наследие наших доверчивых отцов —
Всё попирающие бледнолицые чужеземцы —
Изгнаны прочь.
Теперь благожелательные миссионеры
Измученный народ больше не дурачат,
Теперь залетные коршуны
Не терзают чужих цыплят —
Мы сами теперь терзаем себя!

Да, жизнь развивается по строгим экономическим законам. Социальные взаимоотношения в обществе невероятно сложны. Даже самые привычные слова в устах разных людей имеют неодинаковый смысл. И если независимость какой-либо страны выражена только в том, что «белого господина» в роскошной вилле сменил «черный господин», трудящимся от такой «независимости» не легче. Это — правда.

И африканские поэты приходят к пониманию этой правды. Приходят, мучаясь, споря друг с другом, споря сами с собой. Тогда в стихах появляются очень четкие формулировки, свидетельствующие о настоящем проникновении художника в жизнь.

Я и ты задумали
выстроить наш мир.
Ты носил камни, воду, размешивал известь.
Я стоял поодаль, наблюдая твою работу:
— Красивое будет здание!..—
Я вошел,
я все осмотрел внимательно,
с благодушной улыбкой:
— Хорошее будет здание!..—
Ты орудовал ломом, лопатой…
Ты дороги прокладывал,
и сажал деревья по обочинам этих дорог,
и поранил руки, и до крови стер ноги
на этой тяжелой работе…
А я тем временем сел в машину,
и проехал по этим дорогам,
и сорвал плоды с деревьев, которые ты посадил.
— Как все хорошо, как все красиво!.. —
Ты копал землю и бросал в нее семена.
Ты окропил эту землю собственным потом.
Я восхитился твоим урожаем и крикнул:
— Сытость!.. —
Ты опустил заступ
всего на одну минуту.
И вытер пот со лба,
и сосчитал скудную плату,
и закричал:
— Голод!.. —
Ты и я задумали застроить наш мир…
Но когда труд был закончен,
я вошел, захлопнул двери
и оставил тебя за порогом.

(Агиналдо Фонсека)


Как видите, схема взаимоотношений в капиталистическом общество дана четко и недвусмысленно. Еще резче написано остроумное стихотворение южноафриканского поэта Л. Коса. Перед тем как его процитировать, я хочу сказать вот о чем: несколько лет назад буржуазная пресса многих стран стала на все лады восхвалять и прославлять новое экономическое чудо планеты — промышленный бум в Южно-Африканской Республике. Пресса била в литавры так, что дрожали окна в зданиях знаменитых банков и бирж. «Бум! Бум! Бум! Бум!» — неслось со страниц английских и американских газет. Портреты «рыцарей конъюнктуры», «экономических гениев» ЮАР распространялись в деловых кругах лучше, чем портреты кинозвезд. Еще бы — бум!!

Жаль, что ни одна газета не напечатала голос настоящего африканца, коренного жителя ЮАР. А ведь экономический бум этой страны стал возможен только за счет прямого грабежа африканского населения. Итак, «Бум».

Говорят, у нас в стране
наступило процветанье.
Посему на пропитанье
что-нибудь подайте мне.
Всем дельцам — хвала и честь!
Изобилье! Конъюнктура!
А жена твердит мне, дура:
«Дети плачут. Просят есть».
Крик стоит на всю округу:
«Много строится жилья!»
О, с каким подъемом я
прихожу к себе в лачугу!
Нашу славную страну
бум обогатил безмерно.
Я — от радости, наверно, —
скоро ноги протяну.

Кто-то сказал, что сарказм есть самое острое выражение боли. Стихотворение «Бум» полностью подтверждает правильность этих слов. А еще оно подтверждает другое, не менее мудрое, правило: настоящий художник, настоящий поэт не может находиться в стороне от жизни, не может стоять «над схваткой». С поэтическим «я» во время сражения происходят странные вещи: оно полностью растворяется в миллионах других «я» — знакомых поэту и неизвестных ему. Но от этого голос поэта становится еще громче! А его поэтическое «я» — еще отчетливее. Поэт как бы конденсирует в себе силы, мечты и надежды многих людей.

И совсем не удивительно, что поэты, представленные в антологии, — это прежде всего общественные и политические деятели Африки. И в переносном смысле (ибо настоящий поэт — всегда политический деятель) и в буквальном. Да вы судите сами. Вот несколько имен:

Агостиньо Нето — председатель партии «Народного движения за освобождение Анголы».

Бернар Дадье — общественный и политический деятель Западной Африки.

Патрис Лумумба — национальный герой Конго. Возглавлял борьбу за независимость своей страны. Убит приспешниками колонизаторов.

Каобердиано Дамбара — один из руководителей национально-освободительного движения на островах Зеленого Мыса.

Жозе Кравейринья — основатель первой патриотической организации Мозамбика.

Антонио Томас Медейрос — активный участник борьбы за освобождение островов Сан-Томе и Принсипи.

Леопольд Седар Сенгор — государственный деятель. Президент Республики Сенегал.

Многие, очень многие африканские поэты прошли сквозь тюрьмы, работали и работают в подполье, хорошо знакомы не только с автоматическими ручками, но и с автоматическим оружием.

Для них поэзия — не забава, не тихое вышивание бисером в свободное от работы время. Слово «поэзия» для них равнозначно слову «борьба». Причем это не какая-то абстрактная борьба за абстрактные идеалы, а вполне жизненная, насущная, конкретная борьба. С очень конкретными и предельно безжалостными врагами.

Поэтов, уклоняющихся от этой борьбы или «не замечающих» ее, поэтов, считающих свою персону этаким центром вселенной, Африка не жалует.

Однажды, приняв себя слишком всерьез,
Ничто превратилось в Нечто.
Сперва было: мама, мама!
Потом было: мало, мало!
Затем: мое и моя!
И, наконец: Я!
— Откуда?
— Не знаю.
— Зачем?
— Непонятно.
Но Я — это Я.
И ты для меня,
И он для меня,
И все для меня…
Приятно!

(Мухаммед Азиз Лахбаби)


Наверное, поэтому болезнь «бестемья», болезнь нарочитой вычурности не грозит настоящим африканским поэтам. Да и какое может быть «бестемье», если непрекращающаяся жизнь постоянно удивляет художника, требует от него отдачи всех сил, возводит — одну за другой — гигантские проблемы. И решать эти проблемы надо сегодня, сейчас, немедленно. И надо остро — почти болезненно — чувствовать пульс времени. И быть всегда вместе с тружеником — «видеть все сновиденья людей» — такая сложная, такая тяжелая ноша легла на плечи поэтов черного континента. Впрочем, эта ноша не обходит и поэтов других континентов.

Линии наших рук —
Это нежные цепи,
Они связали навечно
Живых и погибших —
Друзей со всех континентов.
Линии наших рук
Не черны,
Не белы,
Не желты.
Линии наших рук
Связали наши мечты
В большую охапку цветов…

(Бернар Дадье)


Эти строки написаны о настоящих друзьях Африки. О настоящем братстве, о настоящем всепланетном единстве людей труда.

Кожа твоя горда белизной,
Кожа моя черна.
Дай мне руку, пойдем со мной,
Музыка грянет, звучна…
. .
Музыка в воздухе.
Слышат все,
Как, ненависть прочь гоня,
Звучат, сочетаясь,
Клавиш ночной
И клавиш белого дня.

(Гастон Барт-Уильямс)


Африканские поэты могут быть жесткими, как горная дорога, звенящими, как металл, когда они говорят о страданиях Африки, о ее прошлом, когда они клеймят врагов.

Но эти же африканские поэты могут быть ласковыми, как дыхание влажного ветра, когда они говорят о любви, о женщине. В этот момент самые обыкновенные слова в стихотворной строке наполняются вечным светом, и даже прозаическое подлежащее согласуется с не менее прозаическим сказуемым нежно-нежно:

Обнаженная женщина, непостижимая женщина!
Спелый, туго налившийся плод, темный хмель черных вин, губы,
одухотворяющие мои губы,
Саванна в прозрачной дали, саванна,
трепещущая от горячих ласк Восточного ветра.
Тамтам изваянный, тамтам напряженный, рокочущий,
под пальцами Победителя-воина;
Твой голос, глубокий и низкий, — это пенье возвышенной
Страсти…

(Л. Сенгор)


Строки затихают, а эхо от них еще долго звучит где-то в глубинах твоего сердца, и сердце вздрагивает, раскрывается, будто всю жизнь ждало оно этого живительного ритма, — на такое способна только настоящая поэзия!

Она же способна рассказать и о любви трагической, о любви, которая вынуждена бороться с каменными традициями прошлого:

И во взглядах прохожих,
И в печатях бумаг —
Всюду он, этот враг:
Как мы смели посметь,
Двое — с белой и черной кожей?
. .
Все стоит на нашем пути,
Все: традиции, расы, привычки.
Они провели меж нами черту:
Я по эту сторону,
Ты — по ту…
.
…Мы с тобою — два цвета,
Но песня одна
Навсегда, навсегда!
Вы, тупые лбы,
Вы, слепые глаза,
Вы, орущие рты,
Понимаете:
мы — два цвета,
Два цвета,
А песня одна навсегда,
Вы понимаете это?!

(Эфуа Теодора Сазерленд)


Если бы все проклятья, звучащие в стихах этой антологии, исполнились — человечество перестало бы существовать.

Но, с другой стороны, если бы исполнились все надежды, если бы сбылись все мечты, высказанные африканскими поэтами, человечество сделалось бы счастливым навсегда!

И никакого противоречия в этой «одновременности» нет. А есть жизнь. Сложная, напряженная жизнь. Есть в Африке страны, завоевавшие свободу. Их — большинство.

И есть страны рабства. Страны, в которых, «кроме пробуждения, нет ничего страшнее твоих снов…».

Есть вера людей. Терпеливая, неистребимая вера. Вера в труд. Вера в социальные преобразования общества. Вера в то, что завтрашний день будет щедрее и лучше нынешнего.

Наконец, есть вера в бога. Точнее — в богов. Потому что религий в Африке ровно столько же, сколько было в ней колонизаторов. Да плюс еще своя, африканская религия. Со всеми оттенками и полутонами. Исходя из этого, обращения к богам встречаются в стихах африканских поэтов довольно часто. Обращения эти различны и по смыслу, и по темпераменту, и по конечной цели. Да и сам бог, в представлении различных авторов, выглядит по-разному. То — шутливо-добродушным:

…Только уши раскрой — и услышишь господа бога,
который под смех саксофона создал небо и землю и шесть дней,
а на седьмой — потянулся, зевнул и заснул крепким сном
усталого негра…

(Л. Сенгор)


То — наипоследнейшей надеждой, глуховатым виновником всех бед:

Скажи богу,
что я видел друзей моих, евших отбросы,
рывшихся в мусорных ящиках, каждый в своем…
Скажи ему,
что я мучился болью людей и его появления ждал…
Что молился все ночи, и душа моя кровоточила, но
в Диго-Роуд он не пришел,
скажи богу, скажи ему, что довольно в раю блаженствовать,
пусть он появится в этом аду…
Скажи богу, о! скажи ему,
что он слишком долго был в священных местах, где мы
молимся у алтарей
и где нет никого, только священники.
Скажи богу: пусть он в трущобы придет, о, скажи ему:
пусть он придет
Скорей!!

(Огендо Хейстингс)


В этих строчках передано даже дыхание отчаявшегося человека. А в его крике: «Скорей!», в общем-то, больше неверия, чем веры. Наверное, поэтому африканские поэты все чаще и чаще разговаривают с богами на высоких тонах, без особого почтения.

Однако действие религии еще ощущается довольно сильно. И молитвенные хибары каких-то африканских сект все еще жмутся к океанскому берегу. По ночам в этих хибарах горят слабые лампадки, и от близости невероятно огромного океана огоньки лампадок кажутся еще крохотнее. Почти такими же, как сама надежда на бога… Звонят колокола в церквах, и каждое воскресенье выходят из церковных дверей стерильночинные и благопристойные супружеские пары… По утрам на свою паству кричат муэдзины. А каждую пятницу в два часа дня все улицы, улочки, проходы и дворы вокруг мечетей заполняются людьми. Их — десятки тысяч.

Жарко. Даже очень жарко. Люди расстелили на пыльном асфальте коврики, циновки. Люди стоят на коленях. Все — в одну сторону. Длинными ровными рядами… Раздается крик муэдзина, и вся эта масса людей вскидывает вверх руки, а после — по следующей команде — падает ниц. И гул общей молитвы, будто эхо океанского прибоя, ползет по раскаленным улицам. И видны только спины людей. Одни спины. Куда ни взглянешь — впереди, сзади, справа, слева. Всюду… Покатые серые спины. Зной смягчил, размыл, растворил краски одежд. И поэтому все одежды кажутся одинаковыми по цвету. Спины, спины, спины. Будто гигантская крупнобулыжная мостовая. Пустая и гудящая.

По этой мостовой, по согбенным спинам этим, катится время. То медленно, как сегодня. Медленно, потому что в такую жару никто не хочет и не может двигаться быстро. Даже время… Но оно же бывает и стремительным, быстрым! С гиканьем и грохотом катится тогда колесо времени по спинам молящихся. Катится по их судьбам и радостям, просьбам, стонам и надеждам…

Все чаще церковь берет на вооружение самую новейшую технику. Проповеди и молитвы гремят уже из мощнейших динамиков. Создается впечатление, что церкви идут на все — лишь бы перекричать друг друга.

Я проходил мимо дома горшечника —
Он молил, чтобы солнце светило всегда.
Когда я достиг шалаша земледельца,
Я услышал, что он призывает дождь.
Рыбаки молили бога о ветре,
А москиты просили затишья.
И наши друзья, и наши враги
Просят бога послать им удачу, —
Чью же молитву слышит бог?

(Израэл Кафу Хо)


А действительно, чью?

Не знаю. И какой храм окажется самым «голосистым» — не знаю. Лично мне по душе другие храмы, число которых, к счастью, увеличивается в Африке с каждым годом. Я говорю об университетах. Строятся они быстро, строятся во многих африканских странах. А те, что уже построены — большие, красочные, светлые, — кажутся мне великолепными кораблями, готовыми к отплытию.

Что ж, в добрый путь, корабли! Плыть вам долго и далеко. Плыть вам и плыть, никогда не останавливаясь. И пусть будет счастлива, пусть будет всегда дотошна и настойчива ваша вечно молодая команда! Счастливо вам, корабли завтрашнего дня Африки!..

Я вспоминаю один из последних вечеров своего пребывания в Сенегале. Местные писатели и профессора университета устроили ужин в честь нашей делегации… На самом берегу океана, на открытой веранде — столики. Каждый освещен маленькой лампочкой, и поэтому вечерняя темнота неба, помноженная на темноту океана, кажется почти осязаемой. Странная получается картина: видны только белые куртки официантов. А их лица и черные брюки целиком сливаются с темнотой ночи. И ты вдруг ощущаешь (именно ощущаешь, потому что глаза в этом ощущении участия не принимают), как откуда-то сама собой к твоему столу плывет белая тарелка с рыбой. На чем держится? А ни на чем не держится! Просто — летающая, а точнее — плывущая тарелка. Плывущая плавно, будто под музыку. А за нею — белое пятно куртки. Куртка эта никак с тарелкой не соединяется, движутся они отдельно. Потом возникает еще одно светящееся пятно. Это — добрая, широченно-белозубая улыбка официанта.

А вокруг — ночь. Вокруг — звезды, духота, чуть смягчаемая слабым, едва уловимым ветром. Темно. Только справа, на океане видны огромные белые полосы пенного прибоя. И кажется, что полосы эти тоже висят в черноте ночи. И больше ничего нет. Ни берега, ни неба, ни океана. Только ночь. Фантастическая, теплая, прекрасная ночь…

Луна плывет
Спокойно и безмолвно
По звездами усыпанному небу
Издревле предначертанным путем;
Плыви и ты, отечество мое!
Изведаны дороги. Парус поднят.
Плыви, о Африка…
Но край обетованный —
Где он?

(Майкл Дей-Ананг)


Я тоже не знаю адреса обетованной земли. Да и ответить словами на этот вопрос невозможно. На этот вопрос надо отвечать жизнью своей. Своей любовью и ненавистью. Своей ежедневной, напряженной работой во имя грядущего.

Роберт Рождественский

ПОЭЗИЯ АФРИКИ

АЛЖИР

НАДИА ГЕНДУЗ [1]

Алжир Перевод М. Ваксмахера

Я видела камни твои,
Я видела землю твою,
И горы твои, и долины,
И снег, и весну;
Я видела, как пробивались ростки
И становились колосьями,
Видела, как в январе
Расцветало миндальное дерево,
Видела, как извивалась
Колючая проволока,
Напоминая о том,
Что было вчера.
Но в оливковых рощах
Издалека мне кивали деревья.
Но в песне ветра
Мне слышался шорох листвы.
Алжир!
Навсегда я твоя.
Вчера твою землю
Кровь обагряла.
Сегодня детям твоим
Принесла я оливы.
Вчера на земле твоей
Корчились в муках тела.
Сегодня над теми, кто пал,
Наливаются соком колосья.
Вчера свои черные зерна
Сеяла смерть, но сегодня
Посеяны зерна другие:
Они не из стали,
Не из свинца,
И дети знают об этом…
В земле твоей мертвые спят.
Деревья в оливковых рощах
Залиты солнечным светом.

АННА ГРЕКИ[2]

В Менаа, в горах Ореса Перевод М. Ваксмахера

Помню: даже зимой
День был садом цветущим,
Гранаты — только плодами,
И красный сок, что из них сочился,
Был только соком. Не кровью.
А когда мы ныряли в кустарник,
Мы просто прятались друг от друга,
Мы просто играли в прятки.
Если взрослые брали ружье,
Значит, они собирались
Охотиться на птиц и зверей.
А когда от динамитного взрыва
Сотрясались гранитные скалы —
Это отец мой, школьный учитель,
Расширял дорогу для своей машины.
Помню: домам не нужны были двери,
Глаза открыто в глаза смотрели.
И не было в ту пору ночей:
Ночами все люди спали.
Это было в горах Ореса,
В Менаа[3], в деревне Арис —
В смешанной общине[4], как говорится в газетах.
Детство мое и забавы
Там родились, в Менаа,
В смешанной общине Арис.
И все мои страсти, вся юность —
Все, чем жила я потом, распрощавшись с детством,
Уходит корнями в ту пору,
Когда из ладоней Неджая
В небесную ширь и в мои глаза
Рвались испуганно птицы.
Был он хрупок, как ирис,
Мой друг Неджай,
Он выслеживал скорпионов,
Гонял вечерами шакалов,
Ходил на ходулях
И стрелял в луну из рогатки.
Теперь в моей деревне война.
Моя деревня сложила устало
Километры радужной радости,
Свои вчера еще яркие крылья,
Которые теперь стали серыми,
Словно у мертвой бабочки.
Больше нет шелковистых садов.
От которых веселый ветер
Был медоноснее пчел.
И не слышно шагов
Босоногого мальчишки Неджая.
На корни моего детства
Навалились пласты
Страха, ненависти и крови.
Теперь в Меиаа, в горах Ореса,
Живут только жирные скорпионы.
Война.
Земля содрогается от динамита,
Раскололи глубокие трещины
Голубой фаянс небосвода,
И не слышно жужжания пчел
За стрекотом вертолетов.
Но горы Ореса трепещут от ласки —
Их ласкают, их нежат волны
Подпольных радиостанций.
Дыханье свободы
Пробегает по нашим лесам,
Как дыханье грозы
По шкуре барса.
Мне кажется вдруг, что гул умолкает.
Немеет война,
Растворяясь во времени и пространстве.
За плотно запертой дверью,
В затаившемся ночном городе,
Я сижу перед экраном своего детства.
Я теперь понимаю:
Все, что меня волнует и задевает, —
Все уходит корнями в горный массив.
Окрашенный белым и розовым
На географических картах
Для средней школы.
Белым и розовым цветом
Залито все мое детство.
Все, что я делаю, все, что люблю,
Ведет меня в горы Ореса,
В Менаа,
Где меня ждет
Мой первый в жизни товарищ.
И хотя с того времени мир
На двадцать лет постарел,
Я по-прежнему с нежностью думаю
О хрупком, как ирис,
Мальчишке Неджае.

Голова. Культура Нок (Нигерия). Терракота. Высота 23 см. Нигерийский музей

Грядущее придет завтра Перевод М. Ваксмахера

Грядущее придет завтра.
Грядущее придет скоро.
Солнце наших ладоней пылает неистовым жаром,
Лава кипящего гнева подступает к нашим устам,
И многоликая память вынашивает грядущее —
Стойкая хрупкая память, горькая чуть на вкус.
Когда ты в тюремной камере, ты видишь, как слово «Свобода»
Обретает свой самый чистый, свой единственный смысл:
Свобода — значит любовь, и любовь нас бросает в битву,
Бросает в кровавое крошево
Людей и олив.
Грядущее придет скоро.
Грядущее придет завтра.
Грядущее очень трудно словами сегодня выразить —
Язык еще не умеет грядущее выражать.
А тупые унылые скептики говорят, зеленея от ужаса,
Что мертворожденное утро
В землю зарыто вчера,
Твердят, что порыв к свободе — всех смертных грехов страшнее,
За восьмой этот смертный грех
Уготована смертная казнь…
Но семена рассвета в наших ночах вызревают,
Обезглавленное грядущее
Голову подняло.
Грядущее придет скоро.
Грядущее придет завтра.
Но обезглавленное грядущее поднимает упрямо голову,
И изможденные женщины
Своими детьми гордятся,
И изможденные женщины, по горло терпеньем сытые,
Никак не хотят и не могут заставить себя молчать.
Их руки — листва прохладная — освежают наш лоб воспаленный.
Их руки — живые ветви — к небу устремлены,
И с каждым новым рассветом
Они приручают звезды,
Они наповал убивают
Мглу,
Непроглядную мглу.
Грядущее придет скоро.
Грядущее придет завтра.
Над глухими тюремными стенами,
Сквозь ржавые прутья решеток
Наши мысли тянутся к солнцу
И грядущее тянется к нам.
Строительницы свободы,
Скромные зодчие нежности,
Я вас обнимаю, сестры,
И говорю:
«До завтра!» —
Потому что мы с вами знаем:
Грядущее придет скоро.
Грядущее завтра придет.

АСИА ДЖЕБАР[5]

Каждое утро Перевод М. Ваксмахера

Каждое утро
Я ищу тебя среди трупов
В двух шагах от нашего дома,
Каждую ночь
Темнота
Опять и опять извергает тела —
В двух шагах от нашего дома,
Под мостом,
Среди зарослей лавра.
Мне говорят:
Если жандармы увели человека —
Больше нет человека.
Каждое утро
Я ищу тебя среди трупов.
Я ищу. Я одна по утрам.
Лишь заря,
Многоликая, в красных кровавых рубцах,
Ходит молча со мной,
И ее немота означает молчанье
Твоей бессрочной отлучки.
Я ищу — и надеюсь,
Что в одно непонятное утро
Я встречу тебя
Среди зарослей лавра.
Мне говорят:
Если живая кровь человека
Бьется в сердце друзей,
Которых он, может быть, даже не знал, —
Такой человек не умрет.
Каждое утро
Я ищу тебя среди трупов.
Каждое утро
Мертвецы глядят на меня,
Широко раскрывая глаза.
Каждый глаз точно солнце,
Что втоптано в землю.
Я ищу тебя,
Я хочу тебе показать
Поле нашего завтра,
Наши посевы.
Я тебя жду, я узнáю тебя
Среди зарослей лавра.
Я говорю:
Пусть скорее сгорит безнадежность.
Жизнь, горячее небо, долина мучений —
Все уместилось во мне.
Твоя плодородная кровь
Пропитала грядущее поле.
Каждое утро
В двух шагах от нашего дома
Я ищу тебя среди трупов.

МУХАММЕД ДИБ[6]

Весна расцветет Перевод М. Кудинова

Заря наступает, и вот
Пейзаж, нарисованный кровью,
Передо мною встает.
Но голос поет и поет,
Поет и летит над холмами
В край ссылки, печали, невзгод.
Вокруг только ветер и лед,
И буря смертельна. Но голос
Поет, что не вечно изгнанье,
Что мята опять расцветет,
И пальма плоды принесет,
И кончатся наши страданья…
О девушка с сердцем печальным,
Поешь ты в кровавую зиму
О том, что весна расцветет.

Весть Перевод М. Кудинова

Слово надежды ко мне прилетело
Издалека… Мне слышится песня,
Которая сумрак ночной разгоняет
И заставляет забыть про усталость.
Забыть о беде и глазах исступленья.
О мирная песня, о добрая песня!
Биение сердца, в котором терпенье.
Не может иссякнуть…
Вокруг меня сумрак, а в сумраке этом
Передо мною горит огонек.
Гори же, не меркни,
И ветра не бойся,
И ночи не бойся,
Ты утра дождешься,
И солнце взойдет!
Вечерние ветры,
О ветры глухие!
Вернитесь в края,
Что сюда вас послали,
Скажите им:
Это весна наступает
И ясные дни
За собою ведет.
Дни меда и света,
Пшеницы и света,
И хлеба для всех,
И счастья для всех.

Стихии Перевод А. Равича

1
В небе Большая Медведица мчится
К центру туманности мутно-кровавой,
Мчит, обеспамятев, россыпью медной,
Схожая обликом с птицею певчей,
С птицей, охваченной яростным ливнем
И охраняющей дерево детства.
А минотавра надорванный голос
С давних времен заглушает стенанье
Города вымершего и глухого.
2
Неподвижных ног безмолвье,
Тишина кустов терновых
И обвивших шею рук.
С голодом моя подруга
Борется неистребимым,
Веки сомкнуты, поет.
Снова снег. Звезда убила
Свет своей горящей плоти,
Стала пеплом. В пепле всё!
Слышу крик и вижу губы,
Ни бледны они, ни алы.
Спит сирена вся в крови.
3
Ладонь большая сердца
Раскрыта в этот мир
Огней, лучей, животных,
Она черна, дрожит.
Выходит прямо к солнцу
Окно из детских дней,
Пылающие степи
Преследуют его.
Вода, ты здесь бессильна,
Иссохнув, стала ты
Лишь нитью мутно-алой,
Воздушная вода.
4
Обжигает сады
Блеклый дождь, он уснул,
Как павлин. В эту пору?
Бесконечный терновник
Тело рвет до костей,
Волки рвут наши руки.
Рот открыт. В эту пору?
К сердцу черные воды
Неустанно бегут.
Для того чтоб услышать
Крови лиственный шелест
На вершине холма.
5
Звезда, поющая в ушах вселенной,
Мерцающая тускло и мертво,
Приходит землю рыть, когда я сплю.
Когда-то женщина с лицом бескровным,
Подобная полипу на груди,
Сидела, бледная, у врат страны.
Ее тоска ладони простирала;
В глухой степи слепой ребенок плакал,
Сон беспокойный тела моего.

Порт Перевод А. Равича

Дождь. Шумный порт. Зачем я шел сюда?
Стоять, глазеть на белые суда?
От шумных толп все серо на причале.
В дыму повисло солнце над толпой.
Тебе завыть бы впору. Что с тобой?
Корабль отчалил, отплывает в дали.
Вокруг зима, и всё как страшный сон,
Бордо водой и скукой окружен.
Где успокоишь ты свои печали?
В пространстве дождь во всю бушует мочь,
Лишь полдень миновал, и сразу — ночь.
Где ты найдешь приют, в каком квартале?
В кино? А может, в баре на углу?
Там голоса, там пьют, там свет сквозь мглу.
А на твои слова здесь наплевали!

ЗЕХОР ЗЕРАРИ[7]

Если бы ты… Перевод М. Кудинова

Если бы ты
Эдельвейсом была,
Я залез бы на горную кручу,
Чтобы тебя сорвать.
Если бы ты
Была растеньем морским,
Погрузился бы я
В зеленую бездну,
Чтобы тебя
Со дна морского достать.
Если бы ты
Звонкоголосою птицей была,
Я пошел бы в глухие леса,
Чтобы услышать тебя.
Если бы ты
Звездою была,
Я бы все ночи не спал,
Чтобы только смотреть на тебя,
Свобода!

Казнь Перевод М. Кудинова

Палачу
По душе темнота.
Убийца
Света дневного боится.
Человеку выбрили голову
И повели к эшафоту.
Должно быть,
Он улыбнулся,
Увидев хмурые лица
Чиновников.
Им надлежало
Придать законную силу
Убийству.
Ночь была,
И накрапывал дождь.
Палач торопился,
Боясь простудиться.
Чиновники,
Раскрыв свои черные зонтики,
Топтались на месте:
«Какая медлительность!
Надо кончать это дело…»
Он
Поглядел на них
И улыбнулся.
«Боятся, — подумал он, —
Все здесь боятся
Простуды».
Сейчас
Они домой возвратятся
И снова будут вдыхать
Запах еще не остывших простынь.
А он
Будет спать
На жесткой постели,
От которой пахнет дождем.

КАТЕБ ЯСИН[8]

Живая память (фрагмент) Перевод М. Ваксмахера

Наша кровь
Опять
Обретает корни.
Казалось,
Мы всё забыли,
Но земля наша,
Впавшая в детство,
Снова прежним клокочет огнем.
Даже расстрелянный,
Человек ногтями впивается в землю,
Даже расстрелянный,
Он старается землю
На себя натянуть,
Как одеяло, —
Скоро живым
Не останется места для сна.
А под одеялом земли,
В глубоких, как звезды, могилах,
Мертвецы, с пробитым сердцем в зубах,
Крепко держатся за корни деревьев,
Мертвецы
Выдыхают своими пробитыми легкими
Землю —
Это она
Раскаленною пылью
Вливается в горло живым.
Это убитые предки
Бьют по памяти нашей
Раскаленными
Красными
Ядрами.

Секрет огня (Фрагмент) Перевод М. Кудинова

Линия фронта.
Притаились мортиры:
Ждут сытного завтрака,
Обильного обеда…
Какой огонь
Озарил эти лица
С их беспощадной верой в победу?
В этом огне —
Секрет всех жертв принесенных,
Он бушует повсюду —
И вдруг возникают отряды крестьян,
У которых украли землю.
Он бушует повсюду —
И навстречу отряду
Выходит старик из руин
И отдает последнее, что у него сохранилось.
В эту ночь перед боем
Люди пляшут при свете огня.
Близится утро…
Позабудь лохмотья свои,
Усталое тело,
Натертые ноги,
Лишенья, —
Сделай так,
Чтобы руки народа
Еще сжимали оружье
При свете костров,
Разведенных в земле.

Танец при свете костра Перевод М. Курганцева

Мы танцуем
при свете костров
свой воинственный танец,
а вокруг —
ни колодцев, ни хижин,
ни девичьих глаз.
Только горные кедры
стоят,
приосанясь,
и смотрят на нас.
Мы танцуем
при свете костров
гневный танец Алжира.
В этом пламени грозном
рождается
завтрашний день
и умирает все,
что преступно
и лживо,
и шумят
молодые оливы
над руинами
деревень.
Юность моя!
Розовый мак
в поле расцвел…
Юность моя!
Тонко поет
школьная дверь…
Розовый мак
слабо хрустит
под сапогом.
Школьная дверь
стала от пуль
как решето.
Вот мы стоим
здесь.
А в глазах —
нет ни слезы.
Вот мы стоим здесь.
А в глазах — только огонь.
Наших врагов
он навсегда
испепелит.
Нашим друзьям
он принесет
мир и тепло.
В небе ночном,
словно стрижи,
пули свистят…
В наших сердцах
только одно
слово — Алжир!
Ты огнем полыхаешь,
Алжир!
Ты вулкан!
В древних недрах твоих
раскаленная лава —
это грозная армия
нищих крестьян.
Над немой вереницей
безрадостных лет,
над ночами
предательства,
рабства и пыток
занимается
нашей свободы рассвет.
По сожженным полям,
по кровавым камням
мы идем, и победа —
в стволах наших ружей,
и сердца наши
отданы
будущим дням!

Ворон Перевод Ю. Левитанского

(Произносится в темноте вороном, чей образ — всего только знак в пространстве, драматическая поэма, площадка для взлета, возможность завершить все действие на едином дыханье. Жесты и декорация — по усмотренью зрителя. Ему предоставляется полная свобода трактовать эту вещь по-своему и даже, если он не желает открыть себя своему собственному внутреннему театру, — устраниться вовсе.)

Лишь чужестранца я люблю
Ты говорила
Возлюбленного тайного люблю
Дев непорочных,
Любой супруг законный должен знать
Час своего заката
Зачем я соблазненная тебе
Я соблазнить не смевшая тебя
Ты говорила
Лишь чужестранца я люблю
Отшельника почти
И многоженца
Который сдунет нас легко
Одним дыханьем
В траву забвенья
И столько рук влечет к себе
Его немилость
Вот роза
Взятая за горло
Поникшая
Перед своей кончиной
Но как сносить
Ее предсмертные мученья
Ее не помышляя задушить?
Печальная
Бесплодная
Любовь!
Пролить такую малость твоей крови
Единственное преступленье
Которого я мог бы быть лишен!
Излишне откровенен всякий раз
Перед явленьем высоты твоей
Не смог бы я тебя повергнуть ниц
Пролить такую малость твоей крови
Единственное преступленье
Которого я мог бы быть лишен.
Печальная
Бесплодная
Любовь!
Безумная
Ушедшая к безумцу
Как любит непорочность обнажиться
Пред негодяем
Мерзким и трусливым
Но если говорить о птице
Она уже не ощущает крыльев.
Печальная, бесплодная любовь!
Когда с нее упало покрывало
Мне в ту минуту силы не хватало
Чтобы откинуть волосы ее
О изваянья
Обнаженность
Тайная!
Печальная
Бесплодная
Любовь!
О изваянья
Обнаженность
Тайная
Единственное чем мы будем живы
Не хлеб
Но алкоголь
И зыбкость
Равновесья
Наших тел
Здесь на краю бездонного колодца
Чья чистая
Единственная свежесть
Так манит одного из нас к себе!

АНРИ КРЕА[9]

Добрый народ Перевод М. Кудинова

Добрый народ!
Ты во власти убийц
И безумцев.
Добрый народ!
Сильные
Стали добычей
Бесчестных.
Добрый народ!
Предо мною открылся
Твой свет,
И мои стихи он наполнил.
Добрый народ!
Только чистые сердцем
Твою древнюю музыку могут услышать,
Услышать голос надежды.
Добрый народ!
Разве можно сравнить
Твой гнев справедливый
С жестокостью тех,
Кто тебя угнетает?
Добрый народ!
Отвергаешь ты преступленье,
Потому что тебе ненавистно оно;
И ложь отрицаешь,
Потому что не нужно тебе
Притворяться.
Добрый народ!
Открытый для солнца
И света познаний!
Когда день настает,
Возрастает величье твое.
Добрый народ!
Не вступаешь ты в заговор с ночью,
Мрак — тебе не помощник,
Туман — не союзник,
Гроза — вызывает насмешку,
А буря —
Ничто по сравнению с гневом твоим.
Добрый народ!
Справедливый народ!
Порох
Не затуманил твой взгляд,
И ты видишь ясно контур свободы,
Справедливости видишь дорогу.
Добрый народ!
Неумолимо твое пробужденье,
И в изумленье оно повергает безумцев,
Которые больше не знают, что думать,
Не понимают,
Откуда исходит презренье твое.
Добрый народ,
На ногах твоих рваная обувь.
Сильный народ,
Ты приветствуешь разум.
Честный народ,
Поднимается солнце,
Чтобы твой путь озарить,
Мой добрый народ,
Мой свободный народ.
* * *
Несмотря ни на что,
Ненавидеть не можешь ты слепо
Тех, кто тебя убивает.
На безумцев ты смотришь,
Словно на призраки ночи,
Которые сами не знают,
Что они делают,
Что они делали,
Что они делать
Не смогут уже никогда.
Их память так же глупа,
Как безответственны все их поступки.
Отныне
На континенте людском
Нельзя безнаказанно
Угнетать человека.
И в царство шакалов
Изгнан теперь произвол.
Добрый народ!
Больше нет благодарных рабов,
Доброты угнетателей,
Жалкой похлебки,
Заменяющий плату за труд,
Хитроумных обманов бесполезного голосованья,
Обездоленных женщин,
Запятых грязной работой,
Оскорблений, которые низость
Швыряет слугам в лицо.
Видишь, добрый народ,
Как ничтожны
Доспехи безумцев?
Добрый народ!
Угнетенный народ!
Хотели они
Навсегда сохранить твою слабость,
Они принимали ее
За отказ от борьбы,
Но ошиблись они,
Принимая за слабость твою доброту.
Добрый народ!
Воскресший народ!
После бури
Опять распрямляешь ты спину,
И, хотя над твоими детьми
Кружат коршуны,
Все же не меркнет надежда твоя,
Разгораясь сильней и сильней
После каждого залпа
И каждой невзгоды.
Добрый народ!
Расцветет под небом свободы
Наша земля,
И твоей будет жатва,
Виноградники будут твоими.
И шахты,
И уголь звенящий.
Который тепло тебе даст
И величье.
Добрый парод,
Свободный народ,
Народ моего Алжира.

Будет день Перевод М. Курганцева

Будет день —

в аэропорту Алжира

мы высечем надпись

на белой стене:

«Здравствуйте, пассажиры!

Вы в свободной стране».

Сердце Алжира для всех открыто.

Мы вас ждали

сто тридцать лет.

Посмотрите на небо:

синева и свет —

нашей кровью оно омыто.

КАДДУР М’ХАМСАДЖИ[10]

Да, мой Алжир! Перевод М. Кудинова

Слезы…
Но разве я плачу?
Не склонилась моя голова,
и лицо мое ясно, как снег,
покрывающий братьев моих,
что закрыли глаза навсегда.
— Да, мой Алжир, да!
Крик…
Я разве кричу?
Мой голос
слился с твоим,
мой голос
из твоего вырывается горла,
мой голос
звучит в твоем сердце всегда.
— Да, мой Алжир! Да!
Я разве страдаю?
Изранена плоть моя
в братьях моих,
но их руки
уносят меня под дождем,
и на раны мои
дождевая льется вода.
— Да, мой Алжир! Да!
Слезы…
За слезы мои
поклялись отомстить
в Оресе,
в Митидже,
в лачугах убогих,
в селеньях,
где бродит беда.
— Да, мой Алжир! Да!
Разве я плачу?
Дороги мои дождями размыты,
дороги мои бесконечны,
дороги мои искалечены,
тяжки, туманом покрыты,
и ночь над моими дорогами
длится года.
— Да, мой Алжир! Да!
Я разве кричу?
Мое ложе — горящие угли,
мое ложе — холодная тина,
кровь,
негашеная известь,
и нет мне покоя на ложе моем
никогда.
— Да, мой Алжир! Да!
Я разве страдаю?
Ветер, где мои братья?
Где сестры мои?
Раскидал ты по белому свету
плоть,
и разум,
и зерна мои.
Но над жизнью моей
всходит солнце,
и свет его ярче мечты.
— Это ты, мой Алжир! Ты!

Сон ребенка Перевод М. Ваксмахера

Ребенок сидит у небесных врат,
Ребенок ждет своего отца.
Он ждет — и не знает, это сон или явь.
И на щеке его — злая слеза,
А вокруг — никого,
Пустота.
Один-одинешенек в царстве своем,
Ребенок ждет,
И считает звезды,
И пересчитывает горизонты,
И видит: катятся сотни солнц —
Головы казненных по голубой мостовой,
Головы казненных, как сотни солнц,
Как острый луч сквозь толщу листвы,
Прорезают светлую просеку в завтра
Для детей,
Которые ищут отцов.

АБУ АЛЬ-КАСИМ СААДАЛЛА[11]

Бессмертие

Заря поднимается
над тобой,
и красной кровью
окрашен лес,
и тучи бегут
трусливой толпой —
захватчики,
оккупанты небес.
И руки зари
горло ночей
стиснули,
словно горло врага,
а для земли
потоки лучей
нежнее,
чем девичья рука.
Алжир,
мое сердце и кровь моя,
заря поднимается
над тобой,
и горы трубят,
и плещут моря,
и каждую грудь
сотрясает прибой.
Герои идут.
Дорога звенит.
Поля
протягивают нам цветы,
и солнце,
рвущееся в зенит,
улыбается
нам с высоты.
Алжир!
Сыны неустанны твои.
Алжир!
Гремят барабаны твои.
Бессмертна свобода твоя.
Алжир!
Время врачует
раны твои.

Письмо с гор Перевод М. Курганцева

Ты медленно строки скупые прочла,
качнулась земля под тобой,
а в сердце вошла, как тупая игла,
щемящая, острая боль.
Ударила молнией черной война,
и рухнул нехитрый уют,
и в комнату хлынула вдруг тишина,
которую мертвой зовут.
Руками колени свои обхватив,
ты села на низкий порог
и долго шептала: «Неправда! Он жив,
он жив, он погибнуть не мог.
Пройдя невредимым сквозь тысячу бед,
он встретится снова со мной…»
И вот тебе чудится, будто в ответ
доносится голос родной:
«Любимая, губ твоих розовый шелк
меня не коснется, скользя.
По горной тропе далеко я ушел —
обратно вернуться нельзя.
Атласские кедры шумят обо мне,
поет надо мною звезда.
Я — камешек малый на этой земле,
вошедший в нее навсегда.
Я верю: продлится мое бытие,
продолжится времени ход.
Как семя проросшее, сердце мое
живыми цветами взойдет».

ЖАН СЕНАК[12]

«Друзья мои!..» Перевод М. Кудинова

Друзья мои!
Истинной Франции дети!
Во время вашего праздника
Я возвышаю мой голос,
Потому что мы вместе страдаем
От несправедливости,
От нищеты
И от боли.
Друзья мои!
Истинной Франции дети!
Я возвышаю мой голос,
В то время как падают братья мои,
Потому что вручить я вам должен
Эстафету надежды,
Свирель наших гор,
В которой свобода,
Соединяясь с дыханьем людским,
Поет о грядущей победе.
Я говорю, чтобы все узнали мой край.
Я говорю, обращаясь к юности мира:
Смотрите все на прекрасную родину нашу,
На расправивший плечи Алжир, истекающий кровью под солнцем.

«Если земля разверзнется вдруг под ногами…» Перевод М. Кудинова

Если земля разверзнется вдруг под ногами,
Если тайфуны обрушатся вдруг на родные селенья, —
Весь этот ужас померкнет пред вами, Проконсулы Мрака.
Близ родников умирают дети от жажды;
Перед воротами лагеря
Юноши дерзко бросают в лицо палачам:
— Не прекратится борьба,
Пока на земле такие, как вы, существуют! —
За ними захлопнутся тяжко ворота,
И вот прожекторы, сторожевые собаки, бичи
Их будут стеречь и грызть молодые тела.
Города, вы слышите наши слова?
Бушуют пожары,
Но лес расцветет и поднимется снова.
Города, над вами трепещут и бьются
Испуганных аистов крылья.
Погибший мой брат!
Мы клянемся тебе:
Династия смерти
Потомства не будет иметь.

«— Смотри, — сказал командир…» Перевод М. Кудинова

— Смотри, — сказал командир, —
Яйцо змеиное стало со временем камнем.
— Да, но у Времени было ведь время.
У нас его нет!
— У нас есть уверенность наша, — сказал командир. —
Мы развеем черный туман,
Мы познаем свойства камней,
Наши дети гордыми и беззаботными будут.

«Бубенцы его черной тоски растравляли нам душу…» Перевод М. Ваксмахера

Бубенцы его черной тоски растравляли нам душу.
— Не мешай нам, — сказал командир, —
Не думай о склепах.
Пусть стрела твоя к дереву цель пригвоздит,
Пусть привет принесет она братьям в горах,
Пусть она им расскажет,
Что мы — потрошители мрака.

Эти бойцы (Фрагмент) Перевод М. Ваксмахера

Эти бойцы не имеют винтовок.
Их оружье — ночные розы.
Они не умеют на шпагах биться,
Но мужеством бьются сердца.
* * *
Люди, живущие в темноте,
Дайте моему народу свет,
Дайте здоровье народу моему,
И пусть он отныне будет зодчим.
* * *
Неграмотные,
Они умеют читать —
В глазах своих братьев
Читать письмена.
Они говорят:
Не чахлый кустарник —
Выпустим к солнцу лес молодой.
Они говорят:
Настала пора
Эту тягучую ночь превозмочь.
Неграмотные,
Безошибочные
Счетоводы мудрости…
В сердце своем они подвели
Точный итог
Дня.
* * *
Они научились читать
Ради других,
Ради всех.
Строить
Они научились
Ради других,
Ради всех.
Они научились драться
Ради других,
Ради всех.
Не ради кого-то,
А ради всех.
* * *
Отважный факел рванулся вперед —
Все факелы двинулись вслед за ним.
* * *
Они об истине не рассуждают, —
Они ее доказывают
Жизнью своей.
* * *
Когда говорят они о грядущем,
Их мускулы светом зари золотятся,
Гул раннего утра
В их голосе слышен,
Они горды,
Они — полумесяц,
Пронзающий мертвенный сумрак неона.
Взглядом своим
На косматых тучах
Пишут они суровую фреску.
«Прочти! Расскажи!» — говорят нам они.
И мы по крохам
Им открываем
Простую истину:
«Вы герои».

Сон Перевод М. Курганцева

Птица грозы
впивается в самое сердце.
Птица грозы
долетела до самого солнца.
Птица грозы,
перед тем как на дереве
тихо усесться,
резко и громко смеется.
Ласточка…
ласточка…
гром
и слепящий песок.
Алое небо
крылом
ударяет в висок…
Конь, настоящий,
взлохмаченный конь
вороной,
в море лазоревом
будет купаться со мной!
Будут деревья привычно дремать,
будут спесиво брюзжать корабли.
К берегу моря придет моя мать,
будет на нас любоваться с земли.

Неужели настал мир? Перевод М. Курганцева

Заросли остались давно позади.
В небе — спокойная луна.
Я промываю рану сам.
Охрипшее радио молчит.
Женщины несут мешочки с крупой…
Неужели настал мир?

МАЛЕК ХАДДАД[13]

Они входят в легенду Перевод М. Кудинова

Они входят в легенду,
И легенда им открывает объятья.
Я разговаривал с ними,
Я пожимал им руку,
У них были дети… и даже были у них недостатки,
Но как умели они улыбаться, когда окружала их ночь!
Покупая газету,
Я снова с ними встречаюсь,
Они были моими друзьями,
Они не были цифрами, именами, словами,
Они — это десять лет и тысяча дней меня самого,
Хлеб, который делили по-братски,
Сигарета в минуту досуга,
Они знали моих малышей,
Моя мать их любила,
Все мои стихи я читал им,
Беседовал с ними.
И вот…
Они входят в легенду,
И легенда им открывает объятья.
Душой моей родины стали они,
Но я никогда не увижу
Моего отважного друга, шахтера,
Не пожму твою руку, мой старый товарищ, школьный учитель,
И не увижу тебя, мой веселый приятель, мясник.
Я мысленно к вам обращаюсь:
Простите, что я остался в живых.
Они входят в легенду,
И легенда им открывает объятья.

«Я бы хотел…» Перевод М. Ваксмахера

Я бы хотел
Быть достойным людей.
А еще —
Просто слушать,
Как дождь шумит.

Чья очередь? Перевод М. Ваксмахера

За кем пришли — за мной? — в рассветный этот час?
Чья очередь?
К доске! Ты выучил урок?
Французскую историю ты знаешь назубок?
И ты идешь в тоске,
И ты шагаешь к черной —
Ох, слишком черной! —
Доске.
Оцеплен весь квартал. И каждый молча ждет —
Чья очередь пришла,
Кому настал черед.
В автобусе, в метро — чья очередь теперь?
В домашней тишине — чья содрогнется дверь?
Чья очередь?
Того, кто отчий дом припомнил в этот миг?
Кто бога помянул отборнейшим словцом?
Кто в двадцать лет — больной седой старик?
Кто через час уткнется в грязь лицом?
Кому пришел черед?
Гитаре с покрасневшими глазами?
Свече, что умирает на рассвете?
Алжирской флейте, замолчавшей флейте?
Последней, незажженной сигарете?
Кому пришел черед?
Голубке, что в ладони-крылья хлопает?
Улыбке друга? Я любил его.
Дождю, который туч лохмотья штопает?
Тоске и счастью сердца моего?
Кому пришел черед?
Тебе, моей родной, моей любимой?
Твоим большим глазам, твоим слезам?
Всему, что так бывало мило нам?
Всему, что проплывало где-то мимо?
Кому пришел черед?
Черед, наверно, мой. По лестнице иду,
Надеждою цепляясь за перила,
И каждая ступенька — как в бреду
Секира палача, и я бреду, бреду,
И боль
дыхание
перехватила.
Кому пришел черед?
Черед, быть может, твой.
А мне, как жизнь, нужна твоя улыбка.
И песня, песня мне твоя нужна.
Убив тебя, они самим себе
Свой смертный приговор заранее подпишут.
Чья очередь?
Кому пришел черед? Пусть сгинут натюрморты.
Живых цветов для Герники хочу.
Хочу мучительнейшей смерти палачу.
Хочу цветов и радости для нас.
За кем пришли — за мной? — в рассветный этот час?

Песня уверенности Перевод М. Ваксмахера

Голубь на крыше,
Голубь не в небе, —
Разве ты птица?..
Но все изменится.
Я должен помечтать.
Она придет, она к нам обязательно придет.
Весна, которую в минуту казни
Провидел мученик.
Оно придет, то утро,
Когда газеты на пяти колонках
Провозгласят
Талантливость рабочих рук.
Оно придет, придет к нам —
Светлое смущенье
При виде неба чистого над родиной,
И в это небо голуби взлетят.
Когда пожар войны погаснет,
Мы ночь зальем
Огнями радости,
И мы поверим линиям судьбы
На трудовых ладонях.
Поверим
Счастливым бороздам
На вспаханных феллахами полях.
И он придет, придет,
Свободы день.
К нам в дом ворвутся песни,
Что сложены в горах солдатами свободы.
И голубь
Снова станет птицей
В огромном небе.
Пою любовь — любовь к стране, к свободе,
Святое
Политическое чувство.
Любовь пою, которая таится
В опущенных глазах,
Стократно оплетенных
Колючей проволокой недомолвок.
Любовь пою, которую убить
Стремится враг,
Любовь, которая
Как материнский взгляд,
Как поцелуй любимой.
Любовь и счастье — точные науки.
Вот почему мы правы.

Я француз? Перевод М. Курганцева

Мама моя,
ты себя называешь «умми»[14], а я говорю «ма мэр»[15].
Нет у меня бурнуса и нет калама[16],
я потерял ружье.
В эту ночь
не насвистывать бодрых песен.
Страшно?
Да, страшно мне.
Странный двойник
меня преследует ночью.
Днем смеются друзья.
Чиновник спрашивает:
— Национальность? —
Отвечаю: — Француз.
— Француз?
А может, алжирец?
— Нет, не алжирец…
Чадры не носит сестра… —
Французский,
французский,
французский
французский —
язык моих школьных наград.
Но почему в эту ночь немую
у меня темнеет в глазах?

Мне снилось… Перевод М. Курганцева

Мне снились призрачные корабли
и город, где на улицах стрельба,
где похоронный звон моей земли
предсмертным потом катится со лба.
Мне снилось: задыхается Алжир
и судорожно корчится во тьме.
Он, словно в качке палуба, дрожит,
и это в сердце, в памяти, во мне.
Я от рожденья узник, я привык
искать везде особый коридор.
Я к снегу чужеземному приник,
чтоб белизна припудрила позор.
Ты, сердце, — странник по дорогам сна,
по закоулкам памяти, по злым
отелям, где тоска погружена
в бессонницу, по гаваням пустым.
Подслушиваю реку под мостом
и с ней веду безмолвный диалог.
В ее ворчанье хмуром и простом
я различаю зов моих дорог.
Унижу день: веселья карусель
на родине и солнца желтизну.
Шумливый бриз домчится на Джебель[17],
разгонит боль и принесет весну.

