КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно  

Чемпион (fb2)


Настройки текста:



Бердибек Ыдырысович Сокпакбаев Чемпион

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ЧЕРНОГО КОЖА  Повесть 

I

— О, аллах! Что Кожа сделал людям плохого? Поче­му его все ругают?

Это бабушка говорит обо мне.

Я притаился в сенях и жду, что ответит аллах, но он молчит. Тогда я осторожно заглядываю в комнату и ви­жу: на скамейке вместо аллаха сидит комбайнер сосед­него колхоза Каратай. Он разошелся со своей женой и теперь сватает мою маму.

Признаться, я не люблю этого человека. С тех пор, как он стал бывать в нашем доме, — это началось с прош­лой осени — мои отношения с мамой перестали быть та­кими дружескими, как раньше. Когда Каратай приезжает к нам на своем старом мотоцикле, они подолгу о чем-то шепчутся, и я не должен входить в комнату.

Не понимаю, почему мама должна выходить замуж? Нам и так хорошо. После того, как погиб на фронте мой отец, мы живем втроем — я, мама и бабушка. Зачем нам Каратай с его обшарпанным мотоциклом?!

...Я делаю шаг назад и, незамеченный никем, выбегаю из сеней.

— Черный Коже! — зовет меня кто-то с противополож­ной стороны улицы.

Я по привычке отзываюсь и тут же сжимаю кулаки. Это крикнул мой соклассник Жантас. Он насмешник и никогда не произносит моего имени правильно. Вместо Кожа он умышленно говорит Коже, что означает «пост­ный суп».

Я грожу ему кулаком, а он хохочет и хлопает себя по коленям. Не обращая внимания на Жантаса, продол­жаю идти дальше.

...Я давно хотел спросить бабушку, кто мне дал такое нехорошее имя. По свидетельству о рождении меня зо­вут Кожабергеном. Но потом кто-то из них — мама или бабушка — потерял вторую половину моего имени. Скорее всего, они обе, сговорившись, стали называть меня ко­ротко: Кожа. Теперь меня зовет так весь аул.

В школе у нас есть другой Кожа. Чтобы нас не пу­тать, ребята зовут меня Черный Кожа, а старшего сына Суттебая — Рыжий Кожа. А такой хитрец, как Жантас, коверкает имена нас обоих.

Что я буду делать с таким именем, когда стану взрос­лым? Я хочу стать писателем — это уже решено. К нам в школу из Алма-Аты приезжал писатель — высокий, кудря­вый, с красивым именем. Обо мне он сказал так:

— Какой подвижной мальчик!

Если бы он знал, как мне попадает за эту подвиж­ность от классного руководителя Майкановой!

Конечно, быть знаменитым писателем очень хорошо. Тогда уж никто не упрекнет бабушку, что ее внук Кожа плохо себя ведет. И хорошо бы еще иметь такое имя, как Мурат, Ербол или, скажем, Болат, Сабит.

Раз я надумал — значит, это будет так. Бабушка го­ворит, что я упрямый и страшно настойчивый. Она до сих пор помнит, как я прожег ее платок. Я был тогда совсем малышом. Мне нужны были лыжи. Бабушка ска­зала, что никаких лыж не будет, потому что я забияка и не слушаюсь ее. Я рассердился и сгоряча бросил бабуш­кин платок на раскаленную плиту. Платок прогорел, а бабушка положила меня ничком на пол и дала такую взбучку, что у нее заболели руки. Но я молчал и не пла­кал. Потом вырвался и убежал. Когда я стану писателем, я куплю бабушке отличный платок. Но об этом я пока ей не говорю.

...Несколько дней назад я закончил пятый класс. Сейчас каникулы, и я совершенно свободен. В самом деле, как хорошо летом! Можно спать сколько угодно, ходить на речку купаться, удить рыбу или поехать на джайляу.

Так размышляя, я дошел до реки. На крутом ее из­гибе есть небольшая песчаная коса. Сюда я прихожу каждый день. Тут даже лежит моя банка из-под червей.

Жаль, что я не взял с собой удочку. На закате иногда здорово клюет.

Солнце садится на том берегу в кустарники, и в воде глубоко-глубоко опрокинут золотой столб. Где-то в камы­шах беспокойно крякают утки, за поворотом слышны удары весел о лодку.

Я стою на берегу и смотрю, как струится вода. Она течет спокойно-спокойно.

Днем, я видел, сюда приходила купаться Жанар. Вы, должно быть, знаете эту девочку. Ее знают все. Прежде всего, это самая красивая девочка в нашей школе. У нее замечательный голос. Жанар отлично плавает, отлично поет, а как она танцует «Камажай»! С ней стоит дру­жить.

Почему-то мне всегда становится радостно, когда я думаю о Жанар. Мне даже приятно смотреть в ту сторо­ну аула, где стоит ее дом. Иногда у меня появляется же­лание сделать что-нибудь такое хорошее, чтобы люди го­ворили:

— Кожа — молодец! Кожа — герой!

И чтобы об этом обязательно знала Жанар.

Я подхожу к знакомому кусту боярышника, где обыч­но купается Жанар, и внимательно изучаю чистый, как стекло, песок. Может быть, она что-нибудь забыла здесь, я подберу и отнесу ей.

На песке следы чьих-то босых ног. Конечно, это сле­ды Жанар — маленькие и аккуратные. Я подхожу ближе и рассматриваю их. Потом я осторожно ставлю в эти следы ступни своих ног и так стою, не шелохнувшись. Песок теплый и нежный. Теперь я твердо знаю, что это следы Жанар. Медленно ступая по этим следам, я воз­вращаюсь домой. У входа в поселок следы исчезают, и мне опять становится скучно.

У нашей калитки по-прежнему стоит облезлый мото­цикл Каратая. Я не люблю эту, машину, как и ее хозяи­на. Со злостью я ударяю ногой по колесу и решительно иду в дом.

У порога меня встречает бабушка. Она перемешивает в кадке кумыс. Я хочу пройти мимо, но она останавливает меня за руку.

— Куда ты? Там человек. Садись здесь и покушай.

— Ну и что же, что человек, — отвечаю я сердито, — я домой иду...

Бабушка что-то ворчит мне вслед, но я ее не слушаю.

Каратай и мама, как обычно, сидят за столом у ок­на и о чем-то тихо разговаривают. При моем появлении они переглядываются и замолкают. Я им помешал — это видно по недовольному выражению лица Каратая. Маме тоже не понравилось мое вторжение — взгляд у нее на­суплен.

Каратай неестественно улыбается и говорит:

— Эй, Кожатай, где твой салям?

Мне часто говорили, что не приветствовать старшего или знакомого человека — признак невоспитанности; что­бы не огорчить маму, я с трудом выговариваю:

— Здравствуйте.

— Что это ты такой сердитый? — спрашивает мама. — Или опять с кем-нибудь не поладил?..

— Так просто, — отвечаю я нехотя и прохожу в угол, где стоит этажерка. Чтобы не маячить в комнате без де­ла, я начинаю бесцельно рыться в старых газетах и журналах, перебираю свои учебники. Что я ищу и что мне надо — я не знаю. Все мое внимание сейчас обраще­но на маму и Каратая.

— Весна нынче была дождливая, — как бы продол­жая беседу, говорит Каратай.

— Да, — отвечает мама.

— У нас в «Коминтерне» отличные виды на урожай.

— У нас тоже.

Голос у мамы какой-то виноватый. Я понимаю, что она любит меня, а не Каратая, и с ним беседует из веж­ливости. Ведь мама у меня — воспитанный человек. Она уже давно сказала Каратаю, что замуж не пойдет, а бу­дет ставить на ноги сына, т.е. меня. Но он никак не от­стает от мамы, и это начинает меня бесить.

Я молча роюсь в книгах, а Каратай продолжает что-то плести о видах на урожай, но я-то понимаю, о каких видах он ведет речь.

— Конечно, конечно, — механически подтверждает ма­ма, и в ее голосе я слышу совсем иные слова: «Эх, Кара­тай, не так просто провести моего сына. Он все уже понимает...»

Наступает пауза. Сидя на корточках у этажерки, я упорно продолжаю свое бессмысленное занятие. У Кара­тая лопается терпение, и он начинает что-то быстро шептать маме. Из этого шепота я разбираю только одно слово:

— Обижусь...

Нашел чем испугать! Пусть обижается. Нам с ма­мой безразлично, даже напротив. Мысленно я начинаю бранить Каратая и с нетерпением жду, когда он уйдет. А он ждет, когда я уйду.

Вдруг мама говорит каким-то твердым и одновремен­но ласковым голосом:

— Сынок, что ты там так долго ищешь?

Я даже немного опешил. Обычно она называет меня по имени, а это «сынок» прозвучало как-то особенно. Словно она упрекала меня: «Брось, мальчик, хитрить, когда хочешь подслушать разговор взрослых».

Мне стало стыдно. Схватив первый попавшийся под руки журнал, я шмыгнул из комнаты.

На этот раз Каратай задержался у нас недолго. Вско­ре он вышел из комнаты хмурым и, как я понял, сильно расстроенным. В другое время, уезжая от нас, он бодро прощался с бабушкой, трепал меня за волосы, шутил и предлагал покататься с ним на мотоцикле вокруг аула. А сейчас он посмотрел на меня из-под насупленных бро­вей и ничего не сказал. Сухо бросив бабушке «мамаша, до свиданья», он прошел к калитке.

Через минуту возле нашего дома затрещал мотоцикл, как будто кто-то начал частую пальбу из ружья. Потом треск стал удаляться — Каратай поехал. Я выбежал за калитку и со злорадством посмотрел ему вслед. Внут­ренне я торжествовал: мое взяло — мама спровадила Ка­ратая.

На следующий день мама уехала на джайляу. Она работает дояркой на молочнотоварной ферме.

В школе говорили, что скоро будет открыт межкол­хозный пионерский лагерь на побережье Акбулака. Я мечтал поехать туда и поэтому остался в ауле.

II

Я решил поиграть с ребятами в футбол и пошел в школу. Тут мне подвернулся хитрый Жантас. Он достал из кармана листок бумаги, прищурившись, помахал нм перед моим лицом.

— Черный Коже, знаешь, что это такое?

Я давно решил не разговаривать с ним, но сейчас мне хотелось узнать, что за бумага в руках у Жантаса и какое коварство он задумал против меня.

— Что это? — спросил я спокойно.

— Направление! — выпалил Жантас. — Мы едем в лагерь, а ты остаешься в ауле наводить дисциплину сре­ди собак, бегающих по улице...

Я вскипел, но сдержался.

— Кто тебе дал?

— Кто же дает? Апай Майканова. Но тебя в списке нет...

Майканова — наш классный руководитель. Она препо­дает родной язык. Я знал, что сейчас она находится в школе и помчался туда. Запыхавшись, вбежал в учитель­скую.

— Что случилось? Что случилось, Кадыров? — удив­ленно встретила меня Майканова.

— Апай, дайте и мне направление.

— Какое направление?

— Ехать в лагерь.

— Направление я тебе не дам, — холодно ответила Майканова, внимательно глядя на меня.

— Почему? — похолодел я.

Учительница встала и тоном, каким она обычно отчи­тывала меня в классе, проговорила:

— В лагерь поедут лучшие, дисциплинированные...

— Но ведь вы и Жантасу выдали.

— Да, выдала.

— Так неужели я хуже Жантаса?

Майканова сверкнула голубоватыми глазами:

— Как ты разговариваешь с классным руководите­лем?

— Не хотите давать — и не надо, — выпалил я и, по­вернувшись, вышел из учительской. Мне было обидно, что она считает ябеду Жантаса лучше меня. Вслед за мной из учительской вышла Майканова.

— Кадыров!

Я не остановился.

— Кадыров!

Продолжаю идти дальше. Майканова окликает меня еще несколько раз, и с каждым ее окриком я ускоряю шаг и, наконец, пускаюсь бегом.

Это правда, что всю зиму, как только разговор заходил о дисциплине, Майканова прежде всего называла меня. Кожа Кадыров всегда виноват. А сколько раз она водила меня к директору! Нет такого наказания, какое Майканова не применяла бы ко мне.

Хитрый Жантас — лучше меня!.. Когда это было? Я никогда не пользуюсь шпаргалками и не жду подсказок на уроках, как Жантас. Каждую свою хорошую отметку я заслужил честно.

Если я не приготовил урока, то сразу признаюсь в этом и не выкручиваюсь, не придумываю разные причи­ны, как это делает Жантас. Он просто скверный чело­век — укусит и жало спрячет. К тому же у меня нет отца-завхоза, как у Жантаса, который во всем услуживает учителям.

В гневе я обвинял своего недоброжелателя во всех смертных грехах. На спортплощадке мы снова сталкива­емся с Жантасом.

— Ну, что, получил направление? — ехидно спросил он.

— Получил, — ответил я.

— Покажи!

— Вот! — и я больно щелкнул его по носу. Он за­вопил, а я пошел, дальше.

III

Через два дня группа наших ребят выехала в пионер­ский лагерь. Остальных увезли на грузовике в поле, что­бы помочь овощной бригаде прополоть огород. Я был сер­дит на всех и никуда не поехал.

Дома я и бабушка. Я слоняюсь по аулу, а бабушка целыми днями занята по хозяйству. Встает раньше меня и доит двух коров, потом пропускает молоко через сепа­ратор, ставит кислое молоко, готовит катык [1], взбивает масло, лепит кизяк, готовит обед. Короче говоря, весь дом держится на ее плечах. Но все это женская работа, мужчине здесь делать нечего, и я скучаю.

Я не нахожу себе места даже на речке. Мне не хочет­ся ни купаться, ни удить рыбу.

«Вот возьму и уеду на джайляу», — приходит мне в голову мысль.

В самом деле, это замечательная мысль — поехать на джайляу. Оно находится в урочище Шалкоде, если ехать туда верхом, напрямик через гору, то это всего полдня пути.

Но тут я снова становлюсь в тупик: хорошо, я поеду на джайляу, но где я возьму лошадь?

В самом деле: где взять лошадь? Просить у бригади­ра — не даст. Скажет: «Зачем тебе, для баловства?»

Подложив руки под голову, я лежу на берегу реки, смотрю в ослепительно-синее небо и мучительно думаю, как мне быть?..

Перед моими глазами проходят лошади, лошади, ло­шади. Самых разных мастей. И вдруг словно мне кто-то шепнул на ухо: «Выход очень прост». Лошади, лошади, лошади... Я знаю, где это. Я бегу домой и бросаюсь в постель. «Ложись, дорогой Кожа, — говорю я сам себе, — отдохни до темноты, а когда наступит ночь, ты отпра­вишься в интересное путешествие».


* * *

Во время ужина я говорю бабушке:

— Сегодня я еду на джайляу.

— Как на джайляу? — пугается она. — На ночь глядя?

— По холодку лучше, — солидно поясняю я, — днем — слишком жарко...

— А где ты возьмешь лошадь? — настороженно спра­шивает бабушка.

— Будет и лошадь, — самоуверенно заявляю я.

Бабушка в тревоге смотрит на меня и сокрушенно ка­чает головой:

— Горе мне с тобой!.. Опять что-то надумал...

— Ничего страшного, — стараюсь утешить ее, — я по­еду с ребятами, приехавшими оттуда...

Бабушка меня любит, поэтому не возражает и дает мне наставления:

— Будь осторожным, Кожа... Не столкнись с каким-нибудь несчастьем. И без того в ауле о тебе говорят пло­хо, как будто ты растоптал их посевы. Никто, кроме меня, не выдержит твоего озорства. У меня уже голова побеле­ла в думах о тебе и сердце изболелось. Не бери чужого, не задевай никого.

Это самое она мне уже твердила тысячу раз, тысячу раз я забывал ее наставления и поступал по-своему.

Я спокойно выслушал ее до конца, заверил, что все будет так, как она говорит, и вышел из-за стола.

IV

Итак, я еду на джайляу. Хорошо бы взять с собой Жанар. Она, конечно, ездит верхом не так хорошо, как я, и ей потребуется моя помощь. Тем лучше. Жанар пой­мет и оценит, какой я храбрый джигит, что я в тысячу раз лучше этого хитреца Жантаса. Я воображаю, как глубо­кой ночью мы проезжаем узенькой тропинкой среди скал и где-то далеко воют шакалы. Жанар немного страшно, но она чувствует, что я рядом, и успокаивается.

На джайляу! Это слово поет в моем сердце.

Когда темнеет, я выхожу из дому и достаю припря­танные в сарае уздечки. Беру их так, чтобы они не гремели и, пригибаясь, бегу вдоль улицы в сторону реки.

Люди нашего аула своих верховых коней на ночь вы­пускают к реке. Поймаю двух лучших скакунов и заеду за Жанар. Она, конечно, очень удивится, увидев у себя под окнами всадника с двумя лошадьми: «Кожа, это ты? — спросит Жанар». «Да, — отвечу я, — вот иноходец, садись. Мы едем на джайляу». «А как же бабушка? — колеблется Жанар». «Пусть она идет к моей бабушке, им будет веселее».

Жанар решительная: она выпрыгивает из окна, садит­ся верхом на вторую лошадь, — и под покровом ночи мы трогаемся в путь.

Если потом кто скажет, что Кожа украл лошадей, то я отвечу «Лошади — колхозные, а мы — дети колхоза». И это будет вполне справедливо.

Так я размышлял по дороге.

Впереди на фоне смутных просветов реки показались темные фигуры лошадей. Они звякали путами, всхрапывали и шумно жевали траву.

Я подошел к крайней. Это оказалась гнедая кобыла старика Алшабая. Рядом терся её пегий жеребенок. «Не­приличен гость с собакой», — вспомнил я казахскую пос­ловицу. К чему мне такая лошадь, за которой плетется жеребенок?.. К тому же на ее передних ногах — тяжелые железные путы. Алшабай такой скупой старик, что готов спутать и жеребенка.

«Табун большой, — подумал я, — можно выбрать и лучшего коня». И я пошел к лошади, что паслась справа у берега.

Сама удача толкнула меня в эту сторону. Я узнал рыжего иноходца председателя колхоза. Еще раньше я не раз мечтал о том, как бы покататься на этом красав­це; теперь настало время осуществить это желание.

Прежде чем взнуздать рыжего, я постоял и послушал. На небе — звезды, на земле — лошади. Людей близко не было. И я смело подошел к рыжему красавцу. Он был стреножен. Раньше я слыхал, что председательский конь неспокоен. Сейчас я в этом убедился. Когда я прибли­зился к нему, он навострил уши и недовольно фыркнул. Его большие гордые глаза блеснули в темноте.

— Тр — рр — р, стоять!.. Тр — р — р!.. — сказал я баском и протянул руку, чтобы погладить его крутую шею. Но его вряд ли этим проведешь. Конь поджал уши и стал поворачиваться ко мне задом.

— А ну, перестань, — крикнул я, — что за глупости!.. Стоять!.. Спокойно...

Я старался походить на коневода Сатыбая, но на­прасно. Рыжий не повиновался. Он уже занял оборони­тельную позицию — повернулся задом и ждал.

«Ну погоди же, взнуздаю я тебя», — рассердился я, решив во что бы то ни стало ехать на джайляу именно на рыжем. Мне бы только за гриву уцепиться, а там я уже с ним разговаривать не буду.

И я начал осторожно обходить рыжего и вдруг сделал резкий прыжок, ухватился ему за гриву.

Конь испугался и, фыркнув, понес меня во весь опор. Он волочил меня, как щепку, зацепившуюся за его гри­ву. Мои ноги еле доставали до земли, но я все же не выпускал его.

Я ругал этого иноходца почем зря. Бывают же такие противные животные! Нет того, чтобы остановиться и дать мне отдохнуть. Он таскал меня долго. Пальцы мои уже окостенели. Наконец, проехав этак еще круг, я бессильно выпустил из рук гриву и отлетел в сторону. По всем признакам, председательский иноходец — коварный конь. Когда я упал на землю, он повернулся задом и ударил меня копытами. Я скорчился от страшной боли и завизжал, как щенок, наступивший на тлеющий огонь. Мое счастье, что лошадиные копыта пришлись мне по бедру, а не по голове.

— Эй, кто тут? Кто это? — вдруг раздался голос возле меня.

По голосу я узнал Султана, сына коневода. Он давно уже бросил школу и целыми днями занимался, чем хо­тел. Султан был старше меня на три года. Он наклонил­ся надо мной и чиркнул спичку.

— Это ты, Черный Кожа? Что случилось?

— Лошадь ударила.

— Какая?

— Вон та...

— По какому месту ударила? Перелома кости нет?

— Да вроде нет, — ответил я, пробуя вытянуть ногу, но тут же вскрикнул от боли.

— Дай посмотрю, — сказал Султан тоном лекаря и, положив на землю узды, что были у него в руках, ухва­тился за мою ногу.

— Ой-ой... Тише!.. — простонал я.

— Эх, ты, трусливая душа, — упрекнул меня Султан, дергая ногу еще сильнее. — Не умрешь... Не только пере­лома, даже царапины нигде нет. Сразу, как придешь до­мой, приложи влажный зеленый лист — все пройдет. Как же тебя так угораздило? Разве ты не знаешь повадки этого рыжего?

— Я проходил мимо, а он в это время ударил, — со­врал я.

— Растяпа, — пренебрежительно бросил Султан.

Я не нашелся, что ответить и, сделав вид, что занят ногой, еще больше начал стонать и охать.

— Встань, — приказал Султан, — не изображай из се­бя калеку.

Он взял меня за плечи и твердо поставил на ноги.

— А ну попробуй наступить на ногу. Еще раз! Не умрешь! Пошли. Да ты иди как следует! А это что у тебя за узды?

— Узды... — я не знал, что сказать. — Ой-ой, нога! Разреши, я за тебя буду держаться. Теперь как будто лучше... Когда ты приехал с джайляу?

— Три дня назад, — сказал Султан, шагая со мной рядом, — я объездил всю сторону Сарыжаса. Послезав­тра снова собираюсь туда.

— Туда? — обрадовался я. — Я как раз тоже соби­раюсь.

— Едем вместе, — предложил он мне.

— А как с лошадью?

— Лошадь найдется, — уверенно заявил Султан и звяк­нул уздами, — у тебя седло есть?

— Есть.

— Тогда все в порядке. Завтра утром подготовься и жди меня.

— Ладно.

Султан проводил меня до нашего порога и, взглянув на звезды, сказал:

— Что ты сейчас будешь делать?

— Спать.

— А я хотел пригласить тебя в одно место!

— В какое?

Султан почесал затылок, лихо сплюнул через зубы, потом сказал:

— Да уж ладно... Иди спать. Возьмешь тебя, кале­ку, — беды не оберешься. До свидания. Так ты жди меня.

— Хорошо

Мы расстались.


* * *

После его ухода я решил навесить Жанар.

Их дом стоит в конце улицы. Отец Жанар работает бригадиром и сейчас находится в поле, мать уехала на курорт. Дома Жанар и бабушка, которая почему-то не любит меня.

Я не боюсь бабушки. Меня немного смущает их чер­ный кобель. Это такой злой и огромный пес, что, пры­гая, достает до груди человека, сидящего на коне.

Когда наступили сумерки, я отправился к знакомому дому. Дойдя до низкого дощатого забора, я посмотрел в щель: черный кобель был привязан. Но он так яростно на кого-то лаял, что по спине у меня забегали му­рашки.

Я стоял и ждал, посматривая на щель. Если Жанар долго не появится, можно будет свистнуть. Я свищу луч­ше всех в ауле. Мне кажется, что своим свистом я мог бы остановить косяк бегущих лошадей.

Скоро на крылечко выбежала Жанар, чтобы узнать, на кого так громко лает собака.

— Актос, ложись!.. Марш на место!.. — прикрикнула она на нее.

С противоположной стороны двора послышался жен­ский голос:

— Жанар, бабушка дома?

— Она на птицеферме. Скоро придет...

Бабушки нет — это хорошо. Будь, что будет, но я ре­шился поговорить с Жанар.

— Жанар! — крикнул я, когда она повернулась, что­бы идти в дом.

Голос мой прозвучал некстати, словно с перепугу. Над крылечком ярко горела электрическая лампочка, и я видел, как удивленно приподнялись брови Жанар, Она не понимала, кто ее зовет, и оглядывалась по сторонам.

— Добрый вечер, Жанар! — снова сказал я. Удив­ление на ее лице сменилось улыбкой: она узнала меня.

— Добрый вечер, Кожа! Что ты тут делаешь?

— Пришел к тебе, — объяснил я и тут же выпалил, — завтра еду на джайляу...

Она подошла ко мне ближе. Мы стояли, разделен­ные тонким забором, держась руками за его край.

— Поедешь к матери? — спросила она.

— Прогуляюсь... А ты как думаешь провести кани­кулы?

— Апай Майканова обещала выдать мне направле­ние в лагерь во вторую очередь.

Помолчали. Я не знал, о чем говорить дальше. Мо­жет быть, рассказать о том, как я ходил по ее следам? Нет, не буду, пожалуй. Чего доброго — засмеет.

— Кожа, — первой заговорила Жанар, — бабушки нет дома. Идем к нам, поиграем в шашки...

Нет, с такой девочкой решительно стоит дружить. Я вихрем взлетел на забор, спрыгнул на землю и оказал­ся во дворе, рядом с Жанар.

В это время черный кобель, гремя цепью, с громким лаем бросился в нашу сторону.

— Актос! — крикнула Жанар, схватила меня за руку и мы, что есть духу, понеслись к крыльцу. Плечом к пле­чу влетели в комнату. Нам было весело, и мы хохотали.

— Ты хорошо играешь в шашки? — спросила Жа­нар, переводя дыхание.

— Не особенно, — поскромничал я. На самом деле я побеждал многих ребят в нашей школе.

Мы сели за широкий стол и начали игру.

Жанар играла внимательно, а я был занят своими мыслями и не заметил, как перевес оказался на ее сто­роне. У нее осталось три лишних пешки. Я проиграл.

Это привело Жанар в восторг: она хлопала в ла­доши, смеялась, глаза и щеки у нее горели. Видя ее такой счастливой, я даже втайне порадовался, что сде­лал ей приятное и проиграл первую партию.

— Играем до трех раз, — предложил я. «В конце концов победителем буду я», — думалось мне.

Вторую партию я играл более осторожна Жанар рас­краснелась, она переживала азарт победителя и была твердо настроена одолеть меня и на этот раз.

Я невольно стал наблюдать за нею, а она — за пешками. Когда же я пристальней всмотрелся в поле сражения, уши мои загорелись. Я был у позорного фи­ниша.

— Алю! — сделал я гримасу и сдался.

Жанар ликовала.

Это уже начинало больно задевать мое самолюбие.

— Сейчас выиграю, — уверенно заявил я.

— А если не выиграешь?

— Назовешь меня хвастуном.

— Идет... Уж я посмотрю, как ты выиграешь, — гово­рила она со злорадством противника, который верит в свои силы.

Третья партия проходила более упорно. Сходу мы сня­ли друг у друга по две пешки. Однако, вскоре соотноше­ние сил стало меняться в ее пользу. В двух случаях я упустил хорошую возможность. Сначала я надеялся на правофланговую пешку. Когда же ее потерял, я стал на­деяться на левофланговую. С трудом протащил ее в дам­ки. Но тут произошло нечто неожиданное: хитрая Жанар подставила мне одну пешку, а затем сразу разгромила три мои.

— Ура! — воскликнула Жанар. — Хвастун, Кожа!..

Я даже вспотел:

— Но ведь у меня есть еще одна дамка.

— Ну и что же?..

Опасность таилась всюду. Я упорно стал двигать свою единственную дамку взад и вперед по диагонали: так я был неуязвим и мог продержаться хоть до утра.

— Так не играют, уйди с главной линии.

— Это дело мое. Захочу — уйду.

— Нет, уйди. — Не уйду.

— Тогда ты проиграл.

— Нет, не проиграл.

— Все равно я тебя буду называть хвастун, Кожа.

Здесь мы с Жанар здорово поспорили.

— Не буду играть! — надула губы Жанар и собрала пешки.

— Не будешь — не надо, — сказал я.

В это время во дворе залаяла собака и тут же пере­стала.

— Бабушка пришла, — сказала Жанар и побежала во двор. Я выскочил за ней.

— Ты одна? — послышался в темноте около ворот го­лос бабушки. Потом она увидела меня. — Ах, это ты!..

По выражению ее лица я понял, что она недовольна моим присутствием в их доме.

— Да, это он, — ответила Жанар, сердито взглянув на меня.

— Что он здесь делает?

— Мы с ним играли в шашки.

— Иди домой, детка, — сказала мне старуха, — Жанаржан, проводи его, отгони собаку.

Мне не хотелось бесить пса, и я решил перемахнуть через забор. Пусть Жанар еще раз убедится в том, что я неплохой физкультурник. Хотя бы этим я понравлюсь ей.

— До свидания, — говорю я и с разбега прыгаю на забор.

Но и на этот раз меня постигла неудача. Штаниной я зацепился за острый конец перекладины и мешком сва­лился на землю уже на улице. Ударился я довольно ощутимо. Однако позор ведь страшнее смерти. Я мгно­венно вскочил и дал ходу без оглядки.

За моей спиной громко хохотали Жанар и бабушка.


* * *

Я лежу в потемках и чувствую себя страшно одино­ким. Почему я не в лагере вместе с ребятами, зачем я обидел Жанар?

«Извини меня, — шепчу я, — я поступил грубо». В тем­ноте передо мной всплывает лицо Жанар. Она глядит на меня с укором. Жанар, Жанар! Разве я этого хотел?

Ты вспомни, сколько бы я ни налетал вихрем на дру­гих девочек, тебя я никогда не трогал и ничем не обижал. Когда же меня отчитывает учительница или директор, не в твоем ли взгляде я всегда нахожу поддержку?

И я думаю о том, как закончу десятый класс и уйду служить в армию. Жанар, конечно, уедет в Алма-Ату и поступит в институт. Вот тогда-то я буду писать ей пись­ма в стихах. Она мне обязательно ответит. Может быть, она начнет свое первое письмо так: «Дорогой Кожа!..» Вот было бы хорошо!

И я снова, в который раз, начинаю мечтать о своем будущем.

...Непроглядная тьма окутала землю. Идет пролив­ной дождь. Грохочет гром, и то и дело вспыхивают яр­кие молнии...

...На берегу горной реки стоит суровый пограничник. Это я выполняю свой воинский долг.

Пользуясь ненастной погодой, темной ночью, ковар­ный враг пытается нарушить священную советскую гра­ницу. Он даже послал танки, которые валят деревья, как траву. Я приготовил противотанковые гранаты, залег в кусты, жду...

На меня со страшным грохотом движется танк. Он подполз уже совсем близко. «Пора», — решаю я, встаю в рост и бросаю гранату. Прямо в цель. Танк взорвался. То же я проделываю со вторым и третьим танком.

Подлые враги полегли у самой границы, но не сту­пили на нашу землю.

Весть о моем поступке облетает всю страну. Мне при­сваивают звание Героя Советского Союза. В газетах пе­чатают мои портреты. Интересно, что думает обо мне сейчас Жанар?

Я возвращаюсь из армии. Моя грудь увешана орде­нами. Ярче всех сияет звездочка Героя.

Встречать меня выходит весь аул. В руках у них букеты цветов. В толпе встречающих я вижу Жанар. Мы бросаемся друг к другу, как Козы и Баян после долгой разлуки.

— Жанар!

— Кожа!

Мы крепко обнимаемся. В это время меня кто-то тро­гает за плечо. Я оглядываюсь и вижу группу учителей во главе с директором школы Ахметовым.

— Молодец, Кожа! — говорят учителя хором. — Ты, оказывается, настоящий батыр. Мы это не знали и на­прасно ругали тебя раньше...

— Прости, — говорит Ахметов.

— Да, — отвечаю я, прежде чем простить, — постоян­ным обсуждением на педсоветах вы не давали мне покоя.

— Мы же не знали, — виновато повторяет Ахметов.

— Особенно мне досаждала апай Майканова, — су­рово, говорю я.

У Майкановой не хватает смелости подойти ко мне.

— Что вы стоите в сторонке? — обращаюсь к ней. — Идите сюда.

Она робко приближается, опустив глаза.

— Прости, Кожа, — шепчет она, — ты, может быть, еще не забыл, что я тогда не дала тебе направление в лагерь?

— Нет, не забыл.

— Прости, прости, дорогой Кожатай.

Простить или нет? Я колеблюсь. Нет, кого угодно, только не Майканову. Я отзываю в сторону директора Ахметова и говорю: «Эту гражданку освободите от долж­ности учителя. Такой жестокий, строптивый человек не может быть воспитателем». Пусть попробует Ахметов не выполнить распоряжение Героя Советского Союза!..

А Жантаса, пожалуй, можно простить, потому что ни­какой он не хитрец, а просто глуп.

С этими мыслями я засыпаю.

V

Утром, когда мы с бабушкой пили чай, к нашему дому подъехал верховой. Это был Султан.

— Черный Кожа, ты поедешь?

— Поеду.

— Ты готов?

— Готов!

— Неси свое седло.

Я вытащил из сарая тяжелое седло и вышел за ка­литку. Передо мной на саврасом коне красовался Султан. Для меня же не было не только лошади, даже плохонь­кого ишака. Я это предвидел.

— Где конь для меня?

— Не видишь? На лучшего, чем этот, даже твой отец Кадыр не садился, — ответил Султан, хлопая саврасого по холке. — Седлай, да побыстрее.

— Кого седлать? — удивился я.

— Слепой ты, что ли? Клади седло позади меня. Если саврасый будет жив-здоров, он не только на джайляу, в Алма-Ату нас довезет.

— На одного коня два седла!

— А что? Будет прекрасно.

Я никогда не видел, чтобы одного коня седлали двумя седлами. Оказывается, это вполне возможно и даже за­бавно.

Положив седло на холку лошади позади Султана, я на­тянул подпруги и взобрался на саврасого. В это время за ворота вышла бабушка. Увидев нас, уместившихся вдвоем на одной лошади, она запричитала.

— Что вы делаете? Что вы еще надумали? Это все ты, Султан, — и она стала не слишком сердито, но сокру­шенно бранить Султана, качая головой. Султан понукает саврасого, и мы трогаемся.

Я заметил, что ехать и в самом деле недурно: ноги не свисают, у каждого из нас свое стремя, к тому же инохо­дец идет плавно, слегка покачивая крупом.

Однако Султан все-таки поспешил со своим изобре­тением. Когда мы ехали по улице, многие с удивлением оглядывали нас. Мне было стыдно смотреть по сторонам.

— Куда мы едем? — спросил я Султана.

— Сиди и не пикни.

Подъехали к магазину. Султан бросил мне поводья, а сам спрыгнул на землю. Когда я посмотрел на него сверху, он показался мне совсем маленьким.

— У тебя деньги есть? — требовательно спросил Сул­тан.

У меня было пятнадцать рублей, которые я копил на покупку фотоаппарата. Но я решил не признаваться в этом.

— Для чего тебе?

— Сколько у тебя рублей? — настойчиво повторил Султан.

— Пять...

— Только и всего? Ладно, давай сюда... Поскольку я теперь зависел от него, мне трудно было в чем-либо отказывать Султану. Не спеша отстегнул я пуговицу грудного кармана и нехотя запустил туда руку.

— Да поживей, чего это ты там завозился? Если уж я завозился, значит так нужно было...

— Подожди, никак не могу найти.

— Может быть, в другом кармане?

— Нет, в этом.

Мои пальцы никак не могли определить, какая из двух бумажек пятирублевая. Наконец я решился — будь, что будет. Потянул одну. О, неудача! Сердце мое замерло: десятирублевая.

— Эй, так это же десять рублей! — обрадовался Сул­тан. — Ну и хитрец ты, Черный Кожа! Ладно, давай.

— Я думал, что это пятирублевая, — оказывается, все десять, — притворился я, будто ошибся. — Пять рублей вернешь мне.

— Хорошо, хорошо, — поспешно сказал Султан, заби­рая у меня деньги.

Когда Султан скрылся в магазине, я снова запустил руку в карман и достал вторую бумажку. Это была пяти­рублевая. Она вся помята, видимо, не мало ей пришлось побывать в разных руках. Я разгладил ее и спрятал в карман.

Из магазина вышел Султан с оттопыренными карма­нами.

— Что ты купил?

— Дорожные заботы, — подмигнул он, прыгая в седло и принимая от меня поводья.

Когда выехали из аула, Султан повернулся ко мне и спросил:

— Куришь?

— Нет.

Он натянул поводья — конь пошел тише, — потом до­стал из кармана пачку сигарет, распечатал ее и протя­нул мне.

— Кури.

— Не буду. Кури сам. Ты лучше верни мне остальные деньги.

— Потом верну. Да бери же сигарету! Если будешь курить, скорей доедем.

Я взял. Султан чиркнул спичку и дал мне прикурить.

— Эх ты, грамотей, — поморщился он, видя, как не­уклюже я курю. — Разве так курят? До сих пор не знаешь, как втягивать в себя дым. Зря сигарету портишь. Вот как надо... — он набрал полный рот дыма и залпом втя­нул в себя.

Не желая осрамиться, я последовал его примеру и глубоко затянулся. Едкий противный дым заполнил и оглушил меня. Я задохнулся и стал отчаянно кашлять. На глазах у меня выступили слезы, закружилась голова. Все, что я видел вокруг, поплыло куда-то в сторону.

— Ой-ой!.. — закричал я и повалился из седла на обочину дороги.

Султан спрыгнул на землю следом за мной, но вмес­то того, чтобы помочь мне, стал громко хохотать, хвата­ясь за живот.

— Ха-ха-ха-ха!.. Мой бедный Черный Коже, который я так люблю, когда голоден! Он умирает... Что же я те­перь скажу Милат-апай? Хотя бы он не умер, пока мы не доедем до джайляу, а то потом мороки не оберешься...

Так невесело закончилась моя единственная в жизни попытка закурить. С тех пор я не выношу табачного дыма. 

VI

Наш саврасый шел почти рысью, и когда солнце пе­ревалило за полдень, мы въехали в горы. Воздух здесь был чище и прохладнее, чем на равнине. Со стороны пере­вала, куда мы направлялись, дул приятный ветерок. Во­круг нас раскинулись зеленые луга, пестрели незнакомые мне цветы.

Дорога извивалась то вдоль весело журчащего ручья, то пересекала его и все дальше уводила нас в горы. Во­круг высились коричневые скалы, и над ними парили орлы.

Нет, я не жалел, что решился на это путешествие. Од­нако, скоро дорога начала утомлять. На заднем седле меня слишком уж трясло. Я это стал замечать только сейчас.

Глядя на мягкую зелень изумрудных лугов, я вдруг захотел спрыгнуть со своего седла и развалиться на траве. Так бы лежал до самого вечера.

На мое предложение сделать привал у родника Сул­тан ответил:

— Доедем до кумыса и там отдохнем.

Мы сделали еще несколько поворотов, обогнули ка­менный выступ и тут на склоне горы увидели сероватую юрту. Поодаль от нее к желе[2] были привязаны два жере­бенка.

— Сам аллах услышал нашу мольбу, будем пить ку­мыс, — сказал Султан и повернул коня к юрте.

Навстречу нам с лаем выскочили три собаки. Одна из них — черная, ростом с телка, — с ходу бросилась к голове лошади. Другая — маленькая, грязного цвета, — забежала сзади и с заливистым трусливым лаем пыталась схватить саврасого за хвост, словно не желая пропустить нас к юрте.

Султан спокойно помахивал плеткой направо и нале­во, чем еще больше раздразнил рассвирепевших собак.

Когда мы вплотную подъехали к юрте, из нее выбе­жал конопатый, рыжий мальчик, лет одиннадцати, и с удивлением уставился на нас. Он был в голубой сати­новой рубахе и поношенной фуражке, видимо, переши­той из большой в маленькую. Так как собаки мешали нам объясниться, мальчик схватил палку и начал их разгонять...

— Прочь. Актос! Марш на место!

Актос послушался мальчика и, урча, поглядывая на нас злыми глазами, удалился в тень. Остальные собаки поплелись за ним и утихли.

— Это чья юрта? — спросил Султан у конопатого.

— Жумагула.

— Чем занимается Жумагул?

— Он чабан, пасет овец.

— Кто дома?

— Никого нет.

— А где мать?

— Уехала в аул скотоводов, это вон за тем перевалом.

— Кумыс есть?

— Кумыса нет. Недавно были гости, выпили все.

— И ничего не оставили?

— Ничего нет, — пробурчал мальчик.

— Почему врешь? Куда ты денешь целый бурдюк ку­мыса, привязанный к кереге[3] под кроватью?

Мальчик изумленно поднял рыжие брови.

— Кто тебе сказал?

— По пути на пастбище мы встретились с Жумеке[4], это он нам сказал, — ответил Султан и толкнул меня лок­тем, давая знать, чтобы я молчал.

Простая догадка Султана, видимо, попала в цель.

— Это... говорили, будут отправлять в аул, — сказал конопатый.

— А что если ты нальешь нам по одной пиалке? Мы очень пить захотели, — На самом деле я сильно хотел пить.

— Мама будет ругать, — ответил мальчик, опустив глаза.

—  Тогда мы подождем, пока твоя мама вернется, — сказал Султан и приказал мне слезать с коня.

Мы привязали саврасого к колу и вошли в юрту. Султан развалился в верхней части юрты, словно у дядюшки в гостях. Конопатому не понравилось наше вторжение и он, глядя на нас исподлобья, остался стоять у порога.

 Так мы просидели с полчаса, болтая о пустяках. Между тем хозяева юрты не возвращались. Конопатый все это время, как истукан, стоял у двери.

— Эй, как тебя зовут-то? — спросил Султан.

— Даулет.

— Красивое имя! Моего старшего брата тоже зовут Даулет.

У Султана не было никакого брата, и он опять боль­но ущипнул меня за бедро.

— Видимо, тебя так прозвали, чтобы хранить несмет­ное богатство и быть щедрым. Эй, Даулет, мы спешим. Ты нам дай по одной пиалке кумыса. Мы тебе заплатим.

Султан достал из кармана ворох желтых измятых бу­мажек. Даулет уставился в его руки, желая убедиться, действительно ли это деньги, потом вопросительно посмо­трел на меня.

— Да, мы заплатим, — подтвердил я.

— А вдруг придет мама, что я тогда буду делать?

Я понял, что Даулет колеблется.

— Не придет, — сказал Султан и вскочил с места. — С какой стороны она должна прийти? Вот он, — Султан указал на меня, — будет наблюдать в дырку кошмы. Мы с тобой нальем побыстрее.

Даулет неуверенно протянул руку:

— Сперва дай деньги.

— На, — сказал Султан, протягивая ему рубль.

— Эти же деньги рваные и старые!

— Тогда возьми вот это, — Султан заменил измызган­ную бумажку на совершенно новую рублевку.

Магическая сила денег заставила Даулета резко из­менить к нам свое отношение. Теперь в глазах у него за­горелись искорки радости, и он стал общительнее.

В самом деле под кроватью стоял подвязанный пол­ный бурдюк кумыса. Султан мигом достал его и начал развязывать горлышко, а Даулет держал наготове неболь­шую голубую кастрюльку, где раньше был кумыс.

— А ну, подставляй!

Султан сразу налил больше чем полкастрюли кумыса.

— Это много! — затрепетал Даулет.

— Ничего.

Султан с молниеносной быстротой водворил на мес­то бюрдюк и подвязал его. После этого мы стали пиалкой черпать кумыс из кастрюли и пить. В кастрюле оказалось полных шесть чашек кумысу, если не считать того, что выпил Султан, пробуя его через край кастрюли. Опусто­шенную кастрюлю Даулет убрал за чий[5].

— Давай еще рубль, — сказал он затем и протянул руку.

— За что?

— Вы же выпили не две чашки, а больше?

— Какой ты нехороший, — рассердился Султан, — разве мы пили оттого, что хотели. Нам тебя жаль: а вдруг мать придет, вот мы и торопились. Зря же я пил, выру­чая такого неблагодарного человека! Просто живот рас­пирает...

Даулет в растерянности моргал глазами, не зная, что сказать. А меня душил смех, и я еле сдержался.

— Ты вот что, дай-ка нам лучше чего-нибудь поку­шать. Кумыс жжет желудок...

Только сейчас Даулет как будто пришел в себя и опустил протянутую руку.

— Хлеба хотите? — спросил он.

— Давай. Масло есть? Тоже тащи, — вместе с Даулетом Султан зашел за чий. — Это мясо с косточкой варе­ное, что ли? А это?

Даулет, вошедший во вкус торговли, предупредил:

— За кушанье тоже будете платить.

— Хорошо, заплатим... потом, — ответил Султан.

— Нет, сейчас плати...

Султан дал Даулету еще один рубль. Мы намазали два куска хлеба маслом и съели.

— Ну, теперь поехали.

— Вам не нужен складной ножик? — спросил Даулет, выходя вместе с нами из юрты.

— А ну, какой ножик? — осведомился я.

Даулет вынул из кармана ножик и показал. Склад­ник был дешевенький, с железной рукояткой. Мне он не понравился.

— А пояс не нужен? — спросил Даулет и, словно не желая с нами расставаться, загородил мне выход.

— Какой?

Даулет приподнял рубаху и показал свой пояс.

— А что ты сам без него будешь делать, брюки спадут...

— Не спадут. У меня есть другой...

— Нет, не надо, — сказал я. — Что еще у тебя есть?

Даулет начал обшаривать себя, соображая, что бы еще продать.

— А что бы ты хотел?

— Ладно, ничего не нужно. До свиданья.

Дулет помрачнел и неохотно ответил:

— До свиданья.

Мы сели на саврасого и поехали дальше. Все те же три собаки с лаем провожали нас. Актос снова кидался на грудь лошади, а грязная собачонка опять норовила дернуть коня за хвост. Султан на этот раз сильно накло­нился вперед, пытаясь огреть кнутом черного кобеля.

Когда мы отъехали дальше и собаки разошлись с ви­дом исполненного долга, я оглянулся назад и увидел Даулета. Он стоял у юрты и смотрел нам вслед.

VII

 — Черный Коже, взгляни на это.

— Откуда ты взял?

— Хорошая шапка получится? — Султан протянул мне через плечо шкурку каракуля. Шкурка была чисто обра­ботана как снег, белая и, когда я провел по ней рукой — она показалась нежной, как шелк.

— Красивая! Где ты ее взял?

— Ты думаешь, я зря дал два рубля этому конопа­тому?

У меня похолодело сердце.

— Ты стянул в юрте?

— Смотри, никому ни слова! Я тебе еще лучше доста­ну. Будешь дружить с Султаном — не пропадешь, Черный Коже...

Воровство — самое позорное, что может быть. Теперь об этом могут узнать все, даже Жанар. Я чувствовал се­бя очень скверно и не знал, что сказать Султану. Почему-то мне сейчас показался противным его твердый загоре­лый затылок, который вот уже почти весь день маячит у меня перед глазами.

Теперь мы ехали молча. Только саврасый пофырки­вал и брякал копытами о дорожные камни.

Вдруг из ложбины, лежавшей перед нами, вышел ча­бан с острой бородкой. На поводу он вел буланую лошадь.

— Прячь, прячь каракуль в сумку!

Султан резко обернулся ко мне, вырвал из моих рук каракуль и сунул в кожаную сумку седла.

Когда мы поравнялись с чабаном, тот спросил:

— Ребята, у вас спички есть?

Хотя один карман Султана и был набит спичками, он ответил:

— Нету спичек, нету, отец.

— Эй, что лжешь? — не выдержал я, крикнув так, что­бы было слышно старику. При этом я сильно ударил Сул­тана в бок.

— Милые мои, уже давненько я никак не могу заку­рить. Если у вас все-таки есть спички, оставьте мне не­сколько головок.

Молящий голос старика тронул меня еще больше:

— Спички у нас есть, отец. Можем дать целую ко­робку.

У старика была готовая толсто свернутая папироска, заложенная за отворот шапки. Он наспех прикурил ее и несколько раз жадно затянулся:

— Хорошо!.. Ух, как хорошо!.. Дай аллах вам счастья! Вы из какого колхоза?

Я хотел было уже назвать свой колхоз, но Султан меня опередил:

— Из Калинина, — и пришпорил коня.

Когда мы отъехали, я спросил далеко не мирно:

— Почему ты все время говоришь неправду?

— Ты глуп, Коже! Откуда ты знаешь, может быть, это и есть тот самый Жумагул, отец конопатого. Если он узнает, что мы у его сына выпили кумыс и кинется искать каракуль, то завтра же разыщет нас. А теперь пусть по­пробует искать нас в колхозе имени Калинина.

И Султан расхохотался, довольный своей выдумкой.

Первая бригада, где работает моя мама, расположена за перевалом в широкой лощине, которая называлась «Кабанда». Это был своего рода маленький аул из трех-четырех юрт и семи шалашей. Кругом — густой сосновый бор. Сосны подступали к самым юртам.

Сюда мы приехали к вечеру, еще до начала вечерней дойки коров.

Шалаш мамы был на отшибе, ближе к реке. Я узнал его еще издали по знакомой кошме, закрывавшей вход.

Когда мы подъехали ближе, из шалаша без платка и с ведром в руках вышла мама.

— Здравствуйте, Милат-апай, — приветствовал ее Сул­тан скороговоркой.

— Вы откуда? — спросила мама, с удивлением глядя то на меня, то на Султана.

— Из аула, Милат-апай, — снова заговорил Султан, — вашему сыну не на чем было выехать, я посадил его с собой и привез.

— А ты что же в лагерь не поехал? — спросила мама, уже обращаясь только ко мне.

— Не дали направление.

Увидев недовольный взгляд мамы, Султан ссадил меня и поехал в аул коневодов.

— Завтра приеду, — сказал он мне на прощанье, — я тебе приведу коня. Потом будем объезжать джайляу...

Он уехал, и мы с мамой остались вдвоем. Давно я уже не был с мамой наедине. Мы соскучились друг о друге, и нам пора уже поговорить по душам, но сейчас это невозможно. Мама недовольна мной. На лбу меж бровей у нее чуть обозначилась морщинка. Я хорошо знал эту морщинку — для меня она была своего рода буревест­ником.

— Когда ты с ним сдружился? — спросила мама, сердито мотнув головой в сторону, куда уехал Султан. — Этого еще не хватало! Что у тебя, путных товарищей нет?.. Смотри, Кожа, не доведет он тебя до добра.

— Но я-то не маленький, — ответил я, — знаю, как поступать и без Султана.

— Ты знаешь, — неопределенно ответила мама. На этом закончилось мое объяснение с мамой в первую ми­нуту после моего приезда к ней.

VIII

 Прошло около месяца, как я живу на джайляу. Ма­ма целыми днями занята работой, и ей не до меня. Мы с Султаном ездим по разным бригадам. Мы всегда вме­сте. Султан мне находит самых разнообразных скаку­нов, и я доволен. «Седлай вот этого», — говорит он. И я седлаю. «Поехали». И я пускаюсь следом за ним, даже не спрашивая, куда. Ведь я целиком сейчас завишу от него.

Однажды утром мама ушла доить коров, а я лежал в постели и читал «Робинзона Крузо». Вдруг у самого ша­лаша послышался сначала топот конских копыт, потом громкий голос Султана:

— Черный Коже, ты дома?

«Не дает даже почитать», — недовольно подумал я. Сегодня мне не хотелось никуда ехать.

— Дома, — ответил я через силу.

Он спрыгнул с коня и влетел в шалаш.

— Эй, да ты еще валяешься в постели!

Он выхватил книгу из моих рук.

— Постой... Я замечу, докуда дочитал.

— Ты дочитал до вот этого дьявола с ружьем в ру­ках... Сто двадцать четвертая страница. Вставай быст­рее!.. Одевайся! Разве ты не знаешь, что сегодня у Смагула празднество?

— Какое празднество?

— Да неужели ты не слыхал? Ведь Смеке[6] недавно ездил в Москву на выставку. В честь этого сегодня он собирается устроить празднество. Вставай!.. Да шевелись побыстрей! Я привел тебе гнедую кобылицу.

...Праздник был в разгаре. Шло состязание бойцов. Распорядитель празднеством вышел в круг и прокричал:

— Начнем борьбу детей!..

Я люблю казахскую борьбу и имею в этом деле некоторый опыт. Сейчас я был разгорячен и готов был с кем-нибудь помериться силой и ловкостью.

— Я буду бороться! — крикнул я, выбегая на круг.

— Давай, Кожа! Молодец! — ударил меня по спине распорядитель и, обернувшись в другую сторону, крик­нул: — Эй «Красная граница», выставляйте своего борца!

«Красная граница» выставила высокого, с горбатым носом, сероглазого рыжего подростка. Животноводы на­шего колхоза во главе с самим Смеке загудели:

— Эй, это у вас не мальчик, а парень!

— Как же так, против маленького мальчугана выста­вили парня?

— Давайте ровесника!

— Это несправедливо!..

Распорядитель с заблестевшими от возбуждения гла­зами не обратил на это никакого внимания.

— Сила не признает и деда. А ну, боритесь! — ска­зал он и свел нас с горбоносым.

Я умел ложить противника, ставя подножку. Этим приемом я хотел воспользоваться и сейчас. Однако гор­боносый был выше меня ростом, и я никак не мог до­стать его ноги. Он разгадал мое намерение и еще дальше отставил ноги, навалившись на меня всем своим грузным телом.

Мы оба тяжело дышали, топтались друг возле друга, и я чувствовал, как в нем и во мне с каждой минутой растет упрямство, почти озлобление. Мы смотрели друг другу в ноги, вплотную столкнувшись потными лбами. Я пробую нагнуть его в сторону, но не могу сдвинуть с места. А он, видимо, надеясь на силу в руках, пытается приподнять меня и положить на бок. Но как бы он ни ки­дал меня, я крепко стою на ногах. Чувствуя, что таким путем мне его не побороть, я пошел на хитрость. Топ­чась по кругу, я незаметно подвел горбоносого к склону бугорка, упал на бок и с молниеносной быстротой пере­кинул его через себя. Для него это было так неожидан­но, что он не успел упереться и, перелетев через меня, распластался на земле. Я моментально вспрыгнул на не­го. Гул одобрения прокатился среди зрителей.

— Молодец, Кожа!

— Вот это парень!

— Наш победил!..

Распорядитель вручил мне пятнадцать рублей пре­мии, и я, довольный своим успехом, пошел на свое место. В это время из толпы выскочил человек в белой шляпе и, подбежав, схватил меня за руку.

— Ага, попался!.. А я тебя давно ищу!..

И он, как соломинку, потащил меня в сторону. Ему не было никакого дела до того, что я только сейчас по­борол горбоносого представителя «Красной границы» и меня восторженно приветствовали зрители. Я не понимал, в чем дело, и никак не мог вспомнить, где же видел это­го человека.

— Что вам нужно?.. — растерянно спросил я.

— Что мне нужно? — с ненавистью проговорил он, выводя меня из толпы. Его острая бородка дрожала от злости. Он схватил меня за ворот рубахи и начал трясти.

— Голову тебе оторвать — вот что мне нужно... Вы не только выпили кумыс, обманув моего сына, но и кара­куль украли!..

Я вздрогнул, словно по спине у меня проползла хо­лодная черепаха. Теперь я узнал этого человека в белой шляпе со злыми маленькими глазками. Это был тот са­мый чабан, которому по дороге на джайляу я подарил коробку спичек.

— Ваш каракуль взял не я, — сказал я как можно спокойнее.

— А кто же взял? Вы взяли. Перед уходом на паст­бище я своими руками запрятал его в кереге за кро­ватью. Кроме вас, никто не мог взять.

Нас обступили любопытные.

— Что случилось?

— Что он сделал?

— Почему вы на него кричите?

Как говорят у нас, «позор — страшнее смерти», и я ре­шил сказать правду.

— Ваш каракуль взял мальчик, который был со мной.

— Где он?

— Вон там стоит...

Я повел его к тому месту, где стоял Султан, но он словно в воду канул.

— Где же он? — Жумагул стукнул меня по затылку.

— Что вы делаете? — стали заступаться за меня окру­жавшие нас люди.

— Почему вы его ударили?

И Жумагул во всех подробностях стал рассказывать, как месяц назад, когда его не было дома, двое мальчи­шек (а это один из них) пришли к нему в юрту, обману­ли маленького сына, выпили кумыс и украли шкурку каракуля.

Он кричал долго и все никак не мог успокоиться. О моем позоре теперь знали все.

Султана так и не нашли. Для того, чтобы более убе­дить Жумагула в своей невинности, я еще раз при людях рассказал ему все, как было. Жумагул слушал, зло тряс бородкой, но руку мою не выпускал. Вдруг в стороне у дерева я увидел Султана. Он торопливо отвязывал повод лошади.

— Вон тот мальчик!..

Не успели люди повернуть в ту сторону головы, как Султан дал ходу на своем саврасом. Конь Жумагула, оказывается, был тоже привязан к этому же дереву. Разгневанный чабан встрепенулся, выпустил мою руку и ки­нулся к своей лошади.

Через несколько секунд началась погоня. Но где там брюхастому гнедому коню Жумагула было догнать бы­строходного саврасого! Саврасый летит, как стрела. Сул­тан знал, какую лошадь выбрать для себя.

Через некоторое время Жумагул вернулся с небреж­но расстегнутым воротом. Видя, что я никуда не ушел и продолжаю стоять на месте, он спросил меня уже более миролюбиво:

— Чей он сын?

— Коневода Сугура.

— Какой Сугур?.. Это хромой, в «Жданове?»

— Да.

— Так он только что был здесь, — сказал Жумагул и снова пошел к месту, где были привязаны лошади.

— Мне можно идти? — спросил я его вдогонку.

Жумагул махнул рукой, давая понять, что я свобо­ден и ко мне он больше никаких претензий не имеет.

Я тут же сел на своего коня и вернулся в аул. Мне было стыдно смотреть людям в глаза. Когда кто-нибудь попадался навстречу, я чувствовал, как щеки и уши у меня заливает краска. Некоторые смотрели на меня с усмешкой, другие — с молчаливым укором. А может быть, это мне только казалось.


* * *

 После случая на празднестве Султан ко мне больше не показывался. Я решил все-таки разыскать его и погово­рить с ним.

 На следующий день я выехал в аул коневодов. Здесь меня встретил отец Султана Сугур — маленький громко­голосый старик с жидкой бороденкой. Сидя на корточках у юрты, он возился со старой сбруей. Завидя меня, встал и пошел навстречу.

— Эй, иди-ка сюда, — позвал он не очень приветливо.

Я подъехал.

— Где Султан?

— Откуда я знаю...

— Как же это ты не знаешь? — сверкнул на меня глазами Сугур, угрожающе перебирая в руках камчу, — раз­ве вы не вместе воруете каракуль?..

Сугур, прицеливаясь на меня злыми черными глазами и становясь все более сердитым, по-петушиному обошел вокруг моего коня и вдруг гневно налился краской и закричал:

— А ну, слезай с кобылицы!.. Я вам покажу! Я вас научу!..

 И он, легко потянув за рубашку, опрокинул меня с коня. Я кое-как удержался, чтобы не растянуться на земле.

 Со стороны на нас смотрели люди. Кто-то смеялся. Я стоял, растерянно опустив руки, и не знал, что мне делать. Такого позора я никогда не переживал. К тому же я чувствовал, что нашему вольному житью с Султаном пришел конец. Больше уж мы не будем с ним джигито­вать по джайляу. Вскинув седло на плечи, я пешком направился в сторону своего аула.

Слух о том, что произошло на празднестве, дошел и до мамы. Честно говоря, я никогда не хочу ее огорчать, но как-то так получается, что в последнее время она часто расстраивается из-за меня.

Мне давно надо было с ней поговорить откровенно обо всем. Если бы я мог рассказать ей о том, что хочу стать писателем, что с Султаном сдружился только пото­му, что он доставал мне лошадей (я так люблю верховую езду!), что каракуль он стащил, не спрашивая меня, и на джайляу я приехал за тем, чтобы увидеть ее, — если бы все это я рассказал маме, она бы меня поняла и прости­ла. Но я никак не могу начать об этом разговор, и когда мама в чем-либо упрекает меня, я неловко оправдыва­юсь, и глаза у нее становятся еще больше печальными. Видимо, в эту минуту она думает, не лучше ли ей выйти замуж за Каратая и тем самым наказать меня за все мои проступки. Но ведь мы с мамой не любим Каратая, и нам совершенно не нужен его облезлый, как старый верблюд, мотоцикл.

С такими мыслями я возвращался домой из аула ко­неводов.

...Мама сидела на пороге шалаша и штопала мою рубашку. Лицо у нее было грустное, и я уже знал, о чем она меня сейчас спросит. Подойдя к ней, я оста­новился и стал молча ждать. Не поднимая головы, она сказала:

— Сынок, что ты там натворил?

— Что я натворил?

— Разве я не говорила, чтобы ты не связывался с Султаном? Держись от него подальше.

И тут я решил объяснить маме все по порядку, ска­зать ей то, о чем я только что думал. Я сел рядом и начал:

— Я ничего не делал, мама...

Лицо у нее стало еще более грустным. Она посмот­рела на меня, глубоко вздохнула и сказала:

— Неужели ты не знаешь, что я сохну от одних твоих похождений. Хватит тебе скитаться, вернись в аул и работай в колхозе вместе со всеми ребятами.

— И так вернусь, — буркнул я и замолчал. Разве я мог в эту минуту сказать ей, что хочу стать писа­телем.

Утром на центральную усадьбу колхоза отправилась грузовая машина. Шофер — веселый, разговорчивый па­рень по имени Каипжан — усадил меня в кабину, я про­стился с джайляу и поехал домой.

Наш путь шел в объезд: напрямик через горы ма­шина не могла пройти. Снова, но уже с другой стороны, я увидел красноватые горы, вспомнил, что где-то там за перевалом стоит юрта, в которой живет конопатый маль­чик Даулет.

Когда мы миновали равнину, Каипжан свернул влево и по бездорожью направил машину в горы.

— Куда мы? — спросил я.

— В этой лощине школьники косят сено. Сегодня кончают, захватим их с собой.

Чего-чего, а встретиться со своими ребятами именно сегодня я не хотел. Они уже, наверное, слыхали обо всем, налетят на меня роем и начнут дразнить. Особенно хит­рый Жантас.

Мы подъехали к предгорью. На том берегу узкой бур­лящей речки показалась юрта и белая палатка. Над палаткой реяло небольшое красное знамя. На лужайке, чуть пониже юрты, группа загорелых ребят в одних тру­сиках играла в волейбол. Я узнал среди них Жантаса, Темира и других.

Машина подошла к берегу речки, остановилась. Ка­ипжан вылез из кабины и стал обследовать речку. Она была неглубокой, но на дне виднелись глыбы острых камней.

— Эй, ребята, где можно переехать на ту сторону? — крикнул Каипжан.

Ребята бросили игру и прибежали к речке. Загоре­лый коренастый подросток, спортсмен Батырбек, стоя на том берегу, сказал:

— Переезд остался далеко внизу. Здесь нигде не пе­реедете...

— Как же теперь быть? — задумался Каипжан. — Меня председатель просил привезти вас домой.

Ребята загалдели, каждый спешил дать свой совет.

— А мы сейчас устроим здесь переезд, — заявил Ба­тырбек так уверенно, как будто он всю жизнь тем и за­нимался, что устраивал переезды.

— Как же ты это сделаешь? — спросил Каипжан.

— Строительная бригада здесь оставила бревна; ес­ли под колеса положить шесть бревен, связав их по три, разве машина не пройдет?..

Стоило Каипжану согласиться с этим предложением, как Батырбек тотчас же распорядился:

— Дежурный, играй сбор!..

Мелькнув загорелой спиной, дежурный влетел в па­латку и через минуту вынес оттуда сверкавший на солн­це серебристый горн. Мальчик подбоченился, поднял горн и начал трубить сбор. Веселые призывные звуки полетели далеко в горы и вернулись оттуда эхом.

Ребята бежали к горнисту со всех сторон и выстраи­вались в шеренгу перед палаткой. Все это было сделано быстро и красиво. И мне стало очень обидно, что я си­жу в кабине, а не стою там, в шеренге, вместе со всеми ребятами. По правде говоря, ведь они все неплохие ре­бята!

«Почему я тогда не поехал вместе с ними работать в поле, а потянулся за Султаном на джайляу?» — думал я с досадой.

Я видел, как дружно работали ребята. Одному под­нять бревно будет не под силу, а когда они берутся все и по команде поднимают, то это совсем легко. Каипжан и Батырбек руководили работой ребят, измерили рас­стояние между колесами, указывали, где класть бревна.

Мне страшно хотелось включиться в работу, но стыд­но было вылезти из кабины.

Когда мост был готов, Каипжан вплотную подогнал к нему машину и весело сказал:

— Теперь-то мы проедем!

Я чувствовал, как передние колеса грузовика осто­рожно коснулись бревен.

— Немного правее! — кричали ребята.

— Теперь чуть левее.

— Хорошо!.. Езжайте прямо!..

Через несколько секунд машина осторожно прошла по бревенчатому мосту на другой берег. И я тоже ехал по этому мосту, хотя и не строил его.

— Ура! Ура!.. — раздались радостные крики ребят, и их голоса повторили горы, словно они тоже радовались и кричали «ура».

Однако я понял, что напрасно так долго скрывался в кабине. Ребята все равно меня заметили. Как только ма­шина вышла на тот берег, Жантас с ходу съязвил:

— Ты откуда это, дезертир?

— Какое твое дело?

— Сбежал от работы на джайляу?

— Это тебя не касается.

Наш спор разгорелся бы еще сильнее, но в это время подошел Батырбек и приказал:

— А ну, не стойте зря!.. Быстро грузите вещи...

...В аул мы въехали с песней и шумом. Машина оста­новилась у правления колхоза. В это время из конто­ры выбежал незнакомый, худощавый человек, одетый по-городскому, и начал нацеливать свой фотоаппарат.

— Ребята, подождите, не сходите с машины, — крик­нул он. Теперь я был в кузове вместе со всеми. Завидя фотографа, я протиснулся вперед, наспех поправил на се­бе рубашку и вытянулся перед самым объективом. Фото­граф щелкнул.


* * *

Я слез с машины и пошел домой. Мне очень хотелось встретить Жанар. Как давно мы не виделись! Конечно, она уже забыла нашу ссору во время игры в шашки.

Скоро я оказался на краю поселка и два раза про­шелся мимо дома Жанар. Ставни окон были закрыты, и я заметил, что в палисаднике сильно разросся бурьян; похоже было на то, что здесь уже давно никто не живет. Только влажный коровий кизяк, недавно налепленный на солнечной стороне дувала, говорил о том, что смуглая маленькая старуха — бабушка Жанар — по-прежнему все еще проживает здесь.

Незаметно я дошел до реки. Песчаная коса, где я люблю сидеть с удочкой, за месяц еще больше расшири­лась, у знакомого куста боярышника все так же лежал чистый, как стекло, песок, но следов Жанар уже не было.

Мне стало почему-то грустно, словно я что-то потерял и теперь уже никогда не найду. И я пошел домой к ба­бушке.

На следующий день я узнал, что Жанар в ауле нет. Она, оказывается, уехала в пионерский лагерь...

Теперь я целыми днями был дома и валялся на ди­ване. Мне не хотелось даже читать. Потом я вдруг вспом­нил, что давно уже не писал стихов. А ведь сколько можно было бы за это время написать! Хорошо бы посвятить стихотворение маме и в стихах поговорить с ней по душам обо всем, обо всем.

Уже несколько лет мои стихи печатаются в стенной газете нашей школы. Я уже к этому сейчас привык. А вначале, когда там поместили мое первое стихотворение, я так был рад, что приходил в школу на час раньше и любовался своим произведением.

Со временем я решил, что стенная газета — это еще очень мало для настоящего поэта. В один прекрасный день я отобрал несколько своих лучших стихотворений и отослал их в Алма-Ату в редакцию журнала «Пионер». По каким-то причинам мои стихи не напечатали. Я не особенно огорчился и послал эти стихи в другую ре­дакцию — в газету «Казахстан пионери». Но и там мои стихи были забракованы. Тогда я начал посылать свои стихи во все газеты и журналы, какие знал, рассчиты­вая, что все-таки где-нибудь они понравятся и их напе­чатают. Так завязалась моя оживленная переписка с различными редакциями.

Из этой затеи тоже ничего не вышло, но я уже был доволен тем, что получал ответы от редакций. В некото­рых говорилось о том, что способности у меня есть, но нужно еще много учиться и работать. Такие письма я показывал всем нашим ребятам. Пусть они знают, с кем я держу связь.

Но случалось и наоборот. Осенью прошлого года один известный поэт прислал мне письмо, в котором прямо говорилось, что мне еще рано заниматься этим делом, и предлагал бросить. Письмо это я никому не показал, тут же разорвал и выбросил за окно.

В конце-концов я разочаровался во всех редакциях. Теперь думаю послать стихи прямо в Союз писателей. Так будет вернее.

Сейчас я сижу за столом, глубоко задумавшись. Пе­редо мной белый лист бумаги. Он такой чистый, что мне скорее хочется чем-нибудь его заполнить, и я с ходу пишу:

Ты лучше всех. Ты солнца свет,
Тебя прекрасней в школе нет.
Я целый день тоскую по тебе
И завтра буду ждать ответ.

 Перечитал и остался доволен. Это о Жанар. Потом мне стало казаться, что где-то подобные стихи я уже читал. Я очень долго думал и никак не мог вспомнить. Однако позже, перечитывая свои книги, я, к большому своему огорчению, обнаружил, что это стихи Абая, толь­ко я их переиначил по-своему.

IX

Прошла еще неделя. Я сидел дома и приводил в по­рядок свои учебники: каникулы кончаются, скоро в шко­лу. Вдруг под окнами послышался голос:

— Эй, кто дома?

Выбежав на улицу, я увидел у нашей калитки поч­тальона-старика Коштибая. Он был верхом на лошади.

— На, читай, — нагнулся он ко мне и протянул газе­ты «Социалистик Казахстан» и «Казахстан пионери».

Обычно газеты я просматриваю с последней страни­цы. Там я ищу интересные рассказы, фельетоны, заметки о разных происшествиях. Раньше, когда вел переписку с редакциями, я надеялся найти на этой странице свои стихи.

Я вернулся в комнату, сел за стол и начал читать. В первую минуту даже не понял, что же так хорошо знакомое мелькнуло на последней странице «Казахстан пионери». Потом я всмотрелся внимательней. Это был снимок. Он словно ослепил меня. Еще и еще раз, не ве­ря глазам, всматриваюсь в знакомую фотографию и толь­ко теперь начинаю понимать в чем дело.

Внизу подпись: «Учащиеся семилетней школы колхоза имени Ленина в дни летних каникул оказывают своей артели значительную помощь. На снимке: группа уча­щихся, образцово трудившихся на заготовке кормов».

Теперь все было ясно. Я снова уставился в снимок. Да, это я. Как струна вытянувшись, с энергичным видом стою в самом центре группы ребят в кузове машины. Хотя у меня в руках нет ни граблей, ни вил, я стою гор­до, выставив грудь вперед, словно говорю: «Вот, смотри­те на меня».

Я вскрикнул: «Бабушка!» — и бросился к дверям. Мне хотелось похвалиться и показать ей в газете мой портрет. Однако тут же я сообразил, что этого делать не следу­ет. Вспомнил все свои летние злоключения. Перед моими глазами встал Султан, конопатый Даулет, Жумагул, ре­бята, строящие мост, фотограф, выскочивший нам на­встречу из конторы правления.

Я осторожно оглянулся по сторонам: не видит ли кто снимок в газете? Поблизости никого не было. Я — один. Какой стыд! Когда же это я принимал участие в заготовке кормов? Когда же это я образцово трудился? И мне становится стыдно самого себя, стыдно этой га­зеты и даже пугают бабушкины шаги, которые я слышу во дворе.

Снова вглядываюсь в газету. Может быть, там уже нет Черного Кожи и он спрятался за чьи-нибудь спины? Никакого изменения, тот же вытянутый Кожа! Он все также «образцово трудился». Что же мне делать? Что скажут в школе, в колхозе? Хотя бы я стоял где-нибудь в сторонке, так нет, пробрался вперед.

Вот если бы снимок был без подписи. Тогда, другое дело. Я бы тотчас обежал аул и всем показал эту газе­ту. Тут мне в голову приходит такая мысль: зачеркнуть подпись чернилами, чтобы нельзя было прочитать!.. Вот та-ак! Тьфу, какой я глупый! Разве у меня единствен­ный номер этой газеты? Наверное, уже все ребята успели получить ее! Поднимут же они меня на смех! И почему это я всегда такой неудачник?

X

Однажды к полудню, когда стало очень жарко, ба­бушка мне сказала:

— Кожажан, наш рыжий теленок ушел пастись к реке. Найди его и заведи во двор...

Положив в карман рогатку, я направился в конец ули­цы. Я уже был у крайнего дома, как вдруг из-за поворо­та послышалась песня, затем появилась грузовая маши­на, полная ребятишек.

Чтобы меня не обдало пылью, я сошел с дороги и стал смотреть. Когда грузовик поравнялся со мной, я узнал наших ребят. Они возвращались из лагерей. В ку­зове стояла Жанар и улыбалась.

— Жанар приехала! — крикнул я и сам испугался своего голоса. С машины также одновременно зазвучало несколько голосов:

— Смотрите, Кожа!

— Привет, Кожа!

Я никого не видел и смотрел на Жанар. Волосы у нее развевались по ветру, и она махала мне рукой. При­ветствуя всех, я поднял обе руки и так стоял, пока ма­шина проходила мимо. Потом, сам не зная почему, бро­сился вслед за грузовиком. Скоро, однако, я отстал, и машина скрылась за поворотом. И чему ты только ра­дуешься, Черный Кожа? Я постоял, подумал и пошел к реке.

Рыжий телок, оказывается, далеко не ушел. Он пасся под обрывом. Подняв голову, он равнодушно посмотрел на меня и снова припал к траве. Я подошел, хлестнул его хворостиной, приказал:

— Пошел домой!

Он как будто понял и пустился к аулу, взбрыкивая ногами. Я гнал телка околицей вдоль реки. Скоро мы поравнялись с домом Жанар. Может быть, она случайно выйдет на улицу, и мы встретимся. Но из дома никто не выходил. По-прежнему под окнами рос бурьян и на дувале сушился кизяк.

«Кши», — ударил я по морде рыжего телка и погнал его к дому Жанар. Однако он не шел туда, куда не при­вык ходить. Он шарахался по сторонам и бежал дальше. Тогда я поймал его за загривок и остановил.

Если бы рыжий телок понимал человеческий язык, то я стал бы перед ним на колени, обнял бы его и сказал бы так: «Милый мой рыжий телок, ты сейчас притво­рись убегающим от меня и с шумом вбеги во двор дома Жанар — через во-он те открытые ворота. Я прибегу за тобой. В это время, может быть, из дома выйдет Жанар».

Рыжий телок, конечно, этого не поймет. Стоит лишь мне отпустить его, как он даст ходу домой. Я огляделся по сторонам и убедился, что поблизости никого нет и никто за мной не наблюдает. Тогда я подвел, телка к воротам и, несколько раз хлестнув, загнал его во двор. В это время сбоку на нас с лаем накинулась собака. Телок бросился в сторону, с грохотом опрокинул прислоненный у входа таз и остановился в дальнем углу двора. Мой замысел удался — в это время из дома выбежала Жанар. Застигнутый врасплох, я не знал, что ей сказать.

— Жанар, выгони обратно телка, — только и проговорил я и погнался за телком, успевшим уже выбежать со двора.

XI

Сегодня — 1-е сентября. Иду на занятия в новой школьной форме, которую по просьбе мамы привезли из Алма-Аты. На груди у меня развевается красный гал­стук. Форменную фуражку я надел немного набок и сту­паю твердо, как солдат на параде.

У школы собралось уже много ребят. Тут же учителя и директор Ахметов. Проходя мимо них, я взял фуражку в руки и вежливо поздоровался.

— Подойди сюда, Кадыров, — позвал меня Ахметов.

Я подошел.

— Ну, как дела? Хорошо отдохнул?

И не успел я ответить, как заговорила апай Майканова.

— Они с сыном Сугура наделали на джайляу много шуму.

— Какого, шуму? — спросил Ахметов.

— Они выпили кумыс у чабана колхоза «Ача» в то время, когда его не было дома. Мало того, украли не­сколько шкурок каракуля. Чабан поехал по их следам и поймал их...

— Это неправда, — перебил я ее.

— Что ты сказал? — сурово взглянула на меня Майканова. — Ты, может быть, скажешь — неправда и то, что грубо поступил, хлопнув дверью учительской и ушел, не выслу­шав меня?

— Это правда.

Майканова вспыхнула, но больше ничего не сказала.

— Ладно, после разберем­ся, — сказал Ахметов, — идите, Кадыров...

Войдя, в класс, я решил сесть позади, у окна. По опыту прошлых лет я знаю, что на задней парте сидеть выгоднее, чем впереди на глазах учителя. Тут, когда отвечаешь, иногда можно заглянуть в книгу, а ес­ли урок начинает утомлять, можно заняться чем-нибудь другим.

Я облюбовал себе парту и сел. В это время в класс вошел Жантас. На нем тоже была новая школьная форма.

— Привет, Черный Коже! Кто сидит возле тебя?

— Занято, — сказал я.

Жантас подошел и заглянул под парту.

— Кто же, ведь никого нет?

— Я говорю — занято.

— А кто здесь сидит?

— Какое твое дело! Занято и все...

В класс вошла Жанар. Я хотел ее подозвать и пред­ложить место рядом с собой. Хитрый Жантас посмотрел сначала, на нее, потом на меня, и прищурил глаза. Жа­нар села на крайнюю парту у входа.

— Ну ладно, садись, — сердито сказал я Жантасу и подвинулся к окну, уступив ему место с краю.

Раздался первый звонок. Класс шумно наполнили ребята, расселись по партам и затихли. Потом все дружно встали — в дверях показалась апай Майканова. Она прошла к своему столу, поздравила нас с началом нового учебного года, расспросила, как мы отдыхали.

— И в этом году вашим классным руководителем буду я, — сообщила она.

Эти слова я понял по-своему: «И в этом году, до­рогой Кожа, тебе будет попадать не меньше, чем в про­шлом»...

XII

После возвращения с джайляу, с Султаном я боль­ше не виделся. Я не могу сказать, что он хороший маль­чик. От него можно ожидать самых неожиданных по­ступков. Ведь это он втянул меня в историю с караку­лем. И все же без Султана мне скучно. С ним веселее. Не замечаешь даже, как летит время. Эх, Султан, Сул­тан, ведь ты же способный малый! Приятно смотреть, как ты доишь кобылиц! А как красиво ты наигрываешь мелодии губами без всякого инструмента! Как точно ки­даешь петлю на самого дикого коня. Было бы хорошо, если бы ты бросил хулиганить и продолжал учиться на­равне с другими. Тогда бы мы с тобой были неразлуч­ными друзьями.

...С такими мыслями я возвращался из школы. Только завернул за угол, как вдруг какая-то собака с грозным рычанием схватила меня за бедро. Я испугал­ся, вскрикнул и оглянулся. Передо мной — Султан. Он стоит и смеется.

— Черный Коже! Какой ты трусливый! Ха-ха!

Такая веселая встреча несколько обрадовала меня, но я не подал виду.

— Ты ко мне больше не подходи, — сердито ска­зал я.

— Что случилось, Черный Коже?

— Почему ты тогда оставил меня, а сам убежал?

— Это и всего? Эх, Черный Коже, как же мне было не убежать, когда ты струсил и выдал меня... Забудь об этом. Лучше скажи, пойдешь ли ты сегодня на рыбал­ку? За увалом Кипкбая есть замечательная речка. Она небольшая, но ты не поверишь, как там много рыбы. Я даже договорился насчет сачка. Стоит нам пойти, и мы нагребем гору.

Я постоял, подумал и согласился. Как можно отка­заться от такого увлекательного дела. После обеда мы сели на лошадей, которых где-то достал Султан, и по­ехали на рыбалку. Мы снова были на воле и ехали зеле­ными лугами. Люблю я все-таки верховую езду!

Речка, о которой говорил Султан, притаилась в те­нистой рощице. Мы спутали коней и пустили их пастись, а сами узенькой тропкой прошли через рощицу и вы­шли на берег. Вода в реке была прозрачная-прозрачная. Когда я нагнулся над водой, то заметил, как стайка ка­ких-то длинноватых с черными спинками рыб метнулась от моей тени в сторону.

— Сколько рыбы! — воскликнул я.

— Тс-с-с! Не трезвонь! — сказал Султан, приложив палец к губам.

Мы отыскали место, где было не так глубоко, и на­чали ловить рыбу. Я стоял с сачком. Султан, засучив рукава и надев фуражку козырьком назад, палкой ме­шал воду, подгоняя рыб ко мне.

— Вытаскивай! — через некоторое время крикнул он.

Я думал — вынуть сачок так же легко, как удочку, но не тут-то было. Он оказался тяжелым, как камень. Я его едва вытащил, а когда вытащил, застыл от вос­торга: как много рыбы посыпалось из сачка на траву! Рыбы трепыхались, били хвостами, а некоторые, подпрыгивая, снова приближались к воде. С радостными возгласами мы бросились собирать свою добычу.

...Солнце клонилось к закату. Мы промокли до нитки, сняли одежду и повесили ее сушить на кустарник, по­том развели костер и начали поджаривать рыбу. Нет ни­чего на свете вкуснее рыбы, которую ты поймал сам. Ры­ба кое-где была сырой, но ели мы ее с большим удоволь­ствием. У наших ног лежала целая серебряная куча больших и малых рыб.

— Эту речку, кроме нас, никто не знает, — сказал Султан. — Не стоит говорить о ней другим. Будем сами ловить рыбу.

— Завтра опять приедем?

— Приедем. Когда ты из школы приходишь?

— В час дня. Султан задумался.

— Лучше утром. Привезли бы котелок, картофель, сварили бы уху.

Это еще больше заинтересовало меня.

— Тогда я завтра в школу не пойду.

— А учителю что скажешь?

— Что-нибудь придумаю.

Тут Султан начал уговаривать меня: зачем учиться, лучше бросить школу и жить вот так, вольно, как он.

— Тогда меня мама убьет... — ответил я на его пред­ложение.

Султан усмехнулся.

— Как бы не так! Ты думаешь, легко, убить человека? В прошлом году отец тоже говорил, что если я брошу школу, он с меня шкуру спустит, а ничего не сде­лал. Когда он ударил меня ремнем по спине, я вырвал­ся и побежал к реке с криком: «Чем так жить, лучше утоплюсь». Отец испугался, догнал меня и привел домой. С тех пор он ни слова не говорит. Если твоя мать тронет тебя, беги в милицию. У нас нет такого закона, чтобы ремнем били детей...

Нет, как ни заманчива вольная жизнь, я не мог по­ступить так, как советует Султан. Ведь я хочу стать писа­телем и должен много и хорошо учиться.

— Я не могу бросить школу, — сказал я твердо, — в свободное время пойду куда хочешь...

— Это тоже правильно, — согласился Султан, — если ты перестанешь учиться, все скажут, что из-за меня. Мне же опять попадет. Ладно, учись...

И он махнул рукой, великодушно разрешая мне учиться.

— Только впредь не предавать друг друга, — добавил Султан, — слышишь!

— Идет.

Мы крепко пожали друг другу руки.

XIII

На следующий день Султан застал меня в постели.

— Черный Кожа, ты еще спишь?

— Вчера очень устал.

— Слабенький ты, вот и устал. Не закаляешься. А ну, поднимайся. Сегодня пойдем пораньше, пока не увидели ребята.

Я начал одеваться. Султан подошел к моей этажерке и тихонько свистнул:

— И все эти книги ты думаешь прочитать?

— Я, кроме «Тысячи и одной ночи», ничего не люб­лю читать. Вот там разбойники, это да!

Сказав это, Султан немного задумался, потом спросил:

— Черный Кожа, ты хочешь стать разбойником?

— А как им стать?

— Очень просто. Где-нибудь в лесу устроим себе ша­лаш. Либо уйдем в горы, в сосновый лес.

— А зимой как?

— Разбойники холода не боятся. Им все равно, что зима, что лето.

— А где же мы будем брать продукты?

— Пши, думаешь, это трудно? Продукты найдутся. Только для этого надо иметь ружье и боеприпасы.

Мысль Султана вначале заинтересовала меня. В са­мом деле, хорошо бы жить вдвоем в густом, непроходимом лесу. Там уж не будет ни школы, ни апай Майкановой. В одну прекрасную ночь можно будет выкрасть Жанар. Она бы нам стирала и готовила пищу.

По дороге на речку мы продолжали рассуждать о пре­лестях разбойничьей жизни, но тут же пришли к заклю­чению, что все это пустая мечта. Быть разбойником в Со­ветской стране нельзя и никому не нужно. Это во-первых, во вторых — милиция сразу поймает и посадит.

Когда впереди в зарослях показалась речка, мы при­шли к выводу, что все-таки не стоит рыбалку менять на ремесло разбойника.


* * *

...Первым был урок русского языка. Вчера, когда я отсутствовал на занятиях, оказывается, задали выучить стихотворение Пушкина «Зимний вечер». Я об этом не знал, к уроку не подготовился и поэтому чувствовал себя, как на иголках.

Учительницей русского языка была Анфиса Михайлов­на, окончившая недавно педучилище и приехавшая к нам только в этом году. Мы слышали, что она будет и нашей старшей пионервожатой.

Новая учительница мне понравилась, и я не хотел, чтобы она обо мне думала плохо. Однако стихотворение я все-таки не выучил и очень нервничал.

Первой к доске вызвали Жанар. Глядя куда-то в по­толок, она громко и без запинки прочла стихи. Следую­щий... Неужели я? Нет, учительница назвала Турсунбаева.

Почему это, когда не выполнишь задания, так долго длится урок? Все мое спасение сейчас было в звонке на перемену. Вот-вот зазвонит. Кажется, кто-то в учитель­ской хлопнул дверью. Это, конечно, дежурная. Сейчас она зазвонит.

Нет, оказывается, вышла не дежурная. Был кто-то другой. По-моему, мы уже сидим не сорок пять минут, а целых девяносто. Может быть, дежурная вышла на улицу и с кем-нибудь заговорилась?..

Вот он — звонок! Ф-фу ты, опять не то. Мимо окон проехала телега. И зачем только я ходил вчера на рыбал­ку? Надо сначала выучить урок, потом уж идти. Я сижу весь в поту и напряженно смотрю на учительницу. Она видит мой взгляд и вдруг произносит как-то слишком громко:

— Кадыров!

Одновременно в коридоре запел звонок. Голос у не­го приятный, как музыка.

— Хорошо, Кадыров! Садись! Спрошу в следующий раз...

Я тяжело опускаюсь на место и вытираю пот.

Следующий урок — родной язык. Как только Майканова вошла в класс, она строго взглянула на меня своими голубыми глазами и отчеканила:

— Кадыров, почему вчера не был на уроках?

— Дома кончилась мука, и я ездил на мельницу.

— Он обманывает, апай, — сказал Жантас, сидевший рядом со мной.

Я мгновенно обернулся и толкнул его под бок:

— Откуда ты знаешь?

— Вечером, когда я стоял возле ворот, вы вместе с Султаном возвращались с рыбалки.

Еще несколько ребят, видевших наше возвращение с речки, подтвердили слова Жантаса.

— Ты снова взялся за старое! — сказала Майканова. — Если так будет продолжаться, нам придется рас­статься. Скажи, исправишься ты или нет?

— Исправлюсь...

XIV

«Д о р о г а я  Ж.


Давай дружить, как Козы и Баян, и в дальнейшем вместе возвращаться из школы. А когда я уйду в армию, я буду писать тебе письма.


Жду ответ.


Написал К.»


Прошло около недели, как это письмо я ношу в карма­не. Написать-то написал, а передать его Жанар не могу.

«Какой я робкий, а еще мечтаю стать знаменитым, — упрекаю я себя, — сегодня обязательно передам».

Но этих «сегодня» с каждым днем становится все боль­ше. Несколько раз я даже подходил к Жанар. Но как только моя рука нащупывает в кармане письмо, оно слов­но обжигает меня, и я не делаю самого главного. Нако­нец, я понял, что передать из рук в руки письмо не смогу.

А что если подбросить ей в сумку?

Звонок. Все бегут на перемену. Я остаюсь в классе один, не осмеливаясь подойти к парте, где сидит Жанар. В моем потном кулаке заветный клочок бумаги — письмо. Так проходит несколько томительных минут. Сердце мое гулко и часто бьется.

Наконец — решился. Я встал и осторожно на цыпоч­ках — а вдруг кто войдет — направился к цели. Звонок. Как ошпаренный, я отскочил назад. Как быстро звенит звонок, когда он не нужен...

...Снова перемена. На этот раз я буду смелее. Что бы ни случилось, а письмо будет в сумке Жанар.

Ох, и злит же меня этот домосед — Темир! Уставил­ся в книгу и не выходит из класса, как будто успеет за эти пять минут узнать все на свете. Дома ему время не хватает, что ли! Из-за Темира и эта перемена проходит бесполезно.

Осталась еще одна, а потом мы разойдемся по домам. Неужели я так ничего и не сделаю? Может быть, подой­ти и незаметно сунуть ей письмо в карман? Однако Жанар сейчас носит вельветку без кармана.

Последняя перемена. Мне очень хочется выйти на ули­цу, погонять футбол, но я опять притворился читающим книгу и остался на месте. Мне повезло — Темир, наконец, вышел. Сейчас я совершенно один в классе.

«Не бойся, Кожа! Если сейчас ты не сделаешь того, что задумал, ты настоящий трусишка. Чего же ты сто­ишь? Иди. Вон лежит сумка Жанар».

Я подбегаю на цыпочках к парте Жанар и судорож­но хватаю сумку. Опять неудача. Не могу открыть замок. Пальцы мои дрожат. Я слишком долго вожусь с замком. Кто-то уже подошел к двери. Я быстро кладу сумку на место и выбегаю вон из класса...


* * *

На нашей крыше сложено сено. Я лежу на самом верху в лунке, словно птица в гнезде, и ломаю себе го­лову: пойти сегодня на педсовет или не пойти. Там бу­дет обсуждаться вопрос обо мне. Можно пойти, а мож­но и не пойти — пусть делают что хотят.

Отсюда с крыши мне хорошо виден весь аул, его око­лица и даже речка, притаившаяся в зарослях. Вдоль реч­ки вьется дорога. Сейчас она освещена предзакатным солнцем. Вот кто-то едет верхом на лошади. Сбоку у всадника приторочена большая хозяйственная сумка. Та­кая сумка желтого цвета есть и у нас.

Раньше, чем всадника, я узнаю лошадь. Это тот самый саврасый конь, на котором ездит, заведующий молочно­товарной фермы Оспам.

Когда путник въезжает в аул я вижу, что это жен­щина. Она направляется прямо к нашему дому. Кто бы это мог быть? Вот тебе и раз... Да ведь это же моя мама! Я хочу крикнуть ей, соскочить с крыши и броситься на­встречу, но меня останавливает догадка о том, что мама услыхала о педсовете и приехала специально для этого.

У ворот мама слезает с коня. По тому, как саврасый расставил ноги и встряхнулся, я понял, что мама при­ехала спешно. Неужели она все уже знает?

В это время из дому вышла бабушка, волоча за собой сломанный ошак[7].

— Милат? Здравствуй!

Мама холодно поздоровалась и спросила:

— Что это у вас за ошак?

— Наверное, дети трогали, сломалась одна ножка. Хочу отнести его в кузницу, пусть исправят.

— Что с вами будешь делать, — сердито отвечала мама. — А вы тоже. Зачем он вам нужен? Если не поль­зуетесь, лучше выбросить...

— Зачем же выбрасывать, это тоже вещь. Если хо­чешь знать, этот ошак особенный: от него в нашем доме такое благополучие. Это же память, оставшаяся от мое­го покойного отца.

— Уж если он такой ценный, сдали бы его лучше в музей.

— Я видела ошак и в музее, не лучше нашего...

После паузы бабушка спросила:

— Почему ты приехала? По делу или так просто?..

— От нечего делать, — с иронией ответила мама. — В такое время разве кто просто приезжает? Директор шко­лы прислал мне письмо, сегодня на педсовете будут рассматривать вопрос о нашем хулигане.

Я прилип к сену и не могу шевельнуться. Голова у меня тяжелая, словно чугунная — я не могу ее приподнять.

До меня едва доносится ворчливый голос бабушки:

— Он же не грабил аулы, чтобы его называть хули­ганом.

— Этого еще не хватало, чтобы он грабил аулы. Если будет так продолжаться, от вашего внука можно и это­го ожидать. Он довел свою учительницу до того, что она чуть не упала без сознания.

— Это ты насчет лягушки? Оказывается, учительница сама поручила ловить их. Говорила, вскрывать будут. Не только Кожа, другие ребята тоже ловили лягушек.

— Ну, а кто просил положить лягушку в сумку учи­тельницы?

— Эта негодная лягушка, видимо, сама туда забра­лась... — пыталась защищать меня бабушка. И оттого, что на моей стороне сейчас в целом мире была одна только бабушка, у меня на глазах выступили слезы.

— Нельзя всегда брать ребенка под свое крылышко...

— Подрастет и сам исправится, — продолжала бабуш­ка, — он такой же, как его дядя Сабыр. Тот в таком воз­расте стукнул по голове муллу и убежал. Позднее, когда он вырос, завел семью и сам исправился, а в детстве все мальчишки — озорники...

— И-и-, какая вы наивная, — сокрушалась мама, — какой вырастет из ребенка человек после ваших настав­лений?..

Вдруг в разговор двух женщин вмешался мужской го­лос:

— Благополучно ли доехали, женгей?[8]

Я слегка приподнял голову и увидел директора шко­лы Ахметова.

— Люди с джайляу приезжают какие-то особые, — про­должал директор. — Вы поправились загорели, словно приехали с курорта. Говорят, нынче на джайляу просто замечательно. Я давно собирался съездить туда, попить кумыс, да все лето провозился с ремонтом школы. Вы по­лучили мое письмо?

— Поэтому и приехала. Что он тут опять натворил?

— Ваш сын совсем испортился. Он связался с сыном Сугура, пропускает занятия, будоражит весь аул. Четыре дня назад мой отец искал в лесу коня. Вдруг видит в лесу густой дым. «Кто бы это мог развести костер?» — подумал отец и пошел туда. Оказывается, это был ваш сын с Сул­таном. Они опаливали гуся. «Вы что здесь делаете? Чей это гусь?» — спросил мой отец. «Мы отстреляли», — гово­рят. «У вас же нет ружья, из чего же вы стреляли?» — «Из лука». Когда отец вернулся домой, он встретил ста­руху дедушки Мурата, которая ему сказала: «У меня украли гуся».

— Какой позор! — произнесла мама, расстегивая ворот кофты. — Пропадает, несчастный! Пропадает! Но, дорогой, что вы теперь думаете с ним делать?

— Вечером обсудим на педсовете. Обязательно приходите. А что в этом коржуне... ой-ой, да это же кумыс, женгей! То-то я и чувствую, что кумысом пахнет...

— Идемте, я вас угощу, — сказала мама.

XV

Зарывшись в сене, я пролежал дотемна, стыдясь по­казаться маме.

На площадке перед школой ребята уже давно играли в волейбол. Сейчас они с веселым шумом расходились по домам. «Вот они, счастливцы, — думал я. — У них ни­какого горя. Почему это я не могу быть таким же? Кто загнал меня сюда, где должна лежать только собака?»

Всему бывает предел. Наконец, я скатился с сена на землю и побрел домой с таким видом, будто ничего не слышал и ничего не знаю. Вечером, казалось мне, не так страшно показаться маме. В сенях мне повстречалась ба­бушка с ведром в руке — она шла доить корову.

— Где это ты весь день бродишь? — спросила она. — Приехала мать и разыскивает тебя. Эй, подожди-ка, — бабушка подошла и начала шептать мне на ухо. — Ты смотри, мать, кажется, сердита на тебя...

В комнату мамы я вошел безмолвно, маленькими шагами, словно шел по скользкому льну. Тишина, словно в доме никого нет. Я оглянулся. Действительно, никого нет. «Может быть, она вышла куда-нибудь?» — подумал я. В это время из дальнего угла послышался глубокий вздох. Я насторожился и внимательно посмотрел в темный угол. Мама ничком лежала на постели прямо в одежде, при­крыв лицо обеими ладонями.

Я прошел на середину комнаты и тихо сказал:

— Здравствуйте, мама.

Она не ответила. Я подошел ближе.

— Мама, что с тобой, ты плачешь?

Она спокойно подняла голову, повернулась лицом ко мне и села поудобней.

— Да, плачу, — проговорила она, вздыхая, — Как же мне не плакать, если аллах создал меня такой несчаст­ной. Одни только твои похождения убивают меня. Что с тобой становится изо-дня в день? Какой позор! Ты же убиваешь свою мать! Даже стыдно смотреть людям в гла­за! Что мне делать с тобой? Что? Чего тебе не хватает?

Она говорила это быстро, взволнованно, и я чувство­вал, что она вот-вот разрыдается. Никогда я ее не видел такой. Я был так тронут ее словами, что бросился к ней.

— Перестань, мамочка! Милая мама...

Она отстранила меня.

— Не подходи! Не смей называть меня мамой!

У нее больше не было сил говорить. Она прикрыла глаза скомканным платочком и опять упала на подушку. Я подошел и обнял ее.

— Прости меня, мамочка! Прости! Даю самую тор­жественную клятву...

Теперь я плакал вместе с ней. Через некоторое время мама снова подняла голову. Она заговорила, и голос ее в потемках показался мне странно чужим:

— Дом и имущество, оставшееся от твоего отца, оставляю вам. С меня хватит. Я уйду от вас...

Я стоял, как вкопанный... Уйдет. Куда? К Каратаю? И я представил, как мама уезжает с ним на его мотоцик­ле, и мы с бабушкой остаемся совершенно одни.

XVI

Спустя полчаса, мы пришли в школу на педсовет. Ахметов стоял у входа и курил. «Мы ждем вас», — сказал он, под руку увел маму в коридор, а мне сказал: «Побудь здесь, когда будет нужно, мы позовем».

Я бесцельно брожу по двору школы. Слова мамы: «Уйду» — не выходят у меня из головы. Куда она может уйти? Неужели она хочет выйти замуж?

Перед моими глазами снова всплывает старый мото­цикл и Каратай. Я вижу, как он сажает ее, маму, и они уезжают, даже не попрощавшись со мной. Слезы подсту­пают, и я чувствую, что сейчас заплачу. «Милая мама! — шепчу я. — Не выходи замуж! Я больше никогда, никогда не буду тебя расстраивать. Я буду самым примерным». А вдруг меня сегодня исключат из школы... Как быть тогда?

За углом послышались шаги. Это был сторож школы Сайбек. Он подошел ко мне и заглянул в лицо.

— Кто это?

— Я, дедушка.

— Кто это я?

— Я, Кожа.

— Что ты здесь делаешь?

— Я пришел на педсовет.

— Ах, да... Это о тебе сегодня говорят. Что решили?

— Не знаю, меня еще не вызывали.

— Эх, детка, — проговорил Сайбек, качая головой, и кольнул палкой землю. — Твой отец, покойный Кадыр, был настоящий человек. Ты не походишь на него! Разба­ловался! Я в долгу перед твоим отцом. За мной не ко­пейка, не рубль, а целое животное. Ты спросишь, как это? А вот как. В первую осень, когда организовали кол­хоз, у Кадыра был конь-иноходец. Я договорился с твоим отцом, поехал на этом коне на мельницу и утопил в грязи. В этом был виноват только я: не напоил коня и пустил на выпас. На ногах у него был путы. Конь пошел на водо­пой и провалился в грязь. Утром прихожу, а он весь в грязи, одна задняя часть видна. Другой не дал бы мне и пикнуть, заставил бы уплатить. А у покойного Кадыра была такая широкая душа, что он сказал: «Ведь вы не нарочно, не из-за вражды ко мне угробили коня. Видимо, такова его судьба!» — и простил меня. Вот какой умный человек был твой отец, он всегда стремился помогать родственникам, — сказал Сайбек, потом немного подумал и добавил. — А ты... да не только ты, многие из вас сейчас глупые. Вам говорят — учитесь, не хулиганьте, а вы — наоборот. А что, если тебя выгонят сегодня из школы? Нехорошо...

В это время на крыльцо вышел завуч Оспанов.

— Кадыров, где ты? — прокричал он.

— Здесь.

— Иди, тебя зовут... озорник...

Эти слова Сайбек произнес каким-то особенным, лас­ковым голосом.

Если кто больше всех бывал в кабинете директора, так это я. Ведь это мое привычное место. Сюда апай Майканова приводила меня много раз, здесь я давал щедрые обещания исправиться. Но сейчас я вошел сюда не как обычно. Я вошел тихим, скромным, с опущенной головой. Я действительно решил исправиться. Прислонив­шись к холодной голландской, печи, я стал ждать своей участи.

В конце комнаты сидел Ахметов. Над его головой го­рела электролампочка, и его густые волосы отсвечивали.

— Подойди поближе, — сказал он, указывая авторучкой на середину комнаты. Две морщинки у него на пере­носице казались сейчас более глубокими и суровыми, чем обычно.

Мелкими шажками я прошел немного вперед и замер, как вкопанный. На меня со всех сторон смотрели учите­ля. Особенно суровым и мрачным был взгляд Майкановой, сидевшей рядом с директором.

— Кадыров, ты знаешь, для чего мы вызвали тебя сюда? — сказал Ахметов.

— Знаю, — кивнул я.

— Для чего?

— За мою недисциплинированность.

В углах послышался легкий смех.

— Вот, какой он бесстыдник! — указала на меня Майканова. Однако Ахметов остановил её:

— Товарищ Майканова! — Потом снова посмотрел на меня. — Тебе уже надоело учиться? Дальше не хочешь учиться? — спросил Ахметов.

— Нет, учиться я хочу.

— Так почему же ты себя так ведешь?

Слово «почему» директор произнес по слогам, вско­чил с места, стукнув по столу большой, тяжелой ладонью. Не только я, но и все присутствующие вздрогнули. Мне казалось, что он готов сейчас же выпороть меня. Я мор­гал глазами и стоял, опустив голову. Никогда еще я не видел директора таким сердитым.

Несколько минут длилась мертвая тишина. Потом Ах­метов, продолжая стоять, задал мне следующий вопрос:

— Ну, что скажешь?

— Простите... Я больше не буду...

— Это какой раз по счету?.. — вмешалась Майкано­ва. — Все равно он не перестанет хулиганить. Надо исклю­чить его из школы!

Снова послышался сдерживающий голос директора:

— Товарищ Майканова!

Но Майканова и не думала останавливаться.

— Товарищ директор, что тут рассуждать? Исключить его и все...

После того, как меня попросили выйти, я слышал, как в комнате разгорелся спор. Майканова настаивала исклю­чить меня. Некоторые учителя возражали. Я бродил под окнами учительской, гадая о своей дальнейшей судьбе. Учителя спорили долго. Потом голоса стали успокаиваться. Наконец, педсовет стал расходиться. Послышался громкий голос Майкановой:

— Если Кадыров останется в этом классе, я препо­давать не буду!

«Ага, значит не исключили», — с радостью догадался я. Но торжествовать было рано. Как я узнал потом, пед­совет принял такое решение: если учащиеся шестого класса возьмут под свое поручательство Кадырова Кожа, поверив его обещаниям, что он исправится, то Кадырова можно будет оставить в школе на испытательный срок. Если же учащиеся такого поручательства не дадут, Ка­дырова надо будет перевести в другую школу нашего района.

XVII

Итак, мою судьбу должны решить ребята. Какой они могут вынести приговор? Для того, чтобы ответить на этот вопрос, я стал перебирать в памяти всех своих дру­зей и «врагов». Кого больше? Подсчитав, я решил, что количество тех и других одинаковое. Однако есть еще ребята и девочки, с которыми я не дружил и не ссорил­ся. Они будут сидеть себе и помалкивать. А так как эти ученики для меня не опасны, я не особенно волновался за предстоящее классное собрание.

Правда, хотя «врагов» у меня и немного, но они все зубастые. Например, возьмем Жантаса. Он один загово­рит десять человек и всегда готов меня подкусить. А ста­роста Темир? Он вообще скромный и ни с кем не в ссоре. Однако я сам его задеваю, дав ему прозвище «домосед». Это за то, что он всегда сидит и книги читает. Нужно сказать, в нашем классе, да и во всей школе, нет никого, кто бы читал больше Темира. Он пользуется большим ав­торитетом не только среди ребят, но и среди учителей. «Вот если бы удалось привлечь его на свою сторону, — думал я, — тогда бы мои дела пошли куда лучше».

Уже поздно. На улице почти никого нет. Я иду к до­му Темира, рассчитывая повстречаться с ним и погово­рить. Перед их домом на велосипеде катается его млад­ший братишка Тельжан — ученик третьего класса.

— Тельжан, иди сюда, — сказал я ему, но он не идет. — Тельжан, ну иди же сюда!

— Чего тебе?..

— Позови Темира.

— Ишь ты, какой хитрый, хочешь уехать на моем велосипеде!..

— Зачем мне твой велосипед? Мне нужен Темир.

— Позови сам.

Самому зайти в дом мне неудобно. Скажет, вот драз­нил, дразнил, а теперь пришел. Меня начало злить упрям­ство Тельжана. Я пытался его уговорить, но он даже ухом не повел. «Ах, ты, ну погоди же», — подумал я и, когда он стал проезжать мимо меня, бросился за ним.

Желая ускользнуть от меня, он повернул круто в сто­рону, но под переднее колесо велосипеда попал камень, и Тельжан распластался на земле. Какой у него пронзи­тельный голос! Он кричал, как раненый.

Из дома выбежала мать Темира.

— Что случилось? Что такое?

Тельжан завопил еще больше. Потом, все еще про­должая плакать, он встал и сказал, что всему виной я.

Мать Темира подошла ко мне и начала меня отчиты­вать:

— Что ты тут ходишь вечером? Всем известный хули­ган! Уйди прочь! Попробуй еще раз прийти сюда, я тебя встречу!..

Если бы это случилось немного раньше, я бы нашел­ся, что ответить этой противной старухе. Но сейчас я не могу, ведь я дал торжественное обещание исправиться.


* * *

...На следующий день после уроков состоялось общее собрание нашего класса. Присутствовал Ахметов. Майкановой не было. Оказывается, она уже не является на­шим классным руководителем. Теперь вместо нее назна­чен Оспанов. Этот Оспанов не так уж плохо относился ко мне. Иногда он сам рассказывал про свои шалости, которые совершал в детстве. Словом, он был намного луч­ше Майкановой.

Первым заговорил Ахметов. Он ознакомил учеников с решением педсовета. Потом вызвал меня к доске и по­ставил перед всем классом.

— Что ты скажешь своим товарищам? — спросил он.

Что я могу сказать? Я повторил то же самое, что говорил вчера на педсовете.

— Садись.

Я пошел на место и сел.

— Теперь слово за вами, — обратился Ахметов к уча­щимся, — что вы скажете? Вы верите обещаниям Кады­рова? Если вы дадите поручательство, что он исправит­ся, то дирекция школы поверит вам. Тогда Кожа останет­ся в школе. Если — нет, он сегодня же будет исключен из школы. Кто хочет слова?

— Я! — вскочил с места Жантас и быстро загово­рил. — Кадырова надо исключить! Он обещания дает, но не выполняет. В прошлом году тоже обещал много раз. Если кто покритикует его, он готов драться Он даже пи­шет письма девочкам...

Эти слова совсем пора­зили меня. Ребята, грохо­ча партами, повернулись ко мне.

— Какой девочке? — спросил Оспанов.

— Не знаю какой... Но в начале письма ска­зано: «Дорогая Ж.»

— Неправда! — воск­ликнул я.

— Нет, правда. Тогда еще я заметил, как ты чи­тал из-под парты, вот так.

— Я писал это письмо сыну моего дяди, что в Сарытогае.

— Нет, это письмо, написано девочке. Там были слова: «Давай дружить».

— Сын дяди мне действительно нравится и я хочу с ним дружить...

Нас перебил Оспанов.

— Хорошо, что ты еще скажешь, Жантас?

— Все.

Вопрос о письме больше не поднимался, и это было уже хорошо. Я осторожно покосился в сторону Жанар, она тоже, будто подозревая что то, моргала глазами, переводила взгляд то на одного, то на другого и волновалась еще больше, чем я.

Вторым взял слово Темир. Свое выступление он написал на двух страницах. Он держал листок бумаги обеими руками и читал однотонно, как лектор.

— Товарищи, то, что товарищ Кадыров недисциплинированный, это правда. Он пока что не оправдал высокого звания пионера. Он сдружился с таким хулиганом, как Султан, иначе говоря, он тянет назад наш класс.

Слушая эти слова Темира, я думал: «Я знаю, куда ты клонишь...»

Однако, хотя вначале он говорил обо мне плохо, по­том, когда перешел на вторую страницу листа, резко пе­ременил свое отношение ко мне. Меня это даже удивило.

— Кадырова мы должны исправить, — сказал он. — Если мы исключим его, тогда выходит, что наша пионер­ская организация не способна воспитывать...

Он говорил много и скучно, как-то уж слишком по-книжному, но я понял, что он меня защищает. Значит, не сердится. Молодец!

Свое выступление Темир закончил, уже не глядя в бумажки:

— Кадырову надо в последний раз объявить строгий выговор и оставить в школе.

Я даже потихоньку вздохнул. Молодец все-таки Те­мир! Он не такой злопамятный, как Жантас. Про себя я благодарил его.

Выступили еще три-четыре человека. Все они внача­ле обрушивались на меня, припоминали все мои про­ступки, потом говорили то же, что и Темир: «Оставить в школе, воспитывать».

«Конечно, — с умилением думал я, — Меня надо вос­питывать. А как же?»

Наконец, вопрос поставили на голосование.

— Кто за то, чтобы Кадырова Кожу исключили из школы, поднимите руки!

Один человек — Жантас.

— Кто за то, чтобы дать ему последний строгий вы­говор и оставить его в школе?

Большинство!

XVIII

Мама сидела на скамейке в тени тополей у арыка и вязала шаль. Когда я подошел к ней, она подняла голо­ву и вопросительно посмотрела на меня, словно хотела спросить: «Ну, как твои дела?»

— Из школы не исключили, — сказал я сразу.

Она продолжала на меня смотреть, и по ее лицу я по­нял, что она пережилa не меньше меня. И только сейчас на ее обветренном, загорелом лице я увидел множество морщинок. Раньше я их не замечал.

— Что же ты теперь намерен делать? — спросила она после долгой паузы.

Я упал на колени, обнял ее и прижался грудью.

— Мама, не выходи замуж!

Она положила свои грубоватые ладони мне на голову и проговорила ласково, как раньше, когда не серди­лась:

— Куда же я от тебя пойду...

Я затрясся в рыданиях.


* * *

Вечером я лежал в постели и обдумывал все, что про­изошло за последнее время.

Конечно, я много раз давал обещания. Но разве я де­лал это для того, чтобы кого-нибудь обмануть? Нет. Я всегда искренне даю обещания. Правда, почему-то так получается, что в конце концов я оказываюсь нарушите­лем дисциплины.

Вот возьму и стану таким же, как Темир. Даже луч­ше. Ведь я все могу сделать, если захочу...

И я засыпаю...

...Утром встал рано. Привел маме коня, оседлал его. Мама снова повторила мне свои наставления и уехала на джайляу.

Я иду в школу. Когда прохожу мимо дома старухи Нурили, мне на пути попадается черная собака. Она гры­зет кость. Я взял камень и хотел ее ударить, но потом воздержался: «Ничего мне эта собака не сделала, по­чему я должен ее бить?» — подумал я. Отшвырнув в сто­рону камень, внутренне ругая себя, я пошел своей дорогой. «Ударить ни за что собаку — это уже недисципли­нированность. Темир, например, никогда напрасно не ударит собаку».

Завернув за угол, я увидел Жанар. Она была в белом сарафанчике в горошек. Длинные черные косы ее сви­сали до пояса. Между прочим, таких кос, как у Жанар, нет ни у одной девочки в школе.

Я побежал почти бегом, догоняя Жанар. Когда я приблизился она услышала мои шаги и оглянулась.

— Здравствуй, Жанар!

— Здравствуй, Кожа!

Жанар посмотрела на меня и улыбнулась.

— А ты плечо в глине измазала, — сказал я.

Глины было немного, совсем пустяк, но я достал платок и стал старательно вытирать ей плечо. Она стояла и ждала, когда я закончу.

— Ты вчера испугался, что тебя исключат из шко­лы? — спросила она, взглянув на меня через плечо.

— Зачем я буду пугаться? — храбро ответил я. — Если бы исключили, я поехал бы к дяде в Сарытогай и учил­ся бы там. Знаешь, как там хорошо? Там средняя школа. А какая у них спортивная площадка...

Жанар внимательно посмотрела на меня и замолчала. А я чувствовал, что говорю совсем не то. Хотя в Сарытогае десятилетка, а Жанар там нет.

— Почему ты такой, Кожа? — спросила Жанар.

Сразу поняв, о чем она спрашивает, я ответил:

— Я уже не такой. Мы пошли дальше.

— Жанар... — вдруг сказал я.

— Что?

— Ты знаешь, кому я написал это письмо?

— Какое письмо?

— То, о котором вчера Жантас говорил на собрании?

— Кому же ты написал его?

— Тебе написал...

В это время сбоку нас раздался резкий, неприятный голос:

— Добрый день!..

— Привет кавалеру!

Опять этот лукавый Жантас! Я не ответил, и мы за­шагали дальше. 

XIX

После ужина я прошел в верхнюю комнату, засветил настольную лампу и опустил штору так, чтобы снаружи ничего не было видно. Слева у стены стояло трюмо в рост человека. Я пододвинул свой стол к этому трюмо, приготовил тетрадь, ручку, чернила. После этого оглядел­ся по сторонам и, когда убедился, что нахожусь совер­шенно один, сел напротив зеркала лицом к лицу с нару­шителем дисциплины Черным Кожа.

— Личное секретное совещание Кадырова Кожа счи­таю открытым, — проговорил я, рассматривая себя в зеркало. — На повестке дня вопрос: что я должен делать в дальнейшем, чтобы стать дисциплинированным и при­мерным учеником?

Повестку дня я красиво вывел на страничке тетради и взглянул в лицо нарушителя дисциплины.

— Ну, что ты скажешь?

А он действительно бессовестный. Смотрит на меня, строит гримасу и смеется. То широко откроет глаза, то перекосит рот. Я разозлился и стал строгим. Нарушитель дисциплины в зеркале тоже стал строгим.

— Встань! — крикнул я и ударил кулаком по столу.

Черный Кожа мгновенно вскочил с места.

— Садись!

Сел обратно.

— Зачем звал, Кожатай? — в комнату вошла бабуш­ка. Я резко обернулся.

— Я не звал.

— Но ты же крикнул.

— ...Это так просто. Здесь идет секретное совещание.

— Что за совещание?

— Разве вы не знаете, что такое совещание? Обыкно­венное совещание.

Вместо того, чтобы уйти, бабушка подозрительно по­смотрела на меня тревожным взглядом и подошла ближе.

— Что ты говоришь? Какое совещание? Почему ты поставил стол к зеркалу?

— Вот вы какая любопытная, — огорчился я. — Я про­вожу секретное совещание и рассматриваю вопрос о са­мом себе. Вам здесь присутствовать нельзя. Секретное!

Бабушка не на шутку встревожилась.

— Ох, Кожатай, милый, ты... ты... скажи «бисмилда[9]!..» Милый, скажи «бисмилда»! Ночью тоже говорил что-то о собрании. Скажи «бисмилда»...

Чтобы скорее от нее избавиться, я трижды прокри­чал громким голосом:

— Бисмилда! Бисмилда! Бисмилда!

Бабушка немного успокоилась, но продолжала с удив­лением смотреть на меня.

— Ты мне объясни, что у тебя за совещание? Разве может человек сидеть совершенно один и совещаться? Ты не высыпаешься. Ложись, отдохни.

Я вскочил с места.

— Милая бабушка, не задерживайте меня, — и я ос­торожно вывел ее и закрыл дверь на крючок.

...Секретное совещание длилось около часа. Наконец, принято такое постановление:

«Постановление. Обсудив вопрос, связанный с личным поведением Кадырова Кожи, секретное совеща­ние принимает следующее постановление:


Первое: недисциплинированность приводит чело­века не к хорошей славе. В этом я уже убедился. С дру­гой стороны — это вредно для будущности человека. Если недисциплинированный, то не примут в комсомол. Моя мечта — стать писателем, быть одним из честных сынов Родины. Это значит, мне необходимо при любых условиях быть дисциплинированным. Для этого надо сделать сле­дующее:

а) никогда и ни с кем не драться.

Примечание: если скандал начну не я, а кто-то другой, в этом случае, в порядке самозащиты, можно пустить в ход кулаки.

б) никого никогда не оскорблять — будь то взрослый или маленький. Не ругаться.

Второе: ежедневно перед сном проверять на своем секретном совещании выполнение обязательств, указан­ных в первом параграфе настоящего постановления, самому себе давать отчет и заносить в список все свои по­ложительные и отрицательные поступки.

Третье: за каждый свой проступок я должен понес­ти следующую меру наказания:

а) если я затею драку, то в этот день должен остать­ся без обеда;

б) если оскорблю кого-либо, то в следующее воскре­сенье ни на шаг из дома (говоря иначе, это домашний арест);

в) если получу замечание от учительницы, то в сле­дующую перемену не выхожу на улицу, буду сидеть в классе;

г) у меня есть дурная привычка бросать камнями в животных и птиц. Если в дальнейшем я брошу чем-либо в ягненка, собаку, курицу, гуся, утку и т.д., то без передышки два раза я должен пробежать от нашего дома до птицефермы.

Четвертое: товарищеская связь с Султаном пре­кращается.

Пятое: я должен хорошо учиться. Уроков не про­пускать. Во что бы то ни стало должен стать отличником.

Шестое: осуществление всего этого будет для меня испытанием! Если я не выдержу этого испытания, то даль­ше мне учиться не к чему. Я должен уйти из школы и искать другой путь в жизни.


Постановление принято единогласно».


В это время постучались в дверь. Оказалась бабушка.

— Кожатай, ты все еще не спишь? Ведь тебе нужно рано идти в школу, ложись, отдохни.

Я вскочил с места и открыл дверь.

— Отдохнуть я еще успею, бабушка. Сначала я дол­жен стать примерным пионером...

С этими словами я выскочил на улицу, чтобы поды­шать свежим воздухом. Светила луна. Двор наш был ярко освещен.

Я вышел за калитку и проделал несколько вольных упражнений. Мимо проходит какая-то собака. Я поднял ком земли и запустил в нее. Собака убежала.

— Ты нарушил свое постановление, — спохватился я вдруг. — Зачем бросил ком земли в ни в чем неповинную собаку? В наказание, Черный Кожа, ты должен два раза без передышки сбегать до птицефермы.

И я побежал. Уже на обратном пути услышал за сво­ей спиной голос Султана:

— Черный Кожа, куда ты? Постой! Я привел тебе рыжую кобылицу.

Я хотел остановиться, но тут же вспомнил о своем постановлении и припустил еще быстрее. Я убегал все дальше и дальше от Султана. За моей спиной уже где-то далеко звучал его слабый голос:

— Черный Кожа! Рыжая кобылица...

Но я продолжаю бежать. Ведь я упрямый и обяза­тельно добьюсь того, чего захочу.

ЧЕМПИОН Повесть

I

Мурат допил чай и, как полагалось, прикрыл пиалу ладошкой. По обычаю это означало, что он больше не хо­чет.

Они сидели в передней комнате за низким столом и пили чай. Улжан с тревогой и нежностью смотрела на сына. Ему недавно исполнилось двенадцать лет. Похо­жая на глобус, круглая, с выпуклым лбом голова Мура­та, казалось, едва держалась на тонкой шее. Через синюю сатиновую рубашку выпирали худые мальчише­ские плечи.

— Выпей еще, — сказала мать.

Но Мурат взял кусочек сахару, положил в рот и по­качал головой.

— Наелся. И чаю не хочу, — ответил он, поднимаясь.

— Милый мой, ведь так и с голоду умереть можно! Плова не поел как следует... И чаю почти не пил! Хо­чешь, я налью тебе горячего молока?

— Нет, — отрезал Мурат и направился в соседнюю комнату.

— И что мне делать с этим ребенком?! — проговорила ему вслед Улжан, налила себе еще одну пиалушку креп­кого чаю, заправив его молоком с густой желтоватой пенкой. Сын совсем не походил на нее, родную мать. Ул­жан — полная, дородная женщина, Мурат — тоненький, как былинка. На постаревшем лице ее, похожем на стертую печать, — следы здоровья и былой красоты. А у Мурата в лице ни кровинки.

Мурат стоял в соседней комнате у окна. По улице веселой гурьбой бежали мальчишки.

Мурат распахнул окно.

— Садык! Эй, Садык! Куда? — крикнул он.

Черненький, коренастый мальчуган в новом вельвето­вом костюме не останавливаясь ответил:

— Солдаты коней обучают!.. Пойдем с нами... По­смотрим.

Недалеко от аула, в ложбине, — пограничная застава. Возле заставы — площадка, где пограничники проводят учения: заставляют своих лошадей преодолевать препят­ствия, рубят на полном скаку лозу. Какое это увлекатель­ное зрелище для аульных ребятишек: все — как в цирке!

Но мать с отцом не выпускают Мурата из дому. Они смотрят на него, как на яйцо, которое может вдруг упасть и разбиться. Ах, как бы Мурат не простудился, как бы он не промок! В морозные и дождливые дни его даже в шко­лу не пускали, придумывая разные причины. Мурат из-за всего этого даже не смог на коньках покататься вволю, а теперь, когда пришла весна, ему ни разу не уда­лось еще посмотреть на учения пограничников.

Мурату очень хотелось на простор, к мальчишкам. Он подбежал к дверям, раздвинул занавески и умоляюще посмотрел на мать.

— Апа, я пойду посмотреть, как занимаются сол­даты?

— Что ты, милый мой! — испугалась Улжан. — На улице хоть и солнышко, но ветер. Еще продует тебя, опять заболеешь. Потерпи несколько дней...

Мурат знал: в таких случаях мать непреклонна. Он нахмурился, большие черные глаза его посмотрели на нее с таким выражением, будто он хотел сказать: «Ну, что это за жизнь такая!?»

Улжан не заметила этого взгляда. Она пила чай. Пиа­лушку за пиалушкой, пока в чайнике не кончилась завар­ка, а самовар не стал легким. Улжан стерла пот с лица и тут только вспомнила о сыне, который уже давно не подавал никаких признаков жизни.

— Муратжан, что ты там делаешь? — ласково спро­сила она.

Из соседней комнаты никто не ответил.

— Мурат! Тишина.

«Уснул, что ли?» — подумала она и, опираясь руками о пол, неловко поднялась.

В соседней комнате никого не было. Улжан заметила распахнутое окно. Прохладный весенний ветер шарами надувал занавески.

— Ах, проказник! — воскликнула Улжан. — Он, ка­жется, в окно вылез... Или решил позлить меня и спря­тался где-нибудь? Мурат!.. Муратжан, где ты?

Она заглянула под кровать, обшарила все углы, но Мурата в комнате не было. Значит, он сбежал через окно.

— Ах ты, негодный мальчишка! Даже пальто не на­дел!


* * *

Близ пограничной заставы есть холм, издали похожий на казан[10], перевернутый вверх дном. Здесь и собирались аульные ребятишки, чтобы посмотреть на учения пограничников.

Мурат, запыхавшись, прибежал сюда последним.

Мальчишки не обратили на него внимания. Все были увлечены необычайно красивым зрелищем: пограничники рубили лозу. Когда Мурат взобрался на холм, свое мас­терство и ловкость показывал пограничник на высокой белой лошади. Вот он подался вперед. Вот сверкнул вы­хваченный из ножен клинок. Пограничник пришпорил ко­ня, вздыбил его и помчался.

Мальчишки зашумели, закричали:

— Николай Трофимович!

— Старшина!

— Он сейчас даст жару!

— Николай Трофимович!

А старшина лихо рубил направо и налево. Лозы, укрепленные на столбиках, вздрогнув, падали одна за другой. Вот и последняя...

Старшина на полном скаку проколол саблей мешок, набитый соломой, потом подскакал к последнему столбу и сбросил висевшее на нем большое кольцо.

— Здорово! — вырвалось у Мурата, и он захлопал в ладоши. — Вот бы мне таким командиром стать!

Садык, стоявший рядом, смерил Мурата насмешливым взглядом и сказал:

— Тоже мне — командиром! Да тебя и в солдаты не возьмут.

— Почему не возьмут?

— А потому! — ответил Садык. — Солдаты должны быть во какими! — и он широко, как крылья раздвинул руки. — Ну, какой ты солдат? Хлипкий такой...

— Но ведь я... вырасту! — сказал Мурат, не желая оставаться в долгу.

— Где уж тебе расти?! — опять усмехнулся Садык и толкнул Мурата в плечо.

Мурат, не ожидавший удара, попятился под гору и чуть не упал. Он очень разозлился на Садыка, который посмел унизить его в присутствии всех ребят. Мурат вов­се не считал себя хуже других.

— Чего ты толкаешься? — сказал он и, как молодой петушок, бросился на обидчика. — Я хоть и худой, а как дам — полетишь!

— Сам полетишь!

Мурат от злости зубами заскрипел.

— Сказал полетишь, значит полетишь!

А мальчишкам только того и надо. Когда двое сце­пятся, когда между ними разгорается ссора, всегда нахо­дится много желающих увидеть настоящую драку.

— А ну, боритесь! — подзадорил один.

— Правильно! — поддержали другие. — Боритесь, тог­да узнаем, кто сильнее.

— Упавшего земля поддержит. Давай, Мурат!.. Да­вай, Садык!..

— Боишься? — спросил у Мурата Садык.

— Давай! — решительно ответил Мурат.

Они схватились и замерли. Ребята отступили, давая дерущимся место.

Но Мурат не успел опомниться, как Садык закружил его и ловко бросил на землю.

— Сила моя! Понял? — услышал Мурат торжествующий голос Садыка. И победитель спокойно перешагнул через него. 

II

Пограничники продолжали учения, и мальчишки забыв про драку, с интересом наблюдали за ними.

Только Мурат, сидя рядом со всеми, смотрел куда-то в сторону, переживая свое поражение. Сейчас он пытался взглянуть на самого себя со стороны. Хилый неженка, худые руки, вытянувшиеся, как жидкое тесто... Конечно, Садыку легко справиться с ним. Но как это поправить? Как отомстить Садыку? Вот если бы он, Мурат, был таким же сильным, как солдаты, рубящие лозу! Если бы у него покрепче были мускулы! Плохо бы тогда пришлось Садыку! Ой, как плохо!

Никто не заметил, как погода начала портиться. Чер­ная туча заволакивала небо, соединяя его с землей. Тон­кая молния прорезала даль и погасла.

Тяжелая туча надвинулась стремительно и грозно. Яр­кий весенний день постепенно обернулся хмурым вечером. Подул порывистый, холодный ветер.

Мурат первым ощутил его на своей спине.

— Дождь надвигается! — сказал он и, словно в под­тверждение его слов, над головами у всех загрохотал гром.

Мальчишки шумно, быстро вскочили и бросились бе­жать к аулу.


* * *

А Улжан, окончательно убедившись, что Мурата нет дома, схватила его пальто и поспешила к заставе.

Не успела она дойти до конца улицы, как ударил гром и первые капли дождя упали на ее лицо.

— Он же промокнет, он же простудится! — проговори­ла она, ускоряя шаги. До заставы далеко. Улжан попро­бовала бежать, но у нее перехватывало дыхание.

Дождь между тем усиливался, люди прятались по до­мам, собирали развешанное на веревках белье, и Улжан вдруг вспомнила, что забыла укрыть кошмой тезек[11]. Но возвращаться домой было поздно. Хлынул проливной дождь.

Навстречу бежали до нит­ки промокшие мальчишки, Мурата с ними не было, но Улжан узнала Шаира. Это лучший друг ее сына.

— Шаир, Шаир! А где Мурат? Разве он не с тобой был? — спросила она.

— Он сзади где-то... Отстал!

Дождь, как назло, все усиливался. Это был настоящий ливень, с грохотом обрушившийся на землю. По арыкам шумно неслась мутная глинистая вода. Повсюду пузыри­лись большие лужи. И случилось это за несколько минут; природа умывалась обильным весенним дождем.

Все это хорошо наблюдать из окна, а для Мурата, одиноко плетущегося позади всех по размытой глинистой дороге, не было ничего страшнее этого дождя. Вода ли­лась за пазуху, лицо посинело, рукава рубашки обвисли, как крылья подстреленной птицы. Все тело дрожало от холода. Он вдруг поскользнулся и плюхнулся в грязь. Поднявшись, Мурат решил идти домой не по дороге, а напрямик, через чьи-то сады.

На двери висел замок. Мурат постоял под дождем, ища, куда бы скрыться, и бросился на крыльцо. Прижал­ся к двери, замер.

Дождь будто только и ждал этого: все тише, тише — и перестал. Вокруг сразу посветлело, по стене дома сколь­знул луч солнца. Тучи, подгоняемые ветром, рассеялись, в чистом и ароматном воздухе веяло прохладой, неумол­чно шумели арыки.

Улжан промокла, но сына около заставы не нашла. С трудом возвращалась она домой по скользкой дороге. Тяжелые комья грязи прилипали к ногам, стаскивая ка­лоши.

Увидев сына, прижавшегося к дверям дома, дрожа­щего, как сиротливый козленок, Улжан не на шутку ис­пугалась.

— Ой, крошка моя! Застыл, бедный?! Совсем застыл!

Лицо у мальчика было синее-синее, зуб на зуб не по­падал. В это мгновение Мурат мечтал только о том, что­бы поскорее открылась перед ним дверь. На мать он смот­рел виноватыми глазами.


* * *

Старик Батырбай работал сторожем колхозного сада. Домой он тоже вернулся после дождя. Сошел с лошади, прислушался и удивился: в доме — необычная тишина.

«Что такое? Почему они там притихли?» — поду­мал он, заглядывая в переднюю. Здесь было пусто и ти­хо, зато из соседней комнаты раздавались какие-то подо­зрительные всхлипы.

Батырбай шагнул через порог в комнату и, несмотря на полутьму, увидел лежащего на кровати сына. Рядом с ним, пригорюнившись, сидела жена, — хмурая, безмолв­ная. Сердце у Батырбая дрогнуло.

— Что с ним? Почему лежит? — спросил он.

Улжан вздохнула.

— Ты бы его самого спросил, — сказала она и тут же рассказала мужу о случившемся.

Батырбай присел на корточки возле сына, приложил к его голове свою большую грубоватую ладонь.

— Горит весь... как огонь горит. Врача-то позвала?

— Что сделает доктор? — махнула рукой Улжан. — Тащи-ка лучше поскорее черного ягненка... Обернем шку­рой...

— Нет... Пусть его Надежда посмотрит, — сказал Ба­тырбай и поднялся.

Много раз колхозный врач Надежда Петровна пере­ступала порог этого дома. Она измерила Мурату темпера­туру, прослушала его пульс, сердце.

— Простужены легкие, — сказал она. — Надо поло­жить его в больницу.

И все это случилось весной 1945 года. Через десять дней после того, как Мурата отвезли в больницу, кончи­лась война, четыре года бушевавшая над советской зем­лей. Народ ликовал, а вместе с ним ликовала природа — зеленели поля и горы, цвели сады.


* * *

Из больницы Мурат вышел худой, как скелет. Учеб­ный год в школе подходил к концу, и Мурату нечего бы­ло и думать о том, чтобы сдавать экзамены. А впрочем, педагогический совет решил перевести его в пятый класс без экзаменов: ведь Мурат был одним из лучших уче­ников.


* * *

Как-то раз, после обеда, к Мурату прибежал Шаир.

— Эй, Мурат! Пойди-ка сюда! — он вызвал приятеля на крыльцо.

— Чего тебе?

— Понимаешь, — оживленно заговорил Шаир, — дядя Токмолда составляет список. Ну, кто хочет в лагерь ехать, того и записывает. Запишемся?

Мальчики бегом бросились в школу. Токмолда — директор школы — заметив, как у них раз­дуваются ноздри, с улыбкой спросил:

— Что такое? Или за вами кто-нибудь гнался?

— Нет, не гнался, агай[12]! — ответил более смелый Шаир. — Мы хотим записаться в лагерь.

— Гм... А как вы учитесь?

— Вы же сами знаете, как мы учимся!

— Ну, ладно, ладно. Запишу! Только чтоб и впредь вы хорошо учились.

Он внес их имена в список, и Мурат был вне себя от восторга. Поехать в лагерь со всеми ребятами! Разве это не счастье?

Он прибежал домой, с радостью рассказал обо всем матери. Но Улжан реагировала на это по-своему.

— В таком состоянии — и в лагерь? — ужаснулась она. — Ты что же, снова заболеть хочешь? Нет, нет, нет! В этом году каникулы в ауле проведешь. В будущем году поедешь.

— А я хочу в этом году! Я не заболею! — воскликнул Мурат так решительно, словно заболеть или не заболеть зависело только от него.

— Если тебе в ауле будет скучно, — сказала в ответ Улжан, — поедешь на джайляу[13] к дедушке.

— Не поеду я на джайляу!

На этот раз Мурат твердо решил не отступать. Ведь в лагерь ехали все ребята, с которыми он учился. Неуже­ли он отстанет от них? Разве можно отказаться от всех игр и забав, от всех радостей?!

Мурат плакал и плакал, твердил и твердил свое «по­еду, поеду». Он отказался ужинать. В конце концов отец сжалился над ним.

— Ладно, — сказал он. — Если хочет — пусть едет! Пусть!..

— Да как он поедет в таком состоянии? — наброси­лась на старика Улжан. — Что ты говоришь?

— Ничего не случится, — ответил Батырбай. — Пусть поедет с товарищами... Пусть развлечется.

— Да разве его можно сравнивать с другими? — всплеснула руками мать. — Да он только и держится моими заботами!

Но сколько Улжан ни возражала, как она ни серди­лась, дело было решено. Отец на этот раз поддержал Мурата.

Мурат же, не откладывая, начал собираться в дорогу, словно ехать в лагерь нужно было немедленно.

— Если вы меня не отпустите, — говорил он матери, — я, как весной, в одной рубашке убегу.

В том, что Мурат может выкинуть такую штуку, Ул­жан не сомневалась. Поэтому она и стала помогать сыну укладывать чемодан.

III

Наступил день отъезда. Колхозная полуторка ждала детей у здания школы. Их провожали директор школы Токмолда и несколько учителей.

— Все собрались?

— Кажется, все...

Машину завели, она мягко тронулась с места. И вдруг ребята, сидящие в кузове, зашумели, застучали кулачка­ми по крыше кабины.

— Мурат идет! Подождите! Мурат, скорее! Нагруженные узлами, котомками, свертками, к школе торопливо приближались старик Батырбай, Улжан и Мурат.

— Эй, старина?! — засмеялся Токмолда, обращаясь к Батырбаю. — Вы что, всей семьей в лагерь собрались ехать?

— Здесь одежда и продукты для мальчика, — ответил серьезно Батырбай.

— Ой, боже мой! — сказала одна из учительниц. — Там же все есть... Ничего не надо брать.

— Постель там есть, — поддержал ее Токмолда. — Пять раз в сутки кормить будут... Пусть возьмет с собой две-три смены белья, мыло и зубную щетку. Больше ничего не надо.

— Да я же говорил ей, — кивнул на жену Батырбай. — Не слушает она меня!

— Милые мои, — горячо заговорила Улжан. — Ведь он нигде раньше не был... Разве он сможет на казенных харчах?.. Ну, пусть возьмет это с собой в машину... Не на себе же ему нести.

Учителя окружили ее и чуть ли не силой заставили оставить большую половину узлов и свертков при себе. Правда, Улжан все-таки вытащила из мешка баурсаки и курт, а потом незаметно сунула все это сыну.

— Ешь в дороге, — шепнула Улжан. — Когда еще при­едешь на место, да и накормят ли тебя сразу... Ну, будь здоров, светик мой! Ни с кем не ссорься, не связывайся, а то... — и она, многозначительно вздохнув, торопливо добавила: — Босиком не бегай, еще змея ногу укусит... И в горной воде не купайся... Да! Суп с капустой не ешь, плохо будет...

Мурат совсем не слушал мать, он только и мечтал, чтобы она поскорее отпустила его. Но Улжан не торопи­лась: она целовала его в щеки, прижимала к себе, боясь отпустить, словно ему грозила верная смерть.

Все вокруг подшучивали над ними: и ребята, и взрос­лые.

— Мамаша, вы вместе с ним поезжайте!

— Верно, мамаша! Месяц походите в пионерах, по­том вернетесь!

Мурат не мог дольше терпеть: полез на машину, де­сятки рук подхватили его, помогли взобраться в кузов, и полуторка тронулась с места.

Батырбай и Улжан долго смотрели ей вслед.


* * *

Незаметно пролетел месяц. Столько было интересно­го, столько увлекательного, что Мурат даже не думал о том, что может наступить день, когда с лагерем при­дется проститься.

Не раз пришлось ему краснеть за своих родителей. Подумать только: через каждые два-три дня в лагере появлялись то Улжан, то Батырбай, чтобы покормить его чем-нибудь домашним, чтобы надавать ему новых со­ветов!

Как только вдали на дороге показывался какой-ни­будь всадник, пионеры гурьбой окружали Мурата, крича:

— Мурат, мать едет!.. Мурат, прячься!

Если бы не это, месяц, проведенный в лагере, был бы для Мурата сплошным праздником. Живописная природа, чистый, ароматный воздух, игры, походы, а главное — свобода. Мурата словно подменили: столько в нем оказа­лось сил, бодрости и жизни; отец с матерью нарадовать­ся не могли, глядя на цветущее лицо мальчика.

— Милый ты мой! Ягненочек ты мой серый! — гово­рила в восторге Улжан, прижимая к себе сына. Про себя она думала о том, что лагерь действительно пошел ему на пользу, но вслух сказать побоялась: как бы не сгла­зить!

На следующее утро Улжан проснулась от какого-то подозрительного шума под окном.

Она осторожно выглянула на улицу... и увидела сына, который топтался возле дома. Будто и бежал он, но с места не двигался.

— Батюшки, что это?! — удивленно вскрикнула Ул­жан.

Мурат, не замечая матери, перестал топтаться, вытя­нул руки вверх, опустил. Опять поднял, опять опустил. Но на этом он не успокоился: уперся руками в бока и начал приседать, приседать, приседать...

Проделки сына и удивили, и заинтересовали Улжан. Она нацепила на ноги стоящие у порога кебис[14], вышла во двор.

— Муратжан, что это ты делаешь? — спросила она.

— Физзарядку...

— Как ты сказал?

— Это очень полезно для здоровья. Человек закаля­ется и не болеет.

— Думаешь, от этого зависит заболеть или не забо­леть?

— Ну вот посмотрите...

Улжан пошла накрывать на стол, а Мурат, прихватив полотенце, мыло и зубной порошок, снова выбежал во двор.

После утреннего обхода колхозных садов Батырбай возвращался домой завтракать и вдруг увидел сына, ко­торый плескался за домом в арыке. Мурат был в одних трусах, а в арыке текла чистая горная холодная вода.

— Муратжан, что ты делаешь?! — вскричал Батырбай.

— Я закаляюсь, жаке[15].

— Ну и ну! Хороша закалка! У тебя же опять нач­нутся колики! Брось ребячество! Да разве можно утром умываться такой холодной водой?

— Конечно, можно, — ответил Мурат весело. — Мы в ла­гере всегда по утрам купались. В горной речке, жаке. Ничего не случится! Я привык!

IV

Однажды, когда Мурат рассматривал последний номер журнала «Пионер», к нему зашел Шаир.

— Послушай, Мурат, — сказал он, хитро улыбаясь и помахивая рогаткой с длинной резинкой. — Знаешь, кто теперь у нас физкультуру будет преподавать?

— Кто?

— Николай Трофимович!

— Какой Николай Трофимович?

— Как какой? Забыл? Наш Николай Трофимович, старшина с заставы. Он закончил военную службу и остался здесь...

— Да ну? — просиял Мурат. — А где он?

— Я его около школы видел.

Их школа находилась на высоком холме в западной части аула и видна была издалека. До начала учебного года оставались считанные дни, и рабочие спешили закончить ремонт. Когда Мурат и Шаир прибежали сюда, настал час обеденного перерыва. Все ра­зошлись, только отставной старшина Николай Трофимо­вич ходил по полянке недалеко от школы. Он вбивал какие-то колышки, меряя землю рулет­кой, и что-то записывал в ма­ленькой записной книжечке. У Николая Трофимовича — от­крытое лицо, дышащее здо­ровьем, широкие плечи, креп­кая, сильная шея. Вчера еще он был старшиной — солдатом, воином, пограничником. А сегодня он — самый простой и самый мирный на свете человек — учитель.

Мурат и Шаир издали наблюдали за ним.

Николай Трофимович заметил их, подозвал к себе.

— Откуда, ребята? Из этой школы? — спросил он, ки­вая на здание семилетки.

— Да, Николай Трофимович... Мы здесь учимся.

— Ого! Откуда вы знаете, как меня зовут? — спросил, улыбаясь, Николай Трофимович.

— Знаем! — многозначительно ответил Шаир. — Мы всех здешних пограничников знаем!

— Ишь ты! — покачал головой Николай Трофимович. — А в каком вы классе учитесь?

— Четвертый закончили...

— Та-ак. А физкультуру любите? Спорт любите?

— Любим! — проговорил Мурат, приближаясь. — Только нас никто не учил, — с искренним сожалением доба­вил он.

— Не учил, говоришь? Это, конечно, никуда не го­дится. ...Ну, а сами-то вы хотите учиться?

— Конечно! Хотим! — вскрикнули ребята в один голос.

— Очень хорошо, — кивнул им довольный Николай Трофимович. — Раз есть ученики, будет и учитель...

Ребята переглянулись.

— Николай Трофимович, — решился спросить Мурат, — правду говорят, что вы у нас учителем будете?

— Может быть, и буду.

— По физкультуре? Да? — допытывался Мурат.

— И это возможно.

— Вот здорово! — искренне обрадовался Мурат. Гла­за его неотрывно, и восторженно смотрели на отставного старшину.


* * *

На обратном пути Мурат и Шаир решили заглянуть в школу. С трудом пробрались они через штабели до­сок, горы кирпича, глины и песка к дверям. В тихом и пустом коридоре, куда они вошли, пахло свежей сосно­вой стружкой и масляной краской.

Не успели ребята как следует оглядеться, как за спи­ной у них раздался строгий мальчишеский голос:

— А вам здесь что надо?

Мурат и Шаир обернулись. Перед ними стоял Садык.

— Проваливайте отсюда! — скомандовал он таким то­ном, будто школа принадлежала только одному ему. — Ну, чего стоите? Проваливайте, говорю!

— А ты чего кричишь? Твоя, что ли, школа? — насупился Мурат.

— Не твое дело, — обозлился Садык. — Еще что-ни­будь потеряется здесь... А папа не велел мне пускать пос­торонних!

«Папа» — это Токмолда, директор школы, и имя его много значило для Мурата и Шаира. Они переглянулись, засопели носами.

— Пошли отсюда?

— Пошли...

Ребята направились к выходу, но Шаир на мгновение остановился и сказал Садыку:

— Ты не ори!.. Мы ведь не воры... Мы ничего не возьмем...

Садык продолжал осматривать их с явным подозрением. Вдруг он схватил Мурата за рукав:

— Постой! Что у тебя в кармане?

Мурат вырвал руку.

— А тебе какое дело до моего кармана?

— Покажи!

— Не покажу!

— Гвозди украли.

— Нет, не гвозди...

— Гвозди!

— Отстань лучше, Садык...

— Покажи, что в кармане, а то не выпущу!

Мурат вытащил из кармана толстый шестигранный красный карандаш, сунул его Садыку под нос, словно для того, чтобы тот, понюхал его

— Вот тебе гвоздь! Видал? — насмешливо бросил Мурат и рассмеялся.

V

Как-то вечером, через две недели после начала учеб­ного года, Токмолда задержался на работе дольше обыч­ного. Он выглянул из окна на улицу, и брови его неволь­но сдвинулись.

На лужайке перед домом суетились школьники. Одни копали ямы, другие устанавливали столбы и вешали сетки для игры в баскетбол, третьи расчищали беговую до­рожку. Никто не стоял без дела. Смех, оживленные голо­са не смолкали ни на минуту. Среди мальчишек и дев­чонок был и преподаватель физкультуры Николай Тро­фимович. Он помогал ребятам.

Токмолда некоторое время наблюдал за ними и думал, что отставной старшина, видимо, решил построить около школы целую заставу. Токмолда не мог понять, зачем Николай Трофимович столько времени занимается этой спортплощадкой.

Директор окликнул школьного сторожа, старика Сайбека, и приказал немедленно позвать к себе учителя.

Сайбек — высокий, с острым подбородком, на котором, будто приклеенная, серебрилась жиденькая бородка с маленьким острым носом, послушно кивнул Токмолде, ска­зал «хорошо» и поспешил выполнить приказание.

— Тебя директор вызывает, — сказал он Николаю Тро­фимовичу, как мог, по-русски. — Марш быстро.

— Сейчас, — ответил учитель, но задержался, чтобы, объяснить ребятам, как распланировать волейбольную площадку.

Сайбек потянул его за рукав.

— Пошел. Пошел, тебе говорю... Скоро надо. Дирек­тор сказал, начальник сказал... Быстро.

Когда Николай Трофимович вошел в кабинет дирек­тора, Токмолда потушил о край стола недокуренную па­пиросу.

— Входите, входите, Николай Трофимович, — сказал он, протягивая руку. — Здравствуйте. Ах, да! Мы ведь се­годня, кажется, виделись. Надо по­говорить. Садитесь, пожалуйста.

Токмолда расстегнул верхнюю пуговицу заплатанной рубашки, как будто она мешала ему говорить, прокашлялся и снова сел. Из полуот­крытого окна на его бритую, узко­лобую голову падали лучи заходя­щего солнца, и она казалась от этого розовой. Токмолда ждал, ког­да Николай Трофимович сядет и, приготовившись говорить, сидел с полуоткрытым ртом, по привычке моргая глазами. Как только учитель физкультуры опустился на скрип­нувший стул у директорского стола, Токмолда заговорил:

— Убейте меня, Николай Тро­фимович, если я что-нибудь пони­маю. Что вы такое задумали строить около школы? Кончится это когда-нибудь или ученики без конца будут возиться? Вы же их просто изму­чили!

Николай Трофимович не ждал такого разговора.

— Но ведь вы сами дали согласие, — возразил он.

— Да. Я согласился. Но разве я знал, что там ты так будешь мучить ребят? — Токмолда заговорил с Николаем Трофимовичем на «ты». — Я думал, что ты... что они бу­дут строить это... как его... — директор никак не мог вспом­нить нужного слова и стал жестикулировать. — Ну, стоит на площадках у школ... Два бревна и перекладина, и ве­ревки болтаются... Как его называют? Турник, что ли?

— Турник-то турник, — ответил Николай Трофимо­вич. — Но для настоящей спортплощадки надо еще многое сделать.

Желтовато-водянистые глаза Токмолды округлились от удивления.

— Дорогой мой! — воскликнул он. — Может быть, ты хочешь превратить школу в заставу, а учеников — в сол­дат, а?

— Причем тут застава? — нахмурился Николай Тро­фимович. — Школа есть школа, и здесь должна быть хо­рошая спортплощадка.

— Как тебя... Трофим... Э-э... Николай Трофимович, — умиротворительным тоном, желая найти с ним общий язык, сказал Токмолда. — Я знаю и другие школы в нашем районе. Везде эти самые столбы с перекладинами... Турники... И больше ничего! И с нас хватит этого. Поэтому ты перестань ребят мучить. Не надо.

— Но ведь надо вперед смотреть! — воскликнул Николай Трофимович. — Вы бы посмотрели на школы Москвы и Ленинграда!

Токмолда отвалился на спинку стула и, вздрагивая всем своим тучным телом, засмеялся.

— Интересный ты человек, — сказал он. — Как же можно Москву сравнивать с нашим захудалым «Кзыл шекаром»? У нас всего сорок домов, а в Москве!..

— Есть вещи, которые надо и можно сравнивать! — ответил Николай Трофимович. — Я не собираюсь сооружать здесь метро, а предлагаю построить при школе спортплощадку. И не хуже, чем в московских школах!

Видя, что убеждениями и уговорами на Николая Тро­фимовича не подействуешь, Токмолда решил переменить тон.

— Вот что, батенька мой! — веско сказал он. — Не бу­дем пока соревноваться с Москвой. Это раз.

— Это не соревнование.

— Подождите! — прервал его Токмолда. — Я еще не кончил. Второе: если все пятнадцать учителей, что здесь работают, захотят делать все, что им вздумается, школа перестанет быть школой. Поэтому вы должны делать то, что вам говорят. Правительство и партия, да будет вам известно, требуют прежде всего повысить успеваемость учащихся, повысить культурно-воспитательную работу. А с остальным потерпите.

— А физкультура? Разве это не то же самое?

— Не перебарщивай, свет мой, не перебарщивай! — стоял на своем Токмолда. — В конце концов из-за твоих затей можно одни неприятности нажить. Я-то ведь здеш­них детей знаю лучше, чем ты. Эти голоштанники и про книгу забудут теперь. Им бы только играть. А вдруг еще шеи себе переломают или руки-ноги вывихнут! Кто тогда отвечать будет? Вот если бы нам сверху команда была, тогда другое дело.

Николай Трофимович слушал Токмолду с нетерпением. Наконец, он не выдержал.

— Нечего ждать, пока нам в глаза приказом ткнут. Самим надо работать и думать. Вам дисциплина нужна? Тогда давайте создадим для ребят условия, чтобы они научились полезно проводить время. Чтобы хорошо учить­ся, надо и отдыхать хорошо. А физкультура и спорт в этом — лучшие помощники. Вы это знаете или нет?

— Брось, брось! — отмахнулся Токмолда. — Руками и ногами дергать, это — отдых, по-твоему? Давай не будем торговаться. Не думай, что мы не понимаем значения за­калки организма. Отлично понимаем. Но ребят мучить я не разрешу. Прекрати.

Николай Трофимович не стал больше возражать. «Го­вори, не говори, — подумал он, — все равно ты ничего не поймешь».

И все-таки напоследок старшина решил применить военную хитрость. Он вынул из планшетки двойной тетрадный листок, исписанный ровным почерком.

— Ознакомьтесь, — сказал он Токмолде. — Здесь план работы секций.

Токмолда, хмурясь, прочел.

— Умереть мне на месте, если я что-нибудь понял! — пробормотал он. — Что это такое?

— Я уже сказал: план работы спортивных секций. Каждая будет заниматься по два раза в неделю.

— Гм... А кто же будет проводить всю эту работу?

— Я.

— Помимо основных уроков?

— Да.

— Так, так. А кто же тебе будет платить за дополни­тельную работу?

— Никто. Моя обязанность — заниматься с ребятами в секциях.

Токмолда, словно опасаясь какого-нибудь подвоха, замолк, покусывая нижнюю губу.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Лишь бы это не мешало учебе. Но запомни: если все твои затеи приведут к нехорошим последствиям, ответишь головой!

На следующий день Николай Трофимович отправил­ся на пограничную заставу. Начальник заставы, высокий молодой капитан с длинным птичьим носом, встретил его приветливо.

— Здравствуйте, дорогой Николай Трофимович! За­ходите. Очень рад, что не забываете нас!

— Если уж вы не забываете, я-то не забуду! — отве­тил Николай Трофимович.

Поговорили о житье-бытье, и учитель физкультуры поведал начальнику заставы о своих трудностях.

— Школу в этом году перевели на семилетку, — рас­сказывал он. — И здание расширили, и все остальное при­водится, в порядок. Но многого не хватает. Начали вот строить новую спортплощадку, а инвентаря нет. Может быть, поможете нам в этом, а? Я помню, что на заставе, там в сарае, лежит разный старый спортинвентарь. Вам он уже не нужен, а мы бы с ним многое смогли сделать. Дадите на время?

Капитан был человеком отзывчивым. Он согласился помочь школе, и в тот же день Николай Трофимович увез на военной бричке с заставы турник, брусья, дере­вянного коня и многое другое.

Прошло несколько дней, и школьная спортплощадка преобразилась. Николай Трофимович радовался этому вместе с ребятами.

А Токмолда? Проходя мимо площадки, он каждый раз останавливался и удивленно покачивал головой.

VI

Раньше уроки физкультуры ни во что не ставили. То ли дело арифметика или родной язык! Не только учени­ки, сами учителя считали эту дисциплину второстепенной. Для ребят урок физкультуры всегда был часом безделья и озорства.

И вот положение изменилось. За несколько недель Николай Трофимович все поставил на свое место. Уроки физкультуры стали самыми интересными, самыми увлекательными. Большое значение в этих переменах сыграли, конечно, спортивные секции, которые Николай Трофи­мович организовал в школе. Желающих записаться в них нашлось немало, но каждый ученик имел право быть чле­ном только одной из секций. Одни увлекались легкой ат­летикой, другие — волейболом, третьи — футболом. Никто не хотел оставаться в стороне, а Николай Трофимович, воодушевленный первыми успехами, целые дни проводил среди ребят.

Но секционная работа — одно, уроки физкультуры — другое. Кое-кто, по старой привычке, еще отлынивал от них, попросту сбегал. Таким смельчакам пришлось выслушать немало горьких слов. За них крепко взялись не только Николай Трофимович, но и сами ребята. Их об­суждали на собраниях отрядов и звеньев, их рисовали в стенных газетах. Николай Трофимович стал в школе са­мым уважаемым и самым популярным учителем, его ав­торитет среди ребят был огромным; между тем, он не да­вал им поблажки: не подготовился к уроку — получай двойку; забыл принести с собой тапочки и легкую спор­тивную одежду — беги за ними домой. И содержание уро­ков по физкультуре теперь изменилось. Раньше, что во втором, что в четвертом: шагали себе «левой, левой», иг­рали в кошки-мышки, а потом учитель распускал ребят. Николай Трофимович же для каждого класса сумел най­ти свое увлекательное занятие, и с каждым новым уро­ком ребята узнавали много нового и интересного.

Мурат записался в секцию легкой атлетики, а на уро­ках физкультуры был одним из самых старательных уче­ников.

Вначале этот худенький чернявый мальчуган ничем не отличался от других. Но со временем Николай Трофимович начал присматриваться к нему со все нараставшим интересом. Какую-то стремительную решимость всему научиться и все узнать угадывал в нем молодой учитель.


* * *

Однажды во время перемены перед последним уроком Токмолда зашел в пятый класс.

— Позовите всех с улицы! — сказал он. — И поскорее!.. Ребята подумали, что он ошибся!

— Агай, сейчас ведь не ваш урок. У нас сейчас физ­культура.

— Знаю, знаю! Вот что: оставьте книги в классе, а сами марш на улицу!

Оказалось, что Токмолда решил заставить ребят пере­таскивать саманный кирпич, приготовленный для строи­тельства интерната. Пирамидки кирпича стояли вокруг школы, и Токмолда, опасаясь надвигающихся осенних дождей, приказал ребятам стаскать саман в одно место, а потом укрыть его травой и соломой.

Ребята, конечно, не могли ослушаться директорского приказа и всей гурьбой принялись перетаскивать кирпичи. Старый сторож Сайбек руководил ими.

— Вот сюда! — командовал он. — Вот так складывай... Осторожней!

Тем временем прозвенел звонок. Николай Трофимо­вич пришел в пятый класс, но никого там не застал. На партах лежали книги, а ребят не было.

В конце концов он нашел их. Удивлению его не было предела.

— В чем дело, ребята? Что это такое? Разве сейчас не мой урок у вас?

— Ваш... Но директор сказал, чтобы мы саман скла­дывали...

— Как же так? — еще больше удивился Николай Тро­фимович. — Может, вы не поняли его? Может быть, со­бирать саман надо после уроков?

— Нет, — уверяли его ребята. — Он сказал — сейчас... Он сам привел нас сюда!

— Эй, сынок! Послушай! — старый Сайбек потянул за руку Николая Трофимовича. — Директор сказал, сам нашальник сказал. Зачем ты мешай? Край неба темный совсем. Видал? А саман не любит дождь. Добро сухое мес­то надо убирать.

Но учитель не слушал его.

— Ну-ка, ребята! Бросайте саман — и все в класс, быстро! — обратился он к ученикам.

Ребят не нужно было упрашивать. Они торопливо отряхнулись и бросились к школе. Сайбек, поставленный здесь Токмолдой за старшего, пытался было задержать их.

— Эй-эй! Подождите! — кричал он, размахивая своей палкой, но разве мог он остановить ребят, которые пры­гали и скакали вокруг него, как ягнята, насытившиеся молодой травкой?

Однако не успел Николай Трофимович начать урок, как его вызвали к директору.

— Придется тебе все-таки заставить ребят собрать саман, — миролюбиво сказал Токмолда. — Он ведь может испортиться от дождя.

— Отменить урок? — спросил Николай Трофимович — Да разве можно ради самана отменять уроки? Надо же другое время найти!

— «Другое, другое»... Ничего не случится за один раз!

— Нет, случится. Мы пропустим тему одного занятия!

— В другой раз займетесь ею!

— Я не согласен! — отрезал Николай Трофимович. — Что значит в другой раз? Вот саман можно в другой раз убрать!

— Упрямишься? Ничего не случится с твоими ребя­тами.

— Может быть, — ответил учитель. — Но срывать пла­новый урок ради самана нельзя! И я категорически... Слы­шите? Категорически возражаю!

Глаза Токмолды замигали, лицо посерело. Это было признаком того, что он начинает сердиться. Никто из учителей не разговаривал еще с Токмолдой в таком то­не. С самого начала учебного года он старался поменьше вмешиваться в дела нового учителя, просто не замечал его, не посещал его уроков, а поэтому не имел ни малейшего представления о том, что творится на занятиях по физкультуре. Токмолда решил посмеяться над Николаем Трофимовичем.

— А есть ли у тебя вообще план проведения уроков? — ехидно сказал он и протянул руку. — Покажи-ка, что это ты боишься пропустить?

Но Токмолда ошиб­ся. Он надеялся на то, что у молодого учите­ля не окажется плана. Николай Трофимович протянул ему тетрадку.

Токмолда отыскал тему сегодняшнего уро­ка. «Закаливание организма готовит моло­дежь к труду и обороне родины», — прочел он про себя и, шумно за­сопев носом, начал лис­тать страницы. В тет­радке не к чему было придраться и более того — на пос­леднем листе Токмолда прочел подпись завуча школы Асановой и ее резолюцию: «Проверено». Некоторое вре­мя он делал вид, что читает: водил пальцем по строч­кам, останавливался, будто раздумывая. Но поскольку Токмолда слабо знал русский язык и совсем плохо раз­бирался в предмете, в эту минуту он походил на теленка, обнюхивающего газету.

— План планом, — промолвил он наконец. — И всё-таки пошли ребят саман убирать... Сегодня, кажется, дождь будет...

Упрямство Токмолды вывело Николая Трофимовича из себя.

— Но почему, в конце концов, вы не отправили их на саман с урока арифметики? Или — родного языка?! — вос­кликнул он решительно.

— Э-э... Хватил! — усмехнулся Токмолда. — Твой-то урок по сравнению с ними...

— Второстепенный, хотите сказать?

— Не будем спорить и торговаться, — сказал дирек­тор. — Выполняй мое распоряжение. Выполняй! — Токмолда махнул рукой и повернулся спиной к учителю.

VII

Стычки между директором школы и Николаем Тро­фимовичем не прекращались. А вскоре наступили холо­да, подул резкий западный ветер. Выпали снега; зани­маться физкультурой на спортплощадке около школы стало невозможно.

Токмолда, конечно, об этом и не подумал. Как всегда, он являлся в школу раньше других. Как всегда, встречал его у ворот сторож Сайбек. Они никогда не здоровались, словно ни днем, ни ночью не расставались. Но первым обычно заговаривал Токмолда.

— Зима наступает, Сяке, — говорил он и, прищурив­шись, смотрел на небо.

— Наступает, Токе, — соглашался Сайбек и тоже гля­дел на небо.

На этом их утренняя беседа кончалась. Токмолда от­правлялся к себе в кабинет и погружался в проверку ученических тетрадей.

В одно такое утро к нему зашел Николай Трофимович. На нем была длинная серая шинель, на плечах — полоски от погон. Токмолда бросил на него взгляд и продолжал работать. Ему не очень хотелось начинать разговор с учителем физкультуры.

Николай Трофимович посидел, помолчал, а потом за­говорил.

— Товарищ директор, зима наступает.

— Угу, — пробурчал Токмолда.

— Работу секций теперь нельзя на улице проводить, — продолжал Николай Трофимович.

— И что же?

— Нужен физкультурный зал.

— Да? — спросил Токмолда, не поднимая от тетради взгляда. — Что же ты от меня хочешь? Если есть свобод­ный зал, — пожалуйста, занимай!

— Есть зал... В старом здании... Нам бы его хватило.

Токмолда поднял голову.

— А дрова куда я дену? Ведь там же дрова лежат!

— Можно перед школой сложить.

— Э-э-э... По одной щепке все дрова растащат, — возразил Токмолда.

— Разве в нашем ауле воруют дрова? Что-то, я не слышал раньше, — ответил Николай Трофимович. — На­прасное подозрение, товарищ директор!

Токмолда вскипел, будто на него насыпали горячих углей.

— Что ты за человек! А? Направляешь, поучаешь, ворчишь! Я сам знаю свои обязанности. Понял? Я знаю, что мне надо делать! Если зима затянется, а дрова рас­тащат, чем топить будем? В классах будет холодно, ты первый начнешь кричать и ребят первый распустишь. А от­вечать кто будет? Я? Спасибо! Не хочу!

Токмолда вытащил из ящика письменного стола пач­ку «Беломорканала» и, поднявшись из-за стола, взял па­пиросу. Он размял ее и продул мундштук. Но, рассердившись, он, видно, перестарался: так сильно дунул, что весь табак из гильзы вылетел.

Николай Трофимович еле сдержался, чтобы не рас­смеяться.

В коридоре прозвенел звонок. Токмолда швырнул пус­тую гильзу в угол и, даже не взглянув на Николая Тро­фимовича, вышел из кабинета.

Утро следующего дня началось тем же. Токмолда си­дел, проверяя тетради, в кабинет к нему вошел учитель физкультуры.

— Ну, как хотите, товарищ директор, — сказал он ре­шительно, — а я буду на вас акт писать и всех учителей наших в свидетели позову. Спортинвентарь, который нам застава на время дала, мокнет под дождем и снегом.

Когда в холодную воду выливают горячее масло, оно начинает шипеть. И Токмолда зашипел.

— Ну и пиши свой акт! Пожалуйста! Я его двумя руками заверю. Понял? Нет у меня зала! Не выкопаю я тебе его из земли. И не я эти палки-скалки, турники-пурники придумывал. Сам нашел их — сам и сохраняй!

— Сохранить — одно! — ответил Николай Трофимович. — Зал нам для занятий нужен.

— А для занятий у тебя класс есть. Класса мало — веди ребят в поле, на озеро. Пусть там занимаются, катаются. И не надоедай ты мне больше, герой, Отстань от меня. Понял?

VIII

Николай Трофимович ушел, а Токмолда задумался. Раздражение его постепенно улеглось. А что, если этот бывший старшина и вправду напишет на него акт из-за оставленного под открытым небом оборудования? Отве­чать придется?

Сердце Токмолды дрогнуло. Человек он был боязли­вый, любил тихую жизнь, отвечать за что-нибудь не хо­тел, особенно, если дело касалось каких-либо ценностей. Иной раз от страха за свою голову у него волосы на ма­кушке дыбом вставали.

— Если не отдать учителю зал, — думал Токмолда, — он ведь непременно акт напишет! Плохо будет, отвечать придется. А если отдать зал — где хранить дрова? Растащат дрова, и дело может кончиться опять же плохо. Что делать?

Обычно, когда Токмолда в своих мучительных сомне­ниях заходил в тупик, он вызывал к себе Сайбека. Старо­го сторожа все школьные учителя в шутку прозвали «главным советником Токмолды». В этом был свой смысл: Сайбек очень напоминал самого Токмолду: такой же бережливый и немного трусливый, добросовестный в ра­боте, а главное — Сайбек никого, кроме директора шко­лы, не признавал. Зная это, Токмолда не решал без него ни одного хозяйственного вопроса — любого, большого и малого.

— Сяке, — говорил Токмолда старику в таких слу­чаях, — возникло одно дело... Мда... Вот Загипа отпра­шивается на день, на мельницу хочет съездить... И под­воду просит...

— Тебе виднее, — дипломатично отвечал Сайбек, но, помедлив, решительно говорил. — Пусть едет. Ее классы можно поручить Гюльсум и Марусе.

— Верно, — стараясь не терять достоинства, согла­шался Токмолда. — Я и сам так думаю, но, может быть, они не согласятся? Вот в чем дело.

— Согласятся! Весной, когда болела Гюльсум, Загипа замещала ее. И справлялась.

— Так-то так. Но ведь она просит школьную ло­шадь! — многозначительно произносил директор, и Сай­бек понимал его. Рыжей лошадкой, прикрепленной к школе, пользовались только Токмолда и Сайбек. Если же кто-нибудь другой садился на нее, обоим казалось, что хребет у лошади переломится.

Сайбек, поразмыслив, находил выход:

— Напиши записку Байтасу (Байтас был бригадиром полеводческой бригады). Чего ему стоит одну ло­шадь дать? Ведь у него два сына в школе учатся.

Так они всегда советовались, закрывшись в дирек­торском кабинете, и никому из учителей не удавалось попасть к Токмолде в эти минуты.

И вот сегодня, после разговора с Николаем Трофи­мовичем, директор вызвал к себе Сайбека. Старик поче­му-то задерживался, и Токмолда нервно ходил по кабинету. Как человеку, желающему закурить, необхо­димы спички, так и Токмолде нужен был в эту минуту Сайбек.

Он выглянул в окно и увидел сторожа, который, за­стегивая на ходу полушубок, бежал к школе.

Токмолда уселся в кресло и приготовился к разговору.

Вошел Сайбек.

— Сяке! — сказал Токмолда. — Возникло новое де­ло... — он взял толстый карандаш с остро отточенным кон­цом, почесал висок. — Опять этот учитель физкультуры. Надоел он мне, придется освободить ему зал в старом здании... Он хочет там с ребятами заниматься.

— А дрова?

— Вот я и говорю: дрова! Куда денем? — ответил Токмолда. — Уложишь перед школой — растащат по щепке!

Сайбек задумался, потом уверенно сказал:

— Не утащат. Не думаю.

— Значит, освобождать зал?

— Если надо — освободим.

На этом совет не кончился. Токмолда и Сайбек вы­шли на улицу и долго обсуждали, куда бы сложить дрова:

— Не украдут, а? — спросил еще раз Токмолда сво­его советника.

— Нет. Не думаю, — снова повторил Сайбек.

IX

Однажды в школу приехала кинопередвижка с кино­фильмом «Четырнадцатый раунд». Картина произвела на учеников такое впечатление, что после сеанса они обступили Николая Трофимовича и стали горячо просить его организовать секцию бокса.

— Николай Трофимович!..

— Ну, Николай Трофимович... Ведь это здорово!

— Только организуйте секцию — все запишемся!

— Организовать-то можно, — сказал Николай Трофимович. — Нужны боксерские перчатки да еще кое-что. А в школе на это средств нет!

— Купим! Сами купим! — твердили загоревшиеся ре­бята.

Николай Трофимович задумался. Картина и на него самого подействовала не меньше, чем на ребят. Ведь много лет назад он сам был боксером первого разряда, еще до войны, заканчивая Ленинградский физкультурный институт, завоевал первенство города по боксу. За время войны он не имел возможности заниматься этим видом спорта, но теперь...

Николай Трофимович улыбнулся, глядя на оживлен­ные лица ребят, на их горящие азартом глаза, я сказал:

— Хорошо... Организуем секцию!

И организовали! Желающих записаться было хоть отбавляй. Раньше о боксе все знали только по кино, по журналам, книгам, газетам, теперь у многих ребят по­явились настоящие боксерские перчатки! Но кое-кого жда­ло горькое разочарование. Николай Трофимович записы­вал в новую секцию по выбору, он отбирал только креп­ких ребят, с хорошим здоровьем. Из пятого класса были приняты только Шаир и сын Токмолды Садык. Мурата, как он ни умолял, не приняли.

— Ничего, ничего! — ласково поглаживая его по голо­ве, сказал Николай Трофимович. — Ты хорошо бегаешь, хорошо прыгаешь. Занимайся лучше легкой атлетикой.

Однако, Мурата было трудно убедить. Печальный и задумчивый, уходил он из школы, а его лучший друг Шаир плелся за ним. Он так бы хотел помочь Мурату, но что поделаешь? Что?

Только Садык открыто радовался неудаче Мурата.

— Эй, ты, командир будущий! — кричал он вслед Мурату. — Запомни: бокс — это спорт сильных и смелых!

Мурат даже не обернулся, но злость и обида закипе­ли в нем еще сильнее.

И дома он не мог успокоиться, долго слонялся по ком­натам. Ни читать, ни играть не хотелось. Наконец, Мурат сел у окна, задумался, как же ему все-таки попасть в секцию бокса. В комнату овеянный клубами холодного пара вошел отец.

— Ух, мороз! Ну и мороз! — сказал Батырбай. — Что это с погодой делается... Муратжан, развяжи мне мала­хай...

Мурат подбежал, стал развязывать заиндевелый от дыхания узел на малахае отца. От него несло холодом, усы у отца обледенели.

— Куда ездил, жаке?

— За сеном, сынок...

Малахай и большую рыжую шубу повесили на гвоздь у двери.

Рукавицы Батырбай бросил на подоконник, а сам, потирая руки, сел к столу, напротив жены.

— Муратжан, пока я согреюсь, выйди-ка во двор, только оденься. Посмотри, как бы там скотина на сено не налетела.

Мурат быстро надел фуфайку и шапку, взял с подо­конника отцовские рукавицы, сунул в них руки — и вдруг его осенило: «А что, если в этих кожаных рукавицах на мягком меху заняться боксом?»

Во дворе стояли сани с сеном, на них только что при­ехал Батырбай. А у саней остановилась черная корова с большим животом, со сломанным рогом и прожорливо жевала сено. Мурат стремительно ринулся в бой. Он подлетел к корове и обрушил на нее несколько сокруши­тельных ударов. Вот как бьют боксеры! Вот как! Корова едва успела схватить клок сена и, переваливаясь, отбе­жала в сторону.

Мурат был очень доволен собой. «Я буду хорошим боксером! — думал он. — Я всех смогу победить. Я силь­ный, я здоровый, я крепкий...»

Когда Батырбай, согревшись и выпив чаю, вышел во двор, около саней никого не было. Только черная корова со сломанным рогом стояла невдалеке и грустно смотре­ла на сено, а из сарая доносились какие-то подозритель­ные звуки. Батырбай прислушался, но, не поняв ничего, заглянул в узенькое окошко сарая.

Он увидел странную картину. Загнав в самый даль­ний угол большого барана, Мурат воинственно подпрыги­вал и дубасил его по лбу меж рогов.

— Эй, эй! Муратжан! Что это значит? Мурат резко обернулся, и в этом была его роковая ошибка. Обозленный баран, только и выжидавший удобного момента, тряхнул головой, боднул Мурата рогами в бок — и юный боксер отлетел в сторону...

X

Выход был найден. Не записывают в секцию — и не надо. У Мурата нашелся свой тренер — Шаир. Все, что на занятиях секции Николай Трофимович показывал ребя­там Шаир демонстрировал Мурату.

Тренировались они в хлеву, а перчатки... Впрочем, нашлись и перчатки. В один и тот же день у Батырбая и Жаппара — отца Шаира — исчезли кожаные рукавицы. Чтобы не очень страдали носы, мальчики обматывали перчатки тряпками.

Однако, тайны из тренировок Мурата и Шаира не по­лучилось. Первым о них узнал откуда-то Николай Тро­фимович. Однажды он подошел к Мурату и, посмеиваясь, похлопал его по плечу.

— Ну, тайный боксер, как идут тренировки?

Мурат не растерялся.

— Лучше, чем у всех, — ответил он. — Вы занимае­тесь только два раза в неделю, а я каждый день трени­руюсь!

Николай Трофимович рассмеялся.

— Значит, обгоняешь нас? Ну-ну! Придется, значит, принимать тебя в секцию. Так, что ли?

— Принимайте! — просияв, ответил Мурат.

И вот пришел он на очередное занятие боксерской секции. Вошел в физкультурный зал, шагнул к раздевал­ке, но дорогу ему загородил Садык.

— Ты зачем?

— Какое твое дело? — Мурат не хотел объясняться со своим старым врагом.

— Никому, кроме членов секции, сюда входить нельзя.

— А мне можно, — сказал Мурат и попытался пройти, но Садык не пускал.

— Уходи, я тебе сказал.

— Сам уходи. Что привязался?

В это время кто-то крикнул:

— Николай Трофимович идет!

— Становись! — скомандовал дежурный.

Садык успел погрозить Мурату:

— Ладно! Еще встретимся с тобой! Посмотрим!

XI

О новом увлечении Мурата узнал отец.

Рывком распахнув дверь директорского кабинета, Батырбай втащил к Токмолде Мурата.

— Что же это такое, товарищ директор? — говорил Батырбай в то время, как Токмолда, перематывавший до их прихода портянки, торопливо натягивал на ноги сапоги. — Что же делается у вас в школе? Посмотрите на нос мальчишки!

Нос был действительно не очень красивым: слегка рас­пух, одна ноздря, подбородок и губы испачканы кровью.

— Обмотали с вашим Садыком руки тряпками, за­брались в наш хлев и хлопают друг друга по носам, — рассказывал Батырбай. — Я их спрашиваю, что за драка, а они мне отвечают: «Игра». Да разве бывает такая игра? Учитель у вас есть по имени Николай. Это он их так учит, да?

Токмолда сразу не нашелся, что и ответить, а Батыр­бай продолжал возмущаться.

— Разве так воспитывают детей? Что это за игра? Семь моих предков не знали такой игры!

— Э-э, Мурат! — грозно сказал Токмолда и взглянул на мальчугана, шмыгающего носом. — Что такое?

— Мы просто играли, агай...

— Ах, играли! Уроки надо было учить, а не играть! — воскликнул Токмолда и обратился к Батырбаю. — Батеке, я вас давно хотел вызвать в школу. Ваш сын — легкомыс­ленный мальчик, и надо держать его построже. А с Нико­лаем Трофимовичем я сам поговорю. Верно вы говорите: он их всякой ерунде учит.

Когда отец с сыном вышли из школы, Батырбай про­молвил, сердито глядя на Мурата:

— Слышал, что сказал директор? Чтобы я больше не видел этого покуса-сокуса (так он называл бокс). Разо­шелся очень, слушаться перестал. Это что же такое?

— Спорт, жаке. Человек закаляется.

— А без этого нельзя закаляться? Нет? Попросил ты коньки купить — я купил. Лыжи просил — купил лыжи. И так уже по выходным дням мы тебя только утром и вечером стали видеть. Что тебе еще надо?

Мурат молчал, зная, что спорить с отцом бесполезно. Он шел и думал, как продолжать заниматься боксом, чтобы Батырбай об этом даже не догадывался.


* * *

В тот вечер, когда Батырбай приводил сына к дирек­тору и жаловался Токмолде на учителя физкультуры, Ни­колай Трофимович и Жолдыбек допоздна задержались в спортзале, развешивая недавно присланные из района плакаты.

За последний месяц Николай Трофимович успел многое сделать. Споря с Токмолдой немного утихли, занятия в секциях и на уроках шли успешно, тем более, что у Николая Трофимовича появился живой и деятельный помощник — Жолдыбек, в этом году закончивший педучилище.

Они стояли в физкультурном зале, когда хлопнула входная дверь и вошел Токмолда.

— Я приказываю распустить секцию по боксу! — сказал он и разрубил ладонью воздух.

— А что случилось? — встревожился Николай Трофимович.

— Разве это спорт? Это — ужас! — воскликнул Токмолда. — Ко мне без конца родители приводят окровавленных детей... Они не хотят больше пускать их в школу.

— О ком идет речь? — поинтересовался Николай Трофимович. — Чьи дети?

— Какая тебе разница — чьи?! Завтра тебя вызовут в соответствующую организацию, тогда узнаешь чьи. А секцию бокса с сегодняшнего дня  я распускаю!

Николая Трофимовича такой тон задел за живое.

— Секция бокса не будет распущена! — решительно заявил он.

— Что ты сказал?

— То, что слышали.

— У-у, — прорычал Токмолда. — Вот ты как?! Ну, хорошо... Ну, поговорим мы с тобой по настоящему. Или ты будешь работать в этой школе, или я! Я не потерплю!

— А вы не горячитесь! — оборвал его Николай Трофимович. — За свою работу я сам буду отвечать!

— Ты только за свою работу отвечаешь, а я — за всю школу! — Токмолда даже стукнул себя кулаком в грудь.

Оглянувшись вокруг, директор впервые заметил, как за эти несколько месяцев преобразился физкультурный зал, как здесь тепло и уютно. На чисто выбеленных сте­нах висели картины и плакаты, пол был чист. Токмолда прикоснулся было рукой к печке и обжегся: она была го­ряча, как огонь. Это ли обозлило Токмолду, или упрямство Николая Трофимовича вывело его из себя, но он повер­нулся и ушел, крепко хлопнув тяжелой дверью. Звякну­ли, задрожав, стекла.


* * *

Перед школой уборщицы пилили дрова, а Сайбек, опираясь на палку, наблюдал за их работой. Токмолда отозвал старика в сторонку.

— С сегодняшнего дня печку в физкультурном зале не топить! — приказал он. — Понятно?

Сайбек не стал спрашивать, почему. Он только по­корно кивнул головой.

XII

На другой день, войдя в физкультурный зал, Николай Трофимович сразу заметил, что печка не топлена. Он по­спешил отыскать Сайбека.

— Сяке! — обратился к нему Николай Трофимович. — В физзале сегодня печь холодная.

Сайбек сначала хотел показать, что ничего не знает об этом, и развел руками, но Николай Трофимович не отступал.

— У меня там сегодня урок. Затопите печь.

— Печь топиться не будет, — ответил тогда Сайбек.

— Как так? Почему?

— Директор сказал, нашальник сказал. Такой мне приказ дал.

В это время к школе подходил Токмолда. Николай Трофимович бросился к нему.

— Товарищ директор!.. Токе! — заговорил он. — Мне сказали, что вы...

— Да, да! — прервал его Токмолда. — Я приказал не топить. И не только на такой огромный зал... Для клас­сов не хватит дров.

Он отвернулся и прошел мимо.

Николай Трофимович задумался, что теперь ему де­лать? Написать обо всем в районо? Но пока районо раз­берется, недели пройдут! А Николаю Трофимовичу нужно работать: проводить уроки, заниматься в секциях.

И вдруг он встрепенулся: ведь не такая уж это боль­шая проблема — достать для одной печи дров.

В тот же день вечером Николай Трофимович отпра­вился в правление колхоза и выпросил у председателя, с которым они давно вели дружбу, двух лошадей на воскресенье. Взял он с собой пионервожатого Жолдыбека, двух старшеклассников, отправился с ними в горы, а под вечер двое саней притащили с гор четыре карагача.

На другой день, подходя к школе, Токмолда очень удивился, заметив клубы белого дыма из трубы над спорт­залом. Токмолда поспешил туда и увидел у дверей поленицу. Из спортзала навстречу ему донесся взрыв хохота. Токмолда решил, что это смеются над ним. Злость, раз­дражение охватили его, он вспомнил, как заявил Нико­лаю Трофимовичу: «Или я, или ты!». Токмолда вернулся к дому, оседлал лошадь, галопом прискакал к школе и постучал в окно учительской:

— Роза! Выйди на минуту!

На крыльцо вышла полная девушка с крупными чер­тами лица, с густыми черными волосами. Поверх серого джемпера на плечи ее было накинуто бордовое пальто, которое она придерживала за борта, на ногах — мягкие белые валенки. Это была Роза Асанова — завуч школы.

— Куда это вы? — спросила его Роза.

— В район, — ответил он.

— А зачем? Вызывали?

— Потом узнаешь. Все дела на тебя оставляю, — ска­зал Токмолда и, круто повернув лошадь, поскакал по дороге.

Вечерело. Подул резкий холодный ветер, закружилась снежная крупа. Все вокруг постепенно тонуло во мгле, и Токмолда, обеспокоенный неожиданной переменой пого­ды, отъехав немного, остановил лошадь.

«В такую погоду засветло до района не доберешь­ся, — подумал он. — А ночью что можно сделать? Сразу ведь они не уберут из школы Николая Трофимовича. Ска­жут, пожалуй, что скоро конец четверти, надо подож­дать...»

Токмолда вздохнул, постоял немного среди снежного вихря, продолжая рассуждать про себя: «Потерплю... Возьмусь за дело на учительской конференции, постара­юсь, если не прогнать его с позором, то хотя бы в другую школу перевести».

Токмолда повернул домой. Уже во дворе, расседлывая лошадь, он вдруг увидел, как по улице проходили Николай Трофимович и Роза Асанова. Николай Трофимович держал ее под руку. Шли они медленно и о чем-то весело разговаривали.

Неизвестный, непонятный огонь ревности вспыхнул в душе Токмолды.

— У-у-у! — заскрипел он зубами. — Вы, кажется, наш­ли друг, друга!

Токмолда схватил седло и вошел в дом. На кухне две его маленьких дочери спорили между собой.

— Перестаньте! — рявкнул на них Токмолда. — Замол­чите сейчас же!

Девочки в испуге взглянули на отца и умолкли. Но не успел он уйти в другую комнату, как девочки снова принялись ругаться и спорить из-за старой безногой куклы.

А Токмолда уже обрушился на сына. Садык, разго­ряченный, вспотевший, только что вошел с улицы и, сту­ча коньками, оставляя мокрый след на полу, прошел в комнату.

— Посмотри на себя, убей тебя бог! Хоть бы коньки на улице снял!

XIII

Николай Трофимович и Роза Асанова давно уже были хорошими друзьями. Сближала их не только работа. С недавних пор многие стали догадываться, что молодые люди нравятся друг другу. Все больше и больше времени они проводили вместе, делясь своими мыслями, планами и мечтами.

Бесконечные споры Николая Трофимовича с Токмолдой заставили Розу задуматься. Совсем недавно закон­чила она Алма-Атинский педагогический институт, и ей очень хотелось, чтобы маленький школьный коллектив, которым она, как завуч, тоже руководила, был дружным и сплоченным. Все споры, по мере возможности, Роза старалась решить на пользу дела, и, боже упаси, чтобы такие споры разрастались в большой скандал. Она решила стать посредником между Токмолдой и Николаем Трофимовичем, но конфликт между ними сгладить уговора­ми было невозможно. Требовалось чье-то властное вмешательство со стороны. Ho что могла сделать Роза, если Николай Трофимович больше жизни любил свое дело, вкладывал в него всю душу, в то время, как Токмолда не имел о физкультуре ни малейшего понятия? Долго думала обо всем этом Роза и однажды сказала:

— А знаете что? Все гораздо сложнее, чем мы дума­ем. Вы, конечно, хорошо начали, у вас хватит сил и спо­собностей, но что-то вами упущено. Да, да, не удивляй­тесь, подумайте: ведь наш народ — казахи — раньше ни­какого понятия о физкультуре не имел. Поэтому родители должны знать и понимать то, чему мы учим детей. Сог­ласны? Нужно пропагандировать физкультуру и спорт среди родителей.

Николай Трофимович с большим вниманием слу­шал ее.

— Это очень хорошая мысль, — проговорил он. — Очень правильная мысль!

— Давайте возьмемся? — предложила Роза.

— Давайте, — обрадовался Николай Трофимович.

Найти председателя или парторга колхоза было труд­но: оба они, как всегда в конце зимы, разъезжали по зимовкам, по животноводческим фермам. Роза трижды ходила в правление, и все напрасно. Обычно ее встречал главный бухгалтер колхоза — маленький человек в очках. На рукава его кителя были натянуты черные сатиновые нарукавники, он всегда сидел в переднем углу правления за двухтумбовым столом, и Роза иначе его себе не пред­ставляла, как будто и родился этот человек вместе с этим столом, в нарукавниках и в очках.

— Если дело у вас не секретное, выкладывайте! — сказал он Розе, когда она пришла в третий раз. — Я пере­дам начальству.

— Дело, конечно, не секретное, — ответила Роза и села на стул, стоявший перед столом главбуха. — Можно и с вами посоветоваться.

Показывая всем своим видом, что он слушает, бухгал­тер вскинул голову, снял очки.

— Мы хотим открыть лекторий для родителей, — сказала Роза. — Учителя будут читать лекции...

Ушками очков бухгалтер поковырял в редких кривых зубах и спросил:

— А денежный вопрос? Как решить денежный во­прос?

— Не понимаю, — ответила Роза. — Какие деньги?

— Расшифрую, — снисходительно улыбнулся бухгалтер. — Лекции относятся к категории культурно-массовой работы. Не возражаете? Так, — и он передвинул на счетах костяшку. — Средства, предусмотренные на это дело по смете истекшего года, уже истрачены. Понятно? — бухгалтер двинул вторую костяшку. — Как вам известно, на новый год счет у нас не открыт, сидим за годовым отчетом. Что же прикажете делать? Брать деньги из другой статьи? Нарушение финансовой дисциплины. Банк не позволит...

— Вы меня не поняли, — сказала Роза. — Мы будем бесплатно читать лекции! Проводить работу среди родителей — это наша обязанность. Понимаете?

— Э-э-э... Если так, тогда я ни при чем. Мне все равно, если бесплатно... Посоветуйтесь с руководством! — разочарованно произнес бухгалтер и, нацепив очки на нос, принялся рыться в ящике стола.

Роза уже хотела уйти (опять ни с чем), как в правление вошел крупный, с грубоватыми чертами лица и лукавыми теплыми глазами молодой тракторист Тлеубер­ды. Шапка у него, как всегда, набекрень, телогрейка — нараспашку, рубашка-шотландка расстегнута у ворота, руки — в карманах брюк.

— Привет ученым людям! — воскликнул он и протя­нул Розе сильную, большую руку.

— А не стыдно тебе ходить в таком виде? — вместо приветствия ответила Роза. — Да еще с девушкой хочешь здороваться!

— Виноват! — смутился Тлеуберды, поспешно засте­гивая пуговицы телогрейки. — Я немного с бревном по­возился на улице, разгорячился...

— Вот теперь здравствуй! — сказала Роза, когда он привел себя в порядок. — Садись, поговорим... Ты ведь член комсомольского комитета колхоза?

— Э-э... Вы меня не унижайте! — лукаво усмехнулся он. — Повыше берите! Я самый генеральный секретарь ко­митета, — сказал он, ударив себя в грудь.

Встречаясь, они всегда разговаривали в таком шутли­вом тоне.

— Ох, простите, товарищ генеральный секретарь! — с улыбкой ответила Роза. — Это еще лучше, — и она расска­зала о цели своего прихода.

— Идея! — воскликнул Тлеуберды. — Мне нравится такое дело.

— Тогда помоги...

— Я готов.

И вот дня через два из колхозного радиоузла полетел по всем домам необычный призыв:

— Внимание! Внимание! Слушайте: сегодня в 8 ча­сов вечера в клубе учитель семилетней школы колхоза «Красный пограничник» Иванов прочтет лекцию на тему: «Закаляй свое здоровье!» После лекции будет показан спортивный кинофильм. Приходите без опоздания!

Наступил вечер. Пора было начинать лекцию, а лю­дей в клуб собралось мало, да и те, что пришли, хотели смотреть кино. Лекции в ауле бывали редко и к ним не привыкли.

Но то, что в этот вечер колхозники увидели и услы­шали, было совсем не похоже на все виденное и слышан­ное раньше. Лектор не спрятался за кафедру, не стал читать по тетрадке монотонным голосом. Он встал пе­ред людьми и вежливо поздоровался со всеми. Ему от­ветили неуверенно и недружно. Потом Николай Трофи­мович простыми словами объяснил всем тему лекции и спросил, как к этому относятся собравшиеся.

Люди не заметили, как лектор овладел их вниманием, как завязалась непринужденная дружеская беседа.

Николай Трофимович приводил интересные случай, факты, примеры. Чем больше люди увлекались его рас­сказом, тем сильнее сам он воодушевлялся. О чем он только не рассказывал! О пловцах на дальние дистанции, о выносливых комсомольцах, проехавших на велосипедах огромный путь от Владивостока до Москвы, о силачах, способных толстое железо свернуть, как тесто.

Люди слушали его с удивлением, вниманием и вос­торгом. Больше всего понравились колхозникам рассказы Николая Трофимовича об основателе русской школы бок­са Харлампиеве, об известном русском силаче Иване Поддубном, о казахе Хаджи Мукане.

— Что поделаешь! — сказал в заключение Николай Трофимович. — У нас в колхозе некоторые не понимают значения физкультуры и спорта. Им кажется, что доста­точно того, чтобы ребенок сидел над книгой... А верно ли это? — спросил Николай Трофимович и посмотрел на отца Мурата — Батырбая, который поспешил отвести взгляд от учителя и нагнулся, чтобы почесать колено.

Кончилась лекция. Тлеуберды спросил, есть ли воп­росы? Сначала все молчали, но вот с дальнего ряда под­нялась доярка Зулейха.

— Я вот хочу спросить у вас, — неуверенно прогово­рила она. — Среди наших казахов рассказывают про одну женщину. Будто она новорожденного теленка и утром и вечером таскала метров на сто примерно... Туда и обрат­но... Каждый день. Теленок рос, а она его все носила... Исполнилось ему три года, стал он взрослым бычком, а она все равно могла таскать его. Вот я и не знаю: правда это или нет?

— Где там могла? Мало ли что говорят! — послыша­лись голоса.

— А я верю этому! — ответил Николай Трофимович. — Верю, потому что труд и тренировка все могут сделать. Вот что я вам скажу. Богатырь Саидов в детстве был худым и слабым... А поупражнялся, потренировался — и стал в цирке со львами бороться. Стал знаменитым бор­цом. Он мог двумя руками поднимать льва и перебрасы­вать его через голову. А ведь лев весит двести семьдесят килограммов! Но это еще не так много, плечом можно и потяжелее груз поднять. Например, Руссоль. Ок мог под­нять целую тонну!

— Сколько? Сколько? — раздались голоса.

— Это же какой-то...

— Одну тонну не под силу даже верблюду поднять!

— А мы, наверное, и центнер не поднимем, — сказал кто-то. — В землю провалимся!

— И все-таки выносливости человека нет предела! — продолжал Николай Трофимович. — Индейцы с острова Тибуры, мексиканцы или бушмены — есть такая народ­ность в Южной Африке, — могут догнать оленя или зайца.

— Боже мой! — воскликнул Батырбай, расстегивая тугой воротник.

— Страшное дело! — поддержали его со всех сторон, а кто-то из задних рядов крикнул:

— Скороходы! Это в сказках! Не очень ли ты увлек­ся, дорогой?

— Я говорю истинную правду, аксакал! — ответил Николай Трофимович. — Мексиканские индейцы часто проводят соревнования в беге по кругу... А круг — 20 километров, и пробежать его нужно двенадцать раз. Вот умножьте двенадцать на двадцать... Какое получится расстояние?

— Получится двести сорок, — выпалил главбух кол­хоза, сидящий в первом ряду.

— Вот! — сказал Николай Трофимович. — Представ­ляете, какое это расстояние? Любая лошадь не выдер­жит! А для мексиканских индейцев это — привычное дело. Поэтому-то они гоняются за оленями и зайцами... Жи­вотные валятся от усталости, от изнеможения...

Как вода, прорвавшаяся сквозь плотину, обрушился на Николая Трофимовича поток вопросов.

Когда на все было отвечено, Тлеуберды встал с мес­та, чтобы от имени колхозников-родителей поблагодарить Николая Трофимовича за интересную лекцию.

— Товарищи...

— У меня небольшой вопрос, — перебил его старый Батырбай.

— Пожалуйста. Спрашивайте, Батыке, — ответил Тлеуберды.

— Сынок много тут интересного нам рассказал, — промолвил Батырбай. — Еще на одно темное пятно свет­лый луч упал, глаза наши открылись. Я не спорю. Но он, между прочим, и про родителей упомянул. Мол, не пони­мают они физкультуры этой, пугаются ее. Это верно. Я вот один из таких родителей. Если это — мое невежество, извиняюсь, дорогой. Только игра в драку мне все-таки не нравится, за остальное — спасибо большое... Хорошо, если дети будут здоровыми, смелыми, сильными... А драка... Не надо драки!

Батырбай шумно вздохнул и умолк, забыв о «неболь­шом вопросе», который хотел задать Николаю Трофимо­вичу. Честно говоря, поднимаясь со стула, Батырбай со­бирался при всех разругать учителя за то, что он научил мальчишек разбивать друг другу носы. Но этого как-то не получилось: он не мог вспомнить и двух сердитых слов.

Видно, рассказы Николая Трофимовича подействова­ли и на старого Батырбая.

XIV

Наступили зимние каникулы. Однажды к школе под­катили запряженные парой лошадей большие сани. Мяг­кое сено, постеленное на них, было укрыто полосатым половиком. Из школы вышли учителя во главе с Токмолдой и Розой. Они отправлялись на районную учительскую конференцию.

Два молодых учителя побежали было вперед, чтобы поскорее занять самые удобные места.

— Товарищи, товарищи! Сначала сядут женщины! — остановил их Николай Трофимович и помог Розе усесть­ся в сани,

Токмолда не сел.

— Поезжайте, — сказал он. — Я догоню вас.

Его не стали уговаривать. Обязанности кучера взял на себя Николай Трофимович.

— А ну, Бурка! — крикнул он, и сани покатились по ровной, хорошо укатанной дороге.

Ехали весело, шумно, сталкивали друг друга в глубо­кие сугробы, смеялись, и никто не обращал внимания на мороз.

Жолдыбек захватил с собой губную гармошку. Он заиграл вначале неуверенно, но потом разошелся. Тан­цевальная мелодия взбудоражила и без того развеселив­шихся учителей. Молодой учитель Сламжан соскочил на дорогу, попробовал сплясать, но запутался в полах шу­бы и упал.

Скоро их догнал Токмолда. Он ехал в кошевке ауль­ного совета, запряженной красивым аргамаком предсе­дателя. Токмолда на сидение постелил ковер, конец его свешивался с задка саней.

Считая ниже своего достоинства ехать позади, Ток­молда подстегнул лошадь и, поравнявшись с большими санями, крикнул Розе:

— Переходи ко мне в сани, Роза... Мы раньше при­едем и успеем решить кое-какие дела...

— Да что вы! — весело воскликнула Роза. — Если ва­ша супруга узнает о том, что я пересела в ваши сани, она мне голову оторвет.

— И вообще нехорошо, когда руководители отрыва­ются от масс! — добавил Жолдыбек. — Мы Розу не от­пустим!

Токмолда понял, что Роза предпочитает ехать со все­ми. Со злостью он стегнул лошадь и, не оглядываясь, быстро помчался вперед.


* * *

Как всегда, Токмолда остановился у заведующего районным отделом народного образования Биткозова. Его трехлетнему сыну Токмолда привез в подарок дере­вянную лошадку.

— А это ваша доля... Женгей[16] для Вас приберегла, — сказал он жене Биткозова, высокой смуглой женщине, вручая ей тяжелый мешок. А та без лишних слов унесла его в кухню.

Токмолда превосходно знал Биткозова, знал, чем мож­но угодить ему.

Руководители райкома партии и райисполкома счита­ли Биткозова хорошим работником, деловым человеком, но деловитость его была показной. Он старался казаться открытым, простым, а в действительности не было в районе более хитрого, самонадеянного, вредного человека.

Токмолду, приехавшего с подарками, он встретил как долгожданного родственника, обо всех расспросил: о де­тях, о жене, о скотине — никого не забыл.


* * *

Вечером, напившись чаю, Биткозов и Токмолда уеди­нились.

Токмолда решил, что это самый подходящий момент для того, чтобы высказать все свои жалобы. Труднее всего начать такой разговор, поэтому он наклонился к маленькому сыну Биткозова, который ползал с погремуш­кой по полу и что-то лепетал по-своему.

— Что ты там говоришь, джигит? Иди ко мне, иди, — сказал он, поднимая малыша на руки. — Как тебя зовут?

— Жаркын, — ответил за сына отец.

— Ах, Жаркын! Засмейся, Жаркын... Вот так, — лас­ково говорил Токмолда. — Как он хорошо улыбается! И не боится никого... Эй, джигит, когда ты вырастешь? Когда поедешь по родной земле? Когда приедешь к нам в гости?

Биткозов понял, что последние слова, хоть и были сказаны мальцу, предназначены для него.

«Хорошо же! — подумал он про себя. — Я как-нибудь приеду к тебе».

А Токмолда между тем продолжал разговаривать с мальчиком.

— Приезжай к нам в аул. Ты знаешь, что твой дед Барак и наш дед Алжай были родственниками?

«Барак? — подумал Биткозов. — Кажется, ты очень хочешь сблизиться со мной».

— Ау! — продолжал Токмолда. — А ведь со стороны матери, если разобраться, ты нам приходишься племян­ником... Да, да! И, как племянник, ты можешь завладеть моим жеребенком и ускакать на нем...

«Э-э... — подумал Биткозов, в душу которого стало вкрадываться сомнение. — Он стал уж чересчур щедрым. Чего-то просить хочет. Задаром Токмолда не будет разбрасываться жеребятами».

А Токмолда обратился к хозяину:

— Я, Кусеке, больше жизни люблю детей. Что может понимать этот маленький ангел? Ничего... И кто знает, где его беда стережет?

— Да, да, — поддержал его Биткозов.

— Кусеке, — сказал Токмолда, усаживая малыша по­удобней на своих коленях. Он помолчал мгновение, слов­но стараясь побороть какое-то внутреннее отчаяние, и до­бавил: — Кусеке, я хочу уйти из школы...

— Что? Как вы сказали, Токе? Токмолда повторил свое желание.

— Уйти? — произнес Биткозов. — А чем вам не нра­вится ваша школа?

— Школа мне нравится, — ответил Токмолда. — Но я не могу ужиться с некоторыми учителями, хотя вы их и ставили в пример в своем докладе.

— О ком это вы?

— Я говорю о солдате... О Николае Трофимовиче.

— Почему же вы с ним не можете ужиться?

И вот тогда директор школы, не жалея слов, начал чернить молодого учителя: он-де такой-сякой, он хочет школьников в солдат превратить, он в них развивает при­страстие к разным играм, а ребята из-за этого переста­ют учиться; этот Николай Трофимович не понимает, что главная задача школы — дать детям знания, он не может ужиться с колхозниками, он создает в учительском кол­лективе, группировки, он не выполняет указаний, у него нет никакого педагогического таланта, он груб...

Биткозов все понял: когда иному плохому руково­дителю не нравится подчиненный, он старается опоро­чить его. Это — старый прием. Но Биткозов не стал возражать; ему очень не хотелось обидеть Токмолду, поэтому он только поддакивал и обещал.

— Ладно, Токе... Хорошо... Пусть конференция окон­чится, тогда я сам возьмусь за это дело, — Биткозов под­мигнул гостю и засмеялся. — У нас опыт есть, мы и не таких крутых оседлывали!

— Вот, вот! Учтите, пожалуйста: мы с ним в одной школе не уживемся! — сказал Токмолда, давая понять, что Николая Трофимовича он просит перевести в другую школу.

— Все будет в порядке, Токе. Все будет в порядке, — обещал Биткозов и, открыв коробку «Казбека», предло­жил папиросу гостю.

Токмолда протянул было руку, но вдруг замер, буд­то испугался чего-то. Но ничего страшного не случилось: просто малыш обмочил его.

XV

В последний день конференции Биткозов остановил во время перерыва Николая Трофимовича и сказал ему:

— Зайдите ко мне. Завтра. Есть одно Дело.

— Хорошо. В какое время прийти?

— Ну, примерно, к десяти.

В условленный час Николай Трофимович пришел в районо. Биткозов встретил его приветливо, расспросил о здоровье, о делах.

— Делаем все, что возможно, — ответил Николай Трофимович. — И холодно бывает и жарко!

Идя в районо, он хотел рассказать обо всем, что про­исходит между ним и Токмолдой, но теперь передумал: «Зачем охаивать беднягу?»

— Холодно и жарко? — заинтересовался Биткозов. — Рассказывайте, не стесняйтесь...

— О чем именно?

— Вы же сказали, что на работе и холодно и жарко бывает... Вот и говорите. Может быть, вам что-нибудь мешает? Может быть, у вас есть пожелания, просьбы, требования? Мы всегда готовы помочь вам.

— Все, о чем я думал, я позавчера рассказал на конференции, — сказал Николай Трофимович. — Добавить мне нечего. Нужно поднимать уровень физического вос­питания — это главное. И вот еще что. Торгующие органи­зации мало завозят в аулы спортинвентаря. Сообщите об этом куда следует... Нужно поскорее навести порядок. Мы вам за это большое спасибо скажем.

Биткозов ждал другого ответа. Он надеялся, что Ни­колай Трофимович расскажет о своих взаимоотношениях с Токмолдой.

— Ну, а... а дирекция школы? Вы, по-моему, рань­ше педагогом не были? Помогают вам, советуют или нет?

Николай Трофимович сказал правду.

— Беда, что наш директор не понимает значения физкультуры. Поэтому я не очень надеюсь и не очень жду от него помощи.

И опять ответ не удовлетворил Биткозова. Все планы его рушились. Вызывая к себе Николая Трофимовича, Биткозов хотел перевести его в другую школу. Но делать это надо было осторожно, не во вред самому себе. И так уже инспектор облоно не раз упрекал Биткозова за то, что он не закрепляет в школах кадры, а перебрасывает учителей с места на место. Если бы Николай Трофимо­вич стал охаивать Токмолду, если бы он был недоволен своей работой, все бы решалось просто. Тогда бы Биткозов предложил ему написать заявление с просьбой о переводе в другую школу и тут же бы наложил резолюцию.

Но Николай Трофимович срывал все его планы. Он не сказал ничего такого, к чему можно было бы при­драться. Поэтому Биткозов сделал вид, будто бы вызы­вал Николая Трофимовича для того, чтобы обменяться мнениями об итогах закончившейся конференции.

XVI

Роза была единственной дочерью у матери. Два брата и отец ее погибли на фронте.

Много горя пережила старая Торгын-апа, пока вы­растила и воспитала дочь. Долгие годы пришлось ей тру­диться в своем колхозе в Жана-Аркинском районе, Кара­гандинской области. Все, что она зарабатывала, трати­лось на то, чтобы дочь могла учиться, хорошо одеваться. Роза понимала, как трудно матери. Она поступила в ин­ститут. Получив диплом, девушка отправилась в далекий пограничный колхоз на работу. По дороге заехала за матерью и увезла ее с собой.

Торгын-апа была довольна судьбой. И думая о буду­щем дочери, она мечтала о том, чтобы Роза нашла се­бе хорошего друга жизни.

У Розы был своеобразный характер. Как шаловливый ребенок, она всегда куда-то спешила, вечно ей не хвата­ло времени, была еще в ней какая-то детская наивность, и этого не мог не заметить пытливый глаз матери.

— Ребенок! Совсем еще ребенок, — шептала порой Торгын-апа, наблюдая за дочерью.

Сначала к ним часто захаживал пионервожатый Жолдыбек. У него открытое симпатичное лицо, он молод и всегда весел. С первого же взгляда он понравился ма­тери.

«Э, — думала она. — Милая моя Роза нашла себе равного».

Но она ошиблась — Жолдыбек и Роза были только товарищами. Мать этого не знала и решила: «Нашла».

Однажды Роза пришла домой вместе с Тлеуберды. Они долго говорили, называли имена знаменитых писа­телей, говорили об их произведениях. И много было ска­зано ими таких слов, которые Торгын-апа никогда бы не смогла выговорить. Роза что-то долго объясняла гостю, а потом дала Тлеуберды несколько книжек и проводила его до калитки. Глухие их голоса доносились до матери, лежавшей у окна.

— Очень способный человек! — сказала, вернувшись домой, Роза. — В заочный институт хочет поступить... Занимается, готовится.

А мать все думала о своем:

«Видно, он ей понравился... Симпатичный, добродуш­ный. Ну, и слава аллаху!»

Тлеуберды часто навещал Розу, иногда она сама уходила с ним и долго не возвращалась. Мать ни о чем не спрашивала, наоборот, она радовалась, предаваясь мечтаниям о счастье дочери.

Как-то вечером Роза прибежала домой и радостно сказала матери:

— Мама, одевайся, собирайся. Мы пойдем на свадьбу!

— На какую свадьбу, светик мой?

— А. помнишь, Тлеуберды приходил к нам? Он се­годня женится.

Мать даже вздрогнула, сердце ее похолодело. Еще один человек, на которого она так надеялась, изменил ее дочери.

— На ком же он женится?

— А здесь на одной девушке... Трактористке... Да вы знаете ее: Гайный... на ней женится...

— Ах, Гайный, — вздохнула мать. — Да...

С этого дня Торгын-апа перестала обращать внима­ние на тех, кто бывал у них в доме. Она словно потеряла надежду на то, что ее милой Розе может кто-нибудь понравиться. Хотя нужно сказать, что уже несколько раз она видела Розу с Николаем Трофимовичем. На первый взгляд он ей не очень понравился, показался намного старше Розы.

И вдруг, однажды вечером — это было восьмого мар­та — дочь пришла домой вместе с Николаем Трофимови­чем, быстро накрыла на стол, подогрела обед, подбежа­ла к матери и, обжигая горячим дыханием ее ухо, за­шептала:

— Мама, сегодня праздник. Разреши мне выпить немного вина?

— Конечно, дорогая, выпей... Я же тебе никогда не запрещала.

Впервые в жизни при матери в своем доме Роза вы­пила рюмку вина. Потом завела патефон, они долго веселились. Роза проводила Николая Трофимовича и, вер­нувшись, бросилась на шею матери, начала целовать ее.

— Мама, — сказала она. — Вам нравится Николай Трофимович?

Сердце у матери радостно дрогнуло.

— Если он нравится тебе, то и мне нравится, — отве­тила она.

— Нет, нет! Только тот, кто понравится вам, понра­вится и мне.

Мать нежно улыбнулась, прикрыла свои усталые гла­за, покачала головой и сказала одно только слово:

— Нравится...

Свадьба совпала с праздником Первого мая.

А после окончания учебного года Роза и Николай Трофимович уехали отдыхать в Алма-Ату. В середине августа они вернулись.

Из областного отдела народного образования Роза привезла приказ о назначении ее директором семилетней школы колхоза «Красный пограничник». Не помог Ток­молде Биткозов, сам выговор получил за плохую работу с учителями района.

XVII

Больше всего новому директору обрадовались учащие­ся. Токмолду они не любили.

Довольные неожиданной переменой, Мурат и Шаир побежали по аулу, чтобы сообщить новость ребятам. Не­далеко от школы они увидели Садыка, ехавшего на ры­жей лошади. Мальчики пошептались о чем-то и пошли ему навстречу. Садык почувствовал недоброе, хотел проехать мимо, но Мурат стремительно схватил лошадь под уздцы.

— Ты почему на школьной лошади ездишь?

— Отпусти!

— Слезай! Хватит! Все лето катался! Твой отец с директорского стула слез, а ты все за гриву держишься?

Мурат и Шаир стащили Садыка с лошади. Шаир дер­жал Садыка, а Мурат бесстрашно расседлал лошадь, хлестнул ее прутиком.

Садык, не жалея слов, ругал Мурата и Шаира, как только мог, но, зная, что с двоими ему не справиться, лезть в драку не отважился.

В конце концов Садык вырвался.

— Я вам покажу! — пригрозил он. — Вы еще меня узнаете.

И взвалив седло на плечи, Садык поплелся домой. А Токмолда, узнав, что лишился директорства, изо всех сил делал вид, что рад этому.

— Провались это директорское место! — говорил он каждому встречному. — Грызешься с каждым учителем, как собака... Просил, просил облоно. Еле освободился! Фу-у! Лучше давать свои уроки и спокойно спать.

Если кто искренне огорчился отставкой Токмолды, так это сторож Сайбек. Он сначала и не поверил даже, что Токмолда, с которым они вместе работали много лет, «упал с трона». Сайбек поспешил в школу, чтобы узнать все подробности. Первым, кого он увидел, был Жолдыбек.

— Жолдыбек, подожди, — остановил его Сайбек. — Эта неприятная весть... Неужели правда?

— Что правда? О чем вы? — спросил Жолдыбек.

— Да вот, говорят, будто Токмолду сняли с должно­сти...

— А, вы вот о чем! — засмеялся Жолдыбек. — Я уже испугался, думал, с кем-нибудь беда случилась... Что же тут неприятного, если мы избавились от плохого директора?

— Что ты, что ты?! — замахал руками Сайбек. — Если хочешь знать, ни один из вас не сделал столько для этой школы, сколько Токмолда! Еще в двадцать каком-то го­ду он собрал несколько сопливых бедняцких ребят и впервые — понял? — впервые начал учить их. В юрте бая Карсакбая! И с тех пор он ни разу не отдохнул по-настоя­щему... Летом, например, все отдыхают, а он едет в Алма-Ату. Заочно учился. В прошлом году и туда не смог поехать — строили школу. Так трудился человек, всю душу в работу вкладывал, а его спихнули с места. Разве это справедливо? Несправедливо! Чего вам не хватало при Токмолде? Скажи! Зимой в классах тепло, а прошлогоднего топлива вон сколько осталось. Школу он вам какую выстроил? Вот она — красавица!.. А как он старался! Гвозди нужны были — Токмолда сам за ними ездил. Краска — ведь ее тоже Токмолда доставал. А женщина-директор школы, разве она сможет так работать? Нет! Не для женщины такая работа! По-моему, плохо подумали там, наверху.

Произнеся эту длинную речь, Сайбек горестно пока­чал головой и умолк, задумавшись.

— Сяке, вы смотрите на все односторонне, — сказал Жоддыбек. — Работа директора школы заключается не только в заготовке дров, гвоздей и краски... Здесь передовой человек нужен. Чтобы он мог для учителей учите­лем быть! А Токмолда что? Отстал он от жизни, все зна­ния свои растерял! Между прочим, — добавил с улыбкой Жолдыбек, — вышестоящее начальство доверяет теперь все хозяйственные дела вам...

— А что я могу, — вздохнул Сайбек. — Я — темный, сле­пой человек. Яму, и то только перед самым носом вижу. Помоложе был бы — тогда другое дело... Сторожем быть и то тяжело. — Он помолчал и добавил: — Ну, как хотите, а мне Токмолду жалко.

XVIII

Начался учебный год.

В первых числах октября, в один из выходных дней, в колхозе «Красный пограничник» произошло событие, со­вершенно необычное для этих мест. Называлось оно спар­такиадой школьников. К ней готовились с начала учеб­ного года, и Николаю Трофимовичу вместе с Жолдыбеком пришлось много потрудиться, чтобы организовать первый спортивный праздник.

За несколько дней до него по всему колхозу были развешаны красочные плакаты, зовущие посмотреть на первую спартакиаду школьников. Плакаты-объявления появились и в соседних колхозах, поэтому в назначенный день собралось много народу — стар и млад.

Загорелые, пышущие здоровьем девочки и мальчики выстроились посредине колхозной площади.

Николай Трофимович, открывая спартакиаду, произнес короткую вступительную речь. Потом заиграл горн, забили барабаны, взвился в небо флаг соревнований.

Но самое интересное началось после парада участни­ков.

Особенно привлекло колхозников «Красного погра­ничника» и гостей соревнование по боксу, проходившее в спортивном зале школы. Окружив ринг тесным кольцом, зрители с интересом и удовольствием разглядывали юных боксеров и большие, очень смешные перчатки.

Батырбай сидел в переднем ряду и, когда на ринг вызвали Мурата, сердце его замерло. Противником Му­рата оказался Садык, а судьей — сам Николай Трофимо­вич.

Боксеры, как полагается, обменялись рукопожатием. Но все заметили, что держатся они на ринге по-разному. Во всех движениях Мурата чувствовалась насторожен­ность и собранность. А Садык, кажется, не уверен в себе: оглядывается, как пугливая лошадь на шатком мосту.

Ударил гонг. Борьба началась.

Говорят, «испугавшийся лезет в драку первым». Так и Садык бросился в бой. Мурат еле успевал отражать удары и отступал.

Садык нанес ему несколько сильных ударов.

— Эй, потише! — пожалев сына, вскрикнул Батыр­бай. — Больно ему!

Все весело рассмеялись, а Батырбай рассердился.

— Дети ведь это! Дети! — сказал он Николаю Тро­фимовичу, который тоже не смог сдержать улыбки.

Мурат, ободренный голосом отца, перешел в наступ­ление. Было тихо, только стук перчаток слышался в зале.

Но Мурат слишком увлекся, поторопился и вдруг оступился. Нога у него подвернулась, и в тот же миг от сильного удара Садыка он полетел в сторону.

— Ойбой! — громко закричал Батырбай, бросаясь к сыну.

На этом схватку Садыка с Муратом пришлось закон­чить. Батырбай ни за что не хотел, чтобы его сын снова вышел на ринг.

— Я всегда говорил, что из этой игры ничего хороше­го не полечится! — в сердцах сказал он Николаю Трофи­мовичу, уводя Мурата из зала.


* * *

Спартакиада произвела на всех большое впечатление. Особенно заинтересовались ею учителя и школьники со­седних колхозов. Все им понравилось, все они хвалили, мечтая организовать у себя в школах такую же спортив­ную подготовку.

А председатель аулсовета обещал летом построить силами колхозников стадион.

XIX

Когда на следующий день Мурат вошел в класс, ре­бята зашумели.

— Вот он! Вот он пришел! Мурат, посмотри на до­ску!

А на доске — рисунок мелом: боксер, устремившись вперед, наносит удар, второй — от этого удара — упал. Под первым надпись — «Садык», под вторым — «Мурат».

Едва взглянув на доску, Мурат сразу же догадался, чьих рук это дело.

— Кто нарисовал? — спросил Мурат, покраснев от злости.

Все рассмеялись, и Садык, сидящий за учительским столом, тоже. Мурат бросил свою сумку на парту и по­дошел к нему.

— Ты нарисовал?

Садык на всякий случай вскочил с места и немного отступил.

— А что? Неправда, что ли? Ты же попал в нокаут...

— Неправда! У меня нога подвернулась. И если бы отец не окликнул меня, я бы тебе показал!

— Хо! «Показал»! Где уж тебе!

— А вот видел? — Мурат поднес к носу Садыка ку­лак.

— Не пугай! Не страшно...

Кто знает, чем бы кончилась эта ссора, но в это вре­мя послышался предостерегающий голос: «Учитель идет!»

— Посмотришь у меня! — угрожающе сказал Садыку

Мурат и отошел.


* * *

Весь день Садык с опаской поглядывал на Мурата. Но тот подошел к нему только после уроков.

— Если уж ты такой сильный, — сказал он, — давай еще раз драться?

— Давай!


* * *

Утром в воскресение, в тот самый день, когда собирался осуществить свой план, его мать случайно заглянула под кровать и увидела что-то, завернутое в газету. Она заинтересовалась, развернула сверток и об­наружила какие-то странные предметы из кожи.

— Муратжан, что это? — спросила Улжан сына.

— Перчатки для бокса, — ответил Мурат.

— Перчатки? Разве такие бывают? Как же их наде­вают?

— Это не от холода перчатки... В них дерутся... По­нимаешь?

— А-а... — вспомнила Улжан. — О них рассказывал Батырбай! — И она с интересом стала рассматривать перчатки. — Такими перчатками можно убить друг друга...

— Что ты, апа! В них же лошадиный волос! Вот на­деньте, попробуйте!

— А ну их! Сам надевай...

Но Мурат не отставал.

— Наденьте, апатай... Ударьте меня по щеке... Сов­сем не больно! — в конце концов он уговорил мать, по­мог ей надеть боксерские перчатки, завязал их. — А те­перь бейте меня...

В это время с улицы послышались восторженные кри­ки ребят, звон колокольчика. Мурат выглянул в окно и увидел старика, который вел на поводке медведя. Толпа народа окружала их.

— Ого! — воскликнул Мурат, которому до этого ни­когда не приходилось видеть живого медведя. — Апа, по­дождите... я сейчас...

Он убежал, оставив Улжан одну. Она стояла посреди комнаты, рассматривала свои руки, улыбалась.

И случилась тут беда! В соседней комнате на элек­троплитке стояла голубая кастрюля с молоком. Улжан услышала какое-то подозрительное шипение, бросилась к кастрюле, из которой белой пеной «бежало» кипящее молоко. Она хотела схватить кастрюлю, забыв, что руки у нее в боксерских, перчатках. Кастрюля выскользнула, молоко разлилось.

— О, чтоб тебе провалиться! — рассердилась она. — Куда девался этот Мурат? Эй, Мурат!

Но Мурат не откликался, не прибежал к ней навстре­чу, а сама Улжан никак не могла снять с рук перчатки. Она было выскочила на крыльцо, но, заметив проходя­щих мимо людей, застеснялась и вернулась домой. А через некоторое время пришел. Мурат.

— Непутевый! — сердито сказала ему Улжан и шлеп­нула его перчаткой по затылку.

Мурат только рассмеялся. Подставил голову.

— Бейте еще, апа! Совсем не больно. Бейте сильнее!

— Вот еще! — совсем рассердилась Улжан. — Сни­май скорее свои перчатки!..

В полдень Мурат, Садык и Шаир отправились в лес. Мурат нес перчатки, завернутые в газету, в руках у Шаира было старое ведро без днища и большая кость.

Вскоре они вышли на широкую полянку и решили остановиться. Вокруг — ни души!

— Лучшего ринга не найдем! — сказал Шаир.

Мурат и Садык начали раздеваться, надевать перчат­ки, а Шаир повесил ведро на сучок и постучал по нему костью.

— Гонг! — крикнул он. — Прекрасный гонг!

— А часы? — спохватился Садык. — Как же мы без часов-то будем?

Ребята задумались.

— Без перерыва будем! — предложил Шаир. — Пока кто-нибудь не проиграет.

Так и порешили. Зазвучал «гонг». Поединок начался.

Это была борьба за честь. Ни тот, ни другой в слу­чае поражения не собирались просить друг у друга по­щады.

 Правда, для Садыка ринг был чересчур большим. Быстрый и увертливый Мурат двигался стремительно по всей поляне, не подпуская к себе противника. Он обру­шивал на Садыка серию ударов и быстро отбегал, так что Садыку ни разу не удалось как следует ответить Мурату.

Сказалась тренировка, закалка. Мурат чувствовал се­бя уверенно, Садык начал уставать.

Прошло около двух минут, состязание продолжалось в том же стремительном темпе. Ноги у Садыка начали подкашиваться, и Мурат, улучив момент, нанес ему по носу два сильных удара.

Садык закачался, закрыл перчатками лицо и, стоя на месте, переводил дыхание.

— Стой! — скомандовал Шаир и сделал предупреж­дение Садыку за медлительность. — Бокс!

Садык собрался с силами. Он уже понимал, что тер­пит поражение. Но злость и самолюбие перебороли усталость. Закусив губу, он бросился на Мурата, чтобы на­нести ему сокрушительный удар. Он размахнулся, уда­рил; Мурат отскочил в сторону, и Садык, потеряв рав­новесие, плюхнулся на землю да так и остался лежать, признав себя побежденным.

XX

Мурат и Садык одевались. Шаир, срезав себе палку с березки, стругал ее перочинным ножом. Все молчали.

Вдруг взгляд Мурата случайно упал на березу, сто­ящую вдалеке, около озера. Она почему-то дрожала, словно под ветром. Но ветра не было. Мурат посмотрел внимательнее и увидел человека, который взбирался на дерево.

— Посмотрите! — сказал Мурат товарищам. Человек забрался на самую вершину дерева и стал через бинокль осматривать лес.

— Это, наверное, шпион! Перебежчик! — воскликнул Садык, испуганно взглянув на ребят.

— Может быть, — ответил Шаир.

Подозрения ребят были обоснованны. Несколько дней назад районная газета сообщала о том, что один из ча­банов колхоза «Костюбе» задержал двух неизвестных людей, прятавшихся в стоге сена. Неизвестные оказались перебежчиками из-за рубежа, пытавшимися скрыться здесь, на советской земле, от китайских коммунистов. Ребята вспомнили об этом и не на шутку встревожились.

— Нужно поймать его! — предложил Мурат.

— А если он будет стрелять? — дрожащим голосом спросил Садык.

Человек между тем слезал с дерева. На шее у него болталась сумка.

— Он уйдет! — воскликнул Шаир.

— Будем следить за ним, — решили мальчики.

Первым побежал к березе Мурат, за ним Шаир. Са­дык стоял, раздумывая. Он боялся, как бы с другой сто­роны не появился и не набросился на них другой пере­бежчик. Но что бы там ни было, оставаться на месте было тоже опасно, и Садык бросился догонять товари­щей.

Неизвестный затерялся среди кустов, но вскоре ребята снова увидели его. В черной шляпе, кожаной тужурке и кирзовых сапогах, человек шел между деревьев в сто­рону гор. Иногда он останавливался, прислушивался, внимательно озираясь вокруг.

Потом он вышел из леса и пошел вдоль берега озера. Ребята старались не спускать с него глаз.

Через некоторое время они увидели стреноженную лошадь, которая паслась на берегу. Неизвестный подо­шел к ней, снял путы, ласково потрепал по гриве.

Когда он обернулся, притаившиеся за большим валу­ном ребята узнали его: это был учетчик соседнего кол­хоза. Он вскочил на лошадь и поскакал. Но, конечно, не к границе, а к своему аулу, виднеющемуся невдалеке.

Ребята рассмеялись, поняли, что ошиблись.


* * *

Вдруг они вспомнили, что забыли в лесу боксерские перчатки.

Ребята вернулись в лес. Отыскали поляну, служив­шую им рингом.

На сучке висело старое ведро. На земле лежала кость. Перчаток на поляне не было.

XXI

Садыка вызвали в кабинет директора школы. Роза сидела за своим столом. Николай Трофимович и Жолдыбек — в креслах напротив нее.

Садык вошел и остановился у самых дверей, зало­жив руки за спину. Он был бледен, брови то сходились, то расходились, губы были напряженно сжаты — Садык волновался.

— Ближе подойди, — сказала ему Роза.

Садык вышел на середину кабинета.

— Где вы вчера были после обеда?

У Садыка во рту пересохло от волнения, он облизнул губы и негромко ответил:

— Нигде не были.

— А в лес зачем ходили?

— Купаться...

— В октябре месяце? Ну, а еще что вы делали?

— Ничего...

— А где вы взяли боксерские перчатки?

— Мы... Мы не брали.

— Говори правду, — вмешался в разговор Жолдыбек.

— Не брали мы боксерских перчаток...

— Ведь это неправда! — воскликнула Роза. — Как тебе не стыдно, Садык!

Садык опустил голову и что-то пробурчал себе под нос.

Потом вызвали Шаира. Он вошел, улыбаясь, как ни в чем не бывало, подошел прямо к директорскому столу. Ему задали те же вопросы, что и Садыку, и Шаир отве­тил так же. Он горячо доказывал, что ходили они в лес купаться, что больше ничего не знает.

— Зачем нам боксерские перчатки? — говорил он ве­село. — Мы же на секциях занимаемся.

Николай Трофимович не сдержался.

— Если не вы бросили перчатки в лесу, кто же их занес туда? Черт, что ли? — воскликнул он.

— Не знаю.

Вызвали Мурата. Николай Трофимович задал ему вопрос прямо:

— Зачем вы брали боксерские перчатки? Мурат вздрогнул.

— Простите, Николай Трофимович, — сказал он. — Мы их не хотели украсть... Мы хотели положить обрат­но... на место...

— Но как вы их взяли?

— Мы... Мы влезли в окно...


* * *

В тот же день в коридоре школы появился приказ директора. В нем рассказывалось о вчерашних похожде­ниях трех друзей; Мурату, Садыку и Шаиру объявлялся строгий выговор.

XXII

И вот пришло лето. В июне в Алма-Ате должна была состояться областная спартакиада школьников, и для участия в ней в районе отобрали лучших. Среди них был Мурат.

В Алма-Ате он был впервые, поэтому дни спартакиады прошли для него как необычайный, незабываемый праздник.

Сельские школьники соревновались на всех стадионах города. Борьба проходила во всех городских парках, трибуны все время были заполнены зрителями, и радио ежедневно сообщало всему Казахстану о достижениях молодых спортсменов.

А достижений было так много, что рекорды, не успев родиться и покрасоваться в спортивной таблице, уступа­ли место новым и попадали в архив.

Соревнования по боксу проходили на стадионе «Ди­намо». Первые дни Мурат сильно волновался. Ему пред­стояла встреча с опытным алма-атинским боксером Ки­мом. Мурат узнал, что его будущий противник провел двенадцать встреч, из которых девять выиграл, что он уже три года занимается боксом и недавно получил спортивный разряд для юношей. А что такое он, Мурат? Провел только три встречи, правда, все их выиграл, но боксом-то он занимается всего лишь год и разряда не имеет.

Наконец, наступила минута, когда Мурата и Кима вызвали на ринг. Ким вышел в пестром халате и не сни­мал его до тех пор, пока не ударил гонг.

Борьба началась, и Мурат сразу почувствовал, что симпатии многочисленных зрителей на его стороне. По­чему так — об этом думать не было времени. Ким напа­дал, Мурат, помня советы Николая Трофимовича, защи­щался, стараясь сберечь силы, измотать противника. Тактика его оправдала себя, поэтому в начале последнего раунда Ким бросился на Мурата, как затравленный, обессилев­ший петух. Нос его был в крови. Мурат чувствовал себя бодро, действовал, все чаще переходя в на­ступление. Зрители вокруг шумели, аплодировали, что-то кричали ему.

Прозвенел гонг. Из­можденный Ким, шатаясь, подошел к веревкам и по­вис на них. Судьи едино­гласно присудили победу Мурату. На ринг выбежала девушка с комсомольским значком на груди и протянула Мурату букет цветов. Это была беленькая стройная девушка с маленькой черной родинкой на щеке. Мурат, не ожидавший такого почета, растерялся, бормоча какие-то слова благодарности.

В финальной встрече Мурат тоже вышел победите­лем. Это значило, что он стал чемпионом области. Бело­курая девушка с родинкой на щеке снова преподнесла ему цветы. Он очень хотел поговорить с ней, но обступив­шие его корреспонденты и фоторепортеры помешали ему.

На следующий день газета «Пионер Казахстана» опубликовала большой очерк о молодом боксере Батырбаеве. С газетной страницы читателю улыбался Мурат.



* * *

Увидев в газете портрет сына, прочитав лестные сло­ва о нем, Батырбай и Улжан почувствовали себя возне­сенными до небес. Они просили теперь у создателя толь­ко одного: чтобы сыночек их был подальше от дурного глаза, чтобы подольше он жил на свете.

В день приезда Мурата в доме Батырбая собралось много гостей. И молодые, и старые приходили с поздрав­лениями. А Батырбай и Улжан наварили две бочки до­машнего пива, зарезали годовалого теленка и устроили большой той.


* * *

После окончания спартакиады Николая Трофимовича вызвал заместитель министра просвещения. Он похвалил молодого учителя за успехи и вдруг предложил:

 — А как вы смотрите на то, чтобы стать преподава­телем в здешнем физкультурном техникуме?

Иван Трофимович подумал и согласился.

Мальчики и девочки — ученики из «Красного погра­ничника» — были очень огорчены вестью об отъезде их любимых учителей. Они даже приходили домой и проси­ли его отказаться от переезда.

— Теперь у нас плохо будет, — говорили они печаль­но.

А Батырбай сам пригласил к себе Розу и Николая Трофимовича.

— Послушай, дорогой, — сказал он Николаю Трофимовичу. — Ты столько сделал для нашего сына... С нашей стороны были необдуманные поступки, поэтому ты из­вини...

Николай Трофимович вспомнил, как в позапрошлом году Батырбай привел Мурата к Токмолде.

— Ничего, кария![17] Бывает... — сказал он с улыбкой.

— Сколько ты для моего Мурата сделал! — продол­жал Батырбай. — Никогда этого не забуду! Желаю тебе счастливой жизни. Своей мечты достигни! Будь впереди сверстников!

— Кария, — обратился к Батырбаю Николай Трофи­мович. — У меня к вам есть одна просьба.

— Говори!

— Просьба такая, — сказал Николай Трофимович. — Когда Мурат в будущем году закончит семилетку, отпус­тите его в город. Он хочет поступить в физкультурный техникум. Не препятствуйте ему, хорошо?

— Пусть едет! — согласился Батырбай. — Зачем нам его задерживать? Это мы росли и ничего не видели. А он пусть учится...

Наступил день отъезда. Николай Трофимович упако­вал вещи, сложил их в кузов машины. Стали прощаться. Провожающих было много.

— Не забывайте нас! — кричали ученики, окружив Николая Трофимовича и Розу. — Пишите нам письма!

Наконец, машина тронулась, а вослед ей долго еще слышались звонкие детские голоса:

— До свидания! До свидания, Николай Трофимович!

— До свидания, Роза-апай!


* * *

На окраине аула наперерез машине неожиданно вы­бежал старый Сайбек. Он протянул свою палку, как шлагбаум, приказывая шоферу остановиться. В руках у него была корзина. Старик подошел к кабинке, где сиде­ла Роза, и сказал ей:

— Вот! Это моя старуха вам на дорожку приготовила... Возьмите. И счастливой вам дороги. Пусть счастье сопутствует вам на вашем пути! — Сайбек протянул Ро­зе корзинку.

XXIII

На место Николая Трофимовича был назначен но­вый учитель Сарсенов, выпускник Алма-Атинского физ­культурного техникума. Сперва он не хотел ехать в кол­хоз «Красный пограничник», отказывался, просил напра­вить его в какую-нибудь большую среднюю школу.

— Ты просто счастливец! — уговаривал его Биткозов. — Ты даже не представляешь себе, что это за школа в «Красном пограничнике»! Другой такой во всей обла­сти не найдешь! А какой там физкультурный зал! Какая там спортплощадка! Поезжай, посмотри! Не понравит­ся — возвращайся. В любую школу пошлю!

Сарсенову пришлось согласиться.

В тот же день на попутной машине он добрался до «Красного пограничника». Не прошло и часа, как он по­звонил Биткозову:

— Алло! Товарищ Биткозов? Я сижу в семилетке «Красного пограничника». Пишите приказ! Я остаюсь здесь.

Сарсенов горячо взялся за работу, и уже через не­сколько дней стало ясно, что новый учитель — достойный преемник Николая Трофимовича.

Прошел год. Мурат с похвальной грамотой закончил школу. Ему хотелось поехать в Алма-Ату, но между Батырбаем и Улжан разгорелся спор.

— Не задерживай его! — уговаривал жену Батырбай. — Пусть мальчик едет в город, пусть учится!

— Пусть здесь учится! — настаивала на своем Ул­жан. — Вот закончит десятилетку в районе, тогда и в институт пойдет.

Мать твердила свое, отец, и Мурат — свое. И, конечно, победило большинство; Мурат отослал документы и за­явление о приеме директору физкультурного техникума.

Случилось так, что ему нужно было ехать на тради­ционную спартакиаду учащихся области. В случае побе­ды Мурат получал право участвовать во Всеказахстанской спартакиаде. Поэтому, не дожидаясь ответа из тех­никума, он уехал в Алма-Ату.

Прежде всего Мурат отправился искать Николая Тро­фимовича. Квартира его Мурату очень понравилась.

В кабинете Николая Трофимовича у стены стоял боль­шой книжный шкаф. Возле дверей на тумбочке лежало несколько пар боксерских перчаток, здесь же в комнате была «груша», пунктбол, мешок с песком — одним словом, все необходимое для тренировки. С тех пор, как Николай Трофимович переехал в город, он усиленно занимался спортом, много тренировался и весной на всесоюзных со­ревнованиях спортивного общества «Спартак» вышел по­бедителем и получил звание мастера спорта.

Николай Трофимович, два дня назад вернувшийся из Москвы, и Роза встретили Мурата очень радушно, как родного.

— Когда у вас соревнования начинаются? — спросил Николай Трофимович. — Завтра вечером, говоришь? Я постараюсь прийти.

Но лучше бы он не приходил! Мурату в первый же день пришлось встретиться на ринге со своим старым про­тивником — алма-атинцем Кимом. Еще когда тянули жре­бий, Ким подошел к Мурату и похлопал его по плечу.

— Ну, как? Померимся силой?

— Конечно, померимся! — ответил Мурат. Он был уверен в себе, в своих силах, он предвкушал новую по­беду и новую славу. Было так приятно вспоминать прош­лое лето, белокурую девушку с букетом цветов. Кто она? В какой школе, в каком классе учится? Как найти ее? Если уж она придет на стадион и в этом году, если она снова подарит ему цветы, Мурат обязательно узнает ее имя.

...Мурата и Кима вызвали на ринг. Трибуны были переполнены, Мурат невольно поискал глазами среди людей белокурую незнакомку. Здесь ли она?

Ударил гонг. Мурат бросился на своего противника, решив сокрушить его первым же ударом. Но несколько сильных ответных ударов в подбородок отбросили его назад. Мурат зашатался и чуть не потерял сознание.

— Стой! — скомандовал судья.

Мурат постепенно пришел в себя, и гнев охватил его. «Ах, вот ты как! — подумал он. — Ну, хорошо же!» — и Му­рат снова бросился на Кима. Сильный удар свалил его с ног. Люди кругом зашумели, судья считал:

— Раз, два, три... шесть...

Мурат поднялся.

— Бокс!

Мурат снова устремился вперед, и снова его встретил град ударов. Защищая лицо, Мурат остановился.

— Стоп...

Мурат открыл лицо, приготовился к бою.

— Бокс...

Второй раунд начался взаимными атаками; ни тот, ни другой не хотели отступать. В упорной борьбе прошел и третий раунд. Противники устали, вспотели... И вот — конец соревнования. Тут случилось самое интересное. Судьи разделились; одни говорили, что победил Батырбаев, другие утверждали, что он проиграл.

Зрители зашумели.

— Батырбаев победил! Батырбаев!

— Ким! Ким!

Судьи советовались долго, и чем дольше они перего­варивались, тем сильнее был шум голосов, свистки, то­пот ног.

В конце концов судьи присудили победу Киму.

— Неправильно! — кричали ребята и девушки. — По­беда Батырбаева! Батырбаев победил!..

XXIV

«Проиграл» — сознание этого камнем легло на сердце Мурата. Стараясь ни на кого не смотреть, он поспешил уйти в раздевалку, думая о том, что не переживет позора и ни за что больше не вернется на ринг.

Опустошенный и ослабевший вышел Мурат из разде­валки. И вдруг дорогу ему преградил большой красивый букет. Из-за него смотрела на Мурата прошлогодняя незнакомка — белокурая девушка с родинкой на щеке.

— Вы замечательно дрались! — горячо сказала она и улыбнулась.

Мурат вспыхнул.

— Спасибо! — буркнул он, круто повернулся и побежал прочь.

Наступила ночь. Синее безоблачное небо мерцало да­лекими звездами. В уединенной аллее парка, в зарослях густого кустарника одиноко сидел на скамейке Мурат. Он ничего не слышал, не видел, будто потерял всякую связь с внешним миром. Мысли путались, обгоняя друг друга: «Бокс... Ким... Николай Трофимович... Поражение... Букет... Белокурая девушка... Техникум... Мать и отец...»

Некоторое время он думал о незнакомке, ее слова «вы замечательно дрались» врезались в память. Искренне сказала она это или насмехалась над ним? Ведь не преподносят же цветы потерпевшему поражение? А может быть, нужно было взять у нее букет? Вдруг она еще оби­делась на него?

Но как бы то ни было, он потерпел поражение, на ринг он больше не вернется. Не все ли равно, что думала о нем белокурая девушка?!

Утром Мурат отправился в техникум, чтобы забрать свои документы.

— А почему? — спросили его в учебной части.

— Не хочу учиться.

— Вот как? Но без разрешения директора документы не выдаются.

Мурат пошел к директору и в приемной столкнулся с Николаем Трофимовичем.

— А! Мурат, здравствуй! Что ты здесь делаешь? — спросил Николай Трофимович.

— Пришел забрать свои документы.

— А что случилось?

— Я не хочу учиться.

Проницательный учитель все понял. Он взял Мурата под руку и вместе с ним вышел в сад. Они сели в тени, на скамейке.

— Вот что, Мурат, — сказал Николай Трофимович. — Ты знаешь, почему вчера потерпел поражение? Я ведь был на матче, все видел...

Мурат молчал.

— Ты думал, что твой противник дурак? — спросил опять Николай Трофимович. — Разве можно так драться: закрыв глаза, напролом?! И кто тебя учил этому? Бокс — это искусство, прежде всего! На ринге сталкивается на­ходчивость двух бойцов, которые стараются добиться по­беды точными приемами. Так сказал Харлампиев. Ты забыл?

Долго и подробно разбирал Николай Трофимович ошибки, допущенные Муратом во время вчерашней встре­чи с Кимом.

— Понял?

— Понятно, — тихо ответил Мурат.

— Тогда не унывай. Побеждать каждый любит. Та­лантливый боксер после поражений не падает духом, на­оборот, он учится на них, совершенствуется. Что это такое: «Не буду учиться, заберу документы, уеду домой»? Это — паника! И это не к чести боксера! Мурат молчал. Он был со всем согласен.

XXV

Вскоре в печати появилось сообщение о том, что в январе в Париже состоятся первые в истории между­народного бокса соревнования среди юношей. Во всех уголках советской земли отбирали самых опытных, силь­ных и способных молодых боксеров.


* * *

А в это время в колхозе «Красный пограничник» чего только не говорили о Мурате.

— Слышали, сын Батырбая стал необыкновенным боксером! — сообщали одни. — Всех побеждает!

— О-о! Правда! — добавляли другие. — Одного джи­гита он так ударил, что у него челюсти разлетелись.

— Когда он ездил в Ташкент, — рассказывали тре­тьи, — на него вечером в переулке напало пять или шесть хулиганов. Хотели раздеть Мурата. А он их всех одним ударом уложил!

От таких рассказов у Батырбая и Улжан волосы ста­новились дыбом. Им бы так хотелось, чтобы Мурату ни­чего не угрожало. Особенно волновалась Улжан. «Зачем я отпустила его, неокрепшего птенца, так далеко от се­бя? — думала она и днем и ночью. — Учился бы он здесь!»

Иногда она начинала плакать и причитать:

— Муратжан мой! Соскучилась я по тебе... Ой, Муратжан!

В один прекрасный день в аул прилетела весть о том, что Мурат собирается ехать в Москву, а потом в Париж, на соревнования с сильнейшими боксерами мира.

— Да что же это за напасть? — вскрикнула Улжан, испуганно вытаращив глаза. — Он, кажется, захотел уме­реть! Провалиться бы этому покусу! Поезжай, — обра­тилась она к мужу, — скорее поезжай. Привези его ко мне!

Честно говоря, Батырбаю тоже не понравилась пер­спектива поездки сына за границу. Мало ли что может случиться? Чужие порядки да привычки, чего доброго, могут испортить мальчишку, погубить его!

Батырбай быстро собрался и поехал в Алма-Ату.

«Пусть уж лучше он возвратится в район!» — думал ста­рик по дороге.


* * *

Роза была дома, готовилась к урокам. Кто-то посту­чал в дверь.

— Да, да... Войдите!

Вошел Батырбай.

— Здравствуйте! Проходите.

Усталый Батырбай присел на диван и спросил про Николая Трофимовича.

— А он сегодня утром улетел в Москву, — ответила Роза. — Вместе с боксерами, на соревнования...

— И Мурат с ним?

— Да. И Мурат...

Батырбай только крякнул с досады и хлопнул себя по коленям.


* * *

«Добрый день, дорогая Розочка. Целую тебя. Ты на­верняка уже читала в газетах, как проходили соревнова­ния. Команда боксеров Казахстана заняла четвертое место, и я думаю, что для нас это радость. Молодец мой Мурат! Ты помнишь, Розочка, я еще в «Красном пограничнике» все время говорил тебе, что из него выйдет хороший бок­сер. И не ошибся! Талант у парня. Не только я, многие из здешних ценителей бокса говорят об этом. Теперь он по­едет в Париж. Я не сомневаюсь, что со временем его имя узнает весь мир. Да, и еще одна радостная новость, Ро­зочка: я утвержден тренером-секундантом Мурата и тоже еду в Париж. Ты ведь не будешь возражать против того, чтобы я повидал разные земли и страны. Правда?

На этом письмо кончаю, вызывают в комитет, бегу. Поцелуй за меня нашего Вовку. До скорого свиданья. Твой Николай».

XXVI

Париж!

Соревнования молодых боксеров проходили на закры­том стадионе «Звезда спорта».

Одна из первых встреч у Мурата была с английским боксером Лекси. Зная, что поражение грозит ему выхо­дом из дальнейших соревнований, англичанин бился с Муратом отчаянно. Но и Мурат не зевал: удары его были сильными, точными, а порой — неожиданными для про­тивника. Несколько раз он нокаутировал Лекси.

Мурат выиграл, но впереди была финальная встреча с американцем Питером Сендерсом — самая трудная и опасная встреча.

Мурат принял ванну, позавтракал и пошел отды­хать. Хотя Лекси и не доставил ему особых хлопот, но тело все-таки требовало покоя. Думая о предстоящих встречах, Мурат незаметно задремал.

Николай Трофимович в соседней комнате делал замет­ки в своем дневнике. Принесли кипу писем и телеграмм. В эти дни советские боксеры, в том числе и Мурат, по­лучали много писем и телеграмм от совсем незнакомых людей из разных уголков Советского Союза. Все они пи­сали об одном и том же: «Побеждайте, товарищи! Пусть растет слава советского спорта!»

Сегодняшние телеграммы были особенно приятны, по­тому что под ними стояли знакомые и родные имена.

Телеграмма из «Красного пограничника» была адресо­вана непосредственно Мурату:


«Дорогой Мурат, мы гордимся тобой. От всего сердца желаем больших успехов. Привет от всех ребят. Шаир, Садык».


Вторая телеграмма была от Батырбая Николаю Тро­фимовичу.


«Дорогой сынок Николай. Не забывайте, что вы в чужой стране. Мурата поручаю тебе. Будьте осторожны»,


— писал старый Батырбай.

Николай Трофимович покачал головой и улыбнулся. Вдруг в глаза ему бросился какой-то маленький желтый листок с крупными русскими буквами, написанными красными чернилами: «Станешь чемпионом — берегись: жи­вым не останешься».

Ни подписи, ни адреса, но Николай Трофимович похо­лодел. Он понял, кому предназначалось это письмо и по­смотрел в сторону комнаты, где отдыхал Мурат. Тиши­на. Николай Трофимович свернул желтый листок вдвое и сунул его в карман.

Он решил просмотреть газеты. Может быть, они проль­ют какой-нибудь свет на полученную анонимку? Но ни­чего подозрительного, насколько позволяло ему знание языка, Николай Трофимович, не обнаружил. Только статья корреспондента «Закаленной Америки» Хикерсона, как всегда, почему-то привлекла его внимание.


«Заканчиваются интереснейшие соревнования, о кото­рых сейчас думают миллионы девушек мира, — писал Хикерсон. — Остались последние, решающие бои! Американские боксеры не смогли завоевать командного первенст­ва, поскольку климат Европы неблагоприятно действует на их здоровье, снижает их возможности. Но впереди еще борьба за звание чемпиона! И вы еще убедитесь в силе американских боксеров. Однако следует заметить, что русские находятся в более благоприятной обстановке: зрители всегда на их стороне. Это — последствия коммунистической пропаганды. Великие державы Запада до­пустили ошибку, позволив СССР участвовать в этих международных соревнованиях».


— Дурак! — засмеялся Николай Трофимович. — Взрос­лый человек, а пишет глупости!


* * *

Николай Трофимович давал последние наставления Мурату, когда раздался телефонный звонок. Звонил глав­ный судья соревнований.

— Соревнования начнутся на полчаса раньше, иначе публика разнесет стадион. Просим вас не опаздывать.

Когда советские боксеры вышли на улицу, дорогу им преградила толпа. Журналисты, фоторепортеры, кино­операторы стояли плотной стеной. К Мурату подошел какой-то журналист и спросил его на ломаном русском языке:

— Хелло!.. Нельзя ли узнать ваше настроение?

— Настроение замечательное, — спокойно ответил Мурат.


* * *

— Внимание! — раздался из громкоговорителя голос, и шумевшая на стадионе толпа умолкла. — Сегодня — пос­ледний день международных соревнований на первенство мира по боксу среди юношей. Самый счастливый получа­ет почетное звание чемпиона мира! Сидите спокойно, гос­пода! Не мешайте соревнованию! Первыми на ринг вызы­ваются боксеры самого легкого веса — Питер Сендерс (США) и Мурат Батырбаев (СССР).

Загремели аплодисменты. На двух углах ринга поя­вились два флажка: один — СССР, другой — США. И снова все стихло, ждали появления боксеров. Потом с юго-западной стороны стадиона донеслись шум и аплодисменты, они росли, охватывая все новые и новые трибуны. По узкой дорожке в сопровождении группы судей и секун­дантов к рингу шли два боксера в коротких синих ха­латах.

Вот они заняли свои места, сбросили халаты. Их обсту­пили фоторепортеры, кинооператоры. Приседая и снова вскакивая, они метались вокруг ринга.

Главный судья представил спортсменов: Питер Сендерс, вес 50 килограммов 250 граммов; Мурат Батырбаев, вес 48 килограммов 160 граммов. По сравнению с Мура­том, Сендерс выглядел старше и выше ростом. А Мурат был коренастым, упругим, мускулистым. Да, это уже был не тот Мурат, с которым мы познакомились в начале книги. Спорт, закалка переродили Мурата!

Николай Трофимович, стоявший около него, потихонь­ку поглаживал Мурата по спине и говорил вполголоса:

— Только спокойней, Мурат... Спокойней...

— Секунданты, оставьте ринг! — послышалась ко­манда.

Раздался удар гонга. Борьба началась. Тысячи глаз неотрывно следили за каждым движением боксеров, ко­торые действовали пока осторожно. Шла разведка боем.

И вдруг Мурат применил хитрость. Он слегка опустил левую руку, делая вид, что собирается ударить противни­ка правой. Лицо его оказалось открытым, и Сендерс решил воспользоваться этим, бросился вперед в прямую атаку. Мурат только и ждал этого: быстрым движением правой руки он ударил Сендерса в плечо, Сендерс уклонился от удара, и тогда Мурат нанес удар по незащищенному под­бородку американца. Сендерс отлетел в сторону и повис на веревке. Мурат отошел в свободный угол, судья счи­тал, зрители взревели от восторга, а группа американ­цев, вскочив с мест, что-то кричала своему боксеру. Сен­дерс вскочил на ноги и, слегка откинув голову, бросил­ся к противнику. Но он не торопился с атакой, а соби­рал силы, выжидал и только оборонялся. Мурат старал­ся снова заманить его хитростью в ловушку, применяя ложные удары. Сендерс не поддавался на удочку, но, на­конец, выбрав момент, с молниеносной быстротой обру­шил на Мурата град ударов. Мурат ответил не менее сильными ударами. Схватка закончилась клинчем: Сен­дерс прижал обе руки Мурата, уперся головой ему в зубы и застыл. Мурат уже хотел было, отступив, оттолкнуть его от себя, но прозвучал гонг, возвещая конец первого раунда.

Боксеры разошлись по своим углам. Пока еще труд­но было решить, кто победит. Николай Трофимович, отирая с Мурата пот, ободряюще шептал ему:

— В атаку иди только в выигрышном положении... Спокойнее!

Второй раунд начался стремительными атаками аме­риканского боксера. Он действовал быстро, молниеносно менял тактику, наносил десятки сильных ударов, словно желая немедленно покончить с Муратом.

Мурат старался перейти в контрнаступление. Невоз­можно было сосчитать, сколько ударов в секунду сыпа­лось то на одного, то на другого. Вот Мурат начал теснить Сендерса. Вот спина Сендерса коснулась веревок, он остановился, защищаясь.

Сидящий рядом с американцами богатырского тело­сложения француз вскочил и в азарте крикнул Мурату:

— Бей! В нос бей, не давай опомниться!

И весь стадион поддержал его:

— Бей, Му-урат!

Сендерс с трудом вырвался из угла, Мурат продол­жал наступать. Тогда американец, наклонив голову, бро­сился на Мурата, и не успели судьи сделать предупрежде­ния, обхватил его руками.

— Стой! — раздалась команда.

Мурат спокойно шагнул назад, а Сендерс, будто не слыша команды, ударил его в бок, ударил так сильно, что Мурат вскрикнул, согнулся и упал.

Стадион взревел от возмущения.

Трибуны грохотали так, будто по ним неслись желез­нодорожные составы. На судей полетели со всех сторон калоши. Полисмены с резиновыми дубинками бросились в толпу. Так окончился второй раунд.

Грудь Сендерса вздымалась, как кузнечный мех. Он обливался потом и почти не слышал, что говорил ему Хикерсон.

И вот — третий раунд. Опять взаимные атаки, опять десятки, сотни молниеносных ударов. Зрители уже не могли сидеть на месте.

— Сендерс!

— Мурат!

Вдруг нос Сендерса обагрился кровью. Это все сразу заметили.

— Му-урат!

— Сенде-рс!

Сендерс пошел в атаку, обрушив на Мурата град ударов.

Мурат отступал. Дошел до веревки.

Сендерс нанес такой сильный и неожиданный удар в подбородок, что Мурат, вздрогнув всем телом, упал.

Николай Трофимович внимательно следил за боем: он начинал уже нервничать, а когда увидел, что Мурат упал, вскочил с молниеносной быстротой на ноги.

Судья на ринге торопливо отсчитывал секунды, будто боялся, что Мурат встанет.

— Раз, два, три...

Мурат приподнялся.

— Четыре, пять... восемь...

Мурат выпрямился.

— Муратик! — закричал Николай Трофимович.

— Бокс! — скомандовал судья.

Неожиданно для всех и для Николая Трофимовича Мурат, как стрела, бросился на Сендерса и нанес ему сокрушительный удар в ухо.

Скулы американца словно хрустнули, дернулись. Небо и земля закружились перед его глазами. Он как-то сразу размяк, попытался было выпрямиться, но покачнулся и упал, сильно стукнувшись затылком о пол.

Стадион замер. Слышно было только, как считает судья.

— Раз, два... Три... Пять... Семь... Девять!

Сендерс не встал.

Мурат стоял посредине ринга, дыша полной грудью и улыбаясь. Он не слышал ни аплодисментов, ни грубых ругательств американцев. Он погрузился в какое-то теп­лое, блаженное чувство радости, будто крылья выросли у него.

К нему подошел судья, поднял его руку и объявил:

— Победил Мурат Батырбаев!

Возгласы одобрения и аплодисменты стали еще гром­че, еще горячей. Мурат с благодарностью кивал каким-то незнакомым, но приветливым людям, поздравляющим его.

Над стадионом взвился алый флаг Союза Советских Социалистических Республик.

Чемпионом миpa стал Мурат Батырбаев.

Обычно спокойный и выдержанный, Николай Трофи­мович, как мальчик, вскочил на ринг и, обняв Мурата поцеловал его.

Грянул гимн Советского Союза. Его широкая могучая мелодия казалась Мурату теплым поздравлением Родины. Мелодия ласкала его, воодушевляла, множила силы. 

БЕЛЫЙ КОЗЛЕНОК

Каждую весну, как только начинались каникулы, Есим уезжал к дедушке, пастуху из колхоза имени Ленина.

Дома, в семье, Есим — один из пятерых детей; ку­шай, что дают, одевай то, что достанется от старших братьев, а попадет Есим под горячую руку отцу или ма­тери — получай шлепок.

То ли дело у дедушки Ораза! Как бархатный ковер, расстилается зеленая равнина, на которой пасутся ота­ры овец! Воздух — прохладный, чистый, наполненный запахами душистых цветов и трав! Попросишь у дедуш­ки лошадь и отправишься за отарой овец! А как прият­но играть с маленькими ягнятами, прислушиваться к блеянию овец и коз, возвращающихся по вечерам в за­гоны.

У дедушки Ораза Есим полный хозяин: никто его не одергивает, никто не шлепает. Дедушка и бабушка — спокойные люди, они любят своего внука и всегда рады его приезду. Но самое приятное — здесь нет детей, с которыми Есиму приходилось бы соперничать.

До районного центра Есим, как всегда, ехал на по­путной машине. Отсюда до дома дедушки Ораза рукой подать, километра два, не больше. Взвалив на плечи узелок с гостинцами, которые мать послала дедушке и бабушке, Есим зашагал по дороге.

Вот показалась юрта на берегу речки. Вокруг нее бродят козлята, барашки. Невдалеке лежат собаки, грызя кости. Они заметили приближающегося Есима, бросились ему навстречу, грозно рыча, но тут же узна­ли его и приветливо замахали хвостами.

Бабушка Зейнеп вышла ему навстречу, за ней по­явился дедушка.

— Приехал, наш ягненок! — ласково сказала бабушка, обнимая Есима.

Они напоили внука чаем, угостили вкусными баурсаками и куртом.

Есим побежал играть. Как весело было возиться с молодыми барашками! Есим хотел схватить одного из них, но тот увильнул и помчался прочь, игриво подпры­гивая.

А козлята с длинными ушками, с короткими дро­жащими хвостиками! Как они красивы, как смешно блеют они тоненькими голосами! Кажется, что они сов­сем не боятся Есима, смотрят, как он приближается к ним, и вдруг отпрыгивают в сторону, словно зовут Еси­ма погнаться за ними. Дети всегда дети, всегда любят поиграть друг с другом. Есим бросается вдогонку, ло­вит козлят, прижимает к себе, ласкает, а потом отпускает.

Но вот в тени юрты Есим увидел маленького белого козленка. Склонив к земле голову, он лежал неподвиж­но.

— А ты почему не играешь? — крикнул, подбежав к нему Есим. — Э-э, какой ты ленивый! А ну-ка, вставай! Много лежать — вредно для здоровья!

Есим присел перед козленком, похлопал в ладоши. Но козленок не встал. Он только приподнял голову и жалобно заблеял.

— Апа! — позвал бабушку Есим. — Этот белый коз­ленок заболел!

— Где, какой козленок? — спросила бабушка Зей­неп, выходя из юрты. — Смотри-ка на него! Ведь толь­ко недавно он был здоров! — она взяла козленка на руки и внимательно осмотрела его.

— Ой-ой-ой! — сказала она потом. — Да его змея укусила... Видишь, как нога распухла?

— Где? Какая нога? — Есим потрогал козленка за больную ногу, и тот жалобно заблеял и забился в ру­ках у бабушки. — Он теперь умрет?

— Совсем слабенький, — ответила бабушка. — Может и умрет... Хорошо, если бы ветеринар пришел!

Есйму было жалко козлёнка. Словно защищая его от смерти, прижал козленка к груди.

— Пока ветеринар приедет, он наверняка умрет... Апа, я повезу его в райцентр... Покажу врачу...

— Как же ты его повезешь? Лошади ведь нет, де­душка уехал на ней...

— А я пешком! Я быстро добегу...

И он побежал... Во двор ветлечебницы Есим вошел мокрый от пота, даже рубашка прилипла к спине.

Здесь он бывал и раньше, вместе с дедушкой они приводили сюда в прошлом году больных овец.

Недалеко от ворот Есим увидел женщину в белом халате и белом колпачке. Она сидела на низеньком стульчике и рассматривала у коровы вымя.

— Тате, — обратился к ней Есим, — а где здесь са­мый большой доктор?

Женщина обернулась:

— А зачем он тебе?

— Этого козленка укусила змея! — ответил Есим.

Женщина поднялась со своего стульчика. Ростом она оказалась чуть выше Есима.

— А меня ты за большого доктора не хочешь при­знавать? — пошутила она.

— Нет, я... Я ничего... — смутился Есим.

— Ну, давай своего козленка! А почему ты такой мокрый?

— Бегом бежал, из Кызыл-Куша бегом бежал... Женщина осмотрела козленку ногу и повела Есима в лабораторию. Докторша была очень веселой и за­дорной, так как все время шутила:

— Козленка принес величиной с воробья, а ищешь самого большого доктора! Как же это понять?

В лаборатории она сделала козленку укол, смаза­ла его больную ножку каким-то бесцветным лекарст­вом, а потом еще желтой мазью, перевязала ее.

— Ну, вот и все, сынок! — сказала она. — Больше того, что я сделала, даже самый большущий доктор не сможет сделать!

— Он теперь не умрет? — спросил Есим.

— Козленок твой? Нет, он не умрет...

Вместе со своим новым любимцем Есим вышел на улицу. Потрогал живот у козленка, — а он пустой, как мяч, из которого выпущен весь воздух.

— Э-э! — воскликнул Есим. — Да ты голодный... Что же мне теперь делать с тобой? Есть у меня пять рублей. Понимаешь? Мы сейчас что-нибудь в магазине купим!

Есим купил сто граммов конфет и двести граммов пря­ников. Выйдя из города, он сел поудобнее на берегу реки и стал кормить козленка.

До чего же они глупые и упрямые, эти козлята! Не едят конфет! Положишь одну ему в рот, а он фыркает и выплевывает.

— Дурак ты! — рассердился Есим. — Хоть одну по­пробуй! Смотри, какая сладкая!

Но козленок не стал кушать и пряники.

— У меня же больше ничего нет для тебя! — серди­то сказал ему Есим. — Или ты хочешь подохнуть от го­лода, пока мы доберемся до дома?

Есим смочил пряник в воде, козленок стал брать понемногу.

— Ешь, ешь, не бойся! — радостно говорил ему Есим.

Козленок съел два размоченных в воде пряника.

— Вот и молодец! — похвалил его Есим.

С этого дня они стали друзьями. Есим решил выхо­дить козленка. Он поил его молоком, давал ему хлеб, а иногда конфеты и сахар.

Прошло несколько дней, опухоль на ноге у козленка спала, ранка совсем зажила.

Есим заметил, что козленок стал расти, отрастала на нем шерсть. Он так и ходил по пятам Есима, отстав от стада.

Пришла осень. Приближалась пора учения. Уже не­сколько раз мать присылала телеграммы, вызывая маль­чика домой.

Нужно было ехать, и Есим собрался в дорогу.

Жалко было прощаться с козленком. Он стал уже совсем большой. На спине у него появились бурые по­лоски, на голове показались рожки.

Прижав к себе своего маленького друга, Есим не­громко говорил ему:

— Теперь ты вырос... Будь умницей. Не прыгай зря по камням... И пожалуйста, не бодайся с большими козлами... Ведь у тебя есть такая привычка! Будь осто­рожен... — Есим поцеловал козленка в мордочку, оделся, простился с бабушкой и дедушкой и пошел по доро­ге.

Он уже далеко ушел, как вдруг услышал за собой жалобное блеяние козленка. Есим обернулся, и сердце его замерло. Как дитя за матерью, за ним бежал белый козленок.

Есим подхватил его на руки и вернулся к юрте.

— Привяжите его! — попросил он дедушку. — Не хо­чет меня отпускать...

Старого Ораза взволновало поведение белого коз­ленка. Он взял его на руки и ласково сказал:

— Ах ты, дорогой мой! Вот оно животное! Душа у него привязчивая! Иди, внучек... Я подержу его... Иди!

Есим пошел и долго еще слышал тоненький голосок, который будто просил дедушку:

— Отпустите меня! Отпустите...

В конце концов Есим не выдержал и бросился бе­жать без оглядки. В глазах его были слезы.


1952

ГУЛЬБАРШИН

Толеп вернулся домой. Еще в дверях, внимательно посмотрев на мать и дочь, сидящих в разных концах комнаты, он понял: что-то случилось. Жаркий спор вих­рем прошел между ними — об этом говорили их милые лица с небольшими вздернутыми носиками и нахмурен­ными бровями. В минуты ссор мать и дочь были особен­но похожи друг на друга.

Гульбаршин в голубом шелковом халате сидела на диване, под босыми ногами, у нее лежали капроновые чулки. Она бросила на мужа исподлобья выразитель­ный взгляд, означавший, что она хочет ему что-то ска­зать.

Как всегда веселый, Толеп спросил у жены:

— Ну, что произошло между вами? Уж не боролись ли вы здесь?

— Десять лет я ее учила! — быстро заговорила Гуль­баршин, кивая на дочь. — И что же она теперь хочет сделать?! Вместо того, чтобы стать человеком, чтобы стремиться вперед, она хочет назад идти! Ты посмотри на детей других родителей: одни инженерами стали, дру­гие — врачами... Школу кончают, чтобы попасть в инсти­тут, в университет. А она думала, думала и вот наду­мала сегодня... Решила взвалить себе на плечи лопату и чернорабочей стать!

— Ничего не пойму! — сказал Толеп. — О чем ты го­воришь, Гульбаршин?

— Если меня не понимаешь, у нее спроси! Скажи своему отцу, Милат, как называется твоя одногодичная школа, в которой готовят чернорабочих?!

Характер у Милат был крутой, резкий. Она была первенцем. И ростом и мыслями быстро догнала мать, и теперь, когда вступила в спор, не уступала в слове. Сказанное матерью задело ее за живое:

— Буду я чернорабочей или кем другим, за свое бу­дущее сама отвечу! По крайней мере, не буду, как вы, висеть у кого-нибудь на шее.

Эти дерзкие слова вонзились в сердце матери, как острые иглы.

— Нет, ты послушай... — пробормотала она. — Ты послушай, о чем она говорит... — и Гульбаршин задро­жала от негодования и обиды. — Она считает меня обу­зой... Ох, бессовестная! Я же не кончала, как ты, деся­тилетку!

— А кто не кончил десятилетку, тому и работать, что ли, нельзя?

— Нет, хватит! — оборвала ее мать. — Ты посмотри, Толеп, она без всякого стыда со мной пререкается! Да будь ты не только что чернорабочей — колхозницей ста­новись, раз так! Свиней иди пасти! Нет мне больше до тебя дела!

Причина ссоры стала ясна для Толепа. С тех пор, как Милат сдала экзамены на аттестат зрелости, про­шло много времени, но она никак не могла решить, куда ей пойти учиться, чем заниматься. Поступить в инсти­тут Милат не решалась: не надеялась на свои силы. Куда ни пойдет — везде большие конкурсы. В других городах — то же самое, об этом рассказывали ей подруги, ездившие поступать в институты. А уехать куда-то, не поступить там, провалиться и потом вернуться; назад, как это бывало у некоторых, Милат считала для себя позором. «Чем браться за непосильное дело, — ду­мала она, — лучше выбрать какую-нибудь специаль­ность по своим возможностям». И вот, после долгих раздумий, она, наконец, решилась.

В Алма-Ате открылось одногодичное техническое училище, готовящее рабочих-специалистов по многим отраслям хозяйства. Общежитие, одежда, питание — все за счет государства. И Милат, познакомившись с усло­виями поступления, решила ехать в Алма-Ату, в это училище.

— Ну, что же? — сказал Толеп, выслушав дочь. — Я не против, дочка... Что плохого в том, что ты полу­чишь специальность? Поезжай...

Гульбаршин, услышав такое решение, повернулась к мужу и посмотрела на него таким взглядом, будто увидела что-то необычайное.

— Ну, чего ты так на меня смотришь? — спросил Толеп. — Милатжан рассуждает правильно.

— Значит, ты не в силах помочь поступить в инсти­тут единственной дочери? — проговорила Гульбаршин осуждающе.

— Но я же не председатель приемной комиссии?!

— А как же это другим удается устраивать своих детей в институт? Наверное, никто из них не является этим, — она хотела сказать «председателем комиссии», но не смогла выговорить. — У тебя столько знакомых и товарищей в Алма-Ате... Если ты сам не можешь по­ехать туда вместе с дочерью, напиши им письма. Вот, мол, помогите единственной дочке поступить в институт. Кстати, у тебя и срок отпуска пришел... Лучше сам по­езжай, устрой ее на учебу... Вот, говорят, что в одном институте преподавателей достаточно один раз сводить в ресторан и напоить, как они сразу ставят пятерку. Там и сын Казакбая преподает. В прошлом году, — ты помнишь, — Кузембай увез туда свою дочь и устроил... А зимой этот толстяк приезжал, не помню, как его фа­милия... Если ты ему скажешь, он поможет... Я уверена!

Толеп махнул рукой и нахмурил брови:

— Оставь! Это все пустые разговоры. Если ты зна­ешь такие приемы поступления в институт, поезжай сама и устраивай... А мне больше не смей о таких ве­щах говорить!

Потом он целый вечер молчал, а когда сели чай пить, сказал неожиданно:

— Да, вот что! Я еду в колхоз. Председателем!

О том, что многих активистов района посылают в колхозы, Гульбаршин и раньше слыхала. Но то, что сказал Толеп, было невероятным. Она вздрогнула.

— Куда? Что? Ты говоришь правду?

Но весь вид Толепа говорил о том, что он не шутит. Гульбаршин с такой силой поставила на стол свою чашку, что расплескала чай.

— Ну, вот и хорошо, — сказала она с иронией. — Наконец-то ты встал на правильный путь, бедняжка... Тоже назад потащился... Эх, ты! Другие вон, которые с тобой вместе жизнь начинали, в ЦК работают, по пять комнат квартиры имеют! А ты, оказывается, и с отде­лом райкома справиться не смог!.. Достукался!

Толеп не успел ответить жене. За окном раздался звонкий детский голос:

— Д-у-у... Дут... Д-у-у-у-у! Эй, не стойте на дороге! Задавлю!

И в комнату вбежал их шестилетний сын Ермек.

— Папа! — закричал он еще с порога. — Моя маши­на перегнала все другие машины... Пока они ездили на элеватор два раза, я три раза съездил! Завоевал крас­ное знамя! Вот! — и Ермек показал маленький красный флажок, вырезанный из бумаги.

— Перестань греметь! Перестань кричать! — серди­то оборвала его Гульбаршин. — Где ты шляешься го­лодный? Тоже что-то о машинах лепечет! Чумазый весь... И игры-то какие пошли... В шофера! Как будто другой игры нет...


* * *

Прошел месяц. Наступила осень.

Пасмурный день. Время приближается к полудню. Гульбаршин давно уже проснулась, но вставать ей не хочется. Она натягивает на себя одеяло, как будто страшась тяжелой тишины, царящей в доме.

В жизни Гульбаршин произошли такие большие из­менения. Толеп уехал председателем колхоза «Комин­терн», что в тридцати километрах от дома. Теперь ему только изредка удается заглянуть сюда. Милат в Алма-Ате учится. Полмесяца, как уехала, а еще ни одного письма от нее нет. Гульбаршин знала характер дочери и думала о том, что «бесенок», видно, совсем не будет писать ей. А что сделал Ермек? Маленький, шестилетний Ермек! Когда в прошлый раз приезжал Толеп, он прыгал от радости, забирался в машину и, в конце кон­цов, несмотря на угрозы матери, со слезами уговорил отца взять его с собой в колхоз. Теперь Гульбаршин одна, всеми забытая и никому не нужная. Все разъеха­лись.

Правда, Толеп предлагал ей перебраться в колхоз. Но Гульбаршин тогда вспылила и сказала ему: «Сам поезжай, если нравится, а я не поеду»! Она была уве­рена, что ехать в колхоз позорно. А Толеп не стал на­стаивать: «Не хочешь ехать — оставайся одна». Сказал — и уехал.

Вдруг в дверь постучали. Вошел соседский маль­чишка.

— Тетя, вам письмо пришло! — сказал он. — И ка­жется, от Милат...

Гульбаршин сама не заметила, как вскочила с пос­тели, схватила письмо и стала читать. Мальчишка ушел.

«Дорогие мои, папа и мама...» — читала Гульбар­шин. А в груди у нее поднималась горячая волна неж­ности и счастья. — Жаным[18]! — вырвалось у матери.

Милат писала о том, что ее зачислили в училище, дали место в общежитии. В одной комнате их жило пять девушек, и все они в будущем году, если будут живы и здоровы, получат специальность десятника строитель­ства.

«А еще, папа и мама, — писала она, — построю в вашем колхозе клуб, школу, фермы...»

Милат, как живая, встала перед глазами Гульбар­шин. В каждой строчке письма был отражен ее упрямый характер.

— Золотце мое, — шептала Гульбаршин. — Только бы ты здорова была... А там будь кем хочешь...

И тут ей в голову полезли разные мысли, которые в последние дни не давали покоя ни днем, ни ночью.

— Что же мне делать одной? Как же мне жить? То­леп уехал... С ним ничего не случится, если я останусь здесь?.. В колхозе много женщин... И девушек много... Еще понравится ему какая-нибудь?! Дура я, дура!

Гульбаршин быстро встала с постели, оделась и стала звонить в колхоз «Коминтерн».

— Алло! — кричала она в телефонную трубку. — Мне нужен председатель Дуйсенов! Это ты? Это я говорю, Гульбаршин... Ты что, воды, что ли, в рот набрал? От Милатжан письмо пришло... Вот об этом я тебе хотела ска­зать... У нее все хорошо! Эй, а где Ермек? Как он там ходит под дождем? Вы же плащ дома забыли! А ты еще, на­верное, таскаешь его с собой... Смотри, простудишь еще! Эй, Толеп! Ты собираешься сюда приезжать или нет? На­шел для себя теплое местечко и все, да? Ну, знай! Я тебя одного там не оставлю... Ты что же думаешь, что я вечно буду жить одна в этом пустом, противном доме? Эй! И захвати с собой ту огромную машину... Будем пе­реезжать!


1955

САША

Я стою перед администратором павлодарской гости­ницы. Это маленькая старушка с большим носом, в оч­ках. Она сидит за столиком, кутает свою худую шею в старенький шерстяной шарф и не смотрит на меня. Толь­ко что я попросил у нее предоставить мне место в гости­нице, и она ответила мне очень кратко:

— Мест нет...

— А что же мне теперь делать?

Старушка вытащила из ящика стола какие-то бумаж­ки и стала спокойно скреплять их металлическими скреп­ками. Вопрос мой остался без ответа, и я рассердился.

— Вы меня извините, — сказал я, — но я приехал на целину... Я писатель! — и протянул ей свое маленькое удостоверение.

Старушка холодно посмотрела на меня.

— А вы обратите внимание, сколько в коридоре людей живет! — проговорила она. — Причем с детьми. И тоже на целину приехали... Разве бы я их не устроила в первую очередь, если бы у меня места были?

Что я мог сказать ей? Действительно, по обеим сторо­нам коридора на диванах и стульях, свалив около себя уз­лы и чемоданы, уныло сидели люди: мужчины, женщины, дети — они ждали, когда в гостинице освободятся номера.

Мне стало неловко, что я сразу не обратил на них внимание.

Я спустился на нижний этаж, сдал в камеру хранения свой чемодан и пошел в ресторан ужинать. Было девять часов вечера. На улице дул резкий, холодный ветер, шел дождь вперемежку со снегом. А в ресторане было тепло, тихо, уютно. Целый час я просидел за ужином и заметил, что многие не торопились покидать это светлое, теплое помещение — все коротали время. Но целую ночь в рес­торане не просидишь. Все равно как-то надо устраиваться. Я рассчитался с официанткой и вернулся на второй этаж, поближе к администратору.

Люди располагались спать на диванах и стульях. Мно­гие уже дремали, то откидывая голову назад и беспре­станно просыпаясь от собственного храпа, то сгибаясь до колен.

Отгоняя сон, я долго ходил по коридору. Часы, висев­шие на стене, пробили двенадцать.

— Гражданин, — позвала меня администратор и по­манила к себе пальцем.

Я быстро подошел к ней.

— Я могу устроить вас на одну ночь...

— Мне больше ничего и не надо! — обрадовался я. — Завтра я уеду в совхоз... Только бы до утра...

— Пойдемте... — старушка подвела меня к двери, от­крыла ее и зажгла свет.

Это была маленькая уютная комната на два человека. На одной из кроватей кто-то спал, отвернувшись к стене. Светлые, взлохмаченные волосы разметались по подушке. Прямо перед носом спящего — журнал «Новый мир» — видно, что человек заснул во время чтения.

Старушка показала мне на вторую кровать и ска­зала:

— Здесь и переспите... Хозяин сегодня наверняка не приедет...

Заснул я сразу, как только лег, а проснулся от силь­ного толчка в бок.

Уже утро, в комнате светло. На мне верхом сидит бе­ленький мальчуган лет пяти-шести. Оттого, что я кру­то повернулся, он чуть не упал, но я успел удержать его.

— Ой! Кто ты такой? — спросил я мальчугана. Когда наши взгляды встретились, веселое настроение моего незнакомца как рукой сняло. Он испуганно вытаращил гла­за и отодвигался от меня все дальше и дальше, хотел уже спрыгнуть на пол, но я схватил его за руку.

Мальчик громко заплакал.

— А плакать зачем? — спросил я его ласково, — Не плачь... Расскажи мне, чей ты?

В это время, докрасна натирая полотенцем шею, в комнату вошел мой сосед по койке.

— Саша! Почему ты плачешь? — спросил он, увидев мальчугана.

Саша как-то сразу умолк, но ничего не ответил ему. Пришлось рассказывать мне. Мой сосед рассмеялся:

— Все понятно... На этой кровати раньше спал его отец... Саша каждое утро прибегал будить его... Сядет верхом, и, конечно, отцу просыпаться приходится... Вот он вас и принял за своего папашу... Так, что ли, Саша?

Саша вытер слезы, шмыгнул носом и спросил, немно­го бася:

— А где папа?

— А он, Сашок, — ответил ему мой сосед, — вчера вечером в совхоз уехал... Устроится там на работу, полу­чит квартиру и повезет вас с мамой к себе...

— Мы не поедем в совхоз, — серьезно ответил маль­чик. — Мы на целину поедем.

Я рассмеялся и сказал ему:

— А целина это и есть совхоз...

— И нет! — рассердился Саша. — Совхоз это совхоз... А целина знаете какая? У нее ни конца нет и края нет...

— А ты откуда знаешь? Ты видел целину?

— Не видел еще...

— Откуда же ты знаешь, какая она?

— Откуда?! — усмехнулся он. — Мне папа рассказы­вал.

— Где же вы раньше жили?

— Мы из Харькова приехали!

— Ах, из Харькова! А платок у тебя есть носовой? Нос вытри!

Тогда он вынул из кармана серенькой курточки пла­ток, шумно сморкнулся в него и сказал:

— Я еще маленький сейчас... А когда немножко выра­сту, трактористом буду...

В это время в коридоре раздался легкий стук каблуч­ков, и в дверь заглянула молодая симпатичная женщина.

— Ах, извините! — воскликнула она, увидев, что я еще не одет, и отвернулась. — Саша, идем... Папа еще не приехал, ты мешаешь дядям...

— Нет, нет! Он нам не мешает, — сказал я. — Наобо­рот, он, оказывается, очень интересный рассказчик!

— Ну пусть остается! — ответила мать и ушла.

Я стал одеваться. Саша внимательно наблюдал за мной.

— А вы кто? — спросил он. — Вы тоже на целину приехали?

— Тоже на целину, — ответил я. — Я писатель...

— Детский писатель?

— Детский...

— Вы — Маршак, да?

— Нет, не Маршак.

— А кто же?

Я назвал себя. Саша удивленно смотрел на меня. На­верное, он никак не мог понять, как может детский писа­тель не быть Маршаком.

Потом он уселся поудобнее на стул возле моей кро­вати и спросил:

— А вы чего будете делать на целине?

— Я буду писать книгу...

— Какую?

— А ты видишь, Саша, сколько людей сюда приез­жают отовсюду? Вот я и буду писать о тех, кто поднима­ет целину.

— И про моего папу напишете?

— Может быть, и о твоем папе. Даже о тебе могу написать.

— А что вы обо мне напишете?

— Напишу, что вот есть, мол, такой мальчик Саша... Он очень разговорчивый, умный... Напишу, что приехал этот Саша на целину и хочет стать трактористом. И еще напишу я, что верю: такой мальчик обязательно добьет­ся своей цели.

— А вы не напишете, что я на вас верхом забирал­ся? — спросил Саша, и этот наивный вопрос рассмешил меня и моего соседа.

— Нет, Саша! — ответил я мальчугану. — Не вол­нуйся... Об этом я писать не буду.


1954

ПИСЬМО

Шолпан и Хожа условились встретиться в три часа возле ТЮЗа, а потом отправиться вместе в Парк культу­ры и отдыха на каток.

Шолпан пришла на место встречи первой, на десять минут раньше. Хожа не догадался прийти пораньше, и Шолпан, поджидая его, отошла в сторонку, дальше от тротуара. Это было первое свидание в жизни, которое она решилась назначить юноше. Он ей, конечно, нравил­ся. Он был лучше всех в классе.

Было немного страшно стоять одной и беспокойно оглядываться по сторонам. Шолпан казалось, что все прохожие обращают на нее внимание, что они догады­ваются, почему она здесь стоит и кого она ждет.

А Хожа, как назло, не появлялся. У Шолпан не хва­тало терпения. Она боялась, что кто-нибудь из знакомых встретит ее здесь и подойдет к ней. Шолпан то отходила от театра, то возвращалась, делала вид, что читает афи­ши. И ждала... Все ждала, что вот-вот за спиной у нее раздастся знакомый «Любимый город» — обычная пе­сенка Хожи или шаги его — быстрые, такие знакомые!

— Шолпан! — окликнули ее. — Почему ты здесь стоишь?

Она вздрогнула и оглянулась. Это был ее однокласс­ник Арипбай.

— Стою и все... — ответила Шолпан.

Арипбай усмехнулся. Из-под мохнатой шапки на Шолпан смотрели его насмешливо прищуренные глаза.

— Ждешь кого-нибудь?

— А тебе какое дело? — ответила она и, повернув­шись, отошла от него.

— Знаю, кого ты ждешь! Знаю! — сказал он ей вдо­гонку многозначительно и усмехнулся.

«Вот проклятый, — подумала Шолпан. — Вечно он все знает и во все вмешивается».

А на часах уже десять минут четвертого... Пятна­дцать минут... Двадцать...

Хожи нет... Он не пришел.

Обида и гнев закипели в душе Шолпан. Она уже хо­тела уйти, решила отправиться на каток одна. Но оста­новилась.

А вдруг он придет через одну минуту или через пять минут... Вдруг в толпе сейчас появится высокий, строй­ный, с черными вьющимися волосами, с глазами такими выразительными, красивыми? Она, конечно, обрадуется ему, но ни за что не выдаст своего чувства! Так и в шко­ле: чем больше ей нравился Хожа, тем больше она замы­калась в себе, делала вид, что не замечает его, проходи­ла мимо. Шолпан всегда думала, что не сделает первого шага, чтобы подружиться с ним. Она и теперь не пони­мает, как это все случилось... Хожа сам подошел к ней в школе.

— Пойдем на каток! — предложил он. И она согла­силась.

А Хожа не пришел...

— Эге! Ты все еще стоишь? — раздался голос Арипбая, который появился так неожиданно, что Шолпан растерялась. — Не пришел, значит, твой долгожданный? Ха-ха-ха! А ты, как невеста, стоишь! Ну, скажи: кого ждешь?

— Я тебе уже сказала: не твое дело!

— Ах, не мое! — засмеялся Арипбай. — Ну, и не го­вори! Ждешь Хожу, знаю!

Горя от негодования и обиды, Шолпан побежала че­рез дорогу к троллейбусной остановке. На каток она не пошла. Вернувшись домой, бросила на кровать чемодан­чик, в котором лежали коньки и шапочка, сдернула с се­бя пальто, да с такой силой, что несколько пуговиц упа­ли на пол.

Ее душили слезы. Но она знала, что нужно делать. Она села за стол, взяла лист бумаги и стала писать:

«Хожа! Я тебя ненавижу...» — написала, задумалась, хотела зачеркнуть, но не зачеркнула, а продолжала: — Ты решил посмеяться надо мной, да? Сказал, что при­дешь, а сам не пришел. Разве я тебя звала на каток? Ты же сам просил меня пойти с тобой. Значит, ты просто обманщик! А какое ты имеешь право поднимать на смех человека? Ты думаешь, что все такие, как Галька из седьмого «д»? Она все время вертится около тебя, и у нее совсем нет гордости. А ко мне больше и подходить не смей! И не смотри даже в мою сторону».

Шолпан втрое сложила исписанный лист бумаги и положила его в конверт. Адреса она решила не писать. Вручить письмо завтра в собственные руки.

На следующий день Шолпан одела самое любимое свое платье, аккуратно расчесала и заплела косы. Где-то в глубине души какой-то голос говорил ей: «Пусть посмотрит, какая я... Пусть!» Обида на Хожу не прошла, она стала еще горше. Сейчас она придет в школу. Сейчас она встретит Хожу в коридоре, подойдет, даст ему пись­мо, резко повернется и уйдет с гордо поднятой головой.

Но в коридоре Хожу она не встретила... В классе его тоже не было... Ее окружили ученики.

— Шолпан, ты слышала? — спросил один из них.

— Ты знаешь, что Хожу машина задавила? Ногу переехала...

В груди Шолпан закололи иголки.

— Когда? — не умея скрыть испуга, спросила она.

— Вчера! — рассказывали ей товарищи. — Он пере­бегал улицу Калинина... Поскользнулся, упал и попал под машину, груженную кирпичом... Теперь он в боль­нице...

Шолпан почувствовала, как холодок бежит по ее спине, как задрожали пальцы. И весь день прошел для нее, как в тумане.

После уроков решили всем классом отправиться в больницу и узнать о здоровье Хожи. Шолпан, конечно, пошла вместе со всеми.

Дежурная сестра сразу же успокоила их. Оказывает­ся, ничего страшного с Хожой не случилось. Он действи­тельно упал, поскользнувшись, попал под машину, но даже перелома не получил... Колесо грузовика только за­дело ногу. Кость треснула, но это не опасно.

Ребята написали записку Хоже, спросили, что ему принести. Подписались все.

Дежурная сестра вернулась с ответом не скоро.

— Он очень благодарит вас за внимание, — сказала она, с теплой, немного лукавой улыбкой посмотрела на ребят. — А кто из вас Шолпан?

Шолпан так покраснела, что ей стало жарко.

— Я... — еле слышно ответила она,

— Это вам, — сказала сестра и протянула Шолпан записку.

Шолпан еще больше смутилась. Так неловко было перед ребятами, но она развернула письмо и быстро про­бежала его глазами:

«Шолпан, ты сердишься на меня? Не надо! Вчера я немного задержался дома... А потом, боясь, что ты не дождешься меня и уйдешь, поторопился и попал в беду, о которой ты уже знаешь. Я скоро поправлюсь. Еще раз извини меня. Хожа».

— Ну, что он там пишет? — спросил ее Арипбай. — Покажи!

Шолпан быстро спрятала письмо в карман.

— Не тебе пишет... И вообще, какое твое дело?

— Не показывай, не показывай! — насмешливо про­тянул Арипбай. — Я и так знаю, что он написал тебе...

Надо было бы обругать этого Арипбая, как следует, чтобы он больше не лез не в свое дело. Но в груди у Шолпан бурлила такая радость, что она улыбнулась и весело сказала ему:

— Знаешь? Ну, и знай себе на здоровье!


1956

КОМПАС

Привез однажды отец из города Канату в подарок компас — черный, блестящий, величиною с часы. Куда ни повернешь стрелку с темно-синим наконечником, она все время на север показывает, как упрямый ребенок, не желающий отступать от своего слова.

Канат был в восторге от такого подарка. Ему даже не верилось: неужели это ему?! И он без конца любовал­ся подарком. Такого компаса нет ни у кого из аульных ребят. Только в школе есть, но учитель никому не дает его.

Канат, полный чувства собственного превосходства, вышел на улицу и побежал к ребятам, играющим непо­далеку от его дома.

— Бодан, — радостно воскликнул он. — Посмотри, ка­кой у меня компас есть!

Бодан — лучший друг Каната. Но не только он, все бросили игру, все окружили Каната и стали наперебой просить:

— Покажи... Дай мне... Дай потрогать...

Но Канат никому не дал.

— А ты дал мне вчера ножичек? Дал? — сказал он Темиржану и хлопнул его по протянутой руке. Потом по­вернулся к остальным и стал показывать компас. — Вот, смотрите... Как ни повернешь, а стрелка все на север по­казывает... А вот здесь нажмешь — и стрелка останавли­вается...

Но смотреть — одно, а в руках держать — другое. Любопытство ребят росло:

— Ну дай!

— Дай посмотреть!

Сначала Канат дал подержать компас Бодану. По­том еще троим-четверым ребятам.

— Хватит! Сломаете еще! — сказал он наконец и по­ложил компас в карман рубашки.

Ребята побежали на речку купаться. Бодан не отста­вал от Каната.

— Канат, — просил он. — Продай мне компас... За сколько продашь?

— Что ты? Я не продам! — ответил Канат.

— Я тебе увеличительное стекло за него дам! — по­обещал Бодан.

— Нужно мне твое увеличительное стекло!

— Ты же сам его вчера просил у меня!

— То вчера... Теперь оно мне не нужно, — оборвал его Канат.

Бодан замолчал. Ему казалось, что если бы вчера он не пожалел для Каната своего увеличительного стекла, компас сегодня перешел бы в его руки.

Стоял один из самых теплых дней лета. Легкие, как шелк, облака плыли по небу. Казалось, что они вместе с ребятами купаются в водах прозрачной речушки и вместе с ребятами греются под ласковыми лучами солнца.

Когда одевались, Канат не заметил, как из кармана его рубашки выпал на землю компас. Ребята тоже не обратили на это внимания, но Бодан увидел.

Все решили пойти в лес за ягодами — погода была великолепной! А Бодан вдруг согнулся, сел на землю и сказал ребятам:

— Ой, живот заболел! Ой... Нет, не пойду, я за яго­дами...

Он поднялся и пошел к аулу. Но когда ребята скры­лись в лесу, Бодан остановился и снова присел, чтобы его не заметили. Вокруг была тишина.

Живот у Бодана сразу перестал болеть, а впрочем, он вовсе и не болел. В маленьких глазках Бодана мельк­нула хитрая жадная улыбка. Он вернулся к реке, поша­рил рукой по земле и...

Компас был у него. Сверкая на солнце, он лежал на ладони. Компас, компас! Радости Бодана не было кон­ца! «Ага, Канатик! Не хотел мне продать, не хотел выменять, теперь совсем без компаса остался! Посмотрим, что ты теперь будешь делать?!»

Бодан запел от удовольствия и пошел по берегу ре­ки. Но вдруг он остановился, оглянулся назад. Радостная улыбка исчезла с его лица. Бодан задумался.

Что же ему делать теперь с этим компасом? Показать его никому нельзя. В школу принести — тоже нельзя. А если мать еще узнает, что это — ворованная вещь, ему совсем несдобровать! Она же чуть не каждый день твер­дит ему:

— Будь честным, сынок... Не криви душой и ничего не бери без спроса!

Что же делать? Какой же интерес иметь компас и ни­кому не показывать его?

И Бодан уже жалел о том, что сделал. Как же это так получилось у него? Он же прекрасно знал, что во­ровство — нехороший, отвратительный поступок! А что бы о нем теперь сказали в школе, — ведь Бодан всегда считался примерным и честным учеником?

«А я не украл, — как бы оправдывался он перед кем-то, — я просто нашел этот компас».

Но другой голос твердил с укоризной:

«Перестань... Если бы ты был честный, ты по­дошел к Канату и сказал, что у него выпал компас... А ты? Притворился больным, чтобы никто не видел, как ты возьмешь чужую вещь».

Да, второй голос говорил правду. Бодан не мог воз­разить ему. Теперь он решил во что бы то ни стало изба­виться от компаса. Но как?

Бросить компас в воду! Тогда никто ничего не узнает, а если Канат спросит, Бодан скажет ему, что он не видел никакого компаса.

Но перед тем, как бросить компас в речку, Бодан сно­ва посмотрел на него, то поворачивая стрелку, то оста­навливая ее. Эх, хороша вещичка! Жалко бросить ее!

А что же тогда? Может быть, вернуть Канату, сказав, что нашел около речки? А если он не поверит? Он навер­няка вспомнит, как Бодан умолял продать или обменять компас.

С тяжелым сердцем Бодан вернулся домой. Но ему показалось, что все домашние смотрят на него с подозре­нием. Семилетняя сестренка выбежала Бодану навстре­чу, думая, что он принес ей ягод из леса. Но Бодан испуганно отшатнулся от нее и постарался обойти ее сторо­ной.

А избалованная сестренка, как назло, прицепилась к Бодану при матери.

— А в кармане что? Ну, покажи. У тебя что-то есть в кармане!

Бодан был готов сквозь землю провалиться от стыда и страха.

— Это не ягода! — ответил он ей сердито. — Ягоды в карман не кладут!

— Ну, покажи! Ну, покажи! — не отставала сестренка.

— Это... это совсем неинтересная вещь! — сказал Бо­дан, не зная, как ему отвязаться.

Но девочка знала, что Бодан никогда не положит в карман что попало.

— Покажи... Я хочу посмотреть!

— Чего тебе посмотреть?! — вконец, растерялся Бо­дан. — Там лежат альчики[19]...

— Нет, это не альчики! — ответила девочка. — Это что-то круглое...

Сердце у Бодана стучало, коленки слабели. Он с опа­сением поглядывал на мать, ожидая, что она вот-вот вме­шается в этот разговор... и тогда...

Бодан оттолкнул сестренку и стремглав выбежал на улицу.

Что же теперь будет? Как же теперь поступить? Спрятать компас в то гнездо на дереве? А потом? Отнес­ти его на то место, где он выпал из кармана Каната? А если Канат придет искать его и не найдет? И кто-нибудь другой подберет его!

Бодан чуть не плакал. Только час назад он радовал­ся, глядя на компас. А теперь эта красивая круглая чер­ненькая коробочка, как бельмо на глазу, не давала ему покоя! Что делать, как поступить?!

Мой юный читатель! Может быть, ты подскажешь Бо­дану, что ему нужно сделать?


1952

МЕТЕЛЬ

Ветер крепчал. В долине началась метель. Вначале было интересно наблюдать, как серебристые снежные вихри, кружась и обгоняя друг друга, неслись по земле. Но чем сильнее был ветер, тем выше и выше поднима­лись эти вихри, закрывая небо и горизонт.

Наперерез ветру долину в это время пересекал не­большой отряд лыжников, человек десять пионеров во главе с председателем совета отряда Жолдыбеком. Они готовились сегодня к лыжным соревнованиям. С утра воскресенье обещало им ясную тихую погоду, за несколь­ко часов они дошли до мельницы, что в Дараты, и вот те­перь возвращались домой...

Жолдыбек идет впереди. Это — крепыш, солидный, смелый. Ему всего четырнадцать лет. Он прокладывает дорогу в глубоких сугробах, определяет маршрут. Шапка его крепко подвязана под подбородком, но сильный ве­тер морозит, колет. Все они понадеялись на хорошую по­году и вышли в поход налегке.

Изредка Жолдыбек останавливался, чтобы подбод­рить идущих сзади. Говорит он коротко и решительно.

А метель все усиливается. Ребята торопятся, идут молча. Только Нуржан иногда подает голос. Сквозь за­вывание ветра доносится его сердитый голос:

— Жолдыбек! Я нос отморозил!

— Разотри снегом! — отвечает на ходу Жолдыбек.

— Чего? Что ты говоришь? — переспрашивает его Нуржан.

Идущий впереди Нуржана Уркимбай оборачивается с лукавой улыбкой:

— Жолдыбек говорит тебе, что если только нос отмо­розил, то ничего, заживет!

Нуржан злится:

— Я говорил вам: не надо так далеко заходить... Вот увидишь, мы заблудимся... И до дому не дойдем!

— Это не страшно! — отвечает ему Уркимбай. — За­копаемся в снегу и переночуем!

— Я устал! — хнычет Нуржан. — У меня больше нет сил идти!

— Терпи! — кричит ему Жолдыбек. — Теперь уже не­далеко от дома.

— Недалеко!? Ты скажешь! А я совсем замерз... Но­ги как лед стали, — продолжает хныкать Нуржан. — И зачем я только пошел с вами?

А ветер, как нарочно, все усиливается и швыряет в лицо пригоршни колючего снега.

Но вот буран понемногу стал утихать. Вокруг стало светлее. Лыжники, поднявшись на небольшой холм, шли под уклон.

Жолдыбек заметил впереди себя сани, груженные се­ном и запряженные парой лошадей. Подойдя поближе, они увидели колхозного чабана Абила, зимовавшего в Шолакбулаке. Видно, он издали увидел ребят и поджи­дал их, стоя возле лошадей, покрытых инеем и пахнув­ших потом. Ребята поздоровались с ним.

— Перегрузил сани, — сказал Абил. — Да и дорога такая, лошади совсем из сил выбились... Никак не могут взять этот подъем... Хорошо, что вы подошли. Снимайте лыжи, помогите перетащить сани... Вон до того сугроба дотащим, а там уж сами повезут...

— А ну, ребята, снимайте лыжи! — приказал Жол­дыбек. — Поможем Абеке...

— Как же мы вытащим, если лошади не смогли! — пробурчал Нуржан.

— Э-э-э! — ответил ему Абил. — Зачем глупости гово­ришь? Не понимаешь ты ничего.

Ребята сняли лыжи, только Нуржан не снял.

— А ты чего ждешь? — спросил Жолдыбек...

— Я и на лыжах управлюсь, — ответил тот.

Но пользы от него было, конечно, мало, он только ме­шал остальным. Абил это заметил.

— Нуржан, дорогой! Не мешай другим, отойди по­дальше, пусть это будет твоей помощью...

— А что я, не помогаю? Я тоже толкаю! — обиделся Нуржан.

— Еще бы! — съязвил Уркимбай. — Только благода­ря твоей силе движутся сани!

Все засмеялись. А Нуржан будто только и ждал этого.

— Ну и ладно! Сами справляйтесь! — сказал он и отошел подальше.

Тяжело было вытащить сани, прокладывая путь через огромные сугробы. Через каждые двадцать-тридцать ша­гов лошади останавливались, тяжело дыша. И ребята останавливались, запыхавшись. После небольшого отды­ха Абил говорил:

— А ну-ка, поехали! Чу!

Нуржан то стоял в сторонке, наблюдая за всеми, то плелся вслед за санями, когда они отъезжали. Дрожа от холода, он думал о том, что, пожалуй, вернее всего не дожидаться ребят, а идти домой одному. Конечно! Пока они заберутся на эту горку, он уже будет дома или на зи­мовку к Абилу завернет. Пока они, усталые и промерз­шие, будут добираться до места, он успеет согреться, вы­пить горячего чаю.

Подгоняемый ветром и немного отдохнувший, Нур­жан обошел сани и двинулся вперед.

— Эй, куда ты? — крикнул ему вслед Жолдыбек, но Нуржан даже не обернулся.

Он удалялся все дальше и дальше, пока снежная за­веса не скрыла от него сани, лошадей, Абила и товари­щей.

Сгущались вечерние сумерки. Нуржан пробежал уже большое расстояние, но дома Абила все не было. И странно — дом этот находился в низине, а Нуржан все время поднимался по какому-то взгорью. Нуржан прислушивался, но кроме воя ветра ничего он не услышал. Он посмотрел вперед, назад, но ничего не увидел. Неужели он прошел мимо Шолакбулака? Кажется, он недавно прошел мимо какого-то оврага! Может быть, это и был Шолакбулак?

Нуржан повернул назад. Вот, кажется, показался ов­раг. Но нет! Опять какие-то холмы, холмы... Нуржан ис­пугался: неужели заблудился? Что же теперь делать? Где восток? Где запад? Где Абил и ребята?

Становилось все темнее, все холоднее. Морозный ве­тер пробивался сквозь одежду. Пальцы левой ноги сов­сем окоченели. Наверное, он их отморозил! Да, они уже ничего не чувствуют.

Надо куда-то идти! Куда? Может быть, аул в той сто­роне?

И Нуржан свернул влево. Через несколько минут он начал спускаться в какую-то низину. Сердце радостно забилось. Вот он — Шолакбулак! Нуржан напряг пос­ледние силы. Теперь уже совсем близко! Сейчас он до­берется до дома Абила! Но радоваться было рано. Низи­на кончилась, опять начался подъем. Куда же теперь ид­ти? Вперед или назад?

Нуржан вспомнил про волков. Ему начало казаться, что вот сейчас, сверкая глазами, они выйдут ему на­встречу. Дрожа всем телом, Нуржан оглядывался по сто­ронам. Кажется, волки боятся огня, но, как назло, он не захватил с собой спичек.

— Жолдыбе-е-ек! — крикнул он и еще больше испу­гался: а вдруг его крик услышат волки, рыскающие по степи в поисках пищи. Нуржан приготовил палку, чтобы в случае чего отбиваться от хищников. Ему даже показа­лось, что невдалеке мелькнуло что-то черное.

Потом он стал успокаивать себя. «Нет, здесь не мо­жет быть волков», — думал он.

Вдруг ему показалось, что кто-то свистнул невдалеке. Нуржан прислушался, зорко всмотрелся в темноту, но ничего не заметил. Опять свист. Совсем рядом. Нуржан оглянулся. Кажется, никого нет. На ветер этот свист не похож. Кажется, что кто-то притаился совсем близко и свистит потихоньку. Может кто-нибудь из ребят решил подшутить над ним? Вдруг опять свист! Тьфу, черт возь­ми! Нуржан только теперь заметил, что свистит его соб­ственный нос!

Вот смешно! Нуржан пытался улыбнуться, но веселья не было. Был страх.

Слева опять показалась какая-то низина. Что бы там ни было, Нуржан решил идти к ней. Он приободрился, снова воскресла надежда.

Вдруг лыжи поскользнулись. Он откинулся назад, но лыжи за что-то зацепились и Нуржана кинуло вперед; он упал носом в сугроб. Послышался какой-то треск. Опираясь на палку, Нуржан пытался встать, но не сумел, повалился на бок; еле-еле вытащив из-под снега ноги, он увидел, что одна лыжа у него сломалась...

Совсем плохо... Нуржан взял лыжи под мышку и по­шел... Надо было идти, лишь бы не замерзнуть на месте. Но Нуржан так устал, что ноги еле-еле двигались. Спа­сибо ветру, он сейчас бил в спину, будто подгоняя. Не­сколько раз Нуржан пытался кричать, но голос охрип, его и в двух шагах никто бы не услышал.

Вокруг темная ночь и свист ветра. Лицо Нуржана больше не чувствует мороза, и руки ничего не чувствуют, и ноги... Упала палка. Нуржан нагнулся, чтобы поднять ее, но в это время выскользнули лыжи... Говорят, что для худой клячи и плетка тяжела. А Нуржану не хватило сил, чтобы подобрать палки и лыжи... Он медленно дви­нулся вперед, как механизм, у которого кончился завод и осталась только одна инерция...

Вдруг совсем рядом послышался лай собаки. Нуржан вздрогнул, прислушался. Лай повторился. Да, да! Это лаяла собака!

Нуржан воспрянул духом. Жизнь протягивала ему руку. Силы его уже почти совсем иссякли, но впереди что-то чернело, похожее на дом.

Это был дом чабана Абила. Услышав лай, хозяин вы­шел с ружьем на крыльцо. В нескольких шагах от себя он увидел человека, с трудом волочившего ноги.

Абил придержал собак и крикнул:

— Эй, кто там?

Человек молчал. Он с трудом дотащился до крыльца и вошел в дом.

Вошел и встал, как истукан, белый от инея и снега. Он что-то хотел сказать, но не мог выдавить из себя и слова. Из-под обледеневших ресниц блестели глаза, и только по ним можно было понять, что это живой чело­век.

Абил с трудом узнал его.

— Нуржан! — испуганно воскликнул он. — Да ты об­морозился весь!

— Разожги печь! Стели постель! — приказал Абил жене. — О боже! Ты заблудился, наверное? С тех пор все ходишь? Как же ты жив остался? Эй, старуха, принеси скорее снега... Надо растереть его хорошенько!

Жамила выбежала на улицу, принесла таз, полный снега, и стала помогать мужу растирать Нуржана.

Абил с трудом вытащил из ботинка ногу Нуржана, разрезав ножом смерзшиеся шнурки.

Мучения Нуржана усилились. Натертое снегом тело и особенно ноги причиняли ему невыносимую боль. Он заплакал.

— Э-э! — сказал Абил, накрывая его теплым тулу­пом: — Ты не плачь! Скоро боль утихнет! Не плачь!

На улице снова залаяли собаки. Послышались крики и свист.

Абил вышел на крыльцо.

Метель унималась. Несколько лыжников стояли око­ло дома.

— Эй, кто вы? — спросил Абил.

— Это мы, Абеке! — ответил один из лыжников; Абил узнал голос Жолдыбека. — Нуржан еще не пришел домой, заблудился, наверное... Мы ищем его!

Нуржан сквозь раскрытую дверь услышал этот голос и перестал стонать. Увидев, как в комнату входили его товарищи, он поспешно вытер слезы.

Может быть, от радости, а возможно, от стыда его рас­пухшие губы дрогнули. Нуржан с трудом улыбнулся неве­селой и виноватой улыбкой.


1952

Примечания

1

К а т ы к — отжатое кислое молоко.

(обратно)

2

Желе — веревка, сплетенная из грубой шерсти.

(обратно)

3

К е р е г е — сетчатый деревянный остов юрты.

(обратно)

4

Ж у м е к е — вежливое обращение Жумагул.

(обратно)

5

Ч и й — циновка из песчаного тростника, используемая для перегородки в юртах.

(обратно)

6

С м е к е — вежливое обращение Смагул.

(обратно)

7

О ш а к — тренога, на которой подвешивается котел.

(обратно)

8

Ж е н г е й — вежливое обращение взрослых мужчин к старшим женщинам.

(обратно)

9

Б и с м и л д а — заклинание.

(обратно)

10

Казан — котел.

(обратно)

11

Тезек— кизяки.

(обратно)

12

Агай — дядя.

(обратно)

13

Джайляу— летнее пастбище, куда животноводы выгоняют скот.

(обратно)

14

Кебис — кожаные калоши.

(обратно)

15

Жаке — так казахские дети иногда называют отца.

(обратно)

16

Женгей — сноха. В данном случае — жена старшего брата.

(обратно)

17

Кария — почтительное обращение к старикам.

(обратно)

18

Жаным — дословно «сердце мое».

(обратно)

19

Альчики — бита в игре в бабки (по-казахски — асык).

(обратно)

Оглавление

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ ЧЕРНОГО КОЖА  Повесть 
  •   I
  •   II
  •   III
  •   IV
  •   V
  •   VI
  •   VII
  •   VIII
  •   IX
  •   X
  •   XI
  •   XII
  •   XIII
  •   XIV
  •   XV
  •   XVI
  •   XVII
  •   XVIII
  •   XIX
  • ЧЕМПИОН Повесть
  •   I
  •   II
  •   III
  •   IV
  •   V
  •   VI
  •   VII
  •   VIII
  •   IX
  •   X
  •   XI
  •   XII
  •   XIII
  •   XIV
  •   XV
  •   XVI
  •   XVII
  •   XVIII
  •   XIX
  •   XX
  •   XXI
  •   XXII
  •   XXIII
  •   XXIV
  •   XXV
  •   XXVI
  • БЕЛЫЙ КОЗЛЕНОК
  • ГУЛЬБАРШИН
  • САША
  • ПИСЬМО
  • КОМПАС
  • МЕТЕЛЬ
  • *** Примечания ***



  • «Призрачные миры» - интернет-магазин современной литературы в жанре любовного романа, фэнтези, мистики