На полголовы впереди (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Дик Фрэнсис На полголовы впереди

Глава 1

Я шел за Дерри Уилфремом, благоразумно держась шагах в пятидесяти позади, когда он споткнулся, упал ничком на мокрый асфальт и остался лежать без движения. Я остановился. Несколько рук протянулись к нему, чтобы помочь встать, и я увидел, как на лицах тех, кто оказался поблизости, появились недоумение, испуг, ужас. Мне же при виде этого пришло в голову только одно словцо, краткое и крепкое, но вслух я его так и не произнес.

Дерри Уилфрем лежал ничком не шевелясь, а мимо него проехали шагом четырнадцать жокеев на лошадях: в 3.30 на Йоркском ипподроме начинался очередной заезд. Ежась под холодной октябрьской моросью, промокшие жокеи косились на него без особого любопытства, целиком поглощенные предстоящей скачкой. Нетрудно было догадаться, что они подумали: вот лежит пьяный. Не такое уж редкое зрелище на ипподроме ближе к вечеру. Погода скверная, неуютная.

Лежит пьяный, ну и пусть себе лежит.

Я незаметно отступил немного назад и продолжал смотреть. Несколько человек из тех, кто стоял ближе всего к Уилфрему, когда он упал, начали бочком отходить, поглядывая вслед удалявшимся лошадям: им не терпелось посмотреть заезд. Кое-кто нерешительно переминался с ноги на ногу: надо бы идти, но как-то неудобно. А один, самый сознательный, кинулся за помощью.

Я не спеша подошел к открытой двери бара рядом с паддоком,[1] откуда выглядывали посетители. Внутри бара толпились еще не совсем просохшие зрители, созерцая жизнь из вторых рук — по кабельному телевидению.

Один из стоявших в дверях спросил меня:

— Что с ним?

— Представления не имею, — ответил я, пожав плечами. — Пьян, должно быть.

Проталкиваться в бар я не стал, а остался стоять у двери так, чтобы не бросаться в глаза, словно деталь пейзажа, — просто стоял под выступающим вперед карнизом, стараясь, чтобы мне не капало за шиворот.

Тот, сознательный, прибежал назад; за ним шел грузный человек в форменной одежде — санитар из Бригады Святого Иоанна.[2] К этому времени Уилфрема уже перевернули на бок и развязали ему галстук, но при появлении официального лица все с явной радостью расступились. Санитар перевернул Уилфрема на спину и решительным тоном сказал что-то в микрофон своей рации. Потом он запрокинул голову Уилфрема и принялся делать ему искусственное дыхание рот в рот.

Я подумал, что ни при каких обстоятельствах не согласился бы прильнуть ртом к губам Уилфрема.

Возможно, когда совсем не знаешь человека, сделать это легче. Нет, ни за что, даже ради спасения его жизни. Хотя я предпочел бы, чтобы он остался жив. Быстрым шагом подошел еще один человек — худой, в плаще. Я его узнал это был ипподромный врач. Дотронувшись до плеча санитара, он велел ему перестать и сначала приложил пальцы к шее Уилфрема, а потом приставил стетоскоп к его груди под расстегнутой рубашкой. После долгой паузы, которая длилась, наверное, не меньше минуты, он выпрямился и что-то сказал санитару, засовывая стетоскоп в карман плаща. Потом так же поспешно ушел, потому что вот-вот должен был начаться заезд, а во время заезда врач должен находиться у самой дорожки, чтобы оказывать помощь жокеям.

Санитар еще немного поговорил по рации, но вдохнуть воздух в замершие легкие больше не пытался. Вскоре появились несколько его коллег с носилками, уложили на них тело и унесли, деликатно укрыв одеялом серебристые волосы, мятый темно-синий костюм и остановившееся каменное сердце.

Люди, кучкой стоявшие вокруг, с облегчением разошлись. Двое или трое направились прямиком в бар. Человек, который раньше спрашивал меня, задал вновь пришедшим тот же вопрос:

— Что с ним?

— Умер, — лаконично ответил один из них, хотя все было и так ясно. — Господи, мне надо выпить.

Он стал проталкиваться к стойке, а стоявшие у двери зрители, и я в том числе, вошли вслед за ним, чтобы послушать.

— Просто упал и умер. — Он потряс головой. — Вот уж поневоле задумаешься. — Он попытался привлечь внимание бармена. — Слышно было, как он хрипел… А потом взял и перестал. Он был уже мертвый, когда подошел этот, из «Скорой помощи». Бармен, двойной джин. Нет, лучше тройной.

— А кровь была? — спросил я.

— Кровь? — Он покосился в мою сторону. — Конечно, нет. При сердечном приступе крови не бывает… Бармен, джин с тоником… совсем немного тоника… поскорее, если можно.

— А кто он такой? — спросил кто-то.

— Откуда я знаю? Так, бедняга какой-то.

На экране телевизора начался заезд, и все, включая меня, повернулись и стали смотреть, хотя потом я не смог бы сказать, кто его выиграл. Теперь, когда Дерри Уилфрем мертв, выполнить задачу, стоявшую передо мной, будет намного труднее, а может быть, в ближайшее время и вообще невозможно. По сравнению с этим результаты заезда в 3.30 не имели никакого значения.

Я вышел из бара, когда все начали расходиться после заезда, и некоторое время бесцельно бродил вокруг, стараясь заметить еще что-нибудь необычное и, как бывало чаще всего, ничего такого не обнаружив. В первую очередь я высматривал кого-нибудь, кто мог бы разыскивать Дерри Уилфрема, и для этого покрутился у дверей пункта «Скорой помощи», но никто про него не спрашивал. Вскоре из громкоговорителей донеслось объявление: всех, кто прибыл на скачки вместе с мистером Д. Уилфремом, просили подойти к секретарю в управлении ипподрома. Я немного покрутился и там, но на приглашение никто не откликнулся.

Тело Уилфрема на «Скорой помощи» увезли в морг, и через некоторое время я на своей скромной «Ауди» тоже покинул ипподром. Ровно в пять я, как и было велено, позвонил из машины своему непосредственному начальнику Джону Миллингтону.

— Что значит — умер? — возмутился он. — Не может быть.

— Сердце остановилось, — сказал я.

— Его кто-то убил?

Ни он, ни я не удивились бы, если бы так и случилось, но я сказал:

— Нет, никаких признаков убийства. Я весь день за ним следил. Не видел, чтобы кто-нибудь его толкнул, ничего такого. И крови, по-видимому, не было. Ничего подозрительного. Просто умер.

— Черт! — сердито произнес он, словно в этом могла быть моя вина.

Джон Миллингтон, отставной полицейский (в чине главного инспектора), а теперь заместитель начальника службы безопасности Жокейского клуба, похоже, до сих пор так и не смог примириться с тем, что меня каким-то непонятным образом негласно зачислили в штат его отдела, хотя за три года моей работы там мы с ним выдворили с ипподромов немало мерзавцев. «Какого дьявола, он же не профессионал! — запротестовал он, когда меня представили ему в качестве свершившегося факта, а не просто идеи. — Что за нелепая затея!»

Теперь он больше не говорил, что это нелепая затея, но близкими друзьями мы так и не стали.

— Спрашивали про него? — поинтересовался он.

— Нет, никто.

— Вы уверены?

Как всегда, мои способности явно вызывали у него сомнения.

— Да, безусловно.

Я рассказал о том, как сторожил под разными дверями.

— Ну а с кем он встречался? До того, как отдал концы?

— По-моему, ни с кем, разве что рано утром, еще до того, как я его засек. Во всяком случае, никого не разыскивал. Сделал пару ставок в «тотошке», выпил несколько кружек пива, а потом разглядывал лошадей и следил за скачками. Сегодня дел у него было немного.

Миллингтон произнес вслух то самое крепкое словцо, которое я раньше оставил при себе.

— И теперь нам начинать все сначала, — сердито сказал он.

— Да, — согласился я.

— Позвоните мне в понедельник утром, — приказал Миллингтон.

— Хорошо, — ответил я и положил трубку. Сегодня суббота. Воскресенье — мой законный выходной, и понедельник тоже, если только не происходит ничего серьезного. Я понял, что в этот понедельник мне выходного, похоже, не видать. Миллингтон, да и вся служба безопасности вместе с правлением Жокейского клуба, до сих пор никак не могли пережить неудачу, которую потерпели в суде, лишившись верного шанса упрятать за решетку, вероятно, самого гнусного из негодяев, подстерегающих свою добычу за кулисами скачек. Джулиус Аполлон Филмер был обвинен в преступном сговоре с целью убийства помощника конюха, который имел неосторожность в пьяном виде заявить во всеуслышание в одном из пабов Ньюмаркета,[3] будто знает кое-что про этого такого-сякого мистера Филмера, за что этого сукина сына могут вышибить со скачек еще быстрее, чем Шергар выиграл дерби. Два дня спустя незадачливого помощника конюха нашли в канаве со сломанной шеей и полиция (при содействии Миллингтона) предъявила Джулиусу Филмеру, казалось бы, неопровержимое обвинение, установив, что убийство было заказано и спланировано им.

Но потом, в день суда, с четырьмя свидетелями обвинения произошло что-то странное. У одной свидетельницы случился нервный припадок, и ее в истерике отвезли в психиатрическую больницу. Один вообще исчез — впоследствии его видели в Испании. А двое по непонятной причине начали путаться в своих показаниях относительно фактов, которые до того помнили абсолютно точно. Защита вызвала в качестве свидетеля некоего симпатичного молодого человека, который под присягой заявил, что мистер Филмер и близко не подходил к отелю в Ньюмаркете, где, как предполагалось, состоялся сговор, а вместо этого всю ночь провел в деловых переговорах с ним за пятьсот километров оттуда, в мотеле (счет из которого был предъявлен суду). Никто не сообщил присяжным, что этот молодой человек с прекрасными манерами, негромким голосом и в безупречном костюме без единого пятнышка в этот момент уже отбывал срок за мошенничество и прибыл в суд в тюремном фургоне. Почти все остальные, кто находился в зале суда — адвокаты, полицейские и даже сам судья, — знали, что этого симпатичного молодого человека в тот вечер отпустили под залог и что, хотя убийцу еще не нашли, убийство помощника конюха, вне всякого сомнения, организовал Филмер.

Джулиус Аполлон Филмер с самодовольной ухмылкой выслушал вердикт «не виновен» и крепко обнял своего адвоката. Правосудие было посрамлено. Родители помощника конюха проливали горькие слезы на его могиле, а члены Жокейского клуба в полном составе скрежетали зубами. Миллингтон поклялся, что рано или поздно, так или иначе, но доберется до Филмера, и теперь это стало для него сродни кровной мести: погоня за этим мерзавцем вытеснила у него из головы почти все остальное.

Он потратил массу времени, обходя пабы Ньюмаркета, хотя до него там уже побывала полиция, пытаясь выяснить, какими именно сведениями, порочащими Филмера, мог располагать Пол Шеклбери — так звали убитого помощника конюха. Этого никто не знал или же не хотел говорить. А можно ли винить человека, если он не хочет идти на риск, что его найдут мертвым в канаве?

Больше повезло Миллингтону со свидетельницей, у которой случилась истерика, — она к этому времени была уже дома, но ее все еще время от времени начинало трясти. Она работала горничной в том отеле, где состоялся сговор.

Она слышала — и первоначально была готова показать под присягой, что слышала, — как Филмер сказал какому-то неизвестному мужчине: «Если он умрет, тебе светят пять кусков, и еще пять — тому, кто его замочит. Так что иди и все устрой». Она вешала в ванной чистые полотенца, когда эти два человека, разговаривая между собой, вошли в номер из коридора. Филмер тут же выпроводил ее, и разглядеть второго она не успела. Эти слова она запомнила точно, хотя, конечно, только потом догадалась, что они могли означать. Догадалась по слову «замочит», которое ей особенно запомнилось.

Через месяц после суда Миллингтон сумел добиться от нее неохотного признания, что ее угрозами заставили не давать показаний. Кто ей угрожал?

Какой-то неизвестный мужчина. Но она будет это отрицать. Она будет отрицать все, у нее снова случится припадок. Этот человек пригрозил, что ее шестнадцатилетней дочери не поздоровится. «Не поздоровится…» Он во всех жутких подробностях описал, что именно ее ждет. Миллингтон, прекрасно умеющий уламывать людей, когда нужно, с помощью множества заманчивых обещаний (которые необязательно намеревался выполнить) уговорил ее провести несколько дней на ипподроме, в служебных помещениях, расположенных в различных местах с хорошим обзором, откуда она, находясь в полной безопасности, должна была смотреть в окно. Она будет сидеть со всеми удобствами, в тени, никому не видимая, а он укажет ей на нескольких людей. Она очень боялась и поехала в парике и темных очках. Очки Миллингтон заставил ее снять. Усевшись в кресло, она оглянулась на меня — я молча стоял сзади.

— Не обращайте на него внимания, — сказал Миллингтон. — Это просто предмет обстановки.

В дни скачек мимо этих окон проходила вся публика — поэтому, разумеется, окна и были расположены там, где они были расположены. За три долгих дня, проведенных на протяжении одной недели на трех ипподромах, Миллингтон указал ей почти на всех известных нам сообщников и приятелей Филмера, но каждый раз она отрицательно качала головой. Во время четвертой попытки, на следующей неделе, мимо прошел сам Филмер, и я подумал было, что у нее снова начнется истерика. Но хотя горничная задрожала, заплакала и принялась умолять нас еще раз поклясться, что он никогда об этом не узнает, она осталась на своем посту. И вскоре после этого повергла нас в изумление, указав на проходившую мимо группу людей, о связи которых с Филмером мы до сих пор и не догадывались.

— Это он, — задыхаясь от волнения, сказала она. — О господи… Это он. Я узнала бы его где угодно.

— Который? — быстро спросил Миллингтон.

— В темно-синем… с такими седыми волосами. О господи… Только бы он не узнал…

В голосе ее звучала паника. Миллингтон принялся ее успокаивать, но я слышал только начало, потому что быстро выскочил на улицу и тут же замедлил шаг, влившись в поток зрителей, которые возвращались от паддока на свои места перед очередным заездом. Человек в темно-синем костюме с серебристыми волосами шел не спеша вместе с толпой. Я осторожно следил за ним до самого вечера, и за это время он только однажды вступил в контакт с Филмером, да и то как будто случайно, словно они были незнакомы. Внешне это выглядело так, будто человек в темно-синем костюме всего лишь спросил у Филмера, который час. Филмер взглянул на часы и что-то сказал. Темно-синий костюм кивнул и отошел. Все ясно, темно-синий костюм — человек Филмера, но никто не должен этого заметить: точь-в-точь как у нас с Миллингтоном.

Когда все начали разъезжаться с ипподрома, я последовал за темно-синим костюмом и из машины позвонил Миллингтону.

— Он едет на «Ягуаре», — сказал я. — Номер А-576-РОО. Он говорил с Филмером. Это тот, кто нам нужен.

— Правильно.

— Как наша дама? — спросил я.

— Кто? А, эта? Мне пришлось послать Гаррисона, чтобы он проводил ее до самого Ньюмаркета. Она опять наполовину в истерике. Ты все еще видишь нашего человека?

— Да.

— Я позвоню позже.

Гаррисон был одним из штатных сотрудников Миллингтона — бывший полицейский, грузный, добродушный, ему оставалось всего несколько лет до пенсии. Я никогда не имел с ним дела, но хорошо знал его в лицо, как и всех остальных. Мне пришлось долго привыкать к такому положению, когда я вошел в состав команды, а все остальные этого не знали; я чувствовал себя каким-то призраком. Я всегда был человеком незаметным. Двадцать девять лет, рост метр восемьдесят два, вес — семьдесят шесть килограммов, волосы каштановые, глаза карие, особых примет, как пишут в протоколах, не имеется. Я всегда был частью бурлящей ипподромной толпы — изучал программку, слонялся, разглядывал лошадей, смотрел заезды, время от времени делал ставку-другую. Это не составляло труда, потому что множество других людей постоянно были заняты тем же самым. Я был всего одной из овечек в пасущемся стаде. Каждый день я приходил иначе одетым и никогда ни с кем не знакомился, так что мне частенько становилось одиноко, но все равно было интересно.

Я знал в лицо всех жокеев и тренеров и очень многих владельцев лошадей, потому что для этого достаточно иметь только хорошее зрение и программку. Но я знал еще и много чего из их биографий, потому что немалую часть детства и юности провел на ипподромах, куда меня брала с собой помешанная на скачках пожилая тетя, которая меня вырастила. Благодаря ее познаниям и острому языку я стал настоящим ходячим банком данных. А когда мне было восемнадцать, она умерла, и я семь лет бродил по свету. Вернувшись, я уже не был похож на прежнего зеленого юнца, и те, кто меня когда-то немного знал, скользили по мне безразличным взглядом.

Окончательно вернулся в Англию я потому, что в двадцать пять лет стал полноправным наследником и тети, и отца — их душеприказчики ждали моих распоряжений. Раньше я время от времени переписывался с ними, и они довольно часто переводили мне деньги в разные глухие места, но когда я вошел в тихий, весь в книжных полках кабинет старшего партнера фирмы «Корнборо, Кросс и Джордж», Клемент Корнборо хмуро поздоровался со мной, не вставая из-за стола.

— Вы случайно не… э-э-э… — произнес он, глядя через мое плечо, как будто ждал кого-то другого.

— Ну да, это я. Тор Келси.

— Господи боже! — Он медленно встал и, наклонившись через стол, подал мне руку. — Но вы изменились. Вы… э-э-э…

— Вырос, возмужал и потолстел, — сказал я, кивнув. — И к тому же еще и загорел, потому что некоторое время провел в Мексике.

— Я… э-э-э… заказал обед, — с сомнением в голосе сказал он.

— Прекрасно, — отозвался я.

Он повел меня в такой же тихий ресторан, заполненный такими же поверенными в делах, которые сдержанно кивали ему. За ростбифом он сообщил, что зарабатывать на жизнь мне никогда не будет необходимости (это я уже знал), и тут же спросил, чем я намерен заниматься, — вопрос, ответить на который я не мог. Я семь лет учился жить, а это совсем другое — формально никакой профессии у меня не было. В канцеляриях у меня начиналась клаустрофобия, и ни к каким наукам я склонности не проявлял. Я разбирался в механизмах и неплохо работал руками. Особым честолюбием не отличался. Предпринимательской жилки от отца не унаследовал, но, с другой стороны, было маловероятно, что я пущу на ветер оставленное им состояние.

— Что вы делали все это время? — спросил старый Корнборо, мужественны пытаясь поддержать разговор. — Вы ведь побывали в разных интересных местах, правда?

Нет ничего скучнее, чем рассказы о приключениях, подумал я. Самому их переживать гораздо интереснее.

— Большей частью имел дело с лошадьми, — вежливо ответил я. — Австралия, Южная Америка, Соединенные Штаты, да мало ли где еще. Скаковые лошади, пони для поло, много занимался родео. Поработал и в цирке.

— Господи.

— Но теперь отрабатывать проезд куда-нибудь уже не так легко и становится все труднее. Слишком много стран это запрещают. И я сам не хочу к этому возвращаться. С меня хватит. Не те годы.

— И что же дальше?

Я пожал плечами:

— Не знаю. Осмотрюсь. Я не собираюсь встречаться с родственниками матери, так что не говорите им, что я здесь.

— Как скажете.

Моя мать происходила из обедневшей аристократической семьи, увлекавшейся конной охотой, — ее родня пришла в ужас, когда она в двадцать лет вышла замуж за шестидесятипятилетнего богатыря из Йоркшира, который владел целой сетью магазинов подержанных автомобилей, но не имел ни одного родственника, занесенного в «Книгу пэров» Берка. Они утверждали, будто все дело в том, что он задарил ее лошадьми, но мне всегда казалось, что она действительно им увлеклась. Во всяком случае, отец был от нее без ума, как мне часто говорила его сестра — моя тетя, и утратил всякое желание жить после того, как она погибла от несчастного случая во время охоты — это случилось, когда мне было два года. Он протянул еще три года и умер от рака, а поскольку семья моей матери не хотела иметь со мной дела, тетя Вив Келси забрала меня к себе и обеспечила счастливое детство.

Для незамужней тети Вив я стал тем долгожданным ребенком, которого ей не довелось произвести на свет самой. Когда она меня забрала, ей было, вероятно, около шестидесяти, хотя я никогда не считал ее старой. Она всегда была молода душой, и мне ее очень не хватало после того, как она умерла.

Голос Миллингтона произнес:

— Эта машина, за которой вы едете… Вы все еще едете за ней?

— Все еще ее вижу.

— Она зарегистрирована на имя какого-то Дерри Уилфрема. Когда-нибудь про него слыхали?

— Нет.

Миллингтон все еще имел кое-какие связи в полиции и, по всей видимости, без труда добывал компьютерную информацию.

— Его адрес — Паркуэй-Мэншнз, Мейда-Вейл, Лондон, — сказал Миллингтон. — Если потеряете его, поезжайте туда.

— Хорошо.

Дерри Уилфрем оказал мне любезность, направившись прямо в Паркуэй-Мэншнз, и позже кому-то из подручных Миллингтона удалось установить, что это действительно он. Миллингтон предъявил его фотографию каждому из двух свидетелей, страдавших провалами памяти, и, как он потом мне рассказывал, они «наложили в штаны от страха и стали бормотать, что никогда этого человека не видели, никогда, никогда». Но оба были так основательно запуганы, что ничего добиться от них Миллингтон не смог.

Миллингтон велел мне следить за Дерри Уилфремом, если я опять увижу его на скачках, и посмотреть, с кем еще он будет разговаривать, чем я и занимался около месяца — до того дня, когда темно-синий костюм оказался распростертым на асфальте. За это время Уилфрем имел крупные разговоры примерно с десятком людей и, по-видимому, приносил им одни только дурные вести, потому что оставлял их потрясенными, дрожащими и с застывшим в глазах ужасом, — очевидно, ничего хорошего он им не сообщал. А так как у меня был хитроумный фотоаппарат, вмонтированный в бинокль (и еще один, в виде зажигалки), мы заполучили вполне узнаваемые портреты почти всех этих его ошеломленных собеседников, хотя опознать удалось пока меньше половины из них.

Люди Миллингтона продолжали этим заниматься. Миллингтон пришел к выводу, что Уилфрем — вымогатель, которого подсылают, чтобы выколачивать долги. Вообще наемный вымогатель, а не только человек Филмера. После того, первого случая я только однажды видел, как он разговаривал с Филмером, хотя из этого и не следовало, что таких разговоров больше не было. В Англии скачки обычно происходят каждый день не меньше чем на трех разных ипподромах, и иногда приходилось гадать, куда отправится каждый из тех, кто нас интересовал. К тому же Филмер ходил на скачки реже, чем Уилфрем, — самое большее два или три раза в неделю. Он имел долю во множестве лошадей и обычно ходил на те скачки, в которых участвовали они; где это будет, я каждое утро узнавал из спортивных газет.

Проблема с Филмером заключалась не в том, что он делал, а в том, как его на этом поймать. На первый, второй и даже третий взгляд он не совершал ничего плохого. Он покупал скаковых лошадей, отдавал их в тренинг, ездил смотреть, как они скачут, и переживал все радости владельца. Только понемногу, лет через десять после первого появления Филмера на скачках, люди начали удивленно поднимать брови, недоверчиво хмуриться и в недоумении поджимать губы.

Иногда Филмер покупал своих лошадей на аукционах через агента или тренера, но главным образом приобретал их путем частных сделок — процедура вполне допустимая. Любой владелец всегда имеет право продать свою лошадь кому угодно. Но у всех приобретений Филмера была удивительная особенность: никто и предположить не мог, что их прежний владелец собирался их продавать. Миллингтон рассказал мне о нем в первые же недели моей работы в службе безопасности, но тогда еще просто как о человеке, про которого я должен знать, а не как об объекте первостепенной важности.

— Он наезжает на людей, — сказал Миллингтон. — Мы в этом убеждены, только не знаем как. Он слишком хитер, чтобы делать что-нибудь такое там, где мы можем его увидеть. Не думайте, что сможете его застать, когда он раздает пачки денег за информацию, — это для него слишком грубая работа. Ищите людей, которые начинают нервничать, когда он оказывается поблизости, понятно?

— Понятно.

Несколько таких людей я заметил. Оба тренера, которые работали с его лошадьми, посматривали на него с опаской, а большинство жокеев, которые на них ездили, подобострастно пожимали ему руку при встрече. Репортеры к ним почти не обращались, зная, что они все равно ничего не скажут. Девушка, почтительно сопровождавшая его для антуража, слушалась его, как собачка, а мужчина, которого часто видели с ним, так и суетился вокруг. Но при этом в поведении Филмера на скачках, как правило, не видно было никаких признаков крутого нрава. Он улыбался, когда нужно было улыбаться, кивком головы поздравлял других владельцев, когда их лошади выигрывали, и поглаживал своих лошадей, когда те его радовали.

Ему было сорок восемь лет. Рост — метр семьдесят восемь, телосложение плотное. Миллингтон сказал, что это сплошные мышцы: три дня в неделю Филмер сгонял лишний жир в спортзале. Кроме мышц, у него была правильной формы голова с большими плоскими ушами и густыми черными волосами с проседью. Я ни разу не подходил к нему настолько близко, чтобы разглядеть, какого цвета у него глаза, но у Миллингтона было записано, что они зеленовато-коричневые.

К некоторому неудовольствию Миллингтона, следить за Филмером постоянно я отказался. Во-первых, в конце концов он бы наверняка меня заметил, а во-вторых, в этом не было необходимости. Филмер был человек привычки: можно было заранее сказать, когда он выйдет из машины, когда отправится обедать, или подойдет к букмекеру, или усядется на трибуне, или появится около паддока. На каждом ипподроме у него было свое излюбленное место, откуда он смотрел заезды, излюбленный наблюдательный пункт над площадкой для парадов и излюбленный бар, где сам он пил большей частью пиво, а свою девушку накачивал водкой. На двух ипподромах он арендовал по отдельной ложе, а еще на нескольких был записан в очередь, причем пользовался своими ложами он, по-видимому, скорее чтобы побыть в уединении, чем для щедрых приемов.

Он родился на острове Мэн — в тихой оффшорной гавани вдали от Англии, посреди бурного Ирландского моря, и вырос в местности, населенной миллионерами, которые укрываются там, когда не хотят, чтобы налоговое ведомство страны драло с них три шкуры. Его отец был прожженный делец, и его умение стричь этих блудных овечек вызывало у всех восхищение. Молодой Джулиус Аполлон Филмер оказался способным учеником и по части добывания денег оставил отца далеко позади. А потом он перебрался с острова на более широкие просторы, и тут, как мрачно сообщил Миллингтон, они потеряли его след. Появился он на скачках только лет шестнадцать спустя, представляясь директором компании и храня полное молчание об источниках своих вполне приличных доходов. Готовя дело против него, полиция сделала все, что могла, чтобы раскопать его подноготную, но Джулиус Аполлон прекрасно умел пользоваться преимуществами оффшорных компаний, и ничего найти не удалось. Местом его постоянного жительства по-прежнему официально считался остров Мэн, хотя надолго он там не задерживался. Во время скакового сезона он проводил большую часть времени либо в отелях Ньюмаркета, либо в Париже, а на зиму совершенно исчезал из вида — во всяком случае, из поля зрения службы безопасности.

Скачки с препятствиями, которые проводятся зимой, интереса у него никогда не вызывали.

В то первое лето моей работы в службе безопасности Филмер, ко всеобщему удивлению, приобрел одного из самых многообещающих в стране скакунов-двухлеток. К удивлению, потому что прежний владелец скакуна Эзра Гидеон — один из аристократов скачек, очень уважаемый и весьма богатый пожилой человек — души не чаял в своих лошадях и всегда искренне радовался их успехам. Никому так и не удалось добиться от него, почему он расстаются с украшением своей конюшни и по какой цене: известия о победах скакуна в ту осень, о его блестящих выступлениях в следующем сезоне, среди трехлеток, а потом — о продаже его за много миллионов фунтов на племя Эзра Гидеон неизменно выслушивал с каменным лицом.

После оправдания Филмера Эзра Гидеон еще раз продал ему одну многообещающую двухлетку. Руководители Жокейского клуба чуть ли не на коленях умоляли его сказать, почему. Он отвечал только, что это была частная сделка, и с тех пор его на ипподроме никто не видел.

В день смерти Дерри Уилфрема я ехал обратно в Лондон, в который раз недоумевая, как часто недоумевали многие, каким крючком воспользовался Филмер, чтобы заставить Гидеона это сделать. В наши дни, когда супружеские измены и гомосексуализм уже никого не волнуют, шантажисты оказались почти не у дел, а представить себе старомодного и добродетельного Эзру Гидеона совершающим какое-нибудь новомодное злодейство, наподобие торговли коммерческими тайнами или совращения малолетних, никто не мог. Однако он ни за что не продал бы Филмеру двух таких лошадей, лишив себя самой большой радости, какую имел в жизни, не будь у него на это какой-то в высшей степени веской причины.

Бедный старик, подумал я. Дерри Уилфрем или кто-нибудь еще вроде Дерри Уилфрема добрался до него, как добрался до свидетелей, как добрался до Пола Шеклбери, убитого и брошенного в канаву. Бедный старик — он слишком испугался последствий, чтобы просить кого-то о помощи. Я еще не доехал до дома, когда в машине опять замурлыкал телефон, я взял трубку и услышал голос Миллингтона.

— Босс хочет тебя видеть, — сказал он. — Сегодня вечером в восемь, где всегда. Есть вопросы?

— Нет, — ответил я. — Буду там. А вы не знаете… хм… почему?

— Я думаю, — сказал Миллингтон, — скорее всего потому, что Эзра Гидеон застрелился.

Глава 2

Мой босс, бригадный генерал Валентайн Кош, начальник службы безопасности Жокейского клуба, был небольшого роста, худощав и выглядел настоящим командиром, от начищенных ботинок до редеющих светлых волос на макушке. Он обладал всеми организаторскими талантами, какие требуются в армии, чтобы дойти до больших чинов, был умен и неизменно внимательно, не спеша выслушивал все, что ему говорили.

Впервые я познакомился с ним в тот день, когда старый Клемент Корнборо снова пригласил меня пообедать с ним, чтобы в подробностях обсудить, как он сказал, вопрос о прекращении его обязанностей по доверительному управлению моей собственностью, которые он выполнял двадцать лет. Это надо как-то отметить, сказал он. В его клубе. Оказалось, что это клуб «Хоббс-сандвич» недалеко от крикетного стадиона «Овал» в Суррее — небольшой особняк в викторианском стиле с погруженным в полумрак роскошным баром и залами, где отделанные дубовыми панелями стены увешаны бесконечными портретами джентльменов в маленьких крикетных шапочках, широких фланелевых брюках и — в большинстве своем — в бакенбардах.

«Хоббс-сандвич», сказал он, пропуская меня в стеклянную дверь, украшенную витражом, назван так в честь двух великих крикетистов из Суррея, прославившихся в период между мировыми войнами, — сэра Джека Хоббса, одного из немногих крикетистов, удостоенных рыцарского звания, и Эндрю Сандхема, который в свое время набрал десять тысяч семьсот очков в первой лиге. Задолго до моего рождения, сказал он.

Я играл в крикет только в далеком детстве, в школе, да и тогда не особенно его любил; но Клемент Корнборо, как оказалось, всю жизнь был ярым фанатиком крикета.

В баре он познакомил меня с другим таким же фанатиком — своим другом Вэлом Кошем, который потом сел обедать вместе с нами. Про управление моей собственностью не было сказано ни слова. Минут пятнадцать они говорили только о крикете, а потом его друг Кош принялся расспрашивать меня о моей жизни. Через некоторое время я забеспокоился, догадавшись, что он проводит со мной беседу, как делают обычно перед тем, как взять человека на работу, но зачем все это, я не понимал. И только потом я узнал, что как-то в перерыве крикетного матча Кош в ходе разговора пожаловался Корнборо, что ему позарез нужен кто-то, кто хорошо разбирался бы в скачках, но кого на скачках никто бы не знал. Глаза и уши. Молчаливый, никому не известный сыщик.

Муха на стене, которую никто не замечает. Они оба повздыхали по поводу того, что найти такого человека вряд ли удастся. А когда несколькими неделями позже я вошел в кабинет Корнборо (или, во всяком случае, к тому времени, когда я оттуда вышел), адвоката осенила счастливая идея, которой он поделился со своим другом Вэлом.

Обед в клубе «Хоббс-сандвич» (где нам подавали все, что угодно, кроме сандвичей) продолжался чуть ли не до вечера, и к концу его я получил работу. Особенно уговаривать меня не пришлось: дело с самого начала показалось мне интересным.

— Испытательный срок для обеих сторон — месяц, — сказал генерал Кош и назвал цифру жалованья, услышав которую Корнборо широко улыбнулся.

— Что тут смешного? — спросил генерал. — Это нормально. Мы почти всем вначале столько платим.

— Я забыл сказать. У этого Тора… хм… — Он замолк. Возможно, ему пришла в голову мысль — не нарушит ли он адвокатскую тайну, если закончит фразу, потому что после недолгой паузы он продолжил: — Пусть лучше сам скажет.

— Я согласен на это жалованье, — сказал я.

— Что вы от меня скрываете? — спросил Кош, и в голосе его вдруг зазвучали строгие начальственные нотки, а взгляд стал не то чтобы подозрительным, но отнюдь не улыбчивым. Я понял, что мне предстоит иметь дело не с каким-то добродушным чудаком, помешанным на крикете, а с человеком властным и целеустремленным, который прежде командовал бригадой, а сейчас намерен искоренить мошенничество на скачках. «Это вам не в игрушки играть» — вот что он имел в виду, а если я думаю иначе, то ничего у нас не выйдет.

— Мой личный доход, за вычетом налогов, примерно в двадцать раз больше того жалованья, которое вы мне предложили, — сказал я, усмехнувшись. Тем не менее я не намерен отказываться от ваших денег, сэр, и честно их отработаю.

Это, в сущности, означало, что я принимаю на себя некие обязательства и собираюсь добросовестно их выполнить. Выслушав мое заявление, он помолчал, а потом слегка улыбнулся и кивнул.

— Отлично, — сказал он. — Когда сможете приступить?

Приступил я на следующий же день — на скачках в Эпсоме. Мне пришлось заново изучать действующих лиц, вспоминать то, что я когда-то о них знал, и в ушах у меня совсем как живой явственно звучал звонкий голос тети Вив:

«Вот это Падди Фредерикс. Я тебе говорила, что это бывший муж Бетси, которая теперь миссис Гловбайндер? Брэд Гловбайндер был партнером Падди Фредерикса, у них было много лошадей, но когда Падди увел у него Бетси, он и лошадей забрал. Нет справедливости в этом мире… Привет, Падди, как дела?

Это мой племянник Торкил, ты, наверное, помнишь — ты много раз его видел.

Хорошо поработал твой победитель, Падди…»

И Падди приглашал нас выпить и угощал меня кока-колой.

В тот первый день в Эпсоме я неожиданно столкнулся лицом к лицу с тренером Падди Фредериксом, и он меня не узнал — его взгляд безразлично скользнул по мне, не задержавшись ни на мгновение. Прошло уже восемь лет с тех пор, как умерла тетя Вив, а я слишком изменился. И тут я впервые поверил в то, что эта новая и непривычная безликость может себя оправдать.

Поскольку ипподромные мошенники считали своим долгом знать в лицо всех до единого сотрудников службы безопасности, генерал Кош сказал, что, если ему понадобится поговорить со мной лично, это будет ни в коем случае не на ипподроме, а только в баре клуба «Хоббс-сандвич» — там мы и встречались все эти три года. Он и Клемент Корнборо поручились за меня, и я стал полноправным членом клуба. Хотя такая склонность генерала к таинственности казалась мне несколько излишней, я подчинился его желанию, а вскоре полюбил этот клуб, хотя волей-неволей слышал там о крикете куда больше, чем мне хотелось.

Вечером того дня, когда умер Дерри Уилфрем, я вошел в бар без десяти восемь и заказал себе бокал бургундского и пару сандвичей с ростбифом, которые мне принесли очень быстро, потому что с окончанием крикетного сезона здесь уже не толпилось, как обычно, не меньше сотни болельщиков, старающихся перекричать друг друга и с жаром обсуждающих крученые мячи от ноги и тайны крикетной политики. Правда, посетителей было все же довольно много, но с конца сентября до середины апреля здесь вполне можно было разговаривать весь вечер, не рискуя утром проснуться с ларингитом, и поэтому я хорошо слышал появившегося вскоре бригадира, который дружески поздоровался со мной, словно с приятелем по клубу, и тут же стал излагать свои соображения по поводу сборной команды, которая отправлялась за границу в зимнее турне.

— Зря они не взяли Уизерса, — сокрушался он. — Как они собираются выбить Бэлпинга, если оставляют лучшего нашего подающего кусать локти дома?

Я не имел об этом ни малейшего представления, и ему это было известно. Слегка улыбнувшись, он взял себе двойное шотландское, обильно разбавленное содовой, и повел меня за один из маленьких столиков у стены, все еще рассуждая о тонкостях подбора игроков в сборную.

— Так вот, — сказал он потом в точности тем же тоном. — Уилфрем мертв, Шеклбери мертв, Гидеон мертв, и вопрос в том, что нам теперь делать.

Я знал, что этот вопрос наверняка риторический. Он всегда вызывал меня в «Хоббс-сандвич» не для того, чтобы попросить совета, а чтобы отдать какое-то новое распоряжение, хотя неизменно выслушивал меня и вносил в него поправки, если я выдвигал какое-нибудь серьезное возражение, что бывало нечасто. И на этот раз он сделал паузу, словно ожидая ответа, и не спеша, с удовольствием отпил глоток своего разбавленного виски.

— Оставил мистер Гидеон какую-нибудь записку? — спросил я через некоторое время.

— Насколько нам известно, нет. Во всяком случае, не оказал нам такой услуги и не объяснил, почему он продал своих лошадей Филмеру, если вы это имели в виду. Разве что на будущей неделе мы получим от него письмо по почте, в чем я сильно сомневаюсь.

Гидеону пригрозили чем-то таким, что страшнее смерти, подумал я. И эта угроза наверняка касалась оставшихся в живых — угроза, которая останется в силе навсегда.

— У мистера Гидеона есть дочери, — сказал я.

Генерал кивнул:

— Три. И пятеро внуков. Его жена умерла много лет назад — вы, вероятно, знаете. Я вас правильно понял?

— Что дочери и внуки оказались заложниками? Да. Как вы считаете, им это могло быть известно?

— Точно знаю, что не было, — ответил генерал. — Сегодня я говорил с его старшей дочерью. Приятная, неглупая женщина лет пятидесяти. Гидеон застрелился вчера вечером, они полагают, что около пяти, но обнаружили его только через несколько часов, потому что он сделал это в парке. Сегодня я побывал у них. Его дочь Сара говорит, что в последнее время он был крайне подавлен, и чем дальше, тем сильнее, но причину она не знает. Он не хотел об этом говорить. Сара, конечно, была в слезах, и еще она, конечно, считает себя виноватой, что этого не предотвратила. Но она никак не могла это предотвратить: остановить человека, который решил покончить с собой, почти невозможно, никого нельзя заставить продолжать жить. Разве что посадить его в тюрьму, разумеется. Так или иначе, если она и была заложницей, то об этом не знала. И считает себя виновной не из-за этого.

Я предложил ему один из своих сандвичей, к которым еще не прикасался.

Он рассеянно взял его и начал жевать, а я принялся за другой. «Что делать с Филмером?» — было явственно написано на его угрюмо нахмуренном лбу. Я слышал, что неудачную попытку добиться его осуждения он воспринял как свой личный промах.

— После того как вы с Джоном Миллингтоном вышли на Уилфрема, я отправился к самому Эзре Гидеону, — сказал он. — Я показал Эзре вашу фотографию Уилфрема. Мне показалось, что он тут же упадет в обморок, так он побелел, но он все равно ничего не сказал. А теперь, черт побери, мы в один день лишились обеих ниточек. Мы не знаем, на кого наедет Филмер в следующий раз, не знаем, приступил он уже к действиям или нет, и нам предстоит головоломная задача — засечь того, кого он будет подсылать теперь.

— Не думаю, чтобы он его уже нашел, — сказал я. — Во всяком случае, не такого подходящего. Их не так уж много, верно?

— В полиции говорят, что теперь этим стали заниматься люди помоложе.

Для человека, добившегося таких внушительных успехов во всех прочих отношениях, он выглядел непривычно растерянным. Победы быстро забываются, поражения оставляют горечь надолго. Я прихлебывал вино и ждал, когда этот озабоченный человек снова превратится в боевого командира и развернет передо мной свой план кампании. Однако он, к моему удивлению, сказал:

— Я не думал, что вы так долго продержитесь на этой работе.

— Почему?

— Вы прекрасно знаете почему. Не такой уж вы тупица. Клемент рассказал мне, что куча денег, которую оставил вам отец, за двадцать лет только и делала, что росла — как гриб. И все еще растет. Как целая грибная поляна. Почему вы не хотите заняться сбором этих грибов?

Я откинулся на спинку стула, размышляя, что ему ответить. Сам я прекрасно знал, почему не занимаюсь сбором грибов, но не был уверен, что для него это будет иметь какой-то смысл.

— Выкладывайте, — сказал он. — Мне надо это знать.

Я встретил его напряженный, сосредоточенный взгляд и вдруг понял, что его будущий план, возможно, каким-то неясным мне образом зависит от моего ответа.

— Это не так легко, — медленно начал я. — И, пожалуйста, не смейтесь, это действительно не так легко — знать, что ты можешь позволить себе все, что угодно. Кроме разве что бриллиантов или чего-нибудь в этом роде. Вот… Ну, я и обнаружил, что это не так легко. Я как ребенок, которого пустили в лавку кондитера и дали ему полную волю. Пожалуйста, можешь есть и есть… можешь жрать, сколько хочешь, пока не обожрешься… и стать жадиной… и превратиться в какую-нибудь безвольную медузу. Вот почему я держусь подальше от сластей и занимаюсь тем, что ловлю мошенников. Не знаю, годится вам такой ответ?

Он что-то буркнул про себя.

— А искушение сильное?

— Когда, скажем, на ипподроме в Донкастере стоит собачий холод, моросит дождь и дует ветер, — очень сильное. А в Аскоте, когда светит солнце, я никакого искушения вообще не испытываю.

— Давайте говорить серьезно, — сказал он. — Я спрошу по-другому. Насколько вы преданы службе безопасности?

— Это совсем другое дело, — ответил я. — Сбором грибов я не увлекаюсь, потому что не хочу потерять себя… хочу прочно стоять на ногах. В конце концов, грибы бывают и галлюциногенные. Я работаю на вас, на службу, а не в банке или на ферме, потому что мне это нравится, и у меня не так уж плохо получается, и это полезное дело, и я не очень умею бездельничать. Но способен ли я умереть за вас, не знаю. Вас ведь это интересует?

Его губы дрогнули:

— Сказано откровенно. А как вы сейчас относитесь к опасности? Я знаю, что в своих путешествиях вам приходилось изрядно рисковать.

После короткой паузы я спросил:

— К какой именно опасности?

— Ну, к физической, что ли. — Он потер нос и посмотрел мне прямо в глаза. — Допустим.

— Что вы хотите мне поручить?

Мы подошли к сути — к тому, ради чего он меня вызвал. Но он все еще никак не мог решиться.

Я почему-то чувствовал, что все дело именно в том, что он назвал грибами, это из-за них он привык разговаривать со мной вот так, как будто что-то предлагает, а не приказывает. Он действовал бы более прямолинейно, будь я младшим офицером в форме. Миллингтон, который о моих грибах ничего не знал, не стеснялся командовать мной, словно армейский, старшина, и в трудные минуты бывал довольно резок. Обычно Миллингтон звал меня Келси и только иногда, когда был в хорошем настроении, — Тор. («Тор? Это еще что за имя?» — спросил он меня в самом начале. «Это уменьшительное, а полное имя Торкил», — сказал я. «Торкил? Хм-м. Вот уж, действительно…») Себя он всегда называл Миллингтоном («Миллингтон слушает», — говорил он, беря трубку), так же называл его про себя и я: он никогда не предлагал мне звать его Джоном. Наверное, всякий, кто долго проработал в такой организации, где существует жесткая иерархия, должен считать обращение по фамилии естественным.

Все внимание генерала, казалось, было по-прежнему поглощено стаканчиком с виски, который он медленно крутил в пальцах. Наконец он поставил его точно посередине картонного кружка для пивных кружек, словно пришел к какому-то окончательному решению.

— Мне вчера звонил один человек, который занимает такую же должность в Жокейском клубе Канады.

Он снова помолчал.

— Вы когда-нибудь бывали в Канаде?

— Да, — ответил я. — Однажды прожил там довольно долго — месяца три. Главным образом на западе. Калгари, Ванкувер… А оттуда отправился пароходом на Аляску.

— Ходили в Канаде на скачки?

— Да, несколько раз, но это было лет шесть назад… И я там никого не знаю.

Я умолк, недоумевая, каких ответов он от меня ждет.

— Вы слышали об этом поезде? — спросил он. — О Трансконтинентальном скаковом поезде с таинственными приключениями?

— Хм… — Я задумался. — На днях что-то об этом читал. Компания самых известных в Канаде лошадников отправляется в увеселительную поездку вместе со своими лошадьми и по пути будет устраивать скачки на всех ипподромах. Вы про это говорите?

— Да. Но там будут не только канадские лошадники. Кое-кто из Штатов, кое-кто из Австралии, а кое-кто из Англии. Точнее, из Англии один человек Джулиус Филмер.

— Ах, вот что, — сказал я.

— Да, вот что. Жокейский клуб Канады дал свое «добро» на всю эту затею, потому что она прогремит на весь мир и, как они надеются, привлечет толпы зрителей. Хорошая реклама для канадского скакового спорта. Вчера мой тамошний коллега Билл Бодлер сказал мне, что у него был разговор с фирмой, которая все это организует, — они, по-видимому, регулярно общаются, — и он обнаружил, что в последний момент в списке пассажиров появился Джулиус Филмер. Билл Бодлер, конечно, знает все про нашу неудачу в суде. Он хотел выяснить, не можем ли мы каким-нибудь образом сделать так, чтобы нежелательный для них мистер Филмер не попал на этот престижный поезд. Не можем ли мы, скажем, объявить его персоной нон грата на всех ипподромах, в том числе — и особенно — на канадских. Я сказал ему, что, если бы у нас были основания лишить его допуска на ипподромы, мы бы давно это сделали, но он оправдан судом. Мы не можем лишить его допуска за то, что он приобрел двух лошадей у Гидеона. В наше время никого нельзя просто так лишить допуска на ипподром лишь потому, что нам этого хочется, лишить допуска можно только за какое-то нарушение правил.

Его голос дрожал от ярости, накопившейся в Жокейском клубе и не находившей выхода. Он был не из тех, кто легко мирится со своим бессилием.

— Билл Бодлер все это, конечно, знает, — продолжал он. — Он сказал если мы не можем не допустить Филмера на этот поезд, то не пошлем ли мы туда еще и кого-нибудь из наших грандов? Хотя все места уже проданы, он выкрутил руки организаторам и выбил из них один билет. Он хочет, чтобы кто-нибудь из наших распорядителей, или начальник какого-нибудь отдела Жокейского клуба, или я сам отправился с ними, чтобы Филмер знал, что он под наблюдением, и не вздумал выкинуть какую-нибудь штуку, которую замышляет.

— И вы едете? — спросил я с интересом.

— Нет, не еду. Вы едете.

— Хм-м… — У меня на мгновение захватило дух. — Но я вряд ли подходящая для этого фигура.

— Я сообщил Бодлеру, — лаконично сказал генерал, — что пришлю ему такого пассажира, которого Филмер знать не будет. Одного из своих людей. Тогда, если Филмер попробует что-нибудь выкинуть — ведь, в конце концов, это еще далеко не факт, — мы, возможно, получим реальную возможность выяснить, что и как, и поймать его с поличным.

Господи, как просто это у него звучит, подумал я. И как абсолютно невыполнимо. Я сделал судорожный глоток:

— И что сказал мистер Бодлер?

— Я его уговорил. Он вас ждет.

Я удивленно посмотрел на него.

— Ну, не именно вас, — сказал генерал. — Кого-то. Кого-то довольно молодого, как я ему сказал, но опытного. Кого-то, кто не будет выглядеть не на своем месте… — на его губах на мгновение мелькнула улыбка, — в экспрессе для миллионеров.

— Но… — начал было я и умолк. В голове у меня теснилось множество важных оговорок и сомнений в своей пригодности для такого дела. Но вместе с тем как заманчиво!

— Поедете? — спросил он.

— Да, — ответил я.

Он улыбнулся:

— Я был уверен, что вы согласитесь.

Генерал Кош, живший в Ньюмаркете, в полутораста километрах от Лондона, собирался провести эту ночь, как он нередко делал, в комфортабельной спальне на втором этаже клуба. Через некоторое время я распрощался с ним и проехал километр, остававшийся до тихой улочки в Кеннингтоне, где я живу.

Место, где пустить корни, я стал подыскивать именно в этом районе, чтобы не ездить в клуб с другого конца города. Кеннингтон, расположенный к югу от Темзы, бок о бок с пыльными Ламбетом и Брикстоном, не слишком привлекал завсегдатаев скачек, и я действительно ни разу не встретил там никого из тех, кого знал в лицо по ипподромам. Как-то мне попалось на глаза объявление: «Сдается часть дома одинокому приличному яппи.[4] Две комнаты, ванная, совместное содержание и выплаты по закладной. Звонить вечером». — И хотя я подумывал, не купить ли собственную квартиру, мысль о том, чтобы жить в одном доме с кем-то еще, вдруг показалась мне заманчивой, особенно после того, как я уже некоторое время поработал в одиночестве. Я договорился о встрече, явился, был освидетельствован остальными четырьмя жильцами и принят с испытательным сроком.

Все сложилось очень удачно. Кроме меня, в доме сейчас жили еще четверо: две сестры, занимавшиеся издательским делом (это их отец когда-то купил дом и установил порядок его оплаты), один младший сотрудник адвокатской конторы — он немного заикался — и актер на вторых ролях в телесериалах.

Правила были несложные: платить вовремя, всегда вести себя прилично, не совать носа в чужие дела и не позволять оставшимся на ночь девушкам или молодым людям утром надолго занимать любую из трех ванных.

Жили мы весело и дружно, но делились друг с другом не столько сердечными признаниями, сколько кофе, пивом, вином и кастрюльками. Я отрекомендовался завсегдатаем скачек, и никто не спрашивал, выиграл я или проиграл.

Актер по имени Робби, живший на верхнем этаже, оказал мне огромную услугу, хотя сам вряд ли об этом догадывался. Однажды вечером, через несколько дней после того как я туда переехал, он пригласил меня к себе выпить пива. Я застал его сидящим перед ярко освещенным гримировальным столиком он сказал, что придумывает новый грим для роли, которую только что получил.

Я был поражен, увидев, как изменили его другая прическа, большие накладные усы и густые брови.

— Инструменты нашего ремесла, — сказал он, указывая на тюбики грима и парики, аккуратными рядами разложенные перед ним. — Что вы предпочтете трехдневную щетину или локоны, как у маленького лорда Фаунтлероя?

— Локоны, — сказал я, подумав.

— Тогда садитесь, — весело сказал он, вставая и уступая мне место. Он достал щипцы для завивки, тут же разогрел их на газовой горелке и принялся наматывать на них мои почти прямые волосы. Через несколько минут моя внешность разительно изменилась — я стал похож на лохматого, плохо расчесанного пуделя.

— Ну как? — спросил он, нагнувшись и глядя вместе со мной в зеркало.

— Поразительно!

И очень легко, подумал я. Все это я смогу сам делать в машине, когда захочу.

— Вам идет, — сказал Робби. Он опустился рядом со мной на колени, обнял меня за плечи, слегка прижал к себе и недвусмысленно заглянул в глаза.

— Нет, — сказал я спокойно. — Мне нравятся девушки.

Он не обиделся:

— А ничего другого не пробовали?

— Нет, дорогой мой, это просто не для меня, — ответил я.

Он засмеялся и убрал руку:

— Ну, неважно. Попытка — не пытка.

Мы выпили пива, и он показал мне, как расчесать и наклеить густые пиратские усы, а для полноты картины протянул мне очки в широкой оправе. При виде незнакомца, смотревшего на меня из зеркала, я сказал:

— Никогда не думал, что так легко выдать себя за кого-то другого.

— Конечно. Все, что нужно, — это немного нахальства.

И он был прав. Я купил себе щипцы для завивки, но целую неделю возил их с собой в машине, прежде чем, набравшись храбрости, остановился на обочине по пути на Ньюмаркетский ипподром и впервые ими воспользовался. За три года, прошедшие с тех пор, я делал это десятки раз без всяких колебаний, а на обратном пути причесывался по-старому и размачивал завивку.

Воскресенья я обычно проводил в двух своих больших светлых комнатах на втором этаже (молодой адвокат жил надо мной, а сестры внизу): спал, читал, занимался домашними делами. Некоторое время назад я около года проводил воскресенья с дочерью одного из членов клуба «Хоббс-сандвич», однако для нас обоих это было скорее быстротечным взаимным удовольствием, чем подлинной страстью, и в конце концов она перестала со мной встречаться и вышла за кого-то замуж. Я полагают, что когда-нибудь тоже женюсь, знал, что рано или поздно этого захочу, но считал, что до тридцати спешить некуда.

В воскресное утро после встречи с генералом в клубе я начал думать, что взять с собой в Канаду. Он сказал, что я должен стать тем, кем так старался не быть — богатым молодым бездельником, который проводит время исключительно в развлечениях.

— Все, что от вас требуется, — это говорить с пассажирами о лошадях и держать ухо востро.

— Хорошо, — сказал я.

— Вы должны выглядеть естественно.

— Да, понял.

— Знаете, я несколько раз замечал вас на скачках. Вы выглядели то биржевым маклером, то неотесанным провинциалом. Миллингтон говорит, что часто не может вас обнаружить, хоть и знает, что вы там.

— Я думаю, у меня теперь есть кое-какой опыт, но я ничего особенного не делаю. Меняю прическу, одежду, немного сутулюсь.

— Получается неплохо, — сказал он. — А теперь станьте тем, кого ожидает увидеть Филмер.

Разглядывая разнообразные пиджаки, висящие у меня в гардеробе, я подумал — дело не столько в том, кого ожидает увидеть Филмер, сколько в том, чтобы этого хватило на все десять дней поездки. Локоны, например, не годятся: под дождем от них ничего не остается. Накладные усы тоже не годятся: они могут отклеиться. Не годятся и очки: их можно забыть надеть. Я должен выглядеть, в сущности, таким, каким создала меня природа, и при этом по возможности незаметным — никаким. Из всех своих вещей я отобрал самые дорогие и меньше всего ношенные и решил, что надо будет купить новые рубашки, туфли и кашемировый свитер.

В понедельник утром я, как и было велено, позвонил Миллингтону и застал его в обычном состоянии раздражения. Да, он слышал о поезде. Он был против того, чтобы я ехал: служба безопасности (то есть генерал) должна была послать хорошо обученного оперативника, лучше всего — бывшего полицейского. Например, его. Кого-то, кто знаком с техникой слежки, на кого можно положиться и не бояться, что он по незнанию и неловкости уничтожит какие-нибудь важные вещественные доказательства.

Я слушал молча, не перебивая, и так долго, что под конец он резко спросил:

— Вы слушаете?

— Да, — ответил я.

— Я хочу видеть вас, лучше всего сегодня же утром, попозже. Ваш билет на самолет будет у меня. Надеюсь, паспорт у вас не просрочен?

Мы договорились встретиться там, где часто встречались раньше, — в довольно неплохом маленьком баре-закусочной рядом с вокзалом Виктория. Это было удобно и для Миллингтона, который жил километрах в трех оттуда к юго-западу, за мостом Баттерси, и для меня: надо было проехать всего несколько станций на метро.

Я приехал на десять минут раньше, чем было назначено, и обнаружил, что Миллингтон уже сидит за столиком. Перед ним была кружка с каким-то бурым пойлом и несколько пирожков с колбасным фаршем. Я взял поднос, подошел к стойке самообслуживания и, открыв стеклянную дверцу, взял ломоть ватрушки. Мне всегда нравилась эта система со стеклянными дверцами: благодаря им можно надеяться, что на ваш пирог успели чихнуть не все посетители по очереди, а всего лишь один-два повара да кто-нибудь из девушек на раздаче.

Миллингтон бросил взгляд на мою более или менее диетическую ватрушку и сказал, что предпочитает лимонный торт с меренгой.

— Я тоже его люблю, — спокойно ответил я. Миллингтон был большой любитель пива и пирожков, неважно каких — наверное, он с радостью перестал следить за своим весом, как только ушел из полиции. Сейчас он весил, должно быть, за сотню килограммов и был если не толстым, то, во всяком случае, грузным, однако, несмотря на это, не утратил легкости в движениях, которая часто приходилась очень кстати. Не один мелкий ипподромный мошенник совершал роковую ошибку, считая, что Миллингтону его ни за что не догнать, если надо ужом пробираться сквозь толпу, — но понимал это только тогда, когда рука возмездия тяжело опускалась ему на плечо. Однажды я видел, как Миллингтон в акробатическом броске поймал на трибуне карманника, это было внушительное зрелище.

В большом зале бара-закусочной, чистом и светлом, всегда стоял адский шум: громко играла музыка, ее сопровождали скрежет отодвигаемых стульев и стук посуды, похожий на топот лошадей, несущихся галопом. Посещали бар большей частью пассажиры, прибывшие и отбывающие на поездах, где нет вагонов-ресторанов, а также проголодавшиеся или просто экономные. Они то и дело смотрели на часы, наспех глотали чересчур горячий кофе, не обращали ни на кого внимания и поспешно уходили. Нас с Миллингтоном никто не удостаивал даже взгляда, и подслушать нас тоже никто не мог.

Мы никогда не встречались там в те дни, когда скачки происходили в Пламптоне, Брайтоне, Лингфилде или Фолкстоне: в эти дни через вокзал Виктория волной катилась вся скаковая публика. Не встречались мы и поблизости от штаб-квартиры службы безопасности, которая помещалась в Жокейском клубе, на Портмен-сквер. Мне иногда приходило в голову — как странно, что я ни разу не был в кабинете своего непосредственного начальника.

— Я не одобряю эту вашу поездку с Филмером, — сказал Миллингтон.

— Я так и понял, — сказал я. — Вы уже говорили.

— Этот человек — убийца.

Он, конечно, заботился вовсе не о моей безопасности — он просто считал, что такой противник мне не по плечу.

— Ну, может быть, за эту поездку он никого и не убьет, — пошутил я.

— Это не шутки, — строго возразил он. — А после нее он запомнит вас в лицо, и нам не будет от вас никакой пользы на скачках, когда нужно будет следить за ним.

— Генерал сказал, что в эту поездку отправляется человек пятьдесят. Я не буду лезть Филмеру на глаза. Вполне возможно, что потом он меня и не узнает.

— Вы окажетесь слишком близко к нему, — упрямо сказал Миллингтон.

— Ну что ж, — задумчиво произнес я, — пока что это наш первый шанс оказаться действительно близко к нему. Даже если он едет только для того, чтобы отдохнуть и приятно провести время, мы будем знать о нем гораздо больше.

— Я не хочу вас потерять, — сказал Миллингтон, качая головой.

Я удивленно посмотрел на него:

— Это что-то новенькое.

— Сначала я был против того, чтобы вы у нас работали, — сказал он, пожав плечами. — Я не видел, какой может быть от вас толк, и считал, что это глупая затея. Теперь вы мои глаза. Те самые глаза у меня на затылке, на которые мошенники жалуются с тех пор, как появились вы. У меня хватает ума это понимать. И, если уж вы хотите знать, я не хочу вас потерять. Я говорил генералу, что, посылая вас в эту поездку, мы впустую потратим свою козырную карту. А он сказал, что мы, может быть, сумеем ее там разыграть и что, если мы сможем избавиться от Филмера, это того стоит.

Я посмотрел на озабоченное лицо Миллингтона и медленно произнес:

— Может быть, вы или генерал знаете о планах Филмера на эту поездку что-нибудь такое, чего мне не сообщили?

— Когда он мне про это рассказал, — отвечал Миллингтон, не поднимая глаз от своих пирожков, — я задал ему тот же самый вопрос. Он не ответил. Сам я ничего не знаю. Я бы сказал вам, если бы знал.

«Может, и сказал бы, — подумал я. — А может, и нет».

На следующий день, во вторник, я поехал на север, в Ноттингем, заниматься обычным нелегким делом — целый день болтаться на скачках без всякого определенного занятия.

Я уже купил кое-что из одежды, новый чемодан и более или менее уложил вещи: на следующее утро мне предстояло отправиться в путь. Уснувшая было страсть к путешествиям, которая семь лет гоняла меня с места на место, пробудилась вновь и не давала мне покоя. Мне пришло в голову, что если уж Миллингтон боится меня потерять, то ему не так страшен Филмер, как эта моя прежняя непреодолимая тяга куда-то ехать, ехать и ехать, мое нетерпеливое желание посмотреть, что там, за следующим поворотом.

Я подумал, что теперь имею возможность удовлетворять эту свою страсть на уровне пятизвездочных отелей, а не с рюкзаком за плечами, ездить в лимузинах, а не на автобусах, питаться изысканными блюдами, а не хот-догами и жить в курортных городах, а не в пыльных захолустьях. Не исключено, что некоторое время — а может быть, и довольно долго — это доставляло бы мне удовольствие, но в конце концов, чтобы не утратить чувства реальности, мне все равно пришлось бы расстаться с этой лавкой кондитера и заняться каким-нибудь делом, не откладывая его снова и снова до тех пор, пока я не потеряю вкус к простому трудовому хлебу.

В тот день я надел — может быть, в знак уважения к простому трудовому хлебу — изрядно поношенную кожаную куртку и матерчатую кепку, на шее у меня висел бинокль-фотоаппарат, в руке была программка. Я бесцельно слонялся поблизости от весовой, где взвешивали жокеев, и смотрел, кто входит и кто выходит, кто с кем разговаривает, кто выглядит озабоченным, кто довольным, а кто обозленным.

Из весовой вышел один подающий надежды молодой ученик жокея в обычной одежде, а не в скаковой форме. Некоторое время он стоял озираясь, как будто кого-то ждал. Потом его взгляд на ком-то остановился, и я посмотрел, кто привлек его внимание. Это был один из штатных распорядителей Жокейского клуба, который сегодня олицетворял здесь власть. Тот болтал с двумя владельцами лошадей, заявленных на сегодняшнюю скачку, а через несколько минут приподнял шляпу, приветствуя проходившую даму, и не спеша пошел к площадке для парадов.

Ученик жокея спокойно проводил его взглядом, потом снова начал озираться вокруг. Не обнаружив ничего такого, что могло бы вызвать у него беспокойство, он направился в сторону трибуны, откуда наблюдали за скачками жокеи, догнал какого-то молодого человека и обменялся с ним на ходу несколькими словами. У трибуны они расстались. До сих пор я следил за учеником жокея, но теперь решил оставить его в покое и пойти за этим молодым человеком. Он направился прямо к месту перед трибуной, отведенному для букмекеров, и, миновав нескольких из них, подошел к Колли Гудбою, который выкрикивал предлагаемые ставки, стоя на небольшом возвышении размером с ящик из-под пива.

Молодой человек, с которым разговаривал ученик жокея, не стал делать ставку. Он вынул блокнот и принялся записывать, на кого ставят другие. Потом сказал несколько слов Колли Гудбою (а в действительности — Лезу Моррису), который тут же стер цифры ставок, написанные мелом на прикрепленной рядом доске, и вместо них написал новые. Новые ставки были выгодными, и Колли Гудбой оказался вознагражден: «тотошники» поспешно бросились к нему, чтобы воспользоваться его предложением. Колли принимал от них деньги, аккуратно их пересчитывая. Я со вздохом отвернулся и поднялся на трибуну посмотреть очередной заезд, не переставая, как обычно, прочесывать взглядом толпу зрителей и наблюдая за круговращением жизни. В конце концов я оказался недалеко от барьера, отделявшего места для букмекеров от более дорогой ложи, предназначенной для членов клуба. Я часто так делал: отсюда хорошо видно все, что происходит по обе стороны барьера. А кроме того, отсюда можно видеть, кто подходит к барьеру, чтобы сдирать ставку у букмекеров, занимающих привилегированные места у самой ложи. «Барьерные» букмекеры — это короли своего дела: общительные, вежливые, с каменными сердцами и блестящими математическими способностями.

Я, как всегда, смотрел, кто у кого ставит, и когда подошел к букмекеру, стоявшему ближе всех к ложе и ко мне, увидел, что рядом с ним стоит Филмер.

Глядя, как он делает ставку, я размышлял о предстоящем нам путешествии, и тут он поднял голову и посмотрел вверх, прямо мне в глаза.

Глава 3

В то же мгновение я быстро, но плавно отвел взгляд, а через некоторое время снова посмотрел на него.

Филмер все еще разговаривал с букмекером. Я попятился назад, проталкиваясь сквозь толпу, пока не оказался ступенек на пять выше, в гуще зрителей.

В мою сторону Филмер больше не смотрел. И незаметно было, чтобы он шарил глазами по сторонам, отыскивая меня.

У меня отлегло от сердца. То, что наши взгляды встретились, было случайностью, иначе не могло быть. Но все равно это случилось очень некстати, особенно сейчас.

Я не ожидал, что он окажется в Ноттингеме, и не искал его там. Правда, две его лошади были заявлены на скачки, но сам он почти никогда не появлялся на ипподромах центральных графств — ни в Ноттингеме, ни в Лестере, ни в Вулвергемптоне. Он заметно предпочитал одни ипподромы другим и, как и во всем остальном, редко изменял своим привычкам.

За каждым его шагом я следить не пытался, в этом не было необходимости. Перед следующим заездом, во время парада, он окажется внизу, у дорожки, чтобы посмотреть, как проводят его лошадь, и там я увижу его снова. Я видел, как он сделал ставку, отошел и стал подниматься на трибуну: скоро должен был начаться заезд. Насколько я мог заметить, он был один, что было необычно, потому что, как правило, его почтительно сопровождали либо девушка, либо мужчина, его обычный спутник.

Заезд начался, и я стал с интересом смотреть. Тот разговорчивый ученик жокея сам в нем не участвовали, но конюшня, где он работал, выставила свою лошадь. Сначала она была фаворитом, но к финишу пришла третьей от конца. Я взглянул на Колли Гудбоя и увидел на лице у него улыбку. Обычный досадный мошеннический трюк из тех, что так портят скачки.

Филмер спустился с трибуны и направился к загородке, за которой седлали лошадей, чтобы, как всегда, когда в заезде участвовала его лошадь, присмотреть за последними приготовлениями. Я на всякий случай немного прошел вслед за ним, но он действительно направлялся туда. Оттуда — к дорожке наблюдать за парадом, оттуда — к тому же букмекеру, что и раньше, сделать ставку, оттуда — на трибуну смотреть заезд. А оттуда — к загородке, где расседлывали его лошадь, пришедшую второй.

Неудачу Филмер перенес мужественно, не забыв, как всегда, поздравить владельца победившей лошади — на этот раз разрумянившуюся от волнения полную даму средних лет, которая была этим явно польщена. Филмер отошел от загородки с самодовольной усмешкой, и тут же перед ним возник какой-то молодой человек, который попытался сунуть ему в руку портфель.

Самодовольство на лице Филмера сменилось яростью — как сказал бы Пол Шеклбери, быстрее, чем Шергар выиграл дерби. Взять портфель Филмер не пожелал и чуть ли не плюнул в лицо тому, кто хотел его отдать, — его черная шевелюра качнулась вперед, словно голова атакующей кобры. Молодой человек с портфелем испуганно отступил и обратился в паническое бегство, а Филмер, вновь обретя самообладание, бросил взгляд в ту сторону, где находились распорядители и репортеры, — не заметил ли кто-нибудь. Я видел, как он с облегчением вздохнул: по-видимому, никто ничего не заметил. В мою сторону он вообще не посмотрел.

Я пошел вслед за обескураженным молодым человеком, который все еще держал портфель. Он отправился прямо в мужской туалет, пробыл там довольно долго и вышел весь бледный. Как сильно Филмер действует на людей, подумал я. Лучше всякого слабительного.