БУАЛЕМ ХАЛЬФА[18]

«Родившись, плачет ребенок…» Перевод М. Кудинова

Родившись, плачет ребенок.
Родившись, плачет весеннее утро.
Слезы ребенка…
Роса на траве…
Это жизнь, пробуждаясь,
Лицо умывает свое;
Перед тем как светло улыбнуться,
Совершает она омовенье.
Слезы,
Которые матери льют,
Предвещают
Рождение нового мира.

Дождь над моею страной Перевод М. Кудинова

Дождь, воспетый тобою, Верлен,[19]
Пахнет пеплом
И пахнет увядшим цветком,
Опозоренным, мертвым цветком,
Забытым между страниц.
Над моею страною, Верлен,
Дождь неистов, как наши страданья.
Словно ненависть в наших сердцах,
Он бурлит по склонам холмов,
Наполняет речные потоки.
Подобно тому как любовь
Наполняет наши сердца.
Столетьями падает он
На алжирские скалы,
На деревни в долинах,
На рваные крыши лачуг,
На увядшие женские лица,
На впалые щеки детей,
На поблекший жасмин
Девичьих щек.
Верлен! Я знаю теперь,
Почему наше солнце сожгло
Слезы алжирского неба,
Почему зажигаются звезды на скалах,
Почему появились белые голуби
В наших долинах,
И высохли слезы детей,
И не льются слезы из глаз матерей,
И опять расцветает жасмин
На девичьих щеках.
Верлен! Ты вспоил мою грусть
Изгнанника, грусть сироты,
У которого отняли родину.
Знаешь ли ты, о Верлен,
Что сердца наши
Полны любви,
Полны гнева и ярости,
Ибо так много было пролито слез,
Что лопнуло наше терпенье,
И так долго лились дожди,
Что они обнажили скалу.

Голова. Культура сао (Камерун). Терракота. Высота 6,5 см. Исторический музей, Ла-Рошель, Франция.

БАШИР ХАДЖ АЛИ[20]

Клятва Перевод М. Кудинова

Клянусь рыданьями девушки,
Потрясенной воздушным налетом,
Клянусь отчаяньем матери,
Потерявшей ребенка в сумятице бегства,
Клянусь добротою Али Буменджеля[21]
И разумом ясным Мориса Одена
(О братья мои! О надежды,
Убитые в самом расцвете!),
Клянусь молчаньем захваченных наших селений,
Клянусь горизонтом, который, как рана, раскрылся,
Клянусь терпеливою мудростью,
Что притаилась во мраке,
Клянусь неизбежностью дня,
Что из сумрака должен родиться,
Клянусь бушующим морем страданий
И гневом клянусь,
От которого женщины наши стали прекрасней,
Клянусь перасцветшей любовью,
Немеркнущей дружбой,
И верой глубокой,
И пламенем негодованья.
Клянусь, что к народу французскому мы не питаем вражды.

5 июля Перевод М. Кудинова

[22]

Оттого, что они захватили ключи городов,
оттого, что они расточили богатства земли,
оттого, что они испоганили наши дома,
расположились в старинных дворцах
под певучими арками,
словно в хлеву,
оттого, что они посягнули на наши цветы,
на багряную свежесть садов,
на стада белоснежных газелей,
на солнечный луч в роднике, —
возомнили они
себя
господами нашей земли.
Вот, ритмично стуча,
открываются окна в домах,
по извилистым улицам
тени живые скользят —
и тотчас
просыпаются в страхе
и дрожат, как сухая трава,
иноземцы,
чужие всему,
вооруженные,
в касках,
с собаками на поводках.

АНГОЛА

ЖОАН АБЕЛ[23]

Аллегория солнца Перевод М. Кудинова

В тот день
солнце светило…
Солнце
сверкало на крышах,
играло на стенах лачуг,
зажигало глаза
золотыми лучами своими
солнце.
И прыгали дети
на красном песке,
дети бегали взапуски,
дети
лепили из глины
смешных человечков,
лепили под солнцем
этого дня,
бесконечного дня,
при свете которого
ты, мой брат,
наконец-то увидел
в глазах у подруги своей
надежду на лучшую долю.
В тот день
солнце светило
и сохло белье,
на веревке качаясь,
и боль утихала,
тайная боль,
что в душе притаилась твоей.
В саду
куры копались в мусорной куче,
на улице
звонко смеялись
увядшие девушки,
что отдают себя
мраку ночному за хлеб,
эти девушки солнцу смеялись,
которое ярко светило
в тот день бесконечный…
Солнце
сверкало на крышах,
играло на стенах лачуг,
зажигало глаза это солнце,
о брат мой,
то самое солнце,
которое ты
хотел бы
потрогать руками.

МАРИО АНТОНИО[24]

Четвертая линия Перевод И. Тыняновой

На площади Мутамба[25] в полседьмого —
машины вправо, машины влево,
народ проходит, народ теснится —
я подожду.
В молчанье глядя на перекресток,
куда под вечер приходит утро
с тобою вместе, —
я подожду.
Пойду к развилке четвертой линии
вслед за тобою. (Зачем же имя?)
Вслед за тобою. Тебе ни слова
я не скажу.
(А люд рабочий проходит мимо:
усталым шагом, в глазах — мечтанье…
Рабочий люд.
Так каждый вечер к четвертой линии
идет Домингас. За нею — Зито.
Как мы, случайно.
В рабочий поезд четвертой линии
садятся вместе. Рука в руке,
мечтают молча.)
Рабочий поезд четвертой линии
мои мечтанья тебе расскажет.
Слова скрываю и тку молчанье,
и так мы ближе.
Скрываю тайны и пораженья;
и так же Зито. Туманным взглядом
ты, как Домингас,
мне отвечаешь!
Рабочий поезд четвертой линии
нас мчит все дальше. И так же в жизни.
И так же в жизни — вверх по дороге…
И так же в жизни.
Люблю я молча — ведь жизнь такая!
Люблю я молча — ведь ты со мною;
мы вместе, вместе — зачем мечтанья?
Зачем слова?
Рабочий поезд четвертой линии…
В нем я и Зито. Ты и Домингас.
Те, кто страдает, кто не сдается.
Мы не одни.
Мы не одни здесь. Ни я, ни Зито.
И так же в жизни. Те, кто страдает —
мечты немые, мечты глубоко, —
мы не одни.
И так же в жизни! И так же в жизни!

Субботний вечер Перевод И. Тыняновой

В этот вечер море мертво, море немо, море сине,
И сидят, нахохлясь, птицы на уключине весла.
Кто сказал, что эта тягость может жизнью называться?
Кто сказал, что это море — тоже родина моя?
Вечер. Завтра воскресенье. Грузчики сидят без дела.
Грузчики глазеют с мола на валов голубизну.
Кто сказал им, что прекрасно это зарево заката?
Кто сказал им, что назавтра можно будет отдохнуть?
На лице моем и вечер, и закатный свет пылает,
и тебя, товарищ, тоже свет заката золотит.
И тебя, товарищ, тоже. Ты сидишь спокойно рядом,
прост, как этот жаркий вечер, и, как море, молчалив.
Кто сказал тебе, что вечер так прекрасен? Одиноко
смотришь вслед своим мечтаньям… Одиноко мы сидим,
опустив бессильно руки!
Кто сказал нам эти строки из поэмы этой ночи,
здесь — у моря, здесь — у моря?.. Кто он был?

АНТОНИО ЖАЗИНТО[26]

Поезд-каналья Перевод П. Грушко

[27]

Этот поезд-каналья
знай себе шпарит,
гудят под колесами рельсы и шпалы:
уэ-уэ-уэ,
тэ-кэм-тэм, тэ-кэм-тэм,
шши-шши-шши…
Поезд-каналья шпарит,
спешит,
В окнах — лица, лица.
До свидания, люди,
доброго вам пути!..
Красавицы зеленщицы
поглядывают из-под красных косынок,
везут тростник в Луанду на рынок.
…шши-шши-шши…
В вагоне с решетками быки-крепыши:
— Му-у, му-у, му-у… —
В другом вагоне
(в таком же, как тот)
едут люди, черные люди,
едут, как скот,
глотают пыль, ко всему готовые,
печальные, как быки, —
люди законтрактованные.
Быки умирают в дороге,
но черный — он не умрет,
как дитя, одно и то же поет:
— Мулонда иа Кессуа уадибале,
уадибалé, уадибалé
Это поезд по шпалам бежит,
знай себе шпарит,
спешит,
безразлично проносится мимо:
уэ-уэ-уэ,
все вокруг почернело от дыма:
шши-шши-шши,
тэ-кэм-тэм, тэ-кэм-тэм, тэ-кэм-тэм…
Поезд-каналья спешит,
изрыгает огонь на траву.
Слышишь, угомонись!
А он поджигает хижину, где живу.
Этот поезд-каналья
сжег мой маис…
Если буйволы забредут в мой маис —
яму глубокую вырою я!
Кабаны повадятся в посевы мои —
я уложу их из старого своего ружья!
Если поезд-каналья
будет сыпать огненный дождь,
ну что ж!..
Уэ-уэ-уэ,
тэ-кэм-тэм, тэ-кэм-тэм, тэ-кэм-тэм, —
дыми на полном ходу,
я подожду…
Подожду, когда под поездом лопнет рельс
и белые кликнут черных, живущих окрест.
Я выйду,
но работать буду для виду
(не побоюсь и бича) —
для виду, хоть и буду кричать:
— Взя-а-а-али!..
Вот и придется каналье
протянуть свои ноги
посреди железной дороги!

Сегодня я могу писать только так Перевод П. Грушко

Грохот гром скрежет
ноги руки головы
мужчины женщины дети
черная кость Анголы
кровь кровь хлопок
черный бос и наг
хлопок хлопоты хлопоты
к
о
т
о
кото $ нанг[28]
н
а
н
г
крест христосик на каждой стенке
инженеры спецы директора
белые люди акции деньги
патриотизм ура-ура
кровь деньги кишки наружу
деньги рулетка банки оружие
Пикассо Герника напалм
белые охотники пам-пам
за головами побольше ухлопай
бедность голод сироты хлопок
геройство трусов коварство змей
права человека голод смерть
голод черный чернее сажи
Пикассо Герника
Кассанже[29].

Народ ушел на войну Перевод Б. Слуцкого

Мафумейра[30] режет ветвями
Сияние солнца,
А в тени на циновке
Матушка Лемба
Кормит сына,
Заблудившись в мечтах об ушедшем муже.
(Сынок ее и Каянги — плачет.)
Каянга ушел на войну. Каянга ушел на войну…
Заброшенная деревушка.
Свет и тень молчаливо играют между хижин друг с другом.
Дети спят,
Старики размышляют,
Женщины вспоминают,
Собаки томятся от жажды.
Мухи вьются
В струистом колыхании зноя —
Это все потому, что ушли созидатели жизни — мужчины.
Солнце
Накаляет вопрос вопросов:
Народ ушел на войну, народ ушел на войну,
А когда он вернется?
Даже птица не режет крылом раскаленное небо.
Каянга ушел на войну. Каянга ушел на войну,
Вернется ли он, не знаю.
Народ ушел на войну, народ ушел, на войну.
Я знаю: народ вернется.

АНТОНИО КАРДОЗО[31]

Завтра Перевод П. Грушко

1
Завтра,
когда я умру,
я хочу, чтоб меня погребли
стоящим,
со скрещенными руками,
лицом на восход,
в ожидании Солнца.
Скажут ли надгробное слово
(на буржуазный манер)
или зароют меня, как собаку —
одного лишь прошу: погребите меня
стоящим,
со скрещенными руками,
лицом на восход,
в ожидании Солнца.
2
Завтра
спелое Солнце взойдет
над моей крышей —
над мною, сытым ребенком.
Завтра
спелое Солнце взойдет
над бедной травой,
над голодным ребенком.
Завтра
(в день рождения спелого Солнца,
желтого, как гуява[32],
которую хочет изгрызть летучая мышь)
сытый ребенок, живущий во мне,
и все голодные дети,
живущие на земле,
сойдутся — сойдемся — в большом хороводе,
чтобы прыгать,
вспомнив древние наши прыжки.

Поезд из Маланже[33] Перевод П. Грушко

Пленник конторы, в бумагах по пояс,
я рвусь к горизонтам всею душой,
когда за окнами проносится поезд,
задыхающийся,
огромный,
большой.
Он несется, крича:
— Я спешу горизонтам навстречу!
Земля эта — чья, чья, чья?
Что я ему отвечу?..
Однажды я сяду на поезд, спешащий
через долины, горы и чащи,
мы вместе этот путь совершим.
Я стану, как этот поезд летящий,
задыхающимся,
свободным, большим!
И однажды крикнет народ,
очнувшись от забытья:
— Эта земля отныне моя!

ФЕРНАНДО КОСТА АНДРАДЕ[34]

Мать-земля Перевод П. Грушко

Красная земля Лéпи — моя мать.
Мать-земля дает детям больше,
чем жизнь, — дает разум.
Разум орла,
царя небесных просторов
и земных пустошей,
поросших колючкой.
Красная земля Лепи,
спокойные сумерки манговых рощ
на красной земле,
черная скала с железным отливом,
вода, поющая, как поет мать…
Орел
покачивается на скале,
ветер
в лунной ночи
стонет,
кричит,
будоражит долину, рощи,
священные деревья мулембы,
гладит глинистую кожу равнин,
черные тела малышей.
Земля, ничто на тебе не меняется.
Твоя судьба — в руках сыновей.

АЛДА ЛАРА[35]

Завещание Перевод М. Кудинова

Проститутке самой веселой
из квартала самого мрачного
завещаю серьги мои
из хрусталя прозрачного.
Девственнице, которая строит
воздушные замки, где принц
ее заключает в объятья,
завещаю мое кружевное,
мое подвенечное платье.
Старые четки мои
завещаю хорошему другу,
отрицавшему существование бога.
Книги (их, словно четки,
перебирала чья-то тревога)
завещаю скромнейшим из скромных,
не прочитавшим за всю свою жизнь
ни единого слога.
А мои стихи сумасшедшие,
что сотканы все из боли
отчаянной,
неодолимой
и пронизаны жаркой надеждой моей, —
завещаю тебе, любимый!
Чтобы в тихий задумчивый час,
когда в опустевший твой дом
душа моя вдруг прилетит
и коснется ее поцелуй твоих глаз,
ты бы вышел на улицу
и подарил стихи мои детям,
в этот тихий задумчивый час.

ЭНРИКЕ ЛОПЕС ГЕРРА[36]

Приди, касимбо… Перевод П. Грушко

Коснись спокойными пальцами
моих курчавых волос,
разлей непостижимый покой
над моей безбрежной печалью.
Приди, касимбо.
Я жажду увидеть, как заросли кофе
сгибаются от красных ягод.
Выпрями сутулые стебли бамбука,
надень диадемы на пики Байлунды,
промой запыленные фары
поездам, спешащим в Бенгелу,
выгни радугу на горизонте —
ворота шоферов Анголы.
Приди, касимбо.
На рассвете ласково склонись над посевами,
развей безвольную скорбь сынов моей родины,
открой для них горизонты надежды.
Приди, касимбо.
Пролей неистощимую влагу на мою землю
в этот пропыленный час,
с толкотнею на улицах,
с бензиновой вонью автомобилей,
когда подросток, чей заработок —
пятнадцать жалких эскудо в день,
спит на дорожке бульвара…
О касимбо,
я хочу пройти по твоим спокойным лугам,
оркестрованным веселым напевом колибри.

В ожидании бульдозера Перевод П. Грушко

Уже забор стоит на стройплощадке,
но все недавним прошлым дышит здесь:
бедняцкий дом, заплатка на заплатке,
фанера и проржавленная жесть.
Еще не спилен баобаб — на нем
в Тарзана что ни день играли дети.
Где ступа? Где очаг с его огнем?
Сад замер, ветви опустив, как плети.
Старуха в черном думает с рассвета
о тех, кто умер здесь — об Анаклето,
Шиминье, о Луанде прошлых лет, —
пока не зарычит бульдозер ярый
и рухнет мир ее, слепой и старый,
как этот архаический сонет.

АГОСТИНЬО НЕТО[37]

Дорога звезд Перевод Л. Некрасовой

Дорога звезд берет свое начало
За быстрым поворотом шеи газели
И продолжается над облаком
И над волной,
Над разворотом весенних крыльев дружбы…
Простейший музыкальный звук —
Гармонии незримый атом.
Частица,
Сердцевина
И зародыш
Всего многообразья мира.
Дорога звезд,
Необходимая и неизбежная,
Как неизбежно прошлое,
Что проступает
На совести сегодняшнего дня;
Дорога звезд,
Не отвлеченная, бесцветная,
Среди бессодержательных идей,
Не аритмичная,
Среди абсурдной аритмии,
Не безуханная,
Среди лесов, лишенных аромата,
Среди деревьев без корней —
Одна —
Единственная,
Точная дорога,
Поросшая лесами,
Омытая дождем,
Наполненная соком и благоуханьем,
Лучами озаренная,
Разбуженная громом…
Ру́ки,
Защищающие прорастанье смеха
На полях надежды,
Свобода взора
И слуха нашего!
Руки жадные на коже барабана,
Все ускоряющие четкий ритм.
И от Зайре до Калахари,
До самых дальних гор,
Пылает красный свет
Пожарищ бесконечных,
Озаряя
Порабощенные саванны…
Священная гармония тамтамов
В железном ритме Африки…
Итак,
Дорога звезд берет свое начало
За быстрым поворотом шеи газели
И достигает
Гармонии вселенной!

Пламя и ритмы Перевод Л. Некрасовой

Звон кандалов на дорогах,
Пенье птиц
В зеленой прохладе леса,
В сладостной музыке пальм…
Пламя…
Пламя на травах…
Пламя над крышами хижин
Каяте…
На дальних дорогах
Толпы народа,
Толпы народа,
Толпы народа,
Толпы народа,
Изгнанного отовсюду,
На дальних дорогах,
До самого горизонта…
И снова на дальних дорогах
Шагают люди,
Бессильно руки опустив…
Зарево,
Танцы,
Тамтамы,
Ритмы…
Ритмы в свете,
Ритмы в цвете,
Ритмы в звуке,
Ритмы в движенье,
Ритмы в шагах окровавленных ног,
Ритмы в крови, текущей из-под ногтей,
И все это ритмы…
Ритмы…
О, голоса истерзанной Африки!

Западная цивилизация Перевод Е. Долматовского

Жерди, обитые жестью,
Вбитые в красную землю, —
Остов убогого дома.
Жалкие тряпки в лохмотьях —
Как дополненье к пейзажу.
Солнце, сквозь щели пробившись,
Будит хозяина дома.
Двенадцать часов работы —
Его ежедневное рабство.
Дроби камни!
Таскай камни!
Дроби камни!
Таскай камни!
Палит солнце,
И жгут ливни.
Дроби камни!
Таскай камни!
Старость приходит быстро.
Хватит для успокоенья
Рваной одпой циновки.
Ночью он, благодарный,
Умрет голодною смертью…

АРНАЛДО САНТОС[38]

Возвращение Перевод П. Грушко

На ветру развеваются
бесцветные флаги…
Пылит грузовик, в нем парни,
они поют — они возвращаются.
Звонкая песня летит, замирает…
В одиноких лачугах матери ждут…
На ветру развеваются
флаги-желанья…
Голоса оставляют на хмурой дороге —
там, позади, где стелется пыль, —
напев отреченья.
Развеваются, развеваются
бесцветные флаги желаний…
А в поселках рождаются новые дети!

Два наброска Перевод П. Грушко

1. Прачка
Отполированная скамейка,
ушат,
черные руки на белом белье.
Прачка неразговорчива.
Бьет поклоны над бесконечной стиркой,
курит — за густым дымом
колеблется мир.
А рядом, над полуоткрытым ртом
ее спящего сына,
кружатся мухи.
2. Барак
Полутемный проход,
по обе стороны — койки.
Тишина, полосатые одеяла,
свисающие со стропил,
беспорядок скомканных тканей,
затхлость пещеры.
И время от времени — вдруг! —
поднимается голова, словно ящерка
из-под опавшей листвы.

БЕРЕГ СЛОНОВОЙ КОСТИ

БЕРНАР БУА ДАДЬЕ[39]

Не люблю Перевод М. Ваксмахера

Я ношу узорный ошейник,
Ошейник галантной Европы.
Галстука я не люблю.
Я опоясан цепью,
Цепью военной Европы.
Я не люблю ремня.
Я ношу железный колпак,
Колпак безумной Европы.
Каски я не люблю.
Я смерть на руке ношу,
Смерть бредовой Европы.
Я не люблю часов.
И не люблю я камня, камня,
Тяжкого камня надгробий,
Хитрого камня темниц.
Не люблю я звона ключей,
Ключей в руках часовых,
Часовых у каменных тюрем,
Тюрем возле кладбищ.
Не люблю я крик воронья
Над пляшущими городами,
Зов гиены в ночной тишине.
И не люблю я видеть
Слезы в глазах детей,
Тоску в глазах матерей,
Опущенный на руки лоб,
Исполненный муки взгляд,
Сведенное страхом лицо,
Женщин в лохмотьях,
Мужчин в лохмотьях.
И не люблю я видеть
Малыша, протянувшего руку.
Не хочу я видеть,
Как грядущее наше
Подаяния просит.
Не хочу!..

Линии наших рук Перевод М. Ваксмахера

Линии наших ладоней,
Линии наших рук —
Это не сеть параллелей,
И не обручи меридианов,
И не дороги в горах,
И не шрамы на коже деревьев,
И не древних сражений рубцы.
Линии наших ладоней,
Линии наших рук —
Это не змеи траншей,
Не паутина тропинок
В зарослях диких колючек,
Не угрюмые щели окопов
И не рваные раны рвов.
Линии наших рук —
Не лабиринт переулков,
Где горе пустило корни,
Не тонкие нити каналов,
Впитавшие горечь слез.
Это не цепи злобы
И не веревки для виселиц…
Линии наших рук —
Желтых, черных и белых —
Это не ленты границ,
Не межи на полях
И не цепкие пальцы пеньки,
Обвившие сноп раздоров.
Линии наших рук —
Это линии Жизни,
Дружбы и светлой Судьбы,
Линии Сердца и Счастья.
Линии наших рук —
Это нежные цепи,
Они связали навечно
Живых и погибших —
Друзей со всех континентов.
Линии наших рук
Не черны,
Не белы,
Не желты.
Линии наших рук
Связали наши мечты
В большую охапку цветов.

Вытри слезы! Перевод А. Ревича

Вытри, Африка, слезы!
Возвращаются дети твои,
сквозь бури и грозы идут
из бесплодных скитаний.
Под смех прибоя и лепет бриза,
в позолоте восхода,
в багрянце заката
с горделивых вершин,
из затопленных солнцем саванн
идут к тебе,
сквозь бури и грозы идут
из бесплодных скитаний.
Вытри, Африка, слезы!
Наши души испили
из всех родников
горькой доли
и славы.
Наши души открыты
сверканью твоей красоты,
ароматам твоих лесов,
волшебству твоих вод,
сини твоих небес,
ласке твоих лучей,
чарам зелени в перлах росы.
Вытри, Африка, слезы!
Возвращаются дети твои.
В их ладонях дары,
в сердце — любовь.
Возвращаются, чтоб тебя облачить
в одеянья мечты и надежд.

Черным по белому Перевод А. Ревича

Нерешительному собрату

Чтоб ложилось «по белому черным»,
ни к чему быть искусным писцом,
лишь бы образы жили в глазах,
лишь бы сердце болело.
Шаткий домик, дрожащий от ветра, —
чем не тема? —
без гардин, самый ветхий —
не тема, а клад —
без цветка на окне, без окна —
первоклассная тема.
Но есть и другие.
Заботы мужей
и горести жен,
тоска матерей
и слезы невест,
пляска мошек под сенью цветущих акаций,
стрекоза в камышах, камыши на ветру.
Звезды. Стадо, бредущее в стойло.
Труд, который не в силах тебя прокормить.
Голод — с ним и садишься за стол, и встаешь.
Укусы шершавой земли — на спине, на плечах, на локтях.
Дом родильный без коек.
Больница с аптечкой пустой.
Неистовство Мартовских ид над планетой.
Белый маленький голубь, которому некуда сесть.
Вот вам темы. А сколько других…
Но всегда, чтоб ложилось «по белому черным»,
надо было священный испытывать гнев,
видеть все сновиденья людей,
людей угнетенных,
всех неграмотных гениев, не видевших школы,
которых нарочно держали в потемках,
чтоб к земле приковать человека навек,
чтоб не мог он увидеть ни солнца, ни звезд.
Чтоб непрестанно вращались станки
ненасытной Европы,
чтоб трюмы ее кораблей
тяжелели от пряностей, золота, амбры.
Надо было увидеть все это во сне
и достоянье свое завещать
людям,
свет во мраке зажечь.
Для того чтоб ложилось «по белому черным»,
ни к чему быть искусным писцом,
надо слушать лишь сердце свое,
остальное —
мишура.

Литания[40] на французский мотив Перевод А. Ревича

От жестоких насилий
избавь нас, Господь.
От любителей бойни и от нашествий
избавь нас, Господь.
От секретных агентов
избавь нас, Господь.
От Европы, о нашей свободе пекущейся,
избавь нас, Господь.
От ее притязаний
избавь нас, Господь.
От чиновников ревностных также
избавь нас, Господь.
От политики колониальной
и от монополий
избавь нас, Господь.
От знатоков африканской проблемы
избавь нас, Господь.
От ханжей-победителей, от лихоимцев
избавь нас, Господь.
Успокоение дай всем погибшим во имя господ.
Наши песни и наши надежды верни.
Истреби нашу алчность и нашу
доверчивость — все,
что к рабству приводит
народы. Аминь!

Небо мое Перевод А. Ревича

Ассамале Кутуа, моей нареченной

Небо мое, этот вечер — улыбка ребенка,
небо мое, этот вечер — улыбка любимой.
Мирное небо мое,
африканское небо мое.
Это — скрижаль. Мы напишем на ней
эпопею.
Небо мое, этот вечер — напевы пернатых,
небо мое, этот вечер — как ты, мне дарован.
Мирное небо мое,
африканское небо мое.
Может быть, снова ее, долгожданную,
встречу,
может быть, снова его, долгожданного,
встретишь.
— Денег не надо, — скажи, — чтоб вернуться
в селенье,
месяц небесный, — скажи, — колесницею
быстрой
сквозь синеву и созвездья
доставит к порогу.
Мирное небо мое,
африканское небо мое,
небо моей любви.
Небо мое, этот вечер как матери ласка,
небо мое, этот вечер как взор беззаботный.
Это — скрижаль. Мы напишем на ней
эпопею.
Небо мое, в этом вечере блеск твой
и запах,
небо мое, в нем твоя красота колдовская,
небо мое, он, как наша любовь, безграничен.
Мирное небо мое,
африканское небо мое,
небо моей мечты.

Праздничный тамтам Перевод А. Ревича

Прыгай,
прыгай,
чаровница.
Слышишь? Рокотом тамтама
вечер в круг тебя зовет.
Куба,
юная царица,
для тебя
все эти такты,
ритм салумский,[41]
ритм баульский.[42]
Почему луна
так ярко светит?
Озаряет круг
яростного танца.
Что же это? Песнь,
праздничная песнь тамтама.
Прыгай,
прыгай,
танцовщица.
Слышишь? Рокотом тамтама
вечер в круг тебя зовет.

Жизнь моя! Перевод А. Ревича

Я бы хотел подарить
к празднику
матери старой — платок,
другу — набедренную повязку.
Я бы хотел хоть разок,
маленькая моя,
к празднику тебе принести
кулек пралине[43] и нуги
в сказочных пестрых обертках,
кулек французских конфет.
Я бы хотел!..
День пробегает за днем,
год за годом…
Я бы хотел!..
Чувствую: что ни день — я старею,
все белей голова,
все меньше зубов,
а болезней все больше.
Я бы хотел!..
Что ни час, что ни шаг — все ближе к могиле.
Так и умру, как будто
не жил никогда, и не будет
улыбки,
улыбки Забвенья,
улыбки Мира, улыбки Жизни
на губах человека…
Я бы хотел… Я бы хотел…
Жизнь моя!

Руки Перевод М. Курганцева

Руки — свободные,
живые руки,
умеющие обнимать,
а не душить,
дарить,
а не отнимать.
Руки, созданные,
чтобы выстукивать ритм,
чтобы очистить от злобы мир.
Руки — разлапистые, корявые,
заскорузлые руки
каменотеса,
лесоруба,
землекопа,
рыбака,
поденщика на плантациях кофе,
хлопка
и сахарного тростника,
изможденные трудом,
закаленные на ветру,
обожженные дочерна!
Руки говорят
откровенно и до конца,
докапываются до корней,
взметаются ввысь,
встречаются,
соприкасаются,
сжимаются в братском пожатье.
Кулаки, словно набухшие почки,
символ жизни, символ единства.
Рука ребенка, не творившая зла,
ладонь старика, отяжеленная мудростью,
пальцы женщины, излучающие состраданье…
Руки смывают усталость и пыль,
руки указывают путь,
руки рассеивают мрак,
руки — украшенье твое, человек!
Черные руки
хранят любовь,
наживают мозоли,
сметают зло,
снимают горький осадок дней,
срывают маски с фальшивых богов.
Руки, я надеваю на вас
браслеты радости и надежд!
Черные руки,
возьмите
молоток и гвозди!
Вселенная — глухая стена.
Прибейте к ней
старую надпись:
«Охота на людей запрещена!»
Руки нищих и угнетенных,
руки — от Конго до Миссисипи,
в ущельях меж небоскребов,
на дорогах, ведущих к сердцу!
Руки строителя и человека —
на земле и в небе,
при свете дня,
под звездами ночи,
в утренних росах,
в мягкости сумерек,
сегодня, вчера и завтра, —
во всем, что живет, и поет,
и кружится в танце!
Черные руки —
руки брата,
я протянул к тебе
над океанами и горами,
чтобы слились воедино
цвета наших рук,
чтобы тебя найти
и приветствовать,
Друг!

Цепи Перевод М. Ваксмахера

Как тяжелы, тяжелы эти цепи,
Которые негр
Надевает на шею негру,
Чтобы хозяевам угодить.
Не преграждайте дорогу народу!
Цепи долой,
Прочь заслоны, рогатки, плотины!
Пусть чистые воды землю затопят
И грязь беззаконий сметут!
Как тяжелы, тяжелы эти цепи,
Которыми негр
Ноги негра опутал,
Чтобы хозяевам угодить.
Тяжкие, тяжкие, тяжкие цепи,
Которыми скованы мои руки!
Пусть все оковы падут!

Люди всех континентов Перевод М. Ваксмахера

Пьеру Сегерсу[44]

Я выхожу из забрызганных кровью ночей.
Вот глядите — бока мои
Перепаханы голодом и огнем.
Я пахотной был землею.
Посмотрите — в мозолях рука моя
Черная,
Я месил ею мир.
Вот глаза мои, опаленные
Жаром любви.
Был я здесь, на земле, когда ангел
гнал предков моих из рая,
Был я здесь, когда воды потопа
лизали вершины горных цепей,
Был я здесь, когда Иисус
примирить попытался небо и землю
И когда, над бездной витая, улыбка Христова
Нас к общей судьбе приковала.
Люди всех континентов!
По-прежнему пули
На волшебной заре
Сбивают головы роз.
Выйдя из ночи, пропитанной дымом потешных огней,
Я хочу вас воспеть,
Люди, вас —
Вас, кто небо в ладонях несет,
Кто ищет себя
В призрачном свете уличных фонарей.
Мне тоже узнать довелось
Холод, пронзающий кости, голод, терзающий чрево,
И внезапное пробужденье от звука взводимых курков,
Но всегда — ночами пожаров, часами, от пороха пьяными, —
Мне, как другу, мигала звезда.
Люди всех континентов!
Вы, кто небо в ладонях несет,
Вы, кто с нежностью слушает девичий смех,
Вы, кто с нежностью смотрит на детские игры,
Вы, кто руки сплетает с руками в живом хороводе, —
Знайте:
По-прежнему пули
На волшебной заре
Сбивают головы роз.

Маски Перевод М. Ваксмахера

Маски…
Белые, черные маски!
Маски любых расцветок!
Я не приду ни с какой молитвой
К вам, маски смерти,
голода,
жажды!
Маски без плоти и без сновидений,
О, хороводы бездумных масок
Во дворцах, посеребрённых слезами!
Маски на рубеже времен,
Я обнажу ваши лица,
Чтобы вышла на волю радость.
Маски бронзовые и железные,
серебряные и медные,
деревянные и золотые,
Покрытые масками маски,
Разве видели вы, как рождаются воды,
струятся звезды,
созидаются континенты,
как птенец отправляется
в первый полет
на первой, вытканной солнцем
заре?
Маски масок!
До вас на земле было слово.
И поэты. Вот из глины какой
Был господом мир сотворен.
Тусклые маски, не светит над вами звезда.
А мы несем на плечах
Корзины, полные звезд,
и вплетаем мы звезды в одежду свою,
и дорогу мы устилаем звездами,
и звезды бросаем горстями
в тусклую ночь, в ночь вашего цвета,
маски…
Маски!
Маски во мгле усыпальниц,
маски на перекрестках, маски
на пьедесталах,
маски в гробах.
Мы будем всегда загадкой для вас,
ибо мы — дети Солнца.

Голова Они — верховного правителя Ифе (Нигерия). Бронза. Высота 29 см. Нигерийский музей

И… Перевод М. Ваксмахера

И был
день,
и была ночь, мерцали звезды
и пели птицы,
была любовь, были Авель и Каип,
дубина
и пятна крови
на белых одеждах Земли.
Был крик среди дня
и вопль в ночи.
И пожар на земле.
И змея,
и две змеи,
и десять змей
на полях,
площадях,
в городах, —
сотни, тысячи змей
и разбойничий посвист
беды.
И были головы турок,
головы мавров,
и головы скалили зубы
на кончиках копий и пик,
И была война,
война всем неграм
Африки, Азии, и Европы,
и Австралии, и обеих Америк,
война всем неграм,
что стыли в грезах,
витали в сказках,
в кровавых венках
и пестрых масках,
война всем неграм,
забитым, темным,
всем неграм бедным,
всем неграм беглым,
война их пляскам,
их песням,
сказкам.
И было то, что вы знаете сами:
голод
и жажда,
ладан
и кляп,
вулкан
и молчанье,
и тучи крови,
молнии крови,
ливни крови,
равнины крови,
потопы,
окопы, костры, стервятники, ямы,
кораблекрушенья в открытом море,
и негры белых,
и негры негров,
и черно-белые негры,
и турбины,
и жабры,
и обитатели жидкого ила,
и опрокинутые пироги,
и утонувшие в луже люди,
и задохнувшиеся
под открытым небом,
И было
великое
пораженье
Разума и Любви.
Тысячелетняя ночь была,
багровая,
черная,
белая ночь.
И была над расцветшей вновь землей
ясная радуга,
и она увенчала
Вас и Меня,
радуга, которая нас замкнула
в круг единый
общей судьбы.

Ветер Перевод М. Ваксмахера

Ветер
над сонной рекою
тайком подбирает
сны рыбаков.
Ветер
на скатерти озера,
расшитой кувшинками,
в букет собирает
шутки и смех
девушек-водоносов.
Ветер
на тропах лесных
и в траве луговой
урожай собирает
песен крестьянских.
Ветер
с кустов и цветов
дань собирает:
ароматы лесные,
у края деревни
наряжается ветер,
прихорашивается,
и садится
на крыши дремлющих хижин,
и в очагах раздувает
прикорнувшие угли.
Ветер
на пальцах считает
сновиденья людские.
Ветер
ветвями деревьев качает,
убаюкивая детей.
Ветер
свищет в оврагах,
летит над морями, горами
и садится на миг отдохнуть
у двора постоялого.
Ветер
по древним дорогам земли,
по обочинам времени
тащит
жатву воспоминаний.

ГАМБИЯ

ЛЕНРИ ПИТЕРС[45]

«Осенняя улица…» Перевод В. Рогова

Осенняя улица
Катится за окном
Мой зов заглушен
Пыльным дождем
Деревья острижены
Дремлют в дыму труб
Опускают плечи
Каштан и дуб.
Их сожженные руки
Тянутся разом
За своею долей
Объятий солнца.
И только редкие
Золотые слезы
Еще оплакивают
Смерть Лета
Тряся слабыми кистями
Не пугайте
Слабых птиц —
Все в ожидании.
На мостовых ослизлых
Переломанные листья
Бывшая пышность Весны
Балдахин Лета
Дрожа надвигаются
В исступлении смерти
Войска Наполеона
К снежной могиле
А за ними подобны
Каретам «скорой помощи»
Старухи палками
Тычут в свои гроба
Ищут шаг последний
В котором явлена
Смерть неизбежная
Как паденье листьев
А через дорогу
Пылкие юные бедра
Потеют немыты до весны
Запахи новых и тлеющих лет.
Я усаживаюсь в кресло на колесиках
Вывешиваю легкие сушиться
В табачном дыму
И жду нового года.

«Каждый раз когда запирая ворота…» Перевод В. Рогова

Каждый раз когда запирая ворота
Вывешивают запрет
На табличках стальных
О том что любви предаваться нельзя
После восьми кто-то
Сорвет непременно их.
Каждый раз как надменно сочтет меньшинство
Что все оно знает
И во всем установит лад
Ленивые толпы спешат
На место поставить его.
Везде на запрете запрет
Говорят как ты должен быть одет
Предпишут прическу и галстука цвет
Даже учат тебя умирать
И что делать попав на тот свет.

«Первая Роза…» Перевод В. Рогова

Первая Роза
Бела иль красна
Как зародыш в яйце
Свернула она
Лепестки аккуратно
За слоем слой
Под живыми росинками
В безупречном балансе
Того что придет
В полном могуществе
Сдержанного аромата.

«Забытая песня…» Перевод В. Рогова

Забытая песня
Под грудой яиц
Где разбился голос
Еще не наученный речи
До того как годы сна
Когтями птиц
Разметали нервы
И память медом пропитана
Сочилась из
Пронзенного мозга.
Я знаю тебя не смирить
Когда резкий смех умирает
И долгая ночь
Наполняет легкие
Свежим воздухом
Когда усталый ум
Узнает хилую тишину
Я отделяю желток
Ставший нежным от лет
Безгласно лежащих
С моей забытой песней.

ГАНА

КОФИ АВУНОР[46]

Море пожирает землю у моего дома Перевод Андрея Сергеева

В городе море чувствует себя как дома —
Врывается прямо в жилища,
Уносит дрова от очагов
И по ночам возвращает их на волнах.
Море пожирает землю у моего дома.
Оно пожрало уже много домов.
Однажды оно ворвалось в непроглядной ночи,
Разрушило глинобитные стены
И прочь унесло всех домашних птиц,
Все миски, горшки и ложки.
Море пожирает землю у моего дома.
Рыдают дома под ударами волн,
Женщины оплакивают погибших
И призывают всех богов на свете
Защитить их от гнева моря.
Аку стоит там, где стоял ее дом,
Ее двое детишек дрожат от холода,
А она прижала руки к груди
И безутешно рыдает.
Ей не пришли на помощь предки,
И боги покинули ее в беде.
Было ненастное воскресное утро,
Буря ярилась,
Козы и куры барахтались среди волн,
Неумолимых волн жестокого моря.
А темные воды бились, бились о берег,
И над глубокими низкими стонами женщин
Стоял вечный рокот живого моря.
Оно унесло у них все пожитки.
У Абины погибли серьги и бусы —
А ведь это было все ее приданое
И единственная радость.
Море пожирает землю у моего дома,
Отнимает всю землю у моего дома.

Песня войны Перевод Н. Воронель

В белом саване я усну…
К сыновьям человека пришла война, —
Время в саванах белых уснуть…
В наступленье идут ребята
И вперед прорывается Кпли;
Пусть винтовки белых палят,
Все равно мы сегодня прорвемся
Или в саванах белых уснем.
В каждый дом ворвалась война,
От войны земля задрожала,
Только трусы домой удирают,
Чтобы дома с бабами спать.
Если мы возвратимся с войны,
Мы проучим бабников этих, —
Только тыквы с плеч полетят.
Старики говорят, что змея
Не решится напасть на ребенка,
Не прикончив сначала мать.
К нам в дома ворвалась война,
Убивая сынов человеческих,
Нас за горло взяла война.
Пусть винтовки белых палят,
Пусть глаза нам дым застилает,
Мы сражаться насмерть должны.
Мы погибнем на поле боя,
Мы не примем позорной жизни:
Наши ружья погибнут с нами,
Наши копья погибнут с нами, —
Мы погибнем на поле боя.

Призыв барабана Перевод Н. Воронель

Когда мы полностью сольемся с призывной дробью барабана,
Когда мы полностью сольемся с извечным ритмом наших песен,
Когда, быть может, ты ответишь на зов израненной души?
Твой звездный взгляд мне посылает лучи из-под прикрытья плоти,
По капле собирая мудрость за сумрачной завесой век.
Душа моя несмелым шагом приходит к твоему порогу
В стремленье встретится с надеждой,
В стремлении познать себя.
Мне кажется, что я извечно хранил в душе улыбку эту,
Которая срывает маску, тепло сердечное дарит,
В ночи дорогу освещает.
Мне кажется, до края света идти бы мог я за тобою,
Туда, где призрачные тени блуждают в рощах средь холмов
И зазывают нас домой.
Мне кажется, никто на свете так не умеет улыбаться.
Мне кажется, твоя улыбка сияет только для меня.
Итак, пора! Дорога наша ведет нас в рощи средь холмов
Под дробный рокот барабанов, под стук сердец, под пенье вод.
Скажи скорей, что есть надежда, что ты пойдешь со мною рядом
По трудным каменистым тропам, петляющим среди мимоз.
Быть может, мы одни из первых под мерный рокот барабанов
Достигнем призрачных холмов.

Самое долгое путешествие Перевод Н. Воронель

Свил ворон надо мной свое гнездо,
Пока в пустынном зале ожидания
Я тщетно ждал, что кто-нибудь придет, —
Придет разгладить ранние морщины.
Потом в ночи истошный детский крик
Прервал мой сон, потом я вновь забылся
И видел, как на реках вавилонских,
Где боль врачует мертвый барабанщик,
Кружатся девушки под барабанный бой.
О, дай мне посох, я пойду туда,
Я принесу израненную душу,
Я в дом войду к пирующим в ночи,
Где на пороге остывает сердце,
Разбитое по приговору жизни.

Я был среди толпы Перевод Н. Воронель

Стояла ты в тени своей души
И улыбалась изредка прохожим…
Я был среди толпы, и ты кивнула мне.
Я прочитал в глазах твоих призыв
И бросился к тебе, но ты исчезла.
Ты в дом ушла к своим.
С тех пор я у твоих дверей
И жду, перебирая струны,
Что ты придешь и будешь слушать песни —
Заветный дар отцов, —
Придешь и будешь танцевать
Под музыку моей печали.
Придешь ли ты, когда взойдет луна
И детский смех уснет,
Иль в час ночной,
Иль в час, когда к утру
Раскинет крылья радуга над крышей
И рыбаки с уловом возвратятся, —
Когда ты ни придешь, я жду тебя.

Отзвуки Перевод В. Минушина

Когда паши слезы падают на песок,
и несут рыбаки свои сети домой,
и возвращаются чайки на острова,
и детский смех стихает в ночи,
остаются друзья, что ты выбрал когда-то,
тризна дружбы, чьи ритуалы ты совершаешь.
И еще тот бессменный сторож,
который запирает ворота кладбища,
торопя последних плакальщиков.
И ты этой ночью не музыку слышишь,
звучащую под сводами памяти,
а хор позабытых товарищей
и аллилуйю твоей души.

Память Перевод В. Минушина

Терзаемся на материнских коленях времени,
на костре неисполнившихся желаний,
цели достигнутые не достигнуты,
ибо радости умирают,
боль возвращается в сердце,
чувствующее, что оно позабыло,
но не забыло навечно,
и в сон погружается медленно,
скользя по угасающим надеждам,
но каждый день возрождается к мукам
позабытых восторгов,
испытанных давно на давних берегах,
странствуя по детским воспоминаниям:
птицы, охота, и дедушкина ферма,
и белки — все сжато серпом времени.

ДЖОЙС АДДУ[47]

Эфуа Перевод Н. Воронель

Вон проходит Эфуа,
Мальчишки свистят и пляшут,
И проплывает над головами
Нагретая солнцем корзина
С золотыми, как луны, плодами.
А ну, покупай бананы!
Возьмешь одну
Молодую луну —
И сразу попросишь другую!
Надкусишь одну золотую луну —
И в зубы возьмешь улыбку!
Доешь до конца золотую луну —
И в сердце веселье хлынет!
Неважно, что синее платье
Выгорело на солнце,
Что девчонки кричат ей проклятья, —
Все равно вдогонку за нею,
Заглушая любые часы,
Будут тикать мужские сердца.
А ну, покупай бананы!
Возьмешь одну Молодую луну —
И сразу попросишь другую!
Надкусишь одну золотую луну —
И в зубы возьмешь улыбку!
Доешь до конца золотую луну —
И в сердце веселье хлынет!
Ровно в восемь каждое утро
Можно голос ее услышать —
Он спускается словно с неба,
Он эхом скользит по крышам,
А улыбки — смертельные стрелы —
Останавливают дыханье.
А ну, покупай бананы!
Возьмешь одну
Молодую луну —
И сразу попросишь другую!
Надкусишь одну золотую луну —
И в зубы возьмешь улыбку!
Доешь до конца золотую луну —
И в сердце веселье хлынет!
О, слепящая молния взгляда
И величавая поступь!
А девчонки злословить рады,
Недаром-де каждое утро
Все мужчины торчат у окон,
Чтобы песню ее услышать:
А ну, покупай бананы!
Возьмешь одну
Молодую луну —
И сразу попросишь другую!
Надкусишь одну золотую луну —
И в зубы возьмешь улыбку!
Доешь до конца золотую луну —
И в сердце веселье хлынет!
После дождливой ночи,
Предвещающей скучную зиму,
Эфуа выходит на площадь,
И плывет над нею корзина
С золотыми, как луны, плодами,
А за нею выходит солнце!
А ну, покупай бананы!
Возьмешь одну
Молодую луну —
И сразу попросишь другую!
Надкусишь одну золотую луну —
И в зубы возьмешь улыбку!
Доешь до конца золотую луну —
И в сердце веселье хлынет!

ГЬОРМБЕИ АДАЛИ-МОРТИ[48]

Пальмовые листья детства Перевод Андрея Сергеева

Когда я был совсем еще малыш,
А Джо и Фреду было лет по шесть,
Мы помогали нашему отцу
Навоз месить с землею во дворе.
Три пальмочки тогда мы посадили,
Своими именами их назвав.
Они росли куда быстрей, чем мы,
И много раньше, чем я стал большим,
Они, цветя, своей достигли цели.
Подобные серьгам сестер, на них
Цветочки золотые закачались.
Их золото потом позеленело,
И выросли огромные орехи,
Величиною с голову отца,
И я мечтал о молоке их сладком.
Я слушал шепот листьев наших пальм,
Я слушал шорох, шелест, шепот листьев,
Оживших от ночного ветерка.
Я и поныне слышу эти листья,
Их шепот, доносящийся сквозь щели
В стенах хибарки, где мечтал я в детстве
О будущем…

Единственный суп Перевод Андрея Сергеева

Запах супа,
который варят три матери
под деревьями в сумерки,
плывет по лесному воздуху,
разжигая голод их двадцати детей
и расслабляя усталые мускулы,
полные воспоминаний
о прошлых трудах
и мыслей
о будущих.
Глаза пронзают чашу небес,
опрокинутую высоко
над башнями деревьев.
Молодая луна —
тоже чаша,
обращенная к востоку, —
предвещает удачу всему племени.
Люди смотрят с надеждой,
но не видят, а только слышат
последнюю птицу,
спешащую в горы
на небесную веточку
священного дерева óдум.
Вечерние сумерки
окутывают неутомимые ноги
и беспокойные руки
трех матерей, которые варят суп,
единственный на день,
в то время как усталые мускулы
отца и его товарищей по труду
и собратьев по охоте
дрожат
от бесконечных воспоминаний
о пахоте, о рубке леса,
о криках антилопы,
что тонут в жутком пении ночи,
а пенье это, замирая,
глохнет
в далеких джунглях.
Где-то
ревет неистовая река
и шумные воды
устремляются к морю.

Король-кокос Перевод Андрея Сергеева

В королевстве пальм
Немало королей,
В королевстве пальм
Немало королев.
Скромно величавы
Пальмы-королевы,
Стройно горделивы
Пальмы-короли.
А король-кокос
Небо распахал,
Отгоняя солнце
Сотней опахал.
Под зелеными зонтами
Бусы золотые,
А на шее ожерелья
С нежными цветами,
Из которых вызревают
Бусы золотые.

РАФАЭЛЬ Э.-Г. АРМАТТУ[49]

Одинокая душа Перевод Е. Гальпериной

На пустынной дороге
Старая мать
Идет и смеется одна
И сама с собой говорит,
На пустынной дороге одна
Сама с собой говорит.
Разве ты знаешь, дитя,
Почему человек
Один с собой говорит?
Если долгий путь позади,
А попутчиков нет, —
Человек с собой говорит.
Если горе хлынуло ливнем
И беды, как стрелы, ложатся вокруг,
Одинокий путник
Идет и с собой говорит.
Так и старая мать
На пустынной дороге
Идет и смеется
И бормочет что-то себе,
Чтобы слезы свои удержать.
Мать, велика твоя скорбь!
Но разве не то же со мной?

Африка Перевод А. Голембы

Посвящается г-же Леони Арматту

Девушка лицом темна,
одиноко у обочины грустит она.
Я спросил у нее — отчего она
одинока так и грустным-грустна?
— Сэр, мне чужд одинокой печали гнет,
но среди глухих и бесстыжих людей
я безжалостно жду их смерти — и вот
охладело сердце в груди моей!

Царьки-лакеи Перевод А. Голембы

Пускай остаются одни,
Что делать нам с ними вместе?
Царьки-лакеи они,
Народ без стыда и чести!
Прислужники-короли,
Отребье худшего сброда,
Готовые обратить
Оружье против народа.
Над ними смеется враг
И их за людей не считает, —
Орудует ими враг,
Он ими хитро помыкает.
Бесчестные все они,
Бессовестные людишки,
Царьки-лакеи они,
Прислужники-королишки!

Юные мечтания Перевод А. Голембы

Как сердца ваши в юности радостям вторили:
О любви и о славе мечталось тогда!
А потом оказалось: в житейской истории
Только блеклых да горестных дней череда.
Сколько счастья веселого ждали смолоду,
По садам наслаждений беспечно бродя;
А теперь вы плететесь, понурив голову,
Как измокшие путники после дождя.

БЕНИБОНГОР ДЖ. БЛЕЙ[50]

Ночь забот Перевод Н. Воронель

В забвенье канет ночь забот,
Устав к утру от тишины,
И, обесцвечивая сны,
В победном блеске день взойдет.
И расцветут в садах цветы
Без терний и шипов забот,
И, сбросив тяжкий груз невзгод,
Свободным сделаешься ты.
И свет благословенных дней
Разгонит хор ночных теней.
Но если станет вновь тсмно,
Не повторяй: «Надежды нет!» —
А продержись, пока рассвет
Не постучит в твое окно.

Тень улыбки Перевод Н. Воронель

Когда померкнет светлый Май
И хлынут беды через край,
Под карканье вороньих стай, —
Мой друг, судьбе не уступай
И тень улыбки сохрани!
Когда, погибелью грозя,
Ведет над пропастью стезя,
И повернуть назад нельзя,
И отступаются друзья,
Ты тень улыбки сохрани!
Да, тень улыбки сохрани,
Когда волна встает стеной
Над неподвижной глубиной
И, застилая свет дневной,
Иной сменяется волной.
О, тень улыбки сохрани
И ветру двери распахни
В глухие пасмурные дни,
Пока в их сумрачной тени
Надежда не зажжет огни!

Знамя Африки Перевод Л. Тоома

Встань, юность Африки, в порыве смелом,
Сжимая стяг в израненных руках!
Не сникнет наше знамя под обстрелом,
Нас не согнет бессилие и страх.
Мы боремся не за свои доходы
И не за власть: наш путь ведет вперед,
Над Африкой пылает стяг свободы,
И вспять никто из нас не повернет.
Грозятся нам, но мы не из пугливых —
Оружие уймет врагов крикливых.

КВЕСИ БРЮ[51]

Рождение ребенка Перевод Н. Воронель

Достиг порога долгожданный топот,
На ветви Гамелли лопнули почки,
И прорицатель, раковины бросив в пыль,
Прочел по узору судьбу ребенка —
Ребенок явится у грома на плечах,
Он факел молний пронесет над головой,
Он озарит в ночи дорогу дням грядущим.
Мечтал Гамелли по ночам в сезон дождей,
Что лопнет почка и покажется росток,
И, оплетая ветвь руки отцовской,
Начнет карабкаться по склону вверх и вверх.
И вот грядущее ступило на порог —
Откройте дверь, ему пора войти!

Одинокий путник Перевод Н. Воронель

Оставь его, любезный враг,
Ведь матери всего живого
Ему свободу даровали:
И, принимая мир бесценный,
Скользит он в зыбкой благодати,
Пришелец с вечных берегов.
Согретый заревом отваги,
С копьем надежды,
Со щитом традиций
Он вышел цепи разорвать.
А там вдали, на горизонте,
Закаты алые сгорают,
Рассветы бледные сгорают
И звезды черные восходят
У изголовья новых дней.
И оживают наши руки,
Дремавшие на барабанах,
И, ободренный мерной дробью,
Проходит одинокий путник
По склонам золотых холмов.

Сеть Перевод Н. Воронель

Мы подходили к перекрестку,
Где поджидала нас разлука…
Я медлил с выбором дороги.
Вдруг в сумраке моих сомнений
Зажегся свет твоей любви, —
И ярко осветил мне путь
Единственный…

Мольба о сострадании Перевод Н. Воронель

О мать-земля,
Мы в храм к тебе пришли,
Мы сыновья земли.
Босой пастух,
Пригнав домой коров,
Стоит безмолвно с дудкой тростниковой,
Не стряхивая капель дождевых, —
Так ждут рассвета для неспетых песен
Росою окропленные птенцы.
Толпятся у реки ночные тени
И ласково склоняются к земле…
У очагов усталые крестьяне
Рассказывают небылицы
О давних-давних днях…
Зачем мы просим милости покорно,
Мы, сыновья земли?
Кого мы молим робко и смиренно,
Когда сердца поют, а губы плачут,
Костер пылает, как земное солнце,
Взлетают искры,
Затмевая звезды,
И в гулких тыквах плещется вода,
Вода могущей Вольты.
А мы, босые нищие в лохмотьях,
К хозяину приходим за подачкой.

ДЖУ ДЕ ГРАФТ[52]

Платиновая Лу Перевод А. Ибрагимова

Заходите, ребята.
Ровно в семь.
Посидим, поболтаем за рюмкой вина,
Вспомним старые времена.
И вот
Ровно в семь
Вваливаемся толпою к Сэму.
«То-то, думаем, будет веселье,
Ведь он у нас заводной».
Заходите, дорогие, все заходите:
Коротышка Ди, и Кобина,
И Джон со своею женой,
И Офори вместе с женой.
А это моя половина
Лу.
Познакомились с ней в Колумбийском колледже,
Когда я был в США.
Правда же, хороша?
И верно, женщина — первый класс.
Ослепительна, как певица.
Ноги —
хоть выставляй на витрине.
Изумительный бюст.
А волосы —
не оторвешь глаз.
Располагайтесь, ребята, как дома.
Уселись.
Лу взболтала коктейль
темно-алый —
Такие пьют на восточном побережье, —
Сэм
разносил бокалы.
Приятный был вечерок.
Болтали мы, пили вино,
Наворачивали котлеты
И лихо отплясывали рок
Под магнитофонные ленты.
Тем временем Лу изводила нас
своею заботой.
Хотите еще вина?
Бурбонского виски с содовой?
Угощайтесь.
Пейте в свое удовольствие.
Спасибо друзьям из посольства:
Напитки
у нас
в избытке.
Сэм сидел у окна
И, устало
глядя в ночную мглу,
Осушал бокал за бокалом.
Ни слова.
Ни взгляда на Лy.
Его жена
между тем
блистала.
Мы лихо отплясывали рок
И ели
все, что она
подавала,
До отвала.
А Сэм сидел у окна —
И ни слова.
Странно было смотреть на него —
Такого прилизанного и лощеного,
Охолощенного
Ангелом
с платиновым мечом.
Мы простились с ними под утро.
Они стояли, держась за руки,
У открытой двери,
в подъезде;
Сэм не сводил взгляда
С бледнеющих созвездий.
Сейчас он войдет в дом
И, закатав рукава,
Примется устранять беспорядок,
Оставленный нами,
духами,
Которых вызвал из прошлого
Опрометчивым приглашеньем.
Что поделаешь?
Жизнь такова.
Потом они улягутся спать.
Назавтра
После привычных объятий —
Пятнадцать лет
их жизни брачной —
Сэм проснется
такой же мрачный,
Сделает две-три затяжки
И выпьет свое молоко с медом
Из тончайшей
фарфоровой
чашки.
Потом —
Благо отпуск еще не кончен —
Свернется клубком на кушетке
И будет читать заметки
В журнале «Тайм»
(Свежий номер, только что из Штатов).
Даже не взглянет на снимки
Черных девушек — своих землячек.
Только со старческим вздохом
Уронит:
«Вот потаскухи!»
Скажи нам, милый Сэм
(Хоть шепотком) —
Куда подевался твой огонек?
Твой огонек былой?
Отчего ты все время не в духе?
А может, спросить у нее,
Какая в душе у тебя
рана?
Может, спросить у нее, Сэм,
У платиновой Лу
Из Нью-Орлеана?

ДЖ.-В.-Б. ДАНКВЕ[53]

Голоса моря Перевод Андрея Сергеева

По косматой траве я сошел к очертаньям Нептуна
И вошел в оживленные струи, ища покоя,
Охлаждал свое сердце в объятиях моря,
Ибо тяжесть ненастья, свинцом давившая плечи,
Отступала у легких стежков прибоя.
Я видел
Бело-зеленую голубизну Атланта,
Охранителя неба и знатока глубин,
Который дыханьем колышет легчайшие руна раздумий
И возвышает мысль.
Но в этом ли только твое волшебство, о море?
Твоя необъятная красота
Отступает от скудных прибрежий далеких стран,
Где безутешная Афродита склонилась над прахом Адониса.
Плещется, хлещет, плачет море,
Стонут, ревут и бормочут его голоса;
Вздохи и песне подобные жалобы,
Посвисты, стоны, протяжные крики,
Необъяснимые грохоты, громы и гулы
В сладчайших песнях, лишенных мелодии,
Сливаются в рокоты-вздохи и шепоты-громы,
Сплетаются, глохнут, уносятся,
И замирают,
И замирают,
И мягкая тишина обнимает море.
Но вот носовые звуки
Полных бегущих октав
Бряцают тяжелыми струнами.
Сверкают под пальцами клавиши:
Многоголосая, многоголосая
Неуверенная мелодия
Начинается вновь —
Гром, шипенье и плеск,
Высокогорные ноты несутся лавиной,
А вдалеке — прохладные, спелые, как плоды,
Мирно дремлют округлые волны.
Шорох, шорох, поспешный шорох:
Небо вступает в борение звуков.
Острые рыбки стучат по дробящейся глади —
Дождь над Атлантом,
Дождь над Атлантом.
Но вслушайся,
Только внимательно вслушайся:
Сквозь хаос внезапный и четкий порыв,
Подобный мысли, порвавшей оковы,
Волны катятся вечно,
Волны катятся вечно.
В острых ритмах, лишенных мелодии,
Разве чайка нам не приносит вести с соленого неба?
Разве гром не выносит жемчужин со дна океана?
Разве на своде небесном бессмысленны туч письмена?
Но этого нам не услышать.
Но этого нам не увидеть.
Но этого нам не узнать.
Разве смертный греческий бог,
Превращающий наши земные созвучья
В высокие песни,
Не свидетельство нашей земной высоты,
Не слушатель наших жалоб,
Не наш сосед по жилищу?
А может быть, боги, принявшие образ людской,
Нисходят сюда ослеплять нас, смертных,
И вечно бряцать на немолчных струнах?
Разве бесчисленные чудотворцы,
Чтецы и отгадчики тайн природы,
Мы, сыновья большелобых муз,
Частицы бескрайней души человечества,
Не вбираем в себя ужасную силу играющих звуков,
Когда под нависшим небом
Пляшут атомы моря?

МАЙКЛ ДЕЙ-АНАНГ[54]

Куда ты, Африка? Перевод А. Симонова

Под звездным куполом небес
Сидел я, наблюдая,
Как тихая,
Спокойная луна,
Расправив паруса,
Плыла своей дорогой.
Ей словно было все равно,
Какой удел назначен ей природой…
Она плыла,
Не ведая сомнений,
И молчаливо улыбалась
Чуть свысока.
И тут,
О Африка,
Земля великих фараонов
И пирамид, чье сотворенье
Подчинено неведомым законам,
О Африка, отечество мое,
Тут я подумал о тебе:
Ты, как луна, плывешь,
Вознесши парус.
Но край обетованный —
Где он?
Ответь мне, Африка,
Куда плывешь ты?
Вспять?
Туда, где барабан будил зарю,
Где пальмы, исцелованные солнцем,
Отбрасывали тень на хороводы;
Вспять, к тем наивным временам,
Когда, из страха пред богами,
Девицы бережно хранили честь свою
И юноши пороков избегали;
Назад,
Под крыши тростниковых хижин,
Где среди тьмы царили доброта,
И утешительство,
И суеверье?
Или вперед?
А впереди?
Трущобы,
Дома и люди — мусорная свалка,
Где нищета с бездольем свили
Себе гнездо,
Где все — тоска и мрак.
Вперед! А впереди?
Проклятье фабрики,
Чудовищная мельница,
Которая стальными жерновами
Стирает в прах отпущенный нам срок.
Вперед? А впереди?
Вонючий дух
Средневековых зверств,
Там ястребы арийского происхожденья
Под жадный клекот своих бомб и пушек
Доказывают миру превосходство
Над низшей расой.
Вперед, к цивилизации?
К грохочущим машинам
И беспардонным барышам —
Залогу неизбежности
Смертельной схватки?
Вперед,
В хитросплетения законов
Адама Смита,
Которые переворачивают рынки,
А сердцам
Дают такую крепкую закалку,
Что люди могут сжечь и утаить
То, чем полмира можно прокормить.
И пусть полмира с голоду сдыхает.
Назад?
К источнику всех нравственных начал,
Любви ко ближнему
И страху перед богом,
Которые живут в непросвещенных душах,
Свободных, радостных,
Открытых для добра?
Луна плывет
Спокойно и безмолвно
По звездами усыпанному небу
Издревле предначертанным путем;
Плыви и ты, отечество мое!
Изведаны дороги. Парус поднят.
Плыви, о Африка…
Но край обетованный —
Где он?

Ашанти котоко[55] Перевод А. Симонова

Ашанти, древняя Ашанти,
Земля великих Туту,
И Премпе, и Бонсу.[56]
Ашапти, грозная Ашанти,
Заморских царств когда-то достигала
Твоя
Неудержихмо-дерзостная слава.
Ашанти,
Мать африканских цезарей,
Ты собрала в единую державу
Народы Золотой Страны;
И под твоей рукой могучей
Они одним законом жили.
Я не хотел бы
Припасть к твоим ногам
С напрасными стенаньями о прошлом,
О былой силе
И бередить твои воспоминанья
О воинах и войнах,
О кровопролитьях,
Бесчисленных и грозных.
Не мне
Убогим словом описать,
Как в дни былые
Армада войск твоих,
Неисчислимых, как пчелиный рой,
Щетинясь дикобразом,
Катилась на врага,
Пуская иглы-стрелы,
Подряд кося «проклятых иноземцев» —
Так ты порой звала своих соседей.
Не искушайся памятью о том,
Как принц дагомбский[57]
Осмелился помериться главами
С правителями гордыми Ашанти.
И без того пустынный край свой
Он разорил,
И каждый год дагомбские рабы
Шли на чужбину.
Дань победителям:
В год тысяча рабов.
Теперь — иные времена.
И молчаливые победы мира
И доблестью и славой превосходят
Неукротимость яростную войн.
Мир похож на женщину,
Когда она за топливом идет,
Чтоб обогреть свой дом.
Она берет валежник и корягу,
Сухую щепку, хворост и плавник —
Все, что горит.
Связала воедино
И вот, взвалив на плечи
Большую и тяжелую вязанку,
Идет домой.
Вот так и мир Сбирает воедино
Двунадесять языков:
Могучих га,[58]
Бесстрашных акан,
Воинственных эве, искусных фанти,
Выносливых крепи,
Ашанти благородных
И верных акимов и аквапимов;
Мир всех сплотил
В могучую семью.
Воистину молчанье мира
Красноречивей суетного крика
Войны.
О мир,
Праматерь всех искусств
И всех ремесел,
Надежный спутник радости людской!
Приди и нами правь.
Мою страну, усталую от войн,
Навеки осени.
Творенья рук и сердца
Пускай живут во имя мира.
Ашанти Котоко,
По-прежнему могучи
Твои прославленные рати!
Но грозное оружие свое
Ты не поднимешь больше на соседа,
Отныне всею силой ты будешь бить
По зависти, междоусобной злобе,
По узколобым местническим козням,
По подозрительности, недоверью, страху.
О мир! Даруй рукою щедрой
Расцвет стране родной
И единенье,
Воспетое в легендах древних.

Отважные рыбаки Перевод А. Симонова

По морю пляшут волны,
Лунные блики на гребнях.
Берег и дом. Хозяйка
К ночи готовит постель:
Во всю ширь стелет циновку,
На немудрящее это ложе,
Загасив тихую лампу,
Укладывает детей.
Пора! Хозяин дома, рыбак,
Встает и выходит в ночь,
Он идет, привычный к своему ремеслу,
К тяжелому, выструганному веслу.
Жизнь рыбака —
Бесконечный бой.
Волны ревут медногорлой трубой,
Каждую ночь,
Морю наперекор,
Рыбак с судьбою вступает в спор.
По морю идут без карты,
Без компаса и секстанта.
Еще со времен прапрадедов
По звездам проложен курс.
Шершавые днища лодок
Династии этой рыбацкой
За многие поколения
Им проторили путь.
Они у волны умеют
По цвету узнать характер
И в штормовую погоду
Зря не выйдут во мрак,
Нюхом почуют рыбу,
Вовремя выберут снасти, —
Словом, знают все, что должен
Знать настоящий моряк.
Пройдя через все опасности,
Которые и не снятся
Тем, кто штормливой ночью
Не рассекал моря,
Сильные и спокойные,
Рыбаки домой возвращаются.
Они приходят с уловом,
А в это время заря
Веки усталого солнца,
Слипшиеся от сна,
Трогает легкими пальцами,
И сонная пелена
Медленно отлетает…
Отважные рыбаки —
Цвет моего народа,
Надежда моей страны.
Вы сила ее силы,
Вы славы ее и могущества
Наследники и сыны.

Барабанщик. Бронзовый рельеф из королевского дворца. Бенин (Нигерия). Высота 45 см. Британский музей

Паутинки мира Перевод А. Симонова

Мне бы стать пауком
Не надолго, хотя бы на день;
Как паук, я бы прял свою мирную нить.
Тихий шелест деревьев —
Прибежище мне и укрытье…
Чтобы, нитью мира
Опутав людей и событья,
На дорогах войны
Человечество остановить.
Паутинки мои,
Вы совьетесь в надежные сети,
В них завязнут кишащие орды.
Им не прорвать ячеи:
Всем нахлебникам войн
Не удастся уйти от ответа,
Их навек оплетут
Паутинные нити мои.
Нити хрупкие,
Мирной исполнены силы,
Вейтесь, вихрем летите,
Спешите по белому свету,
А потом возвращайтесь назад,
Паутинки, посланницы мира,
И прильните тихонько
К коленям поэта.

Упрямая душа Перевод А. Симонова

Душа моя полна
Веселья легким газом.
Что мне невзгоды? Я смеюсь над ними,
Хочу — взлечу; они мне не помеха.
А если вдруг ударит в душу боль,
Она — упругая, как шар из каучука, —
От плоти плоть моей лесной страны,
Прогнется и опять упрямо взмоет
Высоко — выше горестей моих.

Мать-Луна Перевод А. Симонова

Сколько я ни стараюсь —
Понять не могу.
Сколько раз ни пытаюсь —
Понять не могу,
Для чего это нужно?
Луна, терпеливый фонарщик,
Гасит маленьких звезд фонари,
Стоит солнцу восход просигналить
Золотыми лучами зари.
Но я думаю так:
Когда мы
Поднимаемся ото сна,
Мать-Луна
Начинает уже пеленать
И укладывать спать
Звездных своих малышей —
Там, за пологом ночи,
Хочет их спрятать она
От горячего света
И хлопочет,
Опуская завесу тьмы,
Оберегая их сны.
Вот оранжевым гребнем
Встает на Востоке светило,
И округа залита
Палящим и яростным светом.
Но за черной ночною завесой
Спят спокойно спасенные звезды,
Солнце в ярости стонет,
Роняя бессильные слезы.
А мать-Луна
Подобрала серебряный шлейф
И ушла
Неторопливой походкой
За далекий
Ночной горизонт.

Смерть Перевод А. Симонова

От боли корчиться,
Когда вокруг
Вся жизнь освещена улыбкой;
Выть от тоски
Наперекор счастливым лицам
Друзей;
Стоять в толпе людей,
Быть одному как перст
Среди толпы людей;
Истину поправ,
Бродить по тропам низкой мысли,
Знать, что есть честь,
Но, совесть
Заставив замолчать,
Гоняться за бесчестьем;
Жить как в пустыне,
Словно ты —
Один,
А каждый —
За себя, —
И привкус горечи чужой
Гнать с губ своих.
Покинуть мир земной
Без поминанья;
Ибо
Мы живы только тем,
Что отдано другим:
Любовью, делом, словом,
Иначе — смерть!

ЭЛЛИС ЭЙТИ КОМЕЙ[59]

Зло сотворивший Перевод В. Тихомирова

Когда я вижу кровь, стекающую в низины,
Черных деревьев дрожь,
Боль согбенных пальм,
Я знаю: ты должен сгинуть,
Ты, не принесший света,
Зло сотворивший, ты.
Сегодня, когда вспоминаю,
Каким ты вошел в мой дом впервые, —
В левой руке — свеча, в правой — раскрытая книга, —
Я знаю: недолговечен,
Как саранча на поле,
Зло сотворивший, ты.
Когда же первая капля дождя
Падет на иссохшую почву, —
В левой руке — пшеница, в правой руке — мотыга, —
Тебя проклиная, я буду трудиться,
Сколько бы землю мою ни мучил,
Зло сотворивший, ты.

СЕТ Д. КУДЖО[60]

Волны Перевод Н. Воронель

Они идут в ночи,
Им нет числа в просторе ночи,
Они приходят в пенных кружевах
И в изумрудно-голубых одеждах.
Они придут в ночи,
Оставят на песке непрочный вечный след.
Уйдут, и вновь придут, и вновь уйдут
По призрачной дороге в никуда.
Они придут к земле, живые мертвецы,
И лягут у порога новой жизни,
У полосы прибоя.
Всю ночь я слышу их шаги
За материнским сдавленным дыханьем,
За мягким перебором ветра…
Всю ночь, пока не запоет петух
И не взмахнет рассвет
Руками, обагренными росой…

КОДЖО ГИНАЙЕ КЬЕИ[61]

Африканец в Луизиане Перевод В. Тихомирова

Добрался я как-то
До Луизианы.
А фараон за мной по пятам:
— ЭЙ! ЧЕРНОМАЗЫЙ! ПОШЕЛ ПРОЧЬ!
МЕСТО НЕ ДЛЯ ЦВЕТНЫХ!
Конечно, обидно,
Но я был голодный,
И потому ответил только:
— МЫ ЕЩЕ СВИДИМСЯ,
И тогда
СЕРДЦЕ ТВОЕ СМЯГЧИТСЯ.
И, значит, сижу,
А мне подают
Пойло
В такой расшикарной бутыли,
Что я храню ее до сих пор
КАК ПАМЯТЬ.

АКВА ЛАЛУА[62]

Служанка Перевод В. Тихомирова

Лоснящаяся, как сандал, горлянка —
В ней ужин мой мне принесла служанка.
Она и рыбу белую, как пена,
Зажарила с приправами отменно,
И нежный сок уснувших пальм она
Мне нацедила — пряного вина.
Но кто узнает, кто поймет из вас,
Что я нашла в глубинах этих глаз?

АЛЬБЕРТ КЕЙПЕР МЕНСА[63]

Картина Перевод Андрея Сергеева

О, я хотел бы всех
В стихи мои вобрать,
Кто в этот мир пришел,
Чтоб жить и созидать.
Я рассказал бы,
Как бедняк поэт
«Искать и не сдаваться!»
Дал обет,
И как слепой художник
Во мраке ищет свет,
И как любовник жаждет
Любви, которой нет.
Как век свой в горе
Влачит рабочий люд
И как злодеи
Чужим трудом живут.
И как Мидас-Шопен
Движеньем рук
Рождает золото —
Волшебный звук;
Как страсть Франчески
Живет средь адских мук.
Всех показал бы, всех:
И грешных и святых —
Белых и грязно-розовых,
Красных и голубых.
На полотне моем
Смешал бы плоть и кровь
Тысячи людей.
И чистая любовь
Открылась бы для глаз,
Обнажена,
И жизни тайный смысл
Открыла бы она, —
Она б сумела
Миру показать,
Каков был человек
И чем он может стать.

Второе рождение Перевод Е. Гальпериной

Проспектом Гарфилда я шел порою ранней,
Ряды колодцев темных миновал,
Где старые когда-то были бани,
А ныне элеватор гордо встал.
И позади меня остался путь в Дамаск, а
Передо мной Колледж белел впотьмах.
И вдруг я Лазаря[64] увидел — словно маска,
Прекрасное лицо и саван на плечах.
Но пеленам не скрыть сверкающее тело,
Восставшее, как пламя из могил;
Он шел, большой, могучий, но еще несмелый,
Не зная, хватит ли у Смерти сил
Отнять его оживший гордый Лик.
И я увидел: это мой двойник.

АТУКВЕЙ ОКАЙ[65]

Симфония свободы Перевод Андрея Сергеева

Покуда я дышу!
Покуда я дышу
Всей силой легких,
Не мешайте мне петь
О безмолвии камня
И звоне тыквы,
О тени на луне
И величье зерна,
О пенье урагана
И зелени лугов,
О тайнах семян
И кривлянии червей,
О дрожании тени
И злости осы,
О твердости улитки
И зыбкости травы, —
Не мешайте мне петь,
Покуда я дышу,
Как и все на свете!
Покуда я дышу!
Покуда я дышу
Всей своей головой
И открытым ртом,
Не мешайте мне смотреть
На храбрость метлы
И на высоту холма,
На цветенье побега
И на зов трубы,
На пустынность неба
И на голод ястреба,
На кровь ветерка,
И на шаг мотыги,
На сгибание луков
И На ласку листьев,
На смелость пчелы
И на смех весла, —
Не мешайте мне жить,
Покуда я дышу,
Как и первый встречный!
Покуда я дышу!
Покуда я дышу
Сквозь ногти На ногах,
Сквозь веки на глазах,
Не мешайте слушать мне
Колыханье полей
И шуршание кустов,
Шелестение флага
И скрипение ствола,
Бормотание лягушки
И чавканье вола,
Жужжание мухи
И пенье пальм,
Свежесть рыбы
И гладь пруда,
Поединок птиц
И призыв пути, —
Не мешайте мне жить,
Покуда я дышу,
Как и все мои друзья!
Покуда я дышу!
Покуда я дышу
Всею костью лба
И обоими ушами,
Не мешайте думать мне
О твердости скалы,
О мутности ручья,
О цепкости корней
И росистости рассветов,
О грубости палки
И чуткости уха,
О звоне тростника
И кряканье утки,
О ярости грозы
И прохладе глины,
О поединке волн
И теченье облаков, —
Не мешайте мне жить,
Покуда я дышу,
Как и тысячи прохожих!
Покуда я дышу!
Покуда я дышу
Обеими щеками
И обеими ноздрями,
Не мешайте мне сказать
Об остроте копья
И упрямстве мула,
Об устремленьях дыма
И путях луны,
О нежности земли
И беззвучии горы,
О стыдливости небес
И мягкости ковров,
О крепости соли
И жалобах ветра,
О хитрости кошек
И проворстве рыб, —
Не мешайте мне жить,
Покуда я дышу,
Как и все на свете!

ФРЭНСИС ПАРКС[66]

Африканский рай Перевод Андрея Сергеева

Дай мне души негров —
Пусть они будут
Черного,
Или
Шоколадного цвета,
Или же цвета
Пыли,
Что темней песка.
Но если можно,
Пусть они будут
Черными,
Черными!
Дай мне барабаны —
Пусть их будет три
Или четыре,
Черных барабана,
Черных и грязных,
Деревянных,
Обтянутых овечьей
Кожей,
И пусть они
Гремят,
Гремят!
Пусть гремят,
Грохочут
Громче
И громче,
А после
Тихо,
Очень тихо
Пусть говорят барабаны!
Пусть калебас[67],
Обвитый бусами,[68]
Бусами агри,
Яростно бренчит,
Напевно
Звенит,
Пусть он гремит
Барабанам в лад!
Пусть в эти звуки
Вольется лязг
Дерева о жесть:
Кен-тен-тсе-кен-кен,
Кен-тсе-кен-кен-кен!
Дай мне голоса
Обыкновенных
Душ —
Женщин голоса
И басы
Мужчин.
(И плач детей?)
Пусть танцоры
Широкоплечие
Бьют по земле
Босыми ногами
И полуголые
Танцовщицы
Извиваются
В четком
Ритме
Том шики-шики
И кен,
А голоса их душ
Поют,
Поют!
Пусть сияет
Закат
Над пальмами
Вдали.
А здесь пусть будет
Битая дичь
И горою
Ямс!
И если на пиру
Не слишком много
Гостей,
Позволь, о бог,
Зрителям прийти,
Черным
И
Белым.
Зрителей пусти,
Пусть увидят
Они
Битую птицу,
И сладкий ямс,
И зелень пальм,
И танец душ.
Одоманкома[69],
Разреши им
Прийти,
Чтобы услышать
Наш родной напев,
Палок стук о жесть,
Песни звонких бус
И барабанов гром.
Тверампон[70],
Прошу тебя,
Зрителей
Пусти!
Чтоб им
Погреться
В ласковых лучах
Вечернего
Солнца
На нашем милом
Африканском небе!

ЭФУА ТЕОДОРА САЗЕРЛЕНД[71]

Спасенная Перевод Н. Воронель

Меднокожая плоть в зеленом,
Уступи, уступить ты должна!
Все равно твой взгляд неподвижный
Прильнет к чешуе запыленной,
Прежде чем солнце с неба
Оборвется спелым лимоном.
Я змей,
Я сосу по капле
Нерожденную жизнь.
Все равно ты уступишь, как все!
Все равно проклятие яда
Тебя иссушит до дна,
Уступи, уступить ты должна!
Как люблю я литую колонну
Твоей обнаженной шеи
И мерные ритмы кувшина
Высоко над твоей головой,
Но я разобью твой кувшин!
Как люблю я блеск твоей кожи,
Но я погашу его
Своей ядовитой слюной!
Как люблю я страстную песню
Твоей упругой походки,
Но ей придется умолкнуть:
Я выжгу тебя дотла
Огнем, зажженным тобой!
Я змей,
Я сосу по капле
Нерожденную жизнь.
И тебе пощады не будет:
Ты душиста, как юная Ева,
Как она, ты уступишь мне!
Я пришел и лег на твоей дороге,
Я пришел, содрогаясь в пожарах джунглей,
Я пришел, разъяренный собственным ядом,
Я пришел уничтожить тебя!
Я сломаю литую колонну шеи,
Погашу мерцание нежной плоти
И осколками глиняного кувшина
Осыплю то, что было тобою, —
Клубок изумрудной одежды,
Поверженную тебя!
Ты, шаги замедляя, подходишь ближе,
Ты очами пронзаешь мой мир ползучий,
Ты кольца мои к земле пригвождаешь.
И яд застывает смолой.
Ты должна уступить мне, но я уступаю,
Ты должна отступить, но я отступаю
Перед твоей спасенной душой!
Это значит, что время мое ушло,
Это значит, что яд мой теряет силу,
Это значит, что нежная плоть в зеленом
Никогда не уступит мне!
Улыбаются темные губы,
Странно светятся темные очи,
Пыль взметается струйкой дыма…
Чуть склоняясь под грузом кувшина,
Ты проходишь мимо…

Так случилось Перевод Н. Воронель

Так случилось.
Я стала страшиться
Этой горькой причины,
Земли, а не неба.
И опалила его ресницы
Дерзновенная вспышка гнева.
— Разве мы не равны? —
Закричал он, — Скажи,
Разве мы не равны, родная? —
Я сказала: — Не знаю,
Ты спроси у них, у других.
Не хочу, не хочу боли этой,
Я хочу быть рядом с тобою —
Пусть звенит наша песня,
Пусть поет наша радость!
Мы разбили свой сад,
Засадили его цветами,
О державы и расы!
Мы растили в нем пальмы и ролы
Без ваших благословений
И без ваших согласий.
Но где на проклятой земле
Найдется для нас уголок?
Нигде — ни в горах, ни в пустыне…
Почему? Отвечай — почему?
Все по той же горькой причине!
Не хочу, не хочу боли этой,
Я хочу быть рядом с тобою —
Пусть звенит наша песня,
Пусть поет наша радость!
Пусть услышат державы и расы,
Что встретились мы — два цвета
И узнали, что раньше впустую
Вращалась для нас планета,
Впустую вращалась доныне!
В отчаянии и в молчании
Наши реки слились на равнине
Все по той же горькой причине.
И смутились добро и зло:
— Да могло ли случиться такое?
— Не могло,
не могло,
не могло!
Не хочу, чтобы ты за меня отвечал,
Ты свободен и можешь уйти.
Возвращайся к привычным делам и вещам,
Возвращайся с повинной,
И расстанься со мной,
И расстанься с горькой причиной!
— Значит, сад наш увянет?
А песня умолкнет, скажи?
Посмотри, как сад наш прекрасен
Всем словам и причинам назло!
— Посмотрите, державы и расы,
Как роса орошает розы,
Как пчела собирает мед.
Мы встретились здесь — два цвета,
И все-таки сад наш цветет!
Да разве возможно такое?
Разве сад этот будет цвести?
— Не хочу, чтобы ты за меня отвечал,
Ты свободен и можешь уйти,
Уйти в свой особенный мир!
— Мы с тобою тоже миры,
Мы ступаем босыми ногами
По стерне предрассудков и сплетен,
Наша кожа изрыта шипами,
А сердца исхлестаны плетью
Осуждений, морали, законов.
Призрак горькой причины
Стоит перед нами,
Он стремится наш сад
Истоптать сапогами:
Как мы смели посметь?
И во взглядах прохожих,
И в печатях бумаг —
Всюду он, этот враг:
Как мы смели посметь,
Двое — с белой и черной кожей?
Будет день — ты меня упрекнешь:
— Как мы смели посметь? —
Как забуду я смех твой жестокий,
Как я выдерну слов твоих нож
Из души, обреченной на смерть?
Как мы смели посметь?
Мы не смели,
не смели,
не смели!
Так страшна, так всесильна причина,
Все равно мы не справимся с ней,
Потому что она сильней
Не на словах, а на деле.
Нет, мы не смели!
— Ну конечно, нам лучше расстаться, —
Нам с тобою не по пути,
Не хочу, чтобы ты за меня отвечал,
Ты свободен и можешь уйти!
Будет день — мы придем в этот сад,
Будто прежние —
ты и я,
Но цветы отцветут,
Опадут лепестки,
И останется нам с тобой
Только песня моя
И боль.
Все стоит на нашем пути,
Все: традиции, расы, привычки.
Они провели меж нами черту:
Я по эту сторону,
Ты — по ту,
Они разлучают нас,
Но все же не разлучат!
Мы с тобою — два цвета,
Но песня одна
Навсегда, навсегда!
Вы, тупые лбы,
Вы, слепые глаза,
Вы, орущие рты,
Понимаете:
мы — два цвета,
Два цвета,
А песня одна навсегда,
Вы понимаете это?!
Вы, пустые сердца,
Равнодушные взгляды,
Заскорузлые души,
Вы слышите, я говорю:
— Мы два цвета,
А песня одна,
Прозрачная, как вода,
Мы приносим ее к алтарю
Навсегда, навсегда.
Злые ухмылки угаснут
На ваших сухих губах,
Ваши слова напрасны —
Нет, мы не будем несчастны,
Мы свободны от вас!
Ради нашей улыбки
И нашей песни
В саду расцветают розы,
Благоухают фиалки,
Крокусы тянутся к свету,
И поэтому горькой причине
Не удастся сгубить наш сад!
Слышите, вы, державы и расы,
Мы встретились,
Мы — два цвета,
И узнали, что раньше впустую
Вращалась для нас планета.

Легенда Перевод Н. Воронель

I
Когда народ ашанти искал деревья кола[72],
Трех сыновей Ананси послали в дальний путь,
И братья дали клятву терпеть жару и холод,
Но без орехов кола назад не повернуть.
Все трое — и Веддли, и Спиндли, и Тад.
Их было три уродца, три неразлучных брата,
У первого на шее торчал пустой котел,
Второй и грудь и плечи в гигантском брюхе прятал,
А третий всех прохожих коленями колол.
Обшарили три брата все заросли и скалы,
И возле самой Кьеки спустился к ним закат,
Но лишь они уснули под деревом какао,
Их разбудил внезапно сердитый треск цикад,
Они вскочили в страхе, уродцы и неряхи,
И головы задрали, пугаясь и дрожа:
Качалась на лианах женщина чужая,
Звенящая и злая, как лезвие ножа.
Лицо ее качнулось в улыбке леденящей,
По трем дрожащим лицам скользнул ленивый взгляд,
И, словно по приказу, сверчки запели в чаще:
— Спеши домой, ашапти, скорей вернись назад!
Прижавшись к ветке тика, она смеялась тихо,
Смеялась и качалась, как лист на ветерке,
И лес затрясся в смехе, и падали орехи,
И хохотало эхо в испуганной реке.
Три брата сбились в кучу, не зная, как им лучше —
Удрать или послушать, что скажет им она.
Но вдруг ее не стало, лишь лес молчал устало,
Да песней погребальной звенела тишина.
Один сказал другому: — Пора поближе к дому.
Ашанти, о ашанти, скорей вернись назад! —
И, справившись с испугом, смеялись друг над другом
И старший брат, и средний брат, и самый младший брат,
Все трое — и Веддли, и Спиндли, и Тад!
II
Они землей ашапти прошли, забыв про голод,
И вот свою деревню увидели к утру,
А рядом на пригорке росли деревья кола,
И листья их резные качались на ветру.
Вбежали в рощу братья, глазам своим не веря,
Погладили все ветви, коснулись всех стволов,
И наконец веселью они раскрыли двери,
И громко обсуждали невиданный улов.
Так, значит, не смеялась та женщина над ними!
Ашанти, о ашанти, скорей вернись назад!
Она их одарила щедротами своими,
И сказочному чуду был несказанно рад
Каждый — и Веддли, и Спиндли, и Тад!
Наверно бы, с удачей домой явились братцы,
Но очень им хотелось попробовать плодов,
А кто из них решится на дерево взобраться,
Из этих трех голодных, усталых дурачков?
Никто — ни Веддли, ни Спиндли, ни Тад!
Был прав, конечно, Веддли: верхушка стройной колы
Дрожала и качалась над синей высотой,
Нет, он не удержал бы башки своей тяжелой,
И рухнул бы на землю котел его пустой.
Рассорились — Веддли, и Спиндли, и Тад!
И Спиндли прав был тоже: с таким огромным брюхом
Ну как ему взобраться по гладкому стволу?
А Тад тихонько хныкал и жаловался глухо,
Показывая братьям костей своих пилу.
Рассорились — Веддли, и Спиндли, и Тад!
III
Тогда они решили: Тад поплюет на пальцы
И поползет, костями цепляясь за кору.
И вот он со слезами на дерево взобрался,
А листья без умолку шептались на ветру.
Так решили Веддли, и Спиндли, и Тад!
И вот он потихоньку добрался до верхушки
И начал рвать тугие, тяжелые плоды,
А братья их сносили и складывали в кучки,
И складывали в кучки на берег у воды.
Развеселились — Веддли, и Спиндли, и Тад!
— Тук-тук! — стучат орехи. — Берите сколько надо!
Тук-тук! И запивайте водою из реки! —
Но дерево качнулось, и ветром сдуло Тада,
И бедный Тад разбился на мелкие куски,
О Веддли и Спиндли, где же ваш Тад?
От горя взвыли братья, запричитали шумно,
Потом захохотали, вставая на носки,
А Веддли так смеялся и так рыдал безумно,
Что с треском разорвался на мелкие куски.
О Спиндли! Где же Веддли, где же Тад?
— О Веддли! — крикнул Спиндли. —
О Тад мой, где ты, где ты?
О, где моя деревня, отец и все друзья? —
На пятках он качнулся и полетел, как ветер,
Забыв, что с грузом брюха бежать ему нельзя.
Он рухнул на дорогу, — ах, какая жалость!
И брюхо раскололось на мелкие куски,
А маленькая сказка вместе с ним скончалась,
И роза на осколки роняла лепестки…
Нет их больше — ни Веддли, ни Спиндли, ни Тада!
Послушать эту сказку вас я попросила,
Чтоб вы могли запомнить раз и навсегда:
Старайтесь делать то, что сделать в ваших силах,
От жадности излишней вам грозит беда,
Как Веддли, и Спиндли, и Таду!

ИЗРАЭЛ КАФУ ХО[73]

Холм Адаклуко[74] Перевод Андрея Сергеева

Ты не причастен ли к культу Йеве[75]?
Не ты ли его святая святых?
Или, может быть, ты обращен недавно?
Ответь, почему ты в белых одеждах,
А темя твое выбрито гладко?
Послушай, мне жаль тебя, Адаклуко.
Когда бы словом или подарком
Ты пригласил нас к себе, мы бы стали
Веселиться с тобою на празднествах.
Но ты презираешь суетность нашу,
Ты сам избрал свое одиночество,
И вот ты живешь вдали от людей,
Холм Адаклуко!

Небо Перевод Андрея Сергеева

Ночное небо — как огромный город,
Живут в нем и животные и люди —
Но никогда небесный человек
Не убивал ни птицы, ни козы,
И ни один медведь не задирал добычи.
На небе нет несчастий, нет смертей.
И каждый там идет назначенным путем.

Малыш Перевод Андрея Сергеева

Малыш — совсем как европеец:
Он отвергает нашу пищу
И пьет он лишь из своего стакана.
Малыш — совсем как европеец:
Он не умеет говорить по-нашему
И сердится, когда его не понимают.
Малыш — совсем как европеец:
Он о других и думать не желает,
Родителей он держит в подчиненье.
Малыш — совсем как европеец:
Он так изнежен —
Пустячная царапина на нем
становится язвой.

Молитва Перевод Андрея Сергеева

Я проходил мимо дома горшечника —
Он молил, чтобы солнце светило всегда.
Когда я достиг шалаша земледельца,
Я услышал, что он призывает дождь.
Рыбаки молили бога о ветре,
А москиты просили затишья.
И наши друзья, и наши враги
Просят бога послать им удачу, —
Чью же молитву слышит бог?

Лагуна Кета Перевод Андрея Сергеева

Грузные парусники рыболовов,
Спешите домой, а не то будет поздно!
Солнце садится, и тянутся сумерки,
Ветер свеж, и спина моя стынет.
Большие и малые чайки лагуны,
Вы летаете за парусами
И ныряете в воду за рыбой,
Скажите, как нам скорей вернуться?
Уже темнеет, и зыблется море.
Рыба, которая из лагуны
В лодки попала, уже уснула.
Ветры, прошу вас, гоните нас к дому.
Женщины, кличьте мужей домой.
Трудитесь, трудитесь, шесты и весла,
Трудитесь, трудитесь, ноги и руки.
Пора домой, ведь уже темнеет.
Будь спокойной и тихой, лагуна,
Спаси нас, храни наши лодки, Гбеле,
О мать, веди нас к родному берегу.
Пусть твои воды из темной глуби
Вынесут нам самую вкусную рыбу,
Чтоб рыбаки не знали печали,
Не знали голода и болезней.
И тогда, белозубая Афубака,
Ты улыбнешься нашему счастью.

Дрозды Перевод Андрея Сергеева

На ветках старые дрозды
Скакали: скок-скок-скок,
На ветках желтые птенцы
Кричали: чуи-чуи-чуи.
Они хотели есть,
Они хотели спать
И спрятаться хотели
Под крылышком дроздихи.
Все это сделал Кофи,
Все это сделал Кваджо —
Они забавы ради
Все гнезда разорили.
Тут Ама прибежала
И песенку запела,
Она запела песню
Про глупых, злых мальчишек.
И Кофи рассердился,
И Кваджо рассердился,
А после стало им
Невесело и стыдно.
На дерево они
Залезли и птенцов
Вернули их матерям.
И птицы замолчали, и дети замолчали.
И радостно им было, и весело им было.

Геми Перевод Андрея Сергеева

Геми, древний оплот наших воинов,
Крепость народа байя,[76]
Очаг людей амедзофе,
Да сияют на ярком солнце
Твои седые тяжелые камни,
Которыми твои дети во время оно
Отгоняли врагов от твоих ворот!
Да светят они в ночи, как маяк,
Чтобы дети окраинных деревень
Могли издалека видеть Геми и повторять:
«Геми, Геми, спасибо тебе большое».

Солнце Перевод Андрея Сергеева

Где твои дети, солнце?
Где твои дети?
Ты съело всех своих детей
И теперь гоняешься за луной
И хочешь отнять у нее детей!
Но тебе не удастся, доброе солнышко,
Иди и ищи своих детей.
Каждый должен заботиться о своих детях!

ГВИНЕЯ

НЕНЕ КХАЛИ[77]

Победоносное шествие Перевод В. Львова

Независимой Гвинее

Революция наша в пути!
Все иллюзии,
все миражи разлетелись!
Пробил час медно-красный —
земля укрывает в дыму
сообщничество потайное,
возникшее в вихре торнадо.
…Клокочет нетерпеливая кровь
в телах атлетов, под кожей сухой,
дубленной порывами яростного харматтана.
Они слиты в одно,
их тысячи тысяч,
бессчетны, как память моя,
как песчинки на отмелях белых
по берегам безымянных ручьев.
Во главе —
подростки с пылающей паклей
и девочки с чашами масла
на пороге совершеннолетья…
Во главе — нищета;
плоть, клейменная жгучим железом бича;
полномочные вестники боя и мира.
Вот воительниц гордых когорты,
вот рабыни любви посильней,
чем слепое влеченье полов.
Оборванцев голодные орды,
перекатная голь, развращенная совесть низов,
окружавшая города,
обреченная голодать.
Вот буруны крестьян, кипящий прилив их
выплескивает из амбаров опустошенных
омерзительный след непосильных поборов.
Дальше пешее племя хитрых купцов
с караванами кола, бананов, арахиса,
пальмовых масел и соли.
Дальше братия мастеровых,
зачарованная челнока непрерывным снованьем;
рыбаки, околдованные беспредельной надеждой на сети,
которые краб продырявил…
Вот с утробным упорством надвинулись массы рабочих,
это решимость клепальщиков черных,
черных докеров — темная лава заводов.
Девочки с чашами масла молили:
— Единство! —
Я кричал что есть силы: — Свобода! —
И вот этот пояс широкий
окружает огромное Африки сердце
с воительницами,
с оборванцами и попрошайками,
с земледельцами и купцами,
с рыбаками и мастеровыми,
с отчаянной дерзкой отвагой рабочего кулака,
подъятого над волной океана.
Океан простирается, каждый идущий
полной грудью вдыхает
дуновение брызг…
Их здесь не настигнет мертвящий
порыв харматтана…
Приближение ночи почуя, смыкается пальмовый лист.
Стих мой — там, он под звездами пляшет
священную пляску героев
вкруг запретных пещер,
а затем его крылья уносят к равнинам,
к человеческой жизни началу…
Рушатся наземь тела необузданной, дикой волною,
торсы пляшущих гнутся в отчаянье, плечи
содрогаются в ярости…
— Дай мне руку, мой брат.
— Подари мне свой голос, сестра.
Призываю к труду созидания нацию вольных и гордых,
чтобы приступом взять твердыню прошедших веков.

Тамтамы Перевод М. Ваксмахера

Тамтамы… Тамтамы…
Ксилофоны,
И гонги,
И кастаньеты, и кастаньеты,
И топот толпы, и топот толпы,
И щелканью пальцев
Вторят ладони, стуча по груди.
И тамтамы.
Широко раскрыты глаза,
Мои раскрыты глаза,
Они в исступленье, они в исступленье
Глядят на тебя.
Уши мои
Заполнены шумом тамтамов,
Тяжелых тамтамов,
Гулких тамтамов,
Звонких тамтамов,
И ксилофонов, и кастаньет,
И шумом шагов, шорохом ног,
Щелканьем пальцев,
Стуком ладоней по голой груди.
Тамтамы спешат,
Задыхаясь,
И рвутся тамтамы,
Тамтамы!..
Лопнули
Барабаны.

Воздух Африки Перевод М. Ваксмахера

Солнца —
Как много солнца в небе Африки!
И даже
Земля нести его в себе устала.
И я стремлюсь твой знойный груз отбросить,
И я бреду над свежей бороздою,
А ноздри все вдыхают и вдыхают
Твой жар и с ним — кипенье новой жизни.
Дождя —
Дождя так много над землею Африки!
И даже
Земля устала носить его во чреве.
Я пью, я пью и пью твои потоки,
Я запрокинул голову навстречу небу
И рот раскрыл, и пью, и сердце пьет мое,
И вот уж утолил я жажду, а ты все льешь.
Ветров —
Их слишком много в Африке! И даже
Земля смотреть устала, как они
струятся по ее груди…
Я раскрываю сотни легких крыльев,
Чтоб облететь весь мир. Сирокко и пассаты,
Остановитесь, ради бога!
Отныне
Я открываю эру новых битв.

МАМАДУ ТРАОРЭ РЭЙ ОТРА[78]

Я — человек! Перевод Н. Горской

Да, я невежда,
я зверь,
я всего лишь вонючий негр,
я пожираю червей,
и лесные плоды,
и корни, выкопанные из земли,
и пучком травы прикрываю срам,
и тело мое — на шраме шрам,
я многоженец, как павиан,
я покупаю жен
и продаю дочерей,
и клозетом мне служит зеленый куст,
и череп мой обрит наголо,
и в тыкве сухой хранится моя еда,
и я хватаю руками куски и рыгаю во время еды,
и в хижине — жалкой лачуге — живу,
и огонь развожу на камнях,
и пищу варю в глиняном грубом горшке,
я — варвар,
и искусство мое — примитив,
и ты говоришь про меня: темный, жалкий дикарь.
Но вчера,
вчера, великодушно меня простив,
ты вчера позабыл, что я пожираю всякую дрянь,
что с культурой совсем не знаком,
что я одеваюсь не так, как ты,
и сморкаюсь не так,
и ем, и мочусь не так —
это, мол, не его вина…
Ты даже сумел позабыть, что кожа моя черна!
Вчера…
Вчера, потому что «родине» грозила беда,
и ты собирал солдат
и кричал:
— За свободу умрем! —
Вчера, потому что в бою
смешалась кровь твоя и моя —
черного красная кровь и белого красная кровь,
вчера, потому что я был бойцом,
отваги и верности образцом,
вспомни, мы побратались с тобой,
и ты не скупился на лесть:
негр — самый лучший друг,
негр — непревзойденный герой!..
А сегодня…
Сегодня, когда я сам свободу выпустил из тюрьмы,
ты сразу вспомнил, что я — антипод,
и снова я — выкормыш обезьян,
пожиратель кузнечиков и саранчи,
снова я — черная мразь,
дикарь, которому клетка нужна,
а не свобода,
завоеванная вместе с тобой.
Но, может быть, все-таки
я — человек?!
«Голый, грязный,
смакующий дождевых червей,
да чего там — просто дерьмо!..»
Давай обвиняй! Деталей каких-нибудь не забудь!
Но… мой брат, разве в деталях суть?!
Человек — это сердце,
и я свое сердце друзьям отдаю!
Человек — это помыслов чистота!
И поверь, душа у меня чиста!
Человек — это разума взлет,
и я не глупей других!
Человек — это доблесть и честь,
и я, быть может, честней других!
И поэтому я
требую — не прошу! —
свободу раздели пополам:
половину — тебе, половины мне хватит вполне,
а тебе — твоей, ибо я, как и ты, — человек.

Продавшемуся Перевод М. Кудинова

Ты ими осквернен,
Ты низко пал
И продал целомудрие свое,
Чтоб стать в их лапах грязных
Ничтожеством,
Подержанною вещью.
Ты променял достоинство и честь
На подлые их деньги,
Ты забыл,
Что только честь с достоинством давали
Тебе когда-то званье человека
И связывали дружбой нас с тобой.
Но ты за несколько мешков с мукою
Им сердце отдал,
И теперь они —
Твои хозяева, с которыми вступил
Ты в сговор
Против счастья моего.
Тебя предупреждали мы,
Но ты
Союз позорный разорвать не согласился.
Ты ими осквернен,
И с ними заодно
Ты покусился на мое благополучье,
На право жить
И на мою свободу.
И вот теперь,
Поскольку продал ты
За горсть монет
Достоинство и званье человека,
Я с высоты патриотизма своего,
И чести незапятнанной,
И гнева
Плевок свой посылаю ледяной
В твое лицо предателя,
В лицо
Клятвопреступника,
В чудовищную маску
Того, кто продался…
Ha! Получай его!
И хорошо запомни,
Что и предатели, и господа их будут
Безжалостно раздавлены: они
Под колесом Истории погибнут.
Запомни:
Вертится неумолимо колесо!
Да! Вертится!
А угнетенные народы
Объединяют все свои усилья,
Чтобы еще быстрей оно вертелось.

Maска-подвесок. Бенин (Нигерия). Слоновая кость. Высота 32 см. Британский музей

КЕЙТА ФОДЕБА[79]

Рассвет над Африкой Перевод Е. Гальпериной

(Звуки гитары)

Рассвет. Маленький поселок допоздна плясал под звуки тамтама. Теперь он начинает просыпаться. Пастухи в лохмотьях, играя на флейтах, провожают стада в долину. Девушки с кувшинами гуськом тянутся по извилистым тропам к источнику. Во дворе марабута[80] дети нараспев читают хором стихи Корана.

(Звуки гитары)

Рассвет. Борьба ночи и дня. И обессиленная ночь уже не может больше сопротивляться и медленно отступает. С горизонта протягиваются первые, еще робкие и бледные, лучи солнца — предвестники победоносного дня. Последние звезды тихо уходят за облака, подобные пламенным цветам.

(Звуки гитары)

Рассвет. А там, на широкой равнине, окаймленной пурпуром, виден склонившийся человек. Это крестьянин Наман. Он взрыхляет землю, и с каждым ударом его мотыги испуганные птицы разлетаются, опускаясь на мирные берега Джолибы[81] — великой реки Нигера. Наман идет, раздвигая встречные травы, и его штаны из грубого холста смочены росой. С него катится пот, но, согнувшись, он неутомимо и ловко бьет мотыгой — нужно успеть посеять зерно до прихода дождей.

(Звуки кóры[82])

Рассвет. Наступает рассвет. В листве, возвещая приход дня, порхают птицы. Но вот по влажной тропе равнины спешит к Наману мальчик. «Брат Наман, — говорит он, — старейшины поселка ждут тебя под деревом совета».

(Звуки коры)

Подивившись тому, что его вызывают так рано, Наман положил на землю мотыгу и направился прямо в поселок, сверкавший в лучах восходящего солнца. Старейшины, еще более важные, чем обычно, уже сидели под деревом совета. Рядом с ними равнодушно курил трубку человек в военной форме, по виду стражник.

(Звуки коры)

Наман сел на расстеленной бараньей шкуре. Тогда гриот[83] вождя поднялся, чтоб возвестить собранию волю старейшин: «Белые направили к нам стражника и требуют одного человека из нашего поселка. Они хотят послать его на войну в свои страны.[84] Знатные люди селенья решили избрать лучшего из нашего рода — пусть он в битвах белых людей покажет отвагу, что всегда жила в народе мандинго[85]».

(Звуки коры)

И все назвали Намана, Намана, чьи сильные мускулы и мужественный облик каждый вечер славили девушки в своих песнях. Нежная Кадия, молодая жена Намана, потрясенная новостью, бросила молоть зерно и молча заперлась в своей хижине. Смерть уже похитила у нее первого мужа, и она не могла поверить, что белые отнимут у нее и Намана. Ведь на него возлагала она теперь все свои надежды.

(Звуки гитары)

На следующий день вопреки ее слезам и стенаньям суровые звуки боевого тамтама проводили Намана в маленький порт, и лодка направилась в центр округи. В ту ночь девушки уже не плясали на площади, как обычно. Они пришли в хижину Намана и всю ночь бодрствовали у очага, рассказывая сказки.

(Звуки гитары)

Шли месяцы, но вести о Намане не достигали поселка. Юная Кадия была в такой тревоге, что позвала на помощь колдуна из соседней деревни. И даже сами старейшины, беспокоясь за участь Намана, собирались на тайный совет.

(Звуки коры)

Наконец в деревню на имя Кадии пришло письмо от Намана. В тот же вечер после многих и тяжких часов пути Кадия добралась до центра округи, и переводчик прочел ей вслух письмо.

Наман был в Северной Африке, он был здоров и спрашивал о деревенских новостях: об урожае, о празднике воды, плясках, совете старейшин…

(Звуки балафонга[86])

В этот вечер старые женщины поселка оказали честь юной Кадии и собрались на свою обычную беседу во дворе ее хижины. Старейшина селенья, радуясь новости, велел устроить богатое угощенье для нищих из окрестных деревень.

(Звуки балафонга)

Еще несколько месяцев прошло, и снова все были охвачены тревогой, ибо от Намана опять не было вестей. Кадия уже собиралась снова идти к колдуну, но тут она получила второе письмо. Где только не был Наман: и на Корсике, и в Италии; теперь же он воевал в далекой Германии, и его за храбрость наградили медалью.

(Звуки балафонга)

А потом в деревню пришла простая открытка; из нее узнали, что Наман был ранен, что он в плену. И деревня была подавлена тяжкой новостью. Снова собрались старейшины на совет и решили, что отныне Наману будет разрешено плясать дугу, священный танец коршуна, который вправе исполнить лишь тот, кто совершил великий подвиг, дугу — пляску королей малинке, где каждый шаг обозначает событие в истории древнего государства Мали. Для бедной Кадии было утешеньем то, что муж ее признан народным героем.

(Звуки гитары)

Время шло… Один за другим протекли два года… А Наман все еще оставался в далекой Германии. И больше не было писем.

(Звуки гитары)

И вот однажды к старейшине поселка пришла из Дакара весть о том, что скоро вернется Наман. Тут же начали бить тамтамы. Все плясали и пели до зари, а девушки слагали к приезду Намана новые песни — ведь в прежних песнях, сложенных в честь него, еще ничего не говорилось о дуге, прославленной пляске мандинго.

(Тамтамы)

Но прошел еще месяц, и от ближайшего друга Намана капрала Муссы пришло для Кадии письмо, потрясшее всех:

«Это было на рассвете. Мы стояли в Тиаруа[87]. Между нами и нашими белыми начальниками из Дакара разгорелась великая ссора. Наман был сражен пулей. Он погребен в сенегальской земле».

(Звуки гитары)

Да, наступал рассвет. Первые лучи солнца, едва касаясь морской глади, золотили барашки волн. Под дуновеньем бриза пальмы мягко клонили стволы к океану, охваченные ужасом этой утренней битвы. Тучи кричащих ворон возвестили окрестным селам о трагедии, залившей кровью рассвет в Тиаруа… А в синеве, озаренной пожаром зари, над могилой Намана тяжело парил гигантский коршун. Казалось, он говорил: «Наман, ты не успел сплясать тот священный танец, который носит мое имя, но его еще спляшут другие».

(Звуки коры)

ДАГОМЕЯ

РИШАР ДОГБЕ[88]

…Между двумя взглядами Перевод А. Кашеиды

Между двумя взглядами
Целый мир.
Между двумя взглядами
Хрупкий мир листьев, только что почки прорвавших.
Между двумя взглядами
Что-то такое, чего упустить нельзя
И очень легко упустить:
Старец глядит на юношу, полного сил;
Женщина — на мужчину;
Мужчина — на женщину;
Женщина смотрит на женщину
Со скрытою завистью.
Между двумя взглядами
Вяжутся все узлы ненависти и любви.
Мать смотрит на сына,
Который ей улыбается безмятежно;
Смотрит отец на дочь,
Готовый за нее умереть.
Мир таинственный
может внезапно меняться —
Глаза невесты, не понимающей
Нетерпенья любимого человека,
Ожидающего в молчанье согласия, —
Между двумя взглядами
Перекрещенными
Мерцают мильоны миров мирозданья,
Которые надо открыть
И продлить
Жизнь молнии,
Пробежавшей
Между двумя взглядами.

ЮСТАШ ПРЮДЕНСИО[89]

Мое тело Перевод Н. Горской

Я ненавижу свое тело
каждый раз,
когда оно трепещет и дрожит.
Проклятый кожаный мешок,
источник всяких бед,
я не могу тебя понять!
И все-таки оно как дом родной
для силы, смелости и правды.
Не спорьте — это так и есть!
Порой раскиснет, как кисель,
и растечется по земле.
Порой сорвется с цепи, словно пес,
и все вокруг крушит и рвет.
С ним не соскучишься:
что ни секунда — то сюрприз!
Бывают дни, когда
я покидаю эту шкуру
и ухожу к вершинам разума,
отваги и добра.
Но… затоскую и вернусь назад…
Какая страшная морока
возиться с неудобным, непокорным телом!

Озерная Венера Перевод Н. Горской

Розовой тканью прикрыты бедра,
тело — черное, как антрацит,
татуировки узор
и твердые
груди.
Улыбка ребенка,
кольца волос, как пружина, упруги,
на голове — корзина с плодами,
сочные губы, которым нужны
поцелуи и сласти.
Черная дочь голубых озер,
легкая, как африканский ветер,
на влажном песке оставляет
следы.
Забывают ловлю терпеливые рыбаки
и любуются узкобедрой
богиней воды.
А богиня проходит мимо
и детские ноги свои
погружает в прохладные волны.

ЕГИПЕТ

САЛАХ ДЖАХИН[90]

Колосья Перевод М. Курганцева

Я стою
посредине
созревшего поля.
На феллаха похож
колосок его
каждый.
У пшеницы
печальная,
рабская доля —
и вздыхает,
и гнется,
и чахнет
от жажды.
Исмаил!
На тебя
это поле похоже.
Слишком мало
осталось
невыбитых зерен.
Твой хозяин
потребовал плату.
И что же?
Все надежды твои
он срезает под корень.
Он богат.
Он
рабами покорными правит.
Он взирает на мир
ненасытно
и жадно.
Он велит —
и тебя
опозорят.
Ограбят.
Он прикажет —
тебя изобьют беспощадно…

МУХАММЕД ХАФИЗ ИБРАХИМ[91]

Бесплодные страдания Перевод Н. Стефановича

Я шел, но пылали в кровавых сандалиях ноги, —
В раскаянье горьком вернуться пришлось с полдороги.
Будь проклято время, когда торжествуют злодеи.
Что мы создавали, они разрушают, зверея…
Кто ищет услад, когда воздух отравлен и выпит,
Тот враг мусульманства, такому не дорог Египет.
Прощаясь с друзьями, признаться я должен, однако,
Что друга не встретил надежней загробного мрака.
И смерть полюбил я, загубленной жизни сестру, —
Быть может, в подруги я только ее изберу…
Ты видишь, о смерть, мой светильник пока не разбит,
Задуй же в нем пламя, которое праздно горит.
Я понял, что в жизни бессильны и доблесть и честь,
Поэтому смерть я решился всему предпочесть.
Мне больно теперь, но отчаянье я превозмог,
Я чувствую, знаю, что вечный покой недалек.
Вы, очи мои, словно два пересохших колодца, —
Слезами и кровью вам плакать уже не придется.
Вас, руки мои, простирать мне еще не случалось
К богатым и сильным в надежде на щедрость и жалость.
Вы, ноги, меня не вели по путям унижений,
Лишь дел благородных вам были знакомы ступени.
Душа, я учил, что в терпенье великая сила,
А ты в бескорыстье облечься меня убедила.
Ты чашу отвергла с убийственной горькой отравой,
И я удаляюсь от жизни дурной и лукавой.
Теперь распростимся, пусть это тебя не страшит,
Ведь смерть избавляет от бед и жестоких обид…

Поэзия Перевод Н. Стефановича

Возникла ты из мыслей и мечтаний —
Ты светлых чувств и мудрости созданье.
Ты родилась в восточной стороне,
Где жил народ в ленивом полусне.
Но что тогда уста твои воспели?
Вождей победы, прелести газелей.
Смеялась ты над тем, кто впал в немилость.
Оплакивать усопших приходилось.
Свой по грошам растратившая гений,
Ты пышностью гордилась в униженье.
Забыта всеми, людям далека, —
Такой была ты в прошлые века.
Звучала скорбь порой в твоем напеве,
Ты вспоминала старые кочевья,
Своих друзей оплакивала прах,
Грустила о минувших временах.
Зачем же вновь ты вспоминаешь ныне
Верблюдов бег, бесплодные пустыни?
Поэзия, мгновеньем дорожи, —
Разбей оковы каменные лжи,
Прорвись на волю, рабство поборов,
Раскройся вся для бурь и для ветров.

Одежда Перевод С. Северцева

Отныне, знайте, у меня
одежда праздничная есть,
И по одежде этой мне
везде оказывают честь,
Как будто благодатный дух
ее узоры пропитал,
А нити тонкие ее
прочны и гибки, как металл.
О, как она ласкает глаз
своей окраскою цветной,
Иглою счастья, видно, шил
ее искуснейший портной,
И тело грешное мое
веселья райского полно,
Когда оно, как бы зарей,
одеждой той окружено!
О ты, прибежище мое,
одежда светлая моя,
С тобой влилась в мою судьбу
надежд и радостей струя,
В твои узоры вплетена
отрады солнечная нить,
И даже пыльный вихрь пустынь
тебя не смеет осквернить!
Толпа сбирается вокруг,
склониться предо мной спеша,
Как будто я и впрямь теперь
какой-то сказочный паша.
И даже знатных льстивый рой
теперь теснится вкруг меня,
Как жмутся бедняки зимой
вкруг негасимого огня!
А раньше, помню, сколько раз
в тоске судьбу я упрекал:
Хамелеоном жалким был,
лохмотья пестрые таскал.
Одеждой рваной наготу
едва прикрыть я мог в те дни,
Ибн-Харба мантии гнилой
она и впрямь была сродни!
Пройти по улице тогда
стыдился я средь бела дня,
Всяк стороною обходил,
как прокаженного, меня.
И цвет одежд моих тогда
был так уныл и запылен,
Как постное лицо лжеца,
когда тебя встречает он.
О ты, одежда, — честь моя,
ты так роскошна и светла,
Что, недостойного, меня,
превыше мудрых вознесла.
И тяжко думать мне порой,
что люди судят обо мне
Лишь по изяществу сапог
да пышных тканей новизне.
Пусть людям знатность дорога,
еще дороже правда им,
Я не желаю быть лжецом
под этим блеском показным.
И если я свой грешный дух
до тех высот не подниму,
Одежда пышная моя,
клянусь аллахом, ни к чему!

МУГАХИД АБД АЛЬ-МУНЕЙН МУГАХИД[92]

Сокровище Перевод М. Курганцева

Я пою
над тобою,
над счастьем своим.
С удивлением
ты
на меня не гляди.
Я пою
еле слышно,
чтоб маленький сын
задремал и уснул
у тебя
на груди.
Я читаю
твой взгляд:
«Для чего
он поет,
будто сердцем свободен
от всяких забот,
будто он
не изведал
всю боль неудач,
будто он —
Сулейман,
легендарный богач?
Он беспечен,
как щедрый халиф
ар-Рашид…
А в карманах
по-прежнему
нет ни гроша.
Для чего он поет
и соседей смешит?
Мой нескладный,
мой добрый,
простая душа…»
Да, любимая,
я не халиф,
не богач.
Нашу бедность
мы вряд ли
от всех утаим.
Только
ты не горюй,
не тревожься,
не плачь:
я владею сокровищем —
сердцем твоим.
Достоянье мое,
мой единственный клад —
две слезы
у тебя
на ресницах горят.
И пускай на столе
только хлеб и вода,
все равно
я смеюсь,
все равно
я пою!
Спит наш сын
в колыбели,
как в небе звезда…
Славлю
сердце твое
и улыбку твою!

ИБРАХИМ МУХАММЕД НАГИ[93]

Трудящиеся Перевод М. Курганцева

Мы наполнили золотом вашу казну.
Мы — босые,
голодные,
голые —
гибнем!
Мы пустыню водой напоили,
мы ей подарили весну,
и она расцвела,
словно сад
под живительным ливнем.
Мы деревья сажаем,
и сладок их плод —
не для нас!
Мы дворцы воздвигаем,
в них веселье цветет —
не для нас!
Нами созданы перлы искусства —
наслаждаются ими другие.
Мы вам шьем одежду роскошную,
а сами нагие.
Вечный праздник, почет и богатство —
ваша жизнь!
Крепкие вина, обильные яства —
ваша жизнь!
За неделей мелькает неделя —
ваша жизнь!
Даже собакам у вас — постели…
Ваша жизнь!
От нас отмахиваетесь,
как от мухи:
«Чернь!
Убирайся прочь!»
Что нам на долю осталось?
Муки,
день
и ночь.
Стены ветхие без крыши, —
жди: рассыплются вот-вот.
На полу одна циновка,
над циновкой — небосвод.
Что у нас есть?
Нищета, и лохмотья, и сор.
Что у нас есть?
Чистый воздух — первый сорт.
Что у нас есть?
Нагота и широкий простор.
Что ж? Это много,
если ты — человек простой.
Вы обращали к нам увещанья
тысячу раз.
Вы раздавали нам обещанья
тысячу раз.
Жизнь совершенно не изменилась.
Не изменилась!
Стало еще тяжелей обнищанье
в тысячу раз.
Вы говорите:
такова неизбежность.
Ложь!
Вы говорите:
борьба — безнадежность.
Ложь!
Вы тираны,
вы кровь нашу пьете.
Мы ненавидим
вашу надменную лень,
безмятежность,
ложь!
Мы не будем рабами!
Счастье добудем сами!
Солнце над нами взойдет.
Жизнь отдадим без страха,
чтоб уничтожить гнет!

АХМАД РАМИ[94]

Вспоминай меня Перевод М. Курганцева

Когда светлеют облака,
дрожа под брызгами зари,
ты вспоминай меня.
Когда стремятся стаи птиц
навстречу раннему лучу,
ты вспоминай меня.
Когда соскальзывает ночь,
как одеяло, с плеч земли,
ты вспоминай меня.
В безмолвный час, когда пожар
охватывает небосклон,
ты вспоминай меня.
Когда неясная тоска
прихлынет к сердцу твоему,
ты вспоминай меня.
Когда от непонятных слез
ресницы станут тяжелы,
ты вспоминай меня.
Когда зальется соловей
горячей трелью на заре,
ты вспоминай меня.
Когда, заслушавшись, заснет
простой цветок под эту трель,
ты вспоминай меня.
Я участь горькую кляну,
но, чтобы облегчить ее,
ты вспоминай меня.
Чтобы меня отгородить
от темных одиноких дум,
ты вспоминай меня.
Чтоб раны сердца моего
зарубцевались наконец,
ты вспоминай меня.
Моя звезда, моя беда,
моя надежда, мой удел,
ты вспоминай меня.
Теперь, когда печаль и скорбь
уже не властны над тобой,
ты вспоминай меня.
Теперь, когда разлуки тень
уже не застилает мир,
ты вспоминай меня.
Отрадна память прежних дней.
Тебе одной я верен был,
ты вспоминай меня.
Любовь моя была проста,
как песня птицы поутру,
ты вспоминай меня.
Ты вспоминай, как я любил,
как жил и сердце не берег,
ты вспоминай меня.
Ты наши ночи вспоминай,
что были слишком коротки,
ты вспоминай меня.
В душе упреков не храни.
Как примиренья светлый луч,
ты вспоминай меня.
Не для того, чтоб горевать
над пеплом отгоревших дней,
ты вспоминай меня.
Не в сумерках, не в час ночной,
а на рассвете, на заре,
ты вспоминай меня.

САЛАХ АБД АС-САБУР[95]

«Простите, друзья…» Перевод М. Курганцева

Простите, друзья, но в этом году
деревья не принесли плодов,
и стол мой скуден, и встретить вас
как подобает я не готов,
и кладовые мои бедны,
не скрою — все у вас на виду.
Я не скуп, но поле мое
не уродило в этом году.
Простите, друзья, что в доме горит
одна-единственная свеча —
каплями воска плачет она,
добра, печальна и горяча.
Простите, друзья, что сердце мое
горем пылает, словно огнем, —
негде радость ему найти,
откуда взяться веселью в нем?

Песня о Каире Перевод М. Курганцева

Встреча с тобою, мой город, —
загадка и боль,
встреча с тобой —
ожиданье, горечь и скорбь.
Но едва я увидел
огни твои ночью в аэропорту,
я ощутил, что прикован к тебе
и не в силах уйти.
Я прикован к асфальтовым улицам,
к площадям раскаленным,
где увядают под солнцем зеленые листья
мне отпущенных дней.
Город — раскрытая рана моя,
вновь и вновь прикасаюсь к тебе,
замирая от боли.
Так суждено,
чтобы ты утолял свою жажду
сердцем моим,
чтобы песни рождались
под огненной пыткой
прикосновенья к тебе,
чтобы годы мои
растворились в пыли переулков,
в шуме кварталов,
в тумане прогорклого масла,
чтобы Дельта и Нил,
щебень, мусор и камни
приняли тело мое,
для которого будет
вытесан обыкновенный египетский гроб.
Встреча с тобой —
и разорвана грудь,
обнажается сердце;
дышит оно тяжело,
одержимое страхом и жаждой.
Встреча с тобой — потрясенье,
забвенье обид,
воскрешенье надежд.
Город, люблю тебя —
пестрый туман застилает глаза,
словно при виде любимой,
и слезы
сами собой
сыплются, словно песок.
Сдавленный голос едва произносит слова:
«Город, люблю тебя», —
хоть и не слышу признанья,
и птица ручная моя улетела из клетки,
и нет ни покоя, ни крова,
и заперты двери,
и ты мне подносишь к губам
горькую воду тоски, —
все прощаю тебе и не уйду никуда.

НАГИБ СУРУР[96]

Реквием Перевод М. Курганцева

(Из поэмы о Фараджалле Хелу[97])


Голос

Нет его с нами,
с тобой и со мной,
с миллионами братьев,
с ширью земной.
Был он таким,
как из нас любой.
Он умер,
умер за нас с тобой.

Хор

Не надо, друг,
не говори:
«Он умер».
Мы не хотим.
Не говори:
«Он умер».
Не верим мы,
что в этот день весенний,
когда земля в лучах зари,
он умер.
Он с нами,
в миллионах
он бессмертен.
В отважных,
закаленных
он бессмертен.
В любви к свободе,
в справедливом гневе,
в сердцах непокоренных
он бессмертен.

Голос

Был он таким,
как из нас любой,
простым человеком
из крови и плоти.
Пел,
и смеялся,
и чувствовал боль.
Жизнь проходила
в трудной работе.
Как он любил
солнечный свет!
Как улыбался
детям!
Почему его с нами нет
и солнце
ему
не светит?

Хор

Мы — зерна
для грядущих урожаев.
Мы прорастем,
когда наступит срок.
Нам гибелью бесславной
угрожает
неумолимый
кованый сапог.
Мы всходим
в царстве сорняков и гнили,
где наш удел —
могильная тюрьма.
Но час пробьет —
заколосятся нивы
и счастье
переполнит закрома.

Голос

Тираны
наших братьев убивают
в сыром застенке
в полуночный час,
и, как поток,
струится кровь живая,
чтоб вспыхнуть
в сердце каждого из нас.
Пусть палачи
свое свершают дело
трусливо,
подло,
тайно,
по ночам.
Но мужеству героев
нет предела —
они
в лицо смеются палачам.

Хор

Не говори:
«Умер Фарадж», —
не говори!
Траура нет
на алом флаге зари…

БАЙРАМ АТ-ТУНИСИ[98]

Жду тебя Перевод А. Голембы

С нетерпеньем жду тебя: приди!
Занялся костер в моей груди,
Руку приложил к щеке: гляди —
Запылала узкая рука!
Счет мгновеньям я привык вести,
Нет, не захотела ты прийти.
Милая, страдальца навести!
Ах, когда б умел я не любить!
Может, зря в глазах моих огонь,
Нежностью чужое сердце тронь,
Знаю: холодна твоя ладонь,
Человек другой в душе твоей!
Разве мы расстались навсегда?
Разве обожгла меня беда?
Иль обидел я тебя когда?
В чем-то виноват перед тобой?
Угли подо мной раскалены,
Помыслы тревогою полны,
Легкие шаги твои слышны
В тихом дуновенье ветерка!
Целый день брожу я сам не свой,
Целый день я слышу голос твой,
Все друзья качают головой,
Думают, что я схожу с ума!
Дни мне обещаешь и года,
Клятвы нарушаешь без стыда,
В миг свиданья — холодна, горда
Или не являешься совсем!
Отговорку ты всегда найдешь,
На устах твоих благая ложь,
Мне тоскою сердце не тревожь!
Ах, когда б умел я не любить!

Звездочет Перевод С. Северцева

Говорят, что звездочеты
Удивительный народ.
Говорят, что звездочеты
Знают судьбы наперед.
Ну, а я свою заботу
Не доверю звездочету,
От меня пиастра в год
Не дождется звездочет!
Мне справляться нет охоты
Про свое житье-бытье:
Ведь не хуже звездочета
Знаю прошлое свое.
Не тревожась, не горюя,
В настоящем сам живу я,
Буду сам — повремени —
Знать и будущие дни.
Коль предскажут мне дорогу,
Я скажу без долгих фраз:
Все мы в жизни, слава богу,
Путешествуем не раз —
В самолете иль вагоне,
На верблюде или пони,
И, крутясь, как заводной,
Всех нас возит шар земной.
Если б вправду звездочеты
Наши судьбы знать могли,
Если б вправду звездочеты
Нам о том сказать могли,
То тогда до самой смерти
Было б скучно жить, поверьте:
Что случится, кто умрет —
Всё б мы знали наперед…
Звездочеты ходят скопом
И повсюду сеют ложь,
Их мудреным гороскопам
Я не верю ни на грош,
А кривлянье их смешное —
Лишь одно вранье сплошное!
Впрочем, даже для вранья
Примененье есть, друзья.
Вон спесивый чужестранец
В шлеме пробковом стоит,
И собою чужестранец
Портит весь окрестный вид.
Вот когда для звездочета
Подходящая работа!
Ну, приятель-звездочет,
Наступает твой черед!
Если б ты по звездам сразу
Напророчить мог ему
И заразу, и проказу,
И крушенье, и чуму,
Чтоб, от ужаса бледнея,
Прочь убрался он скорее, —
Вот тогда бы, звездочет,
Был и впрямь тебе почет!

ЗЕЙНАБ МУХАММЕД ХУСЕЙН[99]

Счастливое время Перевод Н. Павлович

I
Мне было светлое «Вчера» дано,
Но навсегда потеряно оно,
Встает в похмелье «Завтра» для меня;
Забыть «Вчера» сегодня суждено.
Я на судьбу ропщу, я одинок,
Душа моя сжимается в комок,
Мое «Вчера» — потеряно оно,
День завтрашний печален и жесток.
II
«Вчера» мое прекрасно и светло,
Как утро, что едва лишь рассвело,
Веселье, наслажденье было в нем,
Оно весною молодой прошло.
Мой сон хранила колыбель любви,
Но где ж «Вчера» и где огонь в крови?
У гаснул он, и холод наступил,
И счастья не вернуть, как ни зови!
О, почему, аллах, тяжел для нас
От прошлого счастливого отказ?
Мне было светлое «Вчера» дано,
Но навсегда потеряно сейчас.
III
Судьба ко мне холодною была,
Подобно тени, жизнь моя прошла,
Судьба совсем забыла обо мне,
Не трогают ее мои дела.
Забвенью преданы и песнь, и стих,
И та любовь, что отразилась в них,
Мои надежды и мои мечты —
Все то, что жило в помыслах моих.
Ужели не вернется никогда
Ко мне воспоминаний череда?
Мне было светлое «Вчера» дано,
Но потерял его я навсегда.
IV
Утех любовных радость, где же ты?
Где смех среди полночной темноты?
Где, душу волновавшие мою,
Улыбчивые, легкие мечты?
Где песни нашей светлой простоты
И где луга цветущей красоты?
Где ложе, ожидающее нас,
И травы молодые, и цветы?
Их нектаром мне было суждено
Наполнить кубок доверху — не раз,
Мне было светлое «Вчера» дано,
Но навсегда утеряно сейчас.
V
Желаний я почти не сохранил,
Угас моих мечтаний прежний пыл,
Я славу, опьянявшую тогда,
И прошлое свое почти забыл.
Почти забыл я, что немало дней
Уже из жизни прожил я своей,
Забыл, что раньше веселиться мог,
Смеяться мог, бывая средь людей.
Забыл, что в песнях все отражено,
О чем я раньше думал и мечтал,
Мне было светлое «Вчера» дано,
Но навсегда его я потерял.
VI
Ответь, аллах, настанет ли пора
Для возвращенья милого «Вчера»?
И может ли мне время исцелить
Боль старых ран, что так же все остра?
Мне «Завтра» улыбнется или нет,
Судьбы услышу ль благостный привет?
Вернутся ли опять ко мне мечты
Моих далеких и счастливых лет?
Иль все уже судьбою решено, —
Лишь вспоминать о прошлом мне дано?
Я знал свое счастливое «Вчера»,
Но навсегда потеряно оно.

АХМАД АБД АЛЬ-МУ’ТЫ ХИГАЗИ[100]

Свидетели Перевод О. Дмитриева

Мы — свидетели.
Мы клянемся великим аллахом
Говорить только правду.
Мы, ставшие прахом,
Мы пришли в этот мир
Лишь на час.
И сейчас перед вами стоим,
Чтобы после обратно
Вернуться к могилам своим.
Мы — свидетели.
Мы клянемся великим аллахом
Говорить только правду.
Что проку в обмане феллахам?
Их спросите о мире —
А что у них есть в этом мире?!
Только жизни задворки —
Событья проходят над ними.
И глядят бедняки
На тиранов, князей, королей,
А потом умирают в угаре военных полей.
Прежде чем умереть,
Все мы землю пахали,
Все мы были матросами,
Слугами иль пастухами.
Прежде чем умереть,
Мы красивые строили зданья.
Может, по одному
Мы прошли через смерть и страданья,
Но пришли сюда вместе,
Костлявые руки воздев,
Чтоб поднять общий голос,
Возвещающий горе и гнев!

АХМЕД ШАУКИ[101]

Нил Перевод С. Северцева

Как сладость надежды,
нам влага его дорога,
Как в райском краю,
зеленеют его берега.
Как девушка, свеж он,
как сказочный воин, могуч.
По глади зеркальной,
блестя, рассыпается луч!
Как море, течет он,
разливом весенним своим
Кормя человека
и все, что посажено им.
Он — зерна пшеницы,
он — хлопок для наших одежд.
Бессмертный исток
наших радостей, наших надежд!
Добро даровать —
так закон его жизни гласит,
Ко всем справедливый,
он каждый клочок оросит,
И знатным и бедным —
он всем принесет урожай,
А только пожнешь —
и опять поскорее сажай!
Он — вечно в пути,
а посмотришь — как будто стоит:
Так мощно и мудро
безбрежные воды струит;
Но чуть возмутится,
запенив густую струю,
С рычанием львиным
вздымает он гриву свою.
Как сладость надежды,
нам влага его дорога,
Как амбра, смуглы
и душисты его берега.
Пусть мутен и глинист —
он райские реки затмил,
Святой,
полноводный,
извечный кормилец наш — Нил!

План 28 февраля[102] Перевод Н. Стефановича

Покой дается тем, кто, путы разорвав,
В решающей борьбе своих добился прав.
Но в преждевременном и праздном ликованье
Египту послужить не смогут египтяне.
Для дела нашего упорный нужен труд, —
Пусть радость не пьянит, а скорби не гнетут.
Печаль бесплодная всегда туманит взгляд, —
Сквозь слезы ничего глаза не разглядят.
Безверьем сумрачным, отчаяньем своим
Мы самый светлый день мгновенно помрачим.
Будь тверд и терпелив, пред боем отточи
И копья меткие, и грозные мечи.
Своим вооружась геройством и бесстрашьем,
Не путай мелких дел с великим делом нашим.
Пусть только истина, как лучший друг в борьбе,
Повсюду и всегда сопутствует тебе.
И в миг опасности — спасительный приют,
Убежище тебе товарищи найдут.

Вернулась жизнь Перевод Н. Стефановича

Жизни вернулась с тобой чудотворная сила.
Слава мгновенью, что снова тебя возвратило.
Вместе с разлукой мои исчезают печали, —
Эта разлука отраду тебе принесла ли?
Даже зарю умолял я, тоскуя, скорбя,
Чтобы вернуться она убедила тебя.
Ветру посланья вверял для тебя, для любимой, —
Сетовал ветер, что жгутся они нестерпимо.
Радостью, скорбью, — как хочешь любовь назови,
Но заблуждается тот, кто не ценит любви.
Ты — мое счастье. Не верь клевете и злословью,
Будто утешился я и расстался с любовью.
Если останется все, что сказал, без ответа, —
Знай, что люблю, и запомни хотя бы про это.
Мне за тебя пережить твои скорби позволь,
Муки твои пусть в мою превращаются боль.
Люди уснули, но мне задремать не пришлось
Лишь потому, что люблю до страданья, до слез…

«Сомненья нет…» Перевод Н. Стефановича

Сомненья нет, что суждено свершиться упованьям,
Кто вышел ночью, трудный путь закончит утром ранним.
Сомненья нет, что роковой развеется обман,
Что ключ к правам своим теперь в руках у египтян.
Великой доблести порыв ничем неукротим,
Нас побеждавшую судьбу мы сами победим.
Не дрогнем мы, наперекор сомненьям и тревогам,
А устоявшие в борьбе вознаградятся богом.
Начнется жизни новый день и новая страница,
И наша долгая печаль вдруг в радость превратится.
Нет, ничего из прав своих мы не считаем лишним,
Мы будем свято дорожить любым зерном горчичным.
Страшны преграды, труден путь, опасны рвы и кручи,
Погибнуть может караван в кромешной тьме дремучей.
И лишь народ, избравший путь единственный и правый,
Способен все преодолеть, достичь бессмертной славы.
Но как в грядущее войти, решает сам народ:
За шагом шаг, а может быть, вдруг броситься вперед?
Что ночью кажется тебе и сложным и премудрым,
Так удивительно легко ты совершаешь утром.
Но ты борись и побеждай спокойно, не гордясь,
Свои великие дела ты скромностью укрась.
Когда гремит сражений гром и жаркий бой идет, —
Утратам, славе и добру тогда теряют счет.
Пускай история решит, какой отважный воин
Венков лавровых, и хвалы, и жемчуга достоин.
Решать не надо самому, кто славен и велик, —
Ведь о подобных же делах писалось много книг.
Они рождались из любви, и злобы, и печали,
Где пламень жаркий иногда с водой соединяли.
А в слабых есть такой огонь, что сильным и неведом,
И только правде суждено нас приводить к победам.

Почтовая марка Перевод С. Северцева

Через тысячи миль
я по свету кружу,
через тысячи рук
я в пути прохожу,
из-за вас,
обитатели сел и столиц,
я в скитаньях упорных
не знаю границ!
То бесстрашно плыву
океанами я,
то уныло бреду
с караванами я,
то по диким хребтам,
то в дремучем лесу
потаенные вести
я людям несу!
Не великий мудрец
и не сплетница я,
но для многих —
и друг
и советница я.
Неподкупно и свято
в чужой стороне
сберегаю я все,
что поручено мне!
Глубоки мои тайны,
и путь мой далек,
и встречают
то радость меня, то упрек, —
сколько счастья скрывает
иль горького зла
тот конверт,
что избраннику я принесла!
О, как часто рыдать
заставляю я тех,
у кого на губах —
только шутка и смех,
а порою
улыбкой украсить могу
даже самую злую
старуху каргу.
Сообщаю советы
полезные я,
погруженному в скорбь
соболезную я,
о наградах, событьях, делах —
обо всем
я и сестры мои
вам известья несем.
Через тысячи миль
я по свету кружу,
через тысячи рук
я в пути прохожу…
Разве стоит
наш верный,
настойчивый труд
тех монет,
за которые нас продают?
За гроши вы меня покупаете…
Нет!
Я — дороже стократ
ваших жалких монет!
Мудрецы иль безумцы —
вы все мне друзья,
всем служенья пример
бескорыстного я!

О парус над Тигром Перевод В. Минушина

О парус над Тигром, уплывающий на закат!
Пусть мои слезы тебя от беды хранят!
По тихой воде иди, как некогда шел пророк,
Скользи по воде, как света лучи скользят.
Пристань к берегам, где плывут ароматы садов,
К дивным долинам, где радость и мир царят.
И в этом краю ты прощение мне испроси
У глаз антилопы, чей так печален взгляд,
В далеком краю, где живет мой великий народ,
Добывший свободу — лучшую из наград.

Скульптурный портрет короля Шамба Болонгонго. Народность бакуба (Конго). Полированное дерево. Высота 54 см. Британский музей

ЗАИР

ПАТРИС ЛУМУМБА[103]

Пусть торжествует наш народ Перевод П. Антокольского

Плачь, мой любимый черный брат,
в тысячелетьях скотской ночи!
Твой прах развеян по земле самумами и ураганом.
Ты, некогда воздвигший пирамиды
Для всех своих державных палачей,
Ты, загнанный в облавах, ты, разбитый
Во всех боях, где сила торжествует,
Ты, затвердивший в школе вековой
Один лишь лозунг — «рабство или смерть»,
Ты, прятавшийся в джунглях безысходных,
Встречавший молча тысячи смертей
Под маскою болотной лихорадки,
Иль под клыкастой маской тигра,
Или в объятьях топкого болота,
Душивших постепенно, как удав…
И день пришел, когда явился белый,
Он был хитрей и злее всех смертей,
Выменивал он золото твое
На зеркальца, на бусы-безделушки.
Насиловал твоих сестер и жен,
И спаивал твоих сынов и братьев,
И в трюмы загонял твоих детей.
Тогда гремел тамтам по деревням,
И люди узнавали, что отчалил
Чужой корабль к далеким берегам,
Туда, где хлопок — бог, а доллар — царь.
Приговоренный к каторге бессрочной,
Работавший, как вьючная скотина,
Весь день-деньской под беспощадным солнцем,
Ты был обучен славить в песнопеньях
Их гóспода и был распят под гимны,
Сулившие блаженство в лучшем мире.
И только одного просил у них —
Позволить жить тебе, позволить жить.
И у огня, в тревоге, в смутных грезах
Ты изливался в жалобных напевах,
Простых и бессловесных, как тоска.
Случалось, ты и веселился даже,
И вне себя в избытке сил плясал.
И все великолепье возмужанья,
Все сладострастье юное звучало
На медных струнах, в бубнах огневых,
И этой мощной музыки начало
Из ритма джаза выросло, как вихрь,
И громко заявило белым людям,
Что им принадлежит не вся планета.
Ты, музыка, позволила и нам
Поднять лицо и заглянуть в глаза
Грядущему освобожденью расы.
Пусть берега широких рек, несущих
В грядущее свои живые волны,
Твоими будут!
Пусть вся земля и все ее богатства
Твоими будут!
Пусть жаркое полуденное солнце
Сожжет твою печаль!
Пусть испарятся в солнечных лучах
Те слезы, что твой прадед проливал,
Замученный на этих скорбных нивах!
Пусть наш народ, свободный и счастливый,
Живет и торжествует в нашем Конго,
Здесь, в самом сердце Африки великой!

АНТУАН РОЖЕ БОЛАМБА[104]

К действию! Перевод Е. Гальпериной

Голубь, белая птица,
белая птица солнца,
пряди, сядь на руку мою,
здесь грядущее зреет.
Тобой
окрыляется воля моя,
И забвение прячет
ястребиную хищную голову
с зеленым глазом болот.
Оно становится другом,
другом свободной мечты,
другом света, взбегающего по стволу
на высокую пальму.
Его губы поют для тебя
священную песнь братства.
Радуга — лук, натянутый в небе,
дай нам твои стрелы,
в них зреет порыв безрассудства.
Я жду,
жду красного часа решенья,
чтобы войти в тело битвы.
И вот уж свистит надо мною стрела,
уносящая вдаль
опьяненный порыв победы.

КЛЕМЕНТИНА НЗУЖИ[105]

Движения Перевод А. Якобсона

Возникло дерево
из влаги
глаз твоих.
Над деревом
склонившись,
опускаюсь
в твои глаза.
Навстречу
ветви
пальцев.
Ломаю дерево
и погружаюсь
в прохладу
рук.

Зеркало Перевод А. Якобсона

Я причесываюсь и гляжусь
В зеркало твоих глаз.
Не страшись…
Если голос мой задрожит,
Если будет невнятна речь,
Если загадочна будет строка,
Если зубами вопьюсь в камыш,
Не страшись.
Слышишь, льется кровь бедняков,
Не оттого ли и у меня
Сердце в крови?
Возьми меня за руку,
Не страшись,
Будем вместе,
Будем вдвоем,
Буду причесываться и глядеть
В зеркало твоих глаз.

Нет, не моя вина Перевод А. Якобсона

Нет, не моя вина,
Что я не понятна вам.
Мне
Природой самой
Дан заумный язык.
Речь древесной листвы
ветра,
цветов
и вод —
Это тоже язык,
Невнятный уху людей.
Считайте, что я деревцо,
ветер,
цветок,
вода,
И вслушивайтесь в меня.

Занесенный ко мне Перевод А. Якобсона

Занесенный ко мне
Ветром нежданных встреч,
Вновь поселился он
В хрупком сердце моем.
Он улыбку сберег
В горьком изгибе губ
И сохранил в глазах
Нежность былых времен.
Снова взглянули мы
Друг на друга, как встарь,
И, как в прежние дни,
Застучали сердца.
Раненную, в шипах,
Руку нашла рука;
Превозмогая боль,
Встрепенулись тела.
Так за гранью потерь,
За пределом утрат
Мы рванулись к любви
Наперекор судьбе.

Вечер Перевод А. Якобсона

В пору, когда сирены ревут
И солнце медленно падает вниз,
Уживаются странный покой
И беспокойный гул.
Сумерки наступают не вдруг,
По газонам бродят лучи,
Будто пришельцы дальних миров;
Золотом облит горизонт.
Изукрасили небосвод
Великолепные города,
Праздничные дворцы
И тамтамы огня.
Замигала звезда
И другая в ответ,
И вот уже тысячи огоньков потрескивают в темноте.
Это
Ночь!

ОСТРОВА ЗЕЛЕНОГО МЫСА

ОСВАЛДО АЛКАНТАРА[106]

Прибой Перевод В. Марковой

Жду. Пусть придут все шумы, грохоты, выкрики, вопли;
пусть придут состраданье молчания, сытость молчания;
пусть придут все скрытые накипью жизни события: различить их еще я не в силах;
пусть придут все пески, обломки всех скал, вся тина, весь ил,
что поднимается зондом со дна судоходных морей;
пусть придут слова проповедников, не страшащихся рокового смысла их слов;
пусть придут возражения тех, кто снабжен резонатором самым надежным,
и пусть все вернутся к началу, к исходному пункту;
пусть обручится поэт с вдохновеньем миров;
пусть поэты придут и оды поэтов;
пусть все войдут, за руки взявшись, в большой хоровод рыбаков;
пусть все сотворенные станут творцами;
пусть придет все другое, что кажется мне справедливым за круглым моим тусклым стеклом…
Я наготове. Я жду сокровищ, что вышвырнет мне океан…
Главное: прочно стоять на земле, о которую я расшибаю колени.
Пусть все придет. Все придут и увидят меня,
как я размахиваю радужным фонарем
на передней линии фронта всех сшибок, всех бешеных битв.

Странный человек в толпе Перевод В. Марковой

Чудится, будто он с чуждой явился планеты.
Двери настежь. На каждом пороге торчит любопытный.
Вот он идет. Он не здешний.
В городе улицы нет, где бы знали его.
Кто он?
Дети смеются, когда он мимо проходит.
А почему? Он разве горбун? Калека? Урод?
Взрослые скрытой насмешкой перекрывают тревогу,
смотрят с опаской на сыновей, чья судьба
смутно вдруг волновать начинает их души.
О, посмотрите на брюки! На космы волос!
Слышите, он на ходу бормочет под нос себе…
Может быть, он одержимый, опасный безумец?
Или, быть может, тот самый, вечный бродяга,
кто под грохот грозы, под шум проливного дождя
клавиши петь принуждал в королевском дворце,
в Вене, всех герцогинь убеждая и принцев
жизнь свою переиначить
и пойти вслед за ним в Пазáргаду[107], в недостижимый город?
Да, недостатка не будет в безумцах, которым мерещится отблеск
пламени взгляда Христа
в темных глазах его…
Это — дон Себастьян[108],
Это — дон Себастьян,
он вернулся!
В волнах Атлантики высится остров, где, пронзенный стрелами, он возрождается снова и с обнаженной шпагой в руке!
Жив святой Себастьян.
Все глядят на своих сыновей, ужасаясь: вдруг и они одержимыми станут?
Шпага обнажена. Эту шпагу вручил ему, погибая, друг и товарищ его Дон-Кихот и взял обещанье, что он никогда, никогда не вернется…
Да. Поэзия — тайна его, недостойная слабость.
Правда, есть же Страна,
есть же такая Страна,
где он проходит вдоль улиц с высоко поднятой головою,
и никто не заметит, что он старомодно одет,
что растрепаны волосы,
что нет в нем ни капли ловкости, цепкости…

Мать Перевод В. Марковой

О мать-Земля!
Вот я пришел — и у ног твоих мольбу мою положил.
Сын твой слагает моленья к вседержителю мира…
Молится он за тебя,
за себя,
за всех твоих сыновей, разметанных
вдоль пепельно-серой, истерзанной плоти твоей,
мать-Земля.
Родная!
Спи… спи…
Но когда ты очнешься,
не гневайся, ради девы Марии,
ни на меня,
ни на других сыновей,
которых ты кормишь нежностью твоей плоти.
Милая мать,
как я хочу прочесть молитву мою
и не могу;
моя мольба задремала в глубине твоих плачущих глаз:
всех сыновей жаждешь ты накормить —
и не в силах…
Мать-Земля,
мне сказали, что ты умерла,
что тебя погребли, завернув в плащаницу дождей.
Как я плакал!
В сердце моем отражен каждый твой жест.
Вижу движенья твои,
когда ты встаешь в поисках хлеба, чтоб детские чрева насытить
и прошептать каждому слова утешенья.
Я всюду искал могилу твою
и не нашел,
и потом,
охваченный горем, с сердцем полным тревоги
узнал, что тебя погребли
на крошечном острове
посреди океана.
Я в море ушел на однокрылом челне
и плыл… все дальше… дальше…
О, я не верю, что ты могла умереть:
ты уснула, ты только уснула,
чтоб утром проснуться.
И когда ты очнешься и встанешь,
я возьму корзину, сплетенную из тростника,
и пойду вслед за тобою,
и увижу, что каждому ты улыбнешься,
каждому, кто у тебя благословения просит.
И насыщусь необъятной нежностью, материнскою лаской твоей…
Милая мать-Земля, подвинься немножко,
дай любимому сыну у ног твоих задремать…

Ты всегда со мной Перевод В. Марковой

Мне непонятно:
в твоих глазах —
тревога, вопрос. Отчего?..
О, я понял тебя. Это ты
тень мою оберегала
не помню сколько столетий!
Милая мать,
ты дремлешь в качалке,
и, конечно, не так ты стара,
как твоя молодая улыбка,
расцветающая на смуглом лице,
как цветок кардеала
расцветает навстречу солнцу…
Золото кожи твоей
словно плод с ветки жамбейро.
Гляжу на тебя — и вижу
старинную нежную скорбь,
древний лиризм нашей расы,
распятой
на скрещении
двух путей восприятия мира…
О, секреты и тайны,
их несет, как на блюде,
твоя улыбка креолки,
рассыпающая поцелуи.
Кто поймет…
как прост и сложен твой поцелуй,
он соткан из таких разнородных стремлении!
Кто же ты для меня?
Возлюбленная?
Или мать, убаюкивающая
все тревоги сына-скитальца?
Быть может,
ты пришла из дикой древности,
из коридоров бесчисленных поколений
на эту землю истерзанных пыткой надежд,
каждый день умирающих,
но вечно живых
и всегда воскресающих
в славословии твоих губ?..
О, если б я мог возродиться
в поцелуе уст твоих смуглых.
Вот сейчас чувствую: я — мореход,
хозяин всех расстояний,
отброшенных дальше,
чем мои простертые руки.
О! Мы плывем…
И заходящее солнце над всем окоемом
расплескало контейнер с фиолетовой краской.
Обещаю тебе вереницы чудес:
я владею страной, где золотистый туман
скрывает несовершенство вещей и явлений;
я владею морями,
где стройные корабли
призывают к поискам вечно юных судеб и событий;
я владею дворцами,
погруженными в царственное молчанье.
Юный рыцарь,
я каждый день отплываю в крестовый поход
вслед за миражем
уходящего за море солнца,
и мой конь — из пены вздыбленных волн,
он грызет удила и жаждет скакать, пожирая пространство…
За мною, за мною!
О, продолжи со мной извечный твой путь;
взявшись за руки, мы пойдем
навстречу судьбам твоим,
навстречу судьбам моим…
О древний мой друг, ты так молода…

Чистое стремление к поэзии Перевод В. Марковой

Было время, тебя величал я богиней.
Мир
нерасчлененный стоял на уровне глаз.
Дешевый словарь
тысячу слов предлагал. И мог я заимствовать клички.
Так разыскал я универсальное средство —
антибиотик, анестезин, панацею от всех незадач.
Ну а потом потянуло порыться в больших лексиконах,
и постепенно я обнаружил клады, залежи слов,
неисчерпаемые покрывала для тела богини.
Облечь в парадное платье чудесную сущность твою — вот к чему я стремился,
когда волновала меня благородная сила речений.
Годы прошли — и бренчащих имен для тебя не ищу.
Мне претит рыться в риторическом хламе,
пыль ворошить тех времен, когда я придумать тебя был не в силах.
Я с глубокой тоской
думаю о твоем бессмертном будущем…
Другие придут — и оставят
отзвук хваленый тебе — и погибнут, как я…
Да, только в грядущих веках,
когда я узнаю, что полет любых экзальтаций бесцелен,
что молчанье —
лучший путь до тебя дотянуться,
когда от плоти твоей бронированной прочь отлетит рикошетом рад всех эпитетов и будут ненужны слова;
когда день станет прозрачным и все прозрачность поймут,
когда священник у алтаря не будет стоять и все поэты земли исчезнут навеки,
вот тогда наконец тобой овладею, богиня,
тобою, чей образ храню, словно скряга, в моем к тебе взывающем сердце.

ЖОРЖИ БАРБОЗА[109]

Лачуга Перевод И. Тыняновой

Настала засуха.
За нею — тишина.
Ни деревца,
ни травки на равнине —
лишь выжженная зноем почва…
Да вон — лачуга…
Полуразвалилась,
как память горькая о прошлом…
Солому с крыши
унес с собою
жестокий ветер юга.
Вот дверь без створок,
и дыры окон
настежь раскрыты
навстречу смерти.
То засуха прошла по этим землям.
В такие времена
не отдыхают
приходские носилки для умерших.
На них сначала унесли жену —
иссохшее, измученное тело,
под боком — голый маленький сынок
с раздутым животом,
как будто умер от объеденья он…
Потом и мужа
с остановившимся печальным взглядом
еще открытых глаз.
Как молчалива здесь, на островах,
трагедия засушливого лета!
Ни вскрика, ни слезы — покорность смерти…
Во дворике лачуги
лишь три камня,
три камня почерневших.
Уж давно никто не разводил на них огня.
Да для сынка железный обруч,
новый… и палочку еще не отвязали.

Брат Перевод М. Самаева

Ты бороздил моря,
ты охотился на китов,
доходил до Америки в поисках приключений
и не всегда возвращался.
Твои ладони в мозолях — на веслах
ты не раз выходил в открытое море.
В бушующем океане
ты пережил немало часов мучительного ожиданья,
но еще больше долгие штили
душу твою томили.
В аду корабельных котельных
ты уголь бросал в раскаленные топки
и в мирное время,
и во время войны.
И страстно, как все мы,
ты любил чужеземок в далеких портах.
А здесь, на наших
иссушенных островах,
ты проводишь каналы на илистых побережьях,
мотыжишь жесткую землю в разгаре
засух, похожих на затянувшийся киносценарий,
где смерть выступает в главных ролях.
Даже когда ты пляшешь,
на дне твоей радости осиротело
прячется твоя тоска,
даже когда монотонную морну[110]
сопровождаешь глухими раскатами
родной гитары,
даже когда твоя рука
сжимает тело
любимой женщины.
Морна…
В ней голос твоей души
сливается с голосом моря,
которое манит тебя
в далекие страны,
в ней наша жажда сливается со сладостным шумом дождя.
В ней наше молчанье
и наши муки.
Морна…
Таят в себе ее звуки
все, что нам дорого с детства,
в ней безвестные наши судьбы,
в ней униженность наша
и наша сжавшая зубы
непокорность.
Америка…
Америка перед тобой
захлопнула двери.
И теперь уже в поисках приключений
ты не ринешь свое суденышко в океан голубой.
Теперь это все сохранилось
лишь в старых историях,
которые ты рассказываешь порой,
попыхивая вечной трубкой,
слегка улыбаясь и грусть
в глазах затая.
О, судьба твоя!
О, судьба
твоя!
Среди нестерпимого зноя
спину гнуть над землею,
над нашей землею,
жаждой палимой,
неблагодарной,
любимой!
Или исчезнуть
на волне суховея,
вроде утлой лодчонки,
что однажды уйдет на соседний остров
и уже не вернется назад.
Кто знает, может, еще страшнее судьба
подстерегает тебя за порогом хижины,
униженный,
безвестный житель
островов Зеленого Мыса,
мой брат.

Стихи Перевод М. Самаева

Скажите:
где жизнь
достойна человека,
где нет страданий
и нет господ?
Где хлеб с вином
поделены на всех,
и пламя зимних очагов — на всех,
на всех — дома,
на всех — работа,
и нет затравленных,
и нет униженных?
Где нет
высокомерья,
нет чистых и нечистых,
нет угнетателей,
а потому
и забастовок нет?
Где указует самый сведущий,
предписывает самый уважаемый
и самый дельный
руководит?
Где, где не нужно
завязывать глаза
бинтом закона?
Скажите — где?

День Перевод М. Самаева

[111]

Восемь часов.
Итак, начинается день
неумолимо
однообразный.
В раскрытую книгу
падают
упорядоченные цифры.
А посреди залива
качается
маленький парусник.
Полдень.
Девушка,
что продает на углу пирожки,
мне улыбнулась.
Маленький парусник уже не качается —
сидит на мели.
Шестнадцать часов.
Млеющий вечер.
Гаснущий вечер.
Снова качается
маленький парусник.
Полночь.
И чудится,
парусник в черном заливе
мне подмигивает
огоньком.
Сонный,
склоняюсь
над последними строчками.
Вот и конец
неумолимо однообразного дня.

Ноктюрн Перевод М. Самаева

Мигает керосиновая лампа.
Безжизненного света желтизна,
и по углам
чернеющие тени…
Мой остров мал,
а ночь длинна,
а ночь длинна.
На улице гуляет ветер,
поскрипывает створкою окна,
и сквозь дверные щели
врывается его бродяжья песня.
Мой остров мал,
а ночь длинна,
а ночь длинна.
Бумага на столе передо мною,
и тишина
уже напряжена
в предчувствии стихов.
Мой остров мал,
а ночь длинна,
а ночь длинна.

Море Перевод Б. Слуцкого

О, море,
дарящее нам сны и душащее наши надежды!
О, просторы моря,
сдерживающие порывы
нашей неудержимой ярости,
ласково открывающие горизонты иных миров,
таких далеких от нашего мира!
(В тебе затаен призыв
к далекой и желанной дороге,
которую мы не пройдем.)
О, зовы
странные
Атлантического океана,
звучащие в нас без умолку…
Быть может, настанет день,
когда придет
водоворот
нежданный,
бурлящий,
всеобъемлющий,
а за ним поднимется волна еще более высокая…
Быть может, настанет день…
Кто знает?..
А потом
бег веков
продлится
по тропинке времени…
И придет
другая, новая легенда.

КАОБЕРДИАНО ДАМБАРА[112]

Тоска по моей родине Перевод Ю. Левитанского

Тоска!
Тело мое неподвижно,
а душа моя странствует,
а слезы — словно река,
такая тоска,
что объять ее невозможно.
Бадиý, где ты?
Из комнаты в комнату,
среди белых,
среди пышных ковров,
разговоров изысканно вежливых.
Я там, на луне, я там,
ноги мои не касаются пола.
О, мой народ, как надменны
эти белые господа!
Черный с островов Зеленого Мыса, я не поэт,
о нет,
и пророком тоже не буду.
Правда, она как лампа на холме, чей свет,
куда бы ни шел, видать отовсюду.
Все же лучше в себе не уверенным быть,
чем самоуверенным слыть.
Я хотел бы послушать рассказы Росиньи,
историю Куноти или дядюшки Пушина,
песни тетушки Маниньи,
виолу дядюшки Шалино,
пляску Дундиньи,
батуке[113] тетушки Дунды…
Ах, моя деревня,
слезы текут
к морю.
Расскажи мне, Росинья, о времени давнем,
когда маленький Пушиньо говорил, играя словами, —
песчаный откос кос,
а песок невысок,
а прибой рябой,
а в Пикинтоне[114] камень не тонет,
а в Пилонкане[115] при урагане
кокосы летят, как осы…
Говори мне, Росинья, не бойся,
ибо ты сама правда, Росинья,
пусть ты книг никогда не читала,
не учила историю права,
но рассказы твои — это правда,
ибо были тобой досконально изучены темные трюмы
кораблей, уплывавших на юг,
и удары бича по спине,
и в дырявом кармане на дне
завалявшийся грошик последний.
Говори же, Росинья, не мешкай,
расскажи о восстанье Манела[116],
когда взялись мужчины и женщины наши
за топор и за нож,
а мальчишки — за камни.
И я себя в грудь ударяю —
терпенье, о черный
с островов Зеленого Мыса!
Наше мужество кончилось,
когда голод нагрянул
в те тридцатые годы.
О храбрость Менди[117], барабана Мело,
не родилось еще женщин храбрей, чем она!
Но, увы, мы бессильны
и бессильно ружье:
поднимись на вершину холма
и взгляни —
канонерка маячит
на рейде!
Я пустых не желаю речей,
болтовни этой, время крадущей!
Я спешу.
Я пустых не желаю речей.
Я спокоен,
и лишь рыболовная снасть,
только сети рыбацкие в море.
Ну, смелей подходи, Куноти,
в своей драной рубахе,
и свою расскажи мне историю, ибо история,
та, которою пичкают в школах,
она лжива насквозь и годится лишь только для тех,
кто ее сочиняет.
Стань же здесь, Куноти,
в своей драной рубахе,
и свою расскажи мне историю,
да, историю тех, кто читать не умеет,
да, историю ту, где и я так правдиво показан:
мой отец был посажен в тюрьму «королем», «королева»
мою мать превратила в рабыню,
брат мой гнул свою спину на них.
Где ты, мужество Бадиу? Выходи!
Где ты прячешься ныне?
Ты смелее ступай по земле,
ибо горе нам, если ты спишь, —
будет голод и мор,
кожа кости обтянет,
и разверзнутся снова могилы.
Бернайли, о коровий пастух,
старый вол подъяремный —
один только спирт остается ему
да мотыга, что воткнута в землю, —
в воскресенье копает,
в понедельник копает,
и во вторник он сеет,
и в среду сажает,
а потом без конца сорняки выдирает,
а дождя благодатного нет —
это только для белых!
Бернайли, о коровий пастух,
нет дождя, и земля высыхает,
а он знай себе сеет и вновь сорняки выдирает,
год приходит и снова уходит,
ты обманут, согнулась спина, в животе твоем голод,
лишь потуже ремень затянуть —
да в могилу.
Бернайли, чернокожий с Зеленого Мыса,
светлой кожи не чти, а тем более — белой:
белый в трюмы швыряет тебя, чтобы стать побогаче,
он тебя продает, а себе покупает машину,
заставляет полы тебя мыть, а себе он ковры покупает,
заставляет тебя мостовые мостить, а себе он дворец покупает
и тебе помогает ремень затянуть,
чтобы свой распустить было можно.
Где же ты, Бадиу?
Начинается танец, все громче звучит редеó,
эй вы, девушки с лицами чистыми, как у святых,
и вы, юноши, тоже — из своих выходите углов!
Ну, а я уж не выйду,
не для меня этот танец.

КАОБЕРДИАНО КУНОТИ[118]

Ритм ожиданья Перевод Ю. Левитанского

Повремени, Море,
еще подожди малость,
повремени малость,
Ветер, таящий бурю,
надо копить ярость
здесь, в полосе прибрежной,
быть всегда наготове,
ждать, когда час настанет.
Ярость ваша понятна,
гнев ваш мы понимаем,
но, чтоб добиться воли,
надо иметь терпенье.
Когда же команда грянет —
ночь для них станет ядом,
любая звезда — снарядом,
нацеленным прямо в сердце.
(Тогда, пожалуйста, Море,
выйди из берегов —
ну, что тебе стоит, Море!
Тогда, пожалуйста, Ветер,
смети их с лица земли —
ну, что тебе стоит, Ветер!)
Тогда уж португальцам,
в ад попавшим,
захочется спастись,
да будет поздно.

МАНУЭЛ ЛОПЕС[119]

Голоса Перевод Новеллы Матвеевой

В ночи, что зыблется без звезд и без луны,
я слышу голос. Он растет из глубины,
в той стороне, что неизвестна мне,
неведома…
В порту у человека одинокого
спрошу: «Что там за крик — пустынный и протяжный —
доносится из бездны ночи влажной?
Не так ли мать зовет, зовет далекого
бродягу в гавани?»
«То голос моря, то шумит прибой.
…Корабль ушел в назначенное плаванье
и взять не захотел меня с собой».
В ночи струистой, в тьме необозримой
идет корабль — собрат пустыни сонной,
и на волне дробимой
качается, как месяц отраженный.
Спрошу у человека меж водою
и небом, бредящего далями матроса, —
и вздрогнет он от моего вопроса:
«Что там за крик — пустынный и протяжный —
проносится над ночи пустотою,
как трепет ветра в заросли густой?»
«То голос порта, то зовет прибой.
…На рейде старом, рейде захолустном
мне вслед она платком махала грустным:
я взять не захотел ее с собой…»

Корабль Перевод Новеллы Матвеевой

Солнечным утром,
о, как хорош проплывающий мимо,
в синее-синее море плывущий — в ровном порыве парус раздутый,
вьющий и вьющий по водам узоры, без веера пены, легко, без нажима…
Ах, только это! Над истинным морем подлинный парус
машет и машет кому-то в безгранье, как белый платок расставанья,
а живописец-ветер легкой рукою
на великаньем холсте простора с тайной тоскою
кресты перепутий морских набрасывает на память,
как мастер, сосланный за горизонт, на затерянный остров изгнанья…

Моменты Перевод Новеллы Матвеевой

I
(Истории так часто повторяются…)
Моменты — те же двери на шарнирах,
вертящиеся вечно и привычно:
то отворяются, то затворяются,
но кто в них проникает — безразлично…
(Открыты царственно развилки мира
для тех, кто нм с улыбкой покоряется.)
II
Был миг. Он за руку схватил меня когда-то
и бросил —
оглушенного, ненужного,
как бы наемного, но безоружного
и безнадзорного солдата
в необъяснимый бой, где только сил растрата.
Был миг, который
мне дал предвиденье картин грядущих,
больших и малых, —
я угадал их,
и сделал шаг вперед под их влияньем,
покорный будущего настояньям,
и снова сделал шаг под торопящим взором
событий ждущих…
Был миг. Он мне открыл пейзажей вереницы,
а для истории — ни уголка страницы.
(Он только приоткрыл историю. Потом,
не дав ей вырваться, прикрыл другим листом,
и много мертвых тел осталось на дороге.
Вот — странных тех побед бесславные итоги…)
III
Поэт, едва-едва проснувшийся во мне!
Дорожный твой мешок до верха полон ныне:
в нем — тяжесть некогда отринутых минут,
груз жестов, прерванных сквозь сон, на половине…
Бедняга, ты бредешь без цели,
наугад,
петляя, путаясь в лохмотьях той одежды,
подобранной с дорог,
которую сносил,
хоть вовсе не носил, да и не видел прежде…

Экран Перевод Новеллы Матвеевой

За этой сменой волн, которым ни конца, ни остановки,
за этим горизонтом неизменным,
на этой белой полоске в синем море
(в шторма и в бури — серой),
оставленной винтами устремленных
вперед, неугомонных кораблей…
(Мечты бегут, как волны, над ироничной бездною-химерой;
в рассвет прекрасной жизни и, может быть, уже в дорогу к ней,
подхлестнутые верой…),
…есть голоса иные,
глаза, вместившие иные виды света,
безумием цивилизаций рожденные, нервные токи,
которым Атлантику не пересечь и, к нам не прорвавшись, остыть;
есть человек в толпе, и есть широкий
размах континентов —
и волнореза песне волнующей — их не достичь…
Там есть, о братья, борьба любая
для всякого, в ком бороться жажда,
и есть экран, на котором чувства твои отразятся в оттенке каждом:
поезд — сталь, что кусает сталь, рев городов над молчаньем полей;
в ошеломительной вышине — самолет бурящий, сверлящий даль,
бессонными светляками глаз вращая во тьме ночей;
тщеславные мультимиллионеры, —
всех представимых вещей короли,
что свет затопили без толку и меры
рекламой прекрасного в нынешнем веке; что подожгли
твой нищенский взор, пожирающий запоздалые,
отсталые газеты и журналы,
где блестят кинозвезды надменные, вожделенные,
невесомые, словно обожествленный картон.
А за всем этим — стужа, бон-тон,
дно, клоака, бессильная злоба,
преступленье, позор, мотовство,
вихрь отчаянной схватки…
— А здесь? Ну а здесь — ничего.
Здесь — покорность. И каждый, не зная пути своего,
выбирает его без разбора, в слепом беспорядке…
За этой сменой волн, бегущих без конца и остановки,
я знаю, есть дороги для поступи героев,
и руки добрые, что машут, провожая, благословляя
людей великой грезы, шагающих по следу пророков, гениев необычайных…
Там есть борьба, которой ты не знаешь,
но рвешься к ней конем, привязанным весь день у пешеходной
дороги, по которой бредет толпа видений, надежд и обещаний,
порой неуловимо оживляя
пейзаж холодный…
И молча
ты слушаешь, как ветер в скалах бродит, поет за их грядою,
следишь за сменой волн, бегущих без конца и остановки,
за этим горизонтом постоянным,
за белой полосою, оставленной винтами судов ушедших,
как будто за мечтою беспредельной,
где гаснут последние гримасы иронии бесчинной,
и на краю туманном
ты видишь контур корабля, который не взял тебя с собою.

Пять песен о разлуке и любви Перевод Новеллы Матвеевой

Я ведь тоже капля в океане, наши жизни[120]

не так уж раздельны.

Уитмен
I
За руки взявшись, шагать нам рядом повсюду.
Правда, на крыльях тревог я уноситься буду,
и ты подумаешь: я забыл улыбку твою колдовскую.
«Кто уезжает — увозит сердечные муки».
Храни же тоску пути и разлуки,
умножь ее, вновь тоскуя…
II
Я иду туда, куда уводит
эта жгучая меня тревога,
ты передо мной всегда стоишь незримо,
как свеча обета, —
вечно рядом где-то,
вечно негасима…
III
…Я же земля, по которой ступаешь ты,
воздух, которым ты дышишь мгновенье любое,
ветер, что ночь напролет у дверей твоих стонет,
вещи, цвета, явленья, что видишь ты,
даже воспоминанье твое — мимолетная тень мечты
от шороха ветви, когда она засохший листок уронит…
Ах! Невесомое таинство долгих Часов над волной!
Даль бесконечных Часов, где теряюсь я неизбежно!
Не так велико Пространство, мой друг, между тобой и мной,
по Время — безбрежно…
IV
Укачай меня, грусть о побережьях,
о неведомых еще и пустынных,
но которых прекрасней и желанней
не встречал я в скитаниях прежних,
о прибрежьях, дивных, как виденья каравелл старинных…
Укачай меня, грусть (и чтобы на прощанье
об ее движеньях мне мечтать печальных,
о последних минутах расставанья),
хоть бы и с надеждой так же я расстался, —
ибо храм любви, воздвигнутый так страстно,
может и обрушиться без звука.
…Не разлука для Любви — пространство.
Время — вот разлука…
V
Недолгий обман переменчивых судеб,
рассеянных в мире, —
вы, кого поджидает Время,
дремлющее под покрывалом пространства!
О, если бы, если бы реяли вы,
как птицы в эфире,
дыша их вечной весною!
(Коротка твоя жизнь, моряк,
но ведь терпкость ее — сильнее.)
О, если бы расстоянье, моряк, было, как Время, свободно!
Не верь ты, не верь, будто даль над Временем властна:
лжет и обманывает дорога призрачно-вечной длиною!
Любовь, моряк, забывает Время, когда ей только угодно,
но Время не забывает Любви, помнит о ней всечасно…

Я разрою твою могилу Перевод Новеллы Матвеевой

Полное грации — «Аве Мария» — шепчу моленье,
и то же томленье душою овладевает,
которое в детстве чистом только бывает.
Мой шаг замедлен, жесты бессильны и беззащитны,
бледность на пальцах дрожащих,
но не боюсь я хулы, не страшусь поношенья,
ни взоров, из тьмы горящих,
ни завываний, ни трупов, ни их оживаний,
ни поцелуев студеных
толпы́ мертвецов возбужденных,
ни по невидимым лестницам — шороха ног незримых,
ни ночи, ни теневых погонь, что рыщут, мой след учуя, —
я ничего не боюсь. Мне ничего не страшно.
Ибо твою могилу разрыть хочу я.
Длинные волосы твои станут еще длиннее,
на бледных дремлющих пальцах ногти еще удлинятся…
Эти руки — только спят. Улыбка эта —
улыбка пловцов по морям покоя и света…
А может быть, ты готова
сказать последнее слово, —
лишь веки опущенные ожидают
тайного привета…
В твоем одиночестве ты изучила тропинки без перспективы,
без бега и без пространства,
лицо твое явит тайну в чертах умиротворенных,
и на застывших устах, уголков лишенных,
слово так ясно, —
ясней, чем звуки псалма в усыпальнице, чем аллилуйя,
чище росы, на заре восходящей, —
ибо твою могилу разрыть хочу я…
Века пролетают внутри бесконечного мига,
и новый мир вырастает из старых развалин мертвого мира.
Много пройду я дальних дорог без отступа и препоны, —
путем без извилин и тупиков, прямым, незамысловатым,
как тот, которым и ты вернешься, окутанная ароматом
цветов, погибших тому назад пролетных лет миллионы
И когда среди светлого дня солнца не станет,
а в светлой воскресшей ночи́ луны исчезнет сиянье
(и когда сотрутся все границы между ясным днем и тьмой ночною),
и покой обнимет человека,
и в берлогу дикий зверь вернется,
и когда, как в тайну ожиданья, целый мир оденется в молчанье,
и глаза и уши отомкнутся для приятия вести великой,
как новый псалом, в твоих чистых устах обретающий силу, —
я разрою твою могилу…

Робкий поэт Перевод Новеллы Матвеевой

Страшно ему порою, что он поэт, —
чужих измерений скиталец безумный.
Боится он странных, пустынных мест, боится уединений,
оскаленного фискала, что рвется выведать
его секреты, его побеги от всех в одиночество.
С ужасом видит он, как люди будней,
без церемоний, словно диковинную птицу,
рассматривают его и трогают пальцами.
Крадучись
он возвращается в круг обычного,
где солнце публично, где ветер изведан,
цвета заучены, вызубрены предметы…
Внутрь обращенные, он закрывает глаза,
и покидает он дали свои беспокойные…
И сходит он с горестного пути, им горько открытого,
с пути, что вел его к цели.
Новое откровение — участь его.
Стезя его тяжела.
Страшно ему порою, что он поэт…

Другой Перевод Новеллы Матвеевой

Другой живет во мне, душа другая.
Все отбирая, что дал мне день вчерашний; все подбирая,
что бросил я дорогой. А завтра он присвоит
все, чем сегодня я располагаю.
Его присутствие меня поэтому беспокоит.
(О, как неполно, как призрачно, как мистично
то, что порою мне он возвращает частично!..)
Я человек обычный,
я — человек, идущий
дорогою каждодневной…
Другой — бежит, и в пути далеком
теряется он, влекомый иным потоком.
Живу спокойно. Снимаю
я перед встречным шляпу, всех приветствую, понимаю…
Другого — в бездну тянет.
Он — лист опавший,
звук, в паутине застрявший,
медленных вечеров тишина глухая,
сирена отплывающих пароходов…
Он — одинокие слезы надломленного судьбою,
кошмар ненастной ночи,
машущий платок, платок разлуки,
крик среди молчанья,
мрак, плутающий под солнца лучом палящим,
жгучее пламя в ночи холодной и стылой
(то камельком перекинется греющим, то маяком манящим)…
Он — отпор всему, что приемлю — из трусости и по привычке,
тревога, слетающая с небес, как ветер полночный,
чтобы смутить покой моего уюта.
Он — иронический взгляд, наблюдающий каждый мой шаг,
насмешка
над страхом моим признаться в любви к чему-то.
Иду я себе — обычный среди обычных,
и оставляю в пути, за спиною,
незамечаемые часы — ряд невесомых касаний,
и мечты — пластами породы пустой, по с блеском внутри, нераскрытым,
и беспорядочные клочки стремлений, желаний,
под шагом моим разбитым,
и подвиг, — сожженная полднями пыль моих одиноких скитаний.
Другой — это маленький мальчик, который играет моими
часами, как будто цветными шарами воздушными,
им же надутыми, —
дитя, что играет моими стремленьями тайными,
подвигом распыленным, подвигом, зноем сожженным,
пустыми пластами, куда замурованы пленники, тайные блики блистаний, —
и надежды, мечты невозможные,
все, что я растерял по пути…

Креол Перевод Новеллы Матвеевой

[121]

В сердце ты скрываешь пламень жгучий,
исподволь палящий,
как на ниве сжатой, долго длящей тайное тепло.
Ты родился на земле, творящей
силу и терпенье; на земле, дарящей
голод тебе в пору засух тяжких,
боль, дабы, ее изведав, стал ты человечней.
И дала она тебе пригубить кисло-сладкой влаги пониманья
и осадок разочарованья — униженья привкус бесконечный…
И дала она тебе надежду. Без иллюзий.
День текущий нас да не обманет.
И счастливый вздох — опорой
дню грядущему, который
не настанет…

Мой край Перевод Новеллы Матвеевой

Пути разочарований…
Контрасты —
горы, теснины глубокие, потоки ревучие, ключи пересохшие,
пашни, плато, все сметающий ветер, воющий, завывающий,
зазывающий, глубина молчания, белизна прибрежия, черные
разинутые бездны, пики, пустыри, буйные травы…
Драма дождя и солнца
и грусть мотыги, так часто праздной…
Были вначале только земля и море, —
время спустя показалось шествие зеленомысцев — братьев моих.
Были стихии, —
время спустя появились кораблекрушения.
Тьма была вначале, —
время спустя пришел человек, а с ним — трагедия засух.
И вот — ростки надежды, печали, боли
укоренились цепко среди дороги.
Земля! Ты столь желанна — не оттого ли?
Всех оттенков кожа у зеленомысского народа,
и не по всем ли морям он скиталец!
Душа, скрывающая столько непредвиденного, —
по силе боли, тебе на долю выпавшей, ты всех гуманнее.
Свою любовь ты обратила к людям,
как тот цветок пустыни и полудней…
В мельканье вечном зол и себялюбий —
о человек человечный!
Ты Сизиф, без конца начинающий снова,
Сдавленным гневом кипящий сурово и все ж покорный.
Каждый день наступает последний час, каждую терцию,
каждое из накрапывающих мгновений…
Спускался ночи суровый плащ — вечной печали друг постоянный…
Только живое время теперь я слышу.
На темной тропе — только светлых часов я чувствую шаг неустанный.
Тверже ступай, чтобы верность шаги обрели!
По той или этой тропе не ходи, единой стези избранник.
Слушай дыханье прибоя, молчанье земли,
разочарованный странник.
На перекрестке дорог дом ты построил свой,
там, где земля твоя поднялась из ярости первоначальной:
эта отвергнутая земля и стала твоей судьбой,
островитянин печальный.

Танцевальная маска. Народность сенуфо (Берег Слоновой Кости). Патинированное черное дерево. Высота 35 см. Частная коллекция, Париж

Ноктюрны Перевод Новеллы Матвеевой

I
Бухта с редкими огнями,
скачущими под волнами, —
золотые гибкие угри,
выпрыгнув на бархат черной тени,
в море лунатическом зажгли,
в тихом море, вихри отражений.
Какие-то крики, — как те, что обычно таятся в груди молчаливо,
летали, бродили…
Призраки шлюпок, чернея, сновали,
пятнами порт покрывали…
В тихой печали
мачтами чуть шевелили…
II
Одинокая, над морем,
девушка в пятнадцать весен,
что высматриваешь тайно?
Ждешь кого в ночи необычайной,
из молчанья дали?
Парохода ли, что в порт пустующий ворвется?
Или выдумку иную — средство от печали?
Или более щедрою объятия?
Или красного слова в разговоре?
Кораблекрушения любовного, — но ужели у берега?
Но еще ли — в открытом море?
Что, угольщик, сейчас тебя печалит?
Зачем пустую пристань ты не бросил
и смотришь вниз, на волны? Чья тень, скользя по свету,
баюкает, несет пучину эту,
как мертвую, качает?
Ты шумом порта бредишь,
но порт — обезголосел.
Ты — угольщик минувшего. Частица
машины, вышедшей из обихода,
забытая деталь — не для починки…
Лицо твое так чисто… Мне душу надрывает
догадка: не бывает на нем теперь ни угольной пылинки.

ГАБРИЭЛ МАРИАНО[122]

Капитан Амброзио Перевод В. Тихомирова

Черное,
Знамя черное,
Черное знамя голода,
Реет над городом черное знамя,
Вспышками света вспорото.
Ряд за рядом идут колонны,
В глазах голодных — огонь свободы,
В глазах голодных — огонь голодный —
Черное пламя голода.
Руки, руки,
Взметнулись руки.
Тяжкий шаг — пульс мятежа.
Это народ идет по городу,
Это идет мулат Амброзио,
Там, впереди, —
Мулат Амброзио
С черным штандартом голода.
Холод ночи,
И слишком долог,
Горек на вкус и неистов голод.
Но впереди идет Амброзио,
Черный стяг несет Амброзио,
Вспышки пламени там, за знаменем,
Как знамения,
Вспышки пламени там, за знаменем,
Как обещания.
Новых дорог,
Новых судеб,
Любви,
Свободы —
Всего, что будет…
Глаза голодных горят огнем —
Тысячи черных знамен.
Это народ идет по городу,
А впереди —
Мулат Амброзио
С черным штандартом голода.
Все совершилось в единый миг:
Вихрь мятежа налетел
И стих.
Был арестован мулат Амброзио,
В цепи закован мулат Амброзио,
Долго томился мулат Амброзио
В дальней темнице.
Умер Амброзио —
В землю зарыт,
Но черное знамя,
Как прежде, горит.
Рыдает голод,
Рыдает голод,
Рыдает голод на улицах города,
На улицах города стонет голод,
Тело города кричит от голода:
— Мы вымираем, о капитан!
На острове нашем, о капитан,
Голод безбрежен, как океан.
На острове нашем живем, как в пустыне,
Шикинья ушла — не стало Шикиньи,
Ньоньо уехал — погиб на чужбине,
Но ты возвратишься, наш капитан.
О, возвратись,
Приведи за собой
Ветер свободный,
Ветер-ветрило,
Ветер-ветрило невиданной силы,
Бурю такую, такой ураган,
Чтобы людская молва взговорила:
«Это вернулся наш капитан!»,
«Это Амброзио
Встал из могилы!»
Черное пламя —
Черное знамя —
Снова взвилось над городом,
Это Амброзио
Вместе с нами
Вышел на битву с голодом.
Наш отец повелел нам впредь
Петь на восходе солнца, петь,
Песней встречать капитана Амброзио.

Поэма раба Перевод Б. Слуцкого

Они о тебе говорили, что ты им больше не нужен,
Что ты лентяй и бродяга…
Они говорили также, что ты недисциплинирован
И что по всему по этому
Ты им больше не нужен…
Они прекрасно знают, что все это неправда…
Они прекрасно знают, что они лжецы.
Они хотели смешать с дерьмом твою душу,
Они хотели напиться твоей крови…
Тебя кормили
Гнилой кукурузной мукой,
Тебя поили
Болотной водой,
Тебя одевали
В старую мешковину.
Между тем плантации кофе
И плантации сизаля,
На которых ты работал,
Росли и росли, поднимались до неба,
А поезда проходили по твоему телу.
В чем же ты виновен?
Ты только сказал, что вода — грязная.
Кукурузная мука, от которой ты отказался,
Была гнилой…
Поэтому ты стал им не нужен.
Поэтому тебя называют лентяем.
Поэтому столько плохого
Говорят, болтают.
О, приди! Я тебя так давно ожидаю,
Мужественный, непокорный, мятежный!
Приди!
Дай мне руку!
Спляши вместе с нами
Гордый и воинственный
Батуке!

ОВИДИО МАРТИНС[123]

Засуха Перевод М. Самаева

Деревья
с обугленными ветвями
исходят слезами и потом.
Сожженная почва
иссякла,
обессилела даже для мук.
Души
прочернели
до самого мяса
корней.
Деревья
без плоти.
Земля
в пожаре.
Люди
в осаде жажды,
в осаде страха.
Братья мои
среди циклических катаклизмов
безводья.
И выело
силу их
горе
даже для моря.

Антибегство Перевод М. Самаева

[124]

Буду плакать,
просить,
умолять.
Не поеду в Пазаргаду.
Брошусь на землю, обхвачу
судорожными руками
эту траву и от крови черные камни.
Не поеду в Пазаргаду,
Буду выть,
орать,
убивать.
Не поеду в Пазаргаду.

Дальний путь Перевод М. Самаева

Давно изведанный путь.
Навек заведомый путь.
В голодных руках,
в безродных руках,
в руках, не знающих горя,
в руках горластого моря…
Гитарой — чтобы рыдать,
гитарой — чтобы предать,
гитарой — чтоб петь во тьме,
гитарой — чтоб жить в тюрьме…
Скалы острова Сан-Томе.

Бичуемые Восточным ветром Перевод Б. Слуцкого

Это мы бичуемы Восточным ветром[125]!
Для нашего спасенья
Никогда не организовывали комитетов,
Никогда не распахивались ничьи ворота, чтобы нас укрыть.
К нам не протягивались братские руки.
Мы бичуемы Восточным ветром!
Море выучило нас своему упорству,
У ветра мы переняли умение плясать даже от горя,
Козы преподали, как грызть камни, чтобы не умереть от голода.
Нам, бичуемым Восточным ветром!
Умираем и воскресаем,
Ужасая, вгоняя в отчаяние
Тех, кто стал нам поперек дороги.
Упрямо держимся на ногах
И шлем вызов богам и людям.
Засухи нас не пугают
С тех пор, как мы открыли
Причину наших бедствий.
Мы бичуемы Восточным ветром!
Люди забыли, что мы их братья.
Голоса сочувствия, что до нас доходят,
Значат не больше,
Чем голос моря,
Просолившего нашу кровь навеки,
Чем голос бурь,
Вдунувших в нас свои ритмы,
Чем голоса наших гор,
Их странная, немая музыка.
Мы бичуемы Восточным ветром!

ТОМАС МАРТИНС[126]

Стихи Перевод М. Самаева

I
Думаешь, вижу в тебе лишь твои ячменные волосы,
зелень глаз,
свежесть губ?
Пойми, ты нужна мне вся, целиком,
со всеми живущими в сердце твоем тайком
заботами, думами и скорбями.
Хотел бы я видеть в тебе
больше чем женщину — друга, соратницу по борьбе,
опасной и неумолимой.
Тогда б поняла ты, что жизнь —
та жизнь, что отныне мне необходима, —
больше того, что вмещают твои мечты.
Если б гнала и тебя жажда жизни,
полной риска и напряженья,
от сраженья к сраженью
ради того, чтобы солнце светило всем,
если б и ты захотела
брать от жизни больше того,
что она в состоянии дать…
Тогда я искал бы,
искал бы тебя опять,
чтобы ты рядом со мной
и смеялась и пела.
И я нашел бы тебя,
возлюбленную и сестру, —
ячменные волосы на ветру,
свежий рот, приоткрытый в улыбке.
II
Подобно былым корсарам, искателям приключений,
однажды и я уйду
на белой каравелле, под белыми парусами, —
исполнить свою судьбу.
Зеленое гулкое море станет мне верным другом,
ветер меня окатит смехом твоим упругим,
искорки глаз твоих вспыхнут в ночных небесах,
и там, среди скитаний, будут моей добычей
белые каравеллы, белые паруса.
Вольная братья, мы будем
валить вековые деревья
и ноги кровавить о тернии диких лесных дорог.
Но однажды вернусь я
один и устало
переступлю твой порог,
потерявший друзей и свою каравеллу…
Словно свинцом налитое тело,
руки изодраны,
до крови сбиты ступни,
опущусь я у ног твоих.
А ты — ты знаешь, что сделай:
просто ты на меня взгляни,
до волос дотронься рукою,
прикоснись губами ко лбу.
Я отдохну и уйду, чтобы снова забыть о покое,
чтобы докончить борьбу.

ГИЛЬЕРМО РОШТО[127]

Панорама Перевод П. Грушко

Повсюду
в просторах грядущего утра,
в расплывчатых контурах маскировки,
в гуле войны,
в агонии черного дыма
и пороха —
люди,
чья битва в тылу.
То, что на поле боя
обернется болью,
выстрелом в упор,
здесь, в тылу, отзывается
смутным беспокойством сердец,
болью за себя и за них.
Эвакуация, разлука, тревоги,
вести о потопленных караванах судов.
Война расшатанных нервов:
война, колющая нас
вестями с войны.
Бессонные ночи
сердец,
пишущих стихи
нервами
войны.
И чудится,
будто фронт —
на востоке, юге, в небе, повсюду.
И что война — не где-то,
а в нас!

ЭУЖЕНИО ТАВАРЕС[128]

Морна прощания Перевод М. Самаева

[129]

Час расставанья
камнем в груди.
Час расставанья,
не приходи.
Вспомню, что ты
ждешь впереди, —
на сердце мгла,
жизнь не мила.
Грозное море
ждет меня вновь.
Дай мне, любовь,
выплакать горе.
Плоть, как раба,
в путы возьмут.
Душу — ее
не увезут.
Сладко с тобой,
горек отъезд.
Горе изъест,
жить надоест.
Если умру
в дали безвестной,
волею бога
дома воскресну.
Я не уйму
слез расставанья.
Нет моему
горю названья.
Сможешь ли боль
сердца живого
выразить ты,
жалкое слово!
Я не уйму
слез расставанья.
Нет моему
горю названья.
Здесь, близ тебя,
мучусь ревнуя.
Как же разлуку
перенесу я?

АГИНАЛДО ФОНСЕКА[130]

Опустошение Перевод М. Самаева

Крик раздирает мне горло…
В этом крике пламенный ветер
или огонь преисподней.
Горизонт сжимается, как петля,
на далях и моих надеждах.
Не знаю — то ли он из крови,
то ли из пыли кровавой.
(О, если б изведать ласку
прохладной тени,
зеленых веток,
утесов влажных!)
Кажется, голос канул
в море солнца, где растворились
все предметы.
Я кричу — и не в силах
выдрать черствый крик из глотки,
и не знаю,
чем от тоски откупиться.
Дайте мне озеро — много
озер с прозрачной водою,
откуда напился бы взгляд мой.
Поля зеленые дайте,
чтоб вырвался на свободу
придушенный голос.

Разделение труда Перевод И. Тыняновой

Я и ты задумали
Выстроить наш мир.
Ты носил камни, воду, размешивал известь.
Я стоял поодаль, наблюдая твою работу:
— Красивое будет зданье!.. —
Я вошел,
Я все осмотрел внимательно,
С благодушной улыбкой:
— Хорошее будет зданье!.. —
Ты орудовал ломом и лопатой…
Ты дороги прокладывал,
И сажал деревья по обочинам этих дорог,
И поранил руки, и до крови стер ноги
На этой тяжелой работе…
А я тем временем сел в машину,
И проехал по этим дорогам,
И сорвал плоды с деревьев, которые ты посадил.
— Как все хорошо, как все красиво! —
Ты копал землю и бросал в нее семена.
И окропил эту землю своим потом.
Я восхитился твоим урожаем и крикнул:
— Сытость! —
Ты опустил заступ
Всего на одну минуту,
И вытер пот со лба,
И сосчитал скудную плату,
И закричал:
— Голод!
Ты и я задумали застроить наш мир…
Но когда труд был закончен,
Я вошел, захлопнул двери
И оставил тебя за порогом.

По долгому пути моей надежды Перевод И. Тыняновой

Лицо подставляя ветру,
По долгому пути моей надежды
Иду… Мой шаг повторяя,
Бьется горячее сердце.
Иду с пустыми руками, иду с губами сухими
По долгому пути моей надежды,
Все потеряв, что было, все собирая, что будет.
Дни, месяцы и годы я разбросал, не жалея,
По долгому пути моей надежды.
Многие смотрят с усмешкой:
— Куда ты идешь, несчастный?
Чему улыбаешься вечно?
Какая такая тайна тебя вдалеке ожидает?
Падают, падают листья…
Дикие ветры воют
На просторах пустынных…
Но я все иду, все иду…
Стучит, и стучит, и стучит
Мое горячее сердце
По долгому пути моей надежды!

Мертвая земля Перевод М. Самаева

Бесплодна земля, где братья мои,
спотыкаясь, по жизни бредут.
Солнце их спины хлещет лучами,
суховей выжигает душу.
А на волнах океанских ночами,
залитые лунным светом,
покачиваются миражи
прохладных лесов и колосящихся нив.
Печальна земля, где братья мои
поют (только небо вверху и море вокруг).
Их заунывные песни взлетают в поисках неба
и падают вдруг,
беспомощно крылья сложив.
Мертва и простерта под солнцем земля,
где мои братья глядят на пролетающих птиц,
на океан без границ,
на облака.
И чего-то все ждут
с пустыми руками.

МАРИО ФОНСЕКА[131]

Когда жизнь возродится… Перевод Ю. Левитанского

Здесь,
на краю земли погребенный,
к этому морю приговоренный,
я созерцаю свою решетку,
я наблюдаю пейзаж обычный:
катятся вдаль голубые волны —
кладбище наших иллюзий вечных
и недоступная нам дорога
в мир, которого мы не видим,
за горизонтом,
за дальней тучей,
воображенье,
мираж летучий,
сдавленный между двух стен отвесных,
сжавшийся между землей и морем…
(А душа покориться не хочет.)
Там, за решеткой, — земля,
сухая земля,
голодная,
безводная земля,
бесплодная,
любимая,
обреченная,
земля, где гитара тенькает
на каждом углу, и пьяница
на мостовой валяется,
и безмолвствует побежденный
(побежденным уже рожденный),
и песет свое тело мертвое
проститутка по тихой улице,
и живой паренек, мятущийся
и молчащий, боясь молчания
и боящийся поражения,
предвещаемого отчаяньем,
что лежит на лице отца его,
возвращающегося под вечер
с мотыгою на плече…
Только песни одни печальные
заглушают боль
и отчаянье…
О, земля, земля моя высохшая,
тщетно ждущая руку помощи,
тщетно ждущая крика ярости
из груди, преисполненной доблести,
человека, который борется
с несчастливой своей судьбой…
О, земля,
земля без пророков,
без повстанцев,
без террористов,
и без падших,
и без великих,
и без классовых битв жестоких,
лишь земля,
та земля, в чьих недрах
миллион родников таится,
родников доброты
и жизни,
ждущей доблестного человека,
чтоб иные открыть дороги —
не единственно только к морю,
не единственно только к бегству, —
а иные совсем дороги,
отовсюду
к земле идущие,
неизменно к земле ведущие,
к ней, нетронутой,
полной жизни,
неизменно зовущей к жизни
их, уставших,
их, оживающих,
их, воскресших
и жить желающих…
Море с одной стороны —
но уже не тюрьма,
земля с другой стороны —
земля великих и падших,
земля террористов,
повстанцев,
пророков,
зла и добра,
очерченных четко и ясно,
земля живописцев,
ученых,
поэтов,
которым отныне
не надо вымаливать дождь
для земли своей милой,
поэтов,
воспевших с огромною силой
судьбу человека,
воспрявшего к жизни,
судьбу человека
на этой земле,
пребывавшей в молчанье от века…
Пророков,
повстанцев,
великих и падших,
ученых,
поэтов…
Когда жизнь возродится…

АРНАЛДО ФРАНСА[132]

Антистихи о спящей красавице Перевод П. Грушко

[133]

Пока ты еще не явилась моим глазам,
я знаю — ты не в зачарованном замке,
вокруг которого вьются драконы.
Чтобы соединиться с тобой,
мне не нужна волшебная палочка,
не нужно плутать по лесу,
опасаться хитрых засад.
Ты есть в любом уголке мира,
как я — в любом другом уголке.
И жизнь твоя — как жизнь любого из нас.
Ты ходишь по нашим улицам,
под нашим солнцем,
разделяя наши печали, мечты, мятежи.
И мы обязательно встретимся.
Я перережу последний узел веревки,
которой я связан,
собью ноги о камни дорог
и, встретив тебя,
во весь голос закричу о победе!
Ты обовьешь меня своими руками,
голоса наши сольются,
твой рот расплывется в улыбке,
и навсегда проснутся глаза —
и ты без боязни отдашь мне
свою чистоту.

Мир Перевод П. Грушко

Твой ясный голос вплыл в морские дали,
улегся шторм, прояснело вокруг,
глаза людей по небесам блуждали,
и падало оружие из рук.
Над пашнями, над зеленью земною,
над реками, стекающими с круч,
еще луна смертельной желтизною
сочилась — череп среди серых туч.
Но свет уже царил непобедимо
и падали, в огне и струях дыма,
стальные птицы смерти в бездну вод.
И вскоре на ожившем небосклоне
твои возникли добрые ладони,
образовав надежды нашей свод.

КАМЕРУН

ФРАНСИС БЕБЕЙ[134]

Маска Ифе Перевод А. Якобсона

Маска Ифе[135]
древесный лик сумеречных времен —
следит, ухмыляясь,
за хороводом годов,
проходящим в ритме маятника часового.
— Что есть год
и что век? —
повторяет она про себя. —
Два пальца,
скучающих на циферблате;
уж не они ль
способны меня состарить?
Фробениус, к тебе я взываю,
к тебе, что меня отыскал
под безжалостным солнцем Бенина;
взгляни:
разве я постарела?
Разве не те же морщины на лбу
и не то же страданье во взоре?
Друг мой, время не старит меня —
год ли, век, —
что мне два пальца,
скучающих на циферблате?
Я,
маска Ифе,
безразлична к векам
и в веках неизменна;
сегодня — такая ж,
как тогда, на свежей земле,
когда изваяла меня
первобытная сила искусства.
Уже не торгуют рабами — десяток сигар за штуку;
протяжные стоны не рвутся
из трюмов, наполненных смрадом.
У жизни иные заботы,
и она награждает искусство
мещанской медалью за верность текущей минуте.
— Как хороша эта маска! —
восклицает сноб, не веря себе самому.
— Хороша? — откликается архисноб. —
Но разве не ясно,
что ей не хватает штриха здесь вот, на правом виске. —
И профессорьё затевает бесстыдную болтовню,
выдвигая тысячи соображений о негритянском искусстве.
Будьте ж неладны — вы, возомнившие, что обрели
тайный смысл,
сокровенное слово маски.
Вчерашняя пошлость
копируется сегодня:
слепые поводыри
заблудились
в негритянском искусстве,
что старо, как мир, и, как мир, первозданно.
Будьте неладны — вы, решившие, что разгадали
неподвластное разуму слово.
Плоские толмачи,
чуждый от века язык
вам ли дано постичь
с вашим бесплодным рассудком?
Маска Ифе прислонила древесный лик сумеречных времен
к столу, где расставлены сувениры,
и говорит их владельцу, туристу, обживающему святые места
— Ты, почтивший меня посещеньем,
послушай, приятель:
хочешь — смотри на меня, не нравится — отвернись,
но не суди обо мне;
и, главное, умоляю,
не пытайся меня разложить
по полочкам глупым
науки чужого мне мира.

Оптимизм Перевод А. Якобсона

Ангелы бога образовали конвейер,
штампуя кулечки счастья
в розово-голубых покоях
цвета летних закатов.
Ангелы сатаны образовали конвейер,
штампуя кулечки злосчастья
за серой занавескою капель,
составляющих тучу.
Прелюбопытное дело…
Ливень стоит стеною.
Сорок дней и сорок ночей потопа
тянутся до сих пор.
Мелькнуло нечто иное:
радуга осчастливила Ноя,
но скрылась за пеленою
бесчисленных серых капель,
составляющих ливень.
Нужны нам новые солнца,
сильнее, чем это солнце,
нужны такие лучи,
которые смогут землю
спасти от потоков злосчастья;
нужны нам новые солнца,
сильнее, чем это солнце,
нужны другие лучи,
могущие выпить тучу —
в предотвращенье потопа.
Возьми же свою сноровку,
уменье
и разуменье
и отправляйся в цех,
где люди и механизмы
фабрикуют счастье для всех.
Там, в конвейере длинном,
ты найдешь свое место,
будешь затягивать гайки,
клепать, ковать
и слесарить —
множить крупицы счастья.
Работай, работай, работай
для блага себе подобных,
так же, как те ангелочки,
что выстроились цепочкой,
штампуя кулечки счастья
и детали нового мира.
Работай…
— Я?
За меня — не волнуйся;
лучше я посмотрю, как работаешь ты,
как усталость и отвращенье
тебя одолеют на склоне лет —
на подступах к дерьмовому счастью.
Я, развалившись в качалке дней,
посмотрю, как раздавит тебя безнадежность,
а быть может, все та же надежда;
и тогда я спрошу у тебя:
— Друг мой, взыскующий неба,
задумался ты хоть раз:
а что, если бог не хочет,
чтоб были счастливы люди?

ЭЛОЛОНГЭ ЭПАНЬЯ ЙОНДО[136]

Стихи из книги «Камерун! Камерун!»

Спи, мой малыш Перевод А. Ревича

Спи, мой малыш.
Когда ты спишь,
Мой малыш,
Ты прекрасен,
Как ранний цвет
Апельсиновой рощи.
Спи, мой малыш,
Усни, мой сынок,
Спи,
Как волны прилива,
Убаюканный ласковым бризом,
Который поет нам: «Вуа-вуа»,
Замирая у ног
Обрыва.
Спи, мой малыш,
Усни, сыночек
Черный,
Черный, как ночи,
Прекрасный,
Как ясные лунные ночи,
Как надежда на близкий рассвет,
Который ты видишь во сне.
Спи, мой малыш.
Когда ты спишь,
Мой малыш,
Как ты прекрасен,
Мой маленький черный сыночек!

Наседка Перевод А. Ревича

Наседка квохчет:
«Мбока-мбока».
Несется, квохчет:
«Мбока-мбока».
Цыплята вырастут,
Мы их спросим:
Чего она хочет,
Зачем она квохчет:
«Мбока-мбока»?
Цыплята ответят:
«Мбока-мбока, —
Это боль, это вечная мука природы,
Материнская участь — тяжкие роды.
Как вы, так и мы
Рождены из плоти.
Все живое на свете —
Не сталь, не камень.
Рождаются дети,
Все матери стонут,
Как мать наша — квочка,
Которая квохчет:
«Мбока-мбока».

Вепри Перевод А. Ревича

Слышу стук топоров,
Рушится сталь на стволы,
Рушатся пальмы вдали.
Слышу: «Ух-ух!» —
Лесорубы надсадно дышат,
Сокрушая сердце мое.
В грохоте грозных тамтамов
Слышу я: матери стонут
На темных полянах,
Только вчера озаренных кострами.
Там пляски, любовь и надежда
Вселяли в сердца
Единственное желанье —
Жить
И жизнь продолжать.
Слышу стон матерей:
«Белый пришелец,
Ты отнял у нас сыновей,
С тех пор опустела деревня,
Умер огонь в очагах.
Белый пришелец,
Щедро даришь ты нам голод,
Посеял нужду и погибель.
Жизнь — как отравленный пруд,
Одно здесь спасение — смерть.
О белый пришелец,
Хватит!
Довольно с нас
Пыток и мук!
Сердца наши в ранах
Рваных.
Эти раны наносит стук топоров,
Которому вторят вздохи наших сынов,
Ваших рабов,
Лесорубов.
Дни нарождаются,
Дни умирают.
Проходят,
Минет и нынешний день,
Но молодые побеги —
Дети,
Рожденные нами,
Яд ваш змеиный впитают
С нашим грудным молоком
И научатся вскоре,
Жизнь свою обороняя,
Хищника рвать зубами.
Чтоб не было каторжных лагерей,
Чтоб вырвать право на жизнь
Из пасти диких свиней,
Чтоб счастье вернуть человеку».

Тебе Перевод А. Ревича

Как буйвол
Томится в зной без воды,
Томится
Сердце мое без тебя.
Имя твое
Рассыпал я
В каждой строке
Этих скорбных стихов.
Любовь моя,
Слышишь мой зов?

Мама! Мама! Перевод А. Ревича

Мама! Мама!
Одна ты была у меня.
Все, что было моим на земле, —
Это ты.
И они убили тебя.
Мама! Мама!
Кто теперь меня защитит
От пальцев,
Которыми тычут в меня.
От злых языков,
От мальчишек,
Которые вслед мне кричат
С издевкой:
«Вот идет гулящая девка,
Как сорочки, меняющая парней!»
Мама! Мама!
Почему же именно ты?..
Куда же теперь мне пойти?
Почему же они —
Эти белые —
Черных всегда убивают?
Ведь черные
Для себя
Требуют только свободы.
Пусть меня обзывают
Гулящей девкой,
Клянусь твоей смертью,
Мама,
Клянусь
Родной нашей хижиной,
Нашей деревней выжженной,
Дымом ее,
Гарью ее клянусь,
Что отныне и навсегда
Я буду в воинственном стане
Тех, кто поднял восстанье
За свободу родной земли.
Слышишь голос мой,
Мама, мама?

Согласие Перевод А. Ревича

Воображает моя жена,
Что я — старый скряга.
Когда на рынок уходит она,
Я ей взять разрешаю
Только треть урожая.
А она заявляет такое:
«Наверное, чирей под мышкой
Тебе не дает покоя,
Трудно тебе шевельнуть рукою,
Чтобы добыть деньгу».
В чем же моя вина,
Жена?
В том, что тщетно пытаюсь добиться чего-то?
Что нелегка работа?
Что на ногах устоять не могу,
Когда шквал меня валит,
Когда бессонница, как на гóре,
Мучит ночами?
Ладно, жена,
Я с тобою не спорю:
Быть может, я скуповат.
Станешь скупым, когда нет деньги́!
Ты хоть мне помоги!
Достаток — он как подушка:
Можно спокойно спать,
Не страшась пробужденья.

Черный атлет Перевод А. Ревича

Ступаешь ты тихо-тихо,
Медленно, словно птица,
Зачарованная взглядом змеи.
Выступаешь ты тихо-тихо,
Напряглись все мышцы твои.
Тяжко дышишь ты перед боем,
И не слышишь ты над собою
Глас толпы: «Эсса! Эсса!»
Он твердит тебе всякий раз:
«Не своди с противника глаз,
В схватку бросайся смело!»
Могучий черный атлет,
Эластичная черная кожа твоя
Напряженные мышцы одела.
Противник перед тобою.
Эсса!
Гляди — не зевай!
Эсса! Эсса!
Каждая мышца напряжена,
Кровь твоя зажжена
Пламенем боя.
Опьяненный борьбою,
Ты наступаешь.
Эсса! Эсса!
Как ты прекрасен,
Мой черный борец,
Когда выпрямляешься в полный рост
И противник превосходящего веса
От земли оторван и наконец
Повержен на спину.
Эсса! Эсса!
Народ мой — могучий атлет!
Ты должен
Уничтожить извилистый след
Смертоносного гада;
Не скроют его ни трава, ни чащи,
Ударит в глаза ему свет слепящий,
Свет свободы,
Свет возрожденной
земли.

Служака Перевод А. Ревича

— Отпусти меня,
Черный солдат,
Не забирай
В тюрьму.
Послушай,
Годишься ты мне
В сыновья.
— Белый мне приказал
Забрать
И отца
И мать.
Не отпущу.
— Отпусти меня,
Черный солдат,
Послушай,
Ведь ты —
Мой брат.
Маленького
Мне надо кормить,
Он вырастет —
Будет большой,
Как ты.
Отпусти!
— Я тебя заберу.
Мне белый велел:
«Брата,
Сына,
Родного отца
Забери!»
Белый
Лычку мне обещал
На погон.
Я тебя заберу.
— Отпусти меня,
Черный солдат,
Ты мог бы
Моим возлюбленным
Стать.
Бедра мои
Стройны,
Нежны,
Ты радость жизни
Познаешь со мной.
Какая власть
Сильнее, чем страсть?
— Не отпущу.
Мне белый сказал:
«Насилуй,
как я,
Грабь,
как я,
Бей хлыстом,
Убивай,
как я.
Это нравится неграм».
Не отпущу.
— Ты можешь забрать меня,
Черный солдат,
Раз белый тебе велел
Негров сажать в тюрьму.
А если прикажет он
Забрать
Наши мысли в тюрьму,
Наш гнев,
Быть может,
Саму
Жизнь?!

ФРАНСУА СЕНГАТ-КУО[137]

На первом листе Перевод Э. Ананиашвили

Слова выстроенные в ряд
будничны и бесцветны
но порой они разворачиваются радугой
в грозовом сверкании молний
нанизанные как монисто из ракушек
на нитку радостей и невзгод
подхваченные стремительными волнами
и тогда они становятся поэзией

Слова тотемы[138] Перевод Э. Ананиашвили

Леопольду Седару Сенгору

О склонить курчавую голову над гладью беспредельного моря
Черное тело прими крещенье в белопенной купели
пронесись по немой каменистой пустыне книг
замурованной в вечном глухом молчании
растопить снега всего мира в своей ладони
и припав пить и пить большими жадными глотками
а горло стиснуто жгучей жаждой а в сердце
истерзанном взлетающей стаею сожалений
властный призыв царственных пальм моей родины
неумолчные раскаты гулкого тамтама
слова тотемы везде под любыми широтами
в них шепот тайн доступных ушам посвященных
ястребы в поднебесье рисуют иероглифы
родники поют журча колдовские песни
в долинах не орошенных моими потом и кровью
я участник празднества мне дано отведать плодов
чуждого дерева глубоки ли корни его я не знаю
чьи кости чей прах питают его живительным соком
не может дерево устремиться ввысь к небу и солнцу
не ухватившись прочно корнями за материнскую землю
не смочив своих стоп в подземной влаге могил
о эта жажда что стиснула мне пересохшее горло
в сердце истерзанном взлетающей стаею сожалений
о этот властный призыв пальм моей родины
и немолчные раскаты гулкого тамтама
ко мне мои тотемы ко мне тотемы моего детства
все вы спящие в потайных углах моей памяти
в красных тельцах моей крови и темных клеточках моей кожи
вы залог святого союза между мной и мертвыми предками
вы свет закатного часа и вы обещанье зари
снова у меня в руках ключи от волшебных снов
слова тотемы везде под всеми широтами
да будет утолена моя жажда прозрачностью ваших знаков

К маске Перевод Э. Ананиашвили

Маска колдовской лик хранитель моей деревни
я приветствую тебя как петух встречает песней зарю
и как блудный сын исповедуюсь в моей измене
Мне говорили о маска в мои ребяческие года
будто в извечном взгляде твоем таится адский огонь
будто древняя улыбка твоя гримаса проклятья
будто ты воплощенье обмана смятенья хаоса
Маска я оставил тебя на краю дороги
так усталый путник сбрасывает с плеч громоздкого идола
вот молитва моя голос тревоги в преддверии ночи
Великие Повелители Книги Властители Закона
да будет царствие ваше наградой за мои скитания
Усталые ноги мои разбиты от долгого странствия
я прихожу к тебе как из бесплодной окаменелой пустыни
в поисках тени жаждущий прохлады живых родников
я возвращаюсь к тебе маска с высоко поднятой головой
раскаты моего смеха гремят среди праздничного веселья
я вновь обрел тебя священная пуповина моего существа
ты прекрасна ты пронзаешь мне сердце своей человеческой правдой
в глубине твоих глаз горят солнца изначальных времен
и губы твои возвещают шепотом позабытые тайны
я знаю ты не конец ты начало и обновленье
о маска ты это я взирающий на меня
я приветствую тебя как петух встречает песней зарю

Если бы я был гриот Перевод Э. Ананиашвили

Эль Хаджу Амаду Ахиджа[139]

С глаз моих в полночь после первых петухов
не срывало паутину сна козье молоко
в ту раннюю пору жизни когда мотылек
вылетает из кокона не перекатывал я во рту
не пережевывал сотни раз орехов кола и мбонголо
и вкуса пальмового вина на рассвете
вина приобщенных не знают мои уста
кто освятит мой язык для торжественных песен
будь я гриотом кудесником былых времен
я поведал бы миру о твоем высоком родстве
я возвестил бы что ты из рода кокосовой пальмы
я пел бы гремел как труба Луи Армстронга
о том как бурлит твоя кровь в жилах моего народа
ты укротивший тигра и приручивший попугая
сочетающий в себе стройность пальмы и величавость баобаба
горделивый как пик Камерун что грудью встречает бурю
исполненный тишины как Амадауа[140] среди ночи
ты повелитель слова и кузнец народных восстаний
будь я гриотом кудесником стародавних времен
я воспел бы твою сильную молодую плоть порожденье
плодородной почвы тучного ила ленивой Вури[141]
своевольной Бенуэ таинственного Вьонга и быстрой Санага
ты вскормленный щедрым Дождем с сияющим Солнцем
ты знаешь пряную мужественность напитка старинных чаш
и сладость меда собранного пчелами в сумерках
я поведал бы миру тайну твоей алхимии
ты сплотивший в рассветный час воедино саванну и лес
я рассказал бы всем о твоем высоком родстве
я возвестил бы что ты из рода кокосовой пальмы
я пел бы пел бы подобно трубе Луи Армстронга
о том как бурлит твоя кровь в жилах моего народа

Стены Иерихона[142] Перевод Э. Ананиашвили

Луи Армстронгу

Труби Армстронг труби
волны твоего дыханья бьются
в твоей трубе взвиваются на дыбы
в них память о предсмертных хрипах
в трюме о насилиях в полночный час
о щелканье бичей и стонах линчуемых
о клыках ищеек вонзающихся в живую плоть
Труби Армстронг твоя труба
ведет счет пролитой негритянской крови
пóтом негров утучнены в Америке
хлебные тростниковые хлопковые поля
ценой негритянских слез воздвигнуты небоскребы
набиты золотом бриллиантами жемчугом
доверху сокровищницы Нового Света
Труби Армстронг труби
пусть твоя труба изрыгает ураган
на истерзанный изъеденный язвами Гарлем
разбуди его бешеной скачкой своей крови
влей бодрящий сок в его тепловатые жилы
оживи засохшие ветви его дерева
в твоей трубе храпит и рвется с узды весна
Труби Армстронг труби
сокруши могучим рыком тимпаны мира
замурованного в лицемерном молчании
рычанье твоей трубы — отзвук мужественного тамтама
воскресшей Африки
труби Армстронг и пусть от грома твоей трубы
рассыплются стены Иерихона

Маска. Народность дан (Берег Слоновой Кости). Полированное дерево. Высота 30 см. Частная коллекция, Париж

РЕНЕ ФИЛОМБЕ[143]

Цивилизация Перевод Н. Горской

Они отыскали меня в моей первозданной
и сумрачной бамбуковой хижине.
Они отыскали меня,
одетого в смрадные шкуры,
меня, говорившего не на их языке,
и хохотавшего, как струя водопада,
и полюбившего черных богов,
тамтамы
и амулеты…
— Первобытный! Бедняга! — сказали они
и принялись за работу.
И вот мне на голову хлынул холодный душ
болтовни и книжных сентенций.
А потом меня втиснули
в узкий костюм
с чужого плеча.
А потом мне впрыснули в кровь,
в мою чистую, светлую кровь,
коварство, и алчность,
и алкоголь, и блудливость,
и готовность продаться за грош
и братьев продать…
Ур-р-ра! Смотрите, какой я красивый —
цивилизованный человек!

КЕНИЯ

МАРИНА ГАШЕ[144]

Селенье Перевод В. Тихомирова

Каньярири, Селенье Труда,
Селенье вечной работы.
Непересыхающим потоком
Текут старухи с мотыгами,
Темные, согбенные,
Полоть маис.
Юные жены, как ослицы,
Погоняемые нуждой,
Вверх, вниз по волнистым холмам
Идут вереницами,
Их тела изогнуты наподобие луков —
На спине поклажа,
У груди младенец;
Руками и копалками
Весь день они роются в земле,
Как куры в поисках червей.
Движенье всюду.
И даже у сельской церкви многолюдно,
Как у колодца,
Куда «обновленные» с их мегафонами
Не устают сзывать паству
На исповедь, испить живой воды.
Мужчины на заре уходят, оставив женам
Костлявых коз и плачущих детей.

ДЖОЗЕФ КАРИУКИ[145]

Бессонные в Анголе Перевод О. Тугановой

Сна больше нет.
И не звенят туго натянутые барабаны.
Их сбили с ритма
Пулеметные очереди, жалобы раненых.
А завтра…
Если оно настанет, это завтра.
Сна больше нет.
Порывистый ветер, дующий с севера,
Поднял их. Распрямил наперекор насмешкам судьбы.
Насмерть стоят они. Ради того, чтобы так же,
Распрямившись,
Радовались жизни их дети.
Они не одиноки.
Гнев закипает от стонов их по всей нашей истерзанной Африке.
И никогда угнетатель не сможет больше жадно
Касаться ее неисчерпаемых, жарких, сгустками крови обезображенных глубин.
Бессонным будет он отныне
На нашей земле.

Кариуки Перевод В. Минушина

Полночный час обнаружил собравшихся женщин,
Перебиравших имя за именем.
«Пусть назовут, как моего племянника», —
Сказала одна. «Нет, как брата моей сестры. Кираиу
Пусть будет имя, а может быть, Мванги?»
Потом я услышал, как заплакал младенец.
(Ему от рождения был всего час.)
Почти вся деревня мгновенно проснулась.
Что заставило их проснуться?
Запыхавшийся старик появился в дверях.
«Не плачь, Кариуки», — так он шептал
Тому, кто пришел в этот мир, еще глухому.
Так имя «Кариуки» начало свой нескончаемый путь.
Оно передавалось из уст в уста —
«Мальчик?» — «Кариуки родился!»
Славный воин родился снова.

ДЖОН МБИТИ[146]

Нью-йоркские небоскребы Перевод В. Минушина

Желтый, рассеянный свет заходящего солнца
Поглощала мглистая пелена,
Обволакивавшая его, как подсвеченный воск;
И когда день кончался чахлыми лучами,
Дымные трубы Нью-Йорка заходились кашлем
И, глядя в стекла согбенных башен,
Плакали горькими слезами черного дыма.

КОНГО

МАКСИМ НДЕБЕКА[147]

Рассвет Перевод М. Курганцева

Мать
Вытирает слезы.
Жена
Прибирает в доме.
Ребенок
Моет лицо.
Мать
Открывает пальмовое вино.
Жена
Напевает тихую песню.
Ребенок
Перебирает гитарные струны.
Радио
Вдруг замолчало.
Пушки
Внезапно смолкли.
Партизан
Изумленно замер.
Радио
Вдруг замолчало.
Пушки
Огнем не плюются.
Партизан
Стоит среди тихого леса.
Неужели твоя заря наступила?
Неужели мы выкупили землю?
Неужели народ овладел победой?
Мать
Плетет гирлянды.
Жена
Поправляет косы.
Ребенок
Перебирает струны.
Мать
Последние слезы роняет.
Жена
Обнимает ее и плачет.
Ребенок
Твердит какое-то слово.
Радио
Вместе с ребенком плачет.
Партизан
Перевязывает раны.
Конго
Опять поет у Порогов.
Радио —
Вибрирует голос.
Партизан
Вдыхает свободный воздух.
Конго
Опять поет у Порогов.
Мать
Широко раскрывает объятья.
Жена
Надевает мягкие туфли.
Ребенок
Выбегает навстречу.
Мать
Широко раскрывает объятья.
Жена
Удерживает дыханье.
Ребенок
Ведет отца-партизана.
Радио —
Голос звучит сильнее.
Пушки
Молчат, охвачены скукой.
Партизан
Простирает культи к небу.
Радио:
Лумумба проснулся.
Пушки
Лежат в лесу, как телята,
Партизан:
Народ обрел свое право…
Конго,
Верю в твое возрожденье.
— Оно неизбежно,
Ибо гриоты поют Лумумбу,
Гриоты поют надежду…

МАРСИАЛЬ СИНДА[148]

Свет зари Перевод М. Ваксмахера

Работорговец —
Это неисцелимая рана
На запястье твоем,
Африка.
Воздух давит и душит.
Душит меня
Запах зеленого ила,
Запах болот гниющих,
Запах гнилой древесины,
Запах веревки на шее.
И неистово бьется
Волна моих мыслей.
Жалобы, слезы и песни мои
Неси в своем сердце, тамтам!
Я слышу —
Шепчутся скалы,
И волны кричат
На сотни ладов —
О рабстве кричат,
О дедах моих,
Проданных в рабство.
И волны неистовых мыслей моих
Прибоем, прибоем, прибоем
Ложатся к моим ногам.
Жалобы, слезы и песни мои
Выскажи миру, тамтам!
Воздух давит и душит…
Рабство пахнет!
Этот запах повис над Конго,
Над черным гранитом скал,
Смазанных жиром зелени.
Волны мыслей моих
Прибоем, прибоем, прибоем
Ложатся к ногам
И опять умирают.
Жалобы, слезы и песни мои
Выскажи миру, тамтам!
Воздух душит.
Работорговец —
Это неисцелимая язва
На запястье твоем,
Африка.
Вспомни, тамтам, вспомни скорей
Наш голос, что был когда-то свободным,
Наш голос, который задушен повсюду —
От берегов африканских
До Мартиники,
До Гвианы,
До Гваделупы,
До островов Антильских.
Отвратительный запах веревки
На человеческой шее. Хха!
Жалобы, слезы и песни мои
Выскажи миру, тамтам!
Расскажи, что бывают часы
мечтаний и грез.
Расскажи, что бывают часы свинцового сна.
Расскажи, что бывают часы страданий,
Расскажи, что бывают часы сомнений,
Когда надо кричать и рыдать,
Чтобы рассеять
Ужасы ночи…
Жалобы, слезы и песни мои
Выскажи миру, тамтам!
Расскажи, что бывают часы
оцепененья немого,
Расскажи, что бывают часы и дни,
Когда мы кричим,
Когда мы совсем не боимся хозяев.
Расскажи, что бывают часы исступленья,
Когда мы рычим,
Когда мы, хмелея от гнева,
Грозим.
Да, пока мы только грозим.
Но потом?..

Даба[149] Перевод Е. Гальпериной

Ойо, хе, ле, ле о-йо!
Слышите — это даба кричит
И скудную землю бьет,
И трудную землю бьет,
И черную землю бьет,
Плодородную землю бьет,
Захваченную у нас.
Даба — наша острая мотыга,
Даба — наше мирное оружье.
Ойо, хе, ле, ле о-йо!
Слышите — это даба кричит,
Страх наводя на всех.
Черной землей вам в лицо плюет,
Ойо, хе, ле, ле о-йо!
Если даба страдает,
Если даба на помощь зовет,
Если даба работать не в силах,
Если даба не в силах терпеть,
Она страх на всех наведет,
И даже почтенный хозяин ее,
Дрожа, глядит на ее острие.
Ойо, хе, ле, ле о-йо!
Слышите — это даба зовет,
Ей надо хорошую рукоять.
Она хочет есть, она просит пить,
Но никто на помощь ей не придет.
Ойо, хе, ле, ле о-йо!
Это даба кричит, ведь она голодна,
Это даба кричит — исстрадалась она.
Это даба кричит — утомилась без сна,
Это даба кричит — затупилась она.
Ойо, хе, ле, ле о-йо!
Слышите — это даба кричит.
Но когда наша даба устанет кричать,
Мы крепко сожмем ее рукоять
И швырнем ее вам в лицо.
Ойо, хе, ле, ле о-йо!
И пока наша даба не будет сыта,
Она вам покоя не даст,
Да, она вам покоя не даст.
Ойо, хе, ле, ле о-йо!
Слышите — это даба кричит!

ЖАН-БАТИСТ ТАТИ-ЛУТАР[150]

Обратная сторона солнца (Любовь звонит у дверей) Перевод В. Микушевича

Это снова галлюцинация
Или великая весть?
Небо уже отхлынуло,
Пересекая дорогу птицам и облакам.
Оно зевает полукругом голубизны,
Пока еще не показывая звезды-зубы свои.
Мнимый провозвестник духа, смотри,
Разве не прекрасна живая земля!
Старою книжною гривой своею тряхнув,
Увидишь ты девушку вдали, на ветру.
Два недозрелых манго — груди ее.
Она к тебе направляется в надежде свить гнездо
Среди шершавых завитков мысли твоей.
Ее следы — больше не сны
И не буквы, напечатанные на листе.
Она приближается вечером, и вечер сядет вот-вот:
Стая птиц, линяющая на лету.
А пока еще она смотрит на тебя сквозь луну,
Которая над землей открыла только одну створку двери своей.

Обратная сторона солнца (У молодого артиста — рак) Перевод В. Микушевича

По земле он рассыпал скудный букет своих дней,
Когда песня перехватила петлей горло ему.
Трелями были струны его полны,
Но импресарио, сцена — все это не для него.
Вот отчего, наблюдая всю ночь,
Как часы прыгают в болото тьмы,
Принимал он за флейту месяц молодой
И на изнанке у солнца песню хотел записать.
Брызгали ноты, как в городе бьют ключи,
Когда копьем в асфальт ударяет солнечный луч!
Потом он умер, задушенный песней своей.
И под уклон,
Никем не сопровождаемый, тащился катафалк,
Разве что на ухабах
Содрогаясь, как будто от слез.

Обратная сторона солнца (Сон безработного) Перевод В. Микушевича

Текут облака наподобие рек
По голубому руслу небес.
Избирает этот воздушный путь
Бродяга, спящий в тени придорожного столба,
Точно птица на термитнике, которой нечего есть!
Город пляшет у бродяги во сне
Голубоватыми крышами — курево грез.
Ветер со свистом переворачивает самолет,
В воздухе потерявший колеса, — не падает самолет!
Эта твердая косточка — в коленях у всех,
Когда такой долгий путь.
Многоножкой двигается ночь
К вулкану зари.
И бродяга рассказывает еще один сон
Единственной ножке кровати своей:
«В мире великий голод.
Я вижу: на обочине Млечного Пути
Большою Медведицей съеден Телец».

Свобода Перевод В. Микушевича

Из чрева земли
Тьмы насекомых выпустил ураган.
Им кажется, что настало время завоевать
Солнечную высь.
У ласточек в клювах гибнет эта мечта.
День за днем стерегу мою жизнь.
Я выпалываю сорняки-мечты,
Разрезаю тенета снов,
Рожденных на плодовитой соломе ночей.
Всех этих паразитов — на съеденье ветрам!
Так полдень возжигает миллионы снов,
Когда солнце над нами всею своею ясностью говорит.
Барабан свободы в деревне гремит.
Кожа лопнет вот-вот.
Вы посмотрите: танцуя, идет человек
Босиком по тропе,
Где колючки еще кричат
В ярости.

ЧИКАЙЯ У’ТАМСИ[151]

«Линии рук предвещают иные пути…» Перевод Е. Гальпериной

Линии рук предвещают иные пути.
Дайте нож, пусть войдет в мою сонную тишь.
Разорвет эти ветхие нити древней судьбы.
О, свободным быть от своей судьбы!
Травам росу вернуть…
И пусть поутру все земные пути
Мне откроют линии рук.

Сквозь время и реки Перевод М. Курганцева

Однажды наступит время,
и мы закружимся в вихре,
подобно листьям деревьев,
и станем пищей
для погребальных костров,
станем пеплом и тленом.
Наши души
превратятся в осколки кремней.
Берегитесь, босые ноги, —
вы споткнетесь о нас
на любой из дорог.
Узнавшие жажду,
изведавшие любовь,
ощутившие время,
как струящийся в пальцах песок,
мы, слитые воедино
с ревом прибоя,
с течением рек,
с биением сока
в жилах деревьев, —
неужели
мы превратимся в ничто
и невозможно спастись?
Но море бьет в берега,
и рифы стоят,
коронованы пеной,
и реки срываются в бездну,
и листья поют.
Так неужели
нельзя узнать,
для кого поют эти листья
и ветры бегут по саванне
и что таится на дне этих рек?
Надо идти,
сжав кулаки,
и приветствуя гром,
и следя за движением звезд,
рассекая джунгли,
взмывая на гребне волны,
и не надо быть
ни гиеной,
ни ланью,
ни зеброй,
ни питоном —
никем,
только самим собой!
Шуршит песок,
и птенец прокалывает скорлупу.
И хочется жить
и молчать
или просто плакать.
Дремлет ребенок,
и мать забывается сном,
и прозревает сова,
и луна качается в небе,
и плывут лепестки цветов
по черной воде…
Неужели однажды утром,
солнечным утром,
не будет для нас
ни птиц, ни цветов,
ни листьев зеленых
и высохнут реки?
Дремлет ребенок,
и где-то струится тамтам,
и качается в небе луна,
и вращается время —
сверкающий камень
в оправе из тишины…

«Нам завтра помудреть…» Перевод А. Эппеля

Нам завтра помудреть
Ты веришь мне Скажи
Покинув рубежи
Судьбу изменим впредь
Да-да уйдем вдвоем
Твоих красивых рук
Я гордый верный друг
И мой удел в твоем
Я ждал — придет пора
Забудем про вчера
Дай жизнь вот жизнь нá жизнь
Мечтой заворожись
Даруем ей в итог
Вечерний наш цветок

«А дождь бубнил-бубнил…» Перевод А. Эппеля

А дождь бубнил-бубнил
Свой бесконечный требник
На пятнах непотребных
Налет жемчужный был
А дождик тратил пыл
На черепичных гребнях
Сиреневых и древних
И хмель я ливня пил
Следя его игру
Шатанья на ветру
Тщета толпа не жди
Мой тихий дождь, к утру
Ты завтра приходи
Не то — с тоски умру

«Рвать лепестки и сметь…» Перевод А. Эппеля

Рвать лепестки и сметь
а зеркала тусклы
а балафонг тосклив
и в луже пьяным смерть
в дурном угаре лет
вся жизнь его прошла
младенчиков тела
вопяют амулет
конечно ибиску́с
искус на всякий вкус
срывай срывай срывай
Я раб ее руки
о мой строптивый рай,
а сердце в черепки…

«Бессмыслица в природе…» Перевод А. Эппеля

Бессмыслица в природе,
Забвение у ног.
Хаос — помилуй бог!
И осень на исходе.
Округа в том же роде:
Надгробья у дорог,
Мужчина — червь тревог,
И дом при огороде,
И дым над ним висит.
— С меня довольно! Сыт!
Ведь я чего-то стóю.
Вот мышц витье литое,
Вот сердце золотое,
Берите — удостою.

ЛИБЕРИЯ

РОЛАНД ТАМБЕКАЙ ДЕМПСТЕР[152]

Это Африка? Перевод В. Тихомирова

Когда-то окрещенная
Темным континентом,
обезьяньим царством
хвостатых антропофагов,
что только и могут
быть рабами, —
ты ли это, Африка?
Сегодня непреклонно
свою судьбу творящая,
перед врагом стоящая
с мечом в руках —
наша вера в счастье выше
злобной силы «расы высшей»! —
ты ли это, Африка?
Гордая.
Красивая.
Исполненная мудрости.
Ты ли это, Африка?
Некогда презренная,
втоптанная в прах,
сегодня — сердце будущего —
ты ли это, Африка?
Африка,
мать-Африка!
Нищая, поруганная,
бывшая рабыня,
ты восстала ныне, Африка,
мать-Африка!
Ты утешенье для детей твоих,
еще томящихся в неволе,
умывающихся слезами.

БАЙ Т. МУР[153]

Взгляд в историю Перевод Андрея Сергеева

Африка —
Парадокс.
В Лиссабоне
В сырой конторе
Картограф
Ставит чернильную кляксу
На Африку, и оттого
Ее называют
«Черным континентом».
Африка.
Воображение
Населяет ее людоедами,
Огнеедами,
Дикарями,
Приносящими в жертву людей.
Африка.
Исследователи
Приносят в Европу вести
О золоте
И алмазах,
Слоновой кости
И пряностях,
И парни с Флит-стрит[154]
Устремляются
За добычей.
Африка —
Гибель для белых.
Там змеи,
И дикари,
И непроходимые джунгли.
Но Африке нужен свет,
И торговцы привозят сюда
Библию
И ром
И просвещают
Проклятый материк.
Африка.
За добычей
Гонятся все — от французского
Иностранного легиона
До разбойников в пробковых шлемах
Из всех стран света.
С пушками и знаменами
Приплывают они
По морю,
А некоторые смельчаки
Пробираются с караванами
Сквозь пески великой Сахары
Единственно для того,
Чтоб дикари
Причастились культуры.
И вот уже
Цивилизаторство
Идет полным ходом —
Золото и алмазы
Переправляют в Европу,
Уже подводят итоги,
И вдруг просветителям
Приходит
В голову,
Что есть и другое
Золото,
И тогда начинают продавать
Людей
В Нью-Орлеане,
Бостоне
И саванне.
Впрочем, это лишь эпизоды,
Только лишь эпизоды
Из великой книги —
Истории Африки.

Новая Африка Перевод Андрея Сергеева

Из мрака восточной ночи
Африка выплывает
На первые полосы
Газет всего мира.
Куда ни глянь:
На севере и на юге,
На западе и на востоке —
Всюду взрывы, которые будят
Некогда спавшие земли.
Колонии освобождаются
Так быстро, что их народам
Некогда избирать
Национальные флаги
И национальные гимны.
Задача их велика —
Преобразить всю Африку,
«Черный континент».
Отныне двести миллионов,
Двести миллионов африканцев
Сами определяют
Судьбу своих стран.
И все это, несмотря
На происки тех, кто недавно
Заливал эти страны кровью.
Колониальные тюрьмы,
О которых скоро забудут,
Стали университетами,
Откуда на сцену истории
Вышли бесстрашные,
Закаленные борцы за свободу.
Зовите их розовыми или красными,
Но они заставили всех
Уважать свою Африку.
И Африка может сегодня
Догнать наш двадцатый век.

Месяц жатвы Перевод Андрея Сергеева

Боги ликуют двенадцать месяцев,
Крестьянин — только месяц Глейто,
Когда в полях золотится рис
И самый памятливый забывает,
Что было когда-то голодное время.
Поля наполняет густеющий воздух
Благоуханьем созревшего риса,
Окро[155], кореньев и кукурузы.
В этот месяц не угасает
Веселый очаг в крестьянском жилище —
Хозяйке дома теперь не до скуки.
Вон по извилистой узкой улочке,
Беспечно танцуя, шагает девчонка
И распевает песню о жатве
И после — песенку о веселье.
Когда же солнце Глейто заходит
За деревья, поля и горы,
Видно, как по холмистой дороге
Движутся черные силуэты:
Это семья направляется в город,
Чаши, блюда, корзины и тыквы
Качаются на головах у женщин.
Глейто — месяц, когда в деревне
Вспоминают тех, кто ушел навеки
В дальние плодородные страны,
Где встречаются все племена.
На поминках пойдут разговоры:
— Какой был искусный в деревне знахарь,
Как он нас исцелял от болезней!
— А помнишь, какая была повитуха?
Сколькие от нее в деревне
Впервые услышали слово «здравствуй»!
— А вот был старейшина, мудрый и скромный,
Его приглашали на все советы —
Познаньям его завидовал вождь.
— А помнишь, был кузнец голосистый,
Весельчак, хохотун неуемный.
К кузне его сходились крестьяне
По делу и для приятной беседы?
— Была красавица в нашей деревне…
— Юноша был, смышленый и быстрый,
Ему еще в детстве поверило племя
Все секреты и тайны старших…
Где для поминок зарежут корову,
А где крестьянин не пожалеет
Единственную в хозяйстве козу —
Только бы сделать приятное другу,
Который придет посидеть с тобою,
Поговорить и почтить раздумьем
Память тех, кто ушел навеки
В дальние плодородные страны.
Месяц жатвы. Гремят тамтамы.
В джунглях, взмывая и опускаясь,
Извивается лента песни.
Лунный свет в серебро превращает
Сто миллионов безмолвных листьев,
А ноги так и зовут туда,
Где на извилистых узких улочках
Слышатся четкие ритмы танца.

ЛИВИЯ

АЛИ МУХАММАД АР-РАКИИ[156]

На родине моей Перевод М. Курганцева

Любовь ушла.
Она сегодня
неразличимо далека.
Любовь ушла.
Осталась только
неизлечимая тоска.
Но эта горькая касыда
не о тоске,
не о любви.
Пою тебя,
страна родная,
глаза бездонные твои.
Мой нищий край —
беда и горе,
земля,
плодящая рабов,
глухие голоса
и стоны
по переулкам городов.
Позор,
и грязь,
и вечный голод
повсюду на моей земле.
Здесь недоношенные дети
рождаются в подвальной мгле.
Из наших ран
сочатся муки,
в сердцах —
отчаянье и боль.
В ночи
проносятся рыданья
и надо мной,
и над тобой.
Летают мухи-кровососы,
ползут чахотка
и чума.
Полночный
заунывный ветер
шатает ветхие дома,
где спят вповалку
на циновках
истертых
тысячи семей
в моей стране,
в краю любимом,
на славной родине моей.
Беспечные туристы,
гости
добросердечны и щедры:
швыряют медные монеты —
великодушные дары.
Торгуют женщины
собою
на древних плитах площадей
в моей стране,
в краю любимом,
на славной родине моей.
Молчишь,
земля полуживая,
земля,
плодящая рабов,
незаживающая рана,
моя бессонная любовь!
Все продается —
все на свете —
за горстку жалкую грошей
в моей стране,
в краю любимом,
на славной родине моей.

ОСТРОВ МАВРИКИЙ

ЭДУАР МОНИК[157]

Стихи из книги «Причуды моря»

«моря! я на вас начертал…» (3) Перевод А. Ревича

моря! я на вас начертал беспристрастность мою
черты этой женщины
я на своей нацарапал руке
это кровь а быть может не кровь
я рисую опасность и черную линию соли
в прозрачной завесе дождя
человек и вода
две седые легенды которые смотрят — одна на другую
два одинаково верных зверя.

«наутро море вновь…» (5) Перевод А. Ревича

наутро море вновь ко мне пришло
с пучками водорослей старых
облепленных морскими звездами
об этом братья вы твердите мне
зимой чей вой от стонущих камней
уходит в завтра вы мне говорите
о чуде возвестившем древний край живущий в памяти
без плеток и решеток
край где ни тюрем ни цепей
лишь первая молитва и свобода
я в это утро позабыл тревогу
я дома и лицо моей любимой Неж
становится листком сирени
моим вчерашним кружевом и флагом
скалой отверстой речью всплеска
время вернулось времени наперекор
там на мысу крутом в знак дружбы
я возведу свой сельский храм
в порыве кожа темная темнеет
слыхал я что Христос от камня вечного
шел на Голгофу чтоб возвестить мое явленье
сегодня утром разыгралось море
и вскоре церковь захлестнет волна.

«песок облепил нас…» (7) Перевод А. Ревича

песок облепил нас и наши тела
невольно облек
подвижней чем наши ладони текущий песок
я выпью с губ твоих эту волну
здесь где звезды корня лишенные падают над океаном
я силу на берегу обрету чтоб тебе уступить
чтоб счастье мое в твоем образе стало опять безымянным.

«неподвижность…» (9) Перевод А. Ревича

неподвижность
осеннего моря
дерева неспособны к проклятьям
слишком много их под дождем
по сравнению с людьми
чьи свидетели руки
грозящие миру…

«изо всех достояний…» (19) Перевод А. Ревича

изо всех достояний
только жизнь невозможно в руках уместить
не прикроет она наготы
но случается рвется по швам так внезапно и странно
и клейменою клячей лежит после шквала
в ожидании новых ударов.

«тебя встречать люблю…» (20) Перевод А. Ревича

тебя встречать люблю в далеких городах
где каждый шум и крик и маятника взмах
твой повторяют пульс стучат в моих запястьях
я так тебя люблю на берегах заморских
когда восходит ночь как древо обнажаясь
люблю родство с тобой и нашу разделенность
и на границе дня слиянье наших лиц
и то что где-то там вся жизнь все «за» и «против»
не говори мне «нет» зовущему вдали…

«уходить как уходят…» (22) Перевод А. Ревича

уходить как уходят сквозь волны в моря в запустенье
в сновиденье твоем чародей даровал свои чары
дождю раскаленные иглы и угли ветрам
будут они играть в ювелиров
станут ласкать и гранить
мрачный гранит и базальт
— из этого плаванья мы уже возвратились
из эпохи далекого детства
это край где свои имена города потеряли
как в давнее время рабы
в странах которые тоже сменили давно имена
как это чуждо все нашим теперешним книгам
сквозь волны в моря в запустенье
гальки прибрежной где наши баркасы
наше единственное богатство
и ты подсчитываешь засыпая
наше законное достоянье
наши тела.

«— пишу тебе…» (23) Перевод А. Ревича

— пишу тебе из этой зимней страны
где птицы сошли с ума
чтоб свихнулся тот кем стал я сегодня
с этой землей ты связала меня
а у нас обожженные травы и воды
а здесь Южный Крест не укажет пути
— из этого зимнего города я пишу
ведь птицы сошли с ума
они одолели тревогу
и завели предсмертную песнь
наши руки уже неспособны изобрести огонь очага
остров шагает по каждой из наших улиц
плотью моей защищенной гневом ведомый моим
а я добровольно ушел
я рвался увидеть похожа ли ты на себя
— пишу тебе из этой комнаты зимней
птицы сошли с ума
всю ночь их продрогшие крылья стучали
в неприкрытые окна наших тел обнаженных
и вот в каждом звуке мы умираем
в каждой израненной птице!

МАЛАВИ

ДЭВИД РУБАДИРИ[158]

Стэнли[159] встречается с Мутесой[160] Перевод Б. Слуцкого

Таково было время:
Днем — жара,
Ночью — холод
И, конечно, москиты.
Таково было время,
А цель была — королевство.
Редкая цепь усталых носильщиков,
Покрытых живописным отрепьем;
На бритых головах громоздятся
Разбитые сундуки.
Нрав у них веселый и пылкий,
Свирепое и палящее солнце
Поднимает их дух,
Губит их надежды,
Каждый день потогонный им тела иссушает,
А на привалах
Мухи вцепляются в их пропотевшие спины.
Так они шли,
А жара еще только начиналась.
Каждый день падал измученный пони,
Его бросали на равнине хищникам;
Каждый день валился тощий, как скелет, человек,
Его бросали на равнине масаям[161];
Но все продолжали тащиться
Во главе с вождем, одетым в хаки;
Он их вдохновлял, он вселял в них надежду.
Затем наступил голодный переход,
Голодный и знойный.
Нил и Ньянца,
Как два близнеца,
Голубели среди зеленого края.
Люди запели и запрыгали,
Как молодые газели у заводи.
Сердца бьются чаще,
Ноша кажется легче,
Если стертых ног коснулась
Водяная прохлада.
А когда засветились костры Мутесы,
Перестали бояться голодных гиен,
Стали хвалиться своими подвигами.
Теперь вместо палящей жары
Будут песни, смех и танцы.
За банановой рощей виднеется деревня,
Сквозь тростник изгороди глядят дети.
Так они были приняты.
Ни женщин, поющих приветствия,
Ни барабанов в честь белого посла;
Только молчаливые кивки нескольких стариков
И раскат барабана,
Чтоб собрать весь двор Мутесы,
Потому что деревня не доверяла.
Тростниковые ворота распахнуты,
Молчанье,
Но молчанье на мгновенье —
Молчанье, когда принимают решенье.
Выступает высокий черный король,
Он возвышается над худым бородатым белым
И, схватив тощую белую руку,
Понижает голос до шепота:
«Мту Мвеупе карибу» —
«Добро пожаловать, белый».
Ворота из полированного тростника закрываются.
И Запад впущен.

Африканское бдение Перевод Б. Слуцкого

Вечер уже вызолотил дальние холмы,
Когда я пробираюсь по извилистой тропинке,
Чтобы повстречаться с ней,
Моей черной возлюбленной.
Она наполняет у заводи
Последний за день кувшин.
Огибая знакомые заросли,
Я уверен, что найду ее там,
Как всегда находил с тех пор,
Когда мы были вместе впервые.
Останавливаюсь и жду;
Сначала показывается горло кувшина,
Потом нагие смуглые плечи,
Стройная шея,
Окаймленная бусами
Цвета закатного зарева.
Черные глаза поворачиваются ко мне,
И — молниеносная тень улыбки.
Вот и все, что она говорит,
Вот и все, что хочу услышать.
Посторонилась, дала мне пройти;
Когда бочком я прохожу мимо,
Наши глаза встречаются,
И бесконечное мгновенье
Мы понимающе глядим друг на друга.
«Завтра в это же время?» — говорит мой взгляд.
А ее: «Я не опоздаю».

Черный работяга в Ливерпуле Перевод Б. Слуцкого

Я прошел мимо него,
Слоняющегося на задворках,
Сутулого, напряженного, измученного,
Понурившего голову.
То была черная тень
Среди черных теней.
Я всмотрелся;
Наши взоры встретились,
Но на его темном негритянском лице —
Ни веселой улыбки,
Ни надежды,
Ни сулящего надежду желания.
Взгляд
Вспыхнул и погас,
Пронзая безразличие толпы,
Страстно ища
Лицо,
В котором мелькнет понимание.
Он,
Черный ливерпульский работяга,
Покинул отчизну
С надеждой
Обрести себя
В стране свободных.
Но разве солнце,
Приветствовавшее его рожденье,
Сияет и сейчас?
Во всяком случае, не здесь —
Здесь вся его надежда на лопату,
Здесь его удел — смиренье.

Думы после работы Перевод Б. Слуцкого

Чистый смех африканских детей
Вечерами звучит еще громче;
На глухую эту деревню
Ниспадает вечер, как мантия,
Все таинственно покрывая.
Тащусь
Со службы
Домой в деревню,
Мой кирпичный казенный поселок,
В мою новую ссылку.
В этом новом поселке
Никому я глаза не мозолю.
Перейду по жерди пропасть,
Оседлаю неодолимую бурю.
Так все и пойдет
Тихо-мирно.
Детский смех раздается,
Возвращая
Простые радости,
Мне неведомые доныне.

Двойная маска. Народность бауле (Берег Слоновой Кости). Патинированное дерево. Высота 27 см. Частная коллекция, Канны

Африканская гроза Перевод Б. Слуцкого

С запада
Мчатся тучи, торопясь за ветром,
Круто разворачиваются,
Где придется,
Словно стаи саранчи,
Вихрятся,
Хватают что попало
И подбрасывают, словно безумцы,
Гонящиеся за призраками.
Разбухшие тучи
Скачут на хребте у ветра,
Скапливаются, чтобы оседлать холмы,
Машут над ними мрачными, зловещими крыльями;
Ветер свищет вдаль,
И деревья гнутся, чтоб освободить ему дорогу.
В деревне
Крики восхищенных ребятишек
Мечутся, сливаясь
С воем кружащегося вихря;
Женщины
С малышами за спиной
Места подходящего не сыщут,
Возле хижин рыщут,
Потерявши голову;
Ветер свищет вдаль,
И деревья гнутся, чтоб освободить ему дорогу,
Платья плещут, как изодранные флаги,
Разлетаясь,
Чтобы обнажить манящие груди —
Острые ослепительные вспышки.
Грохот, рокот, треск
В разливанном шествии грозы
И в чаду багровеющего дыма.

Владыка африканской ночи Перевод Б. Слуцкого

Солнце повисло над холмистым западом,
Запечатлевши длинные острые тени
На темнеющих склонах;
Одинокие усталые парни,
Измотанные долгим переходом,
С мычащим, сонным, тяжелым на подъем стадом
Поворачивают в деревню.
Позади задымленных хижин
Трещат очаги и кипят котелки,
Покуда полногрудые молодухи
Кормят перед сном сопящих детей.
Тьма заглатывает день,
Небеса просыпаются,
Сквозь темные тучи
Глазеет серебряная луна,
В то время как в недрах темнеющих хижин
Возникают черные тела.
В ночи негромко звучит
Бум-диди-бум барабанов.
Сначала робко и медленно,
Потом непрерывно и мощно,
Настойчиво ухая и бухая,
Переполняя ночь
Волнующим и горячащим кровь
Трепетом.
Рывки ритмичных ног,
Хлопки плещущих рук,
Песни, рвущиеся ввысь,
Когда ритм вселяется в ритмичные мышцы,
Тела кружатся и корчатся
Вслед нарастанию и убыли барабанов.
Затем уголь покрывается пеплом,
Ночь остывает
И танцоры
Один за другим
Тают во тьме,
Оставляя после себя тишину,
Чтобы наглая сова
Улюлюкнула свое «спокойной ночи».
Едва в леденящей лесной тьме
Проснется
Тайная жизнь,
Гневный, яростный, презрительный рев
Раздерет ночь, словно гром,
Отошлет барабаны спать.
Симба —
Он стоит и смотрит,
Потом надменно зевает,
Пылающее величество
В чернильной тьме ночи,
Владыка африканской ночи.

МАЛАГАСИЙСКАЯ РЕСПУБЛИКА

ЖАН-ЖОЗЕФ РАБЕАРИВЕЛО[162]

Тананариве[163] Перевод С. Шервинского

Привет, страна моя, где предки мир вкусили!
Гробницы древние, минувшего следы,
Холмы цветущие и реки в полной силе,
Живое золото на зеркалах воды!
На красных домиках шатры из листьев длинных,
Где шествует заря, верхи им чуть задев,
Где слышен по утрам на плитах стен старинных
Прекрасных девушек мечтательный напев.
Привет, привет и вам, всевечных гор громады,
Свидетели былых полузабытых лет,
Где жадно ищем мы затерянные клады
И ждем, когда же нам дадут они ответ.
О, как бы я желал души рассеять смуту,
Их гибнущей красы уразумев язык!
О, провести бы здесь хоть краткую минуту,
Страна Неведомых Героев и Владык!
Лишь солнце выглянет, пастух погонит стадо,
А девушка — овец, и тихо запоют,
Не знают песни их искусственного склада,
Но с ними сладостней мой утренний уют.
Когда же долетит к раскрытым синим рамам
Окошка моего дыханье ветерка,
Я выйду подышать чистейшим фимиамом
Раскрывшегося в ночь прохладного цветка.
Еще есть радости: толпу опережая
Ликующих крестьян, я на поле пойду
Свой принести привет на праздник урожая,
Плясать, колосьями махая на ходу.
Но вдруг задумаюсь над тайнами вселенной,
Моих покойников в меня проникнет дух,
К могилам побегу, у их стены почтенной
Слова заветные произнесу я вслух:
«О сердце бедное! Под камни гробовые,
Сюда, где каркает, слетаясь, воронье,
И ты, что в пелены обернут дождевые,
Несчастный, ляжешь тлеть. Здесь место и твое».
Я не сумею скрыть тоски своей избыток,
О, край, где мир в душе, где сладок мне досуг, —
Найдется ль где-нибудь таинственный напиток,
Чтоб утолить на миг души моей недуг?

Сикомор Перевод С. Шервинского

Произрастаешь ты из камней гробовых,
И, может быть, твой сон могильный —
Лишь кровь покойников, тех светочей живых,
В ком доблесть прежняя страны моей бессильной.
В лазурь возносишься, тенист и молчалив,
И темною листвой доносишь издалека
Покойников безмолвный к нам призыв,
Призыв не уступать злокозненностям рока.
Стоишь ты одинок и побуждаешь нас
Быть верными себе и, родиной гордясь,
Не изменять ее красе любимой.
Ах, каждый раз, твою увидевши листву,
Хоть ритмом я чужим в поэзии живу,
Я вдохновляюсь мудростью родимой.

Филау Перевод С. Шервинского

Филау[164] царственный, о брат моей печали,
Рожденный за морем, в своем краю далеком.
Земля моих отцов, где стал ты на причале,
Благоприятна ли твоим природным сокам?
Ты, кажется, грустишь, ты вспоминаешь в горе
О пляске дев морских на берегу песчаном,
И видятся тебе безоблачные зори
Страны, гордившейся зеленым великаном.
Теперь кора твоя потрескалась в разлуке,
Ты обессиленно протягиваешь руки,
Привал залетных птиц, где не найти им тени.
И я бы взял в трудах бездумных и бескрылых,
Законам подчинясь чужих стихосложений,
Когда б не кровь отцов в малагасийских жилах.

Тропическая лихорадка Перевод С. Шервинского

Не раскололось ли солнце над теменем?
Слышишь, удары его расцепляют
ствол твоего спинного хребта,
без смазки ввинчиваются в ветви тела.
Твой череп — огромный плод, дозревающий
в жаре всех ведомых широт тропических,
тропических, но без свежести
пальмовых крон и дыхания моря.
Гортань твоя высохла, воспалились глаза,
ты уже видишь поверх доступного людям,
охватываешь пылающий мир:
чащи, одетые в наряд новобрачных;
четыре руки держат связки бананов,
пучки цветов, не виданных теми,
кто рожден не в лесах.
Слышны тебе голоса
счастливых на солнце купальщиков
и водопадный гром.
Но вдруг, внезапно
не льда ли подземного зов?
Окутал он члены твои,
чтобы всем существом ты почуял озноб, —
и уже ты готов забраться под тучи,
зарыться в гущу всех рощ островных,
во всю их тяжелую мглу,
в последние ливни с их запахом
пригоревшего молока.
Губы крепче сожми, из них да не вылетит
ни одно из видений бреда,
незримых другим,
и пусть тебя убаюкает
этот гул, возрастающий
в ушах твоих — раковинах,
где трепещет море,
о дитя островов!

Белый бык Перевод С. Шервинского

Это созвездие называют Южным Крестом, —
я предпочту называть Белым Быком, как арабы.
Выходит он из загона на побережии вечера,
справа и слева — два Млечных Пути.
Идет, не утоленный рекою света,
и жадно пьет, припадая к заливу туманностей.
Юный слепец на поприщах дня,
не мог ничего приласкать он рогами.
Но едва распустились цветы
на луговинах у ночи,
и уж пасется луна среди них, скача, как телица,
вновь он становится зряч, и кажется он могучей
синих быков и тех диких, что дремлют по нашим пустыням.

Флейтисты Перевод С. Шервинского

Ты свою флейту
выточил
из хребта могучего тура,
отшлифовал на бесплодных холмах,
бичуемых солнцем.
Он свою флейту
вырезал из тростинки,
дрожащей под ветром,
проделал отверстия
у быстротекущей воды,
в опьяненье от лунного света.
Вы играете оба, когда сгущается вечер,
словно замедлить стремитесь бег
круглой пироги,
готовой разбиться о берег неба,
избавить ее от судьбы.
Но заклинанья и жалобы ваши
услышат ли боги
ветра, земли, леса, песка?
Во флейте твоей —
топот взбешенного тура,
когда во всю прыть бежит он в пустыню,
и снова бежит из пустыни,
сжигаемый жаждой и голодом,
и валит его усталость
под голое дерево
без плодов, без листвы.
А флейта его —
тростинка под тяжестью птички,
присевшей на перелете,
не пойманной мальчиком,
взъерошившейся от страха,
но отбившейся от стаи своих,
утешенной разве лишь собственной тенью
возле бегущей воды.
Флейта твоя,
флейта его —
обе тоскуют, что нет возврата
к тому, чем были они когда-то,
и жалуются, и поют.

Зебу Перевод С. Шервинского

Приземистый, как города Имерины[165]
на холмах или в недрах скал,
с горбом, как кровельный стык,
на песок опрокинутый месяцем, —
вот он, зебу могучий со шкурой, багровей
его собственной бычьей крови.
К реке спускался на водопой,
щипал сирени и кактусы, —
теперь разлегся у кустов маниоки,
еще отягченных ароматом земли,
на рисовой прелой соломе
с крепким запахом солнца и тени.
Простор перепахан вечером,
исчез горизонт.
Зебу глядит в пустыню,
пустыню до края ночи,
и рога у него — два лунных серпа.
Пустыня, пустыня,
пустыня перед быком, —
он заблудился с вечером вместе
в царстве молчанья.
Что видит он в полудреме?
Быть может, своих, таких же, как он,
но без горба,
красных, как пыль под ногами их стада,
властелинов безлюдных земель?
Или же предков своих, — бывало, крестьяне
их приводили, откормленных, в город
в гирляндах из апельсинов
на убой в честь Короля?
Зебу встает, мычит —
ему предназначена бесславная смерть! —
и опять засыпает до срока,
и сам он — как горб земли.

Зимний вечер Перевод С. Шервинского

Милы мне вечера,
когда неуверенно робким
становится собственный голос,
как у детей, или девушек юных,
или женщин, живущих воспоминаньем, —
страх, сожаленье, тоска, углубленность?..
Милы мне вечера,
когда солнце
жаждет еще виноградин созревших,
но, его настигая, гроздья срывает ночь.
Мне вечер такой милее,
чем утро, ведь утр я не вижу, —
окна мои — на закат;
а на другой стороне
стена удвоена тенью,
горбом на загривке быка.
Зимним вечером дождь моросит
над кровлями Тананариве, —
вспоминается Утрилло[166].
Длинны вечера с дождем;
в мурашках озноба
даже счастье младенца,
мирно сосущего грудь,
как теленок, нашедший вымя;
озноб и в глазах у старой девы,
озирающейся по сторонам.
Тананариве, Тананариве!
В нежной зелени риса,
где, играя, друг за другом
гоняются ветер и свет,
зарослью кактусов оградившаяся в скалах,
пригнувшаяся быком, застигнутым ночью,
взметнувшаяся ростком бамбука у воды,
в преддверии зимнего вечера,
ты выглядишь, как никогда,
самою собою.
И вся ты — сон, и вся ты — грусть,
о гробница из темной листвы,
захолодавший дом
в сетях из лиан,
затрепанных всеми ветрами,
ветрами в погоне за дикими вепрями,
ревущими возле моих дверей.

Ветер Перевод С. Шервинского

Проникни в пещеру, где бродит ветер,
ветер, источник
благоуханий зари
на пороге вечернем;
источник юности рощ у черты окоема
за нежностью трав,
великолепия солнц умирающих
и воскрешаемых им на холмистых грядах.
Во сне улови его первое возникновенье,
когда он раскинуть готовится как бы побеги лианы,
удались на прибрежья видений.
Едва народясь, приучает он крылья к полету,
как дикая птица,
и, забравшись в сады,
калечит цветы и плоды.
Лиана? Откуда лиана?..
Она оплетает деревья,
все — от душистых жасминов,
на востоке растущих кустом,
до свода раскидистых пальм,
до взлета извивных драцен[167]
на террасах Иарива[168];
от тысячи тысяч роз —
сердец на зеленых стеблях —
до лилий, чьи рупоры не раскрывают гортаней,
до сумерек, чтобы выпить росу,
до тех бесчисленных, еще безымянных растений,
знакомых лишь мне… во сне.
От прядей седых, трепещущих
на висках у старухи
цветами утраченных дней,
молящих, как милостыни,
поцелуя у края могилы,
до длинной ламбы[169] женщины юной,
когда свой белый подол
волочит она, улыбаясь,
и в тумане волнуется легкая ткань.
Птица невидимая
припадает к лицу твоему,
плечи клюет, щекочет затылок, —
знакома ль тебе эта птица?
О птица ветра,
хмельная, в полете нетвердая,
как малиновка с перебитым крылом.
Легенды, легенды, преданья, преданья…
Легенды бесчисленные уводят в пещеру,
где взросла та живая лиана,
все стволы, все ветви обвившая.
Преданья бесчисленные
вьются вокруг появленья той птицы бесплотной,
той, что вдруг упадет и мгновенно взовьется.
Но недавно изведал я две новизны:
за дверью моей вихрился
влажный ветер зимы,
кружился, как дети кружатся,
играя в прятки,
когда луна приводит осень с гор.
Другой был ветер свирепый,
он метался, как тур иль кабан,
почуявший гибель.
«Этот ветер, — я думал, — из леса».
Потом был еле внятный уху
гул, как в раковине.
— Этот ветер, — сказал я, —
с океана.

С языка ночи Перевод С. Шервинского

1
Кожа натянута черной коровы,
натянута мокрая, без просушки,
натянутая в темени беспросветной.
Кем черная корова забита?
Умерла, не мычав, умерла, не ревев,
умерла, хоть никто не преследовал
на лугу, расцвеченном звездами.
Натянута кожа
на барабан ветров,
ваяемых духами сна.
Но барабан готов загреметь,
едва увенчаются шпажником
рожки выпущенного на волю
теленка,
и он пустится вскачь
траву щипать по пригоркам.
Будет гудеть барабан,
наводить заклинаньями дрему
до воскрешенья черной коровы,
белой и розовой
в реке лучезарного света.
2
Что совершается там, под землей,
где далекий надир?
Наклонись над колодцем,
или рекой,
или источником:
увидишь дыру, глубину,
и в дыре, в глубине, — луну,
и самого себя,
лучезарного и безмолвного,
меж деревьев без корня,
и безголосых птиц.
3
Ты дремлешь, любимая.
Дремлешь и ты на руках у нее, моя младшая.
Не вижу я ваших глаз, отягченных ночью,
но знаю — в них переливы жемчужин
иль виноградин созревших.
Доброго ветра порыв
распахнул дверь,
складки надулись ваших воздушных одежд,
затрепетали пряди волос,
клочок бумаги слетел у меня со стола,
я нагнал его на пороге.
Приподнимаю лицо,
в руке — незаконченные стихи.
Ваши глаза мигают в лазури,
я их называю: звезды.
4
Птица без цвета, без имени
крылья сложила и застит
единственное небесное око.
Садится на дерево без ствола
со сплошною листвою,
никаким не колеблемой ветром,
где никто не срывает плодов,
садится и глаз не смыкает.
Каких высиживает птенцов?
Скоро взлетит с гнезда —
значит, вывелись петухи,
горланы всех деревень.
Петухи одолеют
тех, кто поет во сне
и кормится зернами звезд.
5
Для бедняков, заедаемых
клопами, большими, как небо,
для бродящих по миру изгнанников,
покинувших город света,
для мятежников, для перебежчиков
из армии мрака, вставших с земли, —
что хотят совершить эти взлеты бесчисленных пальм,
чьи листья — как ассагаи[170], до блеска натертые маслом,
неподвижно взметнувшихся выше домов,
до предела, где их вершины,
звеня голубиными снами,
касаются кровли вселенной?
Волнуются, давят друг друга, роняют листву,
им уже не вернуться к живым,
они грудами лягут в звездной пустыне —
бессчетными бугорками
для нищих, что спят без постелей,
для тех, кто одет лишь собственной кожей,
пропахшей пылью,
для птиц, не свивших гнезда,
для всех на свете пернатых.
6
Вот она,
та, в чьих глазах преломляются сны,
чьи веки тяжелеют от дремы,
чьи ноги окунуты в море,
а скользкие руки торчат из воды
с горстями кораллов
и кристаллов блестящих соли.
Их разложит она по кучкам в бухте тумана,
тут же станет сбывать морякам,
голым и безъязычным, —
пока не польется дождь.
И станет она невидимкой,
и будут приметны
лишь космы волос на ветру,
словно клубок размотавшийся,
да, может быть, зерна той пресной соли.
7
Чернокожий стекольщик,
чьих бесчисленных глаз не видел никто,
с кем по плечи вровень никто не вставал,
чернокожий невольник в стекляшках,
могучий, как Атлас,
раб, держащий семь небосводов, —
вот-вот его унесет река облаков,
уже намочившая подол его паня.
Тысячи тысяч кусков стекла
у него упадают из рук
и отскакивают от лба,
лба с кровоподтеками
от гор, где рождаются ветры.
Присутствуешь ты при пытке его каждодневной,
при безысходном его труде
и агонии, словно впилась в него молния,
едва океанские раковины
затрубят на стенах востока.
Но нет в тебе состраданья,
ты и не вспомнишь,
как мучиться он обречен
всякий раз при крушении солнца.

ЖАК РАБЕМАНАНДЗАРА[171]

Антса[172] Перевод Д. Самойлова

Остров!
Остров, имя твое в огне!
Никогда оно не было
так дорого мне!
Остров,
ты усладою сердца стал!
Остров, имя твое во мне,
Мадагаскар!
Что за звучанье!
Слова
плавятся во рту:
мед яснейшей поры
в таинственности лесов,
Мадагаскар!
Я впиваюсь в твою девственную и алую плоть
с жадным жаром
погибающего в зубах света,
Мадагаскар!
Причастившись невинности
всем моим голодным нутром,
я растянусь на твоем лоне,
как самый неистовый из тех, кто любит тебя,
как самый верный,
Мадагаскар!
Наплевать на уханье сов,
на низкий бреющий лет
сов, гнездящихся под балками крыш
горящего дома! Пусть лисы
лижут
свои грязные шкуры, провонявшие куриною кровью,
кровью в отблесках розовых перьев фламинго!
Мы, зачарованные Лазурью,
самозабвенно постигаем бесконечную синеву облаков,
Мадагаскар!
Опьяненье, о, возвышенное опьяненье
в нерасторжимых объятьях
всех дней и ночей бесконечных веков,
Мадагаскар!
Я тот самый плясун, который тебя спас
из смертельного водоворота судьбы;
удержал над бездной твой шаг;
кинул всем четырем небесным ветрам
истасканный тростниковый мат,
где дрожала в прокисшем дыханье воров
твоя нагота королевской лозы,
Мадагаскар!
Ничья, ничья рука
не решилась бы распутать узлы
и разрушить извечность магического обряда!
Только я, похититель,
возвратившийся, о Невеста,
с ледяных берегов Севера,
я, посвященный Солнцу, возлюбленное чадо зари!
И на тех,
кто плевал мне в лицо,
кто названье твое и имя мое
волок по навозу и грязи своего языка,
на них — на их черепа —
обрушится с яростью моя непорочность
и беглый огонь
предпоследнего грома —
на вершину Мангабе[173]!
И с лицом, обращенным к встающей заре,
со стопой, попирающей пуп океана,
с жезлом,
водруженным в сердцевине Юга,
я буду плясать, о Возлюбленная,
я буду плясать молниеносный танец
заклинателей змей —
Мадагаскар!
Я брошу мой мифический смех
в бледное лицо Полудня!
Я брошу в лицо созвездьям
чистоту моей крови!
Я обрушу взрыв твоего благородства
на толстый затылок вселенной,
Мадагаскар!
Но нынешним вечером пулемет
вспарывает брюхо сна.
Смерть шляется лугами лунных лилий.
Огромна ночь земли,
Мадагаскар!
Кто вострубит опять, Предки,
кто вострубит в Антсиву[174] о мире и о единенье?
Кто пробудит звучащую кайамбу[175],
Мадагаскар?
Здесь трескается
узкий круг
тюрьмы.
И рушатся стены,
и все препоны, и все запреты,
и глотки всех молохов,
и злоречье всех допотопных гадюк.
Бессильна хватка горизонтов.
И сам небесный свод расколется,
Мадагаскар!
Приветствую тебя, мой Остров!
С границ моих мучений поклоняюсь
тебе!
Моя десница вознесла
до звезд
твою красу,
Мадагаскар!
Плащ на плечах моих:
то воля твоего величья.
И клятва оному пустила корни
в углу обиталища мертвых.
Свидетельствуй ты сам, свидетельствуйте, Предки,
Мадагаскар!
Светлая кровь, впитанная могилами,
навсегда освятила красную свадьбу
Избранника с Племенем,
Мадагаскар!
Бесчисленность твоих легенд
и обновленье славы
лишь в беспредельности нашли предел.
Моя любовь определяет бесконечность,
и вера определяет время,
Мадагаскар!
Но что за одноглазые жрецы,
глухие к возвышенному зову
оракулов,
погасили светильник щедрых упований?
Кто заставил брызнуть
кровь Безумья
черным и отравленным ручьем,
чтоб запятнать
нетронутое горло твое, Невинность?
Мы будем рыдать сто лет!
Будем рыдать тысячу лет!
Плачь, Мадагаскар! Плачь!
С вершины холмов
падает
и протягивается в долинах
слепая тень Неправды!
Будь проклят, неправедный идол,
пришедший, чтобы пресечь безумным жестом
порыв молодого побега,
полет желтеющего колоса!
Плачь, Мадагаскар, плачь!
Опустошатся завтра
житницы Надежды.
Опустошатся поля,
когда-то полные пыльцы и света.
Высокий папанг[176] резко вопит
на перекрестке четырех морских ветров.
Наши горести кормят воронов,
наша юность питает могилы!
Плачь, Мадагаскар, плачь!
Не взволнует своим кряканьем
морщинистые озера Заката
эта болотная уточка,
преданная жестокости белых песков.
В ваших ульях, деревни Востока,
смолкнет жужжанье и бормотанье!
Ни звука веселья
возле оград.
Ни одно тело с гибким движением
не омоет в укромных источниках
целомудренный
дар созревания.
И ни один, ни один пастырь
с пророческим взором
не погонит по пастушеским тропам в саваннах
вас, медлительные стада Сумерек,
к тысячелетнему водопою.
Плачь, Мадагаскар, плачь!
Печаль погрузила клинок
в грудь племени.
Ассагай в опьяненье пронзил
слепые сердца обольщений,
наши брюха, истоптанные богами!
В пещерах молчания
угасают твои раненые сыны!
Плачь, Мадагаскар, плачь!
Под властью какого злобного духа
пляшут у края лужайки
эти варвары, порожденные ночью,
женихи на пирах истории!
Мы будем рыдать сто лет!
Будем рыдать тысячу лет!
Вечное проклятье неправедным идолам,
обманувшим столь щедрое рвенье!
Проклятье, семьдесят раз проклятье!
И восплачет женщина,
женщина на печальной стезе —
восплачет, восплачет, восплачет!
Но дабы породить добродетель,
она опояшется божественными символами,
гордая амазонка среди героинь…
Кто расскажет, однако,
кто расскажет, Остров,
возвышенные сказки Судьбе?
И впрямь,
кровь циклонов
и кровь муссонов —
не признаки ль жизни твоей?
Мадагаскар!
Они отметили твои берега,
твои долины и твои нагорья:
пурпур, извечно разостланный
по королевскому великолепию твоего лона!
Минуют мученья,
как миновали
тысячелетние штормы,
вкусившие восемь костей
твоего рожденья,
благородная Наследница Вод.
Твоя прелесть — дитя гроз,
твоя мощь — сестра ураганов,
твой тотем — орел, сотоварищ молний,
Мадагаскар!
Ты продлишь, Остров,
твой едва потревоженный сон,
твой сон божества,
тихий сон
в объятьях времен,
в постели из водорослей и морских брызг.
Ты весь,
мой Остров, мой любимый край,
как дерзкий вызов
на перекрестке морей,
на схождении Материков!
Безумный хоровод пирог
в двойном противоборстве течений!
Остров! Вкус твоей славы
нас кинул
в кимнасиумы пяти частей света.
Твои верования обуяли нас
всей мощью семи преданий,
сказочный Остров, Мадагаскар!
Ты — несравненный!
Твое одиночество, совершенное песнопенье приливов!
Неустанно, от века,
сливали свои голоса,
свои голоса с разнообразным напевом
Атлантический, Тихий, Индийский,
чтоб славить денно и нощно
твои чудеса.
Что лепет людской —
напрасное карканье воронов!
Какие хвалы,
Мадагаскар!
Какие псалмы, Богиня!
Сколько стихий у твоих ног!
Сколько мощи в твоих воспоминаньях!
Кто мы? Ничто.
Но все герои народа
утвердили согласие трех океанов,
полюбовное соглашение Синих морей,
Мадагаскар!
Уже тело твое покраснело
от наших снов,
сплетенных на заре легендарных времен.
Покраснело от молчания мертвых:
безмолвный обет наших Предков.
Покраснело от укусов солнца:
бесконечен сон латеритов[177],
Мадагаскар!
И сам ты, Остров,
попавший в сети пассатов,
кажешься красным,
Мадагаскар!
Нерушимый Маяк
над частыми зубцами рифов.
Рейд в конце путешествия:
зачарованная гавань утра!..
Остров,
безумный, безумный творец,
ласкающий, лежа на гладкой поверхности,
полог минующей ночи
в бесконечном ритме планет.
В старой болотной траве
разъяряется красный рак:
прямиком к своему истоку
стремится божественная река.
Твоя долгожданная доля
выплеснется из темных глубин.
Крутые повороты дорог
выведут на твой исконный путь,
Мадагаскар!
Вновь расцветут орхидеи
вдоль троп Менабе[178].
Розы вновь разгородят
красные уступы синих гор.
Лесные горлинки Иманга
заворкуют веселыми голосами.
И появятся зеленые ветки
саондры[179] в прекрасную пору весны!
Море, не доверяя
гвоздичным деревьям Манамбии[180],
объявит вселенское право
нескончаемому диалогу!
О возрождающееся великолепье Зари —
чьи очи поддержат твое сиянье?
Кто споет
безымянный апофеоз?
Ведь будут мертвы пророки,
будут мертвы гадатели;
задушены гордые мужи;
задушены все предтечи;
замкнуты уста поэтов!
Но кто же, кто же споет?
Остров,
кто споет Апофеоз Высокого Дня,
жгучий итог своего бытия?
Кто же, кто же споет?
Какой смертный с высоким челом
познает чистейший луч Света,
желанную ласку,
так давно ожидаемый поцелуй,
объятья невидимых рук?
Одно слово,
Остров,
одно только слово!
Слово, рассекающее молчаньем
веревку, стягивающую твою шею.
Слово, развязывающее петлю
на повешенных с искаженным лицом!
В утробе матери
заворочается зачатый;
в каменных недрах
запляшут усопшие.
И Мужчины и Женщины,
и живые и мертвые,
и растенья и звери —
все, задыхаясь, узнают друг друга
в магических рощах,
там,
в центре веселья.
Одно слово,
Остров,
одно только слово!
Слово, единственное в жизни,
первое слово, последнее слово.
Слово — словно копье,
слово — словно зарница,
древнее, как бытие,
юное, словно день!
Слово чистейшего смысла,
чистейшей прозрачности,
исконное слово,
сотканное из бесчисленных снов!
Слово Золотого века,
слово над Потопом,
слово, что заставляет вращаться
Землю вокруг оси!
Ярость битв!
Крик победы!
Штандарт мира!
Одно слово, Остров,
и ты трепещешь!
Одно слово, Остров,
и — на дыбы
наездник-океан!
Слово наших желаний!
Слово наших оков!
Слово нашей печали!
Оно сверкает
во вдовьих слезах,
в слезах матерей
и гордых сирот.
Оно прорастает
в цветах на могилах,
в бессоннице
и презренье узников.
Остров Предков моих,
это слово — мое приветствие.
Это слово — мое послание.
Слово, бьющееся на ветру,
в немыслимой высоте!
Слово.
Опьяненный папанг,
низвергаясь с зенита,
свищет
в ушах четырех пространств:
Свобода! Свобода! Свобода! Свобода!
Эхо широким жестом жреца
кидает Весть
в средоточие горизонтов:
Свобода!
Перегружена туча.
Знамение в радуге.
Проходят боги:
Свобода!
Шествие по земле.
Знамения на могилах.
Воскресают Предки:
Свобода!
Преемники Истории,
свидетели Голубых времен
возрождаются юными:
Свобода!
Смеется мужчина на рисовом поле;
Предок — у подножья Заката;
женщина — возле источника:
Свобода!
Выпрямляется скошенный колос…
Зеленеет сухая трава.
Изобильны амбары:
Свобода!
Свищет дитя на тропинках.
Зебу в просторах лугов.
Телец за оградой:
Свобода!
Под Священным деревом деревни,
алый сок земляники на зубах,
невесты ведут хоровод:
Свобода!
Песнопения наших отцов,
плесневевшие прежде в забвенье,
вновь сияют в свету:
Свобода!
Свежие голоса на дорогах,
свежие голоса на ветру,
свежие голоса в Звездах:
Свобода!
Забавы сотни стиральщиц
на южном Ивондро[181].
Зов Манангарезе:
Свобода!
Лилейная музыка!
Псалмопение уточек
на брегах Мангура:
Свобода!
На склонах Икупа,
близ алассурского[182] взгорья,
обезумел камыш:
Свобода!
В лесах Мандросезы[183]
возлюбленные из рая
поглощают осколки звезд:
Свобода!
Манингоро[184] багрянеет.
Бетсибока[185] ревет.
Мананаре[186] в разливе:
Свобода!
Гром, гром над Анкартрой[187]!
Дочь Синей птицы,
обезумев от радости, плачет:
Свобода!
Молнии ударяют в вершины!
О, пробуждение Амбондромбо[188]
под басовый гул матерой чащи!
Свобода!
Горные цепи пламени —
плавятся заросли.
Воспламеняется девственный лес:
Свобода!
Кочевник воздевает копье.
Колдун приемлет Восход
с обновленных пальм:
Свобода!
Флейта в долине; волопас на взгорье:
саванна неистовствует:
Свобода!
Птица дронго[189] переговаривается
с Избранником Лазури:
о, небесное пенье!
Свобода!
Песнопение очага,
знак основателя рода, —
все это сливается в звуке —
Свобода!
Ветер дует:
Свобода!
Небо трепещет:
Свобода!
Почва дрожит:
Свобода!
Свобода на тех вершинах!
Свобода в этих низинах!
Свобода в Хижине!
Свобода во Дворце!
Свобода на всей земле!
Свобода на каждом челе!
В бархатистости роз!
В соцветье сердец!
Свобода над новым городом!
Свобода над старым предместьем!
Свобода над пылью дорожной!
Свобода над мостовой!
Расцветший цветок Гесперид[190],
ты рассыпал свои лепестки
над всеми краями:
Свобода! Свобода!
Среди бесконечной радости
ты сам, Остров, ты весь
с головы до лодыжек —
трепетанье Свободы!
Остров с королевской осанкой!
На восстановленном цоколе
твоя статуя из нежного жемчуга:
морские раковины и слезы
наших снов:
Свобода!
Остров с лирическим обликом,
мы будем петь десять тысяч лет,
будем петь сто тысяч лет
песню нашего Племени,
один заголовок: Свобода!
Остров с мистическим ликом,
на опушке заколдованного леса,
косясь, размышляет корова:
Красная битва быков!
Расцвеченный знаком пиастра[191],
твой зебу рассекает Западный ветер
Символический зверь
мычит твое повеленье:
Свобода!
Остров с обликом сущего, —
из девственниц Племени
Дзирах[192] вдохновлена тобой.
Отзывается раковина:
Дзирах поет, Дзирах пляшет:
Свобода!
Дзирах, чистокровная
Принцесса Мангабе,
сестра вещей луны!
Дзирах с очами радуги!
Дзирах поет, Дзирах пляшет:
Свобода!
Дзирах со сказочным именем,
зачатая вместе с солнцем
в чудесах твоего Залива!
С высоты восьмидесяти сезонов
Дзирах кружится, Дзирах кричит:
Свобода!
Дзирах — образ твоего образа,
символ твоей гордости!
Изначальный цветок,
взращенный в водоворотах.
Дзирах любит, Дзирах взывает:
Свобода!
Многострунная валиха
неслыханной песней
убаюкивает твой высокий слог.
И с уст Дзирах
слетают, как листья, твои литании:
Свобода!
Но в ущелье горы
собираются, чтобы тебя восхвалить,
провозвестники радости.
Идут отовсюду
без забот и без клади
заложники вольности!
Кто восславит твои таинства
на алтаре встающего дня!
Остров Счастливый и Освобожденный!
Салехи[193] будет плясать;
Соари будет плясать.
Баколи будет плясать.
И Вао будет плясать.
И Норо будет плясать.
Все Племя будет плясать:
Свобода!
Танец в пяти образах:
танец коршуна,
танец розы,
танец солнца,
танец светлой воды
и танец огня.
Остров Счастливый!
Свобода!
Но из девушек-танцовщиц
ты — единственная, Дзирах,
ты — Избранница:
из прелести персей твоих
поднимается, словно звезда
в неслыханном ритме,
танец нашего Племени:
Свобода!
Дзирах, невеста и жрица,
в жарком венке;
прелесть изначальных времен
скользит по бедрам твоим,
незапамятный танец,
что плясали вокруг Богов
зачинатели рода:
Свобода!
Остров Счастливый! Свобода!
Одеянье единственного защитника,
невеста на вечернем свадебном пиршестве.
Сделанная из шелка и льна,
туника без единого шва —
единственный покров твоего тела,
Остров Счастливый и Освобожденный:
Свобода!
В бесконечном золоте песчаного берега
Две Руки, близнецы,
поднимаются, благословляя Лазурь.
Моления вырисовываются
на огромности неба:
мать приносит в жертву
любимейшего из сыновей
торжеству великого дела,
Свобода!
Остров Счастливый и Освобожденный,
мое имя срослось с твоим,
и связь продолжается
во владениях смерти,
Остров Счастливый и Освобожденный:
Свобода!
Остров, каждый твой слог — в огне,
никогда еще твое имя
не было столь дорого мне.
Никогда твое имя,
Остров Счастливый и Освобожденный,
не было столь сладко душе.
Свободный Мадагаскар!
Вольный!!!

Навершие реликвария. Народность фанг (Габон). Патинированное дерево. Высота 40 см. Частная коллекция, Канны

ФЛАВИЕН РАНАИВО[194]

Песенка простодушного влюбленного Перевод В. Берестова

Люби меня не так,
Как собственную тень:
Она с тобой проводит день,
А я не прочь
Пробыть и ночь.
И не как перец:
Брюхо он спалит,
А голода не утолит.
Не как подушку:
Ночью вы вдвоем.
А днем?
И не как рис:
Ведь, проглотив его,
О нем не помнишь ничего.
И не как мед:
Он, правда, сладок,
Но кто же до него не падок?
Не так, как нежные слова,
Что прозвучат — и улетят.
Люби меня, как сладкий сон:
Глядишь — и явью станет он.
Люби, как серебро:
Оно с тобой всегда,
Да и для дальнего пути
Надежней друга не найти.
Люби меня, как калебас:
Пока он цел — стоит с водой.
А разобьется — не беда:
Подставкою для струн послужит он тогда.

Советы новобрачным Перевод В. Берестова

Одно словечко, сударь.
Один совет, сударыня.
Я не из тех, кто может надоесть,
Как ложечка большой тарелке.
Я не из тех, кто рад любой безделке,
Чтоб проболтать весь день, как дуралей ручей.
Я говорю, как друг, по дружбе, для друзей.
Ведь я не расписной сосуд из тыквы,
что гордо выставляет свой живот,
Я и не лодка, что перевернется,
дороги не найдя среди спокойных вод.
Злак с человеком сходятся в одном:
Тот мыслями богат, другой — зерном.
Я не танцую там, куда меня не звали.
Я не из тех холостяков, что любят поучать женатых простаков.
(Слепец поможет зрячему едва ли!)
Вы не глупцы, которых учит кто угодно.
Происхожденье ваше благородно.
Вы — две воары средь густой листвы,
Две лилии бесценных — вот кто вы!
Любовь явилась к вам в прекрасный час,
Когда никто не видел вас, —
Не как слеза, что выжал дым из глаз,
Не как зеленый виноград, ребенком сорванный до срока.
Храните ж чувство, как зеницу ока.
Ведь трижды в год не расцветет авоко,
А новолуние бывает в месяц раз.
Любовь да не оставит вас.
Сладчайшая любовь податливее хлопка,
А все ж
Ее не разорвешь.
Любовь как тропка:
Тропа жива, пока по ней идешь.
Пусть в вас любовь живет всегда,
Как под песком живет вода.
Пускай, как мокрая веревка,
Любовь супругов скрутит ловко.
Возьмем, к примеру, соль:
Играет нежность ту же роль.
Соль крупная вам зубы повредит.
От тонкой соли лучше аппетит,
Картошку растолки — она мука,
А испеки — она и так мягка.
Простыл — согрейся,
А устал — приляг.
В неделю разлетятся в прах
Горшки из глин Амбоанжоба.
Любовь и брак как мясо и костяк —
Их не разъять уже до гроба.
Теперь о ссорах и об их причинах.
Причин для ссоры как в песке песчинок!
Совет: не походите на щенка,
Который от пинка визжит на всю округу.
Семейные дела не для всего села.
Все на земле чему-нибудь да служит:
С москитами болото дружит,
Гора — противница туманов,
Ленивая вода — приют кайманов,
А человек, он разума сосуд.
Тебя за храбрость люди чтут,
А ты один впотьмах идти боишься, —
Так чем же ты гордишься?
Семья не птичий двор. Побольше такта:
Петух поет — наседка не кудахтай.
Натянутые струны не тяните,
Гнев попусту на помощь не зовите.
Незрелые плоды доводят до беды.
Раздор в семье — нарыв на лбу,
С ним проклянешь свою судьбу.
Соседям не завидуйте напрасно:
Чужое платье вам не по плечу.
Еще совет подать хочу —
Безмерные желания опасны:
Кто вершею скребет по дну,
Тот тину выудит одну.
Пусть мудрость украшает вас:
Она при жизни покрывало,
Она и саван в смертный час.
Кошачьему не подражайте роду,
Что любит рыбу, да не лезет в воду,
Труд — лучший друг людей. Не ссорьтесь с ним.
Не любят нищих и не верят им.
Бездельнику позор:
В саду он — вор,
На людях — попрошайка,
А дома — лишний рот.
Клянет его хозяйка.
Труд человека создает.
Пока жена в дому полна хлопот,
Муж в поле трудится с рассвета до захода.
Трудитесь, забывая про невзгоды.
Судьба не улыбнется — бог спасет.
Трудитесь, труд вам счастье принесет.

Сожаленье Перевод В. Берестова

От равеналы[195], дерева скитальцев,
Уходят шесть дорог:
Одна ведет в селения забвенья,
Другая — в никуда,
На третьей ждет беда,
Четвертая — по ней прошла когда-то
Любовь… и не оставила следа.
Дорога пятая — для тех, кто навсегда
Убил в себе любовь и сожаленья.
Последняя? Я знаю первых пять.
Последнюю я не успел узнать.

Весна Перевод В. Берестова

Сумасшедшие травы
Мою затопили дорогу.
Что ж, тем хуже для них.
Набегают мечты и уходят,
Только песенка рядом идет.
Справа нет никого,
Слева нет ничего,
И не видно, чтоб персик расцвел.
Но запах тончайший настиг и окутал меня.
Может быть, я влюблен?

МАЛИ

МАМАДУ ГОЛОГО[196]

Тамтамы правды Перевод М. Кудинова

О вечная правда палящего солнца!
О блеск африканских лучей!
Вы рвете на части мое безучастье,
Покорность мою перед силою власти
Глухих деспотичных ночей.
Луна на Мали! Твои светлые стрелы
Впиваются в тело тоски, что владела
Душой омраченной моей.
О, правда без тени — малийское утро!
О, вечер весенний, прозрачный и мудрый!
Спасибо за щедрость, за то, что смогли
В тяжелые годы,
В дни горькой невзгоды
Хранить и поддерживать голос народа
Родной африканской земли.
Томилась она,
Изнывала она,
Была ее ночь беспросветно темна.
Но порваны путы,
И с этой минуты
Воспряла земля, распрямилась спина.
И правду свою защитить мы сумеем,
Мы твердо решили до гроба быть с нею,
Чтоб злоба врагов нас не сбила с пути.
Рассеялись тучи,
Чей сумрак нас мучил,
К смиренью тащил нас по дебрям дремучим,
От кручи сознанья хотел увести.
И ритмы тамтама рокочут упрямо,
Из леса летят, из зеленого храма,
Где птицы смолкают,
Услышав их звук.
Летят к моей хижине ритмы, и прямо
С порога зовут меня ритмы тамтама,
И мне говорят они:
Кончилась драма!
Свобода зовет в свой ликующий круг.

ГАУССУ ДИАВАРА[197]

Ленин Перевод М. Курганцева

В небо черное,
к звезде бессонной,
ты, земля,
от горести седа,
простирала руки
исступленно:
«Упади,
алмазная звезда!
Чтобы голод,
злоба и невзгода
не терзали землю
никогда,
к нам сюда
с глухого небосвода
упади,
алмазная звезда!
Чтобы смерть ушла,
а жизнь продлилась,
чтоб навек
рассеялась вражда,
приходи скорее,
справедливость,
упади,
алмазная звезда!
В этот мир,
где слышатся рыданья,
неизбывны
горе и нужда,
где еще глумятся над рабами,
упади,
алмазная звезда!
В этот мир,
где вера и свобода
проданы на рынке без стыда,
с незапятнанного
небосвода
упади,
алмазная звезда!
В этот мир,
где истина распята,
где любовь
не радость, а беда,
приходи,
спасенье и расплата,
упади,
алмазная звезда!
Ради наших малых,
ради самых
слабых и беспомощных
сюда,
к нам
в полусожженные саванны,
упади,
алмазная звезда!
Чтоб надежда не иссякла,
слышишь,
чтоб душа воспрянула,
горда,
к братьям
под соломенные крыши
приходи,
алмазная звезда!»
И в ответ
ударили вулканы,
заклубились пыльные столбы,
в трубы
затрубили океаны,
водопады
встали на дыбы,
промелькнула
молния слепая,
в небе
засветилась полоса,
дрогнула земля…
Звезда упала!
Во вселенной
Ленин родился!

Голос свободы Перевод М. Курганцева

Африка наша,
империя знойного солнца,
наша земля,
напоенная светом и тенью,
ты — для иных —
только царство горького мрака,
только ночь,
отчаянье,
грязь,
нищета и позор.
Но для меня
ты — земля, на которой я вырос,
мать моя,
черный алмаз,
новолунье, затмившее звезды,
каменнотвердые плечи
братьев моих…
Ты рождена для свободы,
как сердце мое — для любви.
Ты рождена для свободы,
как ураган — для простора.
Ты победишь
вопреки слепому насилью,
ибо жаждут победы
твои молодые орлы.
Завтра, да, завтра
ты выгонишь прочь навсегда
всех — до последнего! —
бывших хозяев,
как выметает буря
жалкие клочья
старых вороньих гнезд.
Солнце погаснет,
исчезнет луна,
океан обмелеет,
горы на воздух взлетят,
если ты не станешь свободной!
Африка наша,
империя знойного солнца,
наша земля,
напоенная светом и тенью,
ты рождена для свободы,
как сердце мое — для любви!

Нигер Перевод М. Курганцева

Река животворной воды,
предтеча истории древней!
Империи рушились в прах,
тонули в пучине веков.
Но ты продолжала свой путь,
торжественный и повседневный,
кормилица черных племен,
надежда простых пастухов.
Река, ты сквозь мирные дни
текла, наслаждаясь покоем.
Твой синий простор одарил
народов большую семью.
Но лишь появлялись враги,
ты в бой устремлялась, как воин,
и чудилось: волны твои —
солдаты в походном строю.
Пой песню, что тысячи лет
звенит над твоими волнами.
Будь щедрой и доброй рекой,
будь матерью нашей земли,
обуздывай засухи гнев,
смиряй ненасытное пламя,
смывай животворной водой
горючие слезы Мали.
На теле твоем голубом
повязка из радужной пены…
Шуми, разливайся, струись,
к безбрежному морю спеши.
Поэт я еще молодой.
Стихи мои несовершенны.
Но я посвятил их тебе,
родная река, от души.

Закат солнца Перевод М. Курганцева

Приходит тихий золотистый вечер.
По зарослям скользит неслышный бриз.
Дымящие костры на берегу зажглись.
Звучит свирель печалью человечьей.
Уходит солнце гибели навстречу.
Струится кровь по серым облакам.
Размеренно рокочет океан.
Неторопливо наступает вечер.
На баобабах, кряжистых и древних,
сидят орлы косматые и дремлют,
усталые, огромные орлы.
Из океана выплывает сумрак,
и заунывен лай собак безумных,
и рады звери наступленью мглы.

АЛБАКАЙ УСМАН КУНТА[198]

Символ нашей борьбы Перевод М. Ваксмахера

Маленький белый сказал,
Добрый белый сказал,
Незлой колонист сказал:
«Патрис? Какой же Патрис?..
А! Тот крестьянин простой,
Который волей судеб
Случайно премьером стал,
А потом был кем-то убит!»
Белая дама на улице
Сказала тебе, Патрис:
«Эй, отойди с дороги,
Черная образина…»
А директор почты сказал:
«Садись, цивилизованный негр.
Это слово тебе подойдет!»
Один журналист рассказал,
Что сам бельгийский король,
Взгромоздившись на пышный трон,
С тобой говорил, Патрис,
И что в память об этом дне
Полубогом назвали тебя,
А когда ты вернулся, Патрис, —
Из Брюсселя вернулся домой, —
Наручники ждали тебя.
Так прокурор приказал.
Один журналист рассказал,
Что пронзили тебя, Патрис,
Холодным бельгийским штыком
И кинули тело твое
В холодильник бельгийский, Патрис.
Чомбе так приказал.
Ты слышишь, ты слышишь, Патрис:
Набат свободы гудит,
Это колокол нашей борьбы
Ты раскачал, Патрис.
Верь же, Патрис, что мы
Хорошим пинком угостим
Тех, кто расселся в тени
Африканских деревьев, Патрис.
Мы сумеем их вышвырнуть прочь —
Тех, кому Африка-мать
Радушно дала приют,
Вспоила своим молоком,
Точно родных детей, —
А они убивают нас,
Презирают и душат нас,
Распинают и грабят нас.
Ты видишь, ты видишь, Патрис!
Надвигается ураган,
О нем тамтамы гремят,
Ночью гремят и днем.
Надвигается ураган.
Он сильней, он грозней, чем они,
Африки палачи.
Гремят тамтамы, гремят,
Надвигается ураган,
Поднимается на врага
Наша земля.
Спи спокойно, родной Патрис,
Символ нашей борьбы.

Коммунист Перевод С. Болотина и Т. Сикорской

Если быть коммунистом —
значит жить для народа,
защищая отчизну,
как собственный дом,
если быть коммунистом —
значит долгие годы
оставаться бесстрашно
на посту боевом,
если быть коммунистом —
значит выйти с оружьем
и с друзьями шагать
плечом к плечу
и в последнем бою
умереть, если нужно, —
не колеблясь,
я стать коммунистом хочу!
Если быть коммунистом —
значит на землю скинуть
тех, кто любит кататься
у нас на горбу,
если быть коммунистом —
значит выпрямить спину
и забрать в свои руки
свою жизнь и судьбу,
если быть коммунистом —
значит драться с насильем,
крикнуть «нет!» без боязни
в лицо палачу,
и добиться свободы,
и мечту сделать былью, —
заявляю:
я стать коммунистом хочу!
Если быть коммунистом —
значит быть человечным,
и бороться за дружбу
в нашей братской семье,
и шагать не сгибаясь
урагану навстречу,
как Лумумба.
Туре[199],
как Фели́кс Мумие[200],
чтоб не смел больше враг,
разъярен и неистов,
предавать африканцев
огню и мечу,
если все это вместе
значит быть коммунистом, —
подтверждаю:
я быть коммунистом хочу!

Рыбаки Джолибы Перевод С. Болотина

Конта, Карабента, Кумаре —
рыбаки, хозяева Джолибы,
сколько тайн вы рассказать могли бы,
как и ваши братья на горе
из племен надо или догонов!
Воспевают мудрые гриоты
ваше мужество, труды, заботы,
ваши лодки средь пучин бездонных.
Конта, Карабепта, Кумаре!
Вы плывете с полным грузом рыбы
по волнам бушующей Джолибы
от Дженне и до Сарафере.[201]
Вы минуете леса и горы
на своих стремительных пирогах
вдоль разливов и речных порогов
от Ансонго и до Куликоро.
А Джолиба награждает скупо!
Так что быть должна у рыбака
грудь так необычно широка,
чтоб на ней установилась ступа
и чтоб две девицы в полной силе,
крупной стати и большого роста
в ступе той могли толочь бы просо
и зерно в муку бы превратили!
Чтоб шестом челнок продвинуть свой
среди мелей, где бессильны весла,
должен быть рыбак настолько рослым,
чтоб касаться крыши головой.
И мешки, наполненные сорго,
весом около двухсот кило
из села в далекое село
должен он легко нести для торга.
И рыбак обязан плавать так,
чтоб догнать в заливе ламантина
и чтобы каймана, в гуще тины увидав,
мог заколоть рыбак.
Как вам удается, рыбаки,
останавливать гиппопотама,
чтобы он, плывя вперед упрямо,
не топил бы ваши челноки?
Как вы можете среди лагун
видеть все, что глубь речная скрыла,
чтобы прямо в сердце крокодила
кинуть свой отточенный гарпун?
Что за волшебство в такой игре
вам всегда удачу приносило?
В чем секрет могучей вашей силы,
Конта, Карабента, Кумаре?

Когда увидишь ты… Перевод М. Ваксмахера

Когда увидишь ты ладони моей матери
И каустиком съеденные пальцы,
Шершавые, как пальмы ствол сухой;
Когда увидишь ноги моей матери,
Ступни, источенные жадными клещами,
Все в трещинах, как скалы над рекой;
Когда увидишь ты улыбку моей матери,
Поверженного ангела печальней,
И рот ее, сведенный немотой;
Когда увидишь очи моей матери,
Прекрасные, как праведников души,
И полные покорности тупой;
Когда увидишь спину моей матери,
Изрытую оврагами-рубцами,
Сеченную дождем, и ветром, и жарой, —
Тогда поймешь ты, почему я слез не лью
И почему в строю я и в бою.

ФИЛИ ДАБО СИССОКО[202]

Хармакхи[203] Перевод А. Ибрагимова

Не только своей многоликостью поражает Африка, этот континент-исполин, но и зачаровывает непостижимыми тайнами.

На севере катит спокойные волны Средиземное море. На юге — мыс Бурь. На востоке — мыс Гвардафуй, за ним уже Азия. На западе — Зеленый Мыс, отмечающий границу с другим миром.

Всхолмленные зыбкие пустыни с их миражами и самумами перемежаются саваннами. Сглаженные скалы вразброс. Реки, кишащие крокодилами и гиппопотамами. Огромные озера с опрокинутыми в них заснеженными горами.

А вот и девственный лес, одаряющий землю перегноем и тенью, такой высокий, что чудится, будто он устремился на завоевание неба, и тут же рядом — безбрежная гладь Конго.

И надо всем этим, от одного тропика к другому, от одного океана к другому, великолепный огненный шар щедро расточает свои богатства под отчужденным взглядом Хармакхи.

Вихри Перевод А. Ибрагимова

Вихри рождаются почти всегда у подножья деревьев, в час, когда солнце в зените.

До самого неба взметают они столбы обжигающей пыли.

Трепещут старые циновки, вдребезги разбиваются дырявые калебасы, валятся изгороди, и с крыш слетает солома.

А иногда взвивается пламя пожара, и всей деревней овладевает безудержный ужас.

Женщины и дети изо всех сил барабанят в деревянные ящики, стараясь прогнать злого духа.

И — смотрите — он удаляется в направлении колодца, пламя угасает.

Последний ливень Перевод А. Ибрагимова

Днем, под чернеющим солнцем, промчалась туча, роняя крупные, как черепашьи яйца, капли.

А когда пали сумерки, напоенные освежающими запахами, из самой глуби земли просочилось глухое урчание.

Догадливый землепашец знает, что пора дождей миновала; отныне только роса поможет зерну дозреть.

А там, наверху, едва различимый в безбрежной лазури, орел одиноко парит над своими владениями.

Встреча со змеей Перевод А. Ибрагимова

Черной лентой по песку вытягивается захваченная врасплох бида[204]. Глаза ее мечут пламя, с быстротою молнии высовывается и исчезает раздвоенное жало, и путник, пригвожденный к месту, умирает прежде, чем падет на землю.

Смеющийся ребенок Перевод А. Ибрагимова

Ребенок напроказничал. Его ожидает наказание, а он ни о чем не догадывается.

Отец срезает гибкую пальмовую ветку, но в тот миг, когда он заносит руку, ребенок, улыбаясь, поднимает голову.

Как противостоять его улыбке? Розга выпадает из рук. Мать поспешно уводит свое дитя и долго его обнимает.

Плачущий ребенок Перевод А. Ибрагимова

Плачущий ребенок не будит сострадания. Это поющий рожок, треснутые литавры или бурдюк продырявленный.

Временами кончики ресниц отягощаются крупными каплями, временами глаза сухи, и только топают ножки и, словно крылья, бьются ручонки.

«Зачем все это?» — я спрашиваю. Это знает лишь мать.

Словно цветок Перевод А. Ибрагимова

Словно цветок гомбо еще в бутоне под жарким солнцем, словно лилия вся в отливах золотистого пламени, откуда вылетают наяды, — любовь расцветает с одного взгляда.

Заботы красоты Перевод А. Ибрагимова

Зажав между коленями маленький рог лани, Мариам то и дело опускает в него палочку из черного дерева. Осторожно вынимает ее, проводит кончиком вдоль век и любуется собою в металлическом зеркале. Она и впрямь прелестна. Небрежно накинутая одежда. Два золотых кольца в ушах и двойная гирлянда цветов моро-моро. А какая у нее кожа! О, этот блеск, эта нежность, этот трепет вырванной печени.

Пока ты набиваешь свою утробу Перевод А. Ибрагимова

Пока ты набиваешь свою утробу, все в ожидании — и собака, и кошка, и куры, и даже муравьи.

Пока ты набиваешь свою утробу, вспоминай о том, что говорил в посевную страду, доверяя зерна разрыхленной земле:

— О даритель дождей! Ниспошли в изобилии влагу, чтоб еды хватило на всех. На меня и семью. На птиц в небе и муравьев на земле, на сироту и случайно забредшего путника.

И вот полились дожди, а после их окончания, щедро орошенные росой, зерна дозрели. Птицы склевали не все. Обезьяны, пальмовые крысы, дикобразы пощадили твой урожай. Мольбы твои исполнились. Так не забывай же о голодных, набивая свою утробу.

Ты спишь Перевод А. Ибрагимова

Если ты спишь, стало быть, ты в мире с собою. Если ты спишь, стало быть, у тебя слишком много времени. Если ты спишь, стало быть, сердце твое не обременено заботами. Если ты спишь, значит, дремлет и твоя мысль.


Как смеешь ты спать в час, когда гибнут люди?

— В час, когда узники стонут в оковах?

— В час, когда рыдают сироты и вдовы?

— В час, когда другие, с болью в душе, думают о твоем спасении?

Кто ты? Откуда родом?

За какие грехи бог лишил тебя разума?

МАРОККО

МУХАММЕД АЗИЗ ЛАХБАБИ[205]

Кто кого создал Перевод М. Кудинова

До чего же мы хрупкие с вами созданья!
И хотя для Аллаха,
Для Брахмы,
Для Бога-отца
Люди были венцом мирозданья.
Однако какой-нибудь сущий пустяк —
Инфузория, жалкий микроб —
Без особых усилий
Сводит нас в гроб.
О боги из бронзы!
Творение рук человека!
По образу своему и подобию
Создавал он вас, боги.
Молитесь на человека,
Молитесь за человека,
Потому что ему вы обязаны многим.
О боги из камня!
Неустрашимых и сильных,
Вас изваял человек,
Боязливый и хилый…
С высоты пьедесталов своих
Вы глядите, как мимо проходят века,
И ни время, ни бури
Не могут лишить вас величья и силы.
Так явите же милость тому, кто вам жизнь даровал,
Кто вас создал и, как говорится, поставил на пьедестал.
Он, создавший вас, любит цветы — вихри рвут их со злобой,
Он боится болезней — разносят их ваши микробы,
Дорожит своей жизнью — ее поломать вы способны шутя,
Позабыв, что извлек он вас, боги, из небытия.
Почитает он вас, очищает от грязи и пыли.
Строит пышные храмы, чтоб вы среди роскоши жили,
Оживляет и бронзу, и камень, и дерево, чтобы вы плоть обрели
И чтобы пылкая вера
Пред вами склонялась до самой земли.
И, однако,
Во власти своих постоянных забот и тревог,
Дать вам сердце
Создатель ваш так и не смог.
По вине человека
Бессердечны вы, боги!

На скрещенье путей Перевод М. Кудинова

Быть —
Это «нет» говорить пустоте,
«Нет» — ночной немоте,
«Нет» — абсурду дорог.
Бесконечных дорог.
Затерявшихся в темноте.
Жить —
Это быть
На скрещенье путей,
Где тепло меня греет улыбки твоей,
Где мое отраженье в глазах у людей,
Где живут, умирают,
Вступают в борьбу,
«За» и «против»,
Во власти кипящих страстей.
Пустота…
Есть дыхание в той пустоте.
Немота…
Но гармония есть и в ночной немоте.
Неспроста
Ночь огнями зажглась над абсурдом дорог,
Затерявшихся в темноте.

Втроем Перевод М. Кудинова

Когда вулкан перестал грохотать,
Земля ожила
И покрылась опять
Колосьями,
Чьи золотистые стебли
Переплетаются,
Словно
Друг к другу ласкаются…
Ровно
Дышат они и качаются
Плавно…
Им трудно на месте стоять.
А в огромном лесу
Бродит ветер, не разбирая дороги,
И тихо
Вздрагивают ветви деревьев
В ритме сердца и в ритме его тревоги.
По осенней земле,
По осколкам молчанья
Ступают мои утомленные ноги.
И привкус одиночества вдруг исчезает,
И появляется чувство особого рода,
Непостижимое чувство,
Что теперь мы втроем:
Я,
воспоминание о тебе
и природа.
И мне не страшно:
Ведь я не один.

Рабат Перевод М. Кудинова

О город печальный, хотя и пьяный от солнца,
Город, сыростью отягощенный!
Ты хрупкие флейты мои не слышишь,
Сердце мое здесь эхо свое потеряло,
Я на странице дрожащей пишу окровавленной пеной.
Город горечи,
Нервов лишенный Рабат!
Ритм словам придавать
Здесь поэты себе запрещают.
Вокруг разговоры ведут
И ничего ровным счетом
Не говорят.
Среди гула слова умирают,
Цветы увядают,
И ветер сметает безжалостно их аромат.
Если бы люди умели смеяться,
Они б оставались всегда молодыми.

Вся вселенная Перевод М. Кудинова

Ночь — словно порванный полог,
Из которого брызжут огни.
Во вселенной был путь их долог,
Но достигли сердца они.
Возле моря песок сверкает,
И купаются в море звезды.
Я бросаюсь в воду, плыву среди волн,
И меня опьяняют волны и воздух.
Сколько лиц человеческих — столько вселенных…
На любом повороте
Возникают мгновенно
Незнакомые, новые лица,
Я хочу, чтобы взгляд мой тепло им дарил.
Я хочу улыбкою с ними делиться.
На любом берегу
Друг меня ожидает и машет рукою.
Я хочу эту руку пожать,
Я хочу облака разогнать,
Я хочу, чтобы сумрак
Не был пропитан тоскою.
О судьба! Наша ночь, озаренная светом!

Эгоцентризм Перевод М. Кудинова

Однажды, приняв себя слишком всерьез,
Ничто превратилось в Нечто.
Сперва было: мама, мама!
Потом было: мало, мало!
Затем: мое и моя!
И, наконец: Я!
— Откуда?
— Не знаю.
— Зачем?
— Непонятно.
Но Я — это Я.
И ты для меня,
И он для меня,
И всё для меня…
Приятно!
Затем — ничего.
Какие-то тени.
Молчанье вокруг,
Замирает движенье:
Ничто порождает Ничто.
Откуда взялось?
Откуда пришло?
Каким его ветром сюда занесло?
Зачем этот призрак понурый,
Всегда недовольный и хмурый?
Да это же самая суть абсурда!
От ничего к ничему черта,
Драма, где нету смысла,
Драма, где нет актеров,
Сцена, что всех подавляет,
И вдруг… от черты ни черта
Не осталось, и даже следов не сыскать.
Нечто однажды ночью
В ничто превратилось опять.

Феллах Перевод М. Курганцева

Твоя жизнь подобна
твоему крову.
Твой кров подобен
твоей ночи.
Ночь твоя черна от забот,
как день,
А день —
весь в морщинах,
как твое лицо.
А лицо твое —
как твоя еда.
А еда,
как дорога твоя,
скудна.
А дорога твоя
петляет в пыли,
зыбкая, словно закон,
что до самого гроба
тебя стережет.
Голод и смерть —
два архангела —
всюду следуют за тобой.
Голова дрожит,
вот-вот расколется:
в ней рождается буря
и гонит тебя
из проклятой поры.
Только вечное горе
видишь ты
сквозь отверстие
глиняного горшка.
Кроме пробуждения,
нет ничего
страшнее твоих снов.
Но есть надежда —
проснется разум,
и вселенная
встанет с колен.

МОЗАМБИК

ОНЕЗИМО ВАЛИМА[206]

На рассвете Перевод П. Грушко

На рассвете пуля пронзила
сердце пришельца.
Никто не звал его в наши края.
Он отведал мозамбикской земли,
остался гнить
без креста и могилы…
В Португалии плачет мать.
Она не знает,
что с ее сыном.
Включит радио: снова потери.
Среди павших —
не ее ли сын?
Бой был жестоким,
и победил сын Мозамбика.
А тело ее сына
осталось в нашей земле
знаком нашей победы.

СЕРЖИО ВИЕЙРА[207]

Черная Эвридика Перевод П. Грушко

1
Черные груди твои
дали начало
рекам черного народа,
Эвридика.
Огонь и солнце
были огнем и солнцем
твоих африканских глаз,
Эвридика.
На теле твоем,
девственном, как наши леса,
погибли миллионы рабов,
Эвридика.
Ты любовь
безбрежного Индийского океана,
обнимающего Мозамбик,
ты спокойное сновидение
Нигера,
ласково обвившего шею Судана.
Моя Африка-Эвридика,
все еще не разбуженная
тамтамами битвы,
вставай, иди —
уже звучат маримбы[208] и барабаны
черного народа!
Когда я строил в песках пирамиды,
я видел только тебя,
Эвридика.
Южный Крест был нашим дворцом,
когда я правил
моей малийской империей.
Потом корабли
вырвали из моей груди
твое сердце,
и голос мой
стал хриплым голосом труб,
призывающих Эвридику.
Но теперь
снова сплелись в объятьях
наши тела,
плоды манго
отливают золотом,
зацвели бугенвиллеи;
акации впитывают черноту
твоего обнаженного тела,
и Замбези,
пересекающая Африку,
Замбези,
ласкающая твое тело,
Эвридика, —
Замбези
сливается с Конго
и с Нигером,
с Нилом,
со всею Африкой-Эвридикой.
Приди, Эвридика,
приди,
мы войдем с тобою в лачуги
и души наши подставим ливню,
чтобы они вырастали до неба,
будем кататься
в зеленой траве.
Эвридика,
сладки плоды
наших зарослей,
аромат источают
цветы нашей родины,
на небосклоне нашем
прибавилось звезд,
а в наших глазах
прибавилось света,
наши свободные пульсы
трепещут от грез.
Приди, Эвридика!
И Эвридика приходит…
2
Робкие звуки маримбы,
глухой настойчивый топот батуке,
свежесть и блеск
рек, петляющих в зелени…
Между мной и тобой
лежат пылающие столетья
наших объятий.
Кровь Шарпевиля[209]
была нашим ложем любви.
Взявшись за руки, мы кричим
и бежим по галереям Клайдсдела[210],
преклоняем колена в Пандалажале[211],
смотрим, как звезды осыпают народ.
Гладок твой живот,
Эвридика,
твои груди взывают к жизни,
Эвридика.
Давай же вместе омоемся волнами
Индийского и Атлантического океана,
помолимся богам Килиманджаро
и родим сыновей в Конго —
в сердце Африки, истекающем кровью.
Приди, Эвридика.
И Эвридика приходит…
3
Ты сделала так,
Эвридика,
что во мне воскрес Человек,
распятый Европой,
наши руки
сжимаются в кулаки,
Эвридика,
видения прошлого
придали им небывалую силу.
Красный цвет, Эвридика,
снова окрашивает
зелень наших лесов.
Но это не обычный огонь,
который сжигает траву,
а напалм правосудия —
костер, зажженный рукою белого,
огонь вместо воды
для тех, кто изнывает от жажды.
Эвридика, бессильна их ненависть
перед обнаженною грудью Полин[212],
оплакивающей Патриса,
тщетно
их пулеметы
стреляют в Джомо[213]
Джомо снова взмывает к солнцу.
Так же, как мы оплакивали
грозного Чаку и Мошеша[214],
Эвридика,
вот так же наши дети
плачут от радости.
Приди, Эвридика,
наши поля заждались мотыг,
желудки наших детей
узнают, что такое еда,
в их ноги
больше не будут впиваться колючки.
Приди, Эвридика.
И Эвридика пришла.
И Африка стала новой.
Море и солнце
стали красными,
они купаются в радости,
и не льется кровь.

ЖОЗЕ КРАВЕЙРИНЬЯ[215]

Матушка Сакина Перевод Ю. Левитанского

[216]

В обманчивом блеске города разноязыкого
сердце ее на миг поддалось и дрогнуло,
когда прощалась она сквозь слезы —
до свиданья, Жоан!
Ей запомнился поезд,
запомнилась песня колес его,
по рельсам стальным
выстукивающих монотонно —
Жоан Тавассе уехал на копи,
Жоан Тавассе уехал на копи,
Жоан Тавассе уехал на копи,
Жоан Тавассе уехал на копи!
А она осталась,
осталась на земле Шибуто
вместе с матушкой Розалиной,
вместе с дедушкой Массинге,
с десятью гектарами этой земли,
которую надо засеять
семенами Компании[217],
чтобы дали они урожай.
Ах, матушка Сакина,
душа ее днем и ночью
пребывала под покрывалом кошмара
и растворилась потом в десяти гектарах
плантаций цветущих…
Поезд тронулся с места,
окутанный облаком дыма,
и колеса его монотонно запели —
Жоан Тавассе уехал на копи,
Жоан Тавассе уехал на копи,
Жоан Тавассе уехал на копи,
Жоан Тавассе уехал на копи…
А матушка Сакина
знай себе сына качает,
над маисом хлопочет
да над хлопком колдует,
колдует,
хлопочет.

Стихи о будущем гражданине Перевод Ю. Левитанского

Я пришел из неведомой части
нации, еще не возникшей.
Я пришел — вот он я, глядите!
Не для себя я на свет явился,
и ты, и он, и они…
Все мы — братья.
Есть любовь у меня —
раздаю ее вам, не жалея.
Только любовь,
которая мной безраздельно владеет, —
ничего иного.
Сердце есть у меня и голос,
это ваше сердце и голос, —
я пришел из страны, не возникшей покуда.
О, любви у меня сколько хочешь,
и я раздаю ее щедро,
любовь, из которой я весь состою.
Я!
Любой человек и любой гражданин
нации, еще не возникшей.

Гимн моей земле Перевод Ю. Левитанского

Кровь названий —

есть кровь названий.

Пей ее, если можешь,

ты, который так их не любишь.

Над городами грядущего
рассвет наступает,
и в названьях тоска проступает,
и Мако́мию[218] я называю, и Метенго-бала́ме[219],
и Мете́нго-бала́ме — это теплое слово придумано нами,
и Макомии нету другой.
Я кричу: Иньяму́ссуа[220],
Массангу́ло[221], Мута́мба[222]!
И другие названья, звучащие нежно и гордо,
мне на память приходят, и я, своей родины сын,
их отчетливо произношу,
чтобы их красоту подчеркнуть.
«Чулама́ти! Маньо́ка! Шиньямбани́не![223]
Намарро́й[224], Морумба́ла[225]! — кричу. — Намапо́нда[226]
Вместе с ветром, который колышет листву,
я кричу: «Анго́ше[227], Зобуэ́[228], и Марру́па[229], и Мишафуте́не[230]», —
семена собираю и корни тшумбу́лы[231]
и ладони свои погружаю в прохладную землю Зиту́ндо.
О, прекрасные земли моей африканской страны,
и прекрасные, легкие, быстрые, мудрые звери,
что живут по лесам моей родины милой,
и прекрасные эти озера, прекрасные реки,
и прекрасные птицы небес моей родины милой,
и названья прекрасные эти, любимые мною, —
на языке суахили[232], широнга[233],
на диалекте шангана, битонга,[234]
на диалекте макуа, хитсуа,
на языке африканцев, живущих в Мепонда,[235]
Рибауэ, Моссуризе, Завала,
Шиссибука и Зонгоэне,
на клочках моей милой земли.
«Киссимажуло! — в глотках клокочет. — Киссимажуло!»
И в ответ им из гущи деревьев микайя
откликается зычно:
«Аруангуа!»
И при лунном сиянье
светлейших ночей Муррупулы[236],
и на влажных зеленых равнинах Софалы[237]
я тоску ощущаю
по невыстроенным городам и кварталам Киссико[238],
и по щебету птиц африканских
из Мапулангене[239],
по деревьям, растущим в Массинга[240],
в Мушилипо[241] или в Намакурра[242],
по широким проспектам сверкающим Пиндагонга[243]
по проспектам, которых никто не построил покуда,
по домам в Бала-Бала, в Мугазине, в Шиньянгуанине,[244]
тем домам, о которых никто и не слышал покуда.
О, соленая грудь, цвета пены морской — бухта Пемба,
и теченье реки Пунгуэ и реки Ньякаузе,[245]
Инкомати, Матола,
и напор Лимпопо, ее бурные воды!
Ах, Замбези, ее виноградные грозди,
что стынут на солнце,
и огромные ягоды, что созревают одна за другою,
амулеты банту[246], винограда янтарного груды!
И звериный пронзительный голос шанго и импала,[247]
нежный взгляд антилопы,
чуткий шаг эгосеро,
и стремительный бег иньякозо по земле Фуньялоуро[248],
Маазула[249] бессмертного дух на мостах Маньуана[250],
птица секуа[251], гордо парящая над Горонгоза,
рыба шидана-ката[252] в сетях рыбаков из Иньяка[253],
идиллически тихая заводь Билене Масиа,
яд змеиный на травах земли
той, которой владеет царек африканский Сантака,
шипендана певучий напев и звучанье тимбила,[254]
плод сладчайший ньянтсума[255], имеющий вкус терпковатый,
сок мапсинши поспевшей,
цвет мавунгуа желто-горячий,
на губах остающийся вкус куакуа,
Ненгуз-у-Суна[256] таинственное колдовство.
Как чисты вы, названья времен
свободных стволов мукаралы[257],
шанфуты, умбилы,
водной глади свободной,
и свободных набухших плодов перезрелых,
и свободных участков земли, подходящих для празднеств,
и свободных участков земли для полночных костров!
Я кричу: «Масекезе, Ньянзило, Эрати»[258], —
и деревья макайя ответствуют мне: «Амарамба[259],
Муррупула и Нуанакамба[260]», —
и названья, звучащие девственно, я обновляю,
и уже африканец без страха сжигает
зловещие перья вороньи[261]
и на этом кончается
культ
божества Шикуэмбо[262]!
И под возгласы птицы, зовущейся шипалапала,
зверь кизумба свои пожелтевшие острые зубы
в африканские желуди влажные хищно вонзает,
пока грянут победную песню свою огневую
вновь рожденной луны
барабаны.

Навершие реликвария. Народность бакота (Габон). Дерево, покрытое латунными пластинами. Высота 68 см. Частная коллекция, Париж

Ода живому грузу, погибшему во время пожара на корабле, называвшемся «Cabe» Перевод Ю. Левитанского

Сколько людей погибло?

Те, кто там был, и мы.

I
Был огромен корабль,
был, огромен корабль, только он не пришел никуда.
Были трюмы полны,
были трюмы полны, но они не пришли никуда.
Было много кают,
было много кают, но они не пришли никуда —
на мели оказался корабль.
Послушный товар, размещавшийся в трюмах,
предназначен был на продажу.
И когда огромный корабль Компании сел на мель,
пассажиры с золочеными пуговицами на мундирах
тут же с бедой смирились.
Но вы не печальтесь, матери,
не грустите, отцы и братья,
невесты скорбящие и печальные сестры,
не орошайте слезами разлуки
платков своих белых.
Корабль Компании, к счастью, был застрахован,
и груз этот, в море погибший,
тоже был застрахован.
Вы, отцы престарелые, не отчаивайтесь напрасно,
ибо ущерб сполна возмещен владельцам
корабля, чье названье три дня мелькало в газетах
и уже никогда
не появится больше.
У груза живого в трюмах
своей истории не было,
и поэтому никаких происшествий
судовой журнал не отметил.
Были там сыновья и братья,
черные, белые, желтые и мулаты,
женихи, футболисты,
почти солдаты,
с фотографиями на удостовереньях личности —
мундир цвета хаки, ряд пуговиц золоченых,
губы, не произносившие слов ученых,
глаза, философских вопросов не ведающие —
рок-н-ролла любители страстные,
самой своей юностью уже прекрасные,
и все они дом свой оставили, чтоб однажды,
освещенные взрывами рвущихся боеприпасов,
утонуть в пучине морской.
II
Кто кричал?
Это груз был всего лишь.
Кто горел?
Это груз был всего лишь.
Кто на воздух взлетел?
Это груз был всего лишь.
Кто исчез навсегда?
Только груз.
Груз живой израсходовал вскоре последние силы
рук горящих и ног,
стекленеющих глаз, обожженных ладоней последние силы,
поглощенные пламенем адским последние крики
перед самым концом.
О, живой этот груз до последнего мига боролся
под печальные звуки прибоя и легкого ветра,
шелестящего в пальмах у стен городских Келимане,
головой колотился о стену,
и под звуки шагов, доносившихся с палубы верхней,
обдирал себе руки до крови, чтоб выйти наружу,
а потом уже сдался и уже не увидел пейзажей зеленых,
что обещаны были ему,
о которых мечтал он когда-то.
III
Плыли в каютах мужчины,
плыли в каютах мужчины,
плыли в каютах мужчины —
этот груз, на воде сгоревший,
для продажи был предназначен,
и кричал он, страхом охвачен
перед кладбищем своим соленым,
перед тем металлом каленым.
Матери, сестры,
отцы и братья,
друзья и невесты,
плыли они вместе с ними,
одетыми в свои мундиры защитного цвета,
на которых желтые пуговицы мерцали,
словно звезды той ночи кровавой.
Плыли в каютах пассажиры,
почти женихи и почти солдаты,
почти мужья и почти мужчины,
и почти еще дети, помнящие еще ясно,
как совсем недавно за ящерицами гонялись.
И все они до единого жались к стенам,
и предсмертные голоса их слились воедино,
и это было предсмертное их прозренье,
последнее их презренье
к огню и дыму,
последнее и мучительное мгновенье
любви, навсегда отвергнутой и напрасной.
IV
Плыли в каютах парни,
юноши плыли в трюмах,
плыли почти мужчины.
Их старые матери плачут,
все глубже морщины на лицах
отцов их, друзей и братьев.
Окаймленные рамкой черной,
с фотографий глядят их лица,
и в глазах у них — удивленье,
и уже им не измениться.
У груза, в огне сгоревшего,
в подводных лесах погибшего,
истории, собственно, не было.

Африканская пауза Перевод Ю. Левитанского

Огненный шар, окрашенный
в цвет моего отчаянья,
над морем, над далью синей.
Разгадываю в одиночестве
значенье каждого жеста
и сладость каждого слова,
прибоя морского тайну,
молчанье вдвоем, сочувствие
твоих теплых и бледных рук.
Шепчу твое имя,
заполнившее
собою сумрак вечерний,
с восторгом гляжу
в загадочные
зеленые твои глаза.
И перебираю пальцами
волос твоих прядь тяжелую,
цвета луны, родившейся
над морем в вечерний час.
Ты здесь или ты мне привиделась?
Прикрываю губами глаза твои,
ресниц твоих —
птиц озябших —
касаясь едва-едва.

Прекрасная история, которую я расскажу однажды Перевод Ю. Левитанского

Когда-нибудь я поведаю вам прекрасную
историю о белой девушке, здесь родившейся,
здесь, на моей опаленной зноем земле.
Я расскажу вам о том, что ее улыбка
излучала нежность и добротой сияла,
глаза ее были ласковы, как обещанье
свежего хлеба, а ее молочные руки
были белы, как белые флаги мира.
Когда-нибудь я поведаю вам прекрасную
историю о белой девушке, здесь родившейся:
я черный мальчишка худой, а она — сестра моя,
я черный грузчик в порту, а она — сестра моя,
мне шагу ступить не дают, а она — сестра моя,
моя, и твоя, и всем нам вместе — сестра.
Когда-нибудь удивительную и прекрасную
историю о белой девушке, здесь родившейся,
непременно я расскажу.

Пораженье Перевод Ю. Левитанского

Звучанье квартета
над нами —
все вокруг оживает.
Плавное движенье
непроизвольно
изображает «прощай»,
неприметная улыбка
таит в себе некую резкость.
Стены вокруг неприступны,
и птица
бьется с мольбой о стекло
и машет крылами
в полете.
Шаг
подчиняется ритму ударных,
и улыбка твоя
в двух гранях ночного стекла
кажется еще холоднее.

Возвращенье Перевод Ю. Левитанского

Я хочу, чтоб и после был слышен
мой голос непогребенный,
мужественный, как кинжал.
Чтоб исчезла в земле лишь память
о жестах незавершенных,
а не голос кричащий мой —
я буду кричать в набрякшем
молчанье утра, в котором
зреет грядущий день.
И будет ли это страстный
мой голос непогребенный
или руки мои, спокойно
скрещенные на груди, —
хочу, чтоб меня услышали,
увидели,
ощутили
мятежным и обнаженным,
таким, каков я и есть.
Но, став и растеньем даже,
я буду тянуться к звездам,
а пока я цветок срываю,
им пальцы мои пропахли,
а глаза мои смотрят в небо,
которое не продается,
но которое может всякий,
даже стоя на четвереньках,
над собой всегда увидать.
Человек, я сей мир покину,
головы своей не склоняя,
будет голос мой жить, как волны,
что рождаются в море и гибнут,
чтобы снова родиться в нем!

Поэма Африки Перевод Ю. Левитанского

На губах моих толстых
бродит отсвет сарказма,
колонизующего мой материк материнский,
и сердце мое отказывается услышать
с плоскими шутками смешанный наполовину
англо-романский синтаксис новых слов.
Они меня любят единственной правдой своей евангельской,
мистикой пестрых стеклянных бус и мистикой пороха,
своих пулеметов логикой убедительной
и оглушают песнями чужестранными,
в равной степени чуждыми мне и странными.
Они одаряют меня величьем
героев своих, официально дозволенных,
славой своих «роллс-ройсов» и городов своих каменных,
публичных домов своих радостью каждодневною.
Они меня тянут к их богу гладковолосому,
и на губах моих тает
привкус абстрактного хлеба,
миллиона абстрактных хлебов.
И взамен амулетов старинных, когтей леопардовых,
они продают мне благословенье свое и позорную
метрику сына отца, никому не известного,
сеансы стриптиза, бутылку вина кисловатого,
специально для черных белыми предназначенного,
фильмы, в которых герой карает предателей
и разит дикарей со стрелами их и перьями —
поцелуями пуль и газа слезоточивого
цивилизуют они бесстыдство мое африканское.
Монеты висят у меня на шее, кружки латунные
вместо прежних празднеств моих в честь обрядов свадебных,
или в честь дождя, или в честь урожая нового.
И я понимать начинаю: люди, которые создали
электрический стул, Бухенвальд или бомбу атомную,
у детей Варшавы отняли детство, придумали
Голливуд, ку-клукс-клан, Аль Капоне, Гарлем и так далее,
уничтожили Хиросиму, и прочее, прочее —
этим людям понять не дано аллегорий Чаплина,
ни Платон им, ни Маркс, ни Эйнштейн и ни Ганди неведомы,
и что Лорку убили, об этом они не слышали —
сыновья чудовищ,
изобретших инквизицию,
породивших пламя, Жанну д’Арк поглотившее,
они распахивают мои поля
плугами с маркою «Made in Germany»,
но ушами своими, от джазовых ритмов оглохшими,
не услышат уже деревьев голоса тихого,
и по книге небес читать уже не научатся,
и в глазах их, наполненных блеском металла холодного,
умирают лесные цветы, их цветенье щедрое
и лирический щебет птиц их уже не трогает,
и порывы могучих крыл над полями ранними,
и невидимая скорлупа небосвода синего.
Нет, не видят они и борозды эти красные,
за невольничьим кораблем на воде лежащие,
и не чувствуют, как на пути корабля идущего
я при помощи колдовства вызываю яростный
гнев костей этих острых, как сабли, уныло пляшущих
океанский дьявольский танец, батуке моря…
Но на сине-зеленых дорогах, путях отчаянья,
я прощаю прекрасной кровавой цивилизации,
отпускаю ей прегрешенья ее — аминь!
Под тамтамы моих племен, под звучанье грозное,
мой любовный клич, словно семя, ложится в темную
благодатную почву невольничьих кораблей…
В дни равноденствия над родимой землей вздымаю
самую лучшую песню народа широнга,
и на белой спине наступающего рассвета
дикие мои пальцы преисполнены ласки —
как безмолвная музыка дротиков и кинжалов
племени моего воинственного, прекрасных
и сияющих, словно золото, ввысь воздетых
в беспокойном чреве моей африканской ночи.

МОГИМО[263]

Мать-Африка Перевод П. Грушко

Мать-Африка, на твоих устах боевые напевы.
Ты поешь и танцуешь под клич Шикуэмбо.
Мать-Африка, бесконечно прекрасны луны
в причудливых чащах далекого Конго.
Мать-Африка, твои эбеновые сыновья
бегут и падают ниц под гул барабанов-шигубо[264].
Африка, мать магических маримб
и белых господ, говорящих на черных наречьях.
Мать-Африка, голубые и зеленые океаны
радостно ревут под гром твоих барабанов.
Мать-Африка, в твоем сладостном лоне
рождаются темнокожие воины,
могучие бойцы,
одолевающие
гиен.

КРАВЕЙРИНЬЯ МПУМО[265]

Уверенность Перевод П. Грушко

Непогребенные голоса Шинаване[266],
непогребенные голоса Муэда[267]
взывают к нам, просят восстать.
Дантовы виденья Герники,
рожденные кистью Пикассо,
отзываются в нас болью,
взывают к нам, просят восстать.
Огнедышащие жерла орудий
извергают пламя свободы,
мертвые
кровавыми буквами пишут свободу.
Свобода будет реветь
в раскаленных добела стволах ружей,
пока дерево свободы не покроют цветы,
пока созидатели мира
не нарисуют в небесной сини
белокрылые контуры мира,
пока из праха прошлого
по заветам Шивамбо Мондлане[268]
не возникнет новый Мозамбик.
Кровавые слезы, которыми мы оплакиваем его смерть,
станут нулями, летящими в цель.
Наперекор ночному вою гиен,
ощеривших кровавые пасти,
на зверином пиру
вырастает фигура гиганта:
в одной руке у него факел свободы,
винтовка — в другой.
Это сын сумерек,
в которых покоятся герои
от Спартака до Гевары и Лумумбы.
Вот он идет — Мондлане — не символ,
а уверенность, компас, показывающий дорогу к победе,
когда гиены с желтыми глотками
сгинут в огне свободы
и исчезнет даже пепел их сгоревших тел.

РУЙ НОГАР[269]

Загадка № 2 Перевод М. Самаева

Лазурный ореол
нездешних звезд.
И море маков —
багряный бред
воспоминанья.
Большие нестерпимые цветы;
разлапистые лацканы корней
и лепестки, впечатанные в память.
Как девушки, чей вечный голод
рождает голод и не знает
метафизических проблем.
А ненависть,
могущая не меньше
(когда не больше),
чем безнадежная любовь,
которою у нас полны
извечно
дырявые карманы?!
И не уйти им, никому
им не уйти.
Шесть миллионов восемьсот шестнадцать тысяч
сто голосов
на двадцать пять
квадратных километров.
Им не уйти, друзья!
Никто не сможет
уйти.

РУЙ ДЕ НОРОНЬЯ[270]

Безумец Перевод В. Васильева

Мне встретился бродяга бесноватый.
Крича, он с одержимостью во взоре
Стучался в двери палкой суковатой.
Я понял человеческое горе.
Мне встретился бродяга бесноватый.
Что людям глас его в их общем хоре?
Вокруг одни страданья и утраты.
Им этот крик безумца — капля в море.
И всей душой я пожалел беднягу,
Чужого, одинокого бродягу,
Который жизнь свою влачит скорбя.
И я раскрыл ему свои объятья.
Но в нем себя был вынужден узнать я.
Как стало больно видеть мне себя!

Мятежность Перевод В. Васильева

О, дни забот, о, дни душевной смуты,
Утраченные песни и стенанья
Необъяснимых мук, о, холод лютый
Разбитого навеки упованья,
О, миги откровенья, о, минуты
Украшенного смехом мирозданья,
О, всех сомнений порванные путы!
Когда бы мне сказали: «Вот страданья,
Извечно не дающие покоя.
Вот краткое, как месса, золотое
Веселье. Это дней твоих спираль.
Меж ними выбирай по усмотренью», —
Я предпочел бы умиротворенью
Бессонную, мятежную печаль.

Несчастье Перевод И. Тыняновой

Я — хижина на берегу морском,
Вчера погиб рыбак, хозяин мой,
Рыдают дети под моим окном
И женщина, что сделалась вдовой.
Я хижина на берегу морском,
Меня разбило дикою волной,
На досках, всплывших над моим крыльцом,
Спит женщина, убитая грозой.
Я уж не хижина, мне уж нельзя помочь,
Я горький плач сирот, ушедших в ночь,
Просящих хлеба и участья.
Я слезы тех, кто осужден страдать,
Кого и смерть не хочет принимать…
Бездомных… Нищих… Я — несчастье.

МАРСЕЛИНО ДОС САНТОС[271]

Здесь мы родились Перевод Л. Некрасовой

Такая древняя земля,
где мы родились,
Такое множество веков
прошло по ней…
Здесь наши предки
жили, умирали,
Лаская, обнимали эту землю,
Трудясь на ней извечно, каждодневно…
Как стебли, переполненные соком,
Змеились жилы по натруженным рукам.
И, высекая из камней суровых
основы плодородия земли,
В сердцах своих
таили наши предки
О счастье величавую мечту,
И мы с тобой
здесь некогда родились…
Горячая и добрая земля,
Земля ликующего солнца,
Зеленая земля широких нив,
Как женщина прекрасная
с цветущим телом,
Нам отдалась, полна желанья…
И мы росли,
Баюкали нас птицы —
Крылатые певцы
родной земли.
Так проросло
на поле нашей жизни
Из глубины веков
поднявшееся чувство
Неистребимой, истинной любви.
И вот теперь,
когда по небу хлещет ветер,
Меч молний
рассекает темноту,
Когда жестокий страх
окрашивает лица
в смертельный серый цвет, —
Теперь одна любовь,
любовь не дрогнет наша!
Прекрасная земля,
где мы с тобой родились,
Ее страданья — наша боль.
Но туча желчная сегодняшнего дня
Должна исчезнуть,
как любая туча.
Прекрасная земля,
земля надежды,
Открытая лишь искренним объятьям,
Прекрасная земля,
где с каждым часом
Все громче слышится
Свободы твердый шаг!
Нам, юным сыновьям
Столетия, идущего к концу,
Нам, самым смелым,
самым молодым,
Дано наследье наших предков…
И мы несем его
в своих больших руках,
Чтоб начатое дело завершить
и воплотить мечту о счастье!

Песня истинной любви Перевод Л. Некрасовой

В качанье пальм,
Листву вознесших в небо,
В меланхолическом движении их крон —
Ты слышишь песню о любви моей!
В сиянии луны, которая восходит,
Завороженная ударами тамтамов,
Напевами моих сестер и братьев, —
Ты слышишь песню о любви моей!
И в трепете блестящих рыб, попавших
В закинутые сети рыбаков,
Что возвращаются на берег после ловли, —
Ты слышишь песню о любви моей!
И в беспокойном пенье каждой птицы,
Поющей гимн безжалостному солнцу,
На спинах отраженному стократно
В тяжелых каплях пота, —
Ты слышишь песню о любви моей!
В напеве бабушки, звучащем монотонно
Под стук ритмичный деревянных ступок, —
Ты слышишь песню о любви моей!
В улыбке, открывающейся ночью
На томном лике матери моей,
Когда приходит сон, для всех желанный, —
Ты слышишь песню о любви моей!
В скитаниях по высохшим дорогам,
В игре мячом, что сшит из старых тряпок,
В угрюмом стуке горестных мотыг,
Что разрыхляют путь росткам маиса, —
Ты слышишь песню о любви моей!
И в звоне кандалов,
которые сковали
мне ноги,
руки,
голос,
Даже в том, что все еще не может распуститься
Цветок багровый сердца моего, —
Ты слышишь песню о любви моей!
Я,
Проданный на копи Трансвааля,
Я, превратившийся
В крупицы черной пыли,
Пою все так же о любви моей.
Хотя мое истерзанное тело
С цементом смешано,
Размолото с песком,
Хотя дома,
Шоссейные дороги
Окрашены моею кровью, —
Пою все так же о любви моей.
Ты в пламени любви сыновней, жаркой,
О Мозамбик,
О край любимый мой!
Века глухого, тягостного рабства
Не задушили сердца твоего,
А лишь сильнее сделали тебя!
Я поднимаю руку
Со всею силой ненависти страстной
Во имя каждого,
Кто быть рабом не хочет,
Кто гордо осознал:
Я — Человек!
Копье своих отцов
Возьму я в руки,
Чудовище я истреблю!
Чудовище,
Которое взрастило
Людей, враждебных людям,
Зло земли!
О Мозамбик,
О край любимый мой!
Одеты пурпуром свободы,
Твои сыны подхватывают песню.
И вот она уже летит но свету, —
По Африке лети, во все концы!
Та песня рождена
Великой ненавистью к рабству,
И к нищете,
И к голоду!
Та песня —
Песнь Надежды
И песня Веры,
Песня Истинной Любви!

НОЭМИЯ ДЕ СОУЗА[272]

Негритянка Перевод Н. Горской

Чужаки воспевали тебя не раз,
но другие миры в глубине их глаз
застили прелесть твою живую…
И сплетали они
кружева легковесных фраз
и — чужие, тебя, чужую,
не желавшую иноземных ласк, —
ни понять, ни объять не могли.
И ткань славословий плелась,
про тебя говорили: эбеновый сфинкс,
этрусская ваза, черный экстаз,
жрица любви, тропический зной…
И — разодетая в эти слова,
словно в пышный атлас,
словно в тонкие кружева, —
всем была ты, кроме себя самой…
Спасибо всем чужакам!
Спасибо за то, что оставили нам —
людям той же души, тех же кровей,
детям грусти твоей —
неповторимую славу тебя воспеть…

Хочешь ты меня узнать? Перевод Н. Горской

Хочешь ты меня узнать?
Так возьми осколок древесины черной —
неизвестный брат маконде[273]
в дальних землях Мозамбика
вдохновенно выточил меня.
Видишь, я какая:
рот прорезан острым стоном,
и в пустых глазницах боль столетий,
и воздеты к небу тяжкие ладони,
словно умоляют,
словно угрожают, сдерживая плети…
Плоть, страданьем налитая,
Африка, прекрасная, живая —
видишь, я какая!
Хочешь ты меня узнать?
Так послушай стоны грузчиков портовых,
крики яростных батуке,
песни древние шангана[274],
что звучат у нас на юге
и воинственно и странно
в меланхолии ночной…
И не задавай иных вопросов,
если хочешь ты меня узнать…
Все во мне понятно, ясно, просто:
я — мятеж, родившийся из грусти,
я — неистовой надежды сгусток.

Негритянская кровь Перевод Н. Горской

Африка — загадка и разгадка!
Девственница у насильника в руках!
Мать прекрасная моя!
Что меня швырнуло в дальние края,
закружило, завертело, укачало
в равнодушных городах, в чужих кварталах?..
Мать, прости меня!
Разве я не тосковала
без твоей луны — моей сестры,
у которой руки так добры!
Африка — начал моих начало…
Разве заслонили стены ресторанов
и полотнища экранов
грусть твоих огромных горизонтов странных…
Разве в джунглях высохла роса,
разве смолкли голоса
птиц, поющих о свободе, — певчих безымянных…
Разве сыновья твои —
несравненные цари,
статуи, отлитые из бронзы,
закаленные в пучине грозной,
в адском пламени зари,
обжигающем до боли,
разве сыновья твои,
изнемогшие рабы,
чьи кровавые мозоли,
чьи истертые горбы
о любви к земле поют,
разве эти братья предадут?!
Африка! О мать моя!
Страстная невольница, ворожея,
дочь безумная к тебе вернулась,
так прости меня, прости,
как тебе простила я!
Ничего не надо мне,
кроме взбешенных тамтамов,
говорящих о войне, —
дун-дун-дун и там-там-там —
тут и там тамтам колдует…
Чую силу молодую,
сердце рвется под ребром,
в моем теле — крови гром,
голос крови, предков зов —
всепрощенье, очищенье,
возрожденье, единенье всех веков…
Мать! Я слышу, как поют рабыни
под луной, в ночной теплыни,
и вскипает кровь рабыни чернокожей, —
кровь земли, чащобы, шквала, —
дикая — твоя, моя — до дрожи,
до последней капли алой,
до последней клетки черной кожи!
Я живая, я страдаю, я смеюсь —
с материнской кровью
навсегда сольюсь!..

В лесах Перевод Н. Горской

[275]

В дебрях африканских, в непролазной чаще
тропы прорубает нож звенящий —
это путь наш новый, это путь наш трудный,
весь в колючках и сплетениях корней.
Но Поэт нам указал дорогу,
и, ступая твердо, мягко и упруго,
мы пойдем по ней…
Впереди маячит горизонт огромный,
а пока что мы шагаем,
сбрасывая дрему,
яростной любовью меряя шаги,
и в предвестье шторма застывают губы
и холодной сталью блещут, как штыки.
Слышишь, де Норонья, —
в Африке мятежной, пробужденной, новой —
накануне рождества хмельного
приходи ко мне, мой одинокий,
утонувший в омуте бездонном
собственной души,
в бездне отвращенья сумрачно-зеленой
утопивший жизнь…
Приходи, Поэт, самоубийца гордый,
изувеченный любовью непомерной,
необъятной, клокотавшей в горле
выдохом предсмертным.
Если ты придешь — трагичный, безоружный, —
заверну тебя в одежды пониманья,
убаюкаю, как няня,
песней, самой ласковой на свете,
той, что напевала детям
бабка черная моя…
Спи, не просыпайся,
спи и отдыхай от всех трагедий,
спи и погружайся в сон желанный,
спи и не вникай в слова…
Музыка врачует раны,
а слова свершают чудо —
пробуждают совесть силой колдовства,
ибо в них Мапуто барабаны,
той земли, откуда
бабка черная моя.
Барабан Мапуто спросит:
как ты смел, Поэт, расстаться с песней,
как посмел — глухой, незрячий — бросить
Африку твою?
Проходил ты мимо, словно незнакомый!
Африка проснулась — ты не видел!
Криком захлебнулась — ты не слышал!..
И больная совесть встанет в глотке комом,
будет жалить, словно сотни насекомых!
Так пускай тебе спокойно спится,
брат мой де Норонья,
в хижине лесной — в темнице
собственной души.
Ты не слушай песню — слишком поздно…
Но позволь, из рук твоих прозрачных
факел мы возьмем,
окунем его не в слезы,
а в смолу надежд горячих —
пусть он вспыхнет яростным огнем,
обжигая наши пальцы,
поджигая, обагряя вековые пальмы!
Факел, факел — он потом
в бронзовых руках, как знамя,
поплывет над головами,
станет нам вожатым, грозным, вдохновенным,
расширяя вены,
сумасшедшей кровью загудит,
врежется кометой
в ночь окованной груди.

НИГЕРИЯ

АДДУ АГВО[276]

Где-то в Африке Перевод А. Эппеля

По утрам встает светило —
Где-то в этой Африке.
Но не жди псалмов хвалебных,
Ибо людям все постыло,
И светила и молебны, —
Где-то в этой Африке.
Дует ветер, новый ветер, —
Где-то в этой Африке.
Но не ласковый, не с моря,
Завывают на рассвете
Вихри горечи и горя —
Где-то в этой Африке.
Отняты мужья судьбою —
Где-то в этой Африке.
Пропадают днем и ночью;
Не семьею, а пальбою
Каждый нынче озабочен —
Где-то в этой Африке.
Горько женщины рыдают —
Где-то в этой Африке.
Каково им жить на свете.
Если дети голодают,
Если умирают дети —
Где-то в этой Африке.
Ребятишки клянчат плача —
Где-то в этой Африке,
Крошку хлеба, ложку пищи,
Не понять мозгам ребячьим,
Что таких вещей не сыщешь —
Где-то в этой Африке.
Ловкачи политиканы —
Где-то в этой Африке
Предают народ злосчастный,
Равнодушный к чистогану,
К авантюрам непричастный, —
Где-то в этой Африке.

Странствие окончено Перевод А. Эппеля

Скорбная процессия запричитала дружно,
Склоняет путешественник усталую главу,
Аккорды похоронные надрывны и натужны,
Странствие окончено.
Всхлип — и провожатые расходятся спокойненько;
Да сбудется реченное: «Прах возвратится в прах».
Всяческие почести оказаны покойнику,
Странствие окончено.
Прочь уходят ближние, предав земле усопшего,
Могила неуютна, непроглядна тьма,
Что живым до смирного, безгласного, усохшего?
Странствие окончено.
Больше нету дня ему — ни черного, ни светлого,
Больше неуемная супруга не ворчит,
Больше не болтается вокруг родня несметная,
Странствие окончено.
Звезды не мерцающие, ветры не пылящие,
День не продолжителен, ночь не коротка,
Воды не студеные, пламя не палящее,
Странствие окончено.
Можно не печалиться о гладе и о море,
Можно не бояться за грядущие года,
Не страшиться гибели на суше и на море.
Странствие окончено.
Земные будни прожиты в заботах неусыпных,
Сколочены империи, деньга припасена,
Мы боремся, и трудимся, и алчем, ненасытные,
Покуда
Странствие
Не кончено.

АДЕБОЙ БАБАЛОЛА[277]

Сказание о маисовом ростке Перевод А. Сендыка

Мне очень бы хотелось разузнать,
Как был переодет Маисовый Росток,
Когда явился в край Оригбо из Олуфа,
Но, к сожаленью, очевидцев нет.
Известно лишь, что около границы
В селенье Маро он узнать пытался,
Не там ли поселился бог воды.
А услыхав, что нет, ушел поспешно.
Но удивленным жителям сказал:
«Я возвращусь еще, держите наготове
Двух крыс олугбере[278],
Двух рыб олугбола[279]
И два больших стручка орехов кола».
Потом, но слухам, он пришел в Йакайо,
Поселок так назвали, потому что
Когда-то основатели его
Дома расположили вдоль дороги
И зазывали путников к себе,
Едою и напитками прельщая,
Прохладу обещая и покой.
И несмотря на то что с тех времен
Обычаи успели измениться,
Что жители теперь три шкуры драли
С прохожего за воду и за хлеб
(Не дашь — так подыхай голодной смертью),
Маисовый Росток у них спросил:
«Не здесь ли поселился бог воды?»
И, вновь услышав «нет», сказал, как в Маро:
«Я возвращусь еще, держите наготове
Двух крыс олугбере,
Двух рыб олугбола
И два больших стручка орехов кола».
Потом он побывал в Ипетумоди,
В Оригбо этот город называют
Мориосала, — за его стенами
Спаслись остатки племени йоруба
От кровожадных воинов фулани[280],
Разрушивших прекрасный город Ойо
Сто сорок с лишним лет тому назад.
Маисовый Росток узнать пытался,
Не тут ли поселился бог воды,
Но, ничего не услыхав о боге,
Велел готовить то же, что и всюду,
И вскоре возвратиться обещал.
Ближайшее селенье называлось
Эсайпо, впрочем, я предпочитаю
Старинное название — Эленпе,
Что значит: «Хоть мало, зато прекрасно».
Маисовый Росток опять спросил:
«Не здесь ли поселился бог воды?»
А услыхав, как и повсюду, «нет!»,
Опять сказал: «Держите наготове
Двух крыс олугбере,
Двух рыб олугбола
И два больших стручка орехов кола».
С Эсайпой распрощавшись в тот же день,
Стряхнул с одежд наш путник пыль Оригбо
И вскоре пред собой увидел город,
Известный всем под множеством имен:
Олеоджогунесин, Акимфемва, Гбанган,
Бе-югун-ерин-а-гба-а-л-оре.
Здесь первый дом построил Акимфемва,
Который говорил: «Коня вовеки
Не купит тот, кто трудится с ленцой!»
Но бог воды не проживал в Гбангане.
Узнав о том, Маисовый Росток
Сказал мужчинам, женщинам и детям:
«Готовьте рыбу, крыс, орехи кола —
Я к вам вернусь», — и зашагал в Икайре.
В Икайре каждый гордо назывался —
Омо Эву Оджеле, Эву-фи-ле-хан-ми —
Фона-хан-ми, Эву-йе-фабуйа-ле-Кире
Хан-мо Огидан. Значило все это — Потомок славного Эву Оджеле,
Который всем показывал охотно
Дома, деревья, улицы, базары
И бережно хранимые каналы,
Ведущие из города и в город,
«Не здесь ли поселился бог воды?» —
Маисовый Росток спросил устало
И весь затрепетал, ответ услышав:
«Живет в каналах наших бог воды».
Потом, понятно, гостю показали
Святилище, где поклонялись богу
Все жители Икайре, стар и млад.
Тогда, склонясь перед людьми Икайре,
Личину снял Маисовый Росток
И в землю врос голодными корнями,
А через год обрел права гражданства,
Считаться стал Омо Эву Оджеле.
Не я сказанье это сочинил,
Придумал все мой старый друг Оджинми
Элеринейе Омо ле Жагун.
Его везде любили, он охотно
Смешил других и сам легко смеялся,
Сам вождь дивился мудрости его.

Баламут Перевод А. Сендыка

Ожо, Ожо Баламут его зовут.
Когда сторонкой норовит пройти Беда,
Ее к себе он шумно приглашает,
Остаться просит.
Когда Тревога не заходит в дом,
Крючком багра ее он за ноги цепляет,
Затаскивает силой.
Наткнувшись на сплетенье ста несчастий,
Он тычет ногу в пасти хитрых петель
И радостно волочит весь клубок.
Никчемнейших, мерзейших из людей зовет он в дом,
Чтоб лишний раз устроить потасовку.
Он негодяй, —
Того, кто с ним заспорит,
Ножом обычно урезонивает он.
Услышав брань или завидев драку,
Он тут как тут, ведь он же Баламут,
Была бы ссора —
Чья? За что? Неважно.
Порой ужасен он, как Бог Железа:
Размахивая злобно топором,
По людным улицам он любит бегать.
Проказлив мальчик был, а мать его жалела,
Ну что бы ей тогда соседей
За неприятности, которыми ребенок им досаждал всечасно, пожалеть?
Вот финт обычнейший для Баламута.
Приходит он и говорит:
«На этой девушке женюсь я завтра ночью,
Плевать мне, что она с другим обручена!»
Да что невесты!
Он и жен ворует,
Хотя нередко превращает в ад случайная добыча дом его.
Средь женщин краденых не занимать искусниц
Прижучивать мужчин любого сорта.
Но Баламут есть Баламут.
Однажды супругу Шанго[281], Громовержца Шанго,
К себе он заманил,
Хоть мог бы, кажется, предугадать,
Как сладко с той, что изрыгает пламя.
Упрямство Баламутово сродни упрямству Пестика, —
Того, что, задыхаясь, вбежал на площадь Ступок
В старинном городе Толки-Батат
И заорал: «На царский трон взойду я,
Преграды сокрушу!»
Напрасно верный друг пытался спасти безумца от беды,
Советовал напрасно:
«Не ори, не лезь в цари».
Советам Пестик не внимал
И утверждал, что должен воцариться.
В конце концов он влез-таки на трон.
Но что ж, своей судьбой лишь подтвердил реченье старое:
«Трудненько голове держаться прямо, когда она в короне».
Особо справедливо это там, где есть обычаи:
Батата не толочь
Без Пестика тем, кто его толчет.
Маиса не толочь
Без Пестика их женам.
А знахарям
Лекарств не растирать без Пестика.
Короче, там, где Пестик всем необходим,
Поверьте, настрадался вдосталь Пестик, —
Толченый перец ел ему глаза,
Сквозь рот и нос,
Все по пути сжигая,
До самого желудка проникал.
Владыкой Пестиком толкли, он бился в ступке,
Сначала уши стерлись у него,
Потом другие важные детали,
А там и череп с треском лопнул пополам.
Ей-богу, не разумней Баламут, —
Ведь он, найдя в кустах на ферме трупик птицы,
Домой его принес,
Хотя не мог не знать поверия, гласящего:
«За птицу Злые Духи
Мать убивают;
Или заставляют
Отца на гору Ужаса взойти…»
Всего же горше, что никак нельзя от Баламута отвертеться,
Когда он, улыбаясь, говорит: «Друг, посидим, поговорим».
Ведь если скажешь: «Сесть тут негде», —
Он рявкнет: «Лучше оглядись,
Коль негде, я на нос твой сяду!»
Таков наш Баламут,
Ни днем, ни ночью он не дает покоя никому.

МОРУ ЙОСУФУ ГИВА[282]

Бенин Перевод Н. Воронель

[283]

И все ушло…
Там, где вчера вздымалась к небу
Столица гордых королей,
Сегодня первозданный хаос
Из мертвой глины и камней
Застыл в бездонной тишине…
О мой Бенин, мой красный город,
Увенчанный ушедшей славой,
Забытый город величавый!
Лежит, поверженная в прах,
Былая слава Огуолы.
Я вижу стройные отряды
Отважных воинов твоих.
Твердыней упирался в небо
Прекрасный и богатый город —
В веках сверкающий Бенин.
Там, где вчера вздымалась к небу
Столица гордых королей,
Сегодня первозданный хаос
Из мертвой глины и камней
Застыл в бездонной тишине…

МИНДЖИ КАРИБО[284]

Суеверия Перевод А. Сендыка

Если ты первой встретишь с утра
Старушку,
Которой в могилу пора,
Знай: в этот день не будет добра,
Запрись и спрячь голову под подушку.
Если овца не ложится в полдневный зной,
Она не овца, а мертвец, что у черта взял выходной,
Дабы часок побыть средь живых
И обогреться солнышком их.
А если зачешется вдруг ладонь или левый глаз
Или сова над домом твоим крикнет несколько раз,
Постись и молись, не ходи никуда,
Ибо за дверью стоит беда.
Пляску ведьм под бананом видели все соседки,
Напиток пролившийся пьют усопшие предки,
А если в горшках оставлять объедки
С вечера до утра,
Их подъедят потихоньку те, кому родиться пора.
Нельзя на закате стоять в дверях или дом держать взаперти, —
Это всегда обижает духов, имеющих право войти.
Ногу разбив о коварный корень, не ленись его обойти,
Но, чтобы избегнуть худших зол,
Разузнай, на что этот корень зол.
Да, кстати, не спи ногами к дверям —
Или умрешь, такова примета…
Не спорь, я придумал это не сам,
Не спорь, всем на свете известно это.

Ласковое и нежное Перевод В. Минушина

Одинока была бы эта ночь,
Но у дерева и тени зелень одна;
Бежали б слезы из глаз в эту ночь,
Но дразнили, смеясь, веселые тени;
Ни гроша бы не было в эту ночь,
Но рассыпала всюду цехины луна;
Страха полна бы была эта ночь,
Но бриз тихо пел, что опасности нет;
Неспокойна была бы эта ночь,
Но по мирному морю плыла тишина.

ДЖОН ПЕППЕР КЛАРК[285]

«Взлетай, о песня моя…» Перевод М. Зенкевича

Взлетай, о песня моя,
Из сердца! И, пыл затая,
Затоптано в пепел и прах,
Взлетай, пламя,
С цветами, с листвой на кустах
Запылай у всех на устах.
Если хочешь собрать урожай,
Каждый куст из клубня сажай,
При спаде воды батат
Плоды принесет стократ.
Довольно! Иль в ступе пест
Может звучать, как песнь,
Если древний наш Вавилон,
Распрями разделен, —
Разве вспыхнет цвет золотой
Над пустой ботвой?

Быки Фулани Перевод М. Зенкевича

Мне в сердце жалость, как змея,
Вползает, если вижу я
Ваш гурт в пыли, —
Идете вы в свой путь предсмертный
Как будто с тайною заветной.
Какой надежды смутной твердость
Вы под горбами скрыть могли,
Откуда мужество и гордость
Вдохнули вы, что так пошли
Без содрогания, спокойно
К закланию в загоны бойни?
Иль, может быть, слепая ярость
Больших изогнутых рогов,
Как бури Нигера, разъялась
У топких низких берегов?
Иль вас бичи гуртовщиков
Сквозь толщу стертых спин, боков
Не могут в ярость привести?
Иль после трудного пути,
Лесов, степей, песков бесплодных
Стремитесь вы покой найти
В приморских городах голодных?
Вот в чем мое недоуменье:
Иль только длинный нож и дрожь
Покончат с тупостью терпенья?

Бабушке (Из госпиталя) Перевод М. Зенкевича

В ту ночь, когда паромщика мы ждали,
Скажи, что взволновало так тебя.
С тех пор прошло пятнадцать половодий,
Когда ты на долбленке,
Средь плывшего по Нигеру латука,
Меня порывисто вдруг обняла;
Иль ночью той в бурливом бормотанье
Вчерашнего дождя,
Ломавшего тростник прибрежный,
Чтоб напоить поток ненужный,
Услышала ты крики свар и ссор
И темное хитросплетенье сплетен
В жилье отца, где было много жен?
Иль это было чудо звезд падучих,
Которые в падении лучистом
Вдруг наделяли илистое дно
Под мутною и мелкою водой
Бездонной глубиною неба?

Ночной дождь Перевод М. Зенкевича

Какое время ночи — я не знаю,
Но, словно рыбу,
Меня взметнула глубина,
И я барахтаюсь
В потоке сна.
Не голосит петух во тьму.
Я сквозь дремоту ясно слышу,
Как барабанит что-то
По нашей камышовой крыше.
Стук барабанный неустанный
Летит по балкам к молниям неярким.
Что это? Капли крупные воды,
Набухнув, падают иль, сбиты ветром,
На землю осыпаются плоды
С деревьев апельсиновых иль манго?
Ведь капли — словно четки,
Чтоб счет вести при их паденье
В то несуразное нагроможденье
Посуды глиняной и деревянной,
Что мать заботливо так расставляет
По нашей комнатушке на полу.
Хотя совсем темно,
Но по ее шагам я замечаю,
Как движутся горшки, ушаты, кадки,
Спасаясь от потока дождевого,
Так муравьи цепочкою из леса
Бегут и, рассыпаясь, заполняют
Весь пол… Но ты не бойся их повадки,
А братьев потесни. Украдкой, ловко
Найди себе местечко на циновке,
Где спят другие кучей.
Нас этой ночью сон заворожил,
Как сов ночных и как мышей летучих,
Намокли крылья их, летать нет сил,
Они во мрак растерянно глядят
И на деревьях ироко[286] сидят,
У них нет сил летать, нет, нет, —
И лишь когда блеснет рассвет,
Они найдут в дупле приют.
Мы тоже спим под барабанный
Шум ливня, дробный, неустанный, —
Он льется полною рекой
И всей стране дает покой…
Под шум прибоя многоводный
Мы спим по-детски мирно и свободно.

Статуя предка. Народность чокве (Ангола). Дерево, покрытое черной патиной. Высота 37 см. Частная коллекция, Париж

Олокун Перевод М. Зенкевича

[287]

Я люблю гладить пальцами
(Как водоросли морские — прилив)
И папоротником вайей
Овевать пряди твоих волос.
А пальцы — как ночь, покрывало месяца.
Я ревнив и яростно-страстен,
Как Иегова, бог иудеев.
Я хочу, чтоб ты поняла,
Что любить тебя так, как я,
Никто из мужчин не может.
Разве может глаз человека,
Возникший из праха земли,
Заметить прикосновенье мечты,
Увидеть дивное сновиденье
В одном только взгляде твоих глаз?
Вдруг, дрогнув, как древние стены,
Мы падаем ниц к твоим ногам,
А ты, как морская наяда,
Несешь драгоценные дары
И, нищих, нас возносишь из праха.

Круг у месяца Перевод М. Зенкевича

Под круглой шляпой месяц нелеп,
Как нетопырь, одетый в креп;
Из всей его свиты звезда одна
Мерцает, бледна.
Покинула свита двор.
Как пламени вождь, царек,
Скрывает месяц позор,
Лишен почета и власти;
Он скрыл под зонтом ненастье,