После этого дрожащий молодой человек с портфелем, заметно волнуясь, подошел к какому-то худому мужчине постарше, который поджидают его на улице у самого выхода, грызя ногти. Когда худой мужчина увидел портфель в руках у нервного молодого человека, он пришел почти в такую же ярость, как и Филмер, и между ними началась возбужденная перепалка; даже не слыша слов, по его резким, энергичным жестам легко было догадаться, что молодому человеку крепко достается. Худой мужчина несколько раз сильно ткнул нервного молодого человека в грудь. Тот уныло понурился. Худой мужчина повернулся и пошел на автостоянку.

Нервный молодой человек вместе с портфелем снова вошел на ипподром и направился в ближайший бар. Я довольно долго толкался там в кучке посетителей, но пока больше ничего не происходило. Сидевшие там и сям за столиками люди смотрели телевизор, а нервный молодой человек переминался с ноги на ногу, весь в поту, внимательно наблюдая за всеми, кто проходил мимо бара по улице. Потом, через некоторое время после того, как вторая лошадь Филмера выступила в своем заезде и (как сообщил телекомментатор) проиграла, мимо прошел сам Филмер, с недовольным видом разрывая в клочья билетики тотализатора.

Нервный молодой человек, незаметно поджидавший у самой двери бара, выскочил наружу и опять попытался всучить ему портфель. На этот раз Филмер взял его, но в большом раздражении и снова внимательно оглядевшись вокруг.

Однако никаких поводов для беспокойства он не заметил. Прошло только пять заездов из шести, и все представители власти еще оставались на своих местах. Крепко стиснув ручку портфеля, он вышел с ипподрома и решительно направился к своему автомобилю.

Нервный молодой человек еще немного потоптался на месте, а потом вслед за Филмером вышел с ипподрома на автостоянку. Я тоже вышел и увидел, как оба направились к своим машинам, которые стояли в разных местах. Я пошел не за Филмером, а за нервным молодым человеком и увидел, как он сел на переднее сиденье машины, за рулем которой уже был тот худой мужчина, все еще заметно рассерженный. Они тронулись не сразу, и я успел, не спеша направляясь к своему автомобилю, который поставил, как всегда, в удобном месте, у выезда со стоянки, обойти их машину сзади. Я запомнил ее номер на случай, если упущу их, а как только выехал со стоянки и пристроился к ним в хвост, позвонил Миллингтону.

Я рассказал ему про портфель и продиктовал номер машины, которая ехала впереди.

— Но они направляются на север, — сказал я. — Как далеко мне надо ехать за ними?

— В котором часу у вас завтра вылет?

— В полдень, из Хитроу. Но мне придется еще заехать домой за вещами и паспортом.

Он несколько секунд подумал:

— Пожалуй, решайте сами. Если он выедет на автостраду в сторону Шотландии… ну, тогда возвращайтесь.

— Хорошо.

— Это очень интересно, — сказал Миллингтон. — Он не хотел, чтобы кто-нибудь видел, как он берет этот портфель.

— Очень интересно, — согласился я. — А у портфеля есть какие-нибудь особые приметы?

— Насколько я мог разглядеть, он черный, лакированный, возможно, крокодиловой кожи, с золотыми замками.

— Ну-ну, — задумчиво произнес Миллингтон. — Когда выясню что-нибудь про этот номер, позвоню.

Машина, где сидел худой мужчина, направлялась прямиком к автостраде, ведущей в сторону Шотландии. Я решил ехать за ней по крайней мере до тех пор, пока Миллингтон не позвонит снова, что он сделал на удивление быстро и сообщил, что машина зарегистрирована на имя некоего А. Дж. Хорфица, проживающего в Донкастере по такому-то адресу.

— Хорошо, — сказал я, — еду до Донкастера.

Еще час с небольшим, подумал я. Вполне успею вернуться.

— Эта фамилия — Хорфиц — вам что-нибудь говорит? — спросил Миллингтон.

— Абсолютно ничего, — уверенно сказал я. — И кстати, вам знаком тот молодой ученик из конюшни Пита Шоу, который подает большие надежды? Ну, тот многообещающий талант? Так вот, этот юный идиот что-то передал на словах одному неизвестному типу, который мне на ипподроме до сих пор не попадался, а тот, оказывается, заправляет Колли Гудбоя. Для Колли Гудбоя это была какая-то приятная новость.

— А что это была за новость, вы знаете?

— У Пита Шоу во втором заезде скакала лошадь-фаворит, а пришла она чуть ли не последней. Этот ученик знал результат заранее, хоть сам и не ехал.

— Хм, — произнес Миллингтон. — Ну, я покажу им, что такое страх божий: и Питу Шоу, и владельцу, и жокею, и ученику, и Колли Гудбою. В порошок их сотру. Да, — вспомнил он, — фотографий вам, наверное, сделать не удалось? Так что прямых доказательств у нас нет?

— Пожалуй, нет. Я один раз снял этого ученика, когда он разговаривают с человеком Колли, но они стояли ко мне спиной. Еще снял человека Колли вместе с Колли. И еще доску, где Колли написал свою выгодную ставку.

— И то лучше, чем ничего, — сказал он рассудительно. — Я их пугну так, что надолго запомнят. Те, кто ни в чем не виноват, обозлятся и выгонят тех, кто виноват. Они всегда так делают. Наводят порядок в своем доме. Нам меньше работы остается. И мы будем постоянно присматривать за этим болваном учеником. Позвоните мне, когда приедете в Донкастер.

— Ладно. И я еще кое-что снял. Нервного молодого человека с портфелем, его же с худым мужчиной… ну, с тем, который, возможно… как его?.. А. Дж. Хорфиц, и еще Филмера с портфелем, хотя я не уверен, что снимок выйдет хороший, я едва успевал и был довольно далеко, а снимал аппаратом в зажигалке, он не такой заметный.

— Хорошо. Нам нужно будет забрать у вас эту пленку до вашего отъезда. Хм… э-э… позвоните-ка мне на обратном пути, я подумаю, где нам встретиться вечером. Ладно?

— Ладно, — ответил я. — Этот тип, Хорфиц, как он выглядит?

— Худой, пожилой, в темном плаще и черной фетровой шляпе, в очках. Как будто собрался на похороны, а не на скачки.

Миллингтон что-то проворчал — мне показалось, что он узнал этого человека.

— Вы его знаете? — спросил я.

— Это было еще до вас. Да, знаю. Айвор Хорфиц. Не иначе как это он. Пять лет назад мы лишили его допуска на скачки навсегда.

— За что?

— Длинная история. Потом расскажу. И я думаю, что вам, пожалуй, не стоит терять столько времени и ехать в Донкастер. Мы всегда его найдем, если понадобится. Развернитесь на ближайшей развязке и возвращайтесь в Лондон. Я буду ждать вас в том пабе около вокзала Виктория. Не в закусочной, а в пабе.

— Хорошо. Увидимся через… через два с половиной часа, если ничего не случится.

Через два с половиной часа я нашел Миллингтона в темном дальнем углу шумного бара за его любимым занятием — перед ним стояли кружка пива и пирог со свининой. Я отдал ему отснятую, но не проявленную пленку, которую он сунул в карман, с заметным удовлетворением сказав:

— Вы мои глаза на затылке.

— Кто такой Хорфиц? — спросил я, утолив жажду после долгой езды полпинтой бочкового пива. — Вы знали, что он знаком с Филмером?

— Нет, — ответил он сначала на второй вопрос. — И Филмер не хотел бы, чтобы его с ним видели и вообще чтобы знали, что они общаются.

— Из ваших слов получается, — медленно произнес я, — что тот посыльный, нервный молодой человек, тоже известен в лицо распорядителям… а возможно, и вам самому… потому что если бы он был незнакомцем, которого нельзя опознать, то почему Филмер так бурно реагировал на то, что его увидели с ним, что видели, как он что-то у него берет?

Миллингтон покосился на меня.

— Кое-чему научились за время работы, верно? — Он похлопал себя по карману, где лежала пленка. — Вот посмотрим и увидим, знаем мы его или нет. Как он выглядел?

— Такой полноватый, довольно бестолковый. Потный. Жалкий. Червяк между двух ястребов.

Миллингтон покачал головой:

— Это может быть кто угодно.

— А что такого сделал Хорфиц?

Миллингтон не спеша откусил кусок пирога, а потом заговорил, роняя крошки:

— У него была небольшая конюшня в Ньюмаркете и собственный тренер, который, естественно, делал то, что ему говорили. Не слишком на виду, но очень неплохие результаты. Поразительные результаты. Впрочем, это бывает, есть владельцы, которым постоянно везет. А потом тренер раскололся — он думал, что мы вышли на него, чего на самом деле не было, мы и не думали, что он мошенник. Так или иначе, он все выложил, сказав, что у него нервы не выдержали напряжения. Он сказал, что все лошади в этой конюшне, так сказать, взаимозаменяемые. Их выставляли на все скачки, где, как считали тренер и Хорфиц, они имели шанс выиграть. Трехлеток — на заезды для двухлеток, много раз побеждавших — на скачки для начинающих, и так далее. Хорфиц постоянно покупал и продавал лошадей, конюшня обновлялась каждую неделю, и помощники конюхов менялись как перчатки — ну, так обычно и бывает. Жокеев они нанимали самых разных. И никто ни о чем не догадывался. У Хорфица было несколько победителей, которые приносили ему крупные куши, но ни один букмекер ничего не заподозрил. Конюшня была маленькая, малоизвестная, понимаете? В газетах про нее никогда не писали. Потому что они не совались на большие скачки только на второразрядные, на такие ипподромы, куда репортеры не ездят, но выиграть в тотализаторе там можно ничуть не меньше, чем на любых других. Все делалось тихо, но мы обнаружили, что Хорфиц сколотил буквально сотни тысяч — не только в тотализаторе, но и продажей своих победителей. Только он всегда продавал подлинных лошадей, тех, чьи клички были в программках, а не тех, которые выступали на самом деле. Тех он придерживал, и выпускал снова, и продавал тех, под чьим именем они выступали, и так далее. Все было очень хитроумно задумано.

— Да уж, — согласился я: энергия и организаторские способности, вложенные в это предприятие, произвели на меня впечатление.

— Так вот, когда этот тренер раскололся, мы с его помощью расставили кое-какие ловушки и поймали Хорфица, можно сказать, с поличным. Он был лишен допуска пожизненно и поклялся убить своего тренера, но пока что этого не сделал. Тренера дисквалифицировали на три года и сделали ему строгое предупреждение, но два года назад он получил лицензию снова. Такая была договоренность. Так что сейчас он снова в деле, но мы всех его лошадей держим под микроскопом и каждый раз, когда они выступают, проверяем их паспорта. Теперь мы вообще стали гораздо чаще устраивать выборочные проверки паспортов, что вам, конечно, известно.

Я кивнул.

И тут Миллингтон буквально разинул рот. Увидев этот классический признак крайнего изумления, я спросил:

— В чем дело?

— Господи! — воскликнул он. — Как дело-то оборачивается! Представьте себе: Пол Шеклбери, тот помощник конюха, которого убили, — он же работал у прежнего тренера Хорфица!

Я оставил Миллингтона погруженным в глубокое раздумье с новой кружкой пива — он ломал голову над тем, как это понять, что у прежнего тренера Хорфица работал помощник конюха, которого убили, потому что он слишком много знал про Филмера. «Что такого знал Пол Шеклбери?» — в сотый раз повторял он про себя прежний риторический вопрос. И еще несколько вопросов, более свежих: что было в том портфеле и зачем Хорфиц передал его Филмеру?

— Займитесь тем потным посланцем, — посоветовал я, вставая, чтобы уйти. — Может быть, он расколется так же, как и тренер. Всякое бывает.

— Возможно, — сказал Миллингтон. — И вот что. Тор… Берегите себя в этом поезде.

«Все же в нем иногда пробуждается что-то человеческое», — подумал я.

На следующий день я улетел в Оттаву и в аэропорту Хитроу, не устояв перед искушением, поменял свой билет экономического класса, где колени упираются в грудь, на первый класс, где можно растянуться во весь рост. Кроме того, в Оттаве я попросил таксиста, который вез меня в город из аэропорта, найти мне приличный отель; он окинул взглядом мой костюм и новый чемодан и сказал, что отель «Четыре времени года» должен мне подойти.

Отель мне действительно вполне подошел. Мне дали небольшой уютный люкс, и я тут же позвонил Биллу Бодлеру по номеру, который мне сообщили в Лондоне. Он, к моему удивлению, сразу же взял трубку сам и сказал: да, он получил по телексу подтверждение, что я вылетел. У него был низкий бас, звучный даже по телефону, и мягкий канадский акцент.

Он спросил, где я буду через час, и сказал, что зайдет ко мне поговорить о нашем деле. Судя по тому, как осторожно он подбирал выражения, он был не один и явно не хотел, чтобы было понятно, о чем идет речь. Все точь-в-точь, как дома, подумал я с удовольствием, достал из чемодана кое-какие вещи, смыл в душе дорожную пыль и стал ждать дальнейших событий.

За окном оранжевый осенний закат ненадолго залил мерцающим золотом зеленые медные кровли башенок, украшавших правительственные здания. Глядя на них, я подумал о том, как мне понравился этот прекрасный город в прошлый раз, когда я здесь побывал. Меня охватило ощущение безмятежного покоя и довольства, о котором я потом несколько раз вспоминал.

Билл Бодлер пришел, когда небо уже потемнело и я включил свет. Удивленно подняв одну бровь, он оглядел номер:

— Я рад, что старик Вэл оплатил вам номер, подобающий богатому молодому лошаднику.

Я улыбнулся, но объяснять ничего не стал. Как только я открыл ему дверь, он, пожимая мне руку, окинул меня быстрым, пронизывающим взглядом человека, который привык мгновенно оценивать незнакомцев и этого от них ничуть не скрывает. Он был некрасив, но определенно симпатичен — крепкий мужчина намного моложе генерала, лет сорока, с рыжеватыми волосами, светло-голубыми глазами и белой кожей, испещренной рубцами от давних угрей. Мне пришло в голову, что достаточно лишь один раз увидеть это лицо, чтобы его запомнить.

На нем был темно-серый костюм, кремовая рубашка и красный галстук, который совершенно не шел к его волосам, и я подумал: либо он дальтоник, либо просто ему так нравится.

Он сразу прошел в дальний угол гостиной, уселся в кресло рядом с телефоном и взял трубку.

— Отдел обслуживания? — произнес он. — Пожалуйста, пришлите сюда поскорее бутылку водки и… э-э-э?

Он взглянул на меня, вопросительно подняв брови.

— Вина, — сказал я. — Красного. Лучше всего бордо.

Билл Бодлер повторил мои слова, назвал предельную цену и положил трубку.

— Можете сказать, чтобы стоимость выпивки включили в ваши дорожные расходы, я подпишу, — сказал он. — Вам ведь оплачивают расходы?

— В Англии — да.

— Ну, пусть оплачивают и здесь. Как вы рассчитываетесь в отелях?

— По кредитной карточке. Своей собственной.

— У вас так принято? Ну, неважно. Представьте мне все счета, когда их оплатите, и отчет о расходах, и мы с Вэлом это уладим.

— Спасибо.

Вэла хватит удар, подумал я, но потом решил, что, пожалуй, нет. Он заплатит мне ровно столько, сколько было условлено, тут надо отдать ему должное.

— Садитесь, — сказал Билл Бодлер, и я сел в кресло напротив него, положив ногу на ногу. От центрального отопления в номере было непривычно жарко, и я снял пиджак. Он некоторое время разглядывал меня, с видимым сомнением нахмурив лоб.

— Сколько вам лет? — спросил он вдруг.

— Двадцать девять.

— Вэл сказал, что у вас большой опыт.

Это был не совсем вопрос и не проявление недоверия.

— Я проработал с ним три года.

— Он сказал, что вы будете выглядеть как надо. Так оно и есть. — Впрочем, в его голосе прозвучало не столько удовлетворение, сколько недоумение. — Вы так элегантны… Пожалуй, я ожидал чего-то другого.

— Если бы вы увидели меня на дешевых местах на ипподроме, — ответил я, — вы бы тоже подумали, что я провел там всю жизнь.

На его лице промелькнула едва заметная улыбка.

— Ну хорошо. Допустим. Так вот, я принес вам множество разных бумаг.

Он взглянул на большой конверт, который положил на стол рядом с телефоном.

— Все подробности про поезд и про кое-кого из тех, кто на нем поедет, и все про лошадей и про то, как они будут устроены. Это грандиозная затея. Всем пришлось немало потрудиться. И очень важно, чтобы все от начала до конца выглядело прилично, солидно и безупречно. Мы надеемся, что после этого весь мир будет больше знать о канадском скаковом спорте. Хотя мы, конечно, попадем в мировую прессу в июне или июле, когда будем разыгрывать Приз королевы, но мы хотим привлечь больше лошадей из других стран. Мы хотим занять свое место на скаковой карте мира. Канада — огромная страна. Мы хотим играть по возможности важную роль в международном скаковом спорте.

— Да, понимаю, — сказал я и после некоторого колебания спросил: — У вас этим занимается какая-то рекламная фирма?

— Что? Почему вы об этом спросили? Да, занимается. А какое это имеет значение?

— Да, в общем, никакого. Они отправляют в эту поездку своего представителя?

— Чтобы свести к минимуму нежелательные инциденты? Нет, если только не… — Он умолк и повторил про себя то, что только что сказал. — Черт, я уже перешел на их жаргон. Надо следить за собой. Это легче всего — повторять то, что они говорят.

В дверь постучали, и появился сверхвежливый неторопливый официант, который знал, что в холодильнике есть лед. Он не спеша откупорил вино, и Билл Бодлер, сдерживая нетерпение, сказал, что нальем мы сами. Когда официант черепашьим шагом удалился, он жестом предложил мне налить себе самому, а в свой стакан со льдом щедро плеснул водки.

Он предложил генералу, чтобы наша первая встреча состоялась здесь, в Оттаве, потому что у него здесь есть срочные дела. Они оба решили к тому же, что так будет легче сохранить встречу в тайне, потому что все остальные пассажиры поезда соберутся в Торонто.

— Мы с вами, — сказал Билл Бодлер, отпив глоток водки, — летим в Торонто завтра вечером разными рейсами, а до этого вы весь день будете изучать материалы, которые я вам принес, и задавать мне вопросы, если они возникнут. Я загляну к вам сюда в два часа — устроим последний инструктаж.

— А потом я смогу связываться с вами без особых хлопот? — спросил я.

— Я хотел бы иметь такую возможность.

— Да, конечно. Я не поеду на этом поезде, что, разумеется, вам известно, но я буду на скачках в Виннипеге и Ванкувере. И, естественно, в Торонто. Я все написал, вы найдете это в конверте. Нам нет смысла о чем-то говорить, пока вы это не прочитали.

— Хорошо.

— Правда, есть одна неприятная новость, про которую там ничего нет, потому что я узнал об этом слишком поздно и не успел вписать. Похоже, что Филмер вошел в долю с одним из владельцев лошадей, которые поедут на этом поезде. Сделка была зарегистрирована сегодня, и мне только что сообщили о ней по телефону. Контрольная комиссия провинции Онтарио очень этим обеспокоена, но мы ничего не можем поделать. Никаких нарушений не было. Покупать лошадей не имеют права только те, кто был осужден за такие преступления, как поджоги, мошенничество или запрещенные азартные игры, но Филмера ни за что такое не осуждали.

— Какая лошадь? — спросил я.

— Какая лошадь? Лорентайдский Ледник. Неплохая лошадь. Вы прочитаете про нее здесь. — Он кивком указал на конверт. — Проблема в том, что мы установили такое правило: входить в вагон для лошадей, чтобы посмотреть на них, имеют право только владельцы. Нельзя, чтобы там крутился кто угодно, и из соображений безопасности, и чтобы не беспокоить лошадей. Мы считали, что у нас осталось единственное утешение — пусть Филмер и попадет на поезд, но доступа в этот вагон у него не будет. А теперь оказывается, что будет.

— Неудачно получилось.

— Просто возмутительно! — Он долил свой стакан, и по его резким движениям было видно, в каком он бешенстве. — Ну почему этот проклятый жулик должен был обязательно сунуть сюда свой нахальный нос? Если он где-то появляется, значит, дело нечисто. Все мы это знаем. Он что-то замышляет. Он нам все испортит. Он почти так и сказал напрямик. — Билл Бодлер взглянул на меня и покачал головой. — Не обижайтесь, но как вы намереваетесь не дать ему этого сделать?

— Зависит от того, что он собирается сделать.

На его лице снова промелькнула та же едва заметная улыбка, что и раньше.

— Ну да. Что ж, поживем — увидим. Вэл говорил: вы мало что упускаете. Будем надеяться, что он прав.

Через некоторое время он ушел, а я с большим интересом вскрыл конверт и, углубившись в его содержимое, обнаружил, что это просто захватывающее чтение — с начала и до конца.

Организация рейса «Великого трансконтинентального скакового поезда с таинственными приключениями», как значилось красными буквами на глянцевой золотой обложке проспекта, действительно потребовала гигантской работы. Если говорить вкратце, владельцам скаковых лошадей всего мира была предложена возможность участвовать в скачках в Торонто, переехать на поезде в Виннипег и участвовать в скачках там, провести двое суток в отеле высоко в Скалистых горах, а потом продолжить путешествие поездом до Ванкувера, где они снова смогут участвовать в скачках. Поезд вмещает одиннадцать лошадей и сорок восемь пассажиров первого класса.

В Торонто, Виннипеге и Ванкувере предусмотрены ночевки в лучших отелях. По заявкам пассажиров их будут обеспечивать транспортом от поезда в отель, оттуда на ипподром и обратно на поезд. Все путешествие начнется в субботу обедом на скачках в Торонто и закончится специальным заездом в Ванкувере десять дней спустя.

В поезде имеются специальные спальные вагоны, специальный вагон-ресторан, два повара и большой запас хороших вин. Владельцы собственных железнодорожных вагонов могут в обычном порядке подать заявки, чтобы их прицепили к поезду.

По желанию пассажиров им будут предоставлены любые особые удобства, и кроме того, для их развлечения в дороге, во время движения и на стоянках, будет разыграно увлекательное детективное представление, и пассажирам будет предложено самим разгадать тайну сюжета.

Прочитав этот пункт, я слегка поморщился: присматривать за Филмером и без того будет нелегко, а тут еще вокруг него будут твориться всякие вымышленные злодейства. Мне вполне хватило бы и одного таинственного преступника.

Я стал читать дальше. В обычные программы ипподромов «Вудбайн» в Торонто, «Ассинибойя-Даунз» в Виннипеге и Выставочного парка в Ванкувере включены специальные заезды. Они задуманы так, чтобы представлять возможно больший интерес для состоятельной публики. Для владельцев лошадей предусмотрены богатые призы. На всех ипподромах владельцам лошадей и всем пассажирам поезда обеспечен прием по самому высшему разряду, включая обед с председателями правлений ипподромов.

Предполагается, что вряд ли кто-нибудь из владельцев захочет три раза за такой короткий промежуток времени выставить на скачки одну и ту же лошадь, которая будет ехать на поезде. Любую из них разрешено заявить только в одном заезде. Но каждый владелец имеет право доставить для участия в скачках какую-нибудь другую свою лошадь в Торонто, Виннипег или Ванкувер наземным или воздушным транспортом. Все путешествие станет прекрасной увеселительной поездкой для гостей, настоящим праздником канадского скакового спорта.

После всех этих фанфар шла напечатанная мелким шрифтом информация. На каждую лошадь разрешается взять с собой одного конюха. Если владелец сочтет необходимым взять большее число сопровождающих, его просят сообщить об этом заранее. Конюхи и другие сопровождающие будут иметь в своем распоряжении отдельный спальный вагон и салон-ресторан, для них организуются развлечения по отдельной программе.

В Торонто, Виннипеге и Ванкувере для лошадей забронированы места в конюшнях, и на всех трех ипподромах они будут иметь возможности для нормальной тренировки. Кроме того, на время поездки пассажиров в горы лошадей разместят в Калгари и также дадут им возможность тренироваться. Хорошему уходу за лошадьми придается первостепенное значение, и если в промежутке между предусмотренными стоянками потребуются услуги ветеринара, он будет немедленно доставлен к поезду вертолетом.

Дальше я обнаружил в конверте карандашную записку от Билла Бодлера:

«Все одиннадцать мест для лошадей были распроданы за две недели после первого объявления в прессе.

Все сорок восемь мест для пассажиров первого класса были распроданы за месяц.

На участие в специальных заездах подано несколько десятков заявок.

Это настоящий успех!»

Дальше шел список на одиннадцать лошадей с указанием их прежних результатов, а за ним — список владельцев с указанием страны. Трое были из Англии (включая Филмера), один из Австралии, трое из Соединенных Штатов и пятеро из Канады (включая партнера Филмера).

Владельцы лошадей со своими мужьями, женами, родственниками и друзьями заняли двадцать семь из сорока восьми пассажирских мест. Еще четыре места достались другим известным канадским лошадникам (против их фамилий стояли звездочки), и в конце списка пассажиров Билл Бодлер приписал карандашом: «Прекрасный отклик на наш призыв к владельцам лошадей поддержать этот проект!»

В списке пассажиров я не обнаружил тренеров и действительно потом узнал, что они добираются до Виннипега и Ванкувера, как обычно, самолетом: вероятно, ехать поездом было бы слишком долго и дорого.

Дальше в конверте лежала пачка реклам каждого из ипподромов, Канадской железнодорожной компании и всех четырех отелей — брошюрки на глянцевой бумаге, где расписывались их достоинства. И, наконец, толстая брошюра с хорошими цветными иллюстрациями, составленная туристической фирмой — организатором поездки, из которой следовало, что такая работа ей вполне по плечу, поскольку ей уже приходилось устраивать сафари в северные провинции, походы к полюсу и туры везде, куда только будет угодно клиентам. Кроме того, она занималась организацией развлечений — детективных представлений по вечерам, в выходные, на ходу поезда или на стоянках. По всему видно было, что там работают опытные специалисты.

А для Великого трансконтинентального скакового поезда с таинственными приключениями они, как было там сказано, подготовили нечто особенное.

«Захватывающий детективный спектакль, от которого будет невозможно оторваться.

Вы окажетесь в самой гуще событий. Вы сможете сами обнаружить нити, ведущие к раскрытию тайны. БУДЬТЕ ВНИМАТЕЛЬНЫ!»

О господи, подумал я недовольно. Но это было еще не все. Дальше следовал последний залп:

«БЕРЕГИТЕСЬ! НЕ ВСЯКИЙ ЧЕЛОВЕК НА САМОМ ДЕЛЕ ТОТ, ЗА КОГО СЕБЯ ВЫДАЕТ!»

Глава 4

— Как это можно поставить спектакль в поезде? — спросил я на следующий день у Билла Бодлера. — Никак не думал, что из этого может что-то выйти.

— В Канаде любят такие представления. Они сейчас в моде, — ответил он. — И потом, это не совсем обычный спектакль. Кое-кто из пассажиров окажется на самом деле актерами — они и будут разыгрывать сюжет. Я как-то был на обеде — вот на таком обеде с представлением, не так давно, и несколько гостей были актерами, и мы не успели оглянуться, как стали участниками событий, как будто все происходило на самом деле. Просто поразительно. Я пошел, потому что моей жене хотелось это увидеть. Никак не ожидал, что получу хоть сколько-нибудь удовольствия, но мне понравилось.

— Кое-кто из пассажиров? — медленно повторил я. — А вы знаете, кто?

— Нет, не знаю, — сказал он что-то уж слишком легкомысленным тоном, который мне не понравился. — В этом весь смысл — чтобы каждый старался угадать, кто актеры. Мне это нравилось все меньше и меньше.

— И конечно, среди остальных пассажиров тоже могут скрываться актеры, пока не наступит их очередь действовать.

— Каких остальных пассажиров? — с недоумением спросил я.

— Болельщиков. — Он заметил на моем лице удивление. — Разве об этом ничего не говорится в том конверте?

— Нет.

— Ах, вот что. — Он на мгновение задумался. — Видите ли, чтобы все путешествие было более экономичным, железнодорожная компания сначала предложила нам прицепить наши вагоны к обычному поезду, который отправляется каждый день из Торонто в Ванкувер, — он называется «Канадец». Мы не хотели этого делать, потому что тогда не смогли бы задержаться на два дня в Виннипеге и побывать в горах. Правда, можно было отцепить вагоны и оставить их на запасных путях, но тогда нам пришлось бы как-то решать проблемы безопасности. Однако получалось, что отправить свой собственный поезд будет для нас крайне дорого, почти невозможно. Поэтому мы объявили, что будет организована отдельная экскурсия — тур по ипподромам, и благодаря этому у нас теперь собственный поезд. Но пришлось добавить к нему еще три-четыре спальных вагона, еще один вагон-ресторан и один-два сидячих вагона — смотря по тому, сколько всего билетов будет продано. На объявление откликнулось множество людей, которые не хотят платить столько, сколько платят владельцы лошадей, но хотят прокатиться по канадским ипподромам во время отпуска. Они покупают билеты на поезд по обычной цене, а на стоянках будут устраиваться сами… Для удобства мы называем этих пассажиров болельщиками.

Я вздохнул. Наверное, в этом был смысл.

— А что такое сидячий вагон? — спросил я.

— Вагон с откидывающимися креслами, без спальных купе.

— И сколько всего человек поедет на этом поезде?

— Трудно сказать. Прежде всего сорок восемь владельцев лошадей… Мы называем их владельцами, чтобы отличать от болельщиков… и их конюхи. Потом актеры и представители туристической фирмы. Потом поездная бригада, проводники, официанты, повара и так далее. Если прибавить всех болельщиков — ну, человек двести наберется. Точную цифру мы узнаем только к отправлению. А может быть, и позже, когда всех пересчитаем.

Среди двухсот человек мне будет легче затеряться, чем среди сорока восьми, подумал я. Может быть, это и к лучшему. Но владельцы будут гадать, кто здесь актер, — кто не тот, за кого себя выдает.

— Вы спрашивали, как можно будет со мной связаться, — сказал Билл Бодлер.

— Да.

— Я поговорил кое с кем из нашего Жокейского клуба, и мы решили, что вам лучше всего будет просто звонить нам со станций.

Я с некоторым беспокойством спросил:

— А сколько человек в вашем Жокейском клубе знают, что я еду этим поездом?

Он как будто удивился:

— Ну, я думаю, всему руководству известно, что мы отправляем своего человека. Они точно не знают, кого. Во всяком случае, не знают фамилии. Пока не знают. До тех пор, пока я не встречусь с вами и не дам своего согласия. А как вы выглядите, они не знают и не будут знать.

— А не могли бы вы не сообщать им моего имени?

Это его удивило и отчасти даже обидело.

— Но у нас в Жокейском клубе сидят разумные люди. И осторожные.

— Но ведь случаются утечки информации, — сказал я.

Он задумчиво посмотрел на меня, позвякивая кубиками льда в своем стакане.

— Вы это серьезно? — спросил он.

— Вполне.

Он нахмурился:

— Боюсь, что кое-кому я уже назвал вашу фамилию. Но я настоятельно попрошу их ее не разглашать.

«Пожалуй, больше уже ничего не поделаешь — поздно, — подумал я. — Может быть, я слишком много думаю о том, как сохранить все в тайне? И все же…»

— Я бы не хотел звонить прямо в Жокейский клуб, — сказал я. — Нельзя ли оставлять для вас сообщения где-нибудь в таком месте, где получать их будете только вы? Например, у вас дома?

Его лицо расплылось в почти мальчишеской улыбке.

— У меня три дочери-подростка и жена, у которой свои дела. Наш телефон практически всегда занят. — Он немного подумал, а потом написал в блокноте номер телефона, вырвал листок и протянул мне.

— Звоните сюда, — сказал он. — Это телефон моей матери. Она всегда дома. Она больна и почти все время в постели. Но голова у нее не затронута. Соображает прекрасно. А поскольку она больна, то, когда она звонит мне на работу, ее тут же соединяют или сообщают, где меня найти. Если вы передадите свое сообщение ей, оно дойдет непосредственно до меня с минимальной задержкой. Так годится?

— Да, прекрасно, — ответил я, решив оставить свои сомнения при себе.

Мне пришло в голову, что даже почтовые голуби и то были бы надежнее.

— Что-нибудь еще? — спросил он. — Да. Как вы думаете, не можете ли вы спросить у владельца Лорентайдского Ледника, почему он продал долю в своей лошади Филмеру?

— Это она, а не он. Спрошу. — Казалось, у него были на этот счет какие-то колебания, но он не стал объяснять, в чем они состоят. — Это все?

— А мой билет?

— Ах, да. Вы его получите в туристической фирме «Мерри и компания». Они там все еще разбираются, где кого разместить, — из-за того, что мы включили в список вас. Им-то, конечно, придется сообщить вашу фамилию, но пока мы сказали только, что нам абсолютно необходим еще один билет, и мы должны его получить, даже если они считают, что это невозможно. Ваш билет они доставят на вокзал Юнион в Торонто в воскресенье утром, и там вы его заберете. В это время будут получать свои билеты все владельцы.

— Хорошо.

Он встал.

— Ну, что ж… Bon voyage,[5] — сказал он и после короткой паузы добавил: — Может быть, он ничего и не выкинет.

— Будем надеяться.

Бодлер кивнул, пожал мне руку, залпом допил остатки водки и оставил меня наедине с собственными мыслями.

Первая из них состояла в том, что, раз уж я собираюсь пересечь на поезде весь континент, то можно начать прямо сейчас. Если есть поезд из Оттавы в Торонто, я не полечу туда, а поеду.

Дежурный портье подтвердил, что такой поезд действительно есть. Уходит в пять пятьдесят, прибывает четыре часа спустя. В дороге подают обед.

Свой центральный вокзал Оттава, если можно так выразиться, «замела под ковер», словно железные дороги, как и низшие слои общества, неприлично держать на виду. Огромный новый вокзал здесь построили в таком месте, до которого отовсюду не меньше нескольких километров.

Однако сам вокзал оказался просто восхитительным. Гигантский, полный воздуха стеклянный купол стоял среди деревьев, весь залитый послеобеденным солнцем, которое отбрасывало угловатые тени на блестящий черный пол.

Люди, ожидавшие поезда, поставили свои вещи в ряд и расположились на креслах вдоль стеклянных стен. Я решил, что это вполне цивилизованный способ занимать очередь, пристроил свой чемодан в хвост и тоже нашел себе свободное кресло.

Филмер там или не Филмер, но мне все это определенно нравится, подумал я.

Обед в поезде подавали, как в самолете, — несколько официантов без пиджаков, в темно-желтых жилетах прокатили по проходу сначала тележку с напитками, а потом другую — с едой, раздавая подносы направо и налево. Я от нечего делать довольно долго смотрел на них и, когда они миновали меня, обнаружил, что не запомнил их лиц. Глядя, как за окном пролетают мимо пейзажи, освещенные заходящим солнцем, я выпил французского вина, а когда стемнело, съел обед, оказавшийся качеством получше, чем подают многие авиакомпании, и все это время размышлял о хамелеонах. А когда поезд прибыл в Торонто, я взял такси и, как и сказал Биллу Бодлеру, отправился в принадлежащий той же компании, что и в Оттаве, отель «Четыре времени года».

Наутро, несколько сотен мыслей спустя, я, спросив у швейцара дорогу, пошел в штаб-квартиру организаторов тура — фирмы «Мерри и компания», как гласила их брошюра.

Вход с улицы не производил большого впечатления, и здание обманчиво выглядело небольшим, но внутри оказался ярко освещенный зал размером в несколько гектаров с коврами на полу и светлыми деревянными панелями, где царила атмосфера тишины и покоя. Там стояло несколько зеленых растений в кадках, один-два дивана и множество столов — люди, расположившиеся за ними, вели негромкие, неторопливые разговоры по нескольким десяткам телефонов одновременно. Все они сидели лицом к центру огромного зала, а не к стенам. Я подошел к одному из столов, хозяин которого, бородатый мужчина решительного вида, в этот момент не разговаривал по телефону, а чистил ногти.

— Вам помочь? — лаконично спросил он.

Я сказал, что разыскиваю того, кто занимается Скаковым поездом.

— А, да. Это вон там. Третий стол от меня.

Я поблагодарил его. За третьим столом от него никого не было.

— Она через минуту вернется, — утешил меня клерк, сидевший поодаль. — Присаживайтесь, если хотите.

С моей стороны столов стояли стулья, — очевидно, для посетителей.

Удобные стулья. «Здесь о клиентах неплохо заботятся», — мелькнуло у меня в голове, когда я сел.

На пустом столе стояла табличка из пластика с именем хозяйки: Нелл.

Негромкий голос позади меня произнес:

— Я могу вам помочь?

Я вежливо встал и сказал:

— Да, пожалуйста.

У нее были светлые волосы, серые глаза и свежее лицо, чуть припорошенное веснушками, но я подумал, что она старше, чем выглядит на первый взгляд, — а выглядела она на первый взгляд лет на восемнадцать.

— Я по поводу поезда, — сказал я.

— Хорошо. Вы не могли бы уложиться в пять минут? Там еще осталась уйма дел.

Она обошла свой стол, села и поглядела на лежавшую на нем гору бумаг.

— Меня зовут Тор Келси, — начал я. Она быстро подняла голову:

— Правда? Жокейский клуб сообщил нам вашу фамилию сегодня утром. Да, мы включили вас, потому что Билл Бодлер сказал, что все отменит, если мы этого не сделаем. — Ее спокойные серые глаза испытующе смотрели на меня, и, судя по их выражению, она если и не сочла, что я не заслуживаю таких хлопот, то что-то в этом роде подумала. — Все дело в вагоне-ресторане. Там только сорок восемь мест. Мы должны рассадить всех в одно и то же время, потому что представление будет разыгрываться перед едой и после еды, и два или три места займут актеры. По крайней мере должны занять, потому что для них тоже нет мест: мой начальник в последний момент продал больше билетов, чем надо, и вы на самом деле сорок девятый. — Она на секунду умолкла. — Ну, это, я думаю, наша забота, а не ваша. Мы отвели вам спальное купе, и Билл Бодлер очень просил сделать для вас все, что потребуется. Мы спросили, что может вам потребоваться, но он не знал. Очень досадно. Вы сами-то знаете, что может вам потребоваться?

— Я хотел бы знать, кто из пассажиров — актеры и какое представление они будут разыгрывать.

— Нет, этого мы сделать не можем. Это испортит вам все удовольствие. Мы никогда ничего не говорим пассажирам.

— А Билл Бодлер вам не сказал, — спросил я, — почему он так хотел, чтобы я ехал этим поездом?

— В общем, нет. — Она слегка нахмурилась. — Я об этом толком не думала, у меня столько других дел… Он просто очень настаивал, чтобы мы вас взяли, а поскольку Жокейский клуб — наш клиент, мы делаем все, о чем клиент попросит.

— А вы сами едете этим поездом? — спросил я.

— Еду. Там должен быть кто-то от нашей компании — чтобы разбираться на месте, если что-нибудь случится.

— Вы умеете хранить секреты?

— Каждое утро перед завтраком сохраняю штук по шесть сразу.

Телефон у нее на столе негромко звякнул, она взяла трубку и стала разговаривать негромким голосом, который сливался с другими негромкими голосами, звучавшими повсюду в зале. Я понял, что здесь сознательно стараются вести себя как можно тише: иначе всем пришлось бы кричать во все горло, и невозможно было бы расслышать, что говорит собеседник.

— Да, — сказала она. — В Мимико, к десяти часам. Да, четыре дюжины. Погрузите их в специальный вагон-ресторан. Да. Отлично. — Она положила трубку и без всякой паузы спросила меня:

— Какой секрет я должна сохранить?

— Что Жокейский клуб нанял меня, чтобы… чтобы ничего не случилось.

— А-а… — понимающим тоном протянула она. — Ну хорошо, секрет так секрет. — Она ненадолго задумалась. — У актеров как раз сейчас репетиция, это недалеко отсюда. Я так или иначе должна сегодня с ними увидеться, так что могу сделать это прямо сейчас. Что я должна им сказать?

— Лучше всего сказать им, что ваша фирма отправляет меня в эту поездку присмотреть, чтобы не было никаких неприятностей, потому что целый поезд лошадников — это настоящая взрывчатая смесь, которой не хватает только искры. Скажите, что это вроде страховки.

— А так оно и есть.

— Ну да. И еще я хочу помочь вам решить проблему сорок девятого места. Я хотел бы ехать в качестве официанта.

Она и глазом не моргнула, а только кивнула:

— Да, хорошо. Удачная мысль. Мы довольно часто отправляем кого-нибудь из актеров под видом официанта, но, к счастью, на этот раз нет. Железнодорожная компания всегда идет нам навстречу, когда мы просим. Я это устрою. Ну, пойдемте, у меня еще множество дел.

Походка у нее была на первый взгляд неторопливая, но быстрая. Скоро мы уже неслись по городу в ее маленьком голубом автомобиле, а потом резко затормозили перед гаражом, занимавшим подвал большого дома.

Репетиция, если это можно было так назвать, шла в самом гараже, где не было ни одной машины, а стояли большой складной стол, много складных стульев и переносной газовый отопитель. Вокруг толпилось около десятка мужчин и женщин. Нелл представила меня, не назвав моего имени:

— Мы отправляем его с поездом как глаза и уши нашей фирмы. Если вы заметите что-нибудь такое, что может вызвать какие-то осложнения, сообщите ему или мне. Он едет в числе обслуги, а значит, сможет передвигаться по всему поезду, не вызывая вопросов. Хорошо? Не говорите пассажирам, что он один из нас.

Они только кивнули. Скрывать правду от пассажиров было их повседневным занятием.

— Ладно, — сказала мне Нелл. — Я вас здесь оставляю. Позвоните мне позже.

Она положила на стол большой конверт, который принесла с собой, помахала актерам и исчезла. Один из них, мужчина примерно моего возраста с пышными вьющимися каштановыми волосами, пожал мне руку и сказал:

— Лучше ее это дело никто не знает. Меня, между прочим, зовут Дэвид Флинн, но вы зовите меня Зак — это мое имя по сценарию. Начиная с этого момента мы зовем друг друга только так, чтобы не сбиться при пассажирах. Вам бы тоже лучше взять псевдоним. Ну, скажем, Томми.

— Годится.

— Отлично. Слушайте все, это Томми, официант.

Все с улыбкой кивнули мне, а потом он представил их по очереди под теми именами, под какими; они будут фигурировать в представлении.

— Мейвис и Уолтер Брикнелл, владельцы скаковой лошади. — Оба были средних лет, в джинсах и свитерах, как и остальные. — В жизни они тоже муж и жена.

Дэвид Зак стал быстро перечислять актеров — очень по-деловому, не теряя попусту ни минуты:

— Рикки… по сценарию он конюх, хотя поедет вместе с болельщиками, а не с конюхами. Его роль в представлении заканчивается в Виннипеге, и там он сойдет. Это Рауль, тренер, работает у Брикнеллов, они пригласили его в эту поездку. Бен, старый конюх, в свое время сам принимал участие в скачках. — Бен ухмыльнулся мне; его маленькое, изборожденное морщинами лицо очень подходило для этой роли. — Это Джайлз; не смотрите, что у него такой приличный вид — он наш убийца. Это Анжелика, ее вы почти не увидите: она его первая жертва. Еще Пьер, завзятый игрок, влюбленный в дочку Брикнеллов Донну, а вот и сама Донна. И последний — Джеймс Уинтерборн, он важная персона в Жокейском клубе провинции Онтарио.

По-моему, я и бровью не повел. Важную персону из Жокейского клуба провинции Онтарио украшали трехдневная щетина и красная фетровая шляпа, которую он церемонно приподнял, здороваясь со мной.

— В поездке я, увы, не участвую, — сказал он. — Моя роль кончается после того, как я произнесу официальное напутствие перед отправлением. А жаль.

— Сейчас мы прогоняем первую сцену, — объяснил Дэвид Зак. — Все уже знают, что им делать. Это у нас вокзал Юнион. Здесь собираются пассажиры. Все на месте. Ну, ребята, поехали.

Мейвис и Уолтер:

— Мы болтаем с другими пассажирами о предстоящем путешествии.

Пьер и Донна:

— Мы тихо ссоримся.

Джайлз:

— Я любезно разговариваю с пассажирами.

Анжелика:

— Я ищу одного человека, которого зовут Стив. Я спрашиваю пассажиров, не видели ли они его. Он должен ехать с нами, но до сих пор не появился.

Рауль:

— Я, как могу, подзадориваю Пьера и Донну, потому что хочу, чтобы они рассорились совсем, — тогда я смогу сам на ней жениться. Ради денег ее отца, разумеется.

Пьер:

— Я в ярости.

Донна:

— А меня это огорчает, я вот-вот заплачу.

Бен:

— Я прошу у Рауля денег взаймы, а он не дает. Я говорю всем вокруг смотрите, какой скряга, ведь я столько лет на него работал. Мои жалобы должны вызвать у пассажиров раздражение. Я говорю им, что еду в одном вагоне с болельщиками.

Джеймс Уинтерборн:

— Я прошу внимания и сообщаю, что все уже собрались — лошади, конюхи, болельщики, владельцы и их друзья, которые едут с ними. Я надеюсь, что все получат большое удовольствие от этого исторического события, и так далее, и тому подобное, во славу канадского скакового спорта.

Рикки:

— Тут появляюсь я. Один из вокзальных служащих — это будет Джимми, его сейчас здесь нет, он будет в железнодорожной форме, — пытается остановить меня, но я вбегаю в толпу пассажиров, весь в крови, и кричу, что какие-то бандиты пытались увести из поезда одну из лошадей, но я поднял крик, и рабочие товарной станции их прогнали. Я считаю, что владельцы должны об этом знать.

Зак:

— Джимми убегает и приводит меня, я появляюсь и прошу не беспокоиться, все лошади в безопасности и погружены в поезд, но, чтобы все было в порядке и дальше, я поеду на этом поезде сам. Я главный агент службы безопасности железной дороги.

Он оглядел всю труппу:

— Пока все нормально? Потом Джеймс Уинтерборн успокаивает всех и просит пройти на посадку — выход 6-й, 7-й путь. В воскресенье утром я проверю, не будет ли тут каких-нибудь изменений, но пока что мне было сказано так.

Брикнеллы:

— Мы спрашиваем тебя, какую лошадь хотели увести, но ты не знаешь. Мы пытаемся разыскать Рикки, чтобы спросить у него. Он не наш конюх, но такие уж мы беспокойные люди.

— Хорошо, — сказал Зак. — Теперь мы все садимся в поезд. Это займет полчаса, не меньше. Нелл на виду у всех, прямо около поезда, перевязывает Рикки. В двенадцать поезд отправляется. Вскоре после этого все собираются в вагоне-ресторане и пьют шампанское. А потом мы разыгрываем вторую сцену это будет как раз перед обедом.

Они «прогнали» вторую сцену, которая оказалась короче первой и сводилась к тому, что Зак принимается за расследование и приводит Рикки, который говорит, что не знает, какую лошадь собирались увести конокрады… Они вошли в конский вагон в масках и размахивали дубинками… Рикки был там, на товарной станции, один, потому что остальные конюхи отправились в вокзальное кафе.

Брикнеллы вне себя от беспокойства. Анжелика расстроена тем, что Стив так и не появился. «Какое нам дело до этой лошади, я хочу знать, где же Стив». — «А кто такой Стив?» — спрашивает Зак. Анжелика говорит, что он управляющий в ее фирме. «Какой фирме?» — спрашивает Зак. «Не ваше дело», сердито отвечает Анжелика.

— Ну хорошо, — сказал Зак. — Теперь даже до самого тупого пассажира должно дойти, что это — представление. Все будут улыбаться. Потом обед. После обеда можно будет отдохнуть. Наша следующая сцена — когда перед ужином подадут коктейли. Ее мы уже репетировали перед тем, как пришла Нелл. Хорошо. Возможно, по ходу дела придется кое-что менять, поэтому остальные сцены мы будем прогонять в чьем-нибудь купе накануне.

Все решили, что это разумно, и принялись одеваться.

— Разве у вас нет текста? — спросил я Зака.

— Точных ролей, которые надо было бы заучивать, нет, если вы это имеете в виду. Мы все знаем, что должно произойти в каждой сцене, и импровизируем. Когда мы ставим такой детективный спектакль, актерам только в общих чертах сообщают, что должно произойти и кто такие их персонажи, а свою воображаемую биографию каждый придумывает сам — если кто-нибудь из пассажиров в разговоре их о чем-нибудь спросит, у них должен быть готов ответ. Я и вам советую это сделать. Изобретите себе семью, историю своего детства… и держитесь как можно ближе к действительности, так легче всего.

— Спасибо за совет, — ответил я. — Вы сможете сообщать мне свои планы на каждый день и ставить меня в известность, если произойдет что-нибудь необычное, чего вы не ожидали? Даже просто какая-нибудь мелочь?

— Да, конечно. И Нелл тоже об этом попросите. Она знает сюжет. Есть еще несколько актеров, которых сегодня здесь не было, потому что они выходят на сцену позже. Они в списке пассажиров. Нелл вам их покажет.

Он с трудом сдержал зевок, и у него вдруг сделался очень усталый вид — он стал совершенно не таким, каким был всего две минуты назад. Я подумал, что он, вероятно, из тех людей, которые умеют включать и выключать свою энергию, словно поворачивая кран. У тети Вив был близкий друг — пожилой актер, который мог прийти в театр дряхлым стариком и тут же, выйдя на сцену, так сыграть свою роль, что у зрителей волосы становились дыбом.

Предложив подвезти меня, если надо, Дэвид Флинн направился к столу такой расслабленной походкой, какой у Зака и быть не могло. Он взял большой конверт, который принесла Нелл, открыл его и раздал всем то, что там было, — багажные ярлыки с надписью «Мерри и компания» и копии памяток для пассажиров. Реквизит, подумал я.

Я спросил его, не будет ли он проезжать где-нибудь поблизости от офиса «Мерри и компании», он сказал, что подкинет меня туда, и сдержал свое обещание. По дороге я спросил его:

— Вы этим постоянно занимаетесь?

— То есть играю? Или такими детективными представлениями?

— И то и другое.

— Я берусь за все, что ни предложат, — откровенно признался он. — Пьесы. Рекламные клипы. Маленькие роли в сериалах. Но теперь — большей частью детективные представления, сейчас они в моде. И почти всегда — по заказу «Мерри и компании». Я пишу сюжеты, подходящие к случаю. На прошлой неделе мы работали на съезде врачей и поэтому разыгрывали сюжет на медицинскую тему. Теперь вот — скачки. А на следующей неделе мне надо будет что-то придумать для Клуба рыболовов — они на выходные выезжают на поезде в Галифакс. Это постоянная работа. И денежная. И довольно интересная. Хотя, конечно, это вам не Стратфорд-на-Эйвоне.

— А как другие актеры? — спросил я. — Те, кто сейчас был в гараже?

— Примерно так же. Работа есть работа. Им нравится играть в поездах. Хотя на ходу приходится все время кричать, чтобы перекрыть стук колес, — уж очень длинные эти вагоны-рестораны. И по форме совершенно не годятся для сцены. Мы не всегда берем одних и тех же актеров, это зависит от состава действующих лиц, но они все дружат, мы никогда не берем таких, с кем трудно ужиться. Чтобы такая импровизация получалась, все должны проявлять терпимость и великодушие.

— Я не знал, что детективные представления — такой модный жанр.

Он с улыбкой покосился на меня:

— Теперь их и в Англии часто устраивают.

— Э-э… У меня очень английский акцент? — спросил я, когда он затормозил у входа в офис «Мерри и компании».

— Очень. Образованный англичанин в дорогом костюме.

— Видите ли, сначала предполагалось, что я поеду на поезде под видом богатого владельца лошади. А что бы вы подумали о моем акценте, если бы я был одет официантом в темно-желтом жилете?

— «Золото урожая» — вот как называется этот цвет, — сказал он задумчиво. — Может быть, я и не обратил бы на ваш акцент особого внимания. В конце концов, в стране тысячи иммигрантов из Англии. Я думаю, сойдет.

Я поблагодарил его за то, что он меня подвез, и вылез из машины. Он зевнул, сделав вид, что усмехнулся, но я понял, что он действительно устал.

— Увидимся в воскресенье, Томми, — сказал он, и я ответил:

— Так точно, Зак.

Он с улыбкой отъехал, а я вошел в офис «Мерри и компании» и вместо прежних тишины и покоя увидел лихорадочную спешку и услышал громкие разговоры по нескольким телефонам сразу.

— Ну как это могло случиться, что наши велосипедисты все до единого разом прокололи себе шины?

— Сегодня им до Нюи-Сен-Жоржа не добраться.

— Есть у кого-нибудь вариант с другими отелями?

— Где же нам найти им во Франции пятьдесят новых камер нужного образца? Они говорят, что камеры порезаны в клочья.

— Это был саботаж. Иначе быть не может.

— Они переехали поваленную изгородь, а изгородь была из колючей проволоки.

Нелл сидела за своим столом и говорила по телефону, свободной рукой зажимая ухо, чтобы не мешал шум.

— Почему эти идиоты не могли слезть с велосипедов и перенести их?

— Никто их не предупредил. Изгородь только что поставили. А где вообще этот Нюи-Сен-Жорж? Нельзя ли достать автобус и забрать велосипеды? С какой автобусной компанией мы работаем в этой части Франции?

— И почему всем этим не занимается наш французский филиал?

Я сел на стул для посетителей около стола Нелл и стал ждать. Шум понемногу утих — кризис разрешился. Где-то в Бургундии велосипедистов повезут обедать на более прочных колесах, а к утру разыщут новые камеры. Нелл положила трубку.

— Вы и велосипедные туры организуете?

— Конечно. И восхождения на Эверест. Но не я лично, я занимаюсь детективными представлениями. Вам что-нибудь нужно?

— Указаний, как действовать дальше.

— А, да. Я говорила с «Ви-Ай-Эй». Никаких проблем.

К этому времени я уже знал, что компания «Ви-Ай-Эй» занимается в Канаде эксплуатацией пассажирских поездов, из чего, впрочем, не следует, что ей принадлежат рельсы или станции. На железных дорогах все всегда очень сложно.

— Вы должны, — продолжала Нелл, — явиться завтра в десять утра в «Ви-Ай-Эй», на вокзал Юнион, чтобы вам подобрали форменную одежду. Вот кого вы спросите. — Она передала мне клочок бумаги с фамилией. — В эту поездку они отправляют отборную обслугу, и вам покажут, что делать, когда встретят вас на вокзале в воскресенье утром. Вы погрузитесь в поезд вместе с ними.

— Когда?

— Поезд подадут на станцию в одиннадцать с минутами. Вскоре после этого — посадка для поваров и бригады. Посадка для пассажиров — в одиннадцать тридцать, после торжественного приема в здании вокзала. Отправление поезда — в двенадцать. Это на тридцать пять минут раньше обычного ежедневного поезда «Канадец», который будет сидеть у нас на хвосте до самого Виннипега.

— А лошадей погрузят, насколько я понимаю, на товарной станции.

— Да, в Мимико, это километрах в десяти от города. Там убирают, готовят вагоны и составляют поезда. Все будет погружено там. Продукты, вино, цветы — все, что понадобится для владельцев.

— А конюхи?

— Нет, они там не садятся. Их отвезут обратно на вокзал автобусом после того, как они разместят лошадей. И вам, может быть, полезно знать, что в поезде будет еще один пассажир — двоюродная сестра нашего начальника, по имени Лесли Браун, она будет заведовать конским вагоном — присматривать за лошадьми, за конюхами и следить, чтобы на том конце поезда все было в полном порядке.

— На каком конце?

— Сразу за тепловозом. По-видимому, лошадей лучше перевозить там. Меньше качает.

Не прерывая разговора, она занималась тем, что разбирала стопку почтовых открыток с именами и номерами.

— А у вас есть план поезда? — спросил я. На секунду подняв на меня глаза, она хотя и не сказала, что я ей уже до смерти надоел, но, судя по ее виду, именно так и подумала. Тем не менее она пошарила в куче бумаг, вытащила один листок и подвинула через стол ко мне.

— Так мы просили сделать, и так они обещали, но в Мимико иногда что-то меняют, — сказала она.

Я взял листок и увидел, что на нем написано в столбик:

Тепловоз Генератор/котельная Багажный вагон

Вагон для лошадей

Спальный вагон (конюхи)

Салон-ресторан, двухэтажный (конюхи)

Спальный вагон (болельщики)

Спальный вагон (-" —)

Спальный вагон (-" —)

Сидячий вагон (-" —)

Вагон-ресторан (-" —)

Спальный вагон (владельцы) — 26

Спальный вагон (-" —) — 24

Спальный вагон (-" —) — 16

Специальный вагон-ресторан (-" —)

Салон-вагон, двухэтажный (-" —) — 8

Собственный вагон (-" —) — 4

Всего — 78

(В число владельцев включены актеры, служащие "Мерри и компании" и "Ви-Ай-Эй", повара и обслуживающая бригада размещены в первом спальном вагоне.)

— А у вас есть план, кто где будет спать? — спросил я.

Вместо ответа она снова пошарила в той же куче бумаг и протянула мне два листка, сколотых скрепкой. Прежде всего я, естественно, поискал собственную фамилию. И нашел ее.

Купе, которое она мне отвела, находилось рядом с купе Филмера.

Глава 5

Я пешком вернулся в свой отель и в два часа по местному времени позвонил в Англию, рассчитав, что семь часов вечера в пятницу, вероятно, вполне подходящее время, чтобы застать генерала Коша в его ньюмаркетском доме, где он должен отдыхать после трудовой недели в Лондоне. Мне повезло, что я его застал, сказал он, и у него есть для меня новость.

— Помните того посыльного от Хорфица, который передал портфель Филмеру в Ноттингеме? — спросил он.

— Конечно, помню.

— Джон Миллингтон опознал его по вашей фотографии. Это сын Айвора Хорфица — Джейсон. Говорят, не слишком умен. И мало на что годен, разве что быть на посылках. Передавать портфели — это как раз для него.

— Да и тут он оплошал, если судить по поведению отца.

— Ну, так или иначе, вот кто он такой, хоть нам от этого пользы и немного. Джон Миллингтон разослал фотографии всем инспекторам на ипподромах, чтобы, как только его увидят, сообщили нам. Если Хорфиц намерен регулярно использовать сына на скачках как посыльного, мы дадим ему знать, что не спускаем с него глаз.

— Ему бы лучше было найти кого-нибудь другого.

— Это нам совершенно ни к чему. — Он сделал небольшую паузу и потом спросил: — А как у вас там дела?

— Филмера я еще не видел. Судя по спискам, которые мне показали в туристической фирме, сегодня он ночует в том же отеле, что и большинство владельцев. Вероятно, будет присутствовать на завтрашнем парадном обеде Жокейского клуба на ипподроме "Вудбайн". Я буду на скачках, но на обед скорее всего не пойду. Стану за ним присматривать насколько смогу. — Я рассказал ему про мать Билла Бодлера и сказал: — Если захотите связаться напрямик со мной, когда поезд будет в пути, сообщите ей, она передаст мне, и я позвоню вам или Джону Миллингтону, как только у меня появится такая возможность.

— Не слишком это надежно, — проворчал он, повторив номер телефона, который я ему продиктовал.

— Она тяжело больна, — добавил я и рассмеялся про себя, услышав, как он пробормотал что-то нечленораздельное.

Потом он сказал:

— Тор, это немыслимо.

— Ну, не знаю. В конце концов, все-таки постоянная линия связи. Было бы хуже, если бы ее не было. И Билл Бодлер сам это предложил. Ему виднее, годится она для этого или нет.

— Ну ладно. Все же лучше, чем ничего. — Правда, он произнес это без большой уверенности, и я мог его понять. Человеку, который командовал бригадой, трудно смириться с мыслью, что у полевого телефона будет дежурить прикованная к постели старушка. — В воскресенье я буду здесь, дома. Позвоните мне, пожалуйста, перед посадкой в поезд — вдруг в последнюю минуту у вас или у меня появится какая-нибудь информация.

— Обязательно.

— А вообще у вас подозрительно довольный голос, — сказал он с оттенком неодобрения.

— А… Ну, видите ли… Похоже, что путешествие будет приятным.

— Вы не для этого едете.

— Если так, буду делать все, чтобы не получить ни малейшего удовольствия.

— Имейте в виду — невыполнение приказа карается расстрелом, — хладнокровно сказал он и тут же положил трубку.

Я тоже положил трубку, хотя и без особой поспешности, и телефон немедленно зазвонил.

— Это Билл Бодлер, — произнес знакомый низкий бас. — Значит, добрались до Торонто нормально?

— Да, спасибо.

— Я получил информацию, о которой вы просили, — про лошадь по кличке Лорентайдский Ледник. Про то, почему его владелица продала долю.

— А, хорошо.

— Не уверен, совсем не уверен. На самом деле ничего хорошего. Как выяснилось, Филмер побывал здесь, в Канаде, в конце прошлой недели и осведомлялся у нескольких владельцев, чьи лошади будут участвовать в поездке, не хотят ли они продать ему долю. Сегодня утром один из них упомянул об этом в разговоре со мной, а теперь я переговорил и с остальными. Все говорят, что он предлагал хорошую цену за половинную долю. Или за треть. По-видимому, за сколько угодно, лишь бы хоть как-то зацепиться. Похоже, что он методически шел по всему списку, пока не добрался до Даффодил Квентин.

— До кого?

— До владелицы Лорентайдского Ледника.

— А отчего это плохая новость? — спросил я, не понимая, почему у него в голосе звучит такое разочарование.

— Вы с ней познакомитесь. Сами увидите, — загадочно ответил он.

— А вы сказать не можете?

Он шумно вздохнул:

— Ее муж, Хэл Квентин, был большим энтузиастом канадского скакового спорта, но год назад он умер и оставил своих лошадей жене. С тех пор три из них погибли от несчастных случаев, а миссис Квентин получила за них страховку.

— Три? — переспросил я. — За один год?

— Вот именно. Каждый раз проводилось расследование, но каждый раз все выглядело вполне натурально. Миссис Квентин утверждает, что это просто ужасное совпадение.

— Еще бы, — сухо заметил я. — Во всяком случае, это она продала половинную долю Джулиусу Филмеру. Хороша парочка! Я только что звонил ей и спросил про эту сделку. Она говорит, что ей так захотелось и не было никаких причин отказаться. Она говорит, что устроит в поезде бал, — совсем мрачно добавил он.

— Ну, нет худа без добра, — сказал я. — Если она продала половинную долю, вряд ли она замышляет сбросить свою лошадь с поезда на полном ходу, чтобы получить страховку.

— Что за непристойное предположение. — Впрочем, по его голосу не похоже было, что он сильно шокирован. — Вы будете завтра на "Вудбайне"?

— Да, но не на обеде.

— Хорошо. Если там встретимся, не забудьте: мы незнакомы.

— Конечно, — согласился я, распрощался с ним, положил трубку и погрузился в размышления.

Ну, по крайней мере Даффодил Квентин никто не заставлял продавать долю угрозами. Никто из тех, кому Филмер угрожал, не вздумал бы устраивать бал с его участием. По-видимому, ради того чтобы попасть на поезд в качестве владельца, он готов был заплатить живыми деньгами. Был готов слетать в Канаду, чтобы совершить эту сделку, вернуться в Англию, чтобы во вторник в Ноттингеме забрать у Хорфица портфель, а потом снова вылететь в Канаду, вероятно, чтобы успеть на завтрашние скачки.

Интересно, где он сейчас. Интересно, о чем он думает, что замышляет, что собирается сделать. Я с облегчением подумал: как хорошо, что он не знает о моем существовании.

До самого вечера я ходил по магазинам, бродил по улицам и разъезжал на такси, заново знакомясь с этим городом — одним из самых красивых в мире.

Шесть лет назад его архитектура привела меня в восхищение, и теперь оно не уменьшилось, а стало еще сильнее. В просветах между угловатыми небоскребами из черного стекла и золотистого металла то и дело открывался великолепный вид на стройную телебашню, заканчивающуюся утолщением в виде луковицы. С тех пор как я здесь побывал, они построили целый новый комплекс — Гавань, новый фасад города, обращенный к озеру Онтарио и к миру.

В шесть часов, оставив покупки в отеле, я снова отправился в теплый светлый офис "Мерри и компании" и обнаружил, что там многие еще работают.

Нелл, сидевшая за своим столом и, конечно, занятая телефонным разговором, молча указала мне на стул для посетителей. Я сел и стал ждать.

То один, то другой из тех, кто мурлыкал по телефону, уже, зевая, надевал пиджак, выключал компьютер, доставал из большого холодильника банку лимонада и с шипением ее откупоривал. Погасло несколько настольных ламп.

Даже зелень, украшавшая зал, выглядела усталой. Вечер пятницы — время, когда бурная энергия бизнеса иссякает. Благословенная пятница!

— Завтра мне придется снова быть здесь, — печально сказала Нелл, догадавшись, о чем я подумал. — И почему я вообще согласилась поужинать с вами сегодня вечером, не могу понять.

— Но вы обещали.

— Это было просто безумие.

Я пригласил ее поужинать после того, как она показала мне, кто где будет спать в поезде (возможно, это мое подсознание помимо моей воли забежало далеко вперед). Она ответила: "Ладно, ведь надо же мне будет где-то поужинать", — что я счел достаточно твердым согласием.

— Вы готовы? — спросил я.

— Нет, мне непременно надо позвонить еще в два места. Вы… подождете?

— Это у меня всегда прекрасно получалось, — любезно ответил я.

Погасло еще несколько ламп. Те немногие, что еще горели, освещали светлые волосы Нелл, оставляя в тени ее глаза и подчеркивая ямочки на щеках. Я принялся размышлять о ней. Очаровательная незнакомка, непрочитанная книга, может быть, начало чего-то. Но у меня бывали и другие начала, в других городах, и я уже давно привык не торопить события. Возможно, до традиционного финала дело так и не дойдет, но пока все замечательно, а что касается будущего — посмотрим…

Краем уха я слушал, как она разговаривает с каким-то Лорримором.

— Да, мистер Лорримор, ваши цветы и содержимое вашего бара будут уже погружены к тому времени, когда поезд подадут на вокзал… И фрукты тоже, да… Пассажиры собираются в десять тридцать на прием в здании вокзала… Да, посадка в одиннадцать тридцать, а отправление в двенадцать… Мы тоже будем рады вас видеть… До свидания, мистер Лорримор.

Начиная набирать следующий номер, она взглянула на меня и сказала:

— Семья Лорримор едет в своем собственном вагоне, в самом хвосте поезда. Здравствуйте, это ипподром?..

Я слушал, как она договаривается о порядке допуска владельцев на ипподром.

— Да, мы выдаем им всем специальные клубные пропуска… Да, другие пассажиры поезда будут платить сами за себя, но мы предлагаем доставить всю группу… — Вскоре она положила трубку и вздохнула: — Столько болельщиков просило нас забронировать для них недорогие отели и обеспечить автобусы это почти то же самое, что организовать еще один тур. Вы можете подождать, пока я сделаю еще один звонок… ну, два?

Когда мы через час покидали зал, там уже были погашены почти все огни. И даже тогда она все еще перечисляла про себя дела, которые нужно сделать, невнятно бормоча: "Не забыть вместе с бинтами для Рикки положить ножницы и зажимы…" Мы дошли пешком до расположенного поблизости ресторана "Племя тесаных камней", в котором она бывала раньше и меню которого я уже изучил заранее. Ресторан был не очень большой, во всех уголках его теснились столики, тускло освещенные свечами под абажуром.

— А что это вообще за племя тесаных камней? — спросил я.

— Бог его знает, — ответила Нелл. Официант, которого, вероятно, спрашивали об этом уже тысячу раз, объяснил, что такое племя жило в этих местах десять тысяч лет назад. "Нам до них дела нет", — сказал он.

Нелл рассмеялась, а я подумал о том, что десять тысяч лет — не так уж мало, и о том, кто будет жить здесь еще через десять тысяч лет. Как выяснилось, тесаные камни — это кремневые орудия, которыми пользовались тогда на большей части континента; интересно, как потомки будут называть нас — племенем ножей и вилок?

— Честно говоря, мне все равно, — ответила Нелл, когда я спросил ее об этом. — Я живу здесь сегодня, и я очень хочу есть.

Мы тут же приняли меры в виде жареной лососины, за которой последовало жаркое из перепелов.

— Надеюсь, все эти расходы будут вам оплачены, — сказала она довольно равнодушно, когда я заказал вина, и я, покривив душой, ответил:

— Ну конечно.

При этом я подумал: какой смысл иметь деньги, если не получать от этого удовольствия?

— Завтра будем питаться гамбургерами, — сказал я. — Чтобы уложиться в смету.

Нелл кивнула, словно это было для нее привычно и понятно, и вдруг, встрепенувшись, сказала, что забыла заказать Лорриморам персональный лимузин для разъездов по Виннипегу.

— Сделаете это завтра, — сказал я. — Никуда они не денутся.

Озабоченно нахмурившись, она нерешительно посмотрела на меня, окинула взглядом уютный маленький ресторан, освещенный свечами, потом опустила глаза на сверкающий хрусталем и серебром стол, снова посмотрела на меня и, перестав хмуриться, весело улыбнулась:

— Ладно. Завтра. Может быть, Лорриморы и украшение этой поездки, но хлопот с ними много.

— А кто такие Лорриморы? — поинтересовался я. Она с недоумением взглянула на меня и вместо ответа спросила:

— Где это вы живете?

— Ах, вот оно что? — сказал я. — Если бы я жил здесь, то знал бы, кто такие Лорриморы?

— Уж конечно не стали бы спрашивать, кто они такие.

— Но я живу в Лондоне, — сказал я. — Поэтому скажите мне, пожалуйста.

Она была одета, как многие деловые женщины, в темно-синий костюм и такую простенькую белую блузку, что невольно закрадывалось сомнение, скрыто ли под всем этим хоть сколько-нибудь душевного тепла. Когда женщина так строго одевается, подумал я вопреки всякой логике, это, наверное, означает, что она не слишком уверена в себе.

— Лорриморы, — начала Нелл тем не менее без малейших признаков неуверенности, — это одно из самых богатых семейств в Торонто. В провинции Онтарио. Да и вообще в Канаде. Они не сходят с обложек светских журналов. Занимаются банковскими операциями и добрыми делами. Владеют особняками, делают пожертвования в пользу художественных музеев, открывают благотворительные балы и принимают у себя глав государств. Их довольно много — братья, сестры и так далее, и мне говорили, что стоит Мерсеру Лорримору принять ваше приглашение и нанести вам визит, как вам на всю жизнь обеспечено прочное положение в обществе. — Она сделала паузу и улыбнулась. — А кроме того, у него замечательные скаковые лошади, он, естественно, — столп Жокейского клуба Онтарио и имеет этот свой собственный железнодорожный вагон, который у него регулярно заимствуют политики для какой-нибудь кампании. — Она снова остановилась и перевела дух. — Вот он и оказал нам честь — Мерсер Лорримор, главный вождь всего клана, а также его жена Бемби, их сын Шеридан и дочь Занте. Что еще я забыла сказать?

Я рассмеялся:

— Разве не положено вам при этом сделать реверанс?

— Да, пожалуй. Вообще-то, честно говоря, хотя Мерсер Лорримор был по телефону со мной очень любезен, я еще ни разу с ним не виделась, да и с остальными тоже. И он звонит мне сам. Никаких секретарш.

— Значит, — сказал я, — если Мерсер Лорримор едет с нами, то это особенно хорошая реклама на всю страну, от побережья до побережья?

Они кивнула:

— Он едет с нами "ради блага канадского скакового спорта" — в рекламной брошюре Жокейского клуба это напечатано большими буквами.

— И он будет обедать в вагоне-ресторане? — спросил я.

— Только не это! — Она в притворном ужасе закатила глаза. — Вообще-то предполагается, что будет. Все должны там обедать. Но, возможно, они захотят уединиться у себя. Если они будут оставаться в своем вагоне, то мест в ресторане только-только хватит, чтобы рассадить всех остальных. А иначе может выйти скандал, и все потому, что мой босс сам продал лишние билеты, хоть и знал, что свободных мест нет. — Она покачала головой, но явно снисходительно. По-видимому, к своему боссу она питала немалую симпатию.

— А кому он их продал? — спросил я.

— Так, просто каким-то людям. Двум своим приятелям. И какому-то мистеру Филмеру, который предложил заплатить двойную цену, когда узнал, что мест нет. От таких денег никто не откажется. — Она энергично отломила кусок булочки, вложив в это движение всю свою досаду. — Если бы в вагоне-ресторане было больше мест, мы могли бы продать по крайней мере еще шесть билетов.

— Дэвид… то есть Зак, сказал, что сорок восемь мест — и без того слишком много, актерам приходится до предела напрягать голос, чтобы перекрыть стук колес.

— Это всегда проблема. — Она поглядела на меня поверх абажура. — Вы женаты?

— Нет. А вы замужем?

— В общем, нет, — ответила она несколько уклончиво, но улыбаясь. — Был тут у меня один человек, только все кончилось ничем.

— И давно это случилось?

— Достаточно давно — я это уже пережила.

Я подумал, что этот короткий диалог прояснил ситуацию и, возможно, установил некие правила. Найти еще одного человека, с которым все кончится ничем, она не стремится. Ну а как насчет легкого флирта? Что ж, посмотрим…

— О чем вы думаете? — спросила она.

— О жизни.

Она недоверчиво взглянула на меня, но тут же снова перевела разговор на почти столь же увлекательную тему — о поезде. Через некоторое время я задал ей вопрос, который не давал мне покоя весь день:

— А кроме специальных пропусков на гонки и прочего, есть еще что-нибудь такое, на что имеет право владелец лошади? То есть владелец одной из лошадей, которых везут в поезде?

— Что вы имеете в виду? — озадаченно спросила она.

— Имеют они какие-то привилегии, которых не имеют остальные, кто приписан к специальному вагону-ресторану?

— Не думаю. — Она на мгновение наморщила лоб. — Разве что могут входить в вагон для лошадей, если это то, что вас интересует.

— Да, это я знаю. И больше ничего?

— Ну, на ипподроме в Виннипеге собираются сделать групповое фото одних только владельцев, и это будут показывать по телевидению. — Она задумалась. — Каждый из них получит памятный значок Жокейского клуба, когда мы в Банфе снова вернемся в поезд после двух дней в горах. — Она снова помолчала. — А если лошадь, которую везут в поезде, выиграет один из специальных заездов, ее владелец бесплатно становится пожизненным членом клуба на всех трех ипподромах.

Для канадца это последнее и было, возможно, серьезной приманкой, но заинтересовать Филмера само по себе, безусловно, не могло. Я вздохнул. Еще одной хорошей идеей меньше. По-прежнему оставались два главных вопроса зачем Филмер отправился в эту поездку и почему он приложил столько усилий, чтобы стать владельцем. И ответы на них были одинаковые: не знаю, не знаю.

Очень полезная информация.

Мы не спеша выпили кофе, непринужденно болтая о том о сем. Она рассказала, что когда-то хотела стать писательницей и устроилась на работу в издательство ("чего настоящие писатели, как выяснилось, никогда не делают"), но организовывать детективные представления в фирме "Мерри и компания" ей нравится гораздо больше.

— Мои родители, — сказала она, — практически с самого рождения говорили мне, что я стану писательницей, что это у нас в крови, и я выросла с этой мыслью. Но они ошиблись, хотя я долго старалась, а потом еще жила с этим человеком, который более или менее заставлял меня писать. Но, знаете, когда в один прекрасный день, после того как мы расстались и слезы у меня высохли, я сказала себе, что никакая я не писательница и никогда ей не стану, а лучше займусь чем-нибудь другим, — это было такое облегчение! Я вдруг почувствовала себя свободной и такой счастливой, какой еще никогда не была.

Теперь, задним числом, это выглядит довольно глупо — что я столько времени не могла понять, чего хочу. Мне, можно сказать, внушили, что я должна писать, и мне казалось, что мне самой этого хочется, но когда дошло до дела, это оказалось мне не по плечу, и я так долго по этому поводу сокрушалась… — Она усмехнулась. — Наверное, вы решите, что я ненормальная.

— Конечно, нет. А что вы писали?

— Какое-то время сотрудничала в одном еженедельнике для женщин — беседовала с людьми и описывала их жизнь, а иногда и сочиняла биографии, если за неделю мне ни разу не попадался какой-нибудь интересный или яркий человек. Не будем об этом говорить. Это было ужасно.

— Я рад, что вы от этого избавились.

— И я тоже, — от всей души согласилась она. — Теперь я иначе выгляжу, иначе себя чувствую, и здоровье у меня стало лучше. Раньше я постоянно болела — всякие насморки, грипп и все такое, а теперь ничего такого со мной не бывает. — Ее глаза весело сверкнули при свете свечей, подтверждая ее слова. — И вы такой же. Беззаботный. По вам сразу видно.

— Разве?

— Я права?

— По-моему, попали в самую точку.

И нам крупно повезло, подумал я, расплачиваясь по счету. Беззаботность — редкое сокровище в этом мире, слишком богатом горестями, сокровище, которое недостаточно ценят и которым сплошь и рядом жертвуют ради агрессии, алчности и нелепых племенных ритуалов. Интересно, было ли беззаботным племя тесаных камней десять тысяч лет назад? Вероятно, нет.

Мы с Нелл дошли пешком до ее машины, оставленной на стоянке недалеко от офиса "Мерри и компании". Она сказала, что живет в двадцати минутах отсюда, в крохотной квартире у озера. На прощание мы поцеловали друг друга в щечку, и она поблагодарила меня за приятный вечер, весело сказав, что мы увидимся в воскресенье, если только она не сгинет без следа под бременем множества дел, которые должна сделать за субботу. Я провожал взглядом огни ее автомобиля, пока он не свернул за угол, а потом пешком дошел до своего отеля, безмятежно проспал всю ночь, а на следующее утро ровно в десять явился в отдел общественных связей вокзала Юнион.

Сотрудница отдела, в высшей степени деловая дама, из разговора с Нелл поняла, что я один из актеров, поскольку они и раньше помогали устраивать актеров, а разубеждать ее я не стал. Она развернула меня обратно и повела через гулкий центральный зал (который, как она заметила на ходу, имеет семьдесят шесть метров в длину и двадцать пять метров в ширину, а его свод, крытый черепицей, возвышается над полом на двадцать семь метров) и через массивную дверь в цокольный этаж — точную копию величественного зала над ним, только без всяких украшений. Это было подземное помещение, простиравшееся, казалось, до бесконечности во все стороны, — здесь готовили еду, стирали белье и выполняли всевозможные мелкие работы по обслуживанию поездов. Здесь находилась даже маленькая электростанция, и повсюду работали маляры и плотники.

— Сюда, — сказала она, стуча каблучками впереди меня. — Вот отдел форменной одежды. Они вами займутся. — Она пропустила меня в дверь, сообщила тем, кто был внутри: "Это тот актер" — и, кивнув, предоставила меня собственной судьбе.

Люди, сидевшие в отделе, оказались дружелюбными и столь же деловыми.

Одна женщина шила на швейной машинке, один мужчина работал за компьютером, а другой спросил, какой у меня размер воротничка.

По стенам комнаты шли полки, где лежали сотни аккуратно сложенных сорочек в светлую серо-белую полоску с такими же полосатыми воротничками, длинными полосатыми рукавами и манжетами на пуговицах.

— Манжеты должны быть всегда застегнуты, если только вы не моете посуду.

Ну уж дудки, мыть посуду вы меня не заставите, подумал я про себя.

На двух рядах вешалок висели на плечиках жилеты цвета "золото урожая".

— Жилет должен быть всегда застегнут на все пуговицы.

Еще там были бесконечные ряды аккуратно развешанных серых брюк и пиджаков и множество коробок с серыми, желтыми и коричневыми галстуками в полоску.

Мужчина, взявшийся мне помогать, тщательно следил за тем, чтобы все вещи, которые он мне выдает, сидели как можно лучше.

— Служащий "Ви-Ай-Эй" должен всегда быть безупречно одет и безукоризненно опрятен. Мы подробно инструктируем каждого, как ухаживать за своей одеждой.

Он выдал мне серый пиджак, две пары серых брюк, пять сорочек, два жилета, два галстука и серый плащ-дождевик. Каждый раз, убедившись, что вещь пришлась мне по фигуре, он называл размер мужчине, сидевшему за компьютером.

— Мы знаем размеры всех до единого служащих "Ви-Ай-Эй" по всей Канаде.

Надев сорочку и желтый жилет, я взглянул в зеркало и увидел, что на меня смотрит оттуда официант Томми. Я улыбнулся своему отражению и подумал, что вид у этого Томми уж очень самодовольный.

— Вам удобно? — спросил мужчина, который помогал мне одеться.

— Очень.

— Никогда ничего не меняйте в этой форменной одежде, — сказал он. Стоит что-то изменить, и всем станет ясно, что вы актер. — Спасибо.

— Эту форму — брюки, сорочку, галстук и жилет — носит при исполнении обязанностей весь обслуживающий персонал мужского пола. То есть проводники спальных вагонов и бригады вагонов-ресторанов. Только в ресторанах они иногда надевают фартуки.

— Спасибо, — сказал я еще раз.

— Старший официант, который распоряжается в вагоне-ресторане, носит серый костюм без жилета и фартука. По этому признаку вы его узнаете.

— Ясно.

Он улыбнулся:

— Что делать, вам скажут. Сейчас мы отведем вам шкафчик, где вы можете оставить все это до воскресенья. Перед посадкой заберете одежду и наденете ее здесь, в раздевалке. Свою одежду вы возьмете с собой в поезд. Когда наша форма вам будет уже не нужна, прошу вас ее вернуть.

— Ясно, — сказал я еще раз. Когда я снова переоделся в свою одежду, он по нескольким узким коридорам провел меня в комнату с тесными шкафчиками, в одном из которых едва поместилась форма Томми. Он запер металлическую дверцу, отдал мне ключ, вывел в центральный зал вокзала и с улыбкой сказал:

— Желаю удачи. Не пролейте ничего на брюки.

— Большое спасибо, — сказал я.

Вернувшись в отель, я попросил портье заказать мне автомобиль с шофером, чтобы отвезти меня на "Вудбайн", подождать там до вечера и привезти обратно. "Никаких проблем", — сказали мне. Стоял прекрасный солнечный осенний день, дождя не обещали, поэтому я подвил волосы и надел темные очки и свитер со скандинавским рисунком, чтобы слиться с толпой на скачках.

Вообще-то, когда случайно столкнешься с незнакомым человеком, нелегко потом припомнить его лицо, разве что у вас есть на то особая причина или же оно чем-то заметно выделяется. Поэтому я был более или менее уверен, что никто из тех, кто поедет этим поездом, не узнает меня, даже если я нечаянно окажусь рядом на трибуне. И действительно, я получил наглядное тому доказательство почти сразу же, как только протолкался к паддоку, потому что там стоял Билл Бодлер, разглядывая входящих зрителей, и его взгляд, на мгновение остановившись на мне, скользнул мимо. Вот ему, с его рыжими волосами и рубцами на лице, затеряться в толпе трудно, подумал я. Я подошел к нему и сказал:

— Будьте любезны, вы не скажете, который час?

Он взглянул на часы, а не на меня и, ответив своим хрипловатым голосом: "Час двадцать пять", — тут же снова стал смотреть через мое плечо в сторону входа.

— Спасибо, — сказал я. — Я Тор Келси.

Он мгновенно перевел взгляд на меня и едва удержался от смеха.

— Когда Вэл мне об этом рассказывал, я ему с трудом поверил.

— Филмер здесь? — спросил я.

— Да. Прибыл на обед.

— Хорошо, — сказал я. — Еще раз спасибо.

Я кивнул, отошел от него и купил себе программку, а когда через секунду-другую оглянулся, он уже исчез.

Ипподром был полон, и везде были расклеены плакаты, возвещавшие о предстоящем отправлении Великого трансконтинентального скакового поезда.

Ради экономии места везде было написано просто: "День Скакового поезда". В программке была напечатана великолепная цветная фотография поезда, мчащегося через прерию. Повсюду мелькали красные и белые майки с надписью "Скаковой поезд", лошадиной головой и локомотивом на груди, флаги, платки и бейсболки с такой же надписью. А несколько молодых женщин с лентами через плечо, на которых было написано: "Поддержим канадский скаковой спорт!" — раздавали информационные листовки. Рекламная фирма хорошо позаботилась о том, чтобы об этом событии знали все, подумал я.

Филмера я увидел только перед самым заездом, который так и назывался: заезд на приз Скакового поезда Жокейского клуба. Я успел прочитать в программке информацию о лошадях, участвовавших в заезде, и об их владельцах и обнаружил, что, хотя все владельцы числились в списке пассажиров, ни одной лошади с поезда заявлено не было. В Виннипег и Ванкувер они должны были прибыть свежими.

Филмер среди владельцев в программке назван не был, но миссис Даффодил Квентин была, и, когда она спустилась вниз, чтобы посмотреть, как седлают ее скакуна, Филмер был с ней, предупредительный и улыбающийся.

Даффодил Квентин оказалась дамой средних лет, с ярко накрашенными губами и пышной копной светлых кудряшек. На ней было черное платье, а поверх него — накидка из полосатой шиншиллы. Многовато меха для такого теплого дня, подумал я.

На то, чтобы опознавать остальных владельцев, времени почти не осталось: со всеми формальностями перед заездом было покончено гораздо быстрее, чем в Англии. Но Мерсера Лорримора я все-таки высмотрел.

Мерсер Лорримор, звезда светских журналов, проявил лояльность и выставил на заезд двух лошадей. Человек среднего роста, среднего сложения и средней полноты, он выделялся среди других главным образом своей аккуратно подстриженной и причесанной седой шевелюрой. Лицо у него было неглупое и добродушное, и со своим тренером он разговаривал любезно.

Рядом с ним стояла худощавая холеная женщина, видимо, его жена Бемби, и тут же находились высокомерный молодой человек и надутая девушка-подросток. Вне всякого сомнения, их сын и дочь — Шеридан и Занте.

Перед трибуной словно взметнулся в воздух радужный пух одуванчиков это жокеи взлетели в свои крохотные седла, и их худые фигуры заколыхались в такт грациозному шагу породистых скакунов. Потом, на дорожке, когда лошади пойдут рысью или галопом, они будут стоять в стременах — так удобнее, меньше ощущается тряска, — но сейчас, на пути к старту, они лениво раскачивались в седлах, словно это был караван верблюдов. Я всегда любил смотреть на жокеев, мне это никогда не надоедало. Я люблю лошадей — этих рослых, прекрасных животных с их крохотным мозгом и всемогущими инстинктами, и везде, куда бы меня ни заносило, я всегда чувствовал себя как дома, ухаживая за ними, разъезжая на них и глядя, как они, встрепенувшись, выкладываются до предела в скачке.

Цвета Лорриморов были поистине канадскими — ярко-красный и белый, как на флаге с кленовым листом. Цвета Даффодил Квентин — бледно-голубой и темно-зеленый — выглядели намного скромнее, чем сама хозяйка.

Она, Филмер и все остальные владельцы поднялись на крытую трибуну, чтобы смотреть заезд, а я спустился к дорожке, чтобы, дождавшись финиша, увидеть вблизи, как скакуна-победителя будет встречать его счастливый владелец.

В заезде на полторы мили участвовали четырнадцать лошадей, и о том, в какой они форме, я не знал ничего, если не считать информации, почерпнутой из программки. В Англии все, что происходило на ипподроме, было мне понятно, словно передо мной лежал крупномасштабный план города, где мне знакомы каждая улица, каждый переулок, каждый поворот. Я знал, кто известен публике, на кого и против кого она будет ставить, кого она обожает. В Канаде же я как будто лишился радара и чувствовал себя слепым.

Финиш заезда на приз Скакового поезда оказался достаточно драматическим, чтобы порадовать сердца членов Жокейского клуба Онтарио, и сопровождался ревом и ободряющими выкриками с трибун. Мимо красно-белого фаворита, принадлежавшего Лорримору, на последних метрах с быстротой молнии пронеслось что-то зелено-голубое, и на трибунах вместо радостных криков там и сям послышалось недовольное ворчание.

Даффодил Квентин спустилась вниз и прошла мимо меня — раскрасневшаяся от волнения, вся в облаках меха и густого мускусного аромата. Кокетливо потупившись, она выслушала комплименты и получила приз, а Филмер, не отходивший от нее, галантно поцеловал ей ручку.

"Непойманный убийца целует ручку неразоблаченной мошеннице, — подумал я. — Как мило".

Вокруг них жужжали телекамеры, а фотовспышки затмевали солнце.

Мне попался на глаза Билл Бодлер, который стоял с недовольным видом.

Я знал, что сказал бы сейчас Джон Миллингтон. "Смотреть тошно", — сказал бы он.

Глава 6

Вечером в субботу и ранним утром в воскресенье я укладывал вещи в новый чемодан, привезенный из Англии, и большую спортивную сумку, купленную в Торонто. В чемодан я сложил костюм, в котором собирался изображать богатого молодого владельца, кашемировый пуловер и парадные сорочки, а в сумку — новую одежду более молодежного стиля, которую Томми будет носить в свободное от работы время: джинсы, футболки, мохнатую фетровую шляпу и тренировочный костюм. Скандинавский свитер, в котором я ездил на "Вудбайн", я спрятал в чемодан — на случай, если он запечатлелся у кого-нибудь в памяти, и надел темные брюки, рубашку с открытым воротом и короткую темно-синюю куртку на "молнии" с голубыми полосами вокруг талии и на рукавах.

Дорогие коричневые туфли богатого молодого владельца пришлось убрать.

Следуя указаниям отдела форменной одежды, Томми предстояло носить новые, хорошо начищенные черные с черными же носками.

В сумку Томми попали бинокль-фотоаппарат и щипцы для завивки волос (на всякий случай), а фотоаппарат в виде зажигалки я всегда носил в кармане. Кроме того, Томми достались предназначенные для богатого молодого владельца бритва и зубная щетка, а также его нижнее белье, пижама и запас фотопленок. К чемодану, где лежал мой паспорт, был прикреплен ярлык "Мерри и компании" с адресом отеля "Четыре времени года" в Ванкувере, а на сумке никаких ярлыков не было.

Когда все было готово, я позвонил в Англию генералу Кошу и рассказал ему про Даффодил Квентин и про трогательную сценку у финиша.

— Черт! — сказал он. — Ну почему всегда так получается? Выигрывает абсолютно не тот, кто должен выиграть!

— Публику это, по-моему, не слишком огорчило. Лошадь была третьим фаворитом, на нее очень неплохо ставили. Остальные владельцы, видимо, против Даффодил Квентин ничего не имеют, — конечно, они могут и не знать о гибели трех ее лошадей. Они наверняка примут в свой круг и Филмера — вы же знаете, как благопристойно он может выглядеть, а слухи о его процессе вряд ли привлекли здесь большое внимание: ведь суд закончился, едва успев начаться.

Филмер с Даффодил уехали со скачек, по-видимому, в ее автомобиле, с шофером.

— Жаль, что вы не смогли поехать за ними.

— А я поехал — в прокатной машине. Они приехали в отель, где остановились Филмер и все остальные владельцы с поезда, и отправились в бар выпить. После этого Даффодил уехала в своем "Роллс-Ройсе", а Филмер пошел наверх. Я ничего особенного не заметил. Вид у него был спокойный.

— Вы уверены, что они не обратили на вас внимания в отеле? — спросил бригадир.

— Совершенно уверен. В этом отеле холл величиной с вокзал. Там сидели и ждали кого-нибудь десятки людей. Ничего трудного.

Нетрудно было и проследить за ними по дороге с ипподрома. Когда я подошел к тому месту, где мой шофер поставят машину, мне было хорошо видно, как вдалеке, у самого выхода, Филмер с шофером бережно усаживают Даффодил в ярко-синий "Роллс-Ройс". Мой шофер, удивленно подняв брови, но не задавая никаких вопросов, согласился не терять "Роллс-Ройс" из вида и без труда ехал за ним до самого города. В отеле я щедро расплатился с ним наличными, отослал его и вошел в огромный холл как раз вовремя, чтобы увидеть, как спина Филмера скрылась в дверях полутемного бара.

Никаких важных результатов это не принесло, но мне нередко приходилось проводить так целые дни, а заметить что-то необычное, когда оно случается, можно, только если знаешь, как все идет обычно.

— Не можете ли вы мне сказать, — осторожно спросил я генерала, — не слышал ли кто-нибудь, чтобы Филмер открыто грозят сорвать это путешествие на поезде?

Наступила пауза. Потом генерал произнес:

— А почему вы об этом спросили?

— Билл Бодлер что-то такое говорил.

Помолчав немного, генерал сказал:

— Филмер был вне себя от ярости. Он сказал, что хозяева ипподромов всего мира могут возбуждать против него сколько угодно дел, но он найдет способ сунуть им палку в колеса, и они об этом пожалеют.

— Когда он это сказал? — спросил я. — И почему… и кому?

— Видите ли… — после некоторого колебания произнес он и вздохнул. Бывает, что все идет насмарку, вы же знаете. После того как его оправдали, дисциплинарная комиссия Жокейского клуба вызвала Филмера на Портмен-сквер, чтобы предостеречь на будущее, а Филмер заявил, что они ничего не могут ему сделать, и вообще держался возмутительно нагло. В результате один из членов комиссии вышел из себя и сказал Филмеру, что он последний подонок, что ни один человек, имеющий отношение к скачкам, не сможет спать спокойно, пока его не лишат допуска, и что теперь это станет первейшей заботой хозяев ипподромов всего мира.

— Ну, это, пожалуй, некоторое преувеличение, — заметил я, тоже вздохнув. — Вероятно, вы при этом присутствовали?

— Да. С обеих сторон брань просто висела в воздухе. Скверная история.

— Значит, Филмер действительно может рассматривать этот поезд как свою мишень, — сказал я с огорчением.

— Может.

Я подумал, что те усилия и траты, на которые он пошел, чтобы попасть на поезд, теперь выглядят все более зловеще.

— Есть еще одна новость, которую вам, вероятно, полезно будет знать, — сказал генерал. — Вчера в Ньюмаркете Джон видел Джейсона, сына Айвора Хорфица, который болтался около весовой, и перемолвился с ним парой слов.

Когда Миллингтон считает нужным перемолвиться с кем-то парой слов, тому может понадобиться не один день, чтобы прийти в себя. Джон умеет по-своему нагонять страх не хуже, чем Дерри Уилфрем или сам Филмер.

— И что произошло? — спросил я.

— Джон сказал, что не советует выполнять на скачках поручения его отца, который лишен допуска, и что если Джейсон располагает какой-нибудь информацией, то он должен сообщить эту информацию ему, Джону Миллингтону. А на это Джейсон Хорфиц ответил что-то вроде того, что никому не станет сообщать никакой информации, потому что не желает кончить жизнь в канаве.

— Что?! — переспросил я.

— Джон Миллингтон за это тут же ухватился, но больше ни слова от несчастного Джейсона добиться не смог. Джон говорит, что Джейсон затрясся, как желе, и буквально бегом от него убежал.

— А не известно ли Джейсону в самом деле то, что было известно Полу Шеклбери? — медленно произнес я. — Не он ли сообщил Полу Шеклбери то, что тот знал? Или он это сказал просто для красного словца?

— Бог его знает. Сейчас Джон пытается это выяснить.

— Он не спросил Джейсона, что было в том портфеле?

— Спросил, но Джейсон либо не знал, либо был слишком запуган, чтобы сказать. Джон говорил, что он пришел в ужас уже от того, что мы знаем про портфель. Он не мог поверить, что нам это известно.

— Интересно, расскажет он отцу или нет?

— Если у него осталась хоть капля здравого смысла, то нет.

"Никакого здравого смысла у него нет, — подумал я. — Но у него есть страх, а когда надо спасать собственную шкуру, это почти так же полезно".

— Если я узнаю что-нибудь еще, — сказал бригадир, — то передам это через миссис Бодлер-старшую. — В голосе его по-прежнему звучало неодобрение. — А пока… желаю удачи.

Я поблагодарил его, положил трубку, забрал свои вещи, сел в такси и поехал на вокзал Юнион, предвкушая приятное путешествие.

Поездная бригада уже собиралась в раздевалке, когда я пришел и представился актером Томми.

Меня встретили добродушными улыбками и сказали, что им всегда нравились эти детективные представления и уже приходилось работать с актерами, которые выдавали себя за одного из них. "Все сойдет прекрасно, вот увидите".

Старший официант, или бригадир официантов, или директор ресторана, как там его надо называть, оказался изящным маленьким французом лет, по-моему, под сорок, с блестящими черными глазами. Звали его Эмиль.

— Вы говорите по-французски? — прежде всего спросил он, пожимая мне руку. — Все служащие "Ви-Ай-Эй" должны говорить по-французски. Такое здесь правило.

— Немного говорю, — ответил я. — Это хорошо. Актер, который в последний раз работал с нами, не говорил. На этот раз шеф-повар у нас из Монреаля, и возможно, что на кухне мы будем говорить по-французски.

Я кивнул, решив не объяснять ему, что, если не считать школьных лет, я выучился французскому в конюшнях, а не на кухнях и в любом случае все перезабыл. Но за время своих странствий по свету я наполовину выучил несколько языков, и стоит мне попасть в соответствующую обстановку, как каждый из них сам собой всплывает в памяти. В двуязычной Канаде все пишется и на английском, и на французском, и, приехав сюда, я обнаружил, что легко могу читать по-французски.

— Вы когда-нибудь работали в ресторане? — спросил Эмиль.

— Нет, не приходилось.

Он добродушно пожал плечами:

— Я покажу вам, как накрывать на стол, а сегодня утром вам для начала, наверное, лучше подавать только воду. Когда наливаете что-нибудь на ходу поезда, наливайте понемногу и держите чашку или бокал поближе к себе. Понимаете? Все движения должны быть размеренными и осторожными.

— Понимаю. — Я действительно понял. Он дал мне листок с графиком движения поезда и сказал:

— Вы должны знать, где у нас будут остановки. Пассажиры всегда об этом спрашивают.

— Ладно. Спасибо.

Он дружески кивнул.

Я переоделся в форму Томми и познакомился еще кое с кем из бригады с Оливером, таким же, как и я, официантом вагона-ресторана, и с несколькими проводниками спальных вагонов — их было по одному на каждый вагон. Там был еще один постоянно улыбающийся китаец, повар маленького головного салон-ресторана, где должны были обедать, в частности, конюхи, и один неулыбчивый канадец, которому предстояло готовить в основном, центральном вагоне-ресторане для большинства болельщиков и для самой бригады. Французского шеф-повара из Монреаля там не было, потому что, как выяснилось, это был не он, а она, и искать ее нужно было в женской раздевалке.

Все нарядились в полную форму, включая серые плащи, и я тоже надел свой плащ; запасную одежду Томми я уложил вместе со своей в сумку и был готов.

Нелл назначила мне встречу в кафе, расположенном в главном зале вокзала, сказав, что поездные бригады часто собираются там в ожидании отправления. Поэтому я вместе с Эмилем и кое-кем еще отнес свои вещи в кафе, где каждый немедленно заказал себе по огромному морковному пирогу — тамошнему фирменному блюду, словно все боялись умереть от голода.

Нелл в кафе не было, но был Зак и несколько актеров — они сидели по четверо за столиками и пили апельсиновый сок, а морковный пирог не ели, потому что в нем много калорий.

Зак сказал, что Нелл с пассажирами на приеме, — он собирается сейчас пойти туда и посмотреть, как идут дела.

— Она что-то говорила насчет того, что вам надо сдать свой чемодан в багажный вагон до Ванкувера, — добавил он, вставая.

— Да, вот этот.

— Хорошо. Она велела сказать, чтобы вы отнесли его туда, где пассажиры. Я вам покажу.

Я кивнул, сказал Эмилю, что сейчас вернусь, прошел вслед за Заком через главный зал и, несколько раз повернув за угол, оказался в шумной толпе, заполнявшей помещение, напоминавшее зал вылетов в аэропорту.

Огромный транспарант на стене не оставлял никаких сомнений в том, что здесь происходит. На нем красовалась надпись красным по белому длиной метра в четыре: "ВЕЛИКОЕ ТРАНСКОНТИНЕНТАЛЬНОЕ СКАКОВОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ С ТАИНСТВЕННЫМИ ПРИКЛЮЧЕНИЯМИ", а внизу голубыми буквами поменьше было написано: "Жокейский клуб провинции Онтарио, "Мерри и компания" и "Ви-Ай-Эй" представляют праздник канадского скакового спорта".

Человек сорок пассажиров с именными табличками на груди и цветами в петлицах уже собрались и стояли в нетерпеливом ожидании начала, весело чокаясь бокалами с апельсиновым соком.

— Предполагалось, что в апельсиновом соке будет шампанское, — сухо сказал Зак, — но там его нет. Какой-то закон против пьянства по субботам. Он вгляделся в толпу, находившуюся шагах в двадцати от нас. — Вон Бен делает свое дело, видите? Просит Рауля одолжить ему денег.

Я в самом деле его увидел. Он выглядел на удивление правдоподобно.

Пассажиров, оказавшихся поблизости, это явно шокировало и привело в замешательство.

Зак, стоявший рядом со мной, начал все быстрее прищелкивать пальцами, потряхивая своей курчавой шевелюрой. Чувствовалось, что сейчас, когда его фантазии начинают претворяться в жизнь, в нем закипает энергия. Заметно было, что он немного подгримировался — не слишком обильно, только подвел брови и подкрасил губы, скорее подчеркнув, чем изменив их форму. "Актер за кулисой, — подумал я. — Собирается с духом перед тем, как выйти на сцену.

Я увидел Мейвис и Уолтера Брикнелла, которые волновались и суетились, как им и было положено, и услышал, как Анжелика спрашивает, не видел ли кто Стива.

— А кто это Стив? — спросил я у Зака. — Я забыл.

— Ее любовник. Он опаздывает на поезд.

Пьер и Донна затеяли свою ссору, что привело в смущение еще нескольких пассажиров. Зак рассмеялся.

— Хорошо, — сказал он. — Просто здорово.

Джайлз-убийца, который до сих пор сидел в кафе, вышел оттуда, затесался в толпу и принялся с любезностью, не предвещавшей ничего хорошего, ухаживать за пожилыми дамами. Зак еще быстрее защелкал пальцами и начал что-то напевать себе под нос.

Толпа зашевелилась, расступилась, и в открывшемся просвете я увидел еще одного убийцу — Джулиуса Аполлона Филмера, который также с любезностью, не предвещавшей ничего хорошего, ухаживал за не столь уж пожилой дамой Даффодил Квентин.

Я сделал глубокий вдох. Меня охватил почти благоговейный трепет. Теперь, когда все действительно вот-вот начнется, когда в следующую минуту я окажусь рядом с ним, я почувствовал, что так же взвинчен и полон энергии, как Зак. И в то же время я, несомненно, так же, как и он, испытывал неотвязное беспокойство: все должно пройти как надо. Даффодил игриво гладила руку Филмера. "Ну и ну", — подумал я. Рядом с ним появился актер Бен и начал что-то ему говорить. Я видел, как Филмер вежливо повернулся к нему и как его губы произнесли какое-то слово — можно было не сомневаться, что он сказал: "Уйдите".

Бен отступил назад. И правильно сделал, подумал я. Толпа снова сомкнулась и заслонила Филмера и его красотку. Я почувствовал, что напряжение, сковавшее мои мышцы, немного ослабло, и понял, что не заметил, когда они напряглись. Надо за этим следить", — подумал я.

Прибыли Лорриморы, каждый с тем же выражением лица, что и вчера: один был по-прежнему любезен, другая — равнодушна, третий — высокомерен, четвертая — надута. Вскоре Мерсер понемногу начал проникаться царившим вокруг веселым настроением, и Бемби — тоже, хоть и держалась более сдержанно. Шеридан стоял с таким видом, словно забрел в какую-то трущобу. Дочь Занте могла бы выглядеть хорошенькой, если бы хоть раз улыбнулась.

Актер Джеймс Уинтерборн, уже без красной фетровой шляпы и чисто выбритый, расхаживал вокруг и приветствовал всех в своей роли члена Жокейского клуба. Настоящий Жокейский клуб, как я заметил, тоже оказался представлен здесь в лице Билла Бодлера, который был знаком с несколькими владельцами и оживленно болтал с ними. Мне пришло в голову — сильно ли он будет обеспокоен, не увидев меня среди пассажиров? Надеюсь, что не очень.

Из шумной толпы появилась Нелл и подошла к нам, прижимая к груди какую-то папку. Глаза ее сияли. На ней был другой, но столь же строгий костюм, на этот раз серый с белой блузкой, а кроме того — вероятно, по случаю торжественного дня, — длинные бусы из кораллов, жемчуга и хрусталя.

— Наконец-то начинается! — сказала она. — Просто не верится — после всех этих месяцев. Я не стану с вами целоваться, по сценарию мы еще незнакомы, но считайте, что я вас расцеловала. Все идет прекрасно. Пьер и Донна устроили замечательную ссору. Как это она умудряется плакать, когда захочет? Это тот самый чемодан, который надо отправить в Ванкувер? Поставьте его вон там, вместе с теми, которые сейчас пересчитывают. Мерсер Лорримор прелесть, я совсем успокоилась. Никаких катастроф пока не случилось, но в дороге что-нибудь непременно стрясется. Я как пьяная, а ведь в этом соке шампанского совсем не было.

Она перевела дух и рассмеялась, а я сказал:

— Нелл, если Билл Бодлер спросит вас, здесь ли я, скажите просто "да" — не говорите, где я.

Она была озадачена, но слишком спешила, чтобы расспрашивать.

— Да? Ну… хорошо.

— Спасибо.

Она кивнула и повернулась, чтобы идти заниматься пассажирами. Но тут из толпы вышел Джеймс Уинтерборн, по-прежнему в своей роли, и подошел к нам, чтобы переговорить с ней и заодно с Заком.

— Это уж слишком, — пожаловался он. — Явился настоящий президент Жокейского клуба, черт бы его взял, и напутствует их собственной персоной. Я остался без работы.

— Его мы пригласили раньше, — сказала Нелл. — Мы предложили это ему с самого начала, когда все еще не приняло таких грандиозных масштабов. В конце концов он, видимо, решил, что все-таки должен быть здесь.

— Да, но… Как насчет моего гонорара?

— Будет тебе гонорар, — покорно ответил Зак. — А пока иди обратно и развлекай публику — рассказывай всем, какое это будет замечательное путешествие.

— Да я так и делал, — проворчал тот, но послушно отправился играть свою роль дальше.

— Действительно, — сказала Нелл, нахмурившись, — кажется, мне несколько дней назад передавали, что президент будет, но я не догадалась, что речь идет о нем. Я не знала, про кого это, — мне оставили записку, пока меня не было на месте: "Полковник приедет". Я не знакома ни с какими полковниками. Разве президент — полковник?

— Да, — сказал я.

— Ну, ничего страшного. Пожалуй, пойду узнаю, не надо ли ему чего.

И она как ни в чем не бывало поспешила к нему. Зак вздохнул:

— Этот гонорар мог бы достаться мне.

— Каким образом?

— Ну, "Мерри и компания" выдают мне всю сумму, которая нужна на постановку. Я нанимаю актеров и плачу им, а что останется — мое. Бывает, что остается не так уж много.

В толпе вдруг послышались крики, все расступились в стороны. Зак и я инстинктивно подошли поближе — он впереди, я сзади.

На полу был распростерт актер Рауль, а Донна и Пьер, склонившись над ним, помогали ему встать. Рауль вытер нос тыльной стороной ладони, и все увидели на его лице ярко-красную полосу. Мейвис Брикнелл громко возмутилась:

— Он ударил его! Он ударил его! Вон тот молодой человек ударил нашего тренера по лицу. Какое он имеет право сбивать его с ног?

Она указывала на Шеридана Лорримора, который стоял к ней спиной. Я взглянул на Зака, ожидая разъяснений.

— Этого в сценарии не было, — сказал он. Вмешалась Нелл и принялась улаживать дело. Слышно было, как Шеридан Лорримор в ярости кричит отцу:

— Откуда, к дьяволу, я мог знать, что они разыгрывают это нарочно? Тот парень сам приставал! Я и дал ему как следует! Так ему и надо. Довел девушку до слез. И меня толкнул. Я этого не люблю.

Его отец что-то тихо сказал.

— Извиниться? — возмущенно воскликнул он. — Изви… Ну ладно. Извиняюсь. Все?

Мерсер отвел его подальше в сторону, и к публике понемногу вернулось хорошее настроение. Пьер, Донна и Рауль удостоились иронических комплиментов за яркость и правдоподобие исполнения, а Рауль, окруженный всеобщим сочувствием, стоял, прижимая к носу платок и то и дело поглядывая на следы крови, оставшиеся на нем. Их было, кажется, не очень много.

Зак выругался и сказал, что на самом деле Рауля должен был сбить с ног Пьер, и немного позже, так что теперь надо будет кое-что изменить. Я оставил его наедине с его проблемами, потому что приближалось время, когда, как сказал Эмиль, бригада должна занять места в поезде, и мне надо было вернуться в кафе.

От морковных пирогов остались одни крошки, и кофейные чашки стояли пустые. На автобусе привезли конюхов, они сидели кучкой в джинсах и майках с надписью "Скаковой поезд". Эмиль посматривал на часы. Пришел еще кто-то из бригады и сообщил, что если верить компьютеру внизу, в дежурной комнате, то спецпоезд только что подали на посадку — выход 6-й, 7-й путь, как и предполагалось.

— Bon,[6] — сказал с улыбкой Эмиль. — Ну, Томми, значит, ваша работа начинается.

Все взялись за свои чемоданы и скорее беспорядочной толпой, чем тесной группой, направились туда, где собрались пассажиры. Приблизившись к ним, мы услышали, как настоящий президент Жокейского клуба провинции Онтарио приветствует всех участников путешествия, и увидели, что Зак и остальные актеры ждут поодаль, когда он кончит, чтобы продолжать представление.

Актер Джимми стоял в коричневой форме служащих "Ви-Ай-Эй", Зак внимательно следил за происходящим, а Рикки, готовый изобразить эффектное кровопролитие, посматривал в маленькое зеркальце, хорошо ли хлещет "кровь" из раны у него на голове.

Зак бросил взгляд на подошедшую бригаду, увидел меня и поднял большой палец. Президент под аплодисменты закончил свою речь. Зак подтолкнул Рикки, который сунул зеркальце в карман и приступил к весьма правдоподобному исполнению роли человека, который только что подвергся нападению.

Досматривать сцену до конца Эмилю, бригаде и мне было некогда. Мы отошли и направились к 6-му выходу — это была, в сущности, лестница, ведущая на нижний уровень, где располагались пути. Хотя дело уже шло к полудню, перрон был тускло освещен фонарями: высоко вверху сводчатое перекрытие площадью в несколько гектаров защищало его от капризов канадского климата.

Знаменитый поезд уже стоял там, издавая слабое шипение, — серебристый, невероятно тяжелый, простиравшийся в обе стороны так далеко, что голова и хвост терялись в полумраке. Еще в офисе "Мерри и компании" я узнал, что каждый вагон (обшитый толстыми некрашеными листами гофрированного вдоль, по горизонтали, алюминия) имеет в длину двадцать шесть метров. Всего было пятнадцать вагонов, включая вагон для лошадей, багажный и вагон Лорриморов. Если считать еще и тепловоз, то поезд растянулся больше чем на четыреста метров.

"То есть на два фурлонга,[7] это больше подходит к случаю, — мелькнула у меня шальная мысль. — Три раза туда и обратно вдоль поезда — вот и дистанция дерби, даже немного больше".

К стенкам вагонов был прикреплен еще один длинный транспарант — копия того, что висел на вокзале, — напоминавший пассажирам, куда они отправляются, на случай, если у кого-нибудь все еще оставались сомнения. Бригада начала расходиться по своим местам, и я вслед за Эмилем поднялся не в вагон-ресторан, а в один из спальных вагонов.

Эмиль заглянул в записную книжку и засунул свою дорожную сумку на багажную полку крохотного купе, а я по его указанию положил свою в соседнее купе. Он сказал, что я должен снять плащ и пиджак и повесить их на специальную вешалку. После этого он запер оба купе, и мы снова спустились на перрон.

— На стоянке удобнее ходить по земле, — объяснил он со своей обычной педантичностью. Мы шли рядом с колесными тележками до тех пор, пока не показался хвост поезда, прошли вдоль вагона-ресторана, поднялись в него через дверь в его заднем конце, и я оказался на месте своей новой работы.

Специальный вагон-ресторан оправдывал свое название: красно-голубой ковер, большие, мягкие стулья синей кожи, сверкающее полированное дерево и стеклянные панели с выгравированными на них птицами. По обе стороны во всю длину вагона шли окна с голубыми узорчатыми занавесками между ними и цветами на кронштейнах наверху. При трехметровой ширине вагона вдоль каждой его стенки поместились по шесть прямоугольных столиков, разделенных широким проходом, и около каждого стояло по четыре стула — всего сорок восемь мест, как и было обещано. Все здесь ждало пассажиров, а пока в вагоне было тихо и пусто.

— Идите сюда, — сказал Эмиль, ведя меня через все это великолепие в головной конец вагона. — Я покажу вам кухню.

В длинной серебристой цельнометаллической кухне уже хозяйничали двое в белых брюках и куртках и высоких белых бумажных колпаках: крохотная женщина — шеф-повар из Монреаля и высокий худой молодой человек, отрекомендовавшийся Ангусом, — специальный шеф-повар из первоклассной обслуживающей фирмы, которая должна была обеспечивать это путешествие изысканной пищей, какую обычно в поездах не подают.

Я с интересом отметил про себя, что оба шеф-повара, по-моему, испытывают друг к другу ледяное недружелюбие и четко разграничили подведомственные им территории: каждый из них привык быть на кухне полным хозяином.

Эмиль, который, вероятно, тоже это ощутил, заговорил с решительностью подлинного лидера.

— Всю эту неделю, — сказал он мне, — командовать на кухне будет Ангус. Симона будет ему помогать. — На лице Ангуса выразилось облегчение, а на лице Симоны — недовольство. — Потому что Ангус и его фирма составляли меню и доставили продукты. — Он говорил так, словно вопрос решен окончательно и бесповоротно, да так оно и было: всем стало ясно, что спорить больше не о чем.

Эмиль объяснил мне, что в этом рейсе белье и столовые приборы предоставлены обслуживающей фирмой, и без дальнейших разговоров принялся показывать, во-первых, где что найти и, во-вторых, как надо накрывать столик. Потом он стал смотреть, как я накрываю второй столик, стираясь подражать его действиям.

— Вы быстро схватываете, — с одобрением сказал он. — Немного попрактикуетесь, и никто не догадается, что вы не официант.

Пока я практиковался примерно на половине столиков, два других официанта — настоящие, Оливер и Кейти, — накрывали остальные. Они с улыбкой поправляли меня, когда я делал что-то не так, и понемногу я втянулся в их ритм и старался как мог. Эмиль критическим взглядом окинул накрытые мной столики и сказал, что, пожалуй, не пройдет и недели, как я научусь складывать салфетки.

Все заулыбались: по-видимому, мои салфетки уже были сложены как надо.

Я почувствовал, что до нелепости доволен собой, и у меня на душе стало спокойнее.

За окнами проплыла красная фуражка носильщика, толкавшего тележку, полную багажа, а за ним проследовали Лорриморы.

— Идет посадка, — сказал Эмиль. — Как только поезд отправится, все наши пассажиры придут сюда пить шампанское.

Он принялся поспешно готовить бокалы и лед и показал мне, как обертывать салфеткой горлышко бутылки и как наливать, не капая на стол. Кажется, он забыл, что собирался разрешить мне подавать только воду.

Снаружи доносились голоса, и поезд постепенно оживал. Высунувшись из задней двери вагона-ресторана, я поглядел вперед и увидел, что пассажиры садятся в спальные вагоны, а носильщики вносят за ними вещи. Несколько человек сели и в вагон, который шел сразу за рестораном, — там находились три купе, бар, большая гостиная и второй этаж под стеклянной крышей. Все это, как я выяснил, называется салон-вагоном.

Впереди, у прохода, через который толпой вливались на перрон пассажиры, Нелл исполняла свою роль, перевязывая Рикки, который вполне убедительно истекал кровью. Закончив свою маленькую сценку, она пошла к хвосту поезда, заглядывая в окна и как будто разыскивая кого-то, — как оказалось, меня.

— Я хотела сообщить вам, — сказала она, — что главный кондуктор — он в поезде как капитан на корабле — знает, что вы вроде как наш охранник. Он согласился помогать вам во всем, что понадобится, и пропускать вас куда угодно по всему поезду, включая тепловоз, если разрешат машинисты, а он сказал, что они разрешат, когда он с ними поговорит. Скажите ему, что вы Томми, когда его увидите.

Я с восхищением посмотрел на нее:

— Вы просто великолепны.

— Правда? — Она улыбнулась. — Билл Бодлер действительно спрашивал про вас. Я сказала, что вы здесь и уже сели в поезд. Это его, кажется, удовлетворило. Теперь я должна рассортировать всех пассажиров — они так и норовят влезть не в свои купе…

Не успев закончить фразу, она исчезла в спальном вагоне впереди ресторана. В том вагоне, где находилось купе Филмера. Перебраться на другое место, чтобы не стать его соседом, оказалось очень легко: как только меня понизили в ранге и причислили к обслуге, это произошло само собой. Как бы мне ни хотелось следить за ним, не сводя глаз, но если бы я по несколько раз в день сталкивался с ним нос к носу в коридоре, мне вряд ли удалось бы остаться для него безымянным незнакомцем.

Пассажиры начали собираться в вагоне-ресторане и усаживаться за столики, хотя поезд еще не отошел от перрона.

— Где нам сесть? — спросила Эмиля какая-то женщина с приятным лицом, и он ответил:

— Где вам будет угодно, мадам.

Сопровождавший ее мужчина потребовал двойного шотландского, со льдом, но Эмиль сказал ему, что алкогольные напитки будут подаваться только после отправления. Эмиль держался вежливо и предупредительно. Я смотрел на него и учился.

В ресторан вошел Мерсер Лорримор, за ним — его жена, вид у которой был недовольный.

— Где нам сесть? — спросил у меня Лорримор, и я ответил:

— Где вам будет угодно, сэр, — точь-в-точь как Эмиль, чем вызвал у того мимолетную одобрительную усмешку.

Мерсер и Бемби выбрали столик посередине вагона, и к ним вскоре присоединился их мрачный отпрыск Шеридан, во всеуслышание заявивший:

— Не понимаю, зачем нам сидеть тут, если у нас собственный вагон.

И мать, и дочь, по-видимому, были того же мнения, но Мерсер улыбнулся, не разжимая губ, и неожиданно резко сказал:

— Вы будете делать то, о чем я вас попрошу, иначе пеняйте на себя.

Шеридан бросил на него злобный, но в то же время боязливый взгляд.

Они разговаривали так, словно меня тут нет, и, в общем, так оно и было, потому что ко мне со всех сторон то и дело подходили пассажиры с одними и теми же вопросами.

— Где вам будет угодно, мэм. Где вам будет угодно, сэр, — отвечал я.

— К сожалению, алкогольные напитки будут подаваться только после отправления.

Поезд тронулся неожиданно, без всяких свистков, гудков и суеты. Только что мы стояли, а в следующий момент уже плавно плыли вперед — почти полкилометра металла двинулись с места, словно скользя по поверхности шелка.

Мы выехали из полутемного вокзала на яркое полуденное солнце, и тут из салон-вагона появилась Даффодил Квентин в своих солнечных кудряшках, озираясь, словно привыкла, что все тут же кидаются ей помочь.

— Где мы сидим? — спросила она, глядя мимо меня, и я ответил:

— Где вам будет угодно, мэм. Где вам больше понравится.

Она отыскала два свободных стула неподалеку от Лорриморов и, усевшись на один, а на другой положив свою сумочку, дружелюбно сказала пожилой паре, уже сидевшей за столиком:

— Я Даффодил Квентин. Правда, здесь замечательно?

Они с готовностью согласились. Кто она такая, они уже знали: это та, чья лошадь вчера пришла первой. Между ними завязался оживленный разговор, такие же разговоры шли по всему ресторану. Времени на то, чтобы растопить лед, не понадобилось: если какой-то лед и оставался после вчерашних скачек, то последние остатки его растаяли на вокзале, все общество уже перезнакомилось и веселилось вовсю.

Эмиль, стоявший около кухни, знаком подозвал меня к себе. Я вошел в маленький тамбур с раздаточным окошком, который отделял жаркую сверкающую кухню от мест для пассажиров. Слева этот тамбур выходил на кухню, а справа — в коридор, который вел в другие вагоны; сейчас по нему один за другим проходили опоздавшие пассажиры, пошатываясь от толчков поезда, который ускорял ход.

В раздаточном окошке Эмиль открывал бутылки шампанского. Оливер и Кейти все еще доставали из картонного ящика бокалы и расставляли их по маленьким подносам.

— Не можете ли вы протереть эти грязные бокалы? — спросил меня Эмиль, указывая на поднос. — Это будет большая помощь.

— Могу, только скажите, — ответил я.

— Протрите бокалы.

— Так-то лучше.

Все рассмеялись. Я взял полотенце и принялся протирать высокие бокалы. Из коридора появился Филмер, который прошел в ресторан, не взглянув в нашу сторону.

Я увидел, что он направился к Даффодил, энергично махавшей ему рукой, и уселся на то место, которое она заняла для него, положив свою сумочку. К счастью, он оказался сидящим спиной ко мне. Хоть я и настроился на то, что буду находиться в близком соседстве с ним, но был все еще не совсем готов к этому, чего-то еще не хватало. Так не пойдет, подумал я. Хватит мне трястись от страха — пора заняться ловлей преступника.

Все места в ресторане были уже заняты, но люди все еще шли. Появившаяся Нелл отнеслась к этому спокойно:

— Так и должно было случиться. Ведь все актеры тут. Подавайте шампанское.

С прижатой к груди папкой она прошла по вагону, отвечая на вопросы, кивая и улыбаясь, — ни дать ни взять учительница, наводящая порядок в классе.

Эмиль протянул мне поднос с бокалами:

— Ставьте по четыре на каждый столик. Остальные пойдут за вами и будут наливать. Начните с дальнего конца и двигайтесь сюда.

— Хорошо.

Нести поднос с бокалами было бы, конечно, легче, если бы пол оставался неподвижным, но я все же добрался до дальнего конца вагона, покачнувшись всего раз-другой, и доставил свою ношу, куда было велено. В дверях, которые вели из салон-вагона, стояли три или четыре человека, оставшиеся без мест, и в том числе актриса, игравшая Анжелику. Я и им предложил по бокалу. Анжелика взяла бокал и продолжала приставать ко всем окружающим со своими жалобами на то, как подвел ее Стив и как на него никогда нельзя положиться.

Все, кто стоял вокруг, уже начали от нее заметно сторониться и поджимать губы, давая понять, что сыты по горло, — это была подлинная дань ее актерскому таланту. Оливер, следуя за мной, предлагал им утешение в бокалах, покрытых изнутри золотистыми пузырьками.

С большой опаской я подошел к столику, где сидели Филмер и Даффодил, и, стараясь не смотреть на них, поставил на скатерть в ряд последние четыре бокала.

И тут Филмер сказал:

— Где-то я вас уже видел.

Глава 7

Не меньше пятидесяти умозаключений пронеслись у меня в голове, одно ужаснее другого. Ведь я был так уверен, что он меня не узнает! Какая глупость, какая самонадеянность!

— Наверное, в Европе, когда мы были в Лондоне, на торжественном ужине накануне открытия дерби, — сказала пожилая женщина. — Мы тогда сидели за первым столом… Нас пригласил туда этот чудный человек — несчастный Эзра Гидеон.

Я отошел, мысленно возблагодарив небо, если там есть кому меня услышать. Филмер даже не взглянул на меня, не говоря уж о том, чтобы меня узнать. Когда я наконец осмелился на него посмотреть, он сидел ко мне спиной, лицом к своим соседям по столику, и Даффодил тоже.

Но в любом случае в мыслях у Филмера, наверное, должна была царить немалая сумятица. Он, человек, на котором лежала самая прямая ответственность за самоубийство Гидеона, оказался теперь за одним столом с его друзьями. Смутился он хоть чуть-чуть или нет (вероятнее всего, нет), однако этого, наверное, было достаточно, чтобы он не обращал внимания на официантов.

Я принес еще бокалы и поставил несколько из них перед Лорриморами, которые казались оазисом молчания посреди оживленно болтающей публики и на меня даже не взглянули. В этот момент я окончательно убедился, что избрал для себя самую правильную роль и могу играть ее до бесконечности.

Когда все были обслужены, на пассажиров бурей обрушился Зак-следователь и разыграл вторую сцену представления, подробно рассказав о попытке похищения одной из лошадей и оставив без ответа волнующий вопрос — которой?

К большому удовольствию публики, он принялся расспрашивать кое-кого из настоящих владельцев лошадей:

— Которая ваша лошадь, сэр? Высокий Эвкалипт? — Он справился со списком. — А, вот он. Значит, вы Гарви Ануин из Австралии? У вас есть какие-нибудь основания предполагать, что ваша лошадь могла стать объектом международного заговора?

Это было сыграно профессионально и увлекательно. Мерсер Лорримор, когда до него дошла очередь, с улыбкой сказал, что кличка его лошади Право Голоса и что нет, его никто не предупреждал ни о каком возможном нападении.

Бемби деланно улыбалась, а Шеридан громко заявил, что, по его мнению, все это глупости: все знают, что никакой попытки похищения не было и лучше бы Зак перестал валять дурака и катился отсюда.

Все в ужасе затаили дыхание, Мерсер растерялся, не зная, что сказать, а Зак с ослепительной улыбкой спросил:

— А у вас, наверное, с животом неладно? Ничего, мы добудем вам каких-нибудь таблеток.

И он сочувственно потрепал Шеридана по плечу.

Весь зрительный зал, или, точнее, весь вагон разразился громом аплодисментов. Публика смеялась и хлопала в ладоши, а Шеридан злобно озирался вокруг.

— Так, теперь Спаржа, — как ни в чем не бывало продолжал Зак, заглянув в свой список. — Чья это лошадь — Спаржа?

Пожилой господин, сидевший за одним столиком с Филмером, сказал: Моя. Моя и жены.

— Значит, вы мистер и миссис Янг? Бригам Янг[8] — вам случайно не родственник? Нет? Ну, неважно. Правда ли, что кто-то месяц назад пытался поджечь конюшню, где находилась ваша Спаржа? Как вы думаете, могут ли эти два покушения быть каким-то образом связаны между собой?

Супруги Янг были поражены.

— Откуда вы могли это узнать?

— У нас есть свои источники информации, — величественно произнес Зак (потом он сказал мне, что его источником информации был "Ежедневный скаковой листок", который он в последнее время усердно читал, черпая оттуда подробности для своего сценария). На всех пассажиров это произвело большое впечатление.

— Я убежден, что никто не собирается похитить мою лошадь, — сказал Янг, однако в его голосе прозвучала нотка сомнения, которую нужно было счесть триумфом Зака.

— Будем надеяться, — сказал он. — И наконец, кто хозяин Калькулятора?

Актеры Мейвис и Уолтер Брикнелл в волнении подняли руки:

— Это мы. Что с ним? Мы должны немедленно пойти туда и посмотреть. Все это нас очень беспокоит. Неужели у вас нет охраны, которая присматривала бы за лошадьми?

— Успокойтесь, сэр, успокойтесь, мадам, — сказал Зак, словно разговаривал с детьми. — У "Мерри и компании" есть специальный человек, который присматривает за лошадьми. Отныне они в полной безопасности.

Он закончил сцену, сказав, что скоро у нас будет остановка в Ньюмаркете, но владельцы лошадей, прибывшие из Великобритании, могут не утруждаться и не сходить с поезда, потому что это не тот Ньюмаркет и там никакого ипподрома нет. (Смех.) Скоро будет обед, добавил он, и он надеется, что все снова придут сюда выпить в пять тридцать, когда здесь произойдет кое-что интересное, как и сказано в памятках, которые им розданы. Пассажиры громко и одобрительно зааплодировали. Зак помахал им рукой, вышел и пошел по коридору — только что полный сил, теперь он, едва волоча ноги и понурясь, смотрел в свой блокнот, соображая, что надо делать дальше. Интересно, подумал я, часто ли ему попадаются типы вроде Шеридана? Судя по тому, как он вышел из положения, довольно часто.

Эмиль сказал мне, что нужно собрать бокалы из-под шампанского, разлить воду и поставить на каждый стол хлеб. Сам он откупоривал бутылки с вином. Оливер и Кейти начали разносить с кухни на подносах тарелки с копченой лососиной и чашки с супом-пюре из картофеля и порея, предлагая пассажирам выбирать.

Проблема размещения пассажиров за столиками более или менее решилась сама собой. Мейвис и Уолтер, сделав вид, что "их лошадь для них важнее всякой еды", ушли, чтобы пообедать в вагоне-ресторане для болельщиков. То же самое сделала и Анжелика, сказав, что "слишком расстроена, чтобы сидеть здесь". Кое-кто из остальных, в том числе Рауль, Пьер и Донна, незаметно удалились, и Нелл, пересчитав всех по головам, смогла рассадить всех платных пассажиров. Я с интересом отметил, что Джайлз-убийца все еще оставался в ресторане и все еще источал неотразимое обаяние; очевидно, по сюжету было необходимо, чтобы он завоевал сердца зрителей.

Мы ненадолго остановились в Ньюмаркете. Никто из владельцев-англичан выходить из поезда не стал. После супа подали фрикасе из курицы с лимоном и петрушкой.

Я получил повышение, превратившись из Водолея в Ганимеда и перейдя с воды на вино. Эмиль поступил совершенно правильно, не доверив мне сбор грязной посуды, для чего требовались сложные манипуляции с ножами и вилками. Зато мне было позволено помогать остальным менять пепельницы, разносить ореховое пралине на кленовом сиропе и разливать кофе и чай по чашкам, уже расставленным на столиках. Филмер все это время меня совершенно не замечал, а я изо всех сил старался ничего не пролить и не привлечь этим к себе его внимания.

Под конец я уже испытывал немалое восхищение Эмилем, Оливером и Кейти, которые аккуратно подали и убрали первое, второе и третье, несмотря на уходящий из-под ног пол вагона, а при обычных обстоятельствах взяли бы на себя еще и все то немногое, что сделал я.

Когда почти все пассажиры (включая Филмера) ушли, направляясь либо в свои купе, либо в салон-вагон, мы убрали со столиков, постелили чистые скатерти и начали подумывать о том, чтобы поесть самим. По крайней мере я. Все прошли на кухню, я за ними. Но как только мы оказались там, Оливер снял жилет, надел фартук и длинные желтые перчатки и принялся за мытье посуды.

Бесконечно глубокая мойка была полна посуды из-под трех блюд на сорок восемь персон.

Я с ужасом посмотрел на него:

— Вы всегда это делаете?

— А кто же?

Кейти взяла полотенце и стала вытирать тарелки.

— Неужели нет никаких машин? — возмутился я.

— Мы и есть машины, — ответила она.

"Ну уж дудки, мыть посуду вы меня не заставите", — мелькнула у меня грустная мысль. Я взял полотенце и начал ей помогать.

— От вас этого не требуется, — сказала она. — Но все равно спасибо.

Шеф-повар Ангус начищал свое царство в дальнем конце длинной жаркой кухни, а Симона распаковывала толстые бутерброды с мясом, которые мы принялись жевать, не прекращая работы. Между нами возникло какое-то странное чувство товарищества, словно у солдат на передовой вовремя боя. Как сказал Эмиль, ополаскивая бокалы, они имеют право поесть еще и после того, как закончится ужин, но обычно только обедают, да и то не всегда; я понял, почему, когда в тот, первый день мы, расправившись с бутербродами, доели скудные остатки лукуллова обеда, который только что подавали.

— В таких поездках никогда ничего не выбрасывают, — сказала Кейти.

Когда с посудой было, наконец, покончено и все было расставлено по местам, оказалось, что у нас есть долгожданные два часа на отдых: сбор ровно в пять тридцать.

Не знаю, что делали остальные, но я отправился прямиком в головной конец поезда. Покачиваясь от толчков, я прошел через показавшиеся мне бесконечными спальные вагоны (в том числе и тот, где находилось мое купе), через все еще работавший центральный вагон-ресторан, через битком набитый и шумно веселящийся сидячий, еще через три спальных, через переполненный передний салон-ресторан (с буфетом, кухней, гостиной и вторым этажом), еще через один спальный — и наконец добрался до лошадей. В общей сложности меньше чем полкилометра — совсем небольшая прогулка, хотя мне она показалась настоящим марафоном.

Путь в вагон для лошадей мне преградила сначала запертая дверь, а потом, в ответ на мой неоднократный стук, какая-то решительная женщина, которая сказала, что мне туда нельзя.

— Вход воспрещен, — напрямик заявила она, загородив проход своим телом. — Поездная бригада сюда не допускается.

— Я работаю в "Мерри и компании", — сказал я.

Она смерила меня взглядом с головы до ног и безапелляционно ответила:

— Вы официант. Вам сюда нельзя.

Ее так и распирало от сознания своей власти, и она твердо решила стоять насмерть, охраняя проход. По-моему, ей было лет сорок — худощавая, жилистая, с правильными чертами лица, без всякой косметики, в свитере и джинсах. Я сразу понял, что преодолеть это препятствие нечего и думать, и через спальный вагон, где в открытых купе (на ночь их отгораживали от прохода плотными шерстяными занавесками) сидели конюхи в майках, ретировался в передний вагон-ресторан, а там зашел на кухню, чтобы расспросить повара-китайца.

— Главный кондуктор? — переспросил он. — Он здесь. — И он указал пальцем в сторону буфета. — Вам повезло.

Главный кондуктор, в сером кителе с золотыми шевронами за выслугу лет на левом рукаве, сидел за первым от кухни столиком и доедал обед. За другими столиками сидели еще несколько человек, но он был один и, чтобы не терять времени, заполнял какие-то ведомости, разложенные на столике. Я уселся напротив него, и он вопросительно поднял на меня глаза.

— Я из "Мерри и компании", — сказал я. — Вас должны были предупредить.

— Вы Томми? — спросил он, подумав.

— Да.

Он протянул мне через стол руку, которую я пожал.

— Джордж Берли, — сказал он. — Зовите меня просто Джордж.

Он был средних лет, массивного сложения. У него были коротко подстриженные волосы и усики, и, как я вскоре убедился, весьма иронический склад ума.

Я рассказал ему, что меня не пустили в вагон для лошадей.

Глаза его весело сверкнули:

— Натолкнулись на дракона в женском обличье, а? Это мисс Лесли Браун. Ее прислали присматривать за конюхами. А теперь она взялась наводить порядок во всем поезде, а?

У него была эта распространенная в Канаде привычка — превращать любую, самую обыкновенную фразу в вопрос: "Неплохая погода сегодня, а?"

— Надеюсь, — вежливо сказал я, — что вы наделены большими полномочиями, чем она.

— Будьте уверены, — ответил он. — Сейчас покончу с этими бумагами и с обедом, и мы пройдем туда, а?

Некоторое время я сидел, разглядывая проносившиеся мимо пейзажи — дикие, безлюдные просторы зеленых и тронутых желтизной лесов, серые скалы и голубые озера с разбросанными там и сям крохотными поселками и одинокими домиками, залитыми ярким полуденным солнцем, — наглядное свидетельство того, как огромна Канада и как мало она населена.

— Ну ладно, — сказал Джордж, собирая свои бумаги. — Только допью кофе, а?

— Есть в поезде телефон? — спросил я.

Он усмехнулся:

— Будьте уверены. Но это радиотелефон, а? Он работает только поблизости от городов, где есть приемопередатчики. На маленьких станциях нам приходится сходить и пользоваться общими телефонами, как обычным пассажирам на больших стоянках.

— А по поездному телефону может звонить кто угодно?

Он кивнул:

— Он платный, по кредитным карточкам, а? Это намного дороже. Чаще всего они не ленятся дойти до станции. Телефон в моем служебном купе. — Не дожидаясь моего вопроса, он пояснил: — Это в переднем спальном вагоне, сразу позади центрального ресторана.

— И мое купе там же, — сказал я, сообразив, где это.

— Ну, значит, все в порядке. Ищите дверь с моей фамилией.

Он допил кофе, сунул бумаги в папку и пошел впереди меня, направляясь к вагону для лошадей. Когда он постучал, женщина-дракон с воинственным видом приоткрыла дверь и неодобрительно посмотрела на меня.

— Это Томми, — сказал Джордж. — Он охранник из "Мерри и компании", а? С моего разрешения он имеет доступ во все вагоны.

Уступая непреодолимой силе, она впустила нас, высоко подняв брови и всем своим видом показывая, что отказалась от своей власти только на время, но отнюдь не навсегда, и достала папку с разлинованным листком бумаги.

— Распишитесь здесь, — сказала она. — Все, кто входит сюда, должны расписываться. Поставьте число и время. Я написал: "Томми Титмус" — и поставил время, с интересом отметив, что Филмер перед отправлением навестил свою лошадь.

Мы вошли в вагон, и Джордж начал показывать, где что.

— Здесь одиннадцать стойл, видите? В прежние времена в вагоне перевозили по двадцать четыре лошади, но тогда не было центрального прохода, а? Никто не мог пройти, пока поезд не остановится. Теперь лошадей редко перевозят по железной дороге. Этот вагон построен в пятьдесят восьмом, а? Из самых последних, из самых лучших.

По обе стороны двери вдоль вагона было по одному стойлу, потом промежуток, потом еще два стойла по обе стороны прохода, потом свободное пространство с большими раздвижными дверями наружу для погрузки и разгрузки.

Дальше шла более просторная центральная площадка с единственным стойлом у одной из стенок. Дальше — еще два стойла и еще одно свободное пространство для погрузки, потом еще два стойла, промежуток и, наконец, еще два стойла по обе стороны двери в головном конце вагона. Одиннадцать стойл, как и сказал Джордж, и центральный проход. Стойла были разборные — из скрепленных болтами тяжелых металлических панелей, покрашенных в зеленый цвет. На просторной центральной площадке, где стойло было устроено только у единой из стенок, находились удобное кресло для грозной мисс Браун, стол, шкафчики для вещей, холодильник и тяжелый пластмассовый водяной бак с торчащим внизу краном, чтобы наполнять ведра. Джордж откинул крышку бака и показал мне на небольшую дощечку, которая плавала на поверхности.

— Это чтобы вода не так плескалась, а?

"Ну и ну", — подумал я.

По всем углам были распиханы десятки тюков сена, и по сетке с сеном висело, мерно раскачиваясь, над головой у каждой лошади. На тюках сидели два конюха, а их подопечные жевали свой нехитрый корм, погруженные в таинственные лошадиные мысли.

На каждом стойле была предусмотрительно прикреплена карточка с кличкой занимающей его лошади, напечатанной на машинке. Я прочитал несколько кличек и узнал, что Лорентайдский Ледник Филмера и Даффодил — это светло-серый молодой жеребец хрупкого на вид сложения. Право Голоса Лорриморов — ничем не примечательный гнедой, а Спаржа супругов Янг — светло-гнедая с белой звездочкой на лбу и белыми чулками.

— Пошли, — сказал Джордж. — Познакомлю вас с машинистами, а?

Я понял, что к лошадям он равнодушен.

— Да, спасибо.

Он отпер своим ключом дверь в головном конце вагона, а потом другую, которая вела в багажный вагон.

— Эти двери всегда заперты, а?

Я кивнул. Пошатываясь от толчков поезда, мы миновали длинный багажный вагон — он был наполовину пуст, и там стоял страшный грохот. Посоветовав мне снять и положить куда-нибудь свой жилет, чтобы не вымазать его в масле, Джордж отпер дверь в дальнем конце вагона. Мне и в нем показалось очень шумно, но там, куда мы попали теперь, было вообще невозможно разговаривать.

Джордж поманил меня, и я вслед за ним вошел в пышущую жаром заднюю секцию тепловоза, где, кроме всего прочего, находился паровой котел, который отапливал весь поезд. Джордж молча указал мне на громадный водяной бак и с усмешкой показал, как определяют уровень воды в нем. По всей высоте огромного бака через равные промежутки торчали обыкновенные краны, как в умывальнике. Джордж показал на цифры около каждого из них, означавшие сотни литров, и сделал такое движение, словно открывал кран. Я понял, хоть и не мог поверить своим глазам: чтобы узнать уровень воды, нужно было один за другим открывать краны. В высшей степени остроумно, подумал я, если только не знать, что существуют водомерные трубки.

Мы двинулись дальше, прошли по узкому проходу вдоль раскаленного громыхающего двигателя выше человеческого роста, стук которого болезненно отдавался во всем теле, и перешли в другую секцию тепловоза, где работал другой двигатель, еще больше, еще громогласнее и еще горячее — настоящее исчадие ада. Миновав его, мы подошли к стеклянной двери, которая открывалась без ключа, и неожиданно оказались в сравнительно тихой кабине машинистов в самой голове поезда.

Здесь воздух был свеж и прохладен, потому что окно справа от пульта управления, находившегося перед сиденьем машиниста, было открыто настежь.

Когда я что-то сказал по этому поводу, Джордж сообщил, что оно не закрывается никогда, разве что в снежный буран, а?

За широкими лобовыми стеклами, закрытыми наглухо, открывался вид, от которого невозможно было оторвать взгляд: уходящие вдаль рельсы, зеленые огни светофоров впереди и леса, проносящиеся мимо со скоростью больше ста километров в час. Я никогда еще не был в кабине машиниста на ходу поезда и подумал, что мог бы простоять здесь целый день.

За пультом управления сидел моложавый человек, одетый не по форме, а рядом с ним — человек постарше в более или менее чистом комбинезоне, но с замасленными руками.

Джордж представил нас друг другу. Того, кто помоложе, звали Робертом, того, кто постарше, — Майком. Они кивнули мне, и мы обменялись рукопожатиями, а Джордж объяснил им, кто я такой.

— Окажите ему содействие, если попросит.

Они сказали, что окажут. Джордж похлопал Роберта по плечу и показал мне на маленький белый флажок, который бился на ветру снаружи, справа от лобовых стекол.

— Флаг показывает, что это специальный поезд. Вне графика. Чтобы никто по пути не подумал, что это "Канадец" идет на полчаса впереди своего расписания.

Все восприняли это как остроумную шутку. Нигде в мире поезда не идут впереди расписания. Они могут только опаздывать.

Все еще усмехаясь, Джордж повел меня обратно через стеклянную дверь в раскаленный ад. Мы снова протиснулись мимо многометрового громыхающего чудища и его напарника в задней секции и наконец очутились в багажном вагоне, заполненном гулким грохотом, который теперь показался мне затишьем. Здесь я воссоединился со своим жилетом. Мой чемодан, как я отметил, благополучно стоял в ряд с другими — если понадобится, добраться до него не составит труда.

Джордж запер за нами дверь багажного вагона, и мы снова оказались в тихом вагоне для лошадей, который показался мне домашним и уютным. Из стойл высовывались поверх дверец лошадиные головы. Любопытно, что, хотя стойла были довольно тесными — метр двадцать в ширину, не больше, — большинство лошадей стояло в них по диагонали, чтобы лучше противостоять толчкам. Все они выглядели бодрыми и проявляли живой интерес к окружающему — верный признак, что они чувствуют себя неплохо.

Я похлопал несколько лошадей по морде под сердитым и подозрительным взглядом мисс Браун, которая осталась весьма недовольна, услышав, что должна пускать меня в вагон, когда я только захочу.

Все еще усмехаясь, Джордж вышел из вагона с лошадьми, и мы не спеша направились назад вдоль поезда. В каждом спальном вагоне Джордж останавливался и спрашивал проводника, что нового и нет ли каких-нибудь проблем. В переднем вагоне-ресторане пели хором, а в сидячем болельщики расселись в четыре кружка и играли в карты — деньги так и мелькали в воздухе, переходя из рук в руки.

Выбившийся из сил, угрюмый шеф-повар главного вагона-ресторана пока еще сохранял остатки самообладания, и лишь несколько пассажиров высказали недовольство, что в купе слишком тесно: самые обычные жалобы, сказал Джордж. Никто не заболел, никто не напился пьяным, никто не подрался. В конце концов Джордж сказал:

— Все идет так гладко, что, того и гляди, что-нибудь стрясется, а?

Наконец мы добрались до его служебного купе, которое, в сущности, мало чем отличалось от моего, — это было крохотное помещение в два с небольшим метра длиной и чуть больше метра шириной сбоку от центрального коридора. В купе находились умывальник, откидной столик и два сидячих места, под одним из которых располагалось то, что в памятке было игриво названо "удобствами". Дверь можно было отодвинуть вбок, чтобы видеть, как пассажиры проходят мимо по коридору, или задвинуть, оказавшись внутри персонального кокона. А на ночь из-под потолка опускалась койка, которая опиралась на сиденье с удобствами, после чего воспользоваться ими становилось невозможно.

Джордж пригласил меня войти и оставил дверь открытой.

— Этот поезд, — сказал он, усаживаясь в кресло и указывая мне на сиденье с удобствами, — настоящий триумф дипломатии, а?

Мне пришло в голову, что в глазах у него постоянно прячется усмешка, словно все в жизни он воспринимает как шутку. Как я выяснил впоследствии, он вообще считал глупость нормой человеческого поведения, а самыми глупыми людьми из всех считал пассажиров, политиков, газетчиков и свое начальство.

— Почему триумф? — спросил я.

— Потому что здравый смысл прорезался.

Я ждал. Он с веселой улыбкой посмотрел на меня и продолжал:

— Если не считать машинистов, то вся поездная бригада едет до самого Ванкувера!

Вероятно, по моему лицу было видно, что это не произвело на меня должного впечатления.

— Неслыханное дело, а? — сказал он. — Профсоюзы такого не разрешают.

— А, вот что.

— И кроме того, вагон для лошадей принадлежит Канадско-Тихоокеанской дороге.

Я снова ничего не понял. Он усмехнулся:

— Канадско-Тихоокеанская и "Ви-Ай-Эй" сотрудничают самым тесным образом, но дружат, как кошка с собакой. Канадско-Тихоокеанской принадлежат товарные поезда, а "Ви-Ай-Эй" перевозит пассажиров, и вместе им не сойтись. А в нашем поезде они сошлись. Чудо, а?

— Действительно, — поддакнул я. Во взгляде, который он бросил на меня, мелькнула жалость к человеку, который не понимает самых важных вещей.

Я спросил, будет ли работать его телефон на ближайшей большой стоянке, что для меня как раз и относилось к числу самых важных вещей.

— В Садбери? Конечно. Но мы простоим там целый час. Гораздо дешевле звонить со станции. В несколько раз дешевле.

— Но здесь не будет посторонних.

Он с философским видом кивнул:

— Приходите сюда, как только мы начнем замедлять ход перед Садбери, а? Я вас тут оставлю, а сам уйду. У меня будут дела на станции.

Я поблагодарил его за все и расстался с его веселой усмешкой, понимая, что теперь безвозвратно отнесен к категории глупых. Нет, с Джорджем не соскучишься, подумал я.

Мое купе оказалось через две двери от его, на правой стороне, если смотреть вперед по ходу поезда. Я не остановился там, а прошел мимо, отметив про себя, что в головном конце вагона всего шесть купе, по три с каждой стороны. Потом коридор делал поворот, огибая четыре двухместных купе, а дальше снова шел посередине вагона, между открытыми сидячими купе, которые на ночь закрывали занавесками, — они назывались отсеками. Шесть таких отсеков в этом вагоне были отведены двенадцати актерам и поездной бригаде — в этот момент большинство их читали, разговаривали или крепко спали.

— Как дела? — зевая, спросил Зак.

— На Западном фронте без перемен.

— Можете проходить.

Я улыбнулся ему и пошел дальше по поезду, который уже казался мне знакомым: теперь я понимал, как он устроен, и начал задумываться о таких вещах, как электричество, водоснабжение и канализация. Маленький современный город на колесах, подумал я. Со всей инфраструктурой, какая только нужна.

В спальных вагонах владельцев открытых отсеков почти не было, а купе были все закрыты: их обитатели привыкли к уединению. Есть ли в купе кто-нибудь или они пусты, сказать было невозможно, и действительно, дойдя до специального вагона-ресторана, я обнаружил, что изрядное число пассажиров сидит там за пустыми столиками, просто болтая между собой. Я прошел дальше, в салон-вагон, где было еще три спальных купе, а за ними — бар со столиками, стульями и барменом. Там тоже сидели несколько человек, занятых разговором, а кое-кто расположился в длинной гостиной в хвостовом конце вагона.

Из гостиной короткая лестница вела на второй этаж, откуда можно было любоваться пейзажами, и я ненадолго заглянул туда. Места были почти все заняты — пассажиры наслаждались зрелищем освещенных ярким солнцем лесов под синим небосводом и грелись в горячих лучах, лившихся сквозь стеклянную крышу.

Мистер Янг сидел там и дремал. Джулиуса Аполлона не было, и нигде больше я его тоже не видел. Не попадалась мне и Нелл. Я не знал, где она в конце концов устроилась сама после того, как много раз переводила пассажиров с места на место, но, где бы она ни была, дверь ее купе была закрыта.

Позади салон-вагона был только собственный вагон Лорриморов, в который мне вряд ли было дозволено входить, поэтому я пошел обратно, намереваясь засесть в своем купе и любоваться зрелищем, которое устраивала для нас природа.

В ресторане меня остановила Занте Лорримор, которая с угрюмым видом сидела за столиком в одиночестве.

— Принесите мне кока-колы, — сказала она.

— Да, сейчас, — отозвался я и направился к холодильнику на кухне, возблагодарив небо за то, что случайно заметил, где тут держат прохладительные напитки. Я поставил банку и стакан на маленький поднос (в ушах у меня звучал голос Эмиля: "Никогда не несите то, что вы подаете. Несите поднос") и вернулся к Занте.

— Боюсь, что это за наличные, — сказал я, ставя стакан на столик и готовясь открыть банку.

— Что это значит?

— За все, что вы берете в баре, нужно платить. Это не входит в стоимость билета.

— Какая нелепость. А у меня нет денег.

— Вы, конечно, сможете заплатить потом.

— По-моему, это глупо.

Я открыл банку и налил ей кока-колы. Миссис Янг, сидевшая одна за соседним столиком, обернулась и ласково сказала Занте, что она, миссис Янг, заплатит за ее кока-колу, и не хочет ли Занте пересесть к ней?

Очевидно, первым побуждением Занте было отказаться, но, как бы она ни дулась, ей тоже было одиноко, а в миссис Янг чувствовалось что-то от доброй бабушки, и можно было не сомневаться, что она готова выслушать все, что угодно, не сказав дурного слова. Занте пересела к ней вместе со своей кока-колой и тут же выложила все, что было у нее на душе.

— Этот мой братец, — сказала она, — большая скотина.

— Может быть, у него свои проблемы, — спокойно ответила миссис Янг, шаря в своей вместительной, битком набитой сумочке в поисках денег.

— Если бы он был сыном кого-нибудь еще, он уже сидел бы в тюрьме.

Эти слова вырвались у нее словно под непреодолимым напором долго сдерживаемых чувств. Даже сама Занте смутилась, поняв, что проговорилась, и предприняла слабую попытку исправить свою оплошность:

— Я, конечно, не хотела сказать — буквально.

Но она хотела сказать именно это. Миссис Янг, на мгновение прервавшая было свои поиски, наконец выудила кошелек и дала мне доллар.

— Если там полагается сдача, оставьте ее себе, — сказала она.

— Благодарю вас, мэм.

Мне оставалось только удалиться, и я направился на кухню, держа на подносе доллар, прижатый большим пальцем, словно какой-то трофей. Дойдя до кухни, я обернулся и увидел, как Занте начала говорить, сначала медленно, стараясь сдерживаться, а потом все быстрее и быстрее, и вскоре ее душевные излияния хлынули бурным потоком. Я мог видеть лицо Занте и затылок миссис Янг. Мне казалось, что Занте лет шестнадцать, может быть, и меньше, но, во всяком случае, не больше. У нее было совсем еще детское лицо с округлым подбородком и большими глазами, пышные каштановые волосы и начавшая формироваться фигура, скрытая под просторной белой майкой с каким-то модным молодежным лозунгом, выведенным розовыми блестками на груди.

Они все еще разговаривали, когда я ушел к себе в купе, где некоторое время наслаждался уединением, читая расписание движения и размышляя о том, что хотя на многие прежние вопросы у меня еще нет ответов, уже возникло множество новых, и самый важный из них — знает ли уже Филмер, что супруги Янг были друзьями Эзры Гидеона? И не они ли для него что-то вроде мишени?

Однако это не Филмер решил сесть с ними за один столик — место для него выбрала Даффодил. Но может быть, если бы не эта случайность, он бы сам предпринял какие-нибудь шаги, чтобы с ними познакомиться? Или их дружба с Гидеоном была всего лишь нежелательным стечением обстоятельств, как я подумал сначала? Ну, может быть, время покажет.

Время тут же показало, что уже половина шестого и мне пора возвращаться в ресторан. Там все места до единого были уже заняты: пассажиры быстро сообразили, что к чему. Опоздавшие с огорченным видом стояли в дверях.

Я сразу увидел, что Филмер уселся напротив Мерсера Лорримора. Его соседка Даффодил оказалась напротив Бемби, которая держалась с холодной вежливостью. Занте все еще сидела напротив миссис Янг, к которой теперь присоединился ее муж. Шеридан, насколько я мог видеть, отсутствовал.

Джайлз-убийца был налицо — он сидел с супругами Янг и Занте и всячески за ними ухаживал.

Эмиль, Оливер, Кейти и я принялись обходить столики, наливая вино, чай или кофе в бокалы или чашки, стоявшие у нас на подносиках, и стараясь не делать резких движений, а когда с этим было покончено, в вагон влетел кипящий энергией Зак, чтобы продолжать представление.

Я не прислушивался к подробностям, но все вертелось вокруг Пьера, Донны и тренера Рауля, который хотел жениться на ней ради ее денег. Хотя Рауля сшибли с ног раньше времени — это должен был сделать Пьер, — Зак выпутался из создавшегося положения: вместо этого Донна дала ему пощечину, что она сделала от души, заставив зрителей ахнуть. Все уже усвоили, что Донна — дочь суетливых Брикнеллов, которая без ума от Пьера, Мейвис явно отдает предпочтение Раулю, а Пьер — никуда не годный неисправимый игрок, достойный только презрения. Мать и дочь затеяли резкую перепалку, а Уолтер суетился вокруг, пытаясь помирить их. В конце концов Мейвис расплакалась.

Я вгляделся в лица пассажиров. Даже зная, что все это актеры, они сидели как завороженные. Прямо перед ними, на расстоянии вытянутой руки, воочию разыгрывалась мыльная опера. Я всегда считал, что все, кто имеет отношение к скачкам, — чуть ли не самые большие в мире циники, однако здесь некоторые из них, даже видавшие виды, были вопреки самим себе растроганы и захвачены происходящим.

Не дав зрителям ни минуты передышки, Зак сообщил, что во время последней короткой остановки поезда на какой-то маленькой станции ему вручили телекс, где говорилось о пропавшем приятеле Анжелики — Стиве.

— Анжелика здесь?

Все огляделись — нет, ее не было.

— Ну, неважно, — сказал Зак, — будьте добры, передайте ей кто-нибудь, что она должна позвонить Стиву из Садбери — у него есть для нее важные новости.

Многие закивали. Это было просто поразительно. Мейвис Брикнелл, вся в шелках и драгоценностях — очевидно, в доказательство того, что наследство, которое ждет Донну, отнюдь не миф, — покачиваясь от толчков поезда, направилась в туалет, расположенный сразу за переходом в салон-вагон, сказав, что должна привести в порядок свое лицо, и тут же с громкими воплями выбежала оттуда.

Как выяснилось, в туалете лежала на полу Анжелика — совершенно мертвая. Зак, естественно, бросился туда разбираться, за ним устремилась немалая часть зрителей. Кое-кто вскоре вернулся — они неуверенно улыбались, и вид у них был озадаченный.

— Не может же быть, чтобы она в самом деле была мертвая, — серьезно сказал кто-то. — Но на вид так оно и есть.

Выяснилось, что крохотное помещение залито "кровью", а Анжелика лежит не шевелясь, и ее разбитая голова находится в темном углу за самой главной принадлежностью туалета. Видны были только ее глаза, не мигая глядевшие на стену.

— Как она это делает? — недоумевали многие. Зак вернулся, огляделся вокруг и сделал мне знак подойти:

— Будьте добры, постойте у этой двери и никого туда не пускайте.

Я кивнул и протолкался сквозь толпу к переходу в салон-вагон. Сам Зак созывал всех назад, в ресторан, говоря, что все должны находиться в одном месте, пока мы не прибудем в Садбери, до которого осталось совсем немного.

Я услышал голос Нелл — она спокойно объявила, что до тех пор каждый еще успеет выпить по коктейлю. Стоянка в Садбери — час, и каждый желающий сможет там немного размяться, а сразу после отправления поезда будет подан ужин.

Пройдя по грохочущему, продуваемому ветром переходу из ресторана в салон-вагон, я встал у двери туалета. Я был недоволен Заком, потому что не хотел, чтобы меня приняли за актера, хотя и это, пожалуй, все же куда лучше, чем если бы они узнали правду.

Стоять в тамбуре было скучно, но, как оказалось, необходимо, потому что один-два пассажира вернулись посмотреть на тело. Я их не пустил, и они безропотно подчинились. Тем временем было слышно, как труп за дверью спускает воду, — по-видимому, в конце концов ей все-таки пришлось пошевелиться.

Когда поезд начал замедлять ход, я постучал в дверь и сказал:

— Я от Зака.

Дверь приоткрылась. Покрытое гримом лицо Анжелики было серо-голубоватым, волосы залиты томатным соусом.

— Запритесь, — сказал я. — Зак скоро придет. Когда услышите его голос, отоприте.

— Ладно, — отозвалась она вполне живым и веселым голосом.

— Приятного вам путешествия.

Глава 8

Когда Анжелику вынесли из поезда на носилках, уже смеркалось, но станция была залита ярким светом фонарей. Облитая томатным соусом голова была наполовину скрыта одеялом, а одна безжизненная рука с ярко-красным маникюром и сверкающими кольцами эффектно свисала из-под одеяла с той стороны, где пассажиры могли ее видеть.

Я смотрел на эту сцену из окна служебного купе Джорджа Берли, пока звонил по телефону матери Билла Бодлера.

С самого начала этот разговор преподнес мне сюрприз. На мой звонок ответил бодрый молодой женский голос.

— Будьте добры, могу я поговорить с миссис Бодлер? — сказал я.

— Слушаю.

— Я хочу сказать… с миссис Бодлер-старшей.

— Если есть какая-то миссис Бодлер еще старше меня, то она давно в могиле, — заявил голос. — Кто вы?

— Тор Келси.

— А, ну да, — мгновенно отозвалась она. — Человек-невидимка.

Я едва не рассмеялся.

— Как вам это удается? — спросила она. — Мне до смерти хочется знать.

— Серьезно?

— Конечно, серьезно.

— Ну, скажем, если кто-то часто обслуживает вас в магазине, то в магазине вы его узнаете, но если встретите где-то в другом месте, например на скачках, то не сможете припомнить, кто он такой.

— Совершенно верно. Со мной это часто случалось.

— Чтобы вас легко узнавали, — продолжал я, — вы должны находиться в своей привычной среде и иметь привычную внешность. Поэтому весь секрет, как стать невидимкой, — в том, чтобы не иметь своей привычной среды и внешности.

Наступила пауза, потом она сказала:

— Благодарю вас. Вам, наверное, временами бывает немного одиноко.

Я растерялся, пораженный ее проницательностью и не зная, что на это ответить.

— И вот что еще интересно, — сказал я. — Для продавцов в магазине дело обстоит совсем иначе. Когда они привыкают видеть своих постоянных покупателей, они легко могут узнать их где угодно. Поэтому тех людей со скачек, кого я знаю, я узнаю везде. А они о моем существовании не догадываются вот почему я невидимка.

— Вы необыкновенный молодой человек, — сказала она.

Я снова растерялся, не зная, что ответить.

— Но Биллу было известно о вашем существовании, — продолжала она, — а он говорил, что не узнал вас, когда столкнулся с вами лицом к лицу.

— Он ожидал увидеть то, что видел раньше. Прямые волосы, никаких темных очков, хороший серый костюм, белую рубашку с галстуком.

— Да, — сказала она. — А если мы с вами увидимся, я вас узнаю?

— Я сам вам скажу.

— Договорились.

Ничего себе почтовый голубь, подумал я с удовольствием и облегчением.

— Вы сможете кое-что передать Биллу? — спросил я.

— Валяйте. Я все запишу.

— Поезд прибывает в Виннипег завтра вечером, около семи тридцати, все сходят и отправляются в отели. Пожалуйста, скажите Биллу, что я не остановлюсь в том отеле, где владельцы, и что меня опять не будет на торжественном обеде у президента клуба, но что я буду на скачках, даже если он меня не увидит.

Я остановился. Она повторила все, что я говорил.

— Замечательно, — сказал я. — И задайте ему, пожалуйста, несколько вопросов.

— Валяйте.

— Спросите его, что известно о неких мистере и миссис Янг, которым принадлежит лошадь по имени Спаржа.

— Это лошадь с вашего поезда, — сказала она.

— Правильно. — Я несколько удивился, но она пояснила, что Билл дал ей список, чтобы ей было легче принимать мои сообщения.

— Спросите его, — продолжал я, — известно ли ему что-нибудь о неприятностях, которые могли быть у Шеридана Лорримора, помимо нанесения побоев одному из актеров в Торонто, — о таких неприятностях, которые могли бы кончиться тем, что Шеридан попал бы в тюрьму.

— Господи Иисусе! Лорриморы не попадают в тюрьму.

— Так я и понял, — сухо ответил я. — И еще, пожалуйста, спросите его, какие лошади будут участвовать в скачках в Виннипеге и какие — в Ванкувере, и какая из них, по мнению Билла, в действительности самая лучшая из всех в поезде, пусть даже она сейчас и не в лучшей форме, и у какой больше всего шансов победить в том и другом заездах.

— Первый вопрос мне не нужно задавать Биллу, я могу ответить и сама это есть в моем списке. В Ванкувере выступят почти все лошади, точнее — девять из одиннадцати. В Виннипеге скачут только Высокий Эвкалипт и Флокати. Что до второго вопроса, то, по моему мнению, ни Высокий Эвкалипт, ни Флокати в Виннипеге не победят, потому что Мерсер Лорримор доставит туда на автомашине своего замечательного Премьера.

— Хм… Вы внимательно следите за скачками?

— Мой милый молодой человек, разве Билл вам не говорил? Мы с его отцом много лет издавали журнал "Мир скачек Онтарио", пока не продали его.

— Понимаю, — пристыженно сказал я.

— А что касается скачек в Ванкувере, — бодро продолжала она, — то Лорентайдский Ледник вполне может начать таять уже сейчас, а вот у Спаржи и Права Голоса шансы хорошие. Спаржа, вероятно, будет фаворитом, потому что она всегда в хорошей форме, но раз уж вы спросили, то самая лучшая лошадь, самая перспективная — скорее всего Право Голоса Мерсера Лорримора, он придет хоть на полголовы, а впереди.

— Миссис Бодлер, — сказал я, — вы просто сокровище.

— Да, и неоценимое, — согласилась она. — Что-нибудь еще?

— Больше ничего, разве что… Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете?

— Нет, не очень. Это весьма любезно с вашей стороны. До свидания, молодой человек. Я всегда здесь.

Она тут же положила трубку, словно желая избежать дальнейших расспросов о ее здоровье, и это живо напомнило мне мою тетю Вив, которая до самого конца сохраняла бодрость, хорошее настроение и страсть к лошадям.

Вернувшись в вагон-ресторан, я увидел, что Оливер и Кейти накрывают столики к ужину. Я машинально стал им помогать, хотя они сказали, что в этом нет необходимости. Когда с этим было покончено, мы удалились на кухню посмотреть, что там для нас готовит Ангус, и взять у него печатные меню, которые нужно разложить по столикам. В них было написано, что сначала будут поданы блины с икрой, потом баранья грудинка или холодная лососина, а потом шоколадный мусс со сливками.

— Ничего не останется, — вздохнула Кейти, и насчет блинов она оказалась права, хотя баранины нам всем в конце концов хватило.

Все духовки и горелки работали на полную мощность, и даже в том конце кухни, который был ближе всего к обеденному залу, стояла палящая жара. А там, где работал повар, термометр на стене показывал почти сорок градусов, однако высокий и худой Ангус, чей белый колпак почти доставал до потолка, выглядел хладнокровным и невозмутимым.

— Разве у вас нет кондиционера? — спросил я.

— Он работает только летом, — ответил Ангус. — А октябрь — официально уже зима, даже если в этом году он теплый. Для кондиционера нужен фреон, который весь улетучился, а снова заполнять систему будут только весной. Так мне сказала Симона.

Симона, сантиметров на тридцать ниже его, молча кивнула. По щекам ее стекали струйки пота. Понемногу начали появляться пассажиры — снимая плащи, они переговаривались о том, как холодно на улице. Вскоре ресторан был снова полон. На этот раз все Лорриморы сели вместе. Супруги Янг оказались за одним столиком с Ануинами из Австралии, а Филмер и Даффодил — с супружеской парой, которой, как мне потом сообщила Нелл, принадлежала лошадь по кличке Флокати.

Филмер, выглядевший весьма шикарно в своем темном костюме и сером галстуке, заботливо снял с Даффодил шиншилловую накидку и повесил на спинку стула. На ней было переливающееся черное платье, облегавшее фигуру, а ее бриллианты искрились при каждом движении. Нарочитой роскошью своих нарядов она оставляла далеко позади все остальное общество, даже Мейвис Брикнелл.

Поезд плавно, почти незаметно тронулся, и я занялся водой и хлебом.

Когда я проходил мимо Бемби Лорримор, она остановила меня, дотронувшись до моей руки. На ней был норковый жакет, который она никак не могла снять.

— Будьте добры, отнесите его в наш вагон, — сказала она. — Здесь слишком жарко. Положите его в гостиной, не в спальне.

— Конечно, мэм, — сказал я, поспешив ей на помощь. — С радостью.

Мерсер достал ключ и протянул его мне, пояснив, что дверь заперта.

— Заприте опять, когда будете возвращаться.

— Да, сэр.

Он кивнул. Неся жакет через руку, я прошел через салон-вагон и с большим интересом вступил в собственные апартаменты Лорриморов.

Там везде горел свет. Сначала я оказался в небольшой, никем не занятой спальне, потом в кухне, холодной и безжизненной. Здесь было налицо все необходимое, чтобы собственная прислуга готовила собственную пищу, но не было ни пищи, ни прислуги. Дальше шла запертая дверь, а за ней — маленькая и уютная столовая на восемь мест. Еще дальше — коридор и три спальни, двери двух из них были открыты. Я заглянул туда: кровать, комод, маленькая ванная с душем. Одна спальня явно принадлежала Занте, следовательно, другая — Шеридану. В спальню родителей я заходить не стал, а миновав ее, оказался в заднем конце вагона, в самом хвосте поезда.

Здесь находилась комфортабельная гостиная с телевизором и множеством мягких кресел зелено-голубых пастельных тонов. Я подошел к задней двери, выглянул наружу и увидел маленькую открытую площадку с начищенными до блеска медными перилами, а за ними — рельсы единственного пути Канадско-Тихоокеанской железной дороги, убегающие вдаль, в темноту. Я уже знал, что эта железная дорога, которая пересекает всю Канаду, большей частью однопутная.

Встречные поезда здесь могут разойтись только в городах и на немногочисленных разъездах.

Я положил норковый жакет на стул и отправился в обратный путь, заперев за собой дверь. Ключ я вернул Мерсеру, который молча кивнул и сунул его в карман.

Эмиль разливал вино. Пассажиры уплетали блины. Я снова влился в общую картину и стал, насколько возможно, незаметным. Как я обнаружил, лишь немногие смотрят прямо в лицо официанту, даже когда с ним разговаривают.

Примерно через час после отправления из Садбери мы меньше чем на пять минут остановились на станции Картье, а потом двинулись дальше. Пассажиры, насытившись бараниной и шоколадным муссом, не спеша выпили кофе, а потом по одному потянулись в бар салон-вагона. Занте Лорримор через некоторое время тоже встала из-за стола и направилась туда, но тут же с пронзительным воплем прибежала назад.

На этот раз все было взаправду. Спотыкаясь, она вбежала в ресторан, за ней с возбужденными восклицаниями следовало еще несколько человек. Она кинулась к родителям, которые были озадачены и встревожены.

— Я чуть не убилась! — задыхаясь, выкрикнула она. — Я чуть не шагнула в пустоту. Еще немного, и я бы убилась!

— А что случилось, дорогая? — спросил Мерсер, успокаивая ее.

— Ты не понял! — Она вся дрожала и была на грани истерики. — Я чуть не шагнула в пустоту, потому что нашего вагона там нет!

Это заставило обоих Лорриморов недоверчиво вскочить на ноги, но им достаточно было только взглянуть на лица людей, стоявших позади нее, чтобы понять, что это правда.

— И они говорят, все эти люди говорят… — с трудом выдавила она из себя, задыхаясь в смертельном испуге. — Они говорят, что тот, другой поезд, ежедневный "Канадец", идет за нами с разницей только в полчаса, и он врежется… он врежется… ну, понимаете?

Лорриморы, сопровождаемые всеми, кто еще оставался в ресторане, бросились назад, в салон-вагон, а мы с Эмилем переглянулись, и я спросил:

— Как предупредить тот поезд?

— Сообщите главному кондуктору. У него есть рация.

— Я пойду, — сказал я. — Я знаю, где его купе. Я его найду.

— Тогда спешите.

— Ладно.

Я поспешил. Побежал бегом. Добежал до купе Джорджа. Там никого не было.

Я направился дальше, то быстрым шагом, то бегом, где можно было, и, добравшись до сидячего вагона, увидел, что он идет мне навстречу. Он мгновенно понял, что я принес какие-то скверные новости, и тут же вытолкал меня на грохочущую переходную площадку между сидячим вагоном и центральным рестораном.

— Что там такое? — прокричал он.

— Вагон Лорриморов отцепился… Он где-то сзади, а за нами идет "Канадец".

Он помчался с такой скоростью, развить которую на ходу поезда не мог бы, по-моему, никто другой, и когда я дошел до его купе, он уже сидел в наушниках и говорил в микрофон.

— В Картье этот вагон был на месте, — сказал он. — Я сходил там с поезда и видел его. Вы уверены, что его от вас не видно? — Некоторое время он молча слушал. — Хорошо, тогда свяжитесь по радио с "Канадцем" и предупредите их кондуктора, чтобы они задержались в Картье, а? Я остановлю наш поезд, и мы вернемся за этим вагоном. Посмотрим, в чем там дело. А вы сообщите обо всем в Торонто и Монреаль. Вряд ли это будет для них приятный сюрприз в воскресный вечер, а? — Он усмехнулся, обернулся к двери купе, где стоял я, и окинул меня оценивающим взглядом. — Я оставлю тут одного человека дежурить на рации, — добавил он. — Сообщите ему, когда растолкуете все "Канадцу", а?

Выслушав ответ, он кивнул, снял наушники и протянул их мне.

— Вы на связи с диспетчером в Шрайбере, — сказал он. — Это впереди нас, немного не доходя Тандер-Бея. А он может связаться по радио непосредственно с "Канадцем", который идет за нами. Вы можете его слышать, ничего делать для этого не надо. А чтобы говорить с ним, нажмите кнопку.

Он показал, какую, и исчез. Я надел наушники и уселся в его кресло.

Через некоторое время послышался бесплотный голос:

— Вы слушаете?

Я нажал кнопку.

— Да.

— Скажите Джорджу, что я связался с "Канадцем", он задержится в Картье. За ним должен идти товарный поезд, но я вовремя связался с Садбери, и его оттуда не выпустят. Все очень недовольны. Передайте Джорджу, чтобы прицепил этот вагон и проваливал.

Я нажал кнопку.

— Хорошо.

— Кто вы? — спросил голос.

— Один из официантов.

— Хм, — произнес он и умолк. Великий трансконтинентальный скаковой поезд начал замедлять ход и вскоре плавно остановился. Почти в то же мгновение в дверях показался Джордж.

— Сообщите диспетчеру, что мы остановились и возвращаемся, — сказал он, когда я передал ему все, что было ведено. — Мы в восемнадцати километрах от Картье, между Бенни и Стралаком, то есть в необитаемых дебрях. Оставайтесь здесь, а?

И он снова исчез, на этот раз направляясь к месту происшествия — в хвост поезда. Я передал его слова диспетчеру и добавил:

— Сейчас мы медленно движемся задним ходом.

— Сообщите, когда обнаружите вагон.

— Хорошо.

За окнами все было погружено в темноту — местность безлюдная, ни единого огонька. Позже, прислушиваясь к возбужденным разговорам в ресторане, я узнал, что Джордж один стоял по ту сторону задней двери салон-вагона, на краю пустоты, и освещал путь ярким ручным фонарем. У него была портативная рация, с помощью которой он мог приказать машинисту еще замедлить ход и остановиться.

Вагон Лорриморов он обнаружил не доезжая километров двух до Картье.

Поезд остановился, он спрыгнул на землю и пошел осматривать блудный вагон.

Мне показалось, что мы очень долго стояли на месте. Потом свет в купе замигал, поезд медленно-медленно пополз назад, снова остановился, а потом его вдруг тряхнуло. После этого мы двинулись вперед — сначала понемногу, а потом все быстрее, свет перестал мигать, и вскоре появился Джордж. Он был мрачен, от его обычной усмешки ничего не осталось.

— В чем было дело? — спросил я.

— Ни в чем! — сердито ответил он. — Вот в чем все дело.

Он протянул руку за наушниками, и я отдал их. Он заговорил в микрофон:

— Это Джордж. Мы подобрали вагон Лорриморов в двух километрах к западу от Картье. Сцепное устройство в порядке. — Он некоторое время слушал. Да, я сказал то же самое. Какого дьявола, кто там у них работает в Картье, а? Кто-то отцепил этот вагон в Картье и сделал так, чтобы поезд вывел его со станции, в темноту, а потом он отцепился. Тормоза были отключены. Передайте в Картье, чтобы сейчас же послали кого-нибудь на путь, пусть поищут веревку или что-нибудь в этом роде, а? Труба отопления не разорвана, ее разъединили. Да, я сказал то же самое. Вентиль был закрыт. Какая там, к дьяволу, случайность, какая поломка — кто-то нарочно отцепил этот вагон. Если бы дочка Лорриморов этого не обнаружила, "Канадец" врезался бы в него. Нет, может быть, и не на большой скорости — но и сорока-пятидесяти километров в час хватило бы, чтобы "Канадец" наломал дров. Разнес бы этот вагон в щепки. Могли бы погибнуть машинисты "Канадца", а то и сам он слетел бы под откос. Скажите им, пусть поищут, а?

Он снял наушники и в ярости уставился на меня.

— Вы сумели бы расцепить вагоны? — спросил он.

— Конечно, нет.

— Для этого нужен железнодорожник. — Он просто кипел гневом. — Железнодорожник! Это все равно что автомеханик позволил бы кому-то уехать от него на машине, у которой болтаются рулевые тяги. Это преступление, а?

— Да.

— Еще сто лет назад, — сердито продолжал он, — изобрели специальную систему, чтобы вагон, который отцепился от поезда, не мог набрать скорость и во что-нибудь врезаться. У него автоматически срабатывают тормоза. — Он свирепо посмотрел на меня. — Так вот, эта система была отключена. Тормоза вагона не сработали. Этот вагон нарочно отцепили на ровном участке пути, а?

Ничего не понимаю. Зачем это сделали?

— Может быть, кто-нибудь недолюбливает Лорриморов? — предположил я.

— Мы разыщем этого сукина сына, — сказал он, не слушая меня. — Вряд ли в Картье так уж много людей, которые разбираются в поездах.

— У вас бывает много случаев саботажа? — спросил я.

— Только не такого. И не так уж много. Были когда-то один-два случая. Но большей частью это хулиганы. Мальчишки, которые швыряются камнями с мостов. Ну, воруют по мелочам, а?

Я видел, что он воспринял такое предательство со стороны кого-то из своих как оскорбление. Как личное оскорбление. Ему было стыдно, как бывает, когда узнаешь, что твои соотечественники что-то натворили за границей.

Я спросил его, как он связывается с машинистом. Почему он сам отправился в голову поезда, чтобы его остановить, если есть портативная рация?

— Там слышен один только треск, когда мы едем сколько-нибудь быстро. Лучше уж пойти самому.

На рации, по которой он связывался с твердой землей, загорелась лампочка, и он снова надел наушники.

— Джордж слушает, — сказал он, после чего долго молчал. Потом взглянул на часы и нахмурился. — Да. Хорошо. Понял. — Он снял наушники и покачал головой. — Они не собираются отправляться на путь искать веревку, пока не пройдут и "Канадец", и товарный поезд. Если у нашего саботажника есть хоть капля мозгов, к тому времени там уже никто не сможет найти никаких улик.

— Возможно, их там уже нет, — сказал я. — Уже почти час как мы отправились из Картье.

— Ну да. — Несмотря на охвативший было его гнев, к нему понемногу возвращалось хорошее настроение: в глазах у него уже снова появился иронический блеск. — Это почище того детектива, который разыгрывают тут ребята, а?

— Да, — согласился я, размышляя. — А труба отопления — это единственное, что соединяет вагоны друг с другом? Помимо сцепки, конечно.

— Правильно.

— А как насчет электричества? И воды?

Он отрицательно мотнул головой:

— Каждый вагон вырабатывает собственное электричество. Ни от кого не зависит. У них под полом генераторы… как динамки на велосипеде… они крутятся от колес и вырабатывают электричество. Проблема в том, что, когда мы едем медленно, свет мигает. Еще есть аккумуляторы для стоянок, но их хватает только на сорок пять минут, а? Это если мы не подключены к наземной сети на станции. А после этого остается аварийное освещение — только в коридорах и еще кое-где, часа на четыре, и после этого мы остаемся в темноте.

— А вода? — спросил я.

— Она под крышей.

— Правда? — удивился я.

Он терпеливо объяснил:

— На станциях, которые в городах, есть гидранты через каждые двадцать шесть метров — это длина вагона. По одному на каждый вагон. И электрические разъемы тоже, а? В общем, воду под напором накачивают в баки, которые под крышей, и она поступает в туалеты самотеком.

"Замечательно, — подумал я. — И благодаря всему этому можно было сравнительно легко и быстро отцепить вагон Лорриморов".

— Новые вагоны, — сказал Джордж, — будут отапливаться электричеством, а не паром, так что мы сможем обойтись без трубы отопления, а? И еще в них будут канализационные баки, а пока весь мусор и отходы сыплются прямо на рельсы.

— Канадскими железными дорогами будет восхищаться весь мир, — вежливо сказал я. Он усмехнулся:

— Три четверти поездов на линии Монреаль — Торонто опаздывают, а новые тепловозы регулярно ломаются. Старый подвижной состав, вроде этого поезда, лучше всего.

Он снова взял наушники. Я помахал ему рукой на прощание и пошел назад, в ресторан, где подлинное таинственное приключение легко оттеснило на задний план представление Зака, хотя некоторые были убеждены, что так и должно быть по сценарию.

Занте, окруженная всеобщим вниманием и сочувствием, заметно повеселела, а Филмер втолковывал Мерсеру Лорримору, что тому следовало бы предъявить железнодорожной компании иск на миллионы долларов за халатность. Едва не случившееся несчастье взволновало всех, возможно, еще и потому, что Занте осталась с ними, а не была унесена на носилках, как Анжелика.

Нелл сидела за столиком с супружеской парой лет сорока, которой, как она потом мне сказала, принадлежала одна из лошадей — темно-гнедой жеребец по кличке Красный Жар. Я стоял поблизости без особого дела, и муж, подозвав меня, попросил принести ему коньяку, жене водки со льдом, а для Нелл…

— Что для вас, Нелл?

— Только кока-колы, пожалуйста.

Я отправился на кухню, где, как я знал, хранилась кока-кола, но относительно всего остального находился в полном неведении, и делал Нелл отчаянные вопросительные жесты. Эмиль, повара, Оливер и Кейти, закончив уборку, ушли отдыхать, а магического ивового прутика, настроенного на алкоголь, который поворачивался бы в ту сторону, где находится коньяк или "Смирнофф", у меня не было.

Нелл что-то сказала владельцам, с которыми сидела, и подошла ко мне, сдерживая смех.

— Ну да, ужасно смешно, — сказал я. — Но какого дьявола мне сейчас делать?

— Возьмите подносик и принесите выпивку из бара. Я объясню им, что за это надо будет заплатить.

— Сегодня я и пяти минут не провел с вами наедине, — пожаловался я.

— Вы в самом низу социальной лестницы, а я наверху.

— Я мог бы вас за это возненавидеть.

— Ну и как, возненавидели?

— Пока нет, — сказал я.

— Если вы хорошо нас обслужите, я вам дам на чай.

Довольная своей шуткой, она отправилась на место, а я, беззлобно выругавшись про себя, поставил им на столик кока-колу и стакан для нее и пошел в салон-вагон за остальным. Как только я вернулся и доставил заказ, кто-то еще заказал то же самое, я проделал все сначала, а потом еще и еще раз.

Каждый раз я по дороге слышал обрывки разговоров, которые велись в баре, и какой-то еще более громкий непрерывный гомон дальше, в гостиной, и подумал, что после того как я обслужу всех в ресторане, надо будет, пожалуй, невзначай дойти до дальнего конца салон-вагона со своим подносом, снимающим всякие подозрения. Единственным, у кого этот план не вызвал одобрения, оказался бармен, который с недовольным видом сказал, что мне сейчас положено отдыхать, а пассажирам — приходить в бар за выпивкой самим и что я перехватываю его чаевые. Я счел эту претензию справедливой и предложил поделить чаевые пополам. Он прекрасно понимал, что, если бы я не бегал туда-сюда, большинство пассажиров поленились бы пойти за выпивкой, и тут же согласился, несомненно решив, что я не просто актер, а актер на амплуа простака.

Шеридан Лорримор, сидевший за столиком отдельно от родителей, потребовал, чтобы я немедленно принес ему двойное шотландское. У него был пронзительный голос, и его сестра, сидевшая через два столика, с недовольным видом обернулась.

— Нет, нет, тебе нельзя, — сказала она.

— Не твое дело. — Он чуть повернул голову в мою сторону и произнес, обращаясь к моему галстуку: — Двойное шотландское, и бегом.

— Не давайте ему, — сказала Занте. Я стоял в нерешительности. Шеридан в ярости вскочил, схватил меня за плечо и подтолкнул в сторону двери.

— Ну-ка, быстро! — сказал он. — Делайте, черт возьми, что вам ведено. Пойдите и принесите мне выпить.

Он еще раз подтолкнул меня, и довольно сильно. Уходя, я слышал, как он презрительно хмыкнул и сказал:

— С ними иначе нельзя.

Я отправился в салон-вагон, где некоторое время постоял с барменом, злясь на Шеридана, но не из-за его возмутительного поведения, а из-за того, что он привлек ко мне внимание. Филмер, правда, в этот момент сидел ко мне спиной, но совсем близко и вполне мог все слышать.

В дверях появился Мерсер Лорримор, немного помялся в нерешительности, а потом, увидев меня, подошел.

— Приношу вам извинения за моего сына, — сказал он устало, и у меня создалось впечатление, что ему и раньше приходилось без конца извиняться.

Он достал бумажник, вытащил двадцатидолларовую бумажку и протянул мне.

— Прошу вас, не надо, — сказал я. — В этом нет необходимости.

— Надо, надо. Возьмите.

Я понял, что ему станет легче, если я возьму деньги, словно это окажется в какой-то степени возмещением за проступок его сына. Я подумал, что ему пора бы перестать покупать для сына индульгенции и вместо этого потратиться на психиатра. Впрочем, он, возможно, испробовал и это. У Шеридана не просто скверный характер, и его отцу это давно стало ясно.

Мне не нравилось то, что он делал, но если бы я отказался от денег, я привлек бы к себе еще большее внимание, поэтому я взял их, а когда он с облегчением удалился в сторону ресторана, отдал их бармену.

— Что за история? — с любопытством спросил он, без колебаний сунув деньги в карман.

Когда я объяснил, он сказал:

— Вы должны были оставить деньги себе. И надо было потребовать втрое больше.

— Он почувствовал бы себя втрое благороднее, — сказал я, и бармен бросил на меня недоуменный взгляд.

Я не стал возвращаться в ресторан, а пошел вперед, в гостиную, где при виде моего желтого жилета кое у кого тут же появилась жажда, которую я постарался утолить. Теперь бармен уже был со мной приветлив, готов всячески помогать и сообщил, что у нас скоро кончится лед, который мы взяли в Садбери.

Наверху, на "смотровой площадке", уже перестали обсуждать потерю вагона и вместо этого говорили о том, соблаговолит ли появиться северное сияние: погода этому, по-видимому, вполне благоприятствовала. Я принес туда кое-кому выпить (в том числе Заку и Донне, которых это немало позабавило), а когда спускался вниз, увидел спины Мерсера с Бемби, Филмера и Даффодил они шли через гостиную, направляясь к двери, ведущей в вагон Лорриморов.

Мерсер посторонился, пропуская Бемби и остальных впереди себя через короткую грохочущую переходную площадку, а потом, прежде чем идти за ними, оттянулся, увидел меня и жестом подозвал к себе.

— Принесите, пожалуйста, льда, — сказал он, когда я подошел. — В гостиную.

— Да, сэр, — сказал я.

Он кивнул и скрылся. Я передал его просьбу бармену, который покачал головой и сказал, что у него осталось всего шесть кубиков. Я знал, что несколько упаковок льда еще есть в кухонном холодильнике, и, чувствуя себя так, словно всю жизнь проработал официантом в поезде, прошел через вагон-ресторан, чтобы его взять.

В ресторане оставалось совсем мало пассажиров, хотя миссис Янг все еще выслушивала излияния Занте и утешала ее. Нелл сидела напротив Шеридана Лорримора, который рассказывал ей, кажется, о том, как совсем недавно вдребезги разбил о столб свой "Ламборджини" и заказал новый.

— Новый столб? — с улыбкой спросила Нелл. Шеридан с недоумением взглянул на нее — он не слишком хорошо понимал шутки. Я взял на кухне упаковку льда и миску, покачиваясь от толчков, вернулся в бар, а потом отнес миску со льдом (на подносе) в гостиную Лорриморов.

Все четверо сидели в креслах. Бемби разговаривала с Даффодил, Мерсер — с Филмером. Мерсер сказал мне:

— Бокалы и коньяк вы найдете в столовой, в шкафу. И "Бенедиктин". Принесите все сюда, пожалуйста.

— Да, сэр.

Филмер не обратил на меня никакого внимания. В уютной столовой стояли шкафы со стеклянными дверцами, затянутыми бледно-зеленой тканью. В одном из них я нашел бутылки, о которых шла речь, и принес их в гостиную. Филмер спросил:

— Будет Право Голоса выступать на Кубке конных заводов, если он победит в Виннипеге?

— Он не заявлен в Виннипеге, — сказал Мерсер. — Он будет выступать в Ванкувере.

— Ну да, я имел в виду Ванкувер.

Даффодил с увлечением рассказывала Бемби, которая слушала ее без особого энтузиазма, какой крем ей надо бы испробовать от морщин.

— Просто поставьте здесь, — сказал мне Мерсер. — Мы нальем сами.

— Да, сэр, — сказал я и удалился, а он приступил к самому страшному кощунству, какое только может быть, — плеснул немного превосходного "Реми Мартена" в стакан со льдом.

Я подумал, что Мерсер теперь узнает меня в поезде где угодно, а остальные трое — нет. За этот день я ни разу не встретился с Филмером взглядом, потому что всячески этого избегал, а сейчас все его внимание, по-моему, было целиком поглощено тем, чего он достиг, — завязал настолько близкое знакомство с Мерсером Лорримором, что был приглашен к нему в гости.

В гостиной салон-вагона теперь играла громкая музыка, и две пары пытались танцевать, то и дело чуть не падая от толчков поезда и каждый раз принимаясь хихикать. За окнами северное сияние старательно переливалось над горизонтом, а в баре несколько человек молча, серьезно и сосредоточенно играли в покер. На тысячные ставки, как сказал мне бармен.

Между баром и столовой располагались три спальни, и в одной из них, дверь которой была открыта, стоял проводник спального вагона, одетый в точности так же, как я.

— Привет, — сказал он, когда я задержался у двери. — Не хотите помочь?

— Конечно, — ответил я. — Что надо делать?

— Ведь вы актер, верно?

— Тс-с-с.

Он кивнул:

— Я никому не скажу.

Он был примерно моего возраста, может быть, чуть старше, на вид симпатичный и веселый. Он показал мне, как обращаться с остроумным механизмом, с помощью которого кресла, установленные на день, складываются и задвигаются под откидной диван. Потом он опустил из-под потолка верхнюю койку вместе с лесенкой, расправил простыни и положил на каждую подушку по шоколадному трюфелю — на ночь.

— Очень мило, — сказал я. Он сказал, что ему осталось приготовить только одно купе, и он бы давно уже закончил, если бы не задержался в вагоне по ту сторону ресторана, который тоже на его попечении.

Я кивнул — и сразу несколько мыслей одновременно пронеслись у меня в голове. В том вагоне находится купе Филмера. Сейчас Филмер сидит у Лорриморов. Двери купе запираются только изнутри — на задвижку. Если в купе никого нет, туда может войти кто угодно.

Я прошел в спальный вагон по ту сторону кухни и открыл дверь купе, где обитал Джулиус Аполлон.

Глава 9

Заплатив вдвое, а может быть, и втрое, Филмер заполучил в свое единоличное распоряжение двухместное купе. Только нижняя койка была застелена на ночь; верхняя так и осталась под потолком.

Хотя, конечно, вполне можно было рассчитывать, что он пробудет в вагоне Лорриморов еще по меньшей мере пятнадцать минут, мне было определенно не по себе, и я оставил дверь открытой на случай, если он вдруг вернется: тогда я смогу сказать, что просто проверяю, все ли в порядке. Моя форменная одежда предоставляла мне множество преимуществ.

Купе, как и следовало ожидать, было маленькое, хотя днем, когда койки сложены, становилось довольно просторным. На самом виду красовался умывальник, остальные удобства были скрыты в крохотном чуланчике. Между изголовьями коек и стенкой было оставлено место шириной сантиметров в двадцать, чтобы вешать одежду, — у Филмера там висели два костюма. Еще два пиджака висели на плечиках на стене.

Я быстро обшарил все карманы, но они оказались почти пустыми. Только в одном внутреннем кармане лежала квитанция на ремонт часов, которую я положил обратно.

Никаких комодов в купе не было; практически все остальные вещи находились, вероятно, в чемодане, который стоял у стены. Поглядывая одним глазом в коридор, я попробовал открыть один из замков и не удивился, убедившись, что он заперт.

Оставался только миниатюрный шкафчик над местом для одежды, в котором Джулиус Аполлон держал черный кожаный несессер и щетки для одежды.

А на полу, под его костюмами, я обнаружил задвинутый подальше вглубь портфель.

Я выглянул в дверь, которая была расположена рядом с местом для одежды, и посмотрел в обе стороны.

В коридоре никого не было видно. Я опустился на четвереньки, оставаясь наполовину в коридоре, — в случае чего можно было объяснить, что я ищу монетку, которую здесь обронил. Протянув руку под костюмами, я подтащил портфель к себе. Он был черной крокодиловой кожи с золотыми замками — тот самый, который я видел на скачках в Ноттингеме.

Однако мне удалось узнать только одно: что портфель здесь. Он был заперт на кодовые замки; открыть их нетрудно, но только если в вашем распоряжении есть по два часа на каждый замок, которых у меня не было. Можно было только гадать, лежит ли все еще в портфеле то, что Хорфиц передал Филмеру в Ноттингеме, что бы это там ни было. Я много дал бы за то, чтобы взглянуть на его содержимое, но идти на такой риск мне пока не хотелось. Я снова затолкнул портфель поглубже, встал, закрыл дверь купе и вернулся в хвост поезда, где продолжалось всеобщее веселье.

Время шло к полуночи. Супруги Янг уже встали из-за столика, собираясь идти спать. Однако Занте, встревоженная перспективой расставания со своей новообретенной подругой, буквально вцепилась в миссис Янг и голосом, в котором еще слышались отзвуки недавней истерики, говорила, что ни за что не сможет спать в своем вагоне, у нее непременно будут кошмары, ей страшно там оставаться, она уверена, что, кто бы там ни отцепил тогда вагон, он обязательно снова сделает это посреди ночи, и их всех убьет, когда в него врежется "Канадец", потому что "Канадец" все еще идет за нами, ведь верно, правда ведь? Да, он шел за нами.

Миссис Янг старалась успокоить Занте, но ее страхам нельзя было не посочувствовать: девочка ведь и в самом деле чуть не погибла. Миссис Янг сказала ей, что тот сумасшедший, который из озорства отцепил вагон, остался позади, в Картье, в нескольких часах пути от нас, но переубедить Занте было невозможно.

Миссис Янг призвала на помощь Нелл и спросила, нельзя ли устроить Занте на ночь где-нибудь еще, но Нелл, заглянув в папку, с которой не расставалась, с сомнением покачала головой.

— В одной секции есть верхнее место, — медленно произнесла она, — но оно закрывается только занавеской, и там никаких удобств, они в конце вагона — к таким условиям Занте, наверное, не привыкла.

— Это мне все равно! — горячо возразила Занте. — Я могу спать на полу или на кресле в салоне, где угодно. Я согласна на это верхнее место. Пожалуйста!

— Ну, тогда почему бы и нет? — сказала Нелл. — А как насчет ваших туалетных принадлежностей?

— К нам в вагон я за ними не пойду. Ни за что не пойду.

— Ладно, — сказала Нелл. — Я пойду и попрошу, чтобы ваша мама дала их мне.

Миссис Янг оставалась с Занте, которую снова начала бить легкая дрожь, до тех пор, пока не вернулась Нелл с маленькой сумочкой, сопровождаемая Бемби.

Бемби попыталась отговорить дочь, но, как и можно было ожидать, безуспешно. Я подумал, что вряд ли Занте вообще когда-нибудь решится спать в этом вагоне, так она напугана. Занте, Бемби, Нелл и супруги Янг прошли мимо, не обратив на меня внимания, и удалились по коридору вдоль кухни, чтобы обследовать новое место Занте, которое, как я знал, находилось в спальном вагоне впереди того, где помещался Филмер.

Через некоторое время Бемби и Нелл вернулись одни, и Бемби, без особой теплоты поблагодарив Нелл, сделала несколько шагов и остановилась около своего сына, который за все это время пальцем не шевельнул, чтобы успокоить сестру или помочь ей, и теперь сидел один.

— Пойдем, Шеридан, — сказала она не то чтобы повелительно, но и не слишком ласково. — Тебя зовет отец.

Шеридан с ненавистью посмотрел на нее, что, по-видимому, нимало ее не обеспокоило. Она терпеливо ждала, пока он не встал — с большой неохотой — и не пошел вслед за ней в их вагон.

Мне казалось, что Бемби взяла себе за правило как можно меньше переживать за Шеридана, чтобы не испытывать лишних огорчений. Как и Мерсер, она наверняка много лет страдала из-за его хамского поведения с людьми и привыкла держаться в стороне. Она не пыталась откупиться от жертв его выходок, как делал Мерсер: она просто не обращала на эти выходки внимания.

Я стал размышлять о том, что здесь было первопричиной — ее холодная светская сдержанность или недостаток теплых чувств у ее сына. Возможно, у обоих сердце было ледяное, и это усиливало их взаимное отчуждение. Мне пришло в голову, что Бемби — совершенно не подходящее для нее имя: это была отнюдь не наивная маленькая лань с широко открытыми глазами и шелковистой шерсткой, а видавшая виды, равнодушная красивая женщина в норковых шкурах.

Проводив их взглядом, Нелл вздохнула:

— Вы знаете, она не поцеловала Занте на ночь и даже не обняла ее, чтобы утешить. Совсем ничего. А ведь Мерсер так мил.

— Не думайте о них.

— Ладно… Вы понимаете, что на следующей остановке пресса накинется на наш поезд, как стая голодных львов, вышедших на охоту?

— Голодных львиц, — сказал я.

— Что?

— Стаей охотятся самки. А их самец в одиночестве сидит в сторонке и наблюдает, как они загоняют добычу, а потом забирает себе львиную долю.

— Я не желаю этого знать.

— Следующая остановка, — сказал я, — будет у нас глубокой ночью пятнадцать минут на станции Уайт-Ривер. С учетом опоздания мы должны прибыть туда в четыре ноль пять, а отправиться в четыре двадцать.

— А потом?

— Если не считать трехминутной остановки неведомо где, мы стоим двадцать пять минут в Тандер-Бее, в десять пятьдесят утра.

— Вы знаете наизусть весь график движения?

— Эмиль велел мне его выучить. Он правильно сказал, что чаще всего меня будут спрашивать, когда мы прибудем туда-то и туда-то. И он сказал, что настоящий официант всегда может на такой вопрос ответить, даже несмотря на то что мы везде прибываем на тридцать пять минут раньше обычного "Канадца".

— Эмиль прелесть, — сказала она. Я удивленно взглянул на нее. Мне и в голову не приходило назвать Эмиля прелестью. Изящный, аккуратный, умный, великодушный — да…

— Прелесть? — переспросил я.

— Я хотела бы надеяться, что вы так не считаете, — сказала она.

— Нет.

— Это хорошо.

Я видел, что она испытала облегчение.

— Вы не были в этом уверены? — с любопытством спросил я. — Я выгляжу таким… обоеполым?

— Ну, понимаете… — Она немного смутилась. — Я не хотела заговаривать на эту тему, правда не хотела. Но если уж вы хотите знать, в вас есть что-то… что-то скрытное, очень личное… как будто вы не хотите, чтобы кто-нибудь вас слишком хорошо узнал. И я просто подумала… Простите меня.

— Хотите, я осыплю вас жадными поцелуями?

Она засмеялась:

— Это не ваш стиль.

— Дайте срок, еще увидите.

Я подумал: два человека, которые совсем недавно познакомились, не стали бы вести такие разговоры, если бы сразу же не почувствовали друг к другу доверие и приязнь.

Мы стояли в тесном тамбуре между кухней и залом ресторана, и она все еще прижимала к груди свою папку. У меня мелькнула мысль: если дело дойдет до жадных поцелуев, то ей придется папку опустить.

— У вас постоянно шутки на уме, по глазам видно, — сказала она. — Только вы оставляете их при себе.

— Я подумал о том, что вы держите свою папку, словно щит.

Она широко раскрыла глаза:

— Как-то один противный тип в редакции журнала схватит меня за грудь… И зачем я это вам говорю? Дело было много лет назад, что мне теперь до этого? И вообще, как еще можно носить папку?

Тем не менее она опустила ее и положила на раздаточный столик, но долго разговаривать нам не пришлось: пассажиры, веселившиеся в хвосте поезда, потянулись мимо нас в спальные вагоны. Я скрылся на кухне и слышал, как они спрашивали у Нелл, когда будет завтрак.

— От семи до девяти тридцати, — отвечала она. — Спокойной ночи всем. — Она заглянула на кухню. — И вам спокойной ночи. Я пошла спать.

— Спокойной ночи, — ответил я, улыбнувшись.

— А вы не идете?

— Скоро пойду.

— Когда все будет… спокойно?

— Можно сказать и так.

— А чего, собственно говоря, ждет от вас Жокейский клуб?

— Чтобы я предвидел неприятности до того, как они начнутся.

— Но это невозможно.

— Хм-м… — произнес я. — Я и вправду не предвидел, что кто-то отцепит Лорриморов.

— И будете за это уволены, — сухо сказала она. — Но если сможете заснуть, то приятных вам снов.

— Тор сейчас поцеловал бы вас, — сказал я. — Но Томми этого сделать не может.

— Буду считать, что вы это сделали.

Она весело пошла прочь, снова прижав папку к груди: наверное, это была у нее привычка, а не только средство защиты.

Я отправился назад, в бар, и поболтал о том о сем с барменом. Картежники были целиком поглощены игрой и, очевидно, собирались провести за покером всю ночь, в гостиной все еще шли танцы и слышался смех, а на "видовом" этаже северное сияние услаждало взоры особых любителей этого зрелища. Бармен зевнул и сказал, что скоро будет закрывать бар. В полночь продажа спиртного прекращается.

Голос Даффодил я услышал прежде, чем увидел ее, и, когда Филмер проходил мимо двери бара, я стоял нагнувшись и сунув голову под стойку, словно прибирал там что-то. Мне показалось, что они бросили в нашу сторону всего лишь беглый взгляд на ходу.

— … Когда мы будем в Виннипеге… — говорил Филмер.

— Вы хотите сказать — в Ванкувере, — поправила Даффодил.

— Ну да, в Ванкувере…

— Вечно вы их путаете.

Оба говорили громче обычного, потому что она была впереди, а он сзади. Их голоса затихли в коридоре — надо думать, они отправлялись спать. Я дал им время попрощаться — купе Даффодил было одним из трех расположенных сразу за баром — и медленно пошел вслед. Я прошел до вагона-ресторана, но их нигде не было видно: вероятно, Филмер отправился прямо к себе, потому что из-за двери его купе пробивался свет. Однако Даффодил, как выяснилось, к себе не пошла. Вместо того чтобы уютно устроиться под одеялом в своем купе неподалеку от бара, она, к моему удивлению, повстречалась мне у двери, ведущей из спального вагона впереди того, где помещался Филмер. При каждом шаге ее бриллианты вспыхивали крохотными яркими огоньками.

Я отступил в сторону, пропуская ее, но она остановилась около меня и спросила:

— Вы не знаете, где ночует мисс Лорримор?

— В том вагоне, откуда вы идете, мэм, — ответил я с готовностью.

— Да, но где? Я обещала ее родителям, что посмотрю, все ли у нее в порядке.

— Проводник спального вагона должен знать, где она, — сказал я. — Не хотите ли пройти со мной?

Она кивнула. Идя впереди нее, я подумал, что вблизи она выглядит, пожалуй, моложе, чем мне показалось сначала, а может быть, на самом деле она и старше, но кажется моложе из-за какой-то душевной незрелости. Это было странное мимолетное впечатление, которое тут же исчезло.

Пожилой проводник спального вагона дремал не раздеваясь. Он услужливо показал Даффодил верхнее место, где спала Занте, но толстые шерстяные занавески были плотно задернуты и застегнуты, и, когда Даффодил тихо позвала девушку по имени, ответа не было. Проводник с оттенком отцовской заботливости сказал, что она крепко спит, он в этом не сомневается, потому что видел, как она возвращалась из туалета в конце вагона и забиралась на свою койку.

— Наверное, придется этим удовлетвориться, — сказала Даффодил, пожав плечами: в конце концов, это не ее проблема. — Тогда спокойной ночи и спасибо за помощь.

Мы проводили ее глазами. Она шла, пошатываясь и держась за поручни: сверкающая высокая прическа, стройная фигура. Крепкий аромат мускуса долго еще висел в воздухе, словно воспоминание, после того как она скрылась. При виде этой роскошной женственности проводник погрузился в философскую задумчивость, глубоко вздохнул и удалился в свое купе, а я пошел в следующий вагон, где находилась моя собственная койка. Дверь купе Джорджа Берли, через два купе от моего, была широко открыта, и я обнаружил, что он у себя — спит одетый, тихо похрапывая, в своем кресле. Как только я остановился около его двери, он вздрогнул и проснулся, словно разбуженный каким-то шестым чувством.

— Что-то неладно, а? — спросил он.

— Насколько я знаю, ничего.

— А, это вы.

— Извините, что разбудил.

— Я не спал… Ну, только вздремнул немного. Я так привык. Всю жизнь на железной дороге, а?

— Любовь до гроба? — спросил я.

— Будьте уверены. — Он протер глаза и зевнул. — В прежние времена было немало целых железнодорожных династий. От отца к сыну, двоюродные братья, дядья… так оно и передавалось. Мой отец и дед были железнодорожниками. А вот сыновья, а? Сидят за компьютерами в больших городах и тычут пальцами в клавиши. — Он усмехнулся. — И железными дорогами теперь управляют из кабинетов, а? Сидят в Монреале и командуют, а сами ни разу в жизни не слыхали, как гудит поезд ночью в прерии. Ничего этого не знают. В наше время большие шишки везде только летают, а? — Глаза его весело сверкнули. Всех, кто не принадлежит к числу железнодорожников, живущих на колесах, он, несомненно, считал глупцами. — Скажу вам честно — я надеюсь, что умру в поезде.

— До этого, пожалуй, еще далеко.

— Ну, до Уайт-Ривер, во всяком случае, продержусь.

Пожелав ему спокойной ночи, я пошел к себе в купе, где обнаружил, что проводник спального вагона уже опустил мою койку и положил на подушку шоколадный трюфель — все как полагается. Трюфель я тут же съел. Он был очень вкусный. Я снял свой желтый жилет на белой подкладке и повесил его на плечики, снял и туфли, но чувствовал себя почти как Джордж при исполнении обязанностей, поэтому, погасив свет, лег поверх одеяла и стал смотреть, как проносятся мимо в темноте просторы Канады, а в небе уже который час бесплатным зрелищем мерцает северное сияние. Широкие горизонтальные полосы света медленно становились то ярче, то слабее, местами на фоне вечной небесной бездны появлялись и таяли таинственные яркие пятна. Картина была скорее мирная, чем возбуждающая, — неторопливая смена миражей, рассветов и закатов, которую созерцало еще племя тесаных камней, навевала ощущение собственного ничтожества. Что такое Филмер и все его прегрешения перед лицом десяти тысяч лет? Но все, с чем мы имеем дело, — это сегодня и сейчас, сегодня и сейчас… так было всегда, во все времена, и всегда нужно было сражаться за благо и против зла. За добродетель, мораль, честь, порядок — можете называть как хотите. Долгая, вечно возобновляющаяся битва.

Сегодня и сейчас мы без всяких происшествий прибыли в Уайт-Ривер. При свете станционных фонарей я увидел на перроне Джорджа — он направлялся к хвосту поезда. Очевидно, Лорриморы были все еще с нами, потому что вскоре он вернулся без всяких признаков спешки или тревоги, и через некоторое время поезд, как обычно, незаметно тронулся дальше на запад.

Я поспал час-другой и был разбужен, когда еще не рассвело, тихим стуком в дверь моего купе. Оказалось, что это Эмиль, полностью одетый и немного смущенный.

— Я не знал, надо ли вас будить. Если вы настроены серьезно, то пора накрывать столы к завтраку.

— Я настроен серьезно, — сказал я.

Он улыбнулся с видимым удовлетворением:

— Вчетвером это намного легче.

Я сказал, что сейчас приду, и управился, включая умывание, бритье и приведение себя в порядок, минут за десять. Оливер и Кейти были уже там, бодрые и полные сил. На кухне стоял роскошный аромат свежевыпеченного хлеба, и Ангус с царственной щедростью сказал, что посмотрит сквозь пальцы, если мы съедим по ломтику-другому булочки с изюмом или яблоки, запеченные с орехами. Симона же сурово предупредила, чтобы мы не трогали круассанов, а то не хватит. Все почти как в школе.

Мы расставили приборы, налили в вазочки свежей воды, поставили в них цветы и аккуратно сложили розовые салфетки. К семи пятнадцати первые посетители уже набросились на бутерброды с ветчиной и яичницей, а я разливал чай и кофе, словно был рожден официантом.

В семь тридцать, когда еще только рассвело, мы ненадолго остановились на маленьком полустанке, название которого — Шрайбер — было написано на стене буковками соответствующего размера. Глядя на крохотный городок, раскинувшийся за окном, я подумал, что это отсюда вчера вечером разговаривал со мной и Джорджем диспетчер. Пока я глядел, на перроне появился Джордж, которого встретил какой-то человек, вышедший из здания станции. Они некоторое время посовещались, потом Джордж вернулся в вагон, и поезд тихо тронулся дальше.

Пейзажи по пути были великолепны. Все время, пока длился завтрак, поезд шел вдоль северного берега Верхнего озера — так близко, что временами казалось, будто он висит над водой. Пассажиры охали и ахали. Ануины (Высокий Эвкалипт) сидели вместе с владельцами Флокати, хозяева Красного Жара с супружеской парой, которая непрерывно говорила только о резвости своего Уордмастера, тоже ехавшего нашим поездом.

Филмер пришел один, сел за свободный столик и заказал Оливеру, не взглянув на него, яйца и кофе. Вскоре появились супруги Янг и, улыбаясь Филмеру, как старому знакомому, подсели к нему. Я подумал, не вспомнил ли он тут же про Эзру Гидеона — их любимого друга, но его лицо не выражало ничего, кроме вежливости.

Вразвалку вошла Занте, растрепанная, заспанная и во вчерашнем платье, и плюхнулась на пустой стул возле Филмера. Как ни странно, он не сделал ни малейшей попытки занять место для Даффодил, а вместо этого вслед за миссис Янг стал расспрашивать Занте, как она спала.

Выяснилось, что она спала как убитая, хотя, похоже, ей было досадно, что она не может рассказать, как ее всю ночь мучили кошмары. Мистер Янг сидел со скучным видом, как будто эта тема ему уже давно надоела, однако его жена без особых видимых усилий изображала сочувствие.

Я с некоторым нетерпением ждал, когда появится Нелл, и наконец дождался. Она была в прямой черной юбке (час от часу не легче), строгой блузке кофейного цвета и скромных золотых сережках. Ее светлые волосы были зачесаны высоко и уложены в замысловатую косу, свисавшую вниз и закрепленную широкой черепаховой заколкой, — выглядело это достойно и по-деловому, но отнюдь не наводило на игривые мысли.

Какие-то пока еще незнакомые мне люди тут же замахали ей, приглашая присоединиться к ним, что она и сделала, расточая во все стороны восхитительные улыбки, из которых одна-две достались и мне. Она сказала Кейти, что яйца есть не будет, а хотела бы кофе с круассанами, и вскоре я их ей принес, а она сидела, скромно потупив глаза и делая вид, что даже не догадывается о моем существовании. Я поставил перед ней масло, джем и хлеб и налил ей кофе в чашку, а она сообщила соседям по столу, как приятно, что до самого Ванкувера у них будут такие отборные официанты.

Я знал, что все это игра, но все равно с радостью придушил бы ее на месте. Мне не нужно было, чтобы на меня обращали даже малейшее внимание.

Уходя, я оглянулся и встретился с ней взглядом — глаза ее смеялись. Заметь я такой обмен взглядами между кем-нибудь еще, это вызвало бы у меня самый живой интерес, и я подумал, что, того и гляди, забуду о деле, ради которого здесь нахожусь. Надо быть осторожнее. Обслуживать ее полагалось вообще не мне — я отобрал поднос у Кейти. Женщины погубят тебя, Тор, подумал я.

Если не считать Занте, Мерсер был единственным из Лорриморов, кто вышел к завтраку, да и он не сел за столик, а попросил Эмиля отнести подносы в свой вагон, в столовую. Эмиль и Оливер доставили туда все, что требовалось, хотя Эмиль, вернувшись, сказал, что хорошо бы это не повторилось за обедом и ужином, потому что на это уходит слишком много времени. Обслуживание с доставкой в купе было строго запрещено, но Лорриморам все старались по возможности идти навстречу и без особой необходимости не отказывать.

Последней явилась Даффодил, безукоризненно причесанная — каждый локон на своем месте. Она села через проход от столика Филмера и супругов Янг и спросила, как Занте провела ночь. Похоже было, только членов семьи девушки, которая едва не погибла, это нимало не интересует. Занте принялась рассказывать — я слышал, как она сказала, что за занавеской ей было уютно и совсем не страшно. Когда я в следующий раз медленно проходил мимо их столика, держа наготове кофейник, разговор у них снова шел о нашем путешествии — теперь Занте говорила, что скачки — это, в сущности, страшная скучища и она вообще бы не поехала, если бы ее не заставил отец.

— А как он вас заставил? — поинтересовался Филмер.

— Ого! — Она вдруг встревожилась и постаралась увильнуть от прямого ответа. — Он и Шеридана тоже заставил.

— Но зачем, если вы оба не хотели? — Это был голос Даффодил у меня за спиной.

— Он говорит, что любит, когда мы у него на глазах. — В ее словах прозвучало некоторое недовольство и обида, но в то же время, как мне показалось, и трезвое признание, что отцу виднее. Судя по тому, как до сих пор вел себя Шеридан, находиться на глазах многострадального отца было для него безопаснее всего.

О чем они говорили дальше, я не слышал, потому что пошел налить еще кофе Ануинам — здесь разговор шел о том, что Высокий Эвкалипт будет получше мерсеровского Премьера, которого должны привезти в Виннипег на машине.

Вскоре в ресторан пришел Джордж Берли и о чем-то переговорил с Нелл, которая после этого, держа свою папку, как всегда, наготове, обошла все столики и повторила, что он сказал.

— Мы будем стоять в Тандер-Бее дольше, чем предполагалось, потому что там будет проводиться расследование этой истории с отцепкой вагона Лорриморов. Мы простоим там часа полтора и не отправимся, пока не пропустим вперед себя "Канадца". Он пойдет впереди нас до самого Виннипега.

— А как насчет обеда? — спросил мистер Янг. При всей своей худобе он обычно съедал, кроме своей порции, еще и половину порции жены.

— Мы отправимся из Тандер-Бея примерно без четверти час, — ответила Нелл, — и сразу после этого будет обед. А перед Виннипегом у нас будет больше времени на ужин — не придется спешить и устраивать его слишком рано. Все складывается очень удачно. — Ее улыбка распространяла спокойствие и поддерживала праздничное настроение. — Вам будет приятно немного подольше размяться в Тандер-Бее, и к тому же кое-кто из вас сможет навестить своих лошадей.

Владелец Красного Жара, по-видимому, большую часть времени проводивший за чтением путеводителя, сообщил мистеру и миссис — владельцам Уордмастера, которые слушали его с большим почтением, — что Тандер-Бей, один из крупнейших портов Канады, находится на западном конце судоходной линии, проходящей от залива Святого Лаврентия по Великим озерам, и его на самом деле надо бы называть так, как его зовут местные жители: Верховье Озер. Отсюда зерно, выращенное в прериях, отправляется водным путем по всему миру, сказал он.

— Надо же, — сказала миссис "Уордмастер", которая была англичанкой.

Я отошел от столика, где шла эта искрометная беседа, и помог Оливеру и Кейти прибраться на кухне. Без чего-то одиннадцать мы плавно остановились на станции, расположенной на полдороге через Канаду, где-то на боковом пути, поодаль от зданий вокзала.

Сразу же, как только поезд встал, к нему через два пути, отделявшие нас от вокзала, с решительным видом двинулись две группы людей, явно поджидавшие нас: одни держали наготове фотоаппараты, другие — блокноты. Джордж спустился на перрон, чтобы встретить тех, кто с блокнотами, а остальные рассыпались цепью и принялись щелкать камерами. Один из людей с блокнотами поднялся в вагон-ресторан и предложил всем, кто накануне вечером видел каких-нибудь подозрительных лиц или что-нибудь, что могло вызвать подозрения, выложить все начистоту, однако никто, конечно, ничего не видел, а если и видел, то ничего не сказал, потому что иначе сейчас об этом уже знал бы весь поезд.

Следователь сказал, что попытает счастья с любителями пейзажей в салон-вагоне, — по-видимому, с тем же результатом, а потом, вероятно, отправился к Лорриморам, которые, если не считать Занте, все еще оставались у себя. Потом он снова появился в вагоне-ресторане, сопровождаемый кучкой любопытных, и попросил разрешения поговорить с Занте, которая до тех пор сидела бледная и тихая.

Он легко опознал ее, потому что все тут же посмотрели в ее сторону.

Филмер все еще сидел рядом с ней: после еды все пассажиры постоянно старались подольше оставаться за столиками и болтать между собой, а не возвращаться в свои уединенные купе. Я думаю, что большинство из них все утро просидели либо в ресторане, либо в салоне.

Миссис Янг, протянув руку через стол, ласково сжала кисть Занте, чтобы ее ободрить, и девушка, еще наполовину ребенок, содрогаясь от пережитого ужаса, пустилась в свои страшные воспоминания.

— Нет, — сказала она, а все остальные молча внимательно слушали, — никто не предлагал мне идти в наш вагон… Мне просто надо было в туалет. И я могла… я… могла погибнуть.

— Да… — Следователь, человек средних лет с пронзительным взглядом, держался сочувственно, но спокойно и говорил отчетливо, так что сейчас, когда поезд стоял, его было хорошо слышно во всех уголках ресторана. — Находился кто-нибудь в гостиной салон-вагона, когда вы через него проходили?

— Там было много людей. — Голос Занте звучал намного тише.

— Вы с ними знакомы?

— Нет. То есть они едут с нами. Все, кто там был.

Она заговорила немного громче, чтобы всем было слышно. Кое-кто кивнул головой.

— Там не было никаких посторонних?

— Нет.

Миссис Янг, не только заботливая, но и неглупая, спросила:

— Вы хотите сказать, что можно отцепить вагон, находясь в это время в поезде? Для этого необязательно находиться на земле?

Следователь повернулся к ней, и все чуть подались вперед в ожидании его ответа.

— Это возможно. Можно сделать это и на ходу поезда, поэтому мы и хотим знать, не было ли в салон-вагоне кого-нибудь, кого вы не знаете. Кого никто из вас не знает.

Наступила долгая уважительная пауза: все поняли, о чем идет речь.

Нелл сказала:

— Я думаю, что теперь я уже знаю в лицо почти всех наших пассажиров. Я познакомилась со всеми в Торонто, когда распределяла их по спальным местам. Вчера вечером я не видела никого, кто был бы мне незнаком.

— Уж не думаете ли вы, — спросила миссис Янг, безошибочно уловив намек, — что вагон отцепил кто-то из нас?

— Мы будем разрабатывать все версии, — ответил следователь без всякой напыщенности. Он окинул взглядом окружавшие его встревоженные лица, и строгое выражение его лица смягчилось.

— Вагон был намеренно отцеплен, — сказал он. — Но пока что, в предварительном порядке, мы считаем, что это был акт хулиганства, совершенный кем-то в Картье — на последней остановке перед тем, как мисс Лорримор обнаружила, что вагон исчез. Однако мы должны выяснить, не находился ли саботажник в поезде, — может быть, кто-то из вас заметил что-нибудь неладное.

Кто-то из задних рядов толпы сказал:

— Я сидел в гостиной салон-вагона, когда там прошла Занте, и могу сказать вам, что в обратном направлении никто не проходил. Я хочу сказать, мы все знали, что за салон-вагоном находится только вагон Лорриморов. Если бы кто-нибудь, помимо Лорриморов, прошел туда и обратно… ну, мы бы заметили.

Все снова закивали. Все, что касалось Лорриморов, не могло остаться незамеченным. Я наблюдал за этой сценой из кухонного конца вагона-ресторана, стоя позади Эмиля, Кейти и Оливера. Мне были хорошо видны встревоженное лицо Занте и сидящий рядом с ней Филмер. Всем своим видом он как будто показывал, что понемногу теряет всякий интерес к расследованию: его тщательно причесанная голова была повернута к окну. Никакого напряжения в нем не чувствовалось. Когда он напрягался, у него как-то каменели мышцы шеи: я это заметил, когда следил за ним из толпы в день того короткого судебного разбирательства, и с тех пор видел это еще несколько раз, в том числе в Ноттингеме. Когда Филмер напрягался, это было видно.

И как раз в тот момент, когда я смотрел на него, его шея окаменела.

Я выглянул в окно, чтобы посмотреть, что он там увидел, но там не было видно ничего особенного — только пассажиры-болельщики, спешившие из головных вагонов к вокзалу, чтобы отправить домой по открытке. Филмер снова повернулся к Занте и следователю, и в этом его движении сквозило некоторое нетерпение, которое как будто передалось следователю: тот сказал, что, если кто-нибудь вспомнит какую-нибудь подробность, относящуюся к делу, как бы незначительна она ни была, он просит сообщить об этом ему или кому-нибудь из его коллег, а пока все свободны.

Послышался всеобщий вздох — всамделишное расследование закончилось ничем. Я подумал, что Заку нелегко будет выдержать такую конкуренцию: вымысел покажется слишком бледным по сравнению с действительностью. При этой сцене Зак не присутствовал, не было здесь и никого из актеров.

Большинство пассажиров отправились надевать пальто: на улице, по-видимому, было ветрено и холодно, но Филмер спустился на перрон через дверь в хвостовом конце вагона-ресторана, не надев ничего поверх своей безукоризненной сорочки и аристократической твидовой куртки. Он не пошел через пути к вокзалу, куда, хрустя по гравию, шагали остальные, а остановился в нерешительности и потом не спеша, зигзагами направился вперед, в сторону тепловоза.

Я пошел в ту же сторону по вагонам, без труда держась вровень с ним.

Сначала я подумал, что он всего-навсего отправился к себе в купе, но он миновал открытую дверь своего спального вагона, а потом и следующий вагон.

Наверное, хочет проведать свою лошадь. Я продолжал идти за ним: это уже вошло у меня в привычку.

У конца третьего вагона, сразу за купе Джорджа Берли, он остановился, потому что кто-то шел навстречу ему от здания вокзала. Это был какой-то высокий костлявый человек в короткой теплой куртке с меховым воротником и седыми волосами, которые трепал ветер.

Они встретились между окном Джорджа и открытой дверью вагона. Сначала они были настроены как будто довольно мирно, однако очень скоро их разговор перешел в ссору.

Пытаясь расслышать, о чем они говорят, я даже пошел на риск, что они меня заметят, но они уже кричали друг на друга, а значит, я мог спокойно слушать через открытую дверь вагона, не видя их и оставаясь для них невидимым. Филмер в ярости выкрикнул:

— Я сказал — перед Ванкувером!

Костлявый человек сердито ответил с канадским акцентом:

— Вы сказали — перед Виннипегом, и я это сделал, и гоните мои деньги.

— Ку-ку! — пропела Даффодил, неуверенно шагая к ним по гравию на высоких каблучках и в своих шиншиллах. — Не пойти ли нам посмотреть, как там Лорентайдский Ледник?

Глава 10

Черт бы ее побрал, подумал я от всей души. Будь она трижды проклята, и еще что-то в таком же смысле.

Из купе Джорджа я видел в окно, как Филмер пошел ей навстречу, изо всех сил стараясь улыбаться и отвлекая ее внимание от костлявого человека, который направился обратно к вокзалу.

Перед Виннипегом, перед Ванкувером. Опять Джулиус Аполлон их перепутал. "Вы сказали — перед Виннипегом, и я это сделал, и гоните мои деньги".

В словах этого человека звучали злоба и угроза.

Что перед Виннипегом? Что он сделал? И в самом деле — что?

Я подумал, что о вагоне Лорриморов речи идти не может. Филмер не проявил к этой истории никакого интереса и отнесся к ней спокойно; очевидно, он в ней не участвовал. Впрочем, он, вероятно, и должен был оставаться спокойным, если рассчитывал, что нечто должно случиться только перед Ванкувером. Он не ожидал, что вагон Лорриморов будет отцеплен — ни перед Ванкувером, ни перед Виннипегом, в этом я был убежден. Наоборот, он всячески старался завязать близкое знакомство с Мерсером — а такой план действий тут же рухнул бы, если бы Лорриморы прервали путешествие, что они сделали бы немедленно, если бы "Канадец" врезался в их дом на колесах.

Но если не вагон Лорриморов, то что еще случилось? Что такое случилось перед Виннипегом, что, по замыслу Филмера, должно было случиться перед Ванкувером? Каким образом этот костлявый уже заработал свои деньги? Об этом можно было гадать сколько угодно. Он мог кого-нибудь ограбить, подкупить помощника конюха, испортить лошадь…

Испортить лошадь, которая должна была выступать в Виннипеге, вместо той, которая заявлена в Ванкувере?

Судя по ярости, звучавшей в их голосах, ошибка была катастрофической.

В Виннипеге должны были скакать только Флокати и Высокий Эвкалипт…

Лорентайдскому Леднику предстояло скакать в Ванкувере вместе с Правом Голоса и Спаржей… Неужели Филмер сделал такую глупость и перепутал, кроме городов, еще и клички лошадей? Нет, не может быть.

Тупик. И все же… ведь этот костлявый человек что-то все-таки сделал.

Тяжело вздохнув, я стал смотреть, как мимо идут супруги Янг, направляясь скорее всего к вагону для лошадей. Вскоре за ними последовали Ануины.

Мне очень хотелось сразу же выяснить, в каком состоянии лошади, но я решил, что, если с какой-нибудь из них что-то случилось, я очень скоро об этом услышу.

Жаль, что я не смог сфотографировать этого костлявого, но мне важнее было слышать, о чем они говорят.

Если он сделал что-то с лошадьми или что-то такое, что с ними связано, — значит, он едет с нами в поезде, подумал я. Он не просто встретил нас в Тандер-Бее. Если он едет в поезде и пошел вместе с другими болельщиками к вокзалу, Филмер мог увидеть его из окна… и при одном виде его напрягся так, что у него окаменела шея… и если Филмер еще не заплатил ему за что-то… тогда он вернется и сядет в поезд…

Я вышел из купе Джорджа и, миновав две двери, зашел к себе, чтобы взять из сумки Томми свой фотоаппарат-бинокль с телеобъективом. Потом сел у окна и стал ждать, когда вернется костлявый.

Вместо него через некоторое время в моем поле зрения появились Филмер с Даффодил, которые шли наискосок к вокзалу, а вскоре после этого мимо моего окна под громкие звонки с гудением, грохотом и скрежетом прополз огромный ярко-желтый дизельный тепловоз, а за ним — длинные серебристые вагоны из гофрированного алюминия. Ежедневный "Канадец" въехал на соседний путь и остановился точно вровень с нашим поездом. Теперь передо мной был уже не прекрасный, четкий фотокадр, в котором умещался весь вокзал, а совершенно ненужное мне окно чьего-то купе.

Чертовское невезение, подумал я. Снова сунув бинокль в сумку и не имея никакого разумного плана, я не спеша побрел в вагон-ресторан. Если так дело пойдет и дальше, то сбудутся самые скверные предчувствия Билла Бодлера, генерала, и прежде всего Джона Миллингтона. В ушах у меня так и звучал его голос: "Я же говорил вам, что надо послать кого-нибудь с опытом работы в полиции…"

Когда я дошел до двери Джулиуса Аполлона, мне пришло в голову, что "Канадец" будет стоять, где стоит все двадцать пять минут, предусмотренные его графиком. В течение двадцати пяти минут… ну, сейчас уже, скажем, двадцати двух… Филмер будет оставаться на вокзале. Он не станет обходить длинный состав, чтобы вернуться к себе в купе. Или станет?

Нет, не станет. Зачем ему это нужно? Он только что туда пошел. В моем распоряжении двадцать минут на то, чтобы попробовать что-нибудь сделать с его кодовыми замками.

Если бы я еще немного задержался, у меня, возможно, не хватило бы духа, но я просто открыл его дверь, поглядел в обе стороны, нет ли кого-нибудь в коридоре — никого не было, — вошел в купе и заперся там.

Черный портфель все еще стоял на полу у стены, под костюмами. Я вытащил его, сел в одно из кресел и с ощущением какой-то нереальности происходящего принялся за правый замок. Мысли у меня путались. А вдруг кто-то войдет?.. А вдруг, например, войдет проводник спального вагона?.. Что смогу я сказать в свое оправдание? Ничего. Абсолютно ничего. На правом кодовом замке стояла комбинация один-три-семь. Я стал действовать методически, начиная с нее, — набрал один-три-восемь, потом один-три-девять, один-четыре-ноль, и после каждой комбинации пробовал, не откроется ли замок. Сердце у меня бешено билось, я задыхался.

В своей работе мне приходилось пренебрегать осторожностью, а в прошлом не раз подвергаться физической опасности, но никогда еще я так не рисковал.

Один-четыре-один, один-четыре-два, один-четыре-три… Снова и снова пробуя, не откроется ли замок, я взглянул на часы. Прошло всего две минуты, а ощущение было такое, словно целая жизнь.

Один-четыре-четыре, один-четыре-пять… Всего возможна тысяча комбинаций… Один-четыре-шесть, один-четыре-семь… За двадцать минут я перепробую, может быть, сотни полторы. Однажды мне уже довелось это делать, но не в такой напряженной обстановке — когда тетя Вив установила комбинацию на новом чемодане и потом забыла ее… Один-четыре-восемь, один-четыре-девять… По лицу у меня стекал пот, пальцы в спешке соскальзывали с крохотных колесиков… Один-пять-ноль, один-пять-один… Замок, щелкнув, открылся.

Это было невероятно. Мне просто не верилось. Ведь я только еще начал! Теперь нужна еще одна такая же удача. На левом замке стояла комбинация семь-три-восемь. Я попробовал открыть замок. Ничего не вышло.

Со слабой надеждой, что оба замка можно открыть одним и тем же волшебным словом, я поставил колесики на один-пять-один. Ничего не вышло. Не так это просто. Я попробовал сделать наоборот — пять-один-пять. Ничего. Я стал пробовать похожие комбинации: один-два-один, два-один-два, один-три-один, три-один-три, один-четыре-один, четыре-один-четыре… шесть… семь… восемь… девять… три нуля. Не получается.

Все, больше я выдержать не мог. Снова поставив на левом замке комбинацию семь-три-восемь, я запер правый замок и набрал один-три-семь. Потом протер замки рукавом, поставил портфель в точности туда, где он стоял, и, весь дрожа, отправился в вагон-ресторан. И, еще не дойдя до него, начал жалеть, что не задержался до самого отправления "Канадца", понимая, что упустил один из самых лучших, а может быть, и единственный шанс посмотреть, что взял с собой в поезд Филмер.

Может быть, если бы я набрал один-один-пять, или пять-пять-один… или пять-один-один, или пять-пять-пять…

Нелл сидела одна за столиком, возясь со своими бесконечными списками — теми, что обычно находились в ее папке, — и я уселся напротив, испытывая некоторую неловкость. Она подняла глаза:

— Привет.

— Привет.

Она внимательно посмотрела на меня:

— Что это вы так разгорячились? Занимались бегом?

Сидячими упражнениями для тренировки сердечной мышцы. Нет, только не сознаваться.

— Вроде того, — ответил я. — Как дела?

Она недовольно покосилась на "Канадец".

— Я как раз собиралась пойти на вокзал, когда приехала вот эта штука.

Вот эта штука, как будто поняв намек, плавно двинулась вперед, и через двадцать секунд перед нами снова открылся вокзал. Большинство пассажиров нашего поезда, включая Филмера и Даффодил, тут же пошли через пути к вагонам. Среди них, направляясь к вагонам болельщиков, шел костлявый.

Господи боже! Про него я и забыл. Забыл, что нужно его сфотографировать. О чем же я думаю?

— В чем дело? — спросила Нелл, увидев выражение моего лица.

— Я только что заработал двойку. Двойку с минусом.

— Может быть, вы слишком многого от себя ожидаете, — сказала она бесстрастно. — Совершенства не бывает.

— Есть разные степени несовершенства.

— И велика катастрофа?

Я немного успокоился и подумал. Костлявый находится в поезде, и мне еще может представиться удобный случай. Я уже знаю, как отпирается один замок портфеля Филмера, а если хватит времени, возможно, смогу отпереть и другой. Поправка: если хватит храбрости.

— Ну хорошо, — сказал я, — допустим, тройку с минусом — мог бы справиться и лучше. Но до четверки все же далеко.

Миллингтон справился бы лучше. В этот момент появились одновременно Зак и Эмиль — Эмиль был готов накрывать столы к обеду, Зак с театрально-преувеличенным негодованием потребовал сообщить ему, должны ли актеры разыграть следующую сцену перед обедом, как было запланировано с самого начала, и если нет, то когда. Нелл взглянула на часы и задумалась:

— Вы не могли бы отложить ее до вечернего коктейля?

— По плану мы в это время должны разыграть уже следующую, — возразил он.

— Ну а… Не могли бы вы разыграть их обе сразу?

Он, поворчав, согласился и ушел, сказав, что им придется порепетировать. Нелл нежно улыбнулась ему в спину и спросила, замечал ли я когда-нибудь, как серьезно относятся актеры ко всему на свете? Ко всему, кроме реальной жизни, конечно.

— Вы киса, — сказал я.

— Но у меня есть такие крохотные, ласковые коготки.

Пришли Оливер с Кейти, и Эмиль принялся стелить скатерти и ставить приборы. Я встал и начал им помогать, а Нелл, не без ехидства глядя, как я складываю розовые салфетки в виде водяных лилий, сказала:

— Ну-ну, какие скрытые таланты!

— Вы бы видели, как я мою посуду, — сказал я в ответ. Эти невинные детские шуточки, как мы оба догадывались, вполне могли внезапно перерасти во что-то серьезное. Но пока на поверхности все было тихо, спокойно, весело и ничем нам не грозило — можно было продолжать в том же духе до тех пор, пока мы не будем готовы к тому, чтобы между нами все изменилось.

Как обычно, пассажиры начали заходить в ресторан раньше времени, и я, стараясь не встречаться с Нелл взглядом, в своей форменной одежде слился с фоном.

Выяснилось, что пассажиры не в восторге от своего пребывания на станции, потому что на них накинулась свора репортеров, которые чуть не довели Занте снова до истерики, а у Мерсера поинтересовались, хорошо ли так выставлять напоказ свое богатство, разъезжая в собственном вагоне, и не напросился ли он сам на неприятности, прицепив его к поезду. Такое обращение с ним вызвало всеобщее возмущение. Все знали, что он отправился в это путешествие ради общего блага — ради славы канадского скакового спорта. Все четверо Лорриморов, сопровождаемые сочувственным шепотом, появились в ресторане одновременно, однако двое молодых тут же отделились от родителей и друг от друга, и каждый нашел себе прибежище: родители по собственной инициативе присоединились к Филмеру и Даффодил, расстроенная Занте направилась прямиком к миссис Янг, а Шеридан вцепился в Нелл, которая уже встала из-за столика, и заявил, что она должна сидеть с ним, потому что она единственный приличный человек во всем этом проклятом поезде. Нелл, не уверенная, что это можно считать комплиментом, тем не менее присела напротив него, пусть и ненадолго. Удерживать Шеридана в рамках приличий или хотя бы не позволять ему выходить из них слишком далеко определенно относилось к числу действий, направленных на предотвращение критических ситуаций, и поэтому входило в ее обязанности.

Глядя на Шеридана, можно было подумать, что ему вполне подошло бы второе имя Джулиуса — Аполлон: он был высок, красив, светловолос — настоящий сын Солнца. Но под этой внешностью скрывалась трагедия — холодность, высокомерие, недостаток здравого смысла и сдержанности. "Мини-психопат, подумал я. — А если уж на то пошло, то, может быть, и не совсем "мини", раз Занте считает, что ему место за решеткой".

Австралийцы Ануины, сидевшие со своими соперниками — владельцами Флокати, были обеспокоены какой-то вялостью, которую заметили у Верхнего Эвкалипта, и сочли это следствием того, что на поезде ему дают однообразный корм — прессованные жмыхи и сено; хозяева же Флокати с плохо скрытой радостью рассуждали о том, что в таком долгом пути без разминки хорошее сено лучше всего. Сено успокаивает.

— Не хотим же мы, чтобы они лезли на стену, — сказал мистер Флокати.

Миссис Ануин недовольно заметила, что Высокий Эвкалипт какой-то сонный. Владельцы Флокати сияли, хотя и пытались изобразить сочувствие. Если Высокий Эвкалипт действительно окажется вялым, тем лучше шансы у Флокати.

По-видимому, пока поезд стоял, все владельцы воспользовались случаем навестить своих лошадей, но, сколько я ни слушал, ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь еще на что-то жаловался. Я подумал, что на следующий день Высокий Эвкалипт, получив вдоволь овса и размявшись на свежем воздухе, может заметно оживиться. До заезда, в котором ему предстояло скакать, оставалось еще больше сорока восьми часов. Если костлявый действительно подложил Высокому Эвкалипту какой-нибудь транквилизатор, он перестанет действовать задолго до этого времени.

По мере того как я размышлял на эту тему, мне казалось все менее и менее вероятным, чтобы он мог сделать что-нибудь подобное: для этого ему пришлось бы сначала миновать дракона в женском обличье — Лесли Браун. Но ведь ей, надо думать, время от времени приходится покидать свой пост — скажем, чтобы поесть или поспать…

— Я просила вас, — громко сказала мне Даффодил, — принести мне чистый нож. Я уронила свой на пол.

— Конечно, мэм, — отозвался я, вернувшись к действительности и с испугом сообразив, что она уже не в первый раз меня окликает. Я быстро принес ей нож. Она только молча кивнула, целиком поглощенная разговором с Филмером, и я с большим облегчением отметил, что он не обратил на эту мелочь никакого внимания. Но как же я мог, горестно подумал я, как я мог расслабиться, находясь так близко от него? А ведь только вчера от одного его присутствия у меня начинало сильнее биться сердце.

Поезд, как всегда, незаметно тронулся и снова покатился мимо бесконечных безлюдных скал, озер и хвойных лесов, которые, казалось, простираются до самого края света. Мы покончили с обедом и кофе и начали уборку, и, как только представилась возможность, я вышел из кухни и направился в головной конец поезда. Джордж, которого я отыскал прежде всего, сидел у себя в купе, ел толстый, едва не рассыпающийся бутерброд с ростбифом и запивал его диетической кока-колой.

— Ну, как все прошло в Тандер-Бее? — спросил я.

Он скривился, но без особого неудовольствия.

— Они ничего не обнаружили сверх того, о чем сообщил им я. Никаких следов. Теперь они думают, что тот, кто отцепил вагон — кем бы он ни был — находился в нем, когда поезд отправился из Картье.

— В собственном вагоне Лорриморов? — удивленно переспросил я.

— Да. Трубу отопления могли разъединить на станции, а? Потом поезд отправляется из Картье, а саботажник сидит в вагоне Лорриморов. Потом, в полутора километрах от Картье — а? — наш саботажник вынимает шпильку из сцепного устройства, и вагон отцепляется. Некоторое время вагон катится дальше по инерции, потом останавливается, а он слезает и пешком возвращается в Картье.

— Но зачем кому-то понадобилось это сделать?

— Не будьте ребенком. Есть люди, которые устраивают всякие безобразия, потому что это придает им веса в собственных глазах. В жизни у них ничего не получается, а? Ну вот, они и поджигают что-нибудь, или ломают, или пишут лозунги на стенах — лишь бы как-то напомнить о себе, а? Или пускают под откос поезда. Подкладывают на рельсы бетонные блоки. Я видел, как это делается. Могущество, власть над другими — вот это для чего. Скорее всего, тут зуб на Лорриморов. Власть над ними, над их собственностью. Так думают следователи.

— Хм, — произнес я. — Но если так, то саботажник отправился бы не в Картье, а на какой-нибудь наблюдательный пункт, откуда мог бы видеть столкновение.

Джордж удивленно посмотрел на меня:

— Ну, возможно…

— Поджигатели часто помогают тушить пожары, которые они устроили.

— Вы хотите сказать, что он поджидал бы поблизости… чтобы помогать после крушения? Может быть, даже вытаскивать жертвы?

— Конечно. Так острее всего чувствуешь свое могущество — когда знаешь, что все это устроил ты.

— Я никого поблизости не заметил, когда мы возвращались к вагону, — задумчиво сказал он. — Я светил фонарем… Там никто не шевельнулся, а? Ничего такого не было.

— Ну и что собираются делать следователи? — спросил я.

Его глаза сощурились, а на губах появилась знакомая усмешка.

— Напишут длинные рапорты, а? Запретят нам прицеплять собственные вагоны. Свалят всю вину на меня — почему этого не предотвратил, а?

Эта мысль его, по-видимому, ничуть не огорчала. Взгляды у него были так же широки, как и плечи.

Я расстался с Джорджем, проникшись к нему немалым уважением, и пошел вперед, в центральный вагон-ресторан, где за чашками кофе сидели все актеры, уткнувшись в машинописные экземпляры сценария, что-то бормоча про себя и время от времени издавая громкие восклицания.

Зак бросил рассеянный взгляд в мою сторону, но нарушить его сосредоточенность было бы невежливо, и я пошел дальше, через сидячий вагон, три спальных и передний салон-вагон. По пути мне постоянно кто-нибудь попадался навстречу, но никто не обращал на меня внимания.

В конце концов я добрался до двери вагона для лошадей и постучал.

После опознания и формальностей, которые сделали бы честь любой стране, укрывающейся за железным занавесом, я был снова допущен мисс Браун в святая святых.

Расписываясь во второй раз в ее списке "Томми Титмус", я с интересом отметил, насколько вырос этот список, и обратил внимание на то, что она даже Мерсера заставила расписаться, прежде чем его впустить. Я спросил ее, не побывал ли в вагоне кто-нибудь, кроме владельцев и конюхов, и она, надувшись, как тощий индюк, заявила, что тщательно проверяла каждого посетителя — есть ли он в списке владельцев, и только после этого разрешала ему войти.

— Но вы же не знаете их всех в лицо, — сказал я. — Что вы хотите сказать?

— Допустим, кто-то придет и скажет, что он мистер Ануин. Вы проверите по списку, увидите, что он там есть, и впустите его?

— Да, конечно.

— А что, если это не мистер Ануин, а только себя за него выдает?

— Вы просто выдумываете лишние сложности, — недовольно сказала она. Я не имею права не пускать владельцев. Им разрешено ходить к лошадям, но предъявлять паспорта они не обязаны. И их жены и мужья тоже.

Я просмотрел список посетителей. Филмер фигурировал в нем дважды, Даффодил — один раз. Подпись Филмера была крупной и размашистой и сразу бросалась в глаза. Никто не расписался за него другим почерком: по-видимому, если костлявый и побывал здесь, то, во всяком случае, не под видом Филмера. Из чего не следовало, что он не мог выдать себя за кого-нибудь другого.

Я вернул список Лесли Браун и под ее бдительным оком пошел бродить по вагону, разглядывая лошадей. Они мирно покачивались в такт толчкам, стоя по диагонали в своих стойлах и равнодушно поглядывая на меня, — по-видимому, всем довольные. Я бы не сказал, чтобы Верхний Эвкалипт выглядел более сонным, чем все остальные: глаза у него по-прежнему блестели, и, когда я подошел, он насторожил уши.

Если не считать одного конюха, который спал на тюках сена, больше никто не дежурил при своих подопечных. Наверное, это потому, что их раздражает присутствие Лесли Браун, подумал я: как правило, все, кто работает с лошадьми, крепко к ним привязаны, и можно было бы ожидать, что в дневное время хотя бы кое-кто из них будет сидеть тут на сене.

— А что делается здесь ночью? — спросил я у Лесли Браун. — Кто тогда стережет лошадей?

— Я, — резко ответила она. — Мне отвели какое-то купе, но я отношусь к делу серьезно. Сегодня я спала здесь и снова буду спать здесь после Виннипега и после Лейк-Луиз. Не понимаю, почему вы так беспокоитесь, как бы кто-нибудь не проник сюда без моего ведома. — Она хмуро посмотрела на меня — ей не нравились мои подозрения. — Когда я иду в туалет, я оставляю здесь одного конюха и запираю за собой дверь вагона. Больше чем за несколько минут я никогда не задерживаюсь. Я прекрасно понимаю, как важно обеспечить безопасность лошадей, и могу заверить вас, что они под надежной охраной.

Я взглянул в ее худое упрямое лицо и понял, что она от всей души искренне в этом убеждена.

— А что касается конюшен в Виннипеге и Калгари, — добавила она справедливости ради, — то за это отвечают другие. За то, что может случиться с лошадьми там, я нести ответственность не могу.

Это был недвусмысленный намек на то, что ни на кого другого нельзя положиться так, как на нее.

— Вы когда-нибудь получаете удовольствие от жизни, мисс Браун? — спросил я.

— То есть? — переспросила она, удивленно подняв брови. — Здесь мне отлично. — Она сделала рукой жест, который охватывают весь вагон. — Я получаю от этого огромное удовольствие.

В ее словах не было никакой иронии — она действительно так думала.

— Ну и прекрасно, — сказал я, несколько пристыженный.

Она дважды быстро кивнула головой, словно считала вопрос на этом исчерпанным, — так оно, несомненно, и было, только я все еще старался отыскать какую-нибудь брешь в ее оборонительных линиях. Я еще раз прошелся по всему вагону, освещенному косыми лучами солнца, которые падали через зарешеченные, неоткрывающиеся окошечки (через них ни один человек не мог бы проникнуть внутрь — точно так же, как ни одна лошадь наружу). В воздухе стоял сладкий аромат сена и легкий кисловатый запах лошадей, из небольших отдушин в крыше веяло свежим ветерком, и тишину нарушали только скрип и скрежет вагона да шум электрогенераторов под полом.

В этом длинном, теплом, уютном пространстве находились лошади общей стоимостью во много миллионов канадских долларов — это на сегодняшний день, а если какая-нибудь из них выиграет скачки в Виннипеге или Ванкувере, она станет еще дороже. Я долго стоял, глядя на Право Голоса. Если матушка Билла Бодлера знала, что говорит, этого ничем не примечательного на вид гнедого ожидало великое будущее. Может быть, она и права. В Ванкувере увидим. Повернувшись, чтобы уйти, я напоследок оглянулся и встретился взглядом с Лорентайдским Ледником, который равнодушно смотрел на меня. Потом я поблагодарил усердного дракона в лице мисс Браун за содействие (удостоившись ее сдержанного кивка) и медленно пошел назад вдоль поезда, разыскивая костлявого.

Найти его мне не удалось. Может быть, он находился в любом из закрытых купе. Его не было в переднем салоне-ресторане — ни наверху, ни внизу, не было его и в открытом сидячем вагоне. Я отыскал по очереди каждого из трех проводников спальных вагонов, отведенных для болельщиков, и расспросил их. Каждый, нахмурив лоб, отвечал, что, во-первых, такие куртки, какую я описал, носят тысячи людей, а во-вторых, всякий, кто выходит наружу в такой холод, закутан так, что его толком не разглядишь. Тем не менее я попросил их, чтобы, если им попадется кто-нибудь, подходящий под мое описание, они сообщили Джорджу Берли его фамилию и номер купе.

Конечно, сказали они, только не странно ли, что актер расспрашивает о таких вещах? В первый же раз, когда меня об этом спросили, я мгновенно нашелся и сказал, что Заку лицо этого человека показалось интересным и он хотел бы спросить, нельзя ли включить его в одну из сцен. Ах, вот что? Ну, пожалуй. Ладно, если они его найдут, то сообщат Джорджу.

Вернувшись к Джорджу, я рассказал ему о своих расспросах. Он нахмурился.

— Я видел похожего человека в Тандер-Бее, — сказал он. — Но я мог видеть в поезде и не одного такого. Зачем он вам понадобился?

Я объяснил, что сказал проводникам спальных вагонов, будто Зак хочет использовать его в одной из сцен.

— Но вам-то? Зачем он вам нужен?

Я посмотрел ему в глаза, и он не отвел взгляда. Я размышлял, насколько можно ему довериться, и у меня появилось неприятное чувство, будто он знает, о чем я думаю.

— Ну ладно, — сказал я наконец. — Он разговаривал с одним человеком, который меня интересует.

Его глаза весело блеснули:

— Интересует… по долгу службы?

— Да.

Он не стал спрашивать, кто это, и я ему ничего не сказал. Вместо этого я спросил, не разговаривают ли он сам с кем-нибудь из владельцев.

— Конечно, разговаривал, — ответил он. — Я всегда встречаю пассажиров, когда они садятся в поезд, а? Говорю им, что я главный кондуктор, сообщаю, где мое купе, и объясняю, что, если у них будут какие-нибудь проблемы, они могут обращаться ко мне.

— Ну и что? Обращался к вам кто-нибудь?

Он усмехнулся:

— Почти со всеми жалобами они идут к вашей мисс Ричмонд, а она уж передает их мне.

— К мисс Ричмонд? — повторил я.

— Ведь она ваша начальница, верно? Такая высокая хорошенькая девушка, сегодня она заплела косу, а?

— А, Нелл, — сказал я.

— Правильно. Ведь она ваша начальница?

— Коллега.

— Ну, правильно. В этом рейсе все проблемы, какие были у владельцев, пока что сводились к тому, что в одном купе капает из крана, а в другом сама собой поднимается штора, а? И еще одна дама решила, что у нее украли чемодан; только он оказался в каком-то другом купе, — весело сказал он. Почти все владельцы ходили проведать своих лошадей и, когда по пути встречали меня, останавливались поболтать.

— И о чем они говорили? — спросил я. — На какие темы?

— О чем и следовало ожидать. О погоде, о нашем путешествии, о красоте пейзажей. Еще интересуются, в котором часу мы прибудем в Садбери, а? Или в Тандер-Бей, или в Виннипег, или еще куда-нибудь.

— А никто не спрашивал о чем-нибудь еще? Не было каких-нибудь неожиданных вопросов, которые бы вас удивили?

— Меня ничем не удивишь, сынок. — Он весь излучал иронию и добродушие. — А о чем, по-вашему, они могли спросить?

Я неуверенно пожал плечами:

— Не произошло ли перед Тандер-Беем что-нибудь такое, чего не должно было произойти?

— А вагон Лорриморов?

— Нет, кроме этого.

— Вы считаете, что-то произошло?

— Что-то произошло, а что, я не знаю, и это как раз то, что я должен предотвратить — для этого я здесь и нахожусь.

Подумав, он сказал:

— А когда это выйдет наружу, вы узнаете, а?

— Возможно.

— Например, если кто-то подмешал что-нибудь в еду, а? Рано или поздно все свалятся больные.

— Джордж!

Я был ошеломлен. Он усмехнулся:

— Как-то, много лет назад, у нас был один официант, который как раз это и сделал. У него был зуб на весь мир. Он подмешал несколько пригоршней растолченных слабительных таблеток в шоколад, которым посыпали мороженое, и смотрел, как пассажиры его едят, а потом у всех начался понос. Ужасные боли в животе. Одну женщину пришлось отвезти в больницу. Она съела две порции. Ничего себе история, а?

— Вы меня до смерти перепугали, — сказал я. — Где держат корм для лошадей?

Он вздрогнул, и вечная усмешка исчезла с его лица.

— Так вы этого боитесь? Как бы что-нибудь не случилось с лошадьми?

— Не исключено.

— Весь корм в вагоне для лошадей, — сказал он. — Есть еще на всякий случай несколько лишних мешков этих брикетов, которыми кормят большинство лошадей, — они в багажном. Некоторым дают особые корма, которые доставили вместе с ними, — это тренеры прислали. У одного конюха был целый комплект упаковок с ярлыками: "Воскресенье, вечер", "Понедельник, утро" и так далее.

Он мне показывал.

— Для какой это лошади?

— Хм… По-моему, для той, что принадлежит этой миссис Даффодил Квентин. Конюх сказал, что одна из ее лошадей недавно издохла, кажется, от коликов, потому что поела чего-то не того, и тренер не хочет, чтобы это повторилось, и потому составил корм сам.

— Вы гений, Джордж.

Он снова, как обычно, рассмеялся.

— И еще не забудьте про бак с водой, а? Там можно поднять крышку, где плавает дощечка, помните? Можно отравить всех лошадей одним махом, если всыпать туда кружку чего-нибудь нехорошего, верно?

Глава 11

Лесли Браун твердо стояла на своем — ни к корму, ни к воде никто притронуться не мог.

— Когда конюхи в последний раз брали воду из бака? — спросил я.

Она сказала, что утром. Каждый конюх, когда захочет, приходит с ведром и берет воду для своей лошади. За это утро все они побывали здесь и занимались своими подопечными.

Питьевой бак для лошадей, по ее словам, был залит через шланг из городского водопровода в первые двадцать минут нашей стоянки в Тандер-Бее, и за этой операцией присматривала она сама.

Джордж кивнул и сказал, что там заправляли водой весь поезд.

— А до Тандер-Бея кто-нибудь мог подмешать что-нибудь в воду? — спросил я.

— Безусловно, нет. В который раз вам говорю, что я постоянно здесь.

— И как ваше мнение — насколько можно доверять всем конюхам?

Она раскрыла рот, снова закрыла его и сурово посмотрела на меня.

— Я здесь для того, чтобы за ними присматривать. До вчерашнего дня я ни с кем из них знакома не была. Мне неизвестно, можно ли подкупить кого-нибудь из них, чтобы он отравил воду. Вас ведь это интересует?

— Это вполне реальное предположение, — ответил я с улыбкой. Но она не смягчилась — смягчить ее не могло ничто.

— Как вы можете видеть, — сказала она осторожно, — мое кресло стоит рядом с водяным баком. Я сижу там и смотрю. Не думаю, чтобы… Повторяю — я не верю, чтобы кто-нибудь мог подмешать что-то в воду.

— Ну хорошо, — сказал я примирительным тоном. — Но вы не могли бы, если вам не трудно, расспросить конюхов, не замечали ли они чего-нибудь неладного?

Она хотела было отрицательно мотнуть головой, но удержалась и пожала плечами:

— Я спрошу их, но они скажут, что ничего не замечали.

— А на всякий случай, — сказал я, — на случай, если произойдет самое худшее и окажется, что с лошадьми что-то сделали, я, пожалуй, возьму пробу той воды, которая сейчас в баке и в их ведрах тоже. Вы ведь не станете возражать, мисс Браун?

Она с явной неохотой сказала, что не станет. Джордж вызвался пойти поискать какую-нибудь посуду для проб и вскоре вернулся с дарами от повара-китайца из салона-ресторана в виде четырех чисто вымытых пластиковых баночек из-под томатного соуса, которые тот извлек из мусоросборника.

Джордж и Лесли Браун взяли пробу из бака — воду, по ее разумному предложению, брали из самого нижнего крана, откуда ее наливали в ведра. Я обошел стойла Права Голоса, Лорентайдского Ледника и Высокого Эвкалипта, которые любезно разрешили мне зачерпнуть воды у них. Ручкой, взятой у Лесли Браун, мы записали на этикетках соуса, откуда взята каждая проба, и сложили все четыре баночки в пластиковую сумку, которая отыскалась у Лесли Браун.

Унося свою добычу, я поблагодарил ее за то, что она любезно согласилась ответить на наши вопросы, и за помощь, и мы с Джорджем удалились.

— Что вы по этому поводу думаете? — спросил Джордж, когда мы шли обратно вдоль поезда.

— Я думаю, что теперь она не так уверена, как говорит.

Он усмехнулся:

— С этой минуты она будет вдвое бдительнее.

— Если не поздно.

Он взглянул на меня с таким видом, словно счел это замечательной шуткой.

— В Виннипеге можно слить бак, вымыть его и снова залить, — сказал он.

— Поздно. Если в нем что-то есть, это было подмешано туда перед Тандер-Беем, и лошади уже сколько-то выпили. Некоторые лошади пьют много… Но они обычно привередливы. Они не притронутся к воде, если им не понравится запах. Например, если в нее попало мыло или машинное масло. Отравленную воду они станут пить только в том случае, если она, по их мнению, пахнет как надо.

— Вы немало о них знаете, — заметил Джордж.

— Я почти всю жизнь так или иначе имел дело с лошадьми.

Мы дошли до его купе, где, по его словам, ему надо было покончить с кое-какими бумагами до того, как мы очень скоро остановимся на десять минут в Кеноре. Мы будем там в пять двадцать, сказал он. "Канадец" впереди нас на полчаса. Есть станции, где нашему поезду вовсе не нужно делать остановку, сказал он, мы там останавливаемся только для того, чтобы не обогнать "Канадец". Обязательные остановки у нас только там, где поезда заправляют водой, топливом и забирают с них мусор.

За все время нашего путешествия в вагон для лошадей и обратно я нигде не видел человека с костлявым лицом. Джордж показал мне на одного мужчину в сидячем вагоне, но это был не он: тоже седой, но слишком больной на вид и слишком старый. Человек, которого я разыскивал, был, по-моему, лет пятидесяти, может быть, меньше, и все еще полон сил, а не дряхл.

Я подумал, что он чем-то напомнил мне Дерри Уилфрема. Не такой грузный, как покойник, и не такой вкрадчивый, но из той же породы людей. Из тех, кого, по-видимому, легко и безошибочно распознает Филмер.

С час я просидел у себя в купе, глядя на однообразные пейзажи и пытаясь представить себе, за что еще мог Филмер кому-то заплатить. Все наоборот, подумал я: обычно известно преступление и ищут преступника, а тут известен преступник и нужно узнать, какое преступление он совершил.

Четыре баночки с пробами воды стояли в пластиковом пакете на полу моего купе. Чтобы подмешать какой-нибудь яд в этот бак, костлявый наверняка должен был подкупить кого-то из конюхов. Сам он не был одним из них, хотя, возможно, где-то когда-то и работал конюхом. Все конюхи, которые ехали в нашем поезде, были моложе, худощавее и, насколько я мог судить, хотя видел их только мельком и в одинаковых форменных майках, не так решительны. Я не мог представить себе, чтобы у кого-нибудь из них хватило духа спорить с Филмером и требовать у него денег.

Всю недолгую стоянку в маленьком городке Кенора я из открытой двери вагона, где находилось купе Джорджа, смотрел, как он обходил весь поезд со стороны станции и проверял, все ли в порядке. Вагон Лорриморов, как выяснилось, был прицеплен надежно. Впереди, у самого тепловоза, двое рабочих грузили в багажный вагон какие-то ящики из небольшого штабеля на перроне. Я выглянул из двери по другую сторону поезда, но там вообще никакого движения не было заметно. Джордж поднялся обратно в вагон, запер двери, и вскоре мы снова тронулись к нашей следующей остановке, последней перед Виннипегом.

Как я жалел, что не могу читать мысли Филмера! Мне до боли хотелось знать, что он задумал. Я был как слепой, который мечтает стать ясновидцем. Но такими сверхъестественными способностями я не наделен — оставалось только, как обычно, наблюдать и хранить терпение, чувствуя, что того мало, что это все равно ничего не даст.

Я пошел в ресторан, где увидел, что Зак уже рассадил кое-кого из актеров за столики, готовясь разыграть перед ужином ту сдвоенную сцену. Он договорился с Нелл, что после нее актеры снова идут к себе (все, кроме Джайлза-убийцы), хоть они и были недовольны тем, что их постоянно выпроваживают, и уже жаловались на это Заку. Эмиль, который стелил скатерти, сказал, что вино включено в стоимость билетов, а за коктейли надо платить отдельно, и мне, может быть, лучше подавать только вино, все остальное будут делать он и Оливер. Я сказал, что ничего против не имею, и принялся расставлять пепельницы и вазочки для цветов. Эмиль сказал, что я могу поставить и винные бокалы. На каждое место — один для красного вина и один для белого.

Пассажиры стали поодиночке появляться из своих купе и салон-вагона и рассаживаться так, как уже привыкли. Хотя Бемби Лорримор и Даффодил Квентин были, на мой взгляд, не больше совместимы между собой, чем соль с клубникой, они снова сели напротив друг друга, связанные взаимным тяготением, какое испытывали их мужчины. Когда я ставил бокалы на их столик, Мерсер и Филмер обсуждали состояние мирового коневодства применительно к курсам валют, а Даффодил рассказывала Бемби, какой прелестный маленький ювелирный магазин есть в Виннипеге.

Занте все еще не отходила от миссис Янг. Мистеру Янгу, судя по его виду, это до крайности надоело.

Шеридан завязал знакомство с актером-убийцей Джайлзом — немного странное сочетание, которое могло иметь неожиданные последствия.

Ануинов, которым принадлежал Высокий Эвкалипт, и супругов — хозяев Флокати, казалось, тесно объединяли общие интересы; переживет ли эта внезапная дружба скачки, в которых будут участвовать обе их лошади, выяснится в среду вечером.

Большую часть остальных пассажиров я знал только чуть-чуть, чаще в лицо, чем по фамилии. Их фамилии интересовали меня лишь постольку, поскольку они были владельцами лошадей, перевозимых в этом поезде, или так или иначе соприкасались с Филмером — таких была примерно половина. Все они оказались людьми в общем довольно приятными, хотя один из мужчин отсылал почти всю еду обратно на кухню, чтобы ее подогрели, а одна из женщин, брезгливо ковыряя вилкой изысканные блюда у себя на тарелке, назидательным тоном говорила, что благочестивый человек должен довольствоваться лишь самой простой пищей. Как ее занесло в общество лошадников, я так и не понял.

Сцена из представления Зака началась с эффектного эпизода, разыгранного сразу после того, как всем, кто сидел в ресторане, было налито по коктейлю. В ресторан решительным шагом вошел высокий мужчина в традиционной алой форме Королевской канадской конной полиции. Громким голосом, заставившим всех умолкнуть, он сказал, что у него есть для нас кое-какая важная информация. Он сообщил, что сел на поезд в Кеноре, потому что поблизости от Тандер-Бея рядом с путями было обнаружено тело конюха с этого поезда по имени Рикки. На нем была форменная майка Скакового поезда, а в кармане документы. Пассажиры были потрясены. Внушительная фигура полицейского оказалась в центре всеобщего внимания, а его слова прозвучали совершенно правдоподобно. Насколько ему известно, сказал он, этот конюх еще раньше, в Торонто, подвергся нападению, когда помешал похищению лошади, но после того как мисс Ричмонд сделала ему перевязку, он настоял, чтобы ему разрешили ехать. Это верно?

Нелл скромно сказала, что верно. Владельцы лошадей быстрее других раскусили, в чем дело. Мерсер Лорримор воспринял все происходящее как отличный розыгрыш. В наши дни Королевская конная полиция не разгуливает в полной форме, когда занимается расследованием.

— Но сейчас мы в провинции Манитоба, — слышен был среди общего говора его голос. — Это они сообразили правильно. Мы только что пересекли границу Онтарио. Как раз тут и начинается территория, подведомственная конной полиции.

— Похоже, вы все знаете, — обратился к нему полицейский. — А что вам известно об этом мертвом конюхе?

— Ничего, — весело ответил Мерсер. Я бросил быстрый взгляд на Филмера. Лицо его было неподвижно, шея окаменела, глаза сузились, и я сразу же вспомнил про Пола Шеклбери — того парня, которого нашли мертвым в канаве.

Помощник конюха в Англии, конюх в Канаде — один и тот же почерк. Что знал о Филмере Пол Шеклбери? Все тот же вопрос, и на него по-прежнему нет ответа.

— Почему его убили? — спросил полицейский. — Что такого он знал?

Я снова рискнул взглянуть на Филмера и сразу же отвел глаза. Он сидел стиснув зубы. В этой напряженно вскинутой голове наверняка скрывался ответ на мой вопрос, но он был для меня столь же недосягаем, как альфа Центавра.

Зак предположил, что Рикки опознал кого-то из похитителей. Возможно, сказал он, они едут в этом поезде. Возможно, они находятся среди болельщиков и ждут, когда им снова представится случай похитить намеченную лошадь.

Мышцы шеи у Филмера медленно расслабились, и я понял: на какое-то мгновение он заподозрил, что эта сцена разыграна специально для него. Не исключено, что у него постоянно вызывали такую реакцию даже самые невинные замечания.

Мейвис и Уолтер Брикнелл тут же потребовали, чтобы полицейский обеспечил безопасность их драгоценной лошади, но тот отмахнулся от них. Теперь он берет в свои руки и расследование смерти Анжелики Стэндиш, сказал он.

Два случая смерти в одном и том же поезде не могут быть простым совпадением. Что связывало между собой Анжелику и Рикки?

Зак сказал, что за расследование убийства Анжелики отвечает он.

— Отвечали до сих пор, — возразил полицейский. — Сейчас мы в провинции Манитоба, а не в Онтарио. Эта территория полностью в моей юрисдикции.

Задуманную Заком сцену расследования убийства Анжелики опередила действительно случившаяся история с вагоном Лорриморов и сделала окончательно невозможной долгая стоянка в Тандер-Бее. Передача расследования в руки конной полиции позволила заполнить этот пробел. Полицейский сообщил нам, почему не явился на вокзал в Торонто Стив, управляющий делами Анжелики и в то же время ее любовник: он тоже мертв — убит в своей квартире несколькими ударами деревянного молотка по голове.

При этом известии о новом смертоубийстве глаза у зрителей расширились от ужаса. Вышеупомянутый Стив, продолжал полицейский, был убит, по-видимому, в собственной постели, во сне, и полиция Онтарио собиралась допросить Анжелику Стэндиш в качестве подозреваемой.

— Но ее уже нет в живых! — сказала Мейвис Брикнелл.

После наступившей паузы Донна сказала, что они с Анжеликой разговаривали на протяжении почти двух часов между Торонто и Садбери, и она убеждена, что Анжелика не могла убить Стива, она без него совсем растерялась.

Возможно, сказал полицейский, но если она была так расстроена, то почему вообще поехала этим поездом? Не для того ли, чтобы отвлечься от преследовавшей ее мысли, что она убила своего любовника?

Джайлз-убийца спокойно поинтересовался, не было ли обнаружено после того, как убили Анжелику, орудие убийства. А Пьер спросил: разве не должна была одежда убийцы оказаться окровавленной? Ведь кровью был залит весь туалет.

Зак с полицейским переглянулись. Полицейский неохотно сказал, что на путях, недалеко от того места, где, вероятно, и было совершено убийство, нашли большой кусок полиэтилена, залитый кровью и свернутый в комок, — возможно, убийца накинул его на себя, как пончо, и сейчас проводится экспертиза на группу крови и отпечатки пальцев.

Донна спросила, не могло ли быть так, что обоих — и Стива, и Анжелику — убили деревянным молотком? Это означало бы, что Анжелика не виновна, ведь верно? Она не может поверить, что такая симпатичная девушка могла быть замешана в мошенничестве со страховкой. Что? Какое еще мошенничество со страховкой? Я невольно взглянул на Даффодил, но она и глазом не моргнула, — во всяком случае, я ничего не заметил.

Донна смущенно сказала, что не знает, какое там было мошенничество со страховкой. Анжелика просто мельком упомянула, что Стив замешан в мошенничестве со страховкой, и она боится, не из-за этого ли он опоздал на поезд.

Расспрашивать ее подробнее Донна не стала.

Шеридан Лорримор громко заявил, что Анжелика — дрянь, а потом быстро протянул руку и схватился за рукоятку пистолета, которая торчала из кобуры на поясе полицейского. Тот, почувствовав, что кто-то потянул за пистолет, мгновенно обернулся и схватил Шеридана за запястье. Его движение было проворным и ловким, не хуже, чем у Джона Миллингтона, когда он в хорошей форме, — оно свидетельствовало о прекрасной реакции, такая чаще бывает у спортсменов, чем у актеров.

— Это мой пистолет, — сказал он, отведя руку Шеридана в сторону и потом отпустив ее. — И имейте в виду все, что он не заряжен.

Все рассмеялись. Шеридан, который уже заслужил всеобщую нелюбовь и теперь вновь выставил себя дураком и хамом, пришел в ярость, как и следовало ожидать. Я заметил, что его мать отвернулась, а Мерсер грустно покачал головой.

Полицейский невозмутимо сказал, что будет форсировать расследование убийств Анжелики и Рикки и, возможно, сможет что-то сообщить всем в Виннипеге. Они с Заком удалились, а Донна некоторое время переходила от столика к столику, рассказывая всем и каждому, что несчастная Анжелика была очень милая и никакая не убийца и что ее, Донну, такое предположение очень расстроило. Она даже выжала одну-две настоящие слезинки. Несомненно, она была хорошая актриса.

— Какое вам-то до нее дело? — грубо спросил ее Шеридан. — Вы с ней познакомились только вчера утром, а к обеду ее уже убили.

Донна растерянно посмотрела на него. Он говорил так, словно действительно верил в смерть Анжелики.

— Ну… некоторых людей узнаешь сразу, — ответила она, медленно отошла и вскоре с понурым и безутешным видом скрылась в коридоре, идущем вдоль кухни.

Шеридан пробормотал что-то такое, отчего его соседи почувствовали себя неловко — это было видно по их лицам. Эмиль со своей командой, включая меня, тут же принялся накрывать к ужину столики, за которыми сидели пассажиры, и вскоре мы уже разносили горячий козий сыр и салат из редиски, за которыми последовали ломтики превосходного сыра "Шатобриан" с фасолью и морковной соломкой и, наконец, роскошный апельсиновый шербет, увенчанный взбитыми сливками и орехами. Почти все пассажиры продержались до самого конца, и похоже было, что это для них не так уж мучительно. Когда мы мыли посуду после битвы, я, разговаривая с Ангусом, высказал предположение, не мог ли кто-нибудь подмешать в его блюда что-нибудь такое, отчего пассажиры вскоре могут плохо себя почувствовать. У Ангуса это вызвало лишь холодную усмешку. Он убежденно заявил, что это абсолютно невозможно. Неужели я не заметил, что почти все продукты доставлены на поезд сырыми? Он готовит из них, а не просто разогревает замороженные обеды.

Я искренне заверил его, что на меня произвели большое впечатление его сноровка и проворство и что, на мой взгляд, все у него получается замечательно.

— Вы, актеры, всегда готовы придумать какой-нибудь невероятный сюжет, — сказал он уже более снисходительно.

В Виннипеге, в двух тысячах двухстах семидесяти километрах от Торонто по железной дороге, все сошли с поезда. На станции уже ждали два больших грузовика для перевозки лошадей, которых выводили из вагона по наклонной аппарели и таким же способом грузили на машины. Конюхи и Лесли Браун провели лошадей от поезда до грузовиков, присмотрели за их погрузкой, а потом сами с дорожными сумками потянулись к автобусу, который выехал со станции вслед за грузовиками и поехал на ипподром.

На площади перед вокзалом ждала вереница автобусов, чтобы развезти болельщиков по нескольким пригородным мотелям, а для владельцев лошадей предназначался длинный новый автобус с темными стеклами. Кое-кто из владельцев, в том числе Лорриморы, Даффодил и Филмер, заказали для себя персональный транспорт — лимузины, шоферы которых пошли к поезду, чтобы забрать багаж.

После того как пассажиры отбыли, поездная бригада убрала все движимое имущество и принадлежности под замок и присоединилась к актерам в последнем оставшемся автобусе. Я с интересом отметил, что полицейский поехал с нами по-прежнему высокий и внушительный, хотя его алая форма с медными пуговицами была уложена в сумку. Последним появился Джордж, неся кейс с бумагами и то и дело оглядываясь на поезд, словно соображая, не забыл ли чего. Он уселся через проход от меня и сказал, что состав на два дня отведут на боковой путь, тепловоз отцепят и будут использовать где-то еще, а у вагонов поставят охранника. Все это время отопление и свет будут отключены — вагоны снова оживут только послезавтра, за час до отправления. То, что от побережья до побережья поезд обслуживает одна и та же бригада, сказал он, стало возможно исключительно благодаря этим двум стоянкам для отдыха. Владельцы и некоторые актеры остановились в мотеле "Вестин", в котором, как сказала всем Нелл за ужином, есть танцевальный зал, всевозможные удобства и крытый бассейн на крыше. Для завтрака пассажирам поезда отведен отдельный зал, где каждое утро будет разыгрываться по сцене из представления. Помимо этого, каждый волен распоряжаться своим временем как пожелает: в городе есть хорошие магазины, хорошие рестораны и хороший ипподром. На ипподром и обратно всех будут доставлять специальным транспортом. Все мы вернемся в свои вагоны в среду, после скачек на приз Скакового поезда, и сразу после отправления со станции будут поданы коктейли и ужин. Публика, пребывавшая в прекрасном настроении, встретила ее объявление дружными аплодисментами. Я решил не останавливаться в одном и том же отеле ни с владельцами, ни с актерами, ни с болельщиками, ни с поездной бригадой и спросил Нелл, не может ли она посоветовать что-нибудь еще. Оказалось, что это не так просто.

— Мы разместили людей почти повсюду, — сказала она с сомнением в голосе. — Но в "Холидей-Инн" будет только несколько актеров — почему бы вам не попробовать устроиться туда? Хотя вообще-то… Есть одно место, куда мы никого не поселили, — это "Шератон". Но там, как и в "Вестине", дорого.

— Ну ничего, что-нибудь найду, — сказал я. Вскоре автобус с поездной бригадой остановился и все высадились, а я забрал свою сумку и скрылся пешком. Расспросив прохожих, я направился прямиком туда, куда больше никого не поселили.

Мой застегнутый на все пуговицы форменный плащ железнодорожной компании ничуть не смутил дежурных портье "Шератона" — проблема в том, сказали они, что у них нет мест. Уже поздний вечер, и мест нет ни в одном отеле города.

Вполголоса посовещавшись между собой, они в конце концов сообщили, что хотя одноместных номеров не осталось, но кто-то только что отказался от заказанного раньше люкса. Правда, они, с сомнением оглядев меня, сказали, что это вряд ли мне подойдет.

— Ничего, подойдет, — сказал я и с готовностью предъявил им свою кредитную карточку "Америкэн экспресс". И вскоре Томми-официант аккуратно повесил свой желтый жилет на белой подкладке, заказал в номер вина и через некоторое время после освежающего душа проспал целых восемь часов подряд, ни разу не увидев во сне Филмера.

Утром я позвонил миссис Бодлер и снова услышал в трубке ее почти девичий голос.

— Есть несколько сообщений для человека-невидимки, — весело сказала она. — Э-э… а вы все еще невидимка?

— В общем, по-моему, да.

— Билл говорит, что Вэл Кош хотел бы знать, остаетесь ли вы все еще невидимым для объекта. Вы понимаете, о чем он?

— Понимаю, и ответ — да.

— Они оба беспокоятся.

— И не они одни, — сказал я. — Пожалуйста, передайте им, что у объекта есть сообщник, который едет тем же поездом, — я думаю, среди болельщиков. Я один раз видел его и попытаюсь сфотографировать.

— Боже!

— Еще, пожалуйста, спросите их, не имеют ли какого-то значения в жизни объекта некоторые цифры, которые я вам сейчас сообщу.

— Любопытно, — сказала она. — Валяйте.

— Так вот, три цифры мне неизвестны. Скажем, три вопросительных знака. А потом один-пять-один.

— Три вопросительных знака, а потом один-пять-один. Правильно?

— Правильно. Я знаю, что это не номер его автомобиля, во всяком случае — того автомобиля, на котором он обычно ездит, но спросите их, не совпадают ли они как-нибудь с датой его рождения, или с номером его телефона, или с чем-нибудь еще, что может прийти им в голову. Мне нужно знать первые три цифры.

— Я спрошу Билла сразу же, как только кончу разговаривать с вами. Он сообщил мне для вас несколько ответов на ваши вчерашние вопросы.

— Замечательно.

— Вот эти ответы. Мистер и миссис Янг, которым принадлежит Спаржа, частые и желанные гости в Англии, и Жокейский клуб много раз приглашал их на скачки. Они были друзьями Эзры Гидеона. Вэл Кош не знает, известно ли им, что Эзра Гидеон продал двух лошадей мистеру Дж. А. Филмеру. В этом есть какой-то смысл?

— Да, — ответил я.

— Я рада, что вам понятно, о чем я говорю. А как насчет вот этого? — Она перевела дух. — Шеридана Лорримора исключили из Кембриджского университета в мае прошлого года после какого-то скандала, который замяли. Мерсер Лорримор в это время находился в Англии, задержался там и в июле посещал скачки в Ньюмаркете, но Жокейский клуб заметил, что он более мрачен, чем обычно, и сделал вывод, что это как-то связано с его сыном, хотя сам он на этот счет ничего не говорил. Вэл Кош попытается что-нибудь выяснить в Кембридже.

— Прекрасно, — сказал я.

— Надо же — Шеридан Лорримор! — ужаснулась она. — Надеюсь, что это неправда.

— На всякий случай будьте готовы ко всему, — сухо сказал я.

— О господи!

— Вы его хорошо знаете? — спросил я.

— Почти совсем не знаю. Но ведь нет ничего хорошего, когда в бульварных газетах начинают трепать имя кого-то, кто принадлежит к одному из наших золотых семейств, правда?

Мне понравилось, как она это сформулировала, и я вспомнил, что она когда-то издавала журнал.

— Это позорит всю страну, — продолжала она. — Надеюсь только, что это так и останется в тайне, что бы там ни произошло.

— Что бы ни произошло?

— Да, — твердо ответила она. — Ради его семьи. Ради его матери. Я знакома с Бемби Лорримор. Она гордая женщина. Она не заслужила того, чтобы быть опозоренной из-за своего сына.

В этом я не был так уверен: я не знал, в какой степени на ней лежит ответственность за его поведение. Но, возможно, в очень малой. Возможно, никто не заслужил того, чтобы иметь такого сына, как Шеридан. Возможно, люди вроде Шеридана просто такими уж рождаются, как рождаются дети без рук.

— Вы слушаете? — спросила миссис Бодлер.

— Конечно.

— Билл говорит, что собственный вагон Лорриморов в воскресенье вечером отцепился от поезда. Это правда? Там, наверное, поднялся большой шум, да? Об этом было в теленовостях, а сегодня утром — во всех газетах. Билл говорит, что это сделал, очевидно, неизвестно почему какой-то сумасшедший, но он хочет знать, нет ли у вас какой-нибудь информации, которой он не располагает.

Я рассказал ей, что случилось и как Занте вдруг чуть не шагнула в пустоту.

— Скажите Биллу, что и во время этого инцидента, и на всем протяжении расследования, проведенного в Тандер-Бее вчера утром, объект сидел спокойно и не проявлял к происходящему никакого интереса. Я убежден, что это не он задумал отцепить вагон. Но что-то он, по-моему, задумал, вместе со своим сообщником в поезде, и, я полагаю, Биллу надо бы позаботиться о том, чтобы на ипподроме лошадей с поезда тщательно охраняли.

— Я ему передам.

— Скажите ему еще вот что. Есть некоторая вероятность, что в воду для лошадей в поезде что-то подмешали еще до Тандер-Бея. Но я полагаю, что если бы это было сделано, то лошади почувствовали себя хуже еще вчера к вечеру, чего на самом деле не произошло. Сегодня утром я не смогу их увидеть. Я думаю, если с ними что-то неладно, то Билл очень скоро об этом услышит. Во всяком случае, я взял четыре пробы той воды, которые захвачу на скачки сегодня вечером.

— Господи боже!

— Скажите Биллу, что я каким-нибудь способом передам их ему. Они будут в свертке, на котором будет написано его имя.

— Подождите, я все это запишу. Не кладите трубку.

Наступило молчание — она положила трубку и начала записывать. Потом она снова взяла трубку и добросовестно повторила все, что я ей говорил, и все мои вопросы.

— Все верно? — спросила она потом.

— В точности, — с жаром подтвердил я. — А когда вообще мне лучше всего вам звонить? Я не хотел бы мешать вам, когда вам это неудобно.

— Звоните в любое время. Я буду здесь. Желаю приятно провести время. Оставайтесь по-прежнему невидимкой.

Я рассмеялся, а она положила трубку прежде, чем я успел спросить, как она себя чувствует.

Под дверь гостиной моего люкса подсунули сегодняшнюю виннипегскую газету — подарок от отеля. Я подобрал ее и посмотрел, что там говорится о нашем поезде. Материал, посвященный нам, занимал не всю первую полосу, но начинался на ней с фотографий Мерсера и Бемби, а на одной из следующих страниц был напечатан эффектный портрет Занте, подсвеченный сзади, на котором она выглядела гораздо старше своего возраста — пятнадцати лет, как было сказано в газете.

Я подумал, что лишний шум, поднятый вокруг великого трансконтинентального скакового поезда, как ни странно, ничуть не повредил этой затее.

Вся вина была возложена на неизвестного психопата из захолустья. Виннипег заполнили любители скачек, которые вносили щедрый вклад в местную экономику, и Виннипег встречал их со всем радушием. Не забудьте, предупреждала газета на видном месте, что первая из двух грандиозных скачек, посвященных чествованию канадского скакового спорта, состоится сегодня вечером, старт в 19 часов, вторая, во время которой будет разыгран учрежденный Жокейским клубом приз Скакового поезда, — завтра днем, старт в 13.30. Как всем известно, вторая половина завтрашнего дня объявлена в городе выходным, и это станет достойным завершением годовой программы скачек для чистокровных лошадей на ипподроме "Ассинибойя-Даунз". В скобках было добавлено, что в следующее воскресенье там состоятся первые бега зимнего сезона.

Большую часть дня я провел, гуляя по Виннипегу. В одной лавочке, где продавались куклы, изображавшие эскимосов, я видел двух владельцев с нашего поезда, но ни разу не столкнулся лицом к лицу ни с кем из тех, кто мог бы меня узнать. Тратить время на попытки выяснить, чем занимается или где находится Филмер, я не стал, потому что быстро обнаружил, что в нижнем этаже отеля "Вестин" находится вход в подземный торговый центр, который тянется во все стороны, словно кроличья нора. Большинство магазинов в Канаде ушло под землю, спасаясь от сурового климата. Филмер мог войти в "Вестин" и выйти из него, не высунув носа на улицу, что он, вероятно, и делал. Я узнал, что из города на ипподром ходят специальные автобусы-экспрессы, и около шести часов поехал туда на одном из них и побродил по ипподрому, придумывая какой-нибудь способ передать Биллу Бодлеру пробы воды, которые теперь были аккуратно завернуты по одной и уложены в ничем не примечательную пластиковую сумку.

Но эту проблему легко решили за меня. Когда я не спеша шел вдоль главной трибуны, какая-то девушка примерно такого же возраста, как Занте, подбежала ко мне и сказала:

— Привет! Меня зовут Нэнси. Если это для Кларри Бодлер, то я отнесу это ей, если хотите.

— А где она? — спросил я.

— Обедает с отцом там, наверху, в клубе, у окна. — Она показала куда-то вверх, на трибуну. — Он сказал, что вы принесете для нее какое-то питье, и попросил меня сбегать и забрать его. Правильно?

— Прямо в точку, — ответил я с благодарностью. Девушка была миловидная, веснушчатая, в ярко-голубом спортивном костюме с белым поясом, украшенным золотыми бляшками. Я отдал ей сумку, и она резвым шагом скрылась в толпе. У меня все больше крепла уверенность, что вода, которую она сейчас несет, безвредна. Билл Бодлер не стал бы спокойно обедать с дочерью, если бы в конюшнях ипподрома с лошадьми что-то случилось.

Клуб, откуда обедающие могли наблюдать за скачками, занимал целый этаж главной трибуны и был застеклен на всем своем протяжении, чтобы внутри всегда стояло лето. Я решил не ходить туда, поскольку Томми там было нечего делать, а в тот момент я больше всего хотел выглядеть как Томми, который получил выходной и нарядился в свой воскресный костюм. Я сделал несколько ставок, не слишком крупных, как и подобало Томми, очень хорошо поел в баре под лестницей (в буквальном смысле) и стал, в точности как всегда, прогуливаться с программкой в руке и биноклем на шее.

День постепенно перешел в вечер, и электричество незаметно пришло на смену солнцу. К семи часам, когда начинался первый заезд, ипподром был залит светом прожекторов, и костюмы жокеев ярко выделялись на фоне окружающей темноты. В толпе я видел много полузнакомых лиц — это были болельщики-энтузиасты с поезда. Однако единственный из них, кто меня действительно интересовал, либо весьма умело скрывался от меня, либо вообще отсутствовал. Все известные мне приемы, помогающие отыскать нужного человека, оказались бесполезными: человек с костлявым лицом и седыми волосами в куртке с меховым воротником был еще более невидим, чем я сам. Но зато я увидел Нелл.

Она в простом синем костюме вышла из клуба и спустилась вниз с двумя из владельцев, которые, по-видимому, хотели наблюдать за лошадьми вблизи.

Вслед за ними я пошел смотреть, как выходят на поле участники третьего заезда, и оказался недалеко от них, когда они подошли к самому барьеру, чтобы видеть скачку как можно ближе. Когда заезд окончился, владельцы направились к трибуне, оживленно обсуждая результаты, а я ухитрился стать так, чтобы, если повезет, Нелл могла меня заметить, и слегка помахал программкой. Она заметила программку, удивленно раскрыла глаза при виде меня и вскоре, отойдя от владельцев, остановилась и стала ждать. Когда я не спеша подошел к ней, она с усмешкой покосилась на меня.

— Вы случайно не официант с нашего поезда? — спросила она.

— Он самый.

— Удалось вам найти ночлег?

— Да, спасибо. Как вам понравился "Вестин"?

Она остановилась там же, где и владельцы, — их опекун, их рыбка-лоцман, их справочное бюро.

— Отель неплохой, но хорошо бы кто-нибудь придушил этого богатого, нахального, совершенно невозможного Шеридана. — В ее голосе звучащие возмущение — какие-то накопившиеся, долго сдерживаемые эмоции внезапно вырвались наружу. — Он невыносим. Он портит другим все удовольствие. Они заплатили кучу денег, чтобы участвовать в этом путешествии, и имеют право на то, чтобы их не раздражали.

— Что-нибудь случилось? — спросил я.

— Ну да, за завтраком. — Было видно, что вспоминать об этом ей неприятно. — Зак разыграл следующую сцену представления, а Шеридан перебивал его целых три раза. Я подошла к Шеридану и попросила его сидеть тихо, а он схватил меня за руку и попытался посадить к себе на колени. Я потеряла равновесие, упала и сильно ушиблась о столик, за которым он сидел, да еще каким-то образом зацепилась за скатерть и стянула ее на себя, все, что было на столе, свалилось на пол. Можете себе представить, что тут поднялось. Я стою на коленях, вокруг — апельсиновый сок, и осколки посуды, и еда, и кофе, а Шеридан громко говорит, что я сама виновата, нечего быть такой неуклюжей.

— И еще я могу себе представить, — сказал я, видя на ее лице уже не столько негодование, сколько покорность судьбе, — как Бемби Лорримор не обратила на это никакого внимания, как Мерсер кинулся, чтобы помочь вам встать, и стал извиняться, а миссис Янг принялась расспрашивать, не ушиблись ли вы.

Она в изумлении посмотрела на меня:

— Вы там были!

— Нет. Просто вычислил.

— Ну да… Все в точности так и случилось. Пришел официант, чтобы все прибрать, и, когда он стоял там на коленях, Шеридан громко заявил, что официант подсмеивается над ним и что он добьется, чтобы его уволили. — Она замолчала. — И вы, наверное, опять можете сказать, что случилось дальше?

Она всего лишь хотела меня поддразнить, но я ответил:

— Думаю, Мерсер заверил официанта, что его не уволят, отвел его в сторону и дал ему двадцать долларов.

Она раскрыла рот от удивления:

— Нет, вы все-таки были там!

Я отрицательно покачал головой.

— Он дал мне двадцать долларов, когда Шеридан толкнул меня вчера вечером.

— Но это ужасно.

— Мерсер — симпатичный человек, которому вечно приходится выпутываться. Бемби не желает об этом даже думать. А Занте ищет утешения у других.

Нелл подумала и высказала свое мнение, которое оказалось очень близким к моему:

— В один прекрасный день эта скотина Шеридан выкинет что-нибудь такое, от чего отец откупиться уже не сможет.

— Он очень богатый человек, — сказал я.

Глава 12

— Они не имеют отношения ни к дате его рождения, ни к номерам его телефонов, ни к адресам, прежним или нынешним, ни к номерам его банковских счетов и карточки социального страхования, — эту неутешительную новость сообщил мне в среду утром звонкий голос миссис Бодлер. — Бэл Кош сейчас занимается номерами кредитных карточек вашего объекта. — И ему хотелось бы знать, зачем он все это делает. Он сказал, что выяснил еще и все цифры, имеющие отношение к его жене, с которой объект развелся, и нигде не нашел сочетания один-пять-один, ни с тремя неизвестными цифрами впереди, ни без них.

Я разочарованно вздохнул.

— Насколько это важно? — спросила она.

— Не могу сказать. Может быть, лишено смысла, а может быть, решит все наши проблемы. Либо пустой номер, либо весь банк, а возможно, и все что угодно в промежутке. Пожалуйста, передайте генералу, что один-пять-один это комбинация, которая открывает правый замок черного портфеля крокодиловой кожи. А три неизвестные нам цифры открывают левый.

— Господи боже! — сказала она.

— Вы можете сказать ему, что я был бы благодарен за дальнейшие указания?

— Могу, молодой человек. А почему бы вам просто не украсть этот портфель и не заняться им не спеша?

Я рассмеялся:

— Я об этом думал, но решил, что не стоит. Во всяком случае, пока.

Если в этих номерах есть какая-то логика, так будет безопаснее.

— Вероятно, Вэл не хотел бы, чтобы вас арестовали.

Или убили, мелькнуло у меня в голове.

— Если я попаду под арест, то меня за это скорее всего уволят, — согласился я.

— Вы перестанете быть невидимкой?

— Совершенно верно.

— И боюсь, — сказала она, — что у меня есть для вас еще одна скверная новость.

— Какая?

— Билл говорит, что в пробах воды, которые вы ему передали, ничего нет — одна только вода.

— Ну, на самом деле это хорошая новость.

— Ах, вот как? Ну что ж, тогда прекрасно.

Я подумал:

— Вероятно, я позвоню вам еще раз сегодня вечером, перед отправлением из Виннипега.

— Да, пожалуйста, — согласилась она. — Чем дальше на запад вы едете, тем больше разница во времени и тем дольше приходится ждать ответов от Вэла Коша.

— Угу.

Миссис Бодлер не могла звонить генералу, когда там глубокая ночь и когда глубокая ночь здесь. В Торонто, где она жила, на пять часов меньше, чем в Лондоне, в Виннипеге — на шесть, в Ванкувере — на восемь. Когда в Ванкувере завтракают, служащие лондонских контор отправляются по домам. Для почтовых голубей это создает некоторые трудности.

— Желаю удачи, — сказала она. — До следующего разговора.

К этому времени я уже привык к ее внезапным исчезновениям. Услышав гудок, я положил трубку и стал размышлять о том, как она может выглядеть и насколько тяжело больна. Надо будет вернуться в Торонто, подумал я, и навестить ее.

Я снова поехал на автобусе на "Ассинибойя-Даунз" и обнаружил, что со вчерашнего дня ипподром разукрасили не хуже "Вудбайна", включая киоски для продажи сигарет и маек с эмблемами, флаги и перевязи с надписью: "Поддержите канадский скаковой спорт!"

Я снова потратил большую часть дня на поиски костлявого и в конце концов пришел к выводу, что, чем бы он ни занимался в поезде, его привел туда отнюдь не всепоглощающий интерес к скачкам. Болельщиков с поезда было, как правило, легко распознать: всем им, по-видимому, выдали по большому красно-белому значку с золотой надписью: "Пассажир Скакового поезда". При этом оказалось, что значки достались не только тем, кто ехал в головной части поезда, потому что я повстречал Зака, у которого тоже был такой, и он сказал мне, что их выдали всем, включая владельцев, а где мой?

Я сказал, что ничего про них не знал. Жаль, сказал он, ведь такой значок дает право на бесплатный вход, бесплатные программки и бесплатную еду. Это подарок от ипподрома, сказал он. Наверное, мой значок у Нелл.

Я спросил его, как прошла сегодня утренняя сцена представления: о том, что случилось накануне, мне рассказала Нелл.

— Намного лучше без этого подонка Шеридана.

— Разве его не было?

— Я попросил Нелл сказать его отцу, что, если Шеридан явится на завтрак, мы отменим сцену, и этого было достаточно. Шеридана не было. — Он ухмыльнулся. — И вообще никого из Лорриморов. — Он огляделся вокруг. — Но сейчас все здесь, и Шеридан тоже. Когда мы подъехали на своем автобусе, они вылезали из винного лимузина. Там нам и выдали эти значки — в автобусе. А как вы сюда добрались?

— На экспрессе.

— Зря.

Его аккумуляторы работали вполсилы — они не сели, но и не были заряжены до отказа. Лицо под курчавой шевелюрой, без легкого грима, в котором он постоянно ходил в поезде, выглядело более молодым и более заурядным: на скачки пришел не Зак, а Дэвид Флинн.

— Актеры все здесь? — спросил я.

— О, конечно. Мы должны знать, что тут сегодня будет происходить. Чтобы вечером обмениваться впечатлениями с владельцами. Не забудьте, это все-таки представление про скачки.

Мне пришло в голову, что я, кажется, и в самом деле об этом забыл.

Подлинная детективная история, в которой принимают участие я сам, оттеснила вымысел на задний план.

— И на кого вы ставите в этом заезде? — спросил он. — Я думаю, что выиграет Премьер. А как по-вашему?

— Высокий Эвкалипт, — ответил я.

— Говорят, он наполовину спит, — возразил он.

— У него симпатичная морда, — сказал я.

Он покосился на меня.

— Вы ненормальный, вам это известно?

— Я помешан только в норд-норд-вест.[9]

— При южном ветре я еще отличу сокола от цапли, — подхватил он тут же и рассмеялся. — Не родился еще такой актер, который не мечтал бы сыграть Гамлета.

— А вам приходилось?

— Только в училище. Но стоит однажды это выучить, как уже не забудешь. Прочитать вам "Быть или не быть"?

— Нет.

— Вы меня убиваете. Увидимся вечером.

Он отошел — какой-то промежуточной походкой, на половинной мощности, — и немного погодя я увидел, как он стоит, обнимая за плечи Донну, чего, насколько я знал, в сценарии не было.

Почти все владельцы вышли из клуба и спустились вниз, чтобы наблюдать за тем, как подседлывают лошадей, которые будут участвовать в заезде на приз Скакового поезда. У самых заядлых на груди красовались значки.

Филмер появился без значка — такое легкомыслие было не в его духе.

Зато Даффодил приколола значок под самым декольте, и его красно-бело-золотистые цвета то и дело выглядывали из-под пышного шиншиллового меха. Миссис Янг храбро прикрепила значок на видное место — на лацкан своего костюма.

Мистера Янга нигде не было заметно.

Супруги Ануин, при значках, вовсю наслаждались созерцанием Верхнего Эвкалипта, у которого действительно была симпатичная морда и который выглядел вовсе не таким уж сонным. Его тренер не приехал из Австралии, как и его обычный жокей: пришлось найти им замену в Канаде. Ануины сияли и похлопывали по плечу всех, кто оказывался поблизости, включая лошадь, и было слышно, как мистер Ануин со своим антиподским акцентом называет жокея "сынок", хотя тот выглядел намного старше его.

В следующем отсеке настроение было куда спокойнее. Мерсер Лорримор, не сопровождаемый остальным семейством, дружески поболтал со своим тренером, приехавшим из Торонто, и пожал руку своему жокею — тому же самому, который скакал на "Вудбайне". Премьер, считавшийся фаворитом, держался так, что было видно — его всю жизнь баловали. "Почти такой же наглый, как Шеридан", — промелькнула у меня шальная мысль.

Владельцы Флокати вели себя наподобие Мейвис и Уолтера Брикнелла — они нервничали и суетились вокруг своей лошади; я подумал, что, если они будут продолжать в том же духе, это наверняка не пойдет ей на пользу. Их тренер, выглядевший довольно беспомощно, тщетно пытался помешать им некстати разглаживать попону, поправлять лошадиную челку и дергать за седло. Их громадные значки то и дело маячили перед самым носом возбужденной лошади. Просто ужас. Бедные мистер и миссис "Флокати" — казалось, собственная лошадь доставляет им не столько радость, сколько мучение.

Мистер и миссис Янг, как и Мерсер Лорримор, доставили в Виннипег двух своих лошадей, которые должны были участвовать в скачке, на автомобиле.

Опытные лошадники, они со спокойным интересом наблюдали, как готовят к старту их пару — Солюбла и Слипперклаба: миссис Янг, как обычно, любезно беседовала с одним из жокеев, а мистер Янг более бесстрастно — с другим.

Лошадь Даффодил Квентин — Неженку — привезли на ипподром вместе с пятью другими, принадлежащими пассажирам нашего поезда, — все они расхаживали вокруг со значками, не переставая улыбаться. Ведь это был, в конце концов, один из главных моментов всего путешествия, ради которого все и затевалось. Я слышал, что Скаковой комитет провинции Манитоба в середине дня не только устроил для них прием с шампанским и роскошный обед, но и преподнес им на память групповую фотографию всех владельцев, принимавших участие в путешествии, в красивой рамке. Я подумал, что сейчас они предвкушают, как потом будут вспоминать этот день.

Телекамеры, расставленные по всему ипподрому, запечатлевали происходящее как для вечерних новостей, так и для двухчасового гала-шоу "Поддержим Канадскую скаковую программу", которое, как оповещали развешанные повсюду плакаты, предполагалось показать по всей стране, от побережья до побережья, после того как в Ванкувере состоится третья, заключительная скачка.

Участники заезда выехали на дорожку под звуки фанфар и ободрительный рев трибун и в сопровождении пони подъехали к старту.

Лошадь, украшенная цветами Мерсера Лорримора — красным и белым, как и на значке, который он добросовестно нацепил во имя процветания канадского скакового спорта, — заняла крайний бокс с внешней стороны дорожки. Светло-голубой и темно-зеленый цвета Даффодил оказались крайними с внутренней стороны. Высокий Эвкалипт, цветами которого были оранжевый и черный, стартовал точно в центре и сразу же оказался впереди остальных десяти лошадей, на самом острие стрелы, которую они образовали на дорожке.

Я смотрел сверху, из последних рядов главной трибуны, стоя над клубом, куда владельцы вернулись шумной толпой, чтобы наблюдать за скачкой. В мой бинокль-фотоаппарат цвета внизу, на дорожке, освещенной уже не греющим солнцем, выделялись четко и ярко, и следить за ходом скачки было легко.

Стрела скоро распалась и превратилась в ломаную линию — Премьер скакал по наружной бровке, Неженка по внутренней, а Высокий Эвкалипт все еще держался немного впереди. Две лошади Янгов, разделенные жребием, все равно сошлись вместе и всю дистанцию шли бок о бок, словно двойняшки. Флокати, в розовом, прижался к барьеру, как будто без него не знал дороги, и четыре других жокея взяли его в коробочку.

Когда они в первый раз проходили перед трибуной, Высокий Эвкалипт Ануинов все еще скакал впереди, но с ним почти поравнялся Премьер; Неженка держалась внутренней бровки, жокей с трудом сдерживал ее. Стараясь изо всех сил ради славы Канады, все одиннадцать прошли поворот и понеслись по дальней прямой, держась плотно, словно спаянные друг с другом. Когда они вышли на последнюю прямую, казалось, что так, тесной кучкой, они и придут к финишу.

Но на прямой кучка распалась. Часть ее вынесло в поле, и красно-белые цвета Премьера оказались впереди. На полкорпуса за ним скакали обе лошади Янгов, и тут Высокий Эвкалипт неожиданно рванулся в открывшийся перед ним просвет и занял место у барьера далеко впереди Неженки.

Толпа на трибунах бесновалась. Все ставили на Премьера. Рев, наверное, был слышен даже в Монреале. Канадские скаковые власти снова получили то, что хотели, — блестящий драматический финиш заезда на приз Скакового поезда. А Мерсеру снова пришлось мужественно смириться со вторым местом.

Это Ануины, пребывавшие на седьмом небе от восторга, подвели Высокого Эвкалипта к трибуне для награждения. Это Ануины из Австралии обнимали и целовали всех, кто оказывался поблизости (включая лошадь). Это Ануинов фотографировали, поставив по обе стороны от тяжело дышавшего победителя, на шею которого в знак его триумфа была накинута огромная цветочная гирлянда. Это Ануины получили кубок, чек на призовую сумму и выслушали речи председателя правления ипподрома и высших чинов Жокейского клуба, и этот день запомнится им навсегда.

Радуясь их победе, я опустил бинокль, благодаря которому разглядел даже слезы на щеках миссис Ануин, и тут увидел, что прямо подо мной, перед главной трибуной, стоит человек с костлявым лицом и, задрав голову, смотрит на окна клуба.

Дрожащими руками я поспешно снова поднес к глазам бинокль, навел его, включил автоматическую фокусировку, нажал на спуск и услышал тихий щелчок затвора. Попался!

Это был мой единственный шанс. Еще не успел передвинуться кадр в аппарате, как человек с костлявым лицом отвернулся и опустил голову, так что теперь мне были видны только его лоб и седые волосы, а еще через две секунды он пошел к трибуне и исчез из моего поля зрения.

Сколько времени он там простоял, я не имел никакого представления — слишком увлекся чествованием Ануинов. Я стал как можно быстрее спускаться с трибуны, но быстро не получалось, потому что все остальные направлялись туда же.

Снова оказавшись на поле, я нигде не мог найти костлявого. Вокруг бурлила толпа, и увидеть что-нибудь за ней было невозможно. Заезд, посвященный Скаковому поезду, был кульминацией программы, и, хотя предстоял еще один, он, по-видимому, никого особенно не интересовал. Поток красно-белых значков, бейсболок, маек и воздушных шариков устремился к выходу.

Кучка людей, окружавшая Ануинов, исчезла за дверями клуба, — несомненно, их ждали там еще шампанское и репортеры. Все остальные владельцы, вероятно, тоже будут там, с ними. Если костлявый смотрел на окна клуба в надежде, что увидит Филмера — или что Филмер увидит его, — то, возможно, Филмер спустится, чтобы с ним переговорить, и я, возможно, смогу сфотографировать их вместе — в один прекрасный день такая фотография может пригодиться. Стоит просто подождать — может быть, так и случится. И я стал просто ждать.

Через некоторое время Филмер действительно спустился, но вместе с Даффодил. Костлявый к ним не подошел. Они сели в свой автомобиль с шофером и унеслись бог весть куда, а я предался печальным размышлениям о быстротечности времени — о том, как мало его осталось мне в Виннипеге. Было уже почти шесть часов, и сегодня я уже нигде не найду фотолаборатории, которая могла бы за час проявить пленку. Надо возвращаться в "Шератон", чтобы забрать свою сумку, и вернуться на поезд к семи тридцати или чуть позже.

Я зашел в мужской туалет, вынул пленку из бинокля-фотоаппарата и написал коротенькую сопроводительную записку. Потом я завернул пленку вместе с запиской в бумажное полотенце и отправился на поиски Билла Бодлера, подумав, что ничего страшного не случится, если я обменяюсь с ним парой слов у края поля, поскольку Филмер этого не увидит. Бодлер весь день время от времени попадался мне на глаза вдалеке, но теперь, когда он мне понадобился, его рыжей шевелюры нигде не было видно.

Ко мне подошли Зак с Донной и предложили подвезти в город на их автобусе, и в этот самый момент я увидел не самого Билла Бодлера, а кое-кого, кто мог сделать то, чего не мог сделать Томми, — пойти туда, где находились владельцы.

— Когда уходит автобус? — быстро спросил я Зака, готовый отойти.

— Через двадцать минут. Он у входа. На нем флаг.

— Я приду. Спасибо.

Я быстро, но не бегом преодолел расстояние, отделявшее меня от стройной темноволосой девушки в красной куртке с широким бело-золотым поясом.

— Нэнси! — окликнул я ее, почти совсем догнав. Она удивленно обернулась и вопросительно посмотрела на меня.

— Э-э… Вчера вы забрали у меня кое-какое питье для дочери Билла Бодлера, — сказал я.

— Ах, да.

Теперь она узнала меня, хотя и не сразу.

— Вы случайно не знаете, где я сейчас мог бы его найти?

— Он наверху, в клубе, выпивает с победителями.

— Вы не могли бы… передать ему кое-что еще?

Она сморщила свой веснушчатый носик.

— Я только что оттуда — вышла немного подышать воздухом. — Она вздохнула. — Ну ладно. Я думаю, он хотел бы, чтобы я это сделала, раз вы просите. По-моему, вы с ним приятели. Что ему передать на этот раз?

Я передал ей пленку, завернутую в бумажное полотенце.

— Будут какие-нибудь указания?

— Там внутри записка.

— Вы прямо какие-то рыцари плаща и кинжала.

— Спасибо вам большое, и… э-э… передайте ему это без особого шума.

— А что там? — спросила она.

— Пленка — на ней то, что было сегодня.

Она, видимо, была несколько разочарована.

— Не потеряйте, — сказал я. Это ей, кажется, понравилось больше, и она, широко улыбнувшись мне через плечо, направилась к входу в клуб. Я надеялся, что там, наверху, она не устроит из передачи никакого грандиозного шоу, но на всякий случай решил, что буду держаться там, где она не сможет меня увидеть и указать на меня кому-нибудь из владельцев. Поэтому я вышел с ипподрома через центральный выход, нашел актерский автобус по флагу с надписью: "Скаковой поезд с таинственными приключениями" — влез в него, смешавшись с собиравшейся труппой.

Актеры большей частью ставили на Премьера (а как же иначе?), но утешились тем, что у них взяли довольно длинное интервью для телевидения. Как сказал Зак, многие лошадники из Виннипега спрашивали, как они могут попасть на поезд.

— Должен сказать, — заметил он, зевая, — что после всей этой шумихи дело пошло хорошо.

Как раз эта шумиха и успех всего предприятия, подумал я, таят в себе опасность. Чем больше взоры Канады, Австралии и Англии прикованы к поезду, тем сильнее Филмеру, возможно, захочется навлечь на него дурную славу. Возможно… возможно… я гоняюсь за тенью — пытаюсь предотвратить что-то такое, чего может и не случиться, и предугадать намерения преступника, чтобы он не совершил преступления.

Автобус высадил меня на углу поблизости от "Шератона", я пошел к себе в номер и оттуда позвонил миссис Бодлер.

— Билл звонил мне десять минут назад со скачек, — сказала она. — Он говорит, что вы передали ему пленку и не сообщили, куда послать фотографии.

— Он вам еще позвонит? — спросил я.

— Да, я сказала ему, что скоро буду с вами разговаривать.

— Правильно. Так вот, на пленке снят только один кадр. Остальные пустые. Пожалуйста, скажите Биллу, что человек на фотографии — сообщник нашего объекта. Его сообщник с поезда. И спросите, пожалуйста, не знает ли его Билл. Или кто-нибудь еще. И если про него известно что-то такое, что мне было бы полезно знать, пусть он сообщит это вам, а вы передадите мне.

— Господи, — сказала она. — Подождите, я сейчас разберусь. — Она умолкла и принялась писать. — В общем, кто он, чем занимается и не полезно ли будет вам это знать.

— Да, — подтвердил я. — А фотография вам нужна?

— Да, если можно. Спросите его, нельзя ли будет переправить ее Нелл Ричмонд в Лейк-Луиз, в отель "Шато", завтра вечером или послезавтра утром.

— Это будет трудно, — заметила она. — Почта работает отвратительно.

— Ну, может быть, кто-нибудь завтра утром летит в Калгари, — сказал я. — Возможно, там кто-то даже будет встречать наш поезд. Мы прибываем туда в двенадцать тридцать, отправляемся в час тридцать. Конечно, я понимаю, что времени осталось мало, но передайте Биллу, пусть он, если можно, адресует пакет главному кондуктору поезда Джорджу Берли. Я предупрежу Джорджа, что ему могут передать пакет.

— Дорогой мой, — сказала она, — дайте мне все это записать.

Я подождал.

— Давайте проверим, — сказала она. — Либо Джорджу Берли в поезде, либо Нелл Ричмонд в Лейк-Луиз, отель "Шато".

— Верно. Я скоро вам позвоню.

— Не кладите трубку, — сказала она. — Я должна вам кое-что передать от Вэла Коша.

— О, прекрасно.

— Он сказал… вот его точные слова: "Украденные вещественные доказательства не могут быть использованы в суде, но полученная информация может найти независимое подтверждение". — По ее веселому голосу было ясно, что она все поняла. — Это значит — посмотрите, но не трогайте.

— Хорошо.

— И еще он сказал, чтобы вы помнили его девиз.

— Ладно, — сказал я.

— А какой у него девиз? — с любопытством спросила она: очевидно, ей до смерти хотелось это узнать.

— Думай, прежде чем действовать, если у тебя есть на это время.

— Замечательно, — удовлетворенно сказала она. — Он велел передать вам, что вовсю занимается неизвестными цифрами и что вы не должны подвергать себя опасности ареста.

— Хорошо.

— Позвоните мне завтра из Калгари, — сказала она. — К тому времени в Англии будет вечер. У Вэла будет целый день на то, чтобы заниматься цифрами.

— Вы просто прелесть.

— И тогда я смогу сказать вам, как вы получите свои фотографии.

В трубке щелкнуло, и ее голос умолк. Теперь мне уже было непонятно, как это я мог усомниться в том, что она станет надежным посредником.

Поезд уже подали с бокового пути на станцию, и он стоял живой и теплый, с прицепленным вновь локомотивом. Лошади и конюхи вернулись в свой вагон, в рестораны загрузили свежие продукты и лед.

Это было похоже на встречу со старым другом, у которого чувствуешь себя уютно, как дома. Я переоделся у себя в купе в форменную одежду Томми и пошел в вагон-ресторан, где Эмиль, Оливер и Кейти на ходу поздоровались со мной, словно я уже стал полноправным членом команды. Мы тут же принялись стелить розовые скатерти и ставить в вазочки свежие цветы, а скроенный клубами пара Ангус в высоком белом колпаке, насвистывая шотландскую песенку, упражнялся в своем мастерстве, готовя дикий водяной рис и эскалопы под соусом пармезан, в то время как Симона с довольно мрачным видом резала салат.

Пассажиры стали возвращаться задолго до восьми часов в прекрасном расположении духа. Мерсер привел с собой носильщика, который вез на тележке ящик отменного шампанского, чтобы выпить за успех Ануинов. Сами Ануины — и тут никто не мог на них за это обижаться — снова и снова повторяли, как замечательно, как просто замечательно, что заезд выиграла одна из лошадей, прибывших на этом поезде, как уже одно это обеспечивает безусловный успех всему предприятию, и общество, собравшееся в ресторане в поистине праздничном настроении, соглашалось и аплодировало.

Расставляя бокалы, я с интересом отметил, что Филмер расточает во все стороны вежливые улыбки, хотя огромный успех затеи с поездом, вероятно, меньше всего соответствовал его расчетам.

Даффодил, переодевшуюся в сверкающее темно-красное платье, казалось, ничуть не расстроило то, что ее Неженка пришла пятой. Она, как и раньше, дружески болтала с Бемби, от чьего светло-бирюзового костюма с жемчугами веяло холодом.

Мерсер подошел к Эмилю и высказал беспокойство, что вино не успеет охладиться, но Эмиль заверил его, что положил на каждую из двенадцати бутылок по пластиковому пакету со льдом, так что к отправлению поезда все будет в порядке.

Бурно торжествующие Ануины приняли в свои объятия Янгов, чей Слипперклаб финишировал третьим, и пригласили их за свой столик, предоставив бедным владельцам Флокати искать утешения у других, чьи надежды так же рухнули на последнем повороте. Шеридан повествовал многострадальной добродушной супружеской чете о своих подвигах в хоккее, а Занте, надутая и недовольная тем, что миссис Янг на время ее покинула, оказалась соседкой Джайлза-убийцы, который в реальной жизни, как мне удалось выяснить, предпочитал мальчиков.

Поезд отправился из Виннипега вовремя, в восемь двадцать, и я приложил всю свою энергию и старание, чтобы превратиться в незаметного и умелого официанта, хотя все время ощущал зловещее присутствие человека, который сидел лицом по ходу поезда у прохода через три столика от кухни. Я ни разу не встретился с ним взглядом, и он, по-моему, не обращал на меня особого внимания, однако все мы — Эмиль, Оливер, Кейти и я — неизбежно понемногу становились для пассажиров все более узнаваемыми. Кое-кто из них поинтересовался, были ли мы на скачках (мы все там были) и ставили ли на победителя (нет, не ставили). К счастью, на эту тему заговорил с Эмилем сам Мерсер, а значит, ему не нужно было спрашивать меня, и мне не пришлось чересчур явно демонстрировать за его столиком свой английский акцент.

Праздничная атмосфера царила на протяжении всего ужина, включая короткую сценку, разыгранную Заком, чтобы сообщить, что человек из Королевской конной полиции остался в Виннипеге продолжать расследование, а потом была еще больше подогрета в салон-вагоне, где, несмотря на тряску, шли танцы и раздавался смех.

Нелл выглядела уже не такой накрахмаленной — к своей белой шелковой блузке она надела более свободную черную юбку. Проходя мимо меня, она на ходу сообщила, что Кит и Роза хотят устроить такой же прием в Лейк-Луиз, в отеле "Шато".

— Кто-кто? — переспросил я.

— Кит и Роза. Мистер и миссис Янг.

— А-а…

— Я провела с ними почти весь день.

Она улыбнулась и пошла дальше. Я заметил, что папки при ней не было.

Кит и Роза, размышлял я, собирая пепельницы. Ну-ну. Миссис Янг это имя очень подходило. Мистеру Янгу — тоже, хотя он не производил впечатления чего-то громоздкого — может быть, характер у него и был немного тяжеловат, но он не выглядел ни грузным, ни неуклюжим.

Мерсер и Бемби снова пригласили Филмера и Даффодил к себе в вагон, хотя на этот раз их просьбу принести лед выполнил не я, а Оливер. Через некоторое время Мерсер вернулся за Ануинами и Янгами, и общее веселье продолжалось по всему поезду без всяких происшествий.

После полуночи Нелл сказала, что идет спать, и я проводил ее до купе, которое находилось почти напротив моего. В дверях она остановилась.

— Все идет хорошо, правда? — спросила она.

— Потрясающе, — ответил я, не покривив душой. — Вы прекрасно поработали.

Мы взглянули друг на друга — она в черно-белом деловом костюме, я в своем желтом жилете.

— Кто вы на самом деле? — спросила она.

— Всего-навсего молодой человек двадцати девяти лет от роду.

Она скривила губы:

— Когда-нибудь я пробьюсь через вашу броню.

— А вы своей уже наполовину лишились.

— Что вы хотите сказать?

Я сделал такой жест, словно прижимал что-то к груди:

— Вы без папки.

— А… Ну… сегодня она мне была не нужна.

Она не слишком смутилась: глаза ее смеялись.

— Нет, нельзя.

— Что нельзя?

— Поцеловать меня.

Именно этого мне и хотелось — она попала в самую точку.

— Если вы зайдете в мое логово, то можно будет.

Она со смехом покачала головой:

— Я не собираюсь опозориться в глазах всего поезда, когда меня застанут выходящей из купе кого-то из обслуги.

— Разговоры в коридоре — почти то же самое.

— Это верно, — согласилась она, кивнув. — Поэтому спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — с сожалением ответил я, и она, круто повернувшись, вошла к себе и закрыла дверь.

Со вздохом я прошел еще несколько шагов до купе Джорджа и застал его, как и ожидал, полностью одетым и дремлющим в кресле. Какие-то исписанные бумаги лежали на столе рядом с пустой чашкой из-под кофе.

— Заходите, — сказал он, мгновенно проснувшись. — Садитесь. Как идут дела?

— Пока ничего.

Я уселся на удобства и рассказал ему, что пробы воды из конского вагона оказались чистейшей аш-два-о.

— Это порадует нашего дракона, а? — заметил он.

— Вы были на скачках? — спросил я.

— Нет, у меня в Виннипеге семья, я ее навещал. И проспал почти целый день: эту ночь я всю проведу на ногах, будет много остановок.

Тем не менее он знал, что победил Высокий Эвкалипт.

— Вы бы видели, как веселятся в переднем салоне-ресторане. Все конюхи перепились. Драконша трезва, но очень сердита, а? Потому что они пытались угостить Эвкалипта ведром пива. В сидячем во все горло распевают золотоискательские песни, и их так качает, что я не понимаю, как поезд до сих пор не сошел с рельсов и не свалился под откос.

— Ну, я думаю, не так уж легко пустить поезд под откос, — задумчиво сказал я.

— Не так легко? — переспросил Джордж. — Да очень легко. Надо только слишком быстро выехать на крутую кривую.

— Ах, вот как… А представьте себе, что кто-то из пассажиров хочет не допустить, чтобы поезд благополучно прибыл в Ванкувер. Что он мог бы для этого сделать?

Он без всякого удивления весело посмотрел на меня.

— Помимо того, чтобы отравить воду для лошадей? Я бы сказал — сделать то, что показывают в этом представлении. Сбросить с поезда труп, а? Тогда всему веселью конец. — Он усмехнулся. — Можно сбросить кого-нибудь с моста через Стони-Крик — это высокий арочный мост за перевалом Роджера. Там глубокое узкое ущелье. Метров сто и еще немного. А если он останется жив, то его прикончат медведи.

— Медведи? — воскликнул я. Он сиял:

— Медведи-гризли, а? Скалистые горы — это вам не какой-нибудь тихий скверик. Здесь места дикие. И медведи здесь дикие. Им загрызть человека раз плюнуть. — Он склонил голову набок. — Или можно сбросить кого-нибудь в туннеле Коннот. Восемь километров тоннеля без всякого освещения. Там живет особая разновидность слепых мышей — они питаются зерном, которое высыпается из хлебных вагонов.

— Веселенькое место, — сказал я.

— Под полом вашего вагона-ресторана есть ящик для хранения вина, — продолжал он, все больше увлекаясь. — В этом рейсе было решено им не пользоваться, чтобы не беспокоить пассажиров, когда нужно будет его открывать. Просторный ящик, там вполне можно спрятать труп.

Я понял, что его воображение способно рисовать куда более мрачные картины, чем мое.

— Если в ящике для вина спрятать труп, — вежливо сказал я, — это действительно может побеспокоить пассажиров.

Он рассмеялся:

— А что, если засунуть туда кого-нибудь живым и связанным, чтобы он там корчился в агонии?

— Но он будет кричать во все горло.

— Заткнуть ему рот кляпом.

— Если мы кого-нибудь недосчитаемся, будем искать его там, — пообещал я и встал, собираясь идти. — А где этот мост через Стони-Крик? — спросил я, остановившись в дверях. — Где это — "за перевалом Роджера"?

Его прищуренные глаза весело сверкнули.

— Километрах в ста шестидесяти после Лейк-Луиз. Высоко в горах. Но можете не беспокоиться, а? Мы проедем его днем, когда будет светло.

Глава 13

Наутро все оказались живы, хотя за завтраком кое-кто заметно страдал от похмелья. Пейзаж за окнами резко изменился: бесконечные скалы, озера и хвойные леса уступили место необозримым просторам холмистых прерий, уже не желтеющих спелыми хлебами, которые давно убрали, а зеленовато-серых и погруженных в глубокий покой в ожидании зимы.

Во время завтрака мы ненадолго остановились в городке Медисин-Хэт, расположенном в долине и ничем не примечательном. Пассажиры послушно перевели назад свои часы, когда Нелл объявила им, что теперь мы живем по времени горного пояса.

— А где же горы? — спросили ее.

— Горы будут после обеда, — ответила она и раздала печатную программу на день, в которой были обещаны "жуткие повороты сюжета" в сцене, предстоящей в одиннадцать тридцать утра, за которой последует ранний обед. В двенадцать сорок мы прибудем в Калгари, где от поезда отцепят вагон с лошадьми, а в час тридцать отправимся в глубь Скалистых гор — к Банфу и Лейк-Луиз. В Лейк-Луиз владельцы сойдут с поезда, и их автобусом доставят в "Шато" — огромный отель на берегу озера, "среди снежных пейзажей завораживающей красоты". В шесть тридцать в отдельном зале отеля будут предложены коктейли и "потрясающие разоблачения".

— Желаем вам приятно провести день.

Кто-то спросил, где сейчас "Канадец" — впереди нас или позади?

— Мы впереди, — сказал я.

— Если у нас что-нибудь сломается, он сможет подойти и нас выручить, — пошутил мистер Ануин.

Сидевшая рядом с ним Занте даже не улыбнулась.

— Лучше бы мы были позади его, — сказала она. — Так мне было бы спокойнее.

— За "Канадцем" идут товарные поезда, — рассудительно сказал мистер Ануин. — И впереди нас тоже товарные поезда. И навстречу идут товарные поезда. Мы не одни на этом пути.

— Да, наверное, так.

Но сомнения все жене оставили ее, и она сказала, что эту ночь проспала на своей верхней полке гораздо крепче, чем если бы была в собственном вагоне со своей семьей.

Я принес гренки в яйце и сосиски, которые она заказала по меню, и налил ей кофе, а мистер Ануин, протянув мне свою чашку за добавкой, спросил, ставил ли я на его лошадь в Виннипеге.

— Увы, нет, сэр, — с сожалением ответил я, поставив его чашку на поднос и осторожно наливая кофе. — Но я вас поздравляю, сэр.

— А на скачках вы были? — спросила Занте без особого интереса.

— Да, мисс, — ответил я.

Я налил мистеру Ануину кофе, поставил чашку перед ним и перешел со своим подносом и кофейником к следующему столику, где разговор шел, как оказалось, не о лошадях, а о представлении Зака.

— Я думаю, что это тренер убил Анжелику. И конюха тоже.

— Зачем ему это понадобилось?

— Он хочет жениться на Донне из-за ее денег. Анжелика знала что-то такое, из-за чего это стало бы невозможным, вот он ее и убил.

— А что она знала?

— Например, что он уже женат.

— На Анжелике?

— Ну… почему бы и нет?

— А при чем тут убитый конюх?

— Он видел, как убийца выбросил кусок полиэтилена, залитый кровью.

Все рассмеялись. Я налил им кофе, прошел дальше и налил кофе Даффодил, место рядом с которой, ближе к стенке вагона, оставалось свободным.

Она курила, глубоко затягиваясь, и с ней за столиком сидели только супруги "Флокати". Филмера не было.

Я окинул взглядом весь длинный зал вагона-ресторана, но его нигде не было видно. За то время, пока я обслуживал других, он не появлялся, не было его и тогда, когда я начинал с того конца, где кухня. Даффодил сказала мне:

— Не могли бы вы принести мне водки? Со льдом и лимоном.

— Я спрошу, мадам, — ответил я и спросил Эмиля, но он вежливо объяснил ей, что бармен начинает работу только в одиннадцать, а сейчас все заперто.

Даффодил выслушала это неприятное известие молча, но погасила свою сигарету, несколько раз сердито ткнув ею в пепельницу и напоследок раздавив пальцем. Супруги "Флокати" робко посмотрели на нее и спросили, не могут ли чем-нибудь помочь.

Она отрицательно покачала головой. Казалось, она на что-то злится и готова расплакаться, но старается держать себя в руках.

— Дайте мне кофе, — сказала она мне, а супругам "Флокати" ответила: — Пожалуй, я сойду с поезда в Калгари. Отправлюсь домой.

Мне вовремя вспомнилось предостережение Эмиля насчет резких движений, иначе я вполне мог бы плеснуть ей горячего кофе прямо на руку.

— О нет! — воскликнули в ужасе супруги "Флокати". — Не делайте этого!

Вчера ваша лошадь скакала прекрасно, хоть и пришла только пятой. Наша была чуть ли не последней… а мы все равно едем дальше. Не надо складывать оружие. А кроме того, у вас еще остается Лорентайдский Ледник для Ванкувера.

Даффодил как будто немного смутилась.

— Это не из-за вчерашнего, — сказала она.

— Но тогда из-за чего?

Даффодил ничего не ответила — может быть, не захотела, а может быть, и не могла. Она только поджата губы, тряхнула своими кудряшками и вытащила еще сигарету.

Супруги "Флокати" сказали, что больше кофе не хотят, и я не мог дальше стоять там и слушать. Перейдя на другую сторону прохода, я насторожил уши, но им, по-видимому, больше ничего не удалось добиться от Даффодил она всего лишь еще раз подтвердила, что твердо намерена отправиться домой.

Нелл в своей прямой серой юбке, с папкой наготове, все еще разговаривала с пассажирами возле кухни. Я подошел туда с почти пустым кофейником и сделал едва заметный жест в сторону тамбура, куда она и зашла через некоторое время, вопросительно подняв брови.

— Даффодил Квентин, — сказал я, глядя в кофейник, — чем-то расстроена настолько, что собирается сойти с поезда. Она сказала об этом супругам "Флокати", а не мне… так что вы ничего об этом не знаете, хорошо?

— Чем расстроена? — с тревогой спросила Нелл.

— Этого она сказать не захотела.

— Спасибо. Посмотрю, что можно будет тут сделать.

Сглаживать обиды, сеять вокруг улыбки — в этом и состояла ее ежедневная работа. Она не спеша пошла вдоль вагона, а я зашел на кухню, чтобы заняться своим делом. Когда я вышел с полным кофейником, Нелл уже дошла до Даффодил и слушала ее, стоя рядом. Потом она призвала на помощь сидевших поблизости Янгов и Ануинов, и скоро Даффодил со всех сторон обступили люди, которые уговаривали ее изменить свое решение.

Мне пришлось довольно долго дожидаться, чтобы узнать, чем кончится дело. Наконец вся компания, включая Даффодил, перешла в салон-вагон, и Нелл вернулась в тамбур. Я ходил взад-вперед, убирая со столиков, и каждый раз останавливался около нее, а она урывками рассказывала мне, что произошло.

— Кит и Роза… — Это Янги, сообразил я. — Кит, и Роза, и Ануины тоже, говорят, что вчера ничего такого не случилось, они прекрасно провели время в вагоне Лорриморов. Даффодил в конце концов сказала, что после того как все разошлись, у нее произошла размолвка с Филмером. Она сказала, что почти не спала ночь и не знала, что делать, но что ей уже не доставит никакой радости выступление Лорентайдского Ледника в Ванкувере, и ей даже думать не хочется о том, чтобы ехать дальше. Янги уговорили ее пойти с ними в салон, наверх, чтобы все как следует обдумать, но я, откровенно говоря, думаю, что это она всерьез. Она очень расстроена.

— Хм-м. — Я поставил последние грязные чашки в мойку и извинился, что не смогу помочь мыть посуду.

— Как же мог мистер Филмер так расстроить Даффодил? — воскликнула Нелл. — Ей все это явно очень нравилось, а он такой симпатичный мужчина. Все думали, что они прекрасно ладят между собой. — Помолчав, она сказала: — Мистер Ануин считает, что это любовная ссора.

— Разве? — Я задумался. — Пожалуй, мне надо пойти на разведку. Посмотреть, не происходит ли что-нибудь еще.

Может быть, Даффодил делала ему авансы, а он ее слишком грубо отверг, подумал я. А может быть, и нет.

— Мистера Филмера не было за завтраком, — сказала Нелл. — Все это меня очень беспокоит. А вчера вечером все были так счастливы…

Если решение Даффодил сойти с поезда — самое худшее, что нас ждет, подумал я, то мы еще легко отделались. Я расстался с Нелл и отправился по вагонам. Вскоре я оказался у двери купе Филмера, которая была плотно закрыта.

Я навел справки у проводника спального вагона, который дальше по коридору складывал на день койки и раскладывал кресла.

— Мистер Филмер? Он все еще у себя, насколько я знаю. Он немного резко говорил со мной, сказал, чтобы я поторапливался. Это на него не похоже. Он что-то ел, и у него стоял термос. Но нам иногда попадаются такие пассажиры. Не могут протерпеть ночь, чтобы не залезть в холодильник — вроде того.

Я уклончиво кивнул и пошел дальше, размышляя о том, что, если Филмер запасся едой на завтрак и термосом, — значит, он еще в Виннипеге знал, что они ему понадобятся. А из этого следует, что вчерашняя ссора была запланирована заранее и что Даффодил в ней неповинна.

Джордж Берли сидел у себя и что-то писал.

— Доброе утро, — сказал он весело. — Как поезд?

— Проводники переднего спального вагона грозят уволиться, а? У них заблевали все туалеты.

— Фу!

Он усмехнулся.

— Я на всякий случай взял в Виннипеге жидкости для дезинфекции, — сказал он. — Железнодорожная болезнь, это бывает.

При виде такого потворства безобразию с его стороны я неодобрительно покачал головой и пошел дальше, посматривая, как всегда, не попадется ли мне костлявый, но главным образом направляясь в конский вагон.

Лесли Браун, осунувшаяся от недосыпания, встретила меня куда менее воинственно.

— Заходите, — сказала она, пропуская меня в дверь. — Честно говоря, мне бы не помешала кое-какая помощь.

Поскольку я только что видел в сидячем вагоне несколько зеленовато-бледных конюхов, явно страдающих от похмелья, я сначала решил, что ей нужно просто помочь ухаживать за лошадьми, но оказалось, что дело не в этом.

— Тут происходит что-то непонятное, — сказала она, заперев за мной дверь и направляясь к свободному пространству в центре вагона, где рядом с ни в чем не повинным водяным баком стояло ее кресло.

— А что такое? — спросил я, следуя за ней. Она молча показала в передний конец вагона, я пошел туда и, дойдя до конца прохода между стойлами, увидел, что один из конюхов, устроив что-то вроде гнезда из тюков сена, полусидит-полулежит в нем, скорченный наподобие эмбриона, и время от времени издает слабые стоны.

Я вернулся к Лесли Браун.

— Что с ним? — спросил я.

— Не знаю. Вчера вечером он напился, все они напились, но это не похоже на обычное похмелье.

— А у остальных вы спрашивали?

Она вздохнула:

— Они мало что помнят из того, что было вчера вечером. И что с ним, их ничуть не волнует.

— При какой лошади он состоит?

— При Лорентайдском Леднике.

Пожалуй, я удивился бы, назови она какую-нибудь другую.

— Это ведь та самая лошадь, — сказал я, — чей тренер прислал отдельные пронумерованные пакеты корма, потому что другая лошадь миссис Квентин издохла, съев что-то не то?

Она кивнула:

— Да.

— А этот парень находился при лошади все время, пока она стояла в конюшне в Виннипеге?

— Да, конечно. Они работали с лошадьми и присматривали за ними, а потом все вернулись на поезд вчера после скачек вместе с лошадьми на грузовиках, когда поезд еще стоял на боковом пути. Я приехала с ними. Все лошади чувствуют себя хорошо, могу вас заверить.

— Прекрасно, — сказал я. — И Лорентайдский Ледник тоже?

— Посмотрите сами.

Я обошел вагон, разглядывая каждую лошадь, но они действительно выглядели здоровыми и бодрыми, даже Высокий Эвкалипт и Флокати, которым можно было бы простить некоторую усталость и вялость после их вчерашних подвигов.

Головы большинства из них высовывались наружу из стойл — верный признак интереса к жизни; лишь некоторые стояли в глубине и дремали. Лорентайдский Ледник проводил меня холодным взглядом своих блестящих глаз — он был в куда лучшем состоянии, чем его опекун.

Я вернулся к Лесли Браун и спросил, как зовут этого конюха.

— Ленни, — сказала она и заглянула в список. — Леонард Хиггс.

— Сколько ему лет?

— Я думаю, около двадцати.

— Как он обычно себя ведет?

— Как все остальные. Непристойно ругается через каждое слово и рассказывает похабные анекдоты. — Она неодобрительно покосилась в его сторону.

— Когда начались эти стоны и корчи?

— Он лежал здесь всю ночь. Остальные сказали, что его очередь дежурить, только это неправда, просто он не стоял на ногах, так что они бросили его на сено и пошли веселиться дальше. Стонать он начал примерно час назад и ничего не отвечает, когда я его спрашиваю.

Она была обеспокоена и боялась, что его поведение могут поставить ей в вину.

Я, к некоторому ее удивлению, снял свой желтый жилет и полосатый галстук и дал ей подержать.

— Посидите немного, — сказал я. — Попробую привести его в чувство.

С покорностью, какой я от нее никак не ожидал, она согласилась. Я оставил ее сидеть с моими регалиями на коленях и вернулся к бесчувственному телу, лежавшему на сене.

— Ленни, — сказал я, — пора кончать.

Он продолжал стонать, как будто в забытьи. Я присел рядом с ним на тюк сена и наклонился вплотную к тому его уху, которое было обращено ко мне.

— Заткнись, — произнес я очень громко. Он дернулся, охнул и после короткой паузы снова принялся стонать, но теперь уже, как мне показалось, притворно.

— Если ты перебрал пива, то сам виноват, — сказал я назидательно. — Но я дам тебе что-нибудь такое, от чего тебе станет легче.

Он скорчился еще сильнее, закрыв голову руками, словно защищаясь от удара. Никакой ошибки быть не могло: он страдал не только от похмелья — его мучил страх.

Везде, куда бы ни прошел Джулиус Аполлон Филмер, он сеял вокруг страх, который словно след тянулся за ним. Ленни был перепуган до полусмерти — такая картина мне уже знакома.

Я расстегнул верхние пуговицы рубашки, распахнул ворот и закатал рукава, чтобы не выглядеть как официальное лицо. Потом пересел пониже, на пол — так, что моя голова оказалась на одном уровне с головой Ленни.

— А если ты наложил в штаны от страха, — произнес я отчетливо, — то я и тут могу кое-чем помочь.

Ничего особенного не произошло. Он издал еще несколько стонов и затих. Прождав довольно долго, я сказал:

— Тебе нужна помощь или нет? Я тебе ничего плохого не предлагаю. А если не согласишься, то очень может быть, что случится как раз то, чего ты боишься.

После долгой паузы он повернул голову, все еще закрываясь руками, и я увидел его лицо. Оно было осунувшимся и небритым, с налитыми кровью глазами, из уголка рта стекала слюна. На этот раз он не застонал, а прохрипел:

— Какого дьявола, ты еще кто такой?

Он говорил с английским акцентом и привычно задиристо, хотя это никак не вязалось с его состоянием.

— Я — твой шанс выпутаться, — спокойно ответил я.

— Отвали.

— Ладно. — Я поднялся на ноги. — Жаль. Валяй, мучайся дальше, и увидишь, чем это кончится.

Я отошел и встал так, чтобы он меня не видел.

— Эй, вы, — хрипло произнес он повелительным тоном. Я не двинулся с места. — Погодите, — настойчиво сказал он.

Я подождал, но подходить к нему снова не стал. Послышался шорох сена и стон, на этот раз непритворный — похмелье сказалось во всей своей силе.

Наконец он появился на виду. Его шатало, и, чтобы не упасть, он обеими руками опирался на зеленую переднюю стенку стойла Флокати. Увидев меня, он застыл. Глаза у него болезненно моргали, колени подгибались. В своей грязной и рваной майке с надписью "Скаковой поезд" он выглядел тупым, жалким и беспомощным.

— Иди на место и сядь, — сказал я спокойно. — Я принесу тебе чего-нибудь.

Он немного постоял, привалившись к стенке стойла, но в конце концов повернулся и поплелся обратно. Я подошел к Лесли Браун и спросил, нет ли у нее аспирина.

— Аспирина нет, есть вот что, — сказала она, порывшись в своей холщовой сумке и протягивая мне таблетки. — Может быть, помогут.

Я поблагодарил ее, налил воды в пластиковую чашку и пошел посмотреть, как там Ленни. Он с несчастным видом сидел на сене, стиснув руками голову, но уже почти пришел в норму.

— Выпей, — сказал я, протягивая ему чашку. — И прими вот это.

— Вы сказали, что поможете мне.

— Да. Для начала прими таблетки.

Он вообще привык выполнять, что ему велят, и, наверное, неплохо знал свое дело, иначе его не послали бы через всю Канаду ухаживать за Лорентайдским Ледником. Он проглотил таблетки и выпил воду. Как и можно было ожидать, его физические страдания от этого сразу не прекратились.

— Я хочу отсюда выбраться, — сказал он в порыве бессильной ярости. — Из этого долбаного поезда. Хватит с меня этого долбаного путешествия. А денег у меня нет. Я их потерял. Совсем нет.

— Ладно, — сказал я. — Я могу тебя вызволить.

— Честно? — В голосе его звучало удивление.

— Честно.

— Когда?

— В Калгари. Через пару часов. Там ты сможешь сойти. Куда ты намерен оттуда направиться?

Он уставился на меня.

— Треплетесь, — сказал он. — Нет. Я сделаю так, чтобы о тебе позаботились и взяли тебе билет, куда ты хочешь.

Надежда, которая только что забрезжила у него, сменилась растерянностью.

— А как же старина Ледник? — спросил он. — Кто будет за ним присматривать?

В первый раз он подумал о чем-то еще, кроме того, как ему плохо, и у меня появился первый проблеск сочувствия.

— Для старины Ледника мы найдем другого конюха, — пообещал я. — В Калгари лошадников хватает.

Это было не совсем правдой. Тот Калгари, который я знал когда-то, представлял собой один из шести крупнейших городов Канады, размером с половину Монреаля, и населения там было не меньше, чем в центральной части Торонто. С тех пор кое-что могло измениться, но вряд ли существенно. Это не какой-нибудь пыльный скотоводческий городишко, каких немало было на Западе в прежние времена, а современный город с небоскребами — сверкающий оазис на краю прерий. И ковбойские скачки, где я однажды весь июль проработал наездником, объезжая полудиких лошадей, были прекрасно организованы — это десятидневное родео проходило на стадионе, окруженном аттракционами, эстрадами и всевозможными прочими прелестями для привлечения многочисленных туристов.

Но в Калгари даже в октябре наверняка найдется достаточно лошадников, чтобы можно было подыскать там конюха для Лорентайдского Ледника.

Я смотрел, как Ленни размышляет, не в состоянии решиться — расстаться ли ему со своей лошадью и со своей работой ради того, чтобы избавиться от невыносимого положения, в которое он попал. Я боялся, как бы не испортить все дело, потому что мне еще ни разу никого не приходилось раскалывать самостоятельно, и постарался припомнить советы Джона Миллингтона о том, как нужно вести себя с людьми вроде той горничной в Ньюмаркете. Предложить свое покровительство, пообещать все, что угодно, лишь бы добиться результата.

Держать у него перед носом морковку, пойти ему навстречу, попросить помочь.

Попросить помочь.

— Ты можешь мне сказать, почему не хочешь ехать до Ванкувера? — спросил я.

Я произнес это нарочито небрежным тоном, но мой вопрос снова поверг его в панику, хотя и не настолько, чтобы он опять скорчился наподобие эмбриона.

— Нет. — Его трясло от страха. — Валите отсюда. Это не ваше собачье дело.

Я снова спокойно отошел от него, но на этот раз подальше — миновав Лесли Браун, которая сидела, прижимая худыми руками к груди мой жилет, я дошел до самой двери.

— Оставайтесь здесь, — сказал я ей на ходу. — И, пожалуйста, не разговаривайте с ним, хорошо?

Она кивнула головой. "Огнедышащий дракон в нерешительности", — мелькнула у меня мысль.

— Эй, вы! — крикнул Ленни мне вслед. — Вернитесь!

Я не обернулся. Он отчаянно выкрикнул во весь голос:

— Я хочу выбраться из этого поезда!

Это уже всерьез, подумал я. И это призыв о помощи.

Я медленно вернулся назад. Он, пошатываясь, стоял между стойлами Флокати и Спаржи, не отрывая от меня запавших глаз. Подойдя к нему, я коротко спросил:

— Так почему?

— Он убьет меня, если я вам скажу.

— Ерунда, — сказал я.

— Нет, не ерунда! — Его голос сорвался на крик. — Он сказал, что тогда мне крышка.

— Кто сказал?

— Он. — Ленни весь дрожал. Угроза выглядела достаточно весомой, чтобы он поверил.

— Кто он? — спросил я. — Кто-то из владельцев?

Он озадаченно посмотрел на меня, словно я сказал что-то непонятное.

— Кто он? — спросил я снова.

— Какой-то тип… Я никогда раньше его не видел.

— Послушай, — сказал я, чтобы его успокоить. — Пойдем-ка вон туда, сядем на сено, и ты мне расскажешь, почему он сказал, что убьет тебя.

Я указал пальцем на тюки сена у него за спиной, и он с какой-то усталой покорностью побрел туда и бессильно плюхнулся на сено.

— Как же он тебя запугал? — спросил я.

— Он… пришел в конюшню… и спросил меня.

— По имени?

Он угрюмо кивнул.

— Когда это было?

— Вчера, — хрипло ответил он. — Во время скачек.

— Дальше.

— Он сказал, что все знает. Знает, что корм для старины Ледника лежит в пронумерованных пакетах. — В голосе Ленни прозвучала обида. — Так ведь это никакой не секрет, верно?

— Верно, — подтвердил я.

— Он сказал, что знает, почему… Потому что у миссис Квентин уже издохла одна лошадь… — Ленни умолк с таким видом, словно перед ним разверзлась пропасть. — Он начал говорить, что это сделал я…

— Что сделал?

Ленни молчал.

— Он сказал, что ту лошадь миссис Квентин отравил ты? — подсказал я.

— Я этого не делал. Не делал! — Он был вне себя от возбуждения. — Ничего такого я не делал!

— А тот человек сказал, что это сделал ты?

— Он сказал, что меня за это посадят в тюрьму. "В тюрьме с парнями вроде тебя делают всякие скверные штуки", — так и сказал. — Он содрогнулся.

— Я знаю, делают. И говорит: "Не хочешь же ты подцепить СПИД? А ты его подцепишь, когда попадешь в тюрьму, такой смазливенький мальчик…"

В этот момент он выглядел каким угодно, но только не смазливеньким.

— И что дальше?

— Ну, я… я… — Он сделал судорожный глоток. — Я сказал, что ничего такого не делал, это не я… А он снова говорит, что я попаду в тюрьму и подцеплю СПИД, и еще раз повторил, и еще раз… И я сказал ему… Я сказал ему…

— Что сказал?

— Она хорошая баба, — плачущим голосом произнес он. — Я не хотел…

Он меня заставил…

— Это миссис Квентин отравила свою лошадь? — спросил я осторожно.

— Да, — ответил он с несчастным видом. — Нет. Понимаете… Она дала мне тот пакет с каким-то лакомством… это она сказала, что там лакомство… и велела дать ее лошади так, чтобы никто не видел… Понимаете, за той ее лошадью смотрел не я, у нее был другой конюх. И я дал ее лошади это лакомство, вроде как незаметно… и у нее началась колика, ее раздуло, и она издохла… Ну, я спросил ее, уже потом. Я так перепугался… Но она сказала, что это ужасно, она не думала, что у ее любимой лошади будет колика, и давай никому об этом не скажем, и выдала мне сто долларов, а я не хотел… я не хотел, чтобы меня обвинили, понимаете?

Конечно, я понимал.

— И что сказал этот человек, когда ты рассказал ему про то лакомство? — спросил я.

Ленни казался совершенно раздавленным.

— Он ухмыльнулся, как акула… все зубы показал… и говорит — если я хоть кому-нибудь про него скажу… он уж позаботится, чтобы я… чтобы я… подцепил СПИД, — закончил он шепотом.

Я вздохнул:

— Это вот так он пригрозил тебя убить?

Он слабо кивнул, как будто у него больше не осталось сил.

— Как он выглядел? — спросил я.

— Похож на моего отца. — Он помолчал. — Я всегда ненавидел отца.

— И говорил, как твой отец? — спросил я.

Он мотнул головой:

— Он не из англичан.

— Канадец?

— Или американец.

— Ну что ж, — сказал я. Больше спрашивать было не о чем. — Я позабочусь о том, чтобы ты не подцепил СПИД. — Я немного подумал. — Оставайся в вагоне, пока мы не прибудем в Калгари. Мисс Браун попросит кого-нибудь из конюхов принести сюда твою сумку. Этот вагон отцепят от поезда, а лошадей на грузовиках перевезут в какую-то конюшню, они пробудут там два дня. Все конюхи поедут с ними, — вероятно, тебе это известно. Ты поедешь вместе с остальными конюхами. И не волнуйся. Кто-то придет за тобой, заберет тебя и приведет другого конюха для Ледника. — Я остановился, чтобы посмотреть, понимает ли он, что я говорю, но он, кажется, все понял. — Куда ты хочешь поехать из Калгари?

— Не знаю, — уныло ответил он. — Мне надо подумать.

— Ладно. Когда этот кто-то придет за тобой, тогда и скажешь ему, куда хочешь ехать.

Он посмотрел на меня с некоторым недоумением:

— А почему вы со мной возитесь?

— Не люблю, когда на кого-то наводят страх.

Он содрогнулся:

— Мой отец на всех наводил страх… и на меня, и на маму… А потом кто-то ткнул его ножом, убил его… Так ему и надо. — Он помолчал. — Тем людям, на кого он наводил страх, никто никогда не помогал. — Он снова помолчал, не в силах произнести непривычное слово, а потом все же выдавил из себя: — Спасибо.

Томми вернулся в вагон-ресторан в галстуке и застегнутым на все пуговицы. Зак как раз заканчивал сцену, в которой старого Бена, конюха, который выпрашивал у Рауля деньги на вокзале в Торонто, привели из той части поезда, где ехали болельщики, чтобы он дал разоблачающие (и ложные) показания против Рауля — будто бы тот подсыпал что-то лошадям Брикнеллов. Рауль категорически отвергал обвинение, ухитряясь при этом выглядеть воплощением добродетели и в то же время, возможно, виновным. Общие симпатии склонялись на сторону Рауля, потому что нытье Бена всех раздражало, а Зак заявил, что вечером в отеле "Шато" появится "самый важный свидетель", который даст "решающие показания". "Против кого?" — спросили сразу несколько человек. "Придет время — сами увидите", — таинственно ответил Зак, удаляясь в коридор.

Эмиль, Оливер, Кейти и я накрыли столики к обеду и стали подавать первое, второе и третье. Филмер так и не появился, но Даффодил пришла, все еще расстроенная и сердитая, как и за завтраком. Выяснилось, что она уже уложила чемодан и непоколебимо стоит на своем — в Калгари она сойдет. Похоже было, что никто не смог добиться от нее, в чем, собственно, дело, и все больше пассажиров склонялись к мнению, что это любовная ссора.

Осторожно разливая вино, я внимательно прислушивался, но заманчивая перспектива провести два дня в горах занимала всех больше, чем горести Даффодил.

Когда на пустынном горизонте показались острые белые иголочки небоскребов Калгари и все наперебой принялись указывать на них друг другу, я сказал Эмилю, что постараюсь успеть к мытью посуды, и сбежал через весь поезд к Джорджу.

— Можно будет в Калгари позвонить из поезда по кредитной карточке?

— Да, можно.

Когда поезд замедлил ход, он указал мне на телефон и сказал, что в моем распоряжении пятьдесят минут. Сам он, как обычно, будет находиться около поезда и наблюдать за высадкой. Я дозвонился до миссис Бодлер, голос которой звучал, как у беззаботной шестнадцатилетней девушки.

— Ваша фотография уже в пути, — сказала она без всяких предисловий. — Но в Калгари она не поспеет. Сегодня к концу дня кто-то поедет на машине из Калгари в Лейк-Луиз, и он передаст ее этой вашей мисс Ричмонд.

— Замечательно, — сказал я. — Спасибо.

— Но про те цифры от Вэла Коша, к сожалению, ничего не слышно.

— Ну, ничего не поделаешь.

— Что-нибудь еще? — спросила она.

— Да. Мне надо поговорить с самим Биллом.

— Какая жалость. А мне наши разговоры доставляли такое удовольствие.

— О, простите, пожалуйста… Мне тоже. Только тут надо не просто что-то передать или получить ответ. Это дело долгое… и сложное.

— Мой дорогой, не надо извинений! Десять минут назад Билл был все еще в Виннипеге. Я сейчас же ему позвоню. Вы знаете свой номер?

— Хм… Да. — Я продиктовал ей номер с таблички на телефонной трубке.

— И скажите ему, пожалуйста, что чем скорее, тем лучше.

— До следующего разговора, — сказала она и положила трубку.

Я с нетерпением прождал напрасно десять минут, и только тогда телефон зазвонил. В рубке послышался густой бас Билла:

— Где вы?

— В поезде, стоим у вокзала в Калгари.

— Мама сказала, что это срочно.

— Да, но в основном потому, что этот сетевой телефон стоит в купе главного кондуктора и работает только в городах.

— Понял, — ответил он. — Выкладывайте.

Я рассказал ему, что Даффодил собирается сойти, и о паническом состоянии Ленни, о том, чего не говорит она и что сказал он.

— Я правильно вас понял? — переспросил наконец Билл Бодлер. — Этот Ленни Хиггс сказал, что Даффодил Квентин заставила его подложить что-то в корм ее лошади, отчего у лошади началась колика, и она издохла?

— Есть все основания предположить, что одно было причиной, а другое следствием, однако это недоказуемо.

— Да. Было проведено вскрытие, и никто не мог понять, почему случилась колика. Это у нее издохла уже третья лошадь. Страховщики заподозрили неладное, но выплатить страховку им пришлось.

— Ленни говорит, будто она сказала, что никогда не сделала бы ничего плохого своим любимым лошадям, но дала ему сто долларов, чтобы он молчал.

Билл что-то проворчал под нос.

— Но, возможно, это потому, что у нее уже издохли две лошади, и она боялась, что все подумают именно то, что и так подумали.

— Возможно, — сказал он. — Так что мы имеем сейчас?

— Судя по прежнему опыту, — сказал я, — я бы предположил — но это только догадка, — что прошлой ночью, после полуночи, наш объект сообщил Даффодил, что ее конюх уже проговорился и все повторит публично, когда ему велят, и что он позаботится о том, чтобы ее по меньшей мере лишили допуска на скачки, если она не продаст ему… или не отдаст ему даром свою оставшуюся долю в Лорентайдском Леднике.

— Конечно, вы знаете его лучше, чем я, — мрачно сказал он, — но в общем я думаю, что вы, возможно, правы. Только ведь мы узнаем это наверняка, если он подаст заявку о перерегистрации лошади на свое имя перед скачками в Ванкувере, верно?

— Хм-м… да, — согласился я. — Но вот если вы — то есть Скаковой комитет провинции Онтарио — сочтете возможным допустить, что Даффодил, может быть, не так уж виновата в этой истории с ее лошадьми… и, конечно, вы знаете ее лучше, чем я, но мне кажется, что она, может быть, не такая уж злоумышленница, скорее просто дура… я хочу сказать, что в ней есть что-то ребяческое, хоть ей и пятьдесят… и многие думают, что обманывать страховые компании не так уж зазорно, иногда это делают вполне уважаемые люди… и ведь все три лошади рано или поздно все равно бы издохли, верно? В общем, я ее не оправдываю, если она виновна, а только объясняю, как это могло бы выглядеть с ее точки зрения…

— Похоже, вы очень хорошо ее знаете.

— Э-э… Я всего только… ну, подметил кое-что.

— Хм-м… Вэл Кош говорил мне, что вы очень наблюдательны, — сухо сказал он.

— Так вот… Я… я не знаю, как вы к этому отнесетесь, но я подумал — если бы мы вроде как увезли тайком Ленни Хиггса, чтобы до него не могли добраться и ему угрожать и чтобы он не представлял угрозы для Даффодил, и если бы вы могли как-нибудь довести до ее сведения, что Ленни Хиггс исчез с горизонта и больше не проговорится… если бы ваша совесть позволила вам это сделать… то ей не надо будет расставаться со своей долей, и мы разрушим хотя бы один из гнусных планов нашего объекта. А ведь в этом и состоит мое задание, верно?

Он сделал долгий выдох, словно хотел присвистнуть. Я молча ждал.

— Ленни Хиггс все еще в поезде? — спросил он через некоторое время.

— Если он не ударится в панику, то поедет вместе с остальными конюхами и лошадьми в конюшню, где их разместят. Я сказал ему, что кто-то заберет его, будет за ним присматривать и выдаст ему бесплатный билет, куда он захочет.

— Но подождите…

— Это самое меньшее, что мы можем сделать. Но я думаю, что надо пойти и дальше — точно знать, где именно он будет, даже найти ему там работу, потому что, возможно, теперь нам понадобится, чтобы он дал показания против человека, который его запугивал. И если вы сможете послать кого-нибудь, чтобы его выручить, пусть ваш человек возьмет с собой фотографию, которую вы для меня напечатали, потому что я почти уверен — это тот самый, кто его запугивал. Если так, то Ленни непременно наложит полные штаны и станет как шелковый.

Глава 14

Когда я вернулся на кухню, оставалось еще, как это ни печально, довольно много немытой посуды, и я, чувствуя себя несколько виноватым, принялся помогать, но при этом то и дело выходил в зал ресторана за бокалами и скатертями, чтобы видеть, что происходит за окнами. Даффодил, которую сопровождали Нелл, Роза и Кит Янг (он нес два ее чемодана), с помощью вокзальных носильщиков спустилась из вагона на перрон и медленно побрела к зданию вокзала. Ее кудряшки были, как обычно, лихо взбиты высоко вверх, но плечи под шиншиллами понуро сутулились, и когда я на мгновение увидел ее лицо, то подумал, что она похожа скорее на несчастного ребенка, потерявшегося в толпе, чем на суровую женщину, жаждущую мести. Нелл заботливо помогала ей, Роза Янг всячески утешала, а Кит Янг шел рядом с мрачным видом.

— Вы будете вытирать бокалы или нет? — сердито спросила Кейти.

Эта миловидная женщина, обычно веселая и расторопная, заметно устала.

— Буду, но только с перерывами, — ответил я.

Ее минутное раздражение тут же прошло.

— Так кончайте свой перерыв и принимайтесь за дело, а то я не успею сходить на вокзал до отправления.

— Ладно, — сказал я и старательно вытер несколько бокалов.

Кейти хихикнула:

— И долго вы будете продолжать эту комедию?

— Наверное, до самого конца.

— А когда ваш эпизод?

— А, в этом-то и загвоздка, — сказал я. — В самой последней сцене. Так что придется мне вытирать посуду до самого Ванкувера.

— Так вы и есть убийца? — спросила она подсмеиваясь.

— Безусловно, нет.

— В прошлый раз, когда актер выдавал себя за официанта, он и оказался убийцей.

— Убийца, — сказал я, — это тот пассажир, которому вы приносите самые лучшие порции. Одинокий мужчина приятной наружности, который со всеми так любезен.

Она широко раскрыла глаза:

— Он же владелец!

— Он актер. И смотрите, не выдайте его.

— Конечно, нет. — Но у нее на лице появилось мечтательное выражение, словно я сообщил ей какую-то хорошую новость. Мне не хотелось ее разочаровывать, объяснив, что ни у нее, ни у какой другой девушки нет ни малейших шансов завоевать сердце великолепного Джайлза, — скоро она убедится в этом сама.

Покончив наконец с уборкой, Кейти улизнула, чтобы предаться радостям жизни на вокзале, а я вместо нее помог Эмилю и Оливеру запереть в шкафы наше имущество: когда все высадятся в Лейк-Луиз, поезд опять простоит два дня на боковом пути, темный и холодный, до тех пор, пока не настанет время отправиться в последний перегон — к Тихому океану.

В Калгари лишь часть пассажиров решила, так сказать, высадиться на берег, да и те, кто ходил на вокзал, вскоре стали возвращаться. Среди них были и супруги Янг. Филмер не показывался, и тот костлявый человек тоже.

Ресторан снова наполовину заполнился людьми, которым больше нравилось сидеть здесь, и от них я услышал, что вагон с лошадьми без всяких происшествий отцепили от поезда, и наш локомотив куда-то его повез, так что теперь мы на время остались без тяги.

Из их разговоров я узнал, что поезд, стоящий через три пути от нашего, и есть "Канадец", который прибыл по графику — через тридцать пять минут после нас. Его пассажиры, как и наши, разминались, прохаживаясь по перрону.

Похоже было, что теперь все считают "Канадец" уже не врагом, а другом, нашим двойником и спутником. Пассажиры обоих поездов болтали друг с другом и обменивались впечатлениями. Главные кондукторы стояли рядом и о чем-то беседовали.

Поезд тряхнуло — это вернулся и был прицеплен наш тепловоз. Вскоре мы были уже в пути, и пассажиры толпой хлынули на застекленный второй этаж салон-вагона, чтобы наслаждаться зрелищем гор.

Среди тех, кто прошел туда через вагон-ресторан, к некоторому моему удивлению, оказался и Филмер, а сразу за ним шла Нелл, которая из-за его плеча увидела меня и сказала:

— Джордж Берли просил кое-что вам передать.

— Прошу прощения, мисс, — прервал ее я и отступил подальше в промежуток между столиками, чтобы пропустить Филмера. — Сейчас к вам подойду.

— Что-что?

Она была немного озадачена, но остановилась и тоже отступила в сторону, чтобы пропустить тех, кто шел позади нее. Филмер прошел мимо, не останавливаясь и не обратив никакого внимания ни на меня, ни на Нелл, и, когда его спина была уже далеко и он не мог нас слышать, я вопросительно повернулся к Нелл.

— Случилась какая-то путаница, — сказала она, стоя напротив меня, по другую сторону столика. — Кажется, когда Берли вернулся с вокзала к себе в купе, у него звонил телефон — какая-то женщина хотела поговорить с неким мистером Келси. Джордж Берли просмотрел свои списки и сказал, что в поезде нет никакого мистера Келси. Тогда эта неизвестная попросила его передать то, что она скажет, мне, что он и сделал.

Это наверняка была миссис Бодлер, подумал я: больше никто номера телефона Берли не знает. Самого Билла никак не могли принять за женщину. Неужели его секретарша?.. Боже упаси.

— И что нужно было передать? — спросил я.

— Я не уверена, что мы с Джорджем ничего не перепутали. — Она нахмурилась. — В этом нет никакого смысла, но… Вот: ноль-сорок девять. Это и нужно было передать — ноль-сорок девять, и все. — Она посмотрела на меня. Но вас, по-моему, это здорово обрадовало.

Однако в то же время мне было не по себе при мысли о том, что еще немного — и это услышал бы Филмер.

— Да… Вот что, — сказал я. — Пожалуйста, никому про это не говорите и сами забудьте, если можете.

— Не смогу.

Я лихорадочно пытался придумать какое-нибудь, пусть не правдоподобное, но хотя бы осмысленное объяснение.

— Речь идет о границе между Канадой и Штатами, — сказал я. — Она проходит по сорок девятой параллели.

— А, ну да. — Похоже, это ее не очень убедило, но она решила не углубляться в подробности.

— Сегодня вечером, — сказал я, — кто-то доставит в "Шато" письмо, адресованное вам. В нем будет фотография. Это для меня, от Билла Бодлера. Постарайтесь сделать так, чтобы я его получил, ладно?

— Хорошо. — Она заглянула в свою папку. — Я вообще-то хотела поговорить с вами о том, где вас разместить. — Мимо нас прошли несколько пассажиров, и она подождала, пока они скроются. — Поездная бригада остановится в служебном флигеле "Шато", а актеры — в самом отеле. Что вы предпочитаете? Я должна составить список.

— Наши пассажиры тоже остановятся в отеле?

— Наши — да, но не болельщики. Они все сходят в Банфе. Это городок не доезжая Лейк-Луиз. А все владельцы будут жить в "Шато". И я тоже. Что вы предпочитаете?

— Жить с вами, — ответил я.

— А серьезно?

Я немного подумал:

— А нет еще какого-нибудь места?

— Там есть что-то вроде поселка при станции, километрах в полутора от самого "Шато", но это всего несколько лавок, и в такое время года они уже закрываются на зиму. В горах много чего уже закрыто. — Она помолчала. — "Шато" стоит отдельно, на берегу озера. Там очень красиво.

— Большой этот отель? — спросил я.

— Огромный.

— Ладно. Рискну остановиться там.

— А чем вы рискуете?

— Тем, что меня разоблачат. Сорвут с меня жилет.

— Но ведь там вам не нужно будет ходить в жилете, — заверила она меня.

— Нет, не нужно будет… Это образное выражение.

Она приготовила папку и ручку.

— Томми Титмус, — сказал я.

Она усмехнулась.

— Т. Титмус, — повторила она, записывая. — Правильно?

— Прекрасно.

— Кто же вы такой на самом деле?

— Потерпите — со временем узнаете.

Она сердито взглянула на меня, но ничего не сказала, потому что кто-то из пассажиров подошел к ней с какими-то вопросами, и я отправился вперед, в салон-вагон, чтобы посмотреть, насколько прочно засел там Джулиус Аполлон. По дороге я размышлял, чем грозит мне попытка залезть в его портфель и не лучше ли неукоснительно выполнить приказ — не подвергаться риску попасть под арест. Если бы генерал не надеялся, что я загляну в портфель, он не стал бы сообщать мне номер. Но если я полезу в портфель и меня за этим застанут, вся операция провалится. Однако Филмера нигде не было видно.

Стоя на верхней ступеньке лестницы, я снова оглядел ряды затылков под застекленной полукруглой крышей. Но густого черного, аккуратно приглаженного ежика с легкой проседью среди них не оказалось. Были лысые, светловолосые, растрепанные и причесанные, но Филмера не было.

Не было его ни в салоне внизу, ни в баре, где, как обычно, засели игроки в покер, не обращая внимания на пейзажи. Остался только вагон Лорриморов… Наверное, он там, с Мерсером, Бемби и Шериданом. Занте сидела с Розой и Китом Янг, глядя, как все ближе подступают к нам далекие белые пики под безоблачным небом.

Я нерешительно пошел назад, к купе Филмера, размышляя о том, почему мне так не хочется туда входить — из разумной осторожности или же просто из страха, и подозревая, что второе ближе к истине.

Но мне все равно придется туда войти, подумал я, потому что иначе я буду без конца жалеть, что этого не сделал. Двойка с минусом, навсегда вписанная в дневник. Еще выходя из ресторана и направляясь по коридору мимо кухни, я уже чувствовал, что задыхаюсь, что у меня лихорадочно бьется сердце, и это никак не вселяло уверенности. С пересохшим горлом я миновал холодную переходную площадку между вагонами, открыв дверь и снова закрыв ее за собой, — каждый шаг все больше приближал минуту, когда я переступлю грань, чреватую опасностью.

Купе Филмера было первым в спальном вагоне, который шел сразу за кухней. Я с огромной неохотой повернул за угол, вступил в коридор и только собирался взяться за ручку двери, когда проводник спального вагона, в точности в такой же форменной одежде, как и моя, вышел из своего купе на другом конце вагона, увидел меня, помахал рукой и направился в мою сторону.

С трусливым чувством облегчения я медленно пошел ему навстречу. "Привет!" — сказал он и спросил, как дела.

Это был тот самый, уже знакомый мне проводник, который рассказал мне, что Филмер завтракал у себя один, и показал, как складывать и раскладывать кресла и койки. На его попечении, кроме вагона, где мы находились, были еще три купе в салон-вагоне, в том числе и купе Даффодил. До вечера оставалось еще много времени, делать ему было нечего и хотелось поболтать, так что отделаться от него, чтобы заняться своим постыдным делом, я никак не мог.

Он принялся рассказывать про Даффодил и про то, какой беспорядок она оставила после себя в купе.

— Беспорядок?

— Если хотите знать, — сказал он, кивнув, — у нее в чемодане была бутылка водки… Осколки по всему купе. От водочной бутылки. И зеркало над умывальником — вдребезги. Повсюду битое стекло. Я думаю, она запустила бутылкой в зеркало — разбила и то и другое.

— Вот была вам морока все это убирать, — сказал я.

Он удивленно посмотрел на меня:

— Ничего я не убирал. Там все, как было. Пусть Джордж посмотрит. — Он пожал плечами. — Не знаю, может быть, компания предъявит ей счет. Я не удивлюсь.

Он посмотрел через мое плечо на кого-то, кто входил в вагон из ресторана, и сказал:

— Добрый день, сэр.

Ответа не было. Я обернулся и увидел спину Филмера, который входил в свое купе.

Господи боже, подумал я в ужасе. В эту минуту я был бы как раз там, с раскрытым портфелем в руках, и читал бы его бумаги. Мне стало нехорошо.

Я скорее почувствовал, чем увидел, что Филмер снова вышел из купе и направился к нам.

— Могу я чем-нибудь вам помочь, сэр? — спросил проводник, шагнув мимо меня в его сторону.

— Да. Что нам делать со своими вещами в Лейк-Луиз?

— Предоставьте это мне, сэр. Мы соберем все чемоданы и отвезем их в "Шато". Вещи будут доставлены в ваш номер в "Шато", сэр.

— Хорошо, — сказал Филмер и снова удалился в свое логово, закрыв за собой дверь. Если не считать мельком брошенного взгляда, который пришелся примерно на уровне моей поясницы, то он на меня вообще не смотрел.

— То же самое мы проделали с вещами в Виннипеге, — покорно сказал проводник. — Они могли бы уже привыкнуть.

— Может быть, к Ванкуверу привыкнут.

— Ну да.

Через некоторое время я расстался с ним, пошел к себе в купе, сел, сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, и возблагодарил за свое спасение всех ангелов-хранителей на небесах, и особенно — ангела в желтом жилете проводника спального вагона.

За окном горы, которые еще недавно только виднелись вдали, уже приблизились вплотную. Скалистые склоны, поросшие высокими стройными соснами, спускались к самым рельсам, которые шли вдоль извилистой долины Роу-Ривер.

На макушках многих телеграфных столбов, словно шляпы, возвышались неряшливые нагромождения сучьев — ничего подобного я еще не видел. Один из пассажиров сказал, что это гнезда цапель и что на макушках столбов устроены специальные площадки, чтобы им было удобнее. Храбрые птицы, подумал я: гнездятся так близко к грохочущим поездам. То-то развлечение для птенчиков дух захватывает.

Мы замедлили ход. Колеса уже не стучали наперебой, как в прериях, поезд кряхтя полз в гору. Понадобилось два часа, чтобы проехать сто десять километров от Калгари до Банфа. Когда мы остановились там, в широкой части долины, вдруг стало видно, что покрытые снегом пики уже обступили нас со всех сторон высоким, неровным сверкающим кольцом, — над толпящимися у подножия лесистыми холмами-придворными возвышались в неприкрытом скалистом величии настоящие горы. Я в полной мере ощутил знакомое большинству людей непреодолимое очарование таинственных ледяных вершин и поймал себя на том, что, забыв про Филмера, от всей души радостно улыбаюсь.

В Калгари было довольно тепло — говорили, что это благодаря ветру, который дул с гор, — но в Банфе, как и следовало, стоял холод. Наш тепловоз, пыхтя, растащил поезд надвое — всю головную часть с болельщиками он отвел на боковой путь и вернулся за вагонами, отведенными для владельцев: тремя спальными, рестораном, салоном и вагоном Лорриморов. Этот остаток поезда, ставший короче и намного легче, на хорошей скорости поднимался в гору еще три четверти часа и наконец торжествующе подкатил к бревенчатому зданию станции Лейк-Луиз.

Пассажиры весело высаживались на перрон, дрожа от холода даже в пальто после теплых вагонов, но полные радостного предвкушения. Про Даффодил никто и не вспоминал. Все вереницей потянулись в ожидавший на станции автобус, а чемоданы в это время грузили в отдельный фургон. Я вопреки всему надеялся, что Филмер предоставит точно так же распорядиться и его портфелем, но, когда он сошел с поезда, портфель был крепко зажат в его руке.

Я предупредил Нелл, что километр с небольшим от станции до отеля пройду пешком, чтобы появиться там только тогда, когда всех разместят и в вестибюле никого не останется. Она сказала, что я мог бы добраться туда на автобусе, предназначенном для поездной бригады, но я поручил свою сумку ее заботам и в сером форменном плаще, застегнутом доверху, отправился в путь, наслаждаясь свежим холодным воздухом и предвечерним солнцем цвета "золото урожая". Когда я вошел в вестибюль огромного отеля, там толпились только вежливые японцы-молодожены, приехавшие сюда на медовый месяц, но не было ни Ануинов, ни Янгов, ни "Флокати".

Нелл беспомощно полулежала в кресле с таким видом, будто больше никогда уже не сможет собраться с силами, чтобы встать. Я подошел и сел рядом прежде, чем она успела меня увидеть.

— Всех устроили? — спросил я. Она глубоко вздохнула, даже не попытавшись шевельнуться.

— В люкс, который я забронировала для Лорриморов, за полчаса до нашего приезда поселили кого-то еще. Переселяться он не желает, администрация извиняться не хочет, и Бемби недовольна.

— Могу себе представить.

— Но с другой стороны, за спиной у нас с вами, — один из самых роскошных на свете пейзажей.

Я повернулся в кресле и посмотрел назад поверх спинки. За толпой японцев я увидел черно-белые горы, бирюзово-голубое озеро, зеленые сосны и наступающий на них ледник — все это было похоже на театральную декорацию, невероятно близкую и обрамленную оконной рамой.

— Ого! — сказал я, потрясенный.

— Вот так здесь всегда, и это никуда не исчезнет, — сказала Нелл через некоторое время. — Так же будет и завтра.

Я снова плюхнулся в кресло.

— Поразительно.

— Потому люди и приезжают сюда из поколения в поколение — чтобы это увидеть.

— Но я думал, что будет больше снега.

— К Рождеству все завалит по колено.

— У вас будет здесь свободное время? — спросил я.

Она покосилась на меня:

— Секунд пять здесь, секунд пять там, но почти никакой возможности для личной жизни.

Я вздохнул — ничего другого ожидать не приходилось. Она постоянно находилась в фокусе событий, в центре, вокруг которого вертелось все это путешествие, — всегда оставалась на виду, и любое ее движение было видно всем, словно под микроскопом.

— Ваш номер — в одном из "крыльев", — сказала она, протягивая мне карточку. — Вы должны только расписаться у портье и получите ключ. Ваша сумка должна быть уже там. В этом крыле разместили почти всех актеров. И ни одного владельца.

— А вас?

— Нет.

Она не сказала, где ее номер, а спрашивать я не стал.

— А где вы будете питаться? — спросила она после некоторого колебания. — То есть… вместе с актерами в их обеденном зале?

Я отрицательно покачал головой.

— Но не с владельцами?..

— У меня вообще жизнь одинокая.

Она вдруг пристально посмотрела на меня, и я с огорчением подумал, что этим было сказано слишком многое.

— То есть вы постоянно этим занимаетесь? — медленно произнесла она. — Изображаете из себя кого-то другого? Не только в этом поезде?

— Нет, — улыбнулся я. — Я работаю в одиночку. Вот что я хотел сказать, больше ничего.

Она чуть поежилась:

— А когда-нибудь вы бываете самим собой?

— По воскресеньям и понедельникам.

— В одиночку?

— Ну… да.

В ее глазах, серых и спокойных, мелькнула лишь тень сочувствия.

— Незаметно, чтобы ваше одиночество так уж вас тяготило, — заметила она.

— Конечно, нет. Большей частью я сам на это иду. Но только не тогда, когда рядом такая заманчивая альтернатива, пусть даже защищенная папкой.

Ее щит в этот момент лежал у нее на коленях в бездействии. Она погладила его рукой, сдерживая смех.

— Завтра я сопровождаю автобус с пассажирами к леднику, — сказала она, отступая под прикрытие здравого смысла. — Потом на обед в Банф, потом на гору по канатной дороге.

— Желаю вам хорошей погоды.

— У Лорриморов персональная машина с шофером.

— А у кого-нибудь еще есть?

— Теперь, когда миссис Квентин сошла, — нет.

— Бедная старушка Даффодил, — сказал я.

— Бедная? — воскликнула Нелл. — Вы знаете, что она вдребезги расколотила зеркало у себя в купе?

— Да, слышал. А мистер Филмер едет с вами на автобусе?

— Пока не знаю. Он интересовался, есть ли здесь спортивный зал, — он любит тренироваться с гирями. В автобус будут пускать всех, кто захочет, я не знаю, кто там будет, пока мы не отправимся.

Хорошо бы посмотреть, как они будут отправляться, подумал я, но это будет трудно, потому что теперь все уже наполовину знают меня в лицо, и долго находиться рядом с ними, оставаясь незамеченным, я не смогу.

— Ануины спустились в вестибюль и направляются ко мне, — сказала Нелл, поглядев в сторону.

— Верно.

Я не спеша встал, отнес карточку, которую она мне дала, к портье и расписался в книге. Сзади до меня доносились голоса Ануинов, которые сообщали ей, что идут прогуляться по берегу и что это самое замечательное путешествие в их жизни. Когда я, получив ключ от своего номера, обернулся, они уже выходили через стеклянные двери в сад. Я снова остановился возле Нелл, которая теперь встала.

— Может быть, увидимся, — сказал я.

— Может быть.

Я улыбнулся ей:

— Если случится что-нибудь необычное…

Она кивнула:

— То вы в шестьдесят втором номере.

— А после Ванкувера? — спросил я. — Что потом?

— Сразу после скачек у меня забронировано место в самолете обратно в Торонто — красноглазый рейс.

— Что значит — красноглазый?

— Ночной.

— Так скоро?

— Откуда я знала, что мне не захочется уезжать?

— Ну, пока и на том спасибо, — сказал я.

— Не подумайте ничего такого, — степенно возразила Нелл. — И помните о своем скромном общественном положении.

Бросив на меня озорной взгляд, она пошла прочь, а я довольный отправился на шестой этаж того крыла, где не жили владельцы, и обнаружил, что отведенный мне номер находится в конце коридора, рядом с номером Зака.

Его дверь была открыта настежь, и в ней, не входя в номер, стояли Донна и Пьер.

— Заходите, — сказала Донна, увидев меня. — Мы как раз прогоняем сегодняшнюю вечернюю сцену.

— И у нас чертовски большая неприятность, — добавил Пьер. — Нам позарез нужны любые советы.

— Но, может быть, Зак не захочет…

Тут к двери подошел он сам.

— Зак готов выслушать советы даже от шимпанзе, — сказал он.

— Хорошо, я только сниму плащ. — Я указал на свою дверь. — Я в соседнем номере.

Я зашел в свой номер, из которого открывался такой же прекрасный вид на горы, озеро, леса и ледник, и отсюда, сверху, это выглядело, пожалуй, еще эффектнее, чем из вестибюля. Я снял плащ и форменную одежду, которая была под ним, надел спортивный костюм и кроссовки и вернулся к Заку, на поле битвы.

Неприятность состояла в отсутствии одного актера, который должен был приехать, но вместо этого прислал телеграмму с извинениями.

— Он извиняется! — бушевал Зак. — Сегодня утром этот гад сломал руку и не может приехать. Как вам это нравится? Нашел себе оправдание — руку сломал!

Все остальные члены труппы тоже придерживались мнения, что это не оправдание.

— Он должен был играть мужа Анжелики, — сказал Зак.

— А как же Стив?

— Стив был ее любовником и деловым партнером. Их обоих убил Джайлз они только что обнаружили, что он присвоил весь капитал и их конный завод обанкротился. Теперь на сцене появляется муж Анжелики и спрашивает, где ее деньги, потому что она не изменила своего завещания и он оказался наследником. Он решает расследовать ее убийство сам, потому что считает, что ни конная полиция, ни я не сделали всего, что нужно. А теперь его здесь нет!

— Ну а почему бы вам не обнаружить, — сказал я, — что на самом деле муж Анжелики — Рауль и что это он наследует ее деньги? У него будет достаточный мотив, чтобы убить ее, потому что он еще не знает, что Джайлз присвоил деньги, верно? Этого никто не знает. А Рауль теперь, когда Анжелики нет в живых, может жениться на Донне, отчего Брикнеллы бьются в истерике. А что, если Рауль скажет, что это Брикнеллы сами подсыпали яда своим лошадям, а не Рауль, но они будут это отрицать и очень радоваться, когда его признают во всем виновным, потому что теперь будут знать, что он не сможет жениться на их дочери, раз он и есть предполагаемый убийца и должен сесть в тюрьму? И что, если окажется, что украсть собирались как раз лошадь Брикнеллов, только это хотел сделать Джайлз — обнаружить это вы можете позже, чтобы продать ее и на эти деньги удрать из страны, как только он попадет в Ванкувер?

Они только рты разинули.

— Не уверен, что во всем этом есть хоть какой-то смысл, — сказал через некоторое время Зак.

— Неважно, я думаю, они не заметят.

— Ах вы, циник этакий…

— А я не вижу, почему бы и нет, — сказала Донна. — И у меня будет прекрасная слезливая сцена с Пьером.

— Ну и что? — спросил Зак.

— А я такие люблю.

Все взялись за дело и вскоре придумали драматическое разоблачение (по информации, полученной Заком "из посторонних источников") — будто Рауль женился на Анжелике еще пять лет назад, но на вокзале в Торонто они в этом не сознавались, потому что, как не слишком убедительно объяснил Рауль, оба не ожидали увидеть там друг друга: он собирался заняться Донной, а она — Стивом.

Через некоторое время они разошлись переодеваться к выходу, и намного позже в тот же вечер я узнал от Зака, что сцена, разыгранная с большим подъемом, произвела настоящий фурор. Он пришел ко мне, держа в руках по бутылке — виски для себя и красное вино для меня, — и в изнеможении рухнул в кресло с видом человека, который отважно принял на собственные плечи все мировое бремя и все же остался жив.

— Вы ужинали? — спросил он, зевая. — Я вас не видел.

— Я заказал себе кое-что в номер.

Он взглянул на экран телевизора, который я включил, чтобы скоротать время.

— Плохой прием здесь, в горах, — заметил он. — Посмотрите на этого идиота. — Он уставился на экран. — Играет, как козел на гитаре.

Мы дружно выпили, и я спросил, как чувствует себя вся компания в отсутствие Даффодил Квентин.

— А, этой милашки в кудряшках? Прекрасно. Все в отличном настроении.

Тот мужчина, который все время был с ней, теперь изо всех сил очаровывает Бемби Лорримор, а этот псих, ее сын, ни разу рта не раскрыл. Австралийцы все еще наверху блаженства…

Он рассказал, как реагировали на сегодняшнюю сцену некоторые другие зрители, и потом сообщил, что рассчитывает на меня — надо придумать еще один такой же блестящий и запутанный сюжетный ход для завтрашней сцены. Не говоря уж, добавил он, о развязке и финале послезавтра — в последний вечер, который нам предстояло провести в поезде. Разгадка тайны должна была состояться перед парадным ужином из пяти блюд, которые собирался извлечь из рукава фокусник Ангус.

— Но я все это выдумал тут же, на ходу, — сказал я.

— Это вполне нас устраивает. — Он зевнул. — Сказать по правде, нам нужна свежая голова.

— Ну… хорошо.

— Сколько вы с меня возьмете?

Я удивился:

— Мне не нужны деньги.

— Не говорите глупостей.

— Хм-м, — сказал я. — Я ведь зарабатываю побольше, чем Томми.

Он взглянул на меня поверх своего стакана:

— Не скажу, чтобы вы меня удивили.

— Так что благодарю вас, — сказал я от души. — И спасибо, не надо.

Он кивнул и больше к этой теме не возвращался: предложение было по-честному сделано и по-деловому отклонено. Все, что он мог бы мне заплатить, пошло бы из его собственного кармана, и согласиться я никак не мог.

— Да! — сказал он, вдруг что-то вспомнив. — Нелл просила меня передать вам вот это. — Он полез в карман и вытащил запечатанный конверт, который протянул мне. На нем было написано: "Нелл Ричмонд" и еще — "Фотографии, не сгибать".

— Благодарю, — сказал я с облегчением. — Я уже начал думать, что оно не дошло.

Я вскрыл конверт и обнаружил там только три одинаковые фотографии без всякой записки. Фотографии были четкие, хорошего качества и черно-белые, потому что в свой бинокль-камеру я обычно заряжал сверхчувствительную пленку с высоким разрешением. Человек, снятый с верхней точки, смотрел вверх и в сторону, куда-то чуть ниже объектива, так что глаза его были видны плохо, но костлявые торчащие скулы, тонкий нос, глубокие глазные впадины, угловатую челюсть и залысины на висках можно было узнать с первого взгляда. Я дал одну из фотографий Заку, который с любопытством вгляделся в нее.

— Кто это? — спросил он.

— В этом-то весь вопрос. Кто это? Вы не видели его в поезде?

Он еще раз посмотрел на фотографию, на которой были видны, кроме головы, еще шея и плечи — меховой воротник теплой куртки поверх какого-то свитера и клетчатой рубашки с расстегнутым воротом.

— Крутой парень, — сказал Зак. — Он что, агитатор из воинствующего профсоюза?

Я встрепенулся:

— Почему вы так решили?

— Не знаю. Вид у него такой. Сплошное напряжение и агрессия. Я бы дал ему как раз такую роль.

— И сами вот так сыграли бы агитатора из профсоюза?

— Конечно. — Он усмехнулся. — Если бы в сценарии попался такой персонаж, который везде мутит воду. — Он покачал головой. — Нет, я не видел его в поезде, да и вообще, насколько могу сказать, нигде не видел. Наверное, он из болельщиков?

— Точно не знаю, но он был на станции Тандер-Бей и на скачках в Виннипеге.

— Проводники спальных вагонов должны знать.

Я кивнул:

— Спрошу их.

— А зачем он вам нужен?

— Чтобы не мутил воду.

Он с улыбкой протянул мне фотографию.

— Характерный типаж, — сказал он, кивнув. Он побрел спать, а на следующее утро я пораньше позвонил миссис Бодлер, голос которой звучал так, словно она всегда просыпается с первыми петухами, и попросил ее передать Биллу, что фотографии доставлены благополучно.

— А, хорошо, — радостно сказала она. — Вам передали мое сообщение с цифрами?

— Да, большое вам спасибо.

— Вэл звонил об этом из Лондона, и голос у него был очень довольный. Он сказал, что с проделками Шеридана Лорримора в Кембридже ему повезло меньше. Никто ничего не говорит. Он думает, что им заткнули рот пожертвованием на строительство нового библиотечного корпуса для колледжа, где учился Шеридан. До чего же безнравственны бывают эти ученые! И еще Билл просил передать вам, что они ходили с той фотографией по виннипегским конюшням, но никто этого человека не знает, знают только, что он приходил туда и разыскивал Ленни Хиггса. Билл говорит, что он собирается расспросить всех лошадников провинции Онтарио, каких только сможет разыскать, и, может быть, напечатает ее в скаковых газетах от побережья до побережья.

— Замечательно.

— Билл хочет знать, под какой фамилией вы в поезде.

Я ответил не сразу, она сразу же это заметила и с явной обидой спросила:

— Вы нам не доверяете?

— Конечно, доверяю. Но в поезде есть люди, которым я не доверяю.

— Ах, вот оно что.

— Вы правильно сделали, что адресовали конверт Нелл.

— Ну, тогда хорошо.

— Как вы себя чувствуете?

— Успехов вам, молодой человек. — И она положила трубку.

Я с огорчением услышал гудки. Не надо было об этом спрашивать. Я все понимал, но совсем не спросить было бы как-то невежливо.

Погруженный в мысли о ней, я оделся потеплее, надвинул пониже свою мохнатую шляпу, застегнул доверху "молнию" на куртке, спустился по запасной лестнице и отыскал незаметный выход наружу, чтобы не столкнуться с кем-нибудь из пассажиров, которые направлялись на завтрак. Мне удалось найти себе удобный наблюдательный пункт, откуда были хорошо видны двери отеля, потом я немного побродил вокруг и вернулся на то же место незадолго до того времени, когда была назначена посадка в автобус, отправлявшийся в Банф на прогулку. Под курткой на шее у меня висел бинокль — на случай, если я не смогу подобраться поближе, но от автостоянки, где я стоял, прислонившись к капоту пустого запертого автомобиля в надежде, что меня можно принять за человека, который ждет своего шофера, было совсем недалеко до дверей, и бинокль оказался не нужен.

Подъехал большой ультрасовременный автобус с темными стеклами и встал очень удобно — так, что мне было видно, кто выходит из отеля и садится в него. Водитель отправился в отель доложить о своем прибытии. Вскоре появилась Нелл в теплой куртке, брюках и высоких сапогах и с улыбкой загнала свою паству в автобус. По-видимому, покататься решило большинство пассажиров.

Но не все. Филмер так и не показался. Я изо всех сил старался внушить ему на расстоянии, чтобы он вышел, оставив свой портфель, и уехал на несколько часов — тогда я смогу придумать какой-нибудь способ проникнуть к нему в номер без особого риска. Но ничего не получилось. Очевидно, Джулиус Аполлон не пожелал ни гулять по леднику, ни прокатиться по канатной дороге и твердо решил остаться дома.

Мерсер, Бемби и Шеридан вышли из отеля вместе, очень мало похожие на веселую дружную семью, и уселись в большой автомобиль с шофером, который поджидал их и немедленно укатил.

Занте с ними не было. И в автобусе ее не было. Роза и Кит Янг сели туда без нее. Я сделал вывод, что она снова дуется.

Нелл, записав что-то в своей папке и взглянув на часы, решила, что больше никто ехать не собирается. Она вошла в автобус, закрыла дверь, и он тронулся.

Глава 15

Я отправился гулять по горам пешком, размышляя о тех подарках, которые преподнесла мне судьба.

Ленни Хиггс. Комбинация, открывшая кодовый замок портфеля. Дружба с Нелл. Миссис Бодлер. Подвернувшаяся возможность принять участие в сочинении сценария для Зака.

Как раз о последнем я главным образом и думал, шагая по тропе вокруг маленького озера, и план сценария, который начал у меня складываться, имел прямое отношение к концу моего разговора с Биллом Бодлером, немало меня обеспокоившему.

Согласившись подыскать подменного конюха для Лорентайдского Ледника, Билл сказал, что попробовал поговорить с Мерсером Лорримором на ипподроме "Ассинибойя-Даунз", но особых успехов не добился.

— О чем поговорить? — спросил я.

— О нашем объекте. Я был поражен, когда узнал, какую тесную дружбу он завел с Лорриморами. Я попытался отвести Мерсера Лорримора в сторону и напомнить ему о судебном процессе, но он меня оборвал. Сказал, что раз человека признали невиновным, это значит, что делу конец. По-видимому, он обо всех хорошего мнения — что весьма похвально, но неразумно. — Бас Билла от огорчения стал еще гуще. — Вы же знаете, наш объект может быть неотразимо обаятельным, если захочет, а он, безусловно, поставил себе такую задачу. Он добился того, что бедная Даффодил Квентин практически плясала под его дудку, и хотел бы я знать, что она думает о нем сейчас.

Здесь, в горах, у меня снова звучали в ушах его слова: "Весьма похвально, но неразумно". Мерсер — из тех, кто видит хорошее там, где ничего хорошего нет. Он жаждет иметь хорошего сына и будет расплачиваться всю жизнь, потому что этому не бывать.

Тропа шла вокруг озера, то в гору, то под гору. Местами ее окружал густой сосновый лес, местами с нее открывался захватывающий вид на молчаливые пики-великаны, вздымающиеся вверх, или на темно-бирюзовую гладь воды в идеально круглых берегах внизу. Ночью прошел дождь, и под утренним солнцем все сверкало, словно свежевымытое, а на вершинах гор тот же дождь выпал в виде снега, и ледник казался белее, чище и ближе, чем вчера.

С ледяных пиков лился вниз поток холодного воздуха, но солнце, поднявшееся на небе так высоко, как только возможно в эту осеннюю пору, все еще грело достаточно сильно, чтобы прогулка доставляла удовольствие, и, когда я дошел до скамейки, откуда открывался потрясающий вид на озеро, отель и поднимавшуюся за ним гору, я решил устроить привал и посидеть.

Смахнув с сиденья несколько дождевых капель, я развалился на скамейке, сунув руки в карманы, и продолжал не спеша размышлять о Филмере, поглядывая на пейзаж, похожий на открытку.

Отсюда мне были видны фигурки людей, гуляющих по берегу в саду отеля, и я лениво подумал, не достать ли бинокль, чтобы посмотреть, нет ли среди них Джулиуса Аполлона. Но что толку, если он и там? Не станет же он заниматься каким-нибудь преступным делом прямо перед множеством выходящих на озеро окон "Шато".

Кто-то тихими шагами вышел по тропе из-под деревьев и остановился, глядя на озеро. Какая-то женщина.

Я без особого любопытства разглядывал ее со спины — джинсы, голубая парка, белые кроссовки, белая шерстяная шапочка с двумя алыми помпонами. Но тут она обернулась, и я увидел, что это Занте Лорримор.

Видно было, что она огорчилась, обнаружив, что скамейка уже занята.

— Можно я тут присяду? — спросила она. — Это далеко, у меня ноги устали.

— Конечно, — ответил я, встал и смахнул дождевые капли с остальной части скамейки, чтобы ей было сухо сидеть.

— Спасибо.

Она с неловкостью подростка плюхнулась на скамейку, а я снова сел на свое место, в полуметре от нее. Она нахмурилась.

— Я вас где-то видела? Вы с поезда?

— Да, мисс, — ответил я, понимая, что отрицать бессмысленно: она снова увидит меня в вагоне-ресторане и сможет разглядеть еще лучше.

— Я из поездной бригады.

— А! — Она машинально хотела тут же встать, но через секунду передумала, потому что слишком устала. — Вы один из официантов? — произнесла она медленно, сохраняя подобающую дистанцию.

— Да, мисс Лорримор.

— Тот, который сказал мне, что надо платить за кока-колу?

— Да, извините.

Она пожала плечами, глядя вниз, на озеро.

— Наверное, все это совершенно исключительное зрелище, — сказала она недовольным тоном, — только на самом деле я ничего, кроме скуки, не чувствую.

У нее были густые, почти прямые каштановые волосы, волной спускавшиеся на плечи, прекрасная чистая кожа и восхитительные брови. Когда она вырастет, станет красавицей, подумал я, если только эта угрюмая складка в уголках рта не испортит ей не только лицо, но и всю жизнь.

— Иногда мне хочется быть бедной, как вы, — сказала она. — Тогда все было бы просто. — Она взглянула на меня. — Наверное, вы думаете, что я ненормальная, раз так говорю. — Она умолкла. — Моя мать сказала бы, что я вообще не должна с вами разговаривать.

Я сделал такое движение, словно собирался встать, и вежливо сказал:

— Если вы желаете, я уйду.

— Нет, не надо, — возразила она с таким жаром, что даже сама удивилась. — Я хочу сказать… Больше здесь поговорить не с кем. Я хочу сказать… Ну ладно.

— Я вас понимаю, — сказал я.

— Да? — Она смутилась. — Вообще-то я собиралась поехать на автобусе. Мои родители думают, что я уехала. Я должна была ехать вместе с Розой… с миссис Янг и мистером Янгом. Но он… — Она уже было почти умолкла, но ее снова охватило детское желание выговориться, которое заставило ее забыть об осторожности. — Он никогда не бывает со мной так же ласков, как она. По-моему, я ему надоела. Кит — правда, дурацкое имя? На самом деле его зовут Китли. Роза сказала, что это городишко где-то в Англии, где его родители провели медовый месяц. Альберт Китли Янг, вот как его полное имя. Роза стала звать его Кит, когда они познакомились, потому что ей показалось, что это ему больше подходит, только он ничуть не похож на кита — кит, понимаете, такой мягкий и уютный, а он жесткий и недобрый. — Она замолчала и поглядела вниз, в сторону отеля. — Почему все эти японцы отправляются в медовый месяц вместе, целой толпой?

— Не знаю, — ответил я.

— А потом, может быть, дадут своим детишкам имя Лейк-Луиз.

— Бывает и хуже.

— А как вас зовут? — спросила она.

— Томми, мисс Лорримор.

Она ничего на это не сказала. Со мной она чувствовала себя немного неловко, потому что постоянно помнила, кто я такой. Но прежде всего ей хотелось выговориться.

— Вы знаете моего брата Шеридана? — спросила она.

Я кивнул.

— Все его заскоки — оттого, что он слишком богат. Он считает, что лучше всех, потому что богаче всех. — Она помолчала. — Что вы по этому поводу думаете?

Это прозвучало как вызов и в то же время как отчаянная мольба, и я ответил ей совершенно искренне:

— Я думаю, это очень трудно — когда в такие молодые годы оказываешься настолько богатым.

— Правда? — удивилась она. — Но ведь все хотят быть богатыми.

— Когда можешь получить все, чего хочешь, легко забыть, что значит в чем-то нуждаться. И если имеешь все, чего хочешь, никогда не научишься бережливости.

Но она пропустила это мимо ушей:

— Зачем учиться бережливости? Моя бабушка оставила мне миллионы. И Шеридану тоже. Наверное, вы считаете, что это ужасно. А он считает, что заслушивает этого. Считает, что может делать все, что угодно, потому что богат.

— Если вы думаете, что это так ужасно, — сказал я, — вы можете их раздать.

— А вы бы это сделали?

— Нет, — с сожалением признался я.

— Ну вот.

— Но часть я бы раздал.

— У меня есть опекуны, они не разрешат.

Я слегка улыбнулся. У меня тоже был Клемент Корнборо. Опекуны, как однажды торжественно сообщил он мне, существуют для того, чтобы сохранять и приумножать состояние и не позволять: его транжирить, поэтому — нет, он не даст разрешения пятнадцатилетнему мальчику содержать ферму для списанных скаковых лошадей.

— Почему вы думаете, что быть богатым трудно? — спросила она. — Это легко.

— Вы только что сказали, что, будь вы бедны, вам было бы проще жить, — осторожно ответил я.

— Ну, может быть, и сказала. Наверное, я не то имела в виду. Или не совсем то. Я не знаю, что я имела в виду. Почему трудно быть богатым?

— Слишком много искушений. Слишком много возможностей сбиться с пути.

— Вы хотите сказать — наркотики?

— Что угодно. Слишком много пар туфель. Слишком высокое мнение о себе.

Она поджала ноги под себя и обхватила коленки руками, глядя на меня поверх них.

— Никто не поверит, что у нас с вами был такой разговор. — Она помолчала. — Вы хотели бы стать богатым?

Это был вопрос, ответить на который я не мог. Избегая прямого ответа, я вполне искренне сказал:

— Ну, я бы не хотел ходить голодным.

— Мой отец говорит, — заявила она, — что человек не становится лучше оттого, что он богаче, — человек становится богаче оттого, что он лучше.

— Неплохо сказано.

— Он всегда говорит что-нибудь в таком роде. Иногда я его совсем не понимаю.

— Похоже, что ваш брат Шеридан, — сказал я осторожно, — не так уж счастлив.

— Счастлив! — презрительно отозвалась она. — Он никогда не бывает счастлив. За всю его жизнь я почти не видела, чтобы он был счастлив. Разве что тогда, когда над кем-нибудь смеется. Наверное, когда он над кем-то смеется, он счастлив, — неуверенно сказала она. — Только он всех презирает, поэтому над всеми и смеется. Мне очень жаль, что я не люблю Шеридана. Я хотела бы иметь потрясающего брата, который заботился бы обо мне, и мы с ним могли бы ходить во всякие места. Вот было бы весело. Только не с Шериданом, конечно, потому что это наверняка кончилось бы скандалом. Он ужасно себя ведет в этом путешествии. Гораздо хуже, чем обычно. Я хочу сказать, что мне за него стыдно.

Она нахмурилась: эти мысли не доставляли ей никакого удовольствия.

— Кто-то мне говорил, — сказал я, старательно скрывая жгучее любопытство, — что у Шеридана были какие-то неприятности в Англии.

— Какие-то неприятности? Я не должна вам этого говорить, но ему бы не миновать сесть в тюрьму, только они сняли обвинение. Я думаю, отец от них откупился… Вот почему Шеридан сейчас делает все, что говорят родители, они пригрозили, что стоит ему только пикнуть, как они дадут делу ход.

— А они еще могли бы дать делу ход? — как будто между прочим спросил я.

— Что такое срок давности?

— Это предельный срок, — сказал я, — по истечении которого человека нельзя судить за нарушение закона.

— Это в Англии?

— Да.

— Вы ведь англичанин, да?

— Да.

— Он сказал: "Берегитесь, срок давности истечет еще очень не скоро".

— Кто сказал?

— По-моему, это был адвокат. Что он имел в виду? Что Шеридан все еще… все еще…

— Может быть осужден?

Она кивнула.

— И так будет всегда?

— Может быть, долго.

— Лет двадцать?

По ее тону было ясно, что для нее это невообразимо долгое время.

— Если совершено что-то серьезное.

— Я не знаю, что он там сделал, — в отчаянии сказала она, — я только знаю, что это испортило нам все лето. Безнадежно испортило. И мне сейчас надо бы ходить в школу, но они заставили меня отправиться на этом поезде, потому что не хотели оставлять меня дома одну. Ну, не совсем одну — одну, если не считать прислуги. Это из-за моей двоюродной сестры Сьюзен Лорримор, ей семнадцать, — летом она сбежала с сыном их шофера, и они поженились, и в семье было просто настоящее землетрясение! А я понимаю, почему она это сделала, — они все время оставляли ее одну в этом огромном доме, а сами уезжали в Европу, и ей было скучно до безумия, и к тому же этот сын их шофера умница и отличный парень, и она прислала мне открытку, где говорится, что она ни о чем не жалеет. Моя мать до смерти боится, как бы я не сбежала с каким-нибудь…

Она внезапно замолчала, испуганно взглянула на меня и вскочила со скамейки:

— Я совсем забыла. Я забыла, что вы…

— Это ничего, — сказал я, тоже вставая. — Правда, ничего.

— Наверное, я слишком много болтаю. — Она была смущена и встревожена.

— Вы не…

— Нет. Ни слова, никому.

— Кит говорил, что мне надо бы придерживать язык, — сказала она с обидой. — Он не знает, каково это — жить как в склепе, когда все злятся друг на друга, а папа старается улыбаться. — У нее перехватило дыхание. Что бы вы сделали на моем месте? — спросила она.

— Сделайте так, чтобы ваш отец смеялся.

Это ее озадачило.

— Вы хотите сказать… сделать его счастливым?

— Ему нужна ваша любовь, — сказал я и указал на тропу, которая вела к отелю. — Если хотите идти первой, я некоторое время пережду.

— Давайте пойдем вместе, — сказала она.

— Нет, лучше не надо.

Обуреваемая противоречивыми чувствами, в которых я вряд ли помог ей разобраться, она нерешительно пошла по тропинке и, раза два оглянувшись, скрылась за поворотом, а я снова сел на скамейку, хотя уже становилось прохладно, поразмыслил о том, что она рассказала, и, как всегда, возблагодарил судьбу за то, что у меня была тетя Вив.

Ничего особенно плохого про Занте сказать нельзя, подумал я. Одинокая, терзаемая сомнениями и тревогами, только наполовину понимая мир взрослых, нуждаясь в поддержке, она больше всего жаждет того, чего хочет и Мерсер, — жить в дружной, сплоченной семье. Изливая душу какому-то официанту, она не собиралась бросить вызов родителям — как раз наоборот. Поставить меня в трудное положение она не хотела, никакой задней мысли у нее не было. Я бы ничего не имел против, если бы у меня была младшая сестра вроде нее, которую я мог бы водить во всякие места, чтобы ее развлекать. Я надеялся, что она научится спокойно относиться к своим деньгам, и подумал, что для ее воспитания ей полезнее всего было бы с месяц поработать, обслуживая других, в какой-нибудь хорошей команде — например, вместе с Эмилем, Оливером и Кейти.

Через некоторое бремя я осмотрел в бинокль весь отель и сад, но Филмера нигде не обнаружил, в чем не было ничего удивительного, и в конце концов отправился дальше, дошел до подножия ледника и прошелся по серо-буро-зеленому краю ледяной реки, изборожденной трещинами и хрустевшей под ногами.

Кто-то из пассажиров, который все знал, говорил, что один из последних великих полярных ледников, покрывавших большую часть Канады двадцать тысяч лет назад, называют Лорентайдским ледником. Даффодил, кивнув, сказала, что ее муж дал такое имя лошади, потому что интересовался доисторическими временами, а следующую свою лошадь она хочет назвать Кордильерским Ледником — этот ледник покрывал Скалистые горы. Ее муж был бы доволен, сказала она. Я подумал, что, возможно, сейчас стою на этом самом доисторическом Кордильерском леднике. Хотя, если ледники движутся быстрее, чем течет история, то, может быть, и нет. Во всяком случае, все это позволяло взглянуть на заботы Джулиуса Аполлона под каким-то новым углом зрения.

Вернувшись в "Шато", я поднялся наверх и набросал новую сцену для представления. Едва я закончил, как в дверь постучал Зак, который пришел за ней. Мы пошли в его номер, где уже собралась на репетицию труппа, я окинул взглядом всех семерых и спросил, можем ли мы еще использовать Бена-попрошайку, которого в комнате не было. Нет, не можем, сказал Зак, он вернулся в Торонто. А это важно?

— Не особенно. Он мог бы пригодиться нам в качестве вестника, но, наверное, вы можете просто сказать, что кто-то принес вам сообщение.

Они кивнули.

— Верно, — сказал Зак, взглянув на часы. — Наш выход через два с половиной часа. Что мы играем?

— Прежде всего, — сказал я, — Рауль затевает ссору с Пьером. Рауль в ярости, потому что он разоблачен — стало известно, что он муж Анжелики. Он говорит, что доподлинно знает — у Пьера из-за неудачной игры на ипподроме многотысячные долги, которые он не может выплатить, и он знает, кому Пьер должен, и говорит, что этот человек известен тем, что избивает до полусмерти людей, которые не отдают ему долги.

Рауль и Пьер кивнули.

— Я добавлю кое-какие подробности, — сказал Рауль. — Скажу, что он делал ставки в подпольном тотализаторе, поэтому у него и долги, а мне об этом рассказали, потому что он ставил на лошадей Брикнеллов. Годится?

— Годится? — спросил меня Зак.

— Годится. Потом Рауль насмешливо говорит Пьеру, что единственный его шанс раздобыть деньги — это жениться на Донне, а Уолтер Брикнелл говорит, что если Донна сделает такую глупость и выйдет за Пьера, то он не даст ей ни цента. И ни при каких обстоятельствах не станет выплачивать за Пьера его долги.

Все кивнули.

— В этот момент в зал с воплем вбегает Мейвис Брикнелл и говорит, что все ее роскошные драгоценности украдены.

Все буквально разинули рот. Мейвис рассмеялась и зааплодировала.

— И кто же их украл? — спросила она.

— Все в свое время, — улыбнулся я. — Рауль обвиняет Пьера, Пьер обвиняет Рауля, и они начинают наскакивать друг на друга, дав волю взаимной ненависти. Наконец Зак вмешивается, прекращает их стычку и говорит, что все сейчас пойдут и устроят обыск в обоих номерах — и у Пьера, и у Рауля. Зак, Рауль, Пьер и Мейвис уходят.

Они кивнули.

— В зале остаются Донна, Уолтер Брикнелл и Джайлз. Донна и Уолтер продолжают ссориться из-за Пьера, Донна старается скрыть слезы, и тут из публики выходит Джайлз и говорит, что ей нелегко приходится, и не пора ли всем проявить немного доброты.

— Ладно, хорошо, — сказал Джайлз. — А дальше?

— Потом Зак и все остальные возвращаются. Драгоценностей они не нашли. Джайлз принимается утешать еще и Мейвис. Мейвис говорит, что ее коллекция драгоценностей — это вся ее жизнь, она так любила каждую из них. Она ужасно расстроена. Некоторое время она предается отчаянию.

— Замечательно, — сказала Мейвис.

— Уолтер, — продолжал я, — говорит, что не видит никакого смысла в том, чтобы покупать драгоценности. Его драгоценности — это его лошади. Он живет только ради своих лошадей. Он даже говорит, что если бы не мог участвовать в скачках и смотреть, как выступают его лошади, то предпочел бы умереть. Он покончит с собой, если не сможет иметь лошадей.

Уолтер слегка нахмурился, но с готовностью кивнул. До сих пор его роль была довольно скромной, а тут он получал большой собственный эпизод, пусть даже убедительно сыграть его будет нелегко.

— Потом Уолтер говорит, что Рауль отравляет ему все удовольствие, которое он получает от лошадей, и портит всем путешествие, и официально увольняет его с должности своего тренера. Рауль протестует и говорит, что не заслужил увольнения. Уолтер говорит, что Рауль скорее всего убийца и что это он украл драгоценности и мошенничает с его лошадьми. Рауль в ярости хочет наброситься на Уолтера. Зак оттаскивает его и велит всем успокоиться. Он говорит, что устроит обыск во всех номерах — не найдутся ли драгоценности, и посоветуется со службой охраны отеля, а если надо, то вызовет полицию. Похоже, что никто не хочет, чтобы он вызвал полицию. Конец сцены.

Я ждал критических замечаний и пожеланий, но их было очень мало. Тогда я передал свой набросок Заку, который снова прошел его по частям со всеми актерами, занятыми в каждом эпизоде, и все они принялись что-то бормотать себе под нос, сочиняя текст своих ролей.

— А что произойдет завтра? — спросил в конце концов Зак. — Как мы все это распутаем?

— Этого я еще не написал, — ответил я.

— Но вы это себе представляете? Сможете написать это сегодня вечером?

Я дважды кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Нам, наверное, надо будет собраться здесь завтра утром, после завтрака и как следует все пройти, может быть, два или даже три раза, чтобы наверняка все было как надо, чтобы никакие концы не остались болтаться в воздухе. И не забудьте, что завтра мы играем снова в вагоне-ресторане. Там не слишком много места для драки и тому подобного, так что сегодня постарайтесь действовать поэнергичнее.

— Завтра в Пьера выстрелят, — сказал я.

— Ах, батюшки, — отозвался Пьер.

— Но рана будет не смертельной. Вы сможете продолжать свою роль.

— Это уже лучше.

— Только вам понадобится изобразить пролитую кровь.

— Замечательно, — сказал Пьер. — Много?

— Ну, не знаю… — засмеялся я. — Предоставляю вам решить, куда должна попасть пуля и сколько крови, по-вашему, смогут выдержать пассажиры, но после всего этого вам надо остаться в живых.

Они захотели узнать, что еще я для них припас, но этого я им говорить не стал. Я сказал, что если они будут знать, чем кончится дело, то могут случайно проговориться, а они стали возражать, что это невозможно — ведь они профессионалы. Однако я все же не до конца доверял их импровизациям, и они, пожав плечами, сделали вид, что согласны.

Я посмотрел репетицию, которая, на мой взгляд, прошла очень неплохо, но потом Зак заверил меня, что это пустяки по сравнению с тем, как это будет разыграно за коктейлями.

В одиннадцать часов он в полном изнеможении пришел ко мне в номер, чтобы, как и накануне, подкрепиться честно заработанным виски.

— Эти двое, Рауль и Пьер, выложились как могли, — сказал он. — Вы знаете, в театральном училище они учились сценическому бою и всяким другим трюкам. Драку они подготовили заранее, и получилось потрясающе. Они катались по всему залу. Просто жаль было вмешиваться. Половина пассажиров расплескали свои коктейли, когда они барахтались у них в ногах, колотя друг друга, и нам пришлось выдать им новые бесплатно. — Он засмеялся. — Дорогая Мейвис с трагическим видом объявила о краже драгоценностей и ужасно горевала, рассказывая, какие дорогие воспоминания у нее с ними связаны. Половина зрителей была в слезах. Великолепно. Потом Уолтер очень прилично сыграл свой эпизод, если учесть, что он мне жаловался, будто ни один человек в здравом уме не покончит с собой из-за того, что не может участвовать в скачках. А потом, представьте себе, один из пассажиров спросил меня, кто подал нам эту мысль — что кто-то покончит с собой из-за того, что не сможет участвовать в скачках.

— И что вы сказали? — с беспокойством спросил я.

— Я сказал, что эта мысль носится в воздухе. — Он увидел, что это меня успокоило, и спросил:

— А кто подал ее вам?

— Я знал одного человека, который недавно так и сделал. Тринадцать дней назад… Почти целая жизнь прошла с тех пор.

— Ненормальный.

— Хм-м. — Я помолчал. — А кто вас об этом спрашивал?

— Не помню. — Он задумался. — Возможно, мистер Янг.

Вполне возможно, подумал я. Эзра Гидеон был его другом. А возможно, это был Филмер. Эзра Гидеон был его жертвой.

— Вы уверены? — спросил я.

Он еще немного подумал:

— Да, мистер Янг. Он сидел с этой своей симпатичной женой, а потом встал и прошел через весь зал, чтобы спросить меня.

Я выпил глоток вина и спросил как будто между прочим:

— А кто-нибудь еще на это отреагировал?

Чутье, никогда не покидавшее Зака, заставило его насторожиться.

— Не пахнет ли здесь Гамлетом? — спросил он.

— Что вы имеете в виду? — отозвался я, хотя точно знал, что он хотел сказать.

— "Со сцены я совесть короля на них поддену"?[10] Верно? Ведь у вас это на уме?

— Более или менее.

— И завтра тоже?

— И завтра тоже, — подтвердил я.

— А вы не собираетесь впутать кого-нибудь из нас в какую-нибудь неприятную историю? — задумчиво спросил он. — Нас не обвинят в клевете или еще в чем-то таком?

— Обещаю, что нет.

— Может быть, мне не надо бы поручать вам писать сценарий на завтра.

— Поступайте так, как сочтете нужным.

Я взял только что законченный сценарий и, перегнувшись через стол, передал ему:

— Прочтите сначала, а потом решайте.

— Ладно.

Он поставил свой стакан и принялся за чтение. Дочитав до конца, он поднял на меня смеющиеся глаза.

— Замечательно, — сказал он. — Все идеи, которые были у меня с самого начала, плюс еще и ваши.

— Хорошо.

Я почувствовал большое облегчение от того, что ему сценарий понравился, и подумал, что с его стороны это весьма великодушно.

— А где тут из Гамлета? — спросил он.

— "Любил без меры и благоразумья".[11]

— Это Отелло.

— А, прошу прощения.

Он задумался:

— На мой взгляд, это как будто безобидно, только вот…

— Я хочу добиться только одного, — сказал я. — Раскрыть кое-кому глаза. Предостеречь кое-кого, что они стоят на опасном пути. Ведь я не могу вот так подойти к ним и это выложить, верно? Они не пожелают выслушать это от Томми. Возможно, они ни от кого не пожелают это выслушать. Но если они увидят, как это будет разыграно в лицах, — может быть, они поймут.

— Как мать Гамлета.

— Да.

Он отпил глоток виски.

— Кого вы хотите предостеречь и о чем?

— Лучше мне вам этого не говорить — тогда, если что-то случится, вашей вины здесь не будет.

— А зачем вы на самом деле находитесь в этом поезде? — спросил он, нахмурившись.

— Вы это знаете. Чтобы все остались довольны и чтобы расстроить планы злодеев.

— И эта сцена вам поможет?

— Надеюсь.

— Хорошо. — Он принял решение. — Ничего не имею против того, чтобы расстроить планы злодеев. Мы приложим к этому все старания. — Он вдруг усмехнулся. — Им понравится этот гамлетовский поворот.

Я встревожился:

— Нет… Только, пожалуйста, не говорите им.

— Но почему?

— Мне нужно, чтобы пассажиры сочли сходство сюжета с их биографиями чистой случайностью. Я не хочу, чтобы потом актеры сказали им, что все это было проделано нарочно.

Он криво улыбнулся:

— Значит, там все-таки есть клевета?

— Нет. Это нам не грозит. Просто… Я не хочу, чтобы им стало известно, что это я так много о них знаю. Если кто-нибудь спросит актеров, откуда они взяли сюжет, пусть лучше скажут, что это вы придумали.

— И подставят меня?

Тем не менее тон его оставался добродушным.

— Уж вас-то никто не может заподозрить. — Я слегка улыбнулся. — Моя задача — не только расстроить планы злодеев, но и до самого конца скрываться под маской Томми и сойти с поезда неразоблаченным.

— Вы что-то вроде шпиона?

— Охранник, только и всего.

— Можно я вставлю вас в свой следующий сценарий? В следующее представление в поезде?

— Сколько угодно.

Он рассмеялся, зевнул, поставил свой стакан и встал.

— Ну что ж, приятель, — сказал он, — кем бы вы там ни были, познакомиться с вами было весьма поучительно.

Нелл позвонила ко мне в номер в семь утра.

— Вы уже не спите? — спросила она.

— Ни в одном глазу.

— Ночью опять выпал снег. Горы все белые.

— Это мне видно из постели, — сказал я.

— Вы на ночь занавески не задергиваете?

— Никогда. А вы?

— Тоже.

— Вы одеты? — спросил я.

— Да. А при чем это тут?

— Значит, в доспехах, как всегда.

Даже когда разговариваете по телефону.

— Я вас ненавижу.

— Что поделаешь.

— Послушайте, — сказала она, сдерживая смех. — Хватит глупостей. Я позвонила, чтобы спросить вас, захотите вы снова пешком идти на станцию после обеда, когда будет посадка на поезд, или поедете на автобусе с поездной бригадой?

Я подумал:

— Пожалуй, на автобусе.

— Хорошо. Автобус отходит от служебного флигеля в три тридцать пять.

Захватите свою сумку.

— Ладно. Спасибо.

— Весь поезд, с лошадьми, болельщиками и прочим, прибывает из Банфа на станцию Лейк-Луиз в четыре пятнадцать. Отправление из Лейк-Луиз — ровно в четыре тридцать пять, до этого времени пассажиры вполне успеют сесть в поезд, снова разойтись по своим купе и начать со всеми удобствами распаковывать вещи. Ежедневный "Канадец" приходит вслед за нами, как и раньше, и отправляется из Лейк-Луиз в пять десять, поэтому нам нужно постараться, чтобы все сели поскорее и мы могли отправиться вовремя.

— Понял.

— Я собираюсь все это объявить пассажирам за завтраком, и еще — что в пять тридцать в вагоне-ресторане всем будут поданы шампанское и бутерброды, в шесть — развязка представления, потом для желающих — коктейли, а после них — грандиозный банкет. Затем актеры вернутся, чтобы фотографироваться и обсуждать представление со зрителями за рюмкой коньяку. Кошмарная программа.

Я рассмеялся:

— Все пройдет прекрасно.

— Как только это кончится, я уйду в монастырь.

— Есть места и получше.

— Например?

— Скажем, Гавайи.

Ее голос в трубке внезапно умолк. Потом она сказала:

— Меня ждет мое рабочее место…

— Можно захватить с собой и рабочее место.

Она хихикнула:

— Надо будет узнать, как туда доставляют мебель.

— Значит, договорились?

— Нет… Не знаю… Скажу вам в Ванкувере.

— Ванкувер будет завтра утром, — напомнил я.

— Значит, после скачек.

— И до красноглазого рейса.

— Вы никогда не сдаетесь?

— А это смотря по тому, как себя ведет противник, — ответил я.

Глава 16

Все время, пока мы ехали от "Шато" до поезда, стоявшего в Лейк-Луиз, Филмер не выпускал портфеля из рук, хотя свой чемодан позволил доставить вместе с багажом остальных пассажиров — вещи были выставлены в длинный ряд на перроне в ожидании, когда носильщики погрузят их в поезд.

Я стоял вместе с поездной бригадой — Эмилем, Оливером, Кейти, Ангусом, Симоной, барменом и проводниками спальных вагонов — и смотрел, как Филмер и почти все пассажиры, выйдя из автобуса, проверяют, стоят ли в этой очереди их чемоданы. Лорриморы, приехавшие отдельно, привезли свои вещи с собой, и шофер сложил их в кучку поодаль. Мимо станции с грохотом ехал товарный поезд — казалось, ему не будет конца. "Сто два хлебных вагона", сказала Кейти, которая их считала. Надо же, сколько хлеба.

Я вспомнил о миссис Бодлер, с которой разговаривал по телефону перед самым отъездом к "Шато".

— Билл просил передать вам, — сказала она, — что Ленни Хиггс действительно наложил в штаны и стал как шелковый. Сейчас он в безопасности и под присмотром, а для Лорентайдского Ледника нанят новый конюх — тренер дал на это согласие по телефону. Тренеру сказали, что Ленни Хиггс сбежал. Билл уехал из Виннипега и вернулся в Торонто. Он говорит, что срочно консультировался с генералом, и они решили, что Билл должен при первой же возможности повидаться с миссис Даффодил Квентин. Вы в этом что-нибудь понимаете?

— Еще как, — с жаром сказал я.

— Ну хорошо.

— Билл все еще собирается лететь в Ванкувер? — спросил я.

— О да, насколько я знаю. В понедельник вечером, по-моему, чтобы успеть на скачки во вторник. Он сказал, что в среду снова вернется сюда. Очень неудобная вещь — эта разница во времени.

— Канада — огромная страна.

— Пять тысяч пятьсот четырнадцать километров от берега до берега, назидательно сказала она.

Я засмеялся:

— Переведите это для меня в мили.

— Сами должны знать арифметику, молодой человек.

Позже я это сделал, любопытства ради — получилось три тысячи четыреста двадцать шесть миль с четвертью.

Она спросила, есть ли у меня еще вопросы, но я ничего не мог придумать и сказал, что буду снова звонить ей утром из Ванкувера.

— Спокойной вам ночи, — весело сказала она.

— Вам тоже.

— Ладно. — Но в голосе ее не было уверенности, и я сообразил, что ей, наверное, никогда не выпадает спокойная ночь.

— Ну, тогда приятных сновидений, — сказал я.

— Так лучше. Пока.

Как всегда, ответить она мне времени не дала. Вдали прогудел поезд для человека, привычного к странствиям, это один из самых заманчивых и соблазнительных звуков. И еще — гулкие гортанные сирены судов, отправляющихся в плавание. Если у меня и есть какое-то непреодолимое пристрастие, то не к приездам, а к отъездам.

Сверкая прожекторами в ярком послеполуденном солнечном свете, огромный желтый локомотив с приглушенным грохотом вкатился на станцию и медленно прополз мимо нас. В окошко выглядывал один из машинистов — из всей поездной бригады только они не ехали с нами бессменно от самого Торонто: на каждом перегоне железной дороги работают свои машинисты.

На станции Лейк-Луиз нет боковых путей, поэтому укороченный поезд, доставивший нас сюда, вернулся в Банф и простоял там те два дня, которые мы провели в горах. Джордж Берли, отвечавший за него, тоже уезжал. Теперь он вернулся уже с полным комплектом вагонов — как только поезд остановился на станции, его округлая фигура показалась в дверях, и он, спустившись на перрон, принялся радостно здороваться с пассажирами, словно со старыми друзьями, с которыми встретился после долгой разлуки.

В заметно приподнятом настроении все направились по своим уже привычным купе, а угрюмый квартет Лорриморов — к открытой площадке собственного вагона в самом хвосте поезда, но во всей картине это был единственный невеселый штрих. Нелл подошла и заговорила с ними, стараясь их приободрить.

Мерсер остановился, что-то ей ответил и улыбнулся, а остальные молча вошли в вагон. Стоит ли с ними так нянчиться, подумал я, благодарности все равно не дождешься. Но с Мерсером, с этим святым, который слеп ко всему на свете, нянчиться почему-то всегда хотелось.

Филмер поднялся в свой спальный вагон, и я видел через окно, как он устраивается у себя в купе. Как развешивает свои пиджаки, как моет руки самые обычные действия. "Как отличить хорошего человека от плохого? — подумал я. — Один стремится строить, а другой — наводить страх и разрушать. Но плохой человек может получать от жизни больше удовлетворения и радости, чем хороший, — такова уж горькая ирония судьбы".

Я дошел до вагона, где находилось мое купе, положил сумку и снял плащ, оставшись в привычной "ливрее". Только одну ночь остается мне пробыть официантом Томми. Один ужин, один завтрак. Жаль, подумал я: к Томми я уже порядком привязался.

Джордж прыгнул на подножку, когда поезд уже плавно тронулся, и с довольным видом ухмыльнулся, увидев меня.

— Повезло нам, что отопление в поезде работает, а? — сказал он.

— А что? — спросил я. — Тут очень тепло.

— Они никак не могли разжечь котел. — Казалось, он относится к этому как к веселой шутке. — И знаете, почему?

Я отрицательно покачал головой.

— Не было горючего.

Я с недоумением взглянул на него.

— Но ведь… Они же могли заправиться?

— И заправились, будьте уверены, — сказал он. — Только два дня назад залили полный бак, а? Когда мы прибыли в Банф. Или думали, что залили. Но когда мы посмотрели, из донного слива вытекали последние капли, а его открывают только изредка, когда надо промыть бак, а? — Он выжидательно посмотрел на меня весело блестящими глазами.

— Кто-то украл горючее?

Он усмехнулся:

— Либо слил его из бака, либо его вообще не заливали, а слив открыли, чтобы замести следы.

— И много горючего вылилось на землю? — спросил я.

— Вы не такой уж плохой детектив, да? Много.

— Что вы по этому поводу думаете?

— Я думаю, что его вообще не залили сколько нужно, — вероятно, ровно столько, чтобы мы могли отъехать подальше от Лейк-Луиз, и приоткрыли слив, чтобы мы подумали, будто все горючее случайно вытекло по дороге, а? Только они просчитались. Слишком широко открыли слив. — В голосе его слышался смех. — Вот была бы история, если бы поезд остался без отопления в горах, а? Поморозились бы все лошади. Скандал!

— Вас это, кажется, не очень волнует.

— Но ведь этого не случилось, верно?

— Пожалуй, да.

— Мы все равно должны были заправляться снова в Ревелстоке, — сказал он. — Это здорово подпортило бы ваш грандиозный банкет, а? Но умереть никто бы не умер. Сомневаюсь даже, чтобы кто-нибудь обморозился, все-таки сейчас не январь. Температура здесь после захода солнца опускается ниже нуля, это будет довольно скоро, но дорога идет по долинам, не по горам, а? И потом в вагонах нет ветра.

— Но было бы очень неуютно.

— Очень. — Глаза его сияли. — Когда я уезжал из Банфа, там была такая суматоха — прямо осиное гнездо. Пытались выяснить, кто это сделал.

Меня все это привело в не столь беззаботное настроение, как его.

— А может что-нибудь еще случиться с поездом? — спросил я. — Например, вода в котле есть?

— Можете не волноваться, — успокоил он меня. — Воду мы проверили. До самого верхнего крана. Бак полон, как и положено. Котел не взорвется.

— А как насчет двигателя?

— Мы облазили каждый дюйм, а? Но горючее украл всего лишь какой-то обыкновенный жулик.

— Вроде того обыкновенного жулика, который отцепил вагон Лорриморов?

Он со скептическим видом задумался.

— Согласен, именно этот поезд мог особо заинтересовать психов, потому что шума из-за него получится больше, а только этого им и надо. Но связи между обоими происшествиями не видно. — Он усмехнулся. — Украсть могут что угодно, не только горючее. Однажды кто-то украл восемь этих голубых кожаных стульев из вагона-ресторана. Подъехал на машине, когда поезд отстаивался на запасном пути станции Мимико, в Торонто, подогнал фургон с надписью "Ремонт мебели" на борту и просто так погрузил туда восемь новеньких стульев, а? Больше никто никогда их не видел.

Он взялся за бумаги, разложенные на столике, и я, расставшись с ним, направился в вагон-ресторан, но не прошел и двух шагов, как вспомнил про человека с костлявым лицом, достал его фотографию и вернулся к Джорджу.

— Кто это? — спросил он, слегка нахмурившись. — Да, по-моему, он едет этим поездом. Он был в Банфе, когда мы стояли на боковом пути… — Он задумался, пытаясь припомнить. — Сегодня днем, а? — вдруг воскликнул он. — Точно. Когда сцепляли поезд. Понимаете, лошадей привезли утром из Калгари с товарным составом — их вагон прицепили головным. Его оставили на боковом пути. Потом наш локомотив подобрал сначала вагон с лошадьми, потом вагоны с болельщиками… — Он снова задумался. — Этот человек — он был на перроне, рядом с поездом, стучал палкой в дверь вагона с лошадьми, из него вышла эта наша дамочка-дракон и спросила, что ему нужно, а он сказал, что должен кое-что передать конюху, который состоит при серой лошади, и дамочка-дракон велела ему подождать и привела этого конюха, только он сказал, что это не тот конюх, а? А этот конюх сказал, что тот конюх сошел в Калгари, и он вместо него, и тогда ваш человек с фотографии ушел. Я не видел, куда. То есть не поинтересовался.

Я вздохнул:

— Не видно было, что этот человек рассержен или что-нибудь в этом роде?

— Не заметил. Я пошел туда перед отправлением и спросил мисс Браун, все ли в порядке, и она сказала, что все. Сказала, что конюхи там, при своих лошадях, ухаживают за ними, и занимались этим весь день, и пробудут там до самого отправления. Все лошади у нее под хорошим присмотром, а? И конюхи тоже. К ней не придерешься, а?

— Нет.

Он протянул мне фотографию, но я сказал, чтобы он оставил ее у себя, и осторожно спросил, не может ли он, если у него найдется время, показать ее проводникам спального вагона для болельщиков, чтобы наверняка знать, не ехал ли этот человек среди пассажиров от самого Торонто.

— А что он такого сделал? Уже что-то успел?

— Запугал одного конюха до того, что он сбежал.

Джордж уставился на меня:

— Не такое уж страшное преступление, а? — Глаза его смеялись. — За это большой срок не дадут.

Я был вынужден с ним согласиться. Оставив его в приятных размышлениях о слабостях рода человеческого, я пошел в вагон-ресторан. По дороге я встретил своего приятеля — проводника спального вагона, который снова отдыхал в коридоре, глядя, как за окном сменяют друг друга заснеженные гиганты.

— Не часто мне приходится это видеть, — сказал он вместо приветствия.

— Обычно я не езжу дальше Виннипега. Здорово, правда?

Я согласился — это и в самом деле было здорово.

— В котором часу вы опускаете койки? — спросил я.

— В любое время после того, как все пассажиры уйдут в ресторан. Сейчас половина у себя в купе — переодеваются. Я только что отнес двоим по лишнему полотенцу.

— Если хотите, я попозже помогу вам с койками.

— Правда? — Он был удивлен и обрадован. — Это было бы замечательно.

— Если вы сначала управитесь с теми купе, что в салон-вагоне, — сказал я, — то, когда будете проходить через вагон-ресторан, я пойду с вами, и мы сможем заняться этими.

— Вам необязательно это делать, вы знаете?

— Ничего, это приятное разнообразие после обслуживания столиков.

— А ваша сцена? — спросил он, понимающе улыбнувшись. — Как с ней?

— Она будет позже, — заверил я.

— Ну, тогда ладно. Большое спасибо.

— Не за что, — сказал я, прошел мимо закрытой двери Филмера, через тяжелые двери холодной, продуваемой ветром переходной площадки попал в жаркий коридор около кухни и наконец оказался в тесном тамбуре между кухней и залом для пассажиров, где Эмиль, Оливер и Кейти распаковывали бокалы для шампанского.

Я взял полотенце и принялся их протирать. Все трое заулыбались.

В шипящем жару кухни сцепились Ангус и Симона. Ангус попросил ее очистить целый таз сваренных вкрутую яиц, а она отказалась, заявив, что это входит в его обязанности. Эмиль с веселым удивлением поднял брови.

— Она становится все сварливее. Ангус — гений, а ей это не нравится.

Ангус, у которого руки мелькали, как всегда, с такой быстротой, что, казалось, их у него не меньше шести, еще раз доказал свою гениальность — за пять минут он приготовил несколько десятков маленьких бутербродов-канапе, разложил их по противням и сунул на десять минут в раскаленную духовку. На одном противне, сказал он, они с крабами и сыром бри, на другом — с курицей и эстрагоном, а на третьем — с сыром и беконом. Симона стояла подбоченившись и надменно задрав голову. Теперь Ангус уже совершенно ее игнорировал, отчего она злилась еще больше.

Пассажиры, как обычно, стали приходить в вагон-ресторан намного раньше назначенного часа, но ничего не имели против того, чтобы просто посидеть и подождать. Картины, сменявшиеся за окном, словно в театре, приковывали к себе взоры и сковывали все языки — до тех пор, пока на долины не упали длинные тени, и только вершины гор еще заливал меркнущий свет, но и они вскоре погрузились во тьму. Как всегда в горах, вечер наступил рано и быстро — в небе еще медлил слабый свет сумерек, а снизу, с земли, уже поднималась ночь.

"Как обидно, — жаловались Нелл почти все пассажиры, — что самые красивые места Канады поезд проезжает в темноте!" Расставляя бокалы для шампанского, я слышал, что в какой-то газете было написано — это то же самое, как если бы французы не зажигали свет в Лувре. Нелл сказала, что очень сожалеет, но график движения составляла не она, и выразила надежду, что хотя бы одну-две горы каждый успел увидеть в Лейк-Луиз. Так оно, конечно, и было. Большинство пассажиров совершило прогулку на ветреную вершину одной из них — Салфер-Маунтин — в четырехместных застекленных кабинках канатной дороги. Другие заявили: "Ни за что" — и остались внизу. Филмер, сидевший на этот раз с богачами — владельцами Красивого Жара, любезно сказал: нет, он не ездил на автобусную экскурсию, с него вполне хватило разминки в спортзале "Шато".

Филмер появился в вагоне-ресторане со стороны салона, а не из своего вагона, и на лице у него была нехорошая ухмылка, от которой у меня по спине побежали неприятные мурашки. Всякий раз, когда Джулиус Аполлон выглядел таким самодовольным, это наверняка предвещало какие-то неприятности.

Лорриморы пришли все вместе и сели за один стол; оба отпрыска выглядели так, словно готовы в любой момент взбунтоваться, а родители были мрачны. Ясно было, что Занте пока еще не удалось добиться, чтобы ее отец рассмеялся. Роза и Кит Янг сидели с владельцами Высокого Эвкалипта — Ануинами, а супруги "Флокати" — с хозяевами Уордмастера. Любопытно, подумал я, как тянет друг к другу владельцев лошадей — словно они принадлежат к какому-то тесному братству.

Может быть, и Филмер это понимал. Может быть, поэтому он и приложил столько усилий, чтобы попасть на этот поезд в качестве владельца: иметь собственную лошадь означало иметь прочное положение, реальный вес, власть.

Если это было то, к чему он стремился, он этого достиг. Мистера Джулиуса Филмера знал весь поезд.

Эмиль хлопал пробками шампанского. Ангус молниеносно выхватил из духовки свои истекающие соком горячие бутерброды, разложил их по подносам и извлек откуда-то, словно из воздуха, тонкие круглые гренки, на которых лежали ломтики яиц, к этому времени уже очищенных и нарезанных, с черной икрой, побрызганной лимонным соком. Мы небольшой процессией двинулись с кухни — Эмиль и я наливали шампанское, а Оливер и Кейти, умело орудуя серебряными сервировочными щипцами, раздавали тарелочки с закусками по выбору пассажиров.

Нелл, глядя на меня, беззвучно смеялась. Ну и пусть. Я с абсолютно невозмутимым видом наполнил ее бокал, а также бокал Джайлза, который сидел рядом с ней у прохода, готовый к своему выходу.

— Благодарю вас, — томно произнес Джайлз, когда его бокал был полон.

— Рад стараться, сэр, — ответил я. Нелл уткнулась в свой бокал, чтобы не расхохотаться, и сидевшие напротив нее пассажиры ничего не заподозрили.

Когда я дошел до Лорриморов, Занте заметно забеспокоилась. Я налил бокал Бемби и спросил Занте:

— А вам, мисс?

Она украдкой бросила на меня быстрый взгляд.

— Можно мне кока-колы?

— Конечно, мисс.

Я налил шампанского Мерсеру и Шеридану и пошел на кухню за кока-колой.

— Ты должен за нее заплатить, — отрывисто сказала Занте отцу, когда я вернулся.

— Сколько? — спросил Мерсер.

Я сказал, и он расплатился.

— Благодарю вас, — сказал он.

— Не за что, сэр.

Он выглядел каким-то задумчивым, вся его обходительность куда-то исчезла. Занте рискнула бросить на меня еще один боязливый взгляд и, по-видимому, успокоилась, убедившись, что я не собираюсь заводить разговор о нашей встрече над озером. Я ограничился лишь едва заметной почтительной улыбкой, которая не вызвала бы неодобрения даже у ее матери, заметь та ее; однако Бемби, как и Мерсер, казалась чем-то более обычного озабоченной.

Я перешел к следующему столику, надеясь, что ухмылка Филмера и мрачность Мерсера никак не связаны между собой, хотя и опасался, что именно так оно и есть. Сначала в вагоне-ресторане появился ухмыляющийся Филмер, а вслед за ним — мрачный Мерсер.

Когда канапе Ангуса были съедены до последней тающей во рту крошки и всем было налито по второму бокалу, торжественно вышел Зак и приступил к длинной заключительной сцене. Прежде всего, сказал он, следует сообщить, что после тщательного обыска номеров в "Шато" никаких следов драгоценностей Мейвис Брикнелл не обнаружено.

Пассажиры, с готовностью входя в свою роль, принялись выражать Мейвис свои соболезнования. Мейвис с благодарностью их принимала.

В вагон-ресторан сломя голову вбежал Рауль и яростно накинулся на Уолтера Брикнелла, который и без того сидел с обеспокоенным видом. Это уже слишком, громко заявил Рауль. Мало того, что Уолтер совершенно незаслуженно уволил его с должности тренера, — теперь он обнаружил, что Уолтер послал из "Шато" письмо в администрацию скачек, где говорилось, что его лошадь-Калькулятор — не будет выступать от его, Уолтера, имени и что Рауль не будет числиться ее тренером.

— Это несправедливо! — кричал он. — Я готовил лошадь к этим скачкам до последней минуты! Мы с ней выиграли для вас пять скачек. Вы ведете себя нечестно. Это черная неблагодарность. Я буду жаловаться в Жокейский клуб.

Уолтер сидел с каменным лицом. Рауль покричал еще немного, после чего Уолтер сказал, что может делать все, что пожелает: Калькулятор принадлежит ему. Если он вздумает продать лошадь… или подарить ее… это его право, и никому до этого дела нет.

— Вчера вы говорили, — крикнул Рауль, — что если бы у вас не было лошадей, если бы вы не могли выставлять их на скачки, вы бы покончили с собой! Так кончайте с собой! Вы ведь так и собирались сделать?

Все с удивлением и недоверием уставились на Уолтера.

Зак предложил Уолтеру объясниться. Уолтер сказал, что Зака это не касается. Нет, меня касается все, что происходит в этом поезде, сказал Зак.

— Будьте любезны, сообщите нам всем, — потребовал он, — кто теперь будет владельцем Калькулятора?

Нет, никто не имеет права его об этом спрашивать. Однако Мейвис, пребывавшая в полном недоумении, все же спросила. Он ответил ей грубостью, чем вызвал всеобщее недовольство. Поняв это, Уолтер сказал, что ничего не может поделать, он решил избавиться от Калькулятора, и поскольку лошадь принадлежит одному ему, а не Мейвис, она тут ни при чем: Мейвис расплакалась.

Донна вступилась за мать и принялась отчитывать отца.

— А ты молчи, — сердито сказал он ей. — Ты уже натворила достаточно бед.

Пьер обнял Донну за плечи и сказал Уолтеру, что нехорошо так разговаривать с дочерью. Он, Пьер, займет денег и отдаст часть того, что проиграл на ипподроме, а потом станет на этот раз действительно работать, откладывать деньги и выплачивать долги и никогда не позволит Донне взять ни цента у отца, а когда окончательно расплатится, они с Донной поженятся, и помешать им Уолтер никак не сможет.

— О, Пьер, — зарыдала Донна и уткнулась ему в грудь. Пьер, без пиджака, в белоснежной рубашке, обнял ее, стал гладить по голове и выглядел очень мужественным, благородным и заботливым. Зрители одобрительно зааплодировали.

— О господи, — услышал я рядом голос Кейти. — Правда, он молодец?

— Конечно.

Мы смотрели представление из полутемного тамбура возле кухни, и все, кто меня больше всего интересовал, как назло, сидели ко мне спиной. Шея Филмера, находившегося неподалеку от меня, окаменела от напряжения, а Кит Янг, сидевший за следующим столиком, невольно вскочил на ноги, услышав, как Рауль предлагает Уолтеру покончить с собой, но потом медленно, словно нехотя, сел на место, и Роза стала что-то быстро ему говорить. Мерсер сидел в самой середине вагона, у правой стенки, опустив голову и не глядя на актеров. Но не слышать их он не мог: они не жалели голосовых связок, чтобы было слышно в самых дальних уголках вагона.

Мейвис принялась за Уолтера — сначала она сердилась, потом начала его упрашивать, а потом сказала, что теперь ей самое время уйти, потому что он, очевидно, уже совершенно с ней не считается. Она приготовилась уходить.

Уолтер, уязвленный до глубины души, тихо сказал ей что-то такое, отчего она остановилась как вкопанная.

— Что?! — переспросила она.

Уолтер снова что-то пробормотал.

— Он говорит, что его шантажируют! — громко сказала Мейвис. — Как можно шантажом заставить человека лишиться лошади?

Филмер, прижатый к левой стенке вагона Ануинами, занимавшими места у прохода, сидел выпрямившись, словно к спине его был привязан железный прут.

Мерсер повернул голову и пристально посмотрел на Уолтера. Он сидел спиной к Филмеру, и я подумал — не сел ли он так нарочно, чтобы не видеть своего недавнего приятеля. Рядом с ним был Шеридан, а напротив — Бемби. Занте уселась напротив брата, тоже у прохода. Лица обеих женщин были мне хорошо видны, но мне нужно было видеть лицо мужчины. Вероятно, лучше было бы, если бы я смотрел из дальнего конца вагона, но, с другой стороны, они могли бы заметить, как я наблюдаю — не за актерами, а за ними.

Уолтеру пришлось вслух признать — да, его шантажируют, и именно потому, что это шантаж, он не может сказать, о чем идет речь. Он категорически отказывается вести дальнейшие разговоры на эту тему. У него были достаточно веские причины, и он просит оставить его в покое — он и так уже зол и расстроен тем, что лишился своей лошади.

— А чья теперь лошадь? — спросил Зак. — Потому что, чье бы имя ни появилось в программе скачек в Ванкувере в качестве ее владельца, он или она и будут теми, кто его шантажировал.

Зрители закивали. Уолтер сказал, что это не так. Шантажист сказал только, что он должен отдать ему лошадь.

— Кому же? — не отступался Зак. — Скажите нам. Мы все равно скоро узнаем. Во вторник, на скачках.

Прижатый к стене, Уолтер сказал, что отдает лошадь Джайлзу.

Все оцепенели от изумления. Мейвис принялась возражать. Джайлз — человек симпатичный и общительный, но ведь мы его почти не знаем, сказала она.

Рауль с горечью сказал, что лучше уж Уолтер отдал бы лошадь ему. Он столько с ней работал…

Джайлз сказал, что Уолтер попросил его, Джайлза, взять лошадь себе, и он, конечно, сказал "да". А после скачки во вторник он решит, что с ней делать.

Лицо Уолтера было по-прежнему каменным. Джайлз держался со зловещим обаянием.

Донна внезапно высвободилась из объятий Пьера и бессвязно заговорила:

— Нет, папа, я не дам тебе это сделать. Я понимаю, что происходит… Я этого не допущу.

Уолтер громовым голосом велел ей замолчать. Но остановить Донну было невозможно. Это она виновата, что ее отца шантажируют, и она не позволит ему отдать свою лошадь.

— Замолчи! — приказал Уолтер.

— Это я украла у матери драгоценности, — в отчаянии заявила она во всеуслышание. — Украла, чтобы заплатить долги за Пьера. Он сказал, что его изобьют, если он не расплатится. Когда-нибудь эти драгоценности все равно должны перейти ко мне, так написано в мамином завещании… Значит, на самом деле я украла их у самой себя… Но потом он догадался…

— Кто догадался? — повелительным тоном спросил Зак.

— Джайлз, — ответила она. — Он видел, как я выходила из маминой комнаты. Наверное, у меня был испуганный вид… а может быть, виноватый. Драгоценности были у меня в сумочке. Наверное, он догадался только потом, когда мама пришла и сказала, что кто-то украл драгоценности… Он заставил меня отдать их ему… Он сказал, что иначе сделает так, чтобы меня арестовали, а моим родителям это не понравится…

— Держите его! — крикнул Зак, увидев, что Джайлз бросился бежать в сторону тамбура, и рослый Рауль, встав у него на пути, заломил ему руку за спину. Джайлз скривился от боли. Зак предложил Уолтеру объясниться. Расстроенный Уолтер сказал, что Джайлз пригрозил публично доказать, что драгоценности украла Донна, если Уолтер не отдаст ему лошадь. Даже если Уолтер и откажется довести дело до формального обвинения, сказал Джайлз, все будут знать, что его дочь воровка. Уолтер признался, что Джайлз сказал: "Что такое одна лошадь по сравнению с репутацией вашей дочери?"

Донна плакала. Мейвис плакала. Половина зрителей тоже плакала.

Филмер сидел весь напрягшись. Мерсер, Бемби и Шеридан — тоже. Никто из них ни разу не шевельнулся.

— Нельзя так сильно любить свою дочь, — сказал Рауль. — Она украла драгоценности. Вы не должны были ее покрывать. Смотрите, к чему это привело. Вы попали в руки к шантажисту и лишились лошади, которую любите. И неужели вы думаете, что этим все ограничится? Не забудьте, что на моем попечении еще две ваши лошади.

— Перестаньте. — Мейвис теперь уже вступилась за мужа. — Он замечательный человек — он отдал самое дорогое, чтобы спасти дочь.

— Он глупец, — сказал Рауль. Во время этого диалога Зак вышел в тамбур, где ему будто бы передали какое-то письмо, потом снова вернулся на середину вагона, вскрыл конверт и прочитал письмо, которое в нем лежало. Он сказал, что это письмо от Бена, который выпрашивал деньги, помните? Все его помнили.

Бен, сказал Зак, сбежал с поезда, потому что испугался, но оставил это письмо, чтобы его вскрыли после того, как он исчезнет. Зак начал многозначительным тоном читать письмо вслух:

— "Я знаю, кто убил Рикки. Я знаю, кто сбросил его с поезда. Рикки сказал мне, что знает, кто убил эту женщину — Анжелику, как там ее фамилия. Рикки видел убийцу со скомканным куском полиэтиленовой пленки. Тогда он еще как будто не знал, что это убийца. Тот человек дошел до вагона, где помещаются конюхи, вышел на площадку между вагонами и пропихнул пленку в щель, так что она упала на рельсы, и тут увидел, что на него смотрит Рикки. Рикки об этом особенно не задумывался, пока нам не сказали про эту Анжелику, как там ее фамилия, и про пленку, вымазанную в ее крови, а тогда он перепугался и рассказал мне. А потом его сбросили с поезда. Я знал, кто это был, я знал наверняка, кто это сделал, но я никому не сказал. Я не хотел, чтобы меня тоже нашли мертвым на насыпи. Но теперь, когда я уже далеко и в безопасности, я могу сказать — это тот красавчик, которого на вокзале в Торонто, я слышал, называли Джайлзом. Я тоже его там видел, как и Рикки. Это был он".

Зак перестал читать, а Джайлз, бившийся в руках Рауля, крикнул, что все это чушь. Вранье. Выдумки. Рауль, судя по его виду, готов был сломать Джайлзу руку — тот убил Анжелику, которая была его женой, пусть даже они разошлись.

— Разве мог Бен такое выдумать? — спросил Зак, взмахнув письмом. — Он сказал, что надо бы кому-нибудь обыскать купе Джайлза и посмотреть, нет ли там драгоценностей или каких-нибудь еще вещественных доказательств.

— Вы не имеете права. У вас нет ордера на обыск. А этот человек вот-вот сломает мне руку.

— Вы же убили его жену, так чего вы хотите? — сказал Зак. — А ордер на обыск мне не нужен. Не забудьте, что я главный детектив железнодорожной компании. В пути я могу вести следствие и обыскивать кого пожелаю.

Он проследовал мимо меня, прошел, покачиваясь от толчков поезда, по коридору, остановился в углу у кухни, где оставил спортивную сумку с реквизитом, и вскоре проследовал обратно. Тем временем остальные актеры высказывали, что они думают о разоблачении Джайлза — теперь уже и убийцы, а не только шантажиста. Зак со своей спортивной сумкой встал — как мне показалось, случайно — у столика через проход от Лорриморов. Сидевшие за столиком сдвинули бокалы и сложили стопкой тарелки, и Зак, положив сумку на розовую скатерть, открыл несколько "молний".

Никто не удивился, когда он извлек из сумки драгоценности. Их возвратили Мейвис, чья радость была отчасти испорчена тем, что она знала, кто их украл. Последовали укоризненные взгляды и так далее. Затем Зак извлек пачку бумаг.

— Ага! — произнес он.

Джайлз попытался вырваться, но безуспешно. Зак сказал:

— А вот и мотив убийства Анжелики. Вот письмо Джайлзу от Стива, ее любовника и делового партнера, — он обвиняет Джайлза в том, что, как он обнаружил, Джайлз, будучи агентом по торговле чистокровными лошадьми, не покупал тех лошадей, о покупке которых сообщал и на которых Анжелика и Стив давали ему денег. Стив пишет, что, если Джайлз не представит в высшей степени убедительных оправданий, он обратится в полицию.

— Вранье! — вскричал Джайлз.

— Все это написано здесь. — Зак помахал письмом, а потом передал его на всеобщее обозрение вместе с запиской Бена. Почерк и там, и здесь был вполне разборчивый — Зак всегда тщательно готовил свой реквизит.

— Джайлз присвоил деньги Анжелики и Стива, — сказал он. — А когда они пригрозили ему разоблачением, он убил их. Потом он убил конюха, который слишком много знал. Потом он начал шантажировать Уолтера Брикнелла, который слишком сильно любит свою дочь. Этот человек недостоин даже презрения. Я договорюсь с главным кондуктором, чтобы тот дал указание арестовать его и снять с поезда в Ревелстоке, где у нас остановка через два часа.

Он снова направился в сторону тамбура. Джайлз, вырвавшись наконец из рук Рауля, выхватил пистолет из кобуры на поясе Зака и принялся им размахивать.

— Положите пистолет, — предостерег его Зак. — Он заряжен.

— Это все вы виноваты! — крикнул Джайлз Донне. — Вы не должны были сознаваться. Вы все испортили. А сейчас я вам все испорчу. Он направил пистолет на Донну. Пьер бросился вперед и закрыл ее своим телом. Джайлз выстрелил в Пьера, который, как оказалось, избрал самое романтическое место для раны — плечо. Пьер прижал руку к своей белоснежной рубашке, на которой внезапно расцвело ярко-красное пятно, и артистически упал.

Зрители издали неподдельный крик ужаса. Донна кинулась на колени рядом с Пьером — наступил ее черед разыграть эффектный драматический эпизод.

Джайлз попытался сбежать, но его без особых церемоний скрутили Зак и Рауль.

На сцене появился Джордж Берли, ухмыляясь во весь рот и размахивая парой бутафорских наручников. Как потом сообщил Зак, сцена произвела фурор.

Глава 17

Эмиль сказал, что шампанского хватит всем еще по полбокала, и мы с ним отправились наливать, а Оливер и Кейти убрали тарелки из-под закусок, поправили скатерти и начали расставлять приборы для банкета.

Я бросил быстрый взгляд на Филмера. Он был необыкновенно бледен, на лбу у него выступил пот. Одна рука, лежавшая на столе, была крепко стиснута в кулак. Его соседи — владельцы Красного Жара выражали свои восторги Заку, который, стоя у их столика, соглашался с ними, что Пьер еще может исправиться и стать человеком. Зак, улыбнувшись мне, отступил в сторону, чтобы я мог налить им шампанского. Филмер хрипло спросил:

— Где вы взяли этот сюжет?

Зак, сделав вид, будто воспринял это как комплимент, ответил:

— Сам придумал.

— Вы наверняка его где-то взяли. — Голос Филмера звучал злобно и безапелляционно. Владельцы Красного Жара с удивлением посмотрели на него.

— Я всегда их сам придумываю, — весело сказал Зак. — А что… вам не понравилось?

— Шампанского, сэр? — спросил я у Филмера. Что-то уж очень я расхрабрился, мелькнула у меня мысль.

Филмер меня не слышал. Миссис "Красный Жар" протянула мне его бокал, который я наполнил, и поставила бокал перед Филмером. Он этого не заметил.

— По-моему, сюжет великолепный, — сказала она. — Какой мерзкий, отвратительный убийца. И все время казался таким милым…

Я протиснулся мимо Зака, на мгновение встретившись с ним взглядом, который выражал мою искреннюю благодарность за сохранение тайны. Он принял ее с видом глубокого удовлетворения.

За следующим столиком Роза Янг спорила с Китом, доказывая, что это было всего лишь совпадение — когда он покончил с собой после того, как лишился своей лучшей лошади… К тому же Эзра лошадь продал, сказала она, а не просто отдал под угрозой шантажа.

— Откуда мы знаем, что нет? — спросил Кит. Ануины слушали разинув рот. Я молча наполнил их бокалы, но в пылу спора они не обратили на меня внимания.

— Кому теперь принадлежат лошади Эзры, вот что я хотел бы знать, — свирепо произнес Кит. — И это не так уж сложно будет выяснить. Он говорил громко — достаточно громко, подумал я, чтобы Филмер его услышал, если прислушается.

Подойти к Лорриморам я не успел — меня опередил Эмиль, но картина была необыкновенная. Мерсер сидел, положив руки на столик и опустив голову.

Бемби, в ледяных глазах которой блестели слезы, протянула руку, положила ее поверх стиснутого кулака Мерсера и ласково его поглаживала. Занте обеспокоенно допытывалась, что с ними такое стряслось, а у Шеридана был какой-то отсутствующий вид. Не высокомерный, не наглый, даже не встревоженный, а просто-напросто отсутствующий.

В проходе между столиками толпилось довольно много народу — не только официанты, но и актеры, которые, все еще продолжая играть свои роли, заканчивали представление по собственному усмотрению. Уолтер и Мейвис, например, соглашались с тем, что Пьер спас Донне жизнь и, наверное, не такой уж плохой человек, и может быть, ему надо бы жениться на Донне… если только он перестанет играть на скачках. Сквозь всю эту толпу с трудом проталкивался проводник спального вагона, который шел готовить постели в салон-вагон. Проходя мимо меня, он с улыбкой кивнул, я кивнул в ответ и подумал, что моей главной проблемой, возможно, станет чрезмерный успех представления: те, на кого оно подействовало особенно сильно, могут не остаться на ужин.

Я не спеша вернулся на кухню, где вовсю трудился Ангус, все больше напоминавший осьминога. Меня все же не покидала надежда, что беспокойство не заставит Филмера встать и уйти.

Он по-прежнему сидел неподвижно. Его напряженные мышцы медленно расслаблялись. Впечатление, произведенное на него представлением, понемногу теряло свою остроту, — возможно, он действительно поверил, что Зак все это придумал сам.

Я стал накрывать два столика, ближайшие к кухне: машинально сложил салфетки, разложил ножи и вилки. Вскоре проводник спального вагона вернулся из салона, я оставил свои столики, как были, и пошел за ним.

— Вы уверены? — спросил он меня через плечо. — По-моему, в ресторане работы хватает.

— Сейчас самое удобное время, — заверил я его. — До ужина еще пятнадцать минут. Ничего, если я начну с этого конца, а потом, если меня замучит совесть, просто брошу?

— Ладно, — ответил он. — Вы еще помните, как складывать кресла?

Он постучал в дверь Филмера.

— Они все в ресторане, но на всякий случай сначала стучитесь, — сказал он.

— Ладно.

Мы вошли в купе Филмера.

— Сложите кресло, пока я здесь, — если понадобится, я вам помогу.

— Хорошо.

Я сложил — не слишком проворно — кресло Джулиуса Аполлона. Проводник похлопал меня по плечу и ушел, сказав, что начнет, как обычно, с дальнего конца и мы сможем встретиться посередине.

— И большое вам спасибо, — добавил он. Я помахал ему рукой. Знал бы он, что благодарить его должен я… Оставив дверь открытой, я опустил койку Филмера в ночное положение, разгладил нижнюю простыню и отогнул угол верхней, как мне было показано.

Потом я сунул руку в пространство между койкой и стеной, служившее гардеробом, взялся за ручку черного портфеля крокодиловой кожи, вытащил его и поставил на постель. Ноль-четыре-девять. Один-пять-один. Пальцы у меня дрожали от нетерпения. Я принялся крутить крохотные колесики. Движения мои были неуклюжими, хотя сейчас нужно было действовать особенно точно.

Ноль-четыре-девять… Теперь нажать… Щелк!

Один-пять-один. Нажать… Щелк! Замки открыты. Я положил портфель плашмя на нижнюю простыню, немного откинув верхнюю, и открыл его. Сердце у меня бешено стучало, дыхание перехватило.

Первым мне попался под руку паспорт Филмера. Я перелистал его — сначала бегло, потом более внимательно — и, немного переведя дух, нервно рассмеялся про себя. Номер паспорта Филмера был Н049151. Да здравствует генерал!

Я положил паспорт на постель и просмотрел остальные бумаги, не вынимая их и не перекладывая. Большая часть не содержала ничего интересного: вся рекламная макулатура, касающаяся путешествия, несколько вырезок из скаковых газет и одна — из местной газеты Кембриджа, где говорилось о строительстве нового библиотечного корпуса для одного из колледжей благодаря щедрости канадского филантропа Мерсера П. Лорримора. "Господи боже!" — подумал я. А под этой вырезкой лежало письмо — фотокопия письма. Я молниеносно пробежал его глазами, всем своим телом ощущая приближение опасности, чувствуя, как кровь приливает к голове.

Письмо было короткое. Напечатанное на машинке. Без адреса, без даты, без обращения и без подписи. Вот что в нем говорилось:

"По вашей просьбе я исследовал трупы семи кошек, обнаруженных распятыми, выпотрошенными и обезглавленными в саду колледжа. Могу сказать лишь, что это намеренное истязание. По моему мнению, это не ритуальное жертвоприношение. Кошки были убиты на протяжении, вероятно, трех недель, последняя из них — вчера. Все, за исключением последней, были спрятаны под сухими листьями и после смерти подверглись нападению насекомых и животных, питающихся падалью. В момент распятия и потрошения все они были еще живы. Большинство, хотя и не все, были еще живы в момент обезглавливания. Останками я распорядился так, как вы просили".

Рука у меня заметно дрожала. Я перевернул следующие несколько листов, оказавшиеся отчетами биржевых брокеров, и потом, на самом дне, наткнулся на маленькую желтую записку — она была прикреплена к документу большого формата, озаглавленному: "Акт о передаче недвижимости".

Записка гласила: "Это придется подписать вам, а не Айвору Хорфицу, но полагаю, что мы сможем сохранить это в тайне".

Я стал просматривать текст, с трудом разбираясь в юридическом жаргоне ("…и весь вышеупомянутый участок земли, зарегистрированный под номером SP 90155, к западу от…"), и тут из коридора послышался приближающийся голос проводника спального вагона:

— Томми, где вы?

Я захлопнул портфель и сунул его под верхнюю простыню. Паспорт оставался на виду. Я запихнул его под подушку, поспешно вышел из купе и закрыл за собой дверь.

— Вы провозились там целую вечность, — сказал он снисходительно. — Не могли опустить койку?

— В конце концов смог, — ответил я хрипло — горло у меня пересохло.

— Ладно. Я забыл дать вам шоколадки. — Он протянул мне коробку с большими конфетами в серебряной обертке. — Кладите по одной на каждую подушку.

— Хорошо, — сказал я.

— С вами все в порядке? — с любопытством спросил он.

— О, да. Просто в ресторане было очень жарко.

— Это верно.

Ничего не заподозрив, он снова отправился в другой конец вагона. Я, все еще с лихорадочно бьющимся сердцем, вернулся в купе Филмера, вытащил его паспорт из-под подушки, положил на место, в портфель, запер замки, покрутил колесики кода, сообразил, что не заметил, как они были установлены, когда я пришел, решил возложить всю надежду на то, что Филмер не ставит каких-то определенных комбинаций, поставил портфель туда, откуда взял, разгладил постель и аккуратно положил на место конфету.

Потом я вышел из купе, закрыл за собой дверь и сделал два шага по направлению к следующему купе.

— Эй, вы! — послышался позади меня, совсем рядом, голос Филмера. — Что вы здесь делали?

Я обернулся. Вид у меня был самый невинный… но ощущение такое, словно меня чем-то оглушили.

— Стелил вам постель на ночь, сэр.

— А-а…

Он пожал плечами, удовлетворившись моим объяснением.

Я протянул ему коробку с конфетами.

— Не хотите лишнюю шоколадку, сэр?

— Нет, не хочу, — ответил он и шагнул в купе. Чувствуя слабость во всем теле, я ждал, что он вот-вот в негодовании выскочит наружу и заявит, что я копался в его вещах. Ничего… ничего… ничего. Я зашел в следующее купе, сложил кресла, опустил обе койки, отвернул углы простыней, положил конфеты. Все это я проделал машинально, с ощущением полной нереальности происходящего. Уже во второй раз я очутился на грани разоблачения. Оказывается, я не гожусь в шпионы — слишком уж не люблю рисковать.

Такое малодушие меня несколько обеспокоило. Наверное, я никогда особенно не задумывался о том, что такое храбрость, считая ее само собой разумеющейся — во всяком случае, физическую храбрость, как и физическую выносливость. В прошлом мне не раз приходилось туго, но такой риск — дело совсем другое, это куда страшнее, по крайней мере для меня.

К тому времени, как я приготовил третье купе, проводник спального вагона, действовавший гораздо быстрее, почти управился с остальными.

— Большое спасибо, — сказал он. — Вы мне очень помогли.

— Всегда готов.

— Сыграли свою сцену? — спросил он.

Я кивнул:

— Отлично получилось.

Из купе вышел Филмер и позвал:

— Эй, вы!

Проводник двинулся к нему:

— Да, сэр?

Филмер что-то сказал ему — что именно, я не расслышал, шум поезда заглушил его голос, — и снова скрылся в купе.

— Плохо себя чувствует, — сообщил проводник, направляясь в свое купе.

— Попросил какого-нибудь лекарства, у него неладно с желудком.

— А у вас есть что-нибудь такое?

— От изжоги? Конечно, есть — что попроще.

Я оставил его и вернулся в вагон-ресторан, где Эмиль встретил меня с недовольно поднятыми бровями и тут же сунул мне в руки поднос с множеством маленьких тарелок, на каждой из которых лежало по квадратику паштета из гусиной печенки с ломтиком черного трюфеля сверху.

— Куда вы пропали? — сказал он. — Вы нам нужны. Крекеры для паштета на столах.

— Хорошо.

Я пошел разносить закуску. Подойдя сразу к столику, где сидели владельцы Красного Жара, я спросил миссис "Красный Жар", вернется ли мистер Филмер и надо ли поставить ли для него паштет. Она в некотором замешательстве ответила:

— Он не сказал, вернется или нет. Он куда-то заспешил… даже наступил мне на ногу.

— Оставьте паштет, — сказал мистер "Красный Жар". — Если не вернется, я сам его съем.

Я с улыбкой поставил паштет на место, которое занимал Филмер, и перешел к столику Янгов, где Кит больше уже не говорил об Эзре Гидеоне, но был хмур и задумчив. Роза, беря у меня паштет, улыбнулась — она изо всех сил старалась, чтобы мрачное настроение мужа не испортило вечер Ануинам.

Кейти отнесла паштет Лорриморам, которые сидели в угрюмом молчании, кроме Занте — я слышал, как она раздраженно сказала: "Господи, да ведь здесь же полагается веселиться!"

Остальные пассажиры именно этим и занимались. Повсюду видны были радостные, улыбающиеся лица: эйфория, навеянная приятным путешествием, сблизила всех. Это был последний вечер, который им предстояло привести в поезде, и они собрались провести его как следует.

Нелл шла по проходу, раздавая сувениры: женщинам — серебряные браслеты из крохотных сверкающих железнодорожных вагончиков, мужчинам — ониксовые пресс-папье с инкрустацией в виде маленького локомотива. Прелестные подарки, которые у всех вызвали восхищение. Занте тут же надела браслет и забыла дуться.

Мы с Эмилем принялись собирать разбросанную повсюду оберточную бумагу.

— Мисс Ричмонд могла бы подождать до конца ужина, — сказал Эмиль.

Мы подали и убрали остальные блюда банкета: салат из желтых помидоров со свежим базиликом, шарики шербета с шампанским, жаркое из говяжьих ребрышек с жюльеном из овощей и, наконец, яблочное безе с протертой малиной. Человек шесть, включая Розу Янг, поинтересовались, как делается такое безе, и я пошел спросить у Ангуса. Вид у него был замученный и томный, но он любезно объяснил:

— Скажите им, что берется протертое яблочное пюре, сахар, взбитые сливки и взбитый белок. Смешать все в самую последнюю минуту. Очень просто.

— Восхитительно, — сказала Роза, когда я передал ей эту информацию. — Будьте добры, пригласите сюда шеф-повара, чтобы мы могли его поздравить.

Эмиль привел Ангуса и представил его под долго не смолкавшие аплодисменты. Симона сидела на кухне и дулась. Роза Янг сказала, что нужно поблагодарить весь остальной персонал вагона-ресторана, которому все эти дни пришлось так много работать. Все захлопали в ладоши — это было в высшей степени трогательно.

Я заметил, что Занте тоже аплодировала. Из этой девочки еще может что-то выйти.

Ухитрившись встать рядом с Нелл, я тихо сказал ей на ухо:

— Занте до смерти хочется повеселиться. Вы не могли бы прийти ей на помощь?

— А что это с остальными Лорриморами? — спросила она, нахмурившись.

— Может быть, Занте вам расскажет, если знает.

Нелл пристально взглянула на меня:

— И вы хотите, чтобы я рассказала вам?

— Ну, раз вы спросили, — да, пожалуйста.

— В один прекрасный день вы мне все объясните.

— И очень скоро.

Вместе со всеми я вернулся на кухню, чтобы помочь управиться с горами грязной посуды и доесть все, что осталось, хотя осталось не так уж много.

Ангус извлек из шкафа бутылку шотландского виски и сделал большой глоток прямо из горлышка. Если не считать Симоны, которая куда-то исчезла, все на кухне были в прекрасном настроении. Я бы ни за что не согласился променять это даже на самое лучшее грибное место.

Когда все было вымыто, вытерто и убрано, мы разошлись, оставив на кухне Ангуса, который, как ни трудно нам было поверить собственным глазам, принялся замешивать тесто для булочек к завтраку. Я немного постоял в тамбуре, глядя, как вагон-ресторан понемногу пустеет: все перебирались в салон веселиться и слушать музыку. Лорриморы скрылись, ушли Нелл, Ануины и Янги.

Я по привычке начал вместе с Оливером собирать грязные салфетки и скатерти и стелить чистые к завтраку. Вскоре Нелл вернулась и устало присела поблизости от меня.

— Не могу ручаться, — сказала она, — но Занте не знает, что такое стряслось с ее родителями. Она говорит — не может быть, чтобы это было из-за того, что Филмер говорил в салоне перед коктейлями: это какая-то глупость.

— А она сказала, что он говорил?

Нелл кивнула:

— Сказала, что мистер Филмер попросил ее отца уступить ему Право Голоса, а отец ответил, что с этой лошадью ни за что не расстанется, и, как говорит Занте, оба при этом улыбались. Потом мистер Филмер, все еще улыбаясь, сказал: "Нам придется еще немного поговорить о кошках". И все. Мистер Филмер отправился в ресторан. По словам Занте, она спросила отца, что хотел сказать мистер Филмер, и тот ответил: "Не приставай ко мне, дорогая". Нелл в недоумении покачала головой. — Так или иначе, сейчас Занте веселится в салоне, а остальное семейство ушло к себе в вагон, а я еле жива от усталости, если хотите знать.

— Так ложитесь спать.

— Все актеры в салоне фотографируются, — сказала она, пропустив мимо ушей мое предложение как слишком легкомысленное. — Сегодня они были на высоте, правда?

— Великолепно играли.

— Кто-то расспрашивал Зака, какую лошадь пытались украсть на вокзале в Торонто и кто.

— И что он сказал? — с интересом спросил я. Это была самая заметная из неувязок.

— Он сказал, что в тот момент это показалось ему хорошей идеей. — Она рассмеялась. — Сказал, что им пришлось изменить сценарий, потому что актер, который должен был играть роль конокрада, сломал руку и не смог приехать. По-видимому, этим все удовлетворились. Им очень понравилось, как закончилось представление. Все наперебой целуют Донну и Мейвис. Мейвис надела свои драгоценности. — Она зевнула и задумчиво произнесла: — А мистер Филмер не ужинал, да? Пожалуй, надо мне пойти и посмотреть, как он себя чувствует.

От этого я ее отговорил. Средства от изжоги прекрасно помогают, сказал я. А вот чем вылечить человека от душевной низости — вопрос совсем другой.

С его точки зрения, он сделал свой ход чуть раньше времени, подумал я. Если бы он еще не высказал свою угрозу, пьеса не оказала бы такого потрясающего действия ни на него, ни на Мерсера. Возможно, для Мерсера это, как я и рассчитывал, стало бы предостережением, заставило бы его задуматься; однако я никак не мог предполагать, что все случится именно так, хотя ухмылка Филмера и мрачное настроение Мерсера меня насторожили. Пожалуй, это к лучшему, что я не знал про тех кошек, когда сочинял эпизод с кражей драгоценностей. У меня появилось бы очень большое искушение нанести удар в самое больное место. Что-нибудь про истязание лошадей, например.

— А что вы замышляете сейчас? — спросила Нелл. — У вас такой задумчивый вид.

— Да ведь я вообще ничего такого не сделал.

— Не уверена.

Она встала. По случаю банкета на ней была черная блузка с широким стоячим воротом, расклешенная черная юбка и нитка жемчуга на шее. Ее светлые волосы, высоко зачесанные и заколотые гребнем, на этот раз были не заплетены в косу, а свободно падали вниз. Я с острым беспокойством подумал, что мне очень не хочется с ней расставаться, что для меня это уже перестало быть игрой. Мы знакомы всего неделю и один день — разум подсказывал, что этого мало, инстинкт же твердил, что вполне достаточно.

— Где вы остановитесь в Ванкувере? — спросил я.

— В отеле "Четыре времени года", вместе со всеми пассажирами.

Она чуть улыбнулась мне и отправилась веселиться. Оливер уже убрал все скатерти и стелил чистые — чтобы все выглядело прилично, сказал он. Я предоставил ему заканчивать и пошел через весь поезд, чтобы поговорить с Джорджем Берли. Когда я проходил мимо двери Филмера, она была закрыта.

Проводник спального вагона сидел в своем купе с открытой дверью. Я заглянул к нему и спросил, как чувствует себя пассажир, который просил дать ему что-нибудь от изжоги.

— Куда-то ходил недавно, а потом вернулся. Ничего не сказал, просто прошел мимо меня. Думаю, что с ним все в порядке.

Я кивнул и пошел дальше. Джордж сидел у себя за столом, заваленным его бесконечными бумагами.

— Заходите, — пригласил он, и я уселся на свое привычное место.

— Я показывал ту фотографию, — сказал он. — Вы об этом хотели спросить?

— Да.

— Он определенно едет этим поездом. Фамилия — Джонсон, так написано в списке пассажиров. Его купе в самой голове поезда, и он сидит там почти все время. Питается в переднем салоне-ресторане, но приходит только на ужин, а? Как раз сейчас, когда я ходил к машинистам, он был там, а когда я шел обратно, его уже не было. Там говорят, что он за едой не засиживается. И никогда не приходит ни на завтрак, ни на обед. Никогда ни с кем не разговаривает, а?

— Мне это не нравится, — сказал я.

Джордж усмехнулся:

— Подождите, вы еще не слышали самого скверного.

— А что самое скверное?

— Мой заместитель — это проводник одного из тех, передних спальных вагонов — говорит, что уже встречал его раньше, а?

— Где встречал?

Не спуская с меня глаз, чтобы видеть, какое впечатление это на меня произведет, Джордж сказал:

— На железной дороге.

— На… то есть это железнодорожник?

— Он в этом не уверен. Говорит, что этот человек похож на одного проводника багажного вагона, с которым он когда-то работал на перегоне от Монреаля до Торонто, давным-давно. Лет пятнадцать назад. Или двадцать. Говорит, что если это он, то он всегда был ужасно задиристый, никто его не любил. Постоянно лез в драку. Лучше было ему не перечить. Но, может быть, это и не он. Этот старше. И он не помнит такой фамилии — Джонсон, хотя я думаю, что ее нетрудно забыть, слишком она обыкновенная.

— А проводник багажного вагона может знать, как слить горючее из бака? — спросил я. — И отцепить вагон Лорриморов?

Глаза у Джорджа весело блеснули:

— Проводники багажных вагонов постоянно ездят с поездами, а? И они не дураки. Они принимают мелкие грузы на остановках и следят за тем, чтобы по ошибке не выгрузили не тот багаж. А кто живет в поездах, тот знает, как они устроены.

— А в нашем поезде есть проводник багажного вагона?

— А как же! Но он не сидит все время в своем вагоне — во всяком случае, когда поезд в пути. Он должен что-то есть, а? Но на станциях он всегда там, открывает вагон. Этот наш — не из самых лучших, имейте в виду. Староват и толстоват. — Джордж усмехнулся. — Он говорит, что никогда не видел этого Джонсона, но он всегда работал на перегоне от Ванкувера до Банфа, ни до Торонто, ни до Монреаля не доезжал.

— А этот проводник или ваш заместитель не разговаривал с Джонсоном?

— Мой заместитель говорит, что Джонсон разговаривает только с единственным человеком — с одним из владельцев, который стучит к нему в дверь, когда идет навестить свою лошадь и проходит мимо его купе. Он был там сегодня вечером, совсем недавно, и у них произошла какая-то ссора в коридоре, около купе моего заместителя.

— Джордж! Ваш заместитель слышал, из-за чего они ссорились?

— Это важно, да? — спросил Джордж, сияя.

— Возможно, очень важно.

— Нет, не слышал. — Джордж с сожалением покачал головой. — Он говорит, что ему показалось, будто этот владелец говорил Джонсону, чтобы тот не делал чего-то такого, что Джонсон собирался сделать. Говорит, что они кричали друг на друга, только он не вслушивался, а? Ему было неинтересно. Так или иначе, этот владелец пошел обратно, в наш конец поезда, говорит он, и он слышал, как Джонсон сказал: "Как захочу, так и сделаю, черт возьми!", сказал очень громко, но он думает, что владелец этого не слышал, потому что уже ушел.

— Не густо, — сказал я.

— Сдвинуть поезд под уклон легче, чем потом его остановить, а?

— Хм-м.

— Это все, что я могу для вас сделать.

— Ну хорошо, — сказал я. — Мы знаем, что он едет этим поездом, знаем, что его фамилия, возможно, Джонсон, а возможно, и нет, знаем, что он, возможно, железнодорожник, а возможно, и нет, и я точно знаю, что у него драчливый характер. Похоже, он все еще что-то замышляет, а что, нам неизвестно. Вы вполне уверены, что он не может проникнуть в вагон для лошадей без ведома нашей дамочки-дракона?

— Ничего нельзя сказать наверняка.

— А что, если вы попросите проводника багажного вагона посидеть там вместе с ней и с лошадьми?

Джордж хитро склонил голову набок:

— Если вы думаете, что она на это согласится…

— Скажите ей, что это нужно ради безопасности лошадей, ведь так оно и есть.

Он усмехнулся:

— А почему бы и нет? — Он взглянул на часы. — Скоро Сайкемос. Я пройду туда по перрону, пока мы будем стоять. Стоянка там минуты три, может быть, пять. А потом нужно будет перевести часы еще на час назад. Ваша мисс Ричмонд не забыла всех предупредить?

— Нет, не забыла. Я думаю, они все уже живут по тихоокеанскому времени. И дело идет к полуночи.

В конце ужина мы на полчаса останавливались в маленьком городишке Ревелсток, чтобы взять воду для вагонов. В Камлупсе — городе побольше — мы очень ненадолго остановимся в два часа ночи. Потом, в пять сорок, будет Норт-Бенд, а потом последний перегон до Ванкувера, куда мы должны прибыть в десять ноль пять утром в воскресенье — через неделю со дня отправления.

Я еще сидел у Джорджа, когда поезд замедлил ход перед Сайкемосом.

— Отсюда — правда, вы этого не увидите — дорога идет вдоль берега озера Шусуоп, — сказал он. — Поезд пойдет медленно.

— Я бы не сказал, что через Скалистые горы он летел как ветер.

Джордж благосклонно кивнул:

— Пятьдесят, может быть, пятьдесят пять километров в час. Разве это мало, а? Вверх, вниз, по серпантинам. Впереди еще будут горы.

Когда поезд остановился, он спрыгнул на землю и, хрустя гравием, пошел в голову поезда, чтобы договориться с проводником багажного вагона. За окнами шел снег — крупные сухие хлопья ложились на уже заснеженную землю, предвещая наступление настоящей зимы. Джордж сказал, что теперь поезда почти никогда не застревают в заносах.

Я решил посмотреть, как идет веселье, но, по-видимому, большинство уже начало выдыхаться — не то что после скачек в Виннипеге. Гостиная в салон-вагоне была наполовину пуста. На втором, обзорном этаже вообще почти никого не было. Картежники, сидя без пиджаков, пересчитывали деньги. Актеры куда-то исчезли. Мне встретилась Нелл, которая шла вместе с Занте, провожая ее до спального места — до верхней полки за занавеской.

— Спокойной ночи, — тихо сказала Нелл.

— Приятных снов, — отозвался я.

— Спокойной ночи, — сказала Занте.

Я улыбнулся:

— Спокойной ночи.

Я проводил их взглядом. Когда они шли по коридору мимо бара, Нелл обернулась и после некоторого колебания помахала мне рукой. Занте тоже обернулась и помахала. Я помахал в ответ.

Спешить не надо, подумал я. Спокойной ночи, и спешить не надо…

Нет-нет, это звучит так: "Спешить не надо в эту ночь покоя". Странно, как может засесть в голове одна строчка из стихотворения. Это, кажется, Дилан Томас? "Спешить не надо в эту ночь покоя…" Потому что ночь покоя — это смерть.

Поезд понемногу засыпал. Вряд ли так уж спокойно будет сегодня на душе у Лорриморов, подумал я. И у отца, и у матери, и у сына. Не будет покоя и Филмеру, который уже знает от Джонсона, что бегство Ленни Хиггса лишило его возможности шантажировать Даффодил; который, вероятно, может только гадать, как поведет себя Мерсер; который подозревает, что Кит Янг скоро выяснит, к кому перешли лошади Эзры Гидеона; который понимает, что будет окружен всеобщим презрением. Я от всего сердца пожелал ему еще кое-чего помимо изжоги. Я пожелал ему мук совести, хотя как раз это было менее всего вероятно.

Я побрел назад через весь поезд, мимо купе Джорджа, где никого не было, и растянулся у себя на койке не раздеваясь, оставив дверь открытой и свет включенным и собираясь не спать, а только отдохнуть. Естественно, я тут же заснул.

Разбудил меня чей-то крик: "Джордж! Джордж!" Я вздрогнул, проснулся и посмотрел на часы. Проспал я недолго, не больше десяти минут, но, пока я спал, поезд успел остановиться.

Это заставило меня поспешно вскочить. Поезд должен идти, до ближайшей остановки еще почти час. Я вышел в коридор и увидел пожилого человека в такой же форменной одежде компании "Ви-Ай-Эй", как и у Джорджа, — он заглянул в его купе, посмотрел на мою форму и встревоженно спросил:

— Где Джордж?

— Не знаю, — ответил я. — А что случилось?

— У нас горит букса. — Он был сильно обеспокоен. — Джордж должен связаться по радио с диспетчером, чтобы остановили "Канадец".

"Неужели опять?" — пронеслась у меня мысль. Я зашел в купе Джорджа вслед за железнодорожником, который сказал, что он его заместитель.

— А вы не можете связаться сами? — спросил я.

— Это делает главный кондуктор.

Вероятно, он хоть и считался заместителем Джорджа, но оставался прежде всего лишь проводником спального вагона. Я решил посмотреть, не смогу ли связаться с кем-нибудь сам, ведь Джордж, наверное, уже настроился на нужную волну, но, когда я включил передатчик, ничего не произошло, не было даже щелчка. И тут я увидел, почему он не работает. Рация была вся чем-то залита. А рядом стояла пустая чашка из-под кофе. В смятении я спросил заместителя Джорджа:

— А что значит — горит букса?

— Ну, ось раскалилась, — сказал он. — Букса — это подшипник, в котором вращается ось. Под конским вагоном одна букса раскалена докрасна. Нам нельзя ехать дальше, пока она не остынет и туда не зальют масла.

— А сколько времени на это нужно?

— Слишком много. Сейчас ее охлаждают снегом. — И тут до него дошло, что случилось с рацией. — Она вся мокрая…

— Она не будет работать, — сказал я. Не будет работать и сотовый телефон — вокруг горы. — Как можно остановить "Канадец"? Должны же быть еще какие-нибудь способы, помимо радио!

— Да, но… — До него постепенно начал доходить весь ужас положения.

— Надо пойти назад по путям и расставить огни.

— Огни?

— Ну, фальшфейеры. Вы помоложе меня… придется идти вам — так будет быстрее.

Он открыл шкафчик, висевший в купе, и вытащил три каких-то предмета, каждый сантиметров в тридцать длиной, с металлическим острием на конце и корпусом в виде трубки, расширявшейся кверху. Они напоминали огромные спички, чем, по сути дела, и были.

— Ими нужно чиркнуть о любую твердую или шершавую поверхность, — сказал он. — О камень или о рельс. Они горят ярким красным огнем… горят двадцать минут. Втыкайте их острием… с размаху… в деревянную шпалу посередине пути. Машинист "Канадца" остановит поезд, как только их увидит. Его мысли неслись так быстро, что язык за ними не поспевал. — Вам надо будет пройти километр, столько нужно "Канадцу", чтобы затормозить… Скорее… Не меньше чем километр. А если машинистов не будет в кабине…

— Что значит — не будет в кабине? — переспросил я в ужасе.

— Они не всегда там. Один из них регулярно продувает котел. А другой может выйти в туалет… Если их там не будет, если они не увидят огней и поезд не остановится, зажгите еще один огонь и забросьте через окно им в кабину. Тогда они, когда туда вернутся, остановят поезд.

Я уставился на него:

— Это невозможно.

— Они будут там, они увидят огни. Идите. Поскорее. Но если понадобится, так и сделайте. Забросьте один им в окно. — Он вдруг кинулся к шкафчику и вытащил четвертый фальшфейер. — Захватите еще один, на всякий случай.

— На какой случай? Что еще может стрястись?

— На случай, если встретите медведей, — сказал он.

Глава 18

С ощущением полной нереальности происходящего я отправился назад вдоль поезда, миновал хвостовой вагон и пошел по единственному железнодорожному пути дальше, в сторону Торонто.

Одной рукой я прижимал к груди четыре фальшейера, в другой нес яркий фонарь Джорджа, светя им себе под ноги. Километр. Сколько это — километр?

Скорее, сказал заместитель Джорджа. Как будто я и без его указаний не понимаю…

То и дело переходя на бег, я шагал по середине пути, стараясь ступать по шпалам, потому что крупный гравий между ними был неровным и не позволял идти быстро. Медведи… Господи!

Было холодно. Снегопад уже кончился, но на земле лежало немного снега — совсем немного, так что мне он не мешал. Второпях я не сообразил надеть плащ. Неважно: на ходу не замерзнешь. Не до холода, когда спешишь, охваченный острым чувством тревоги.

Мне начало казаться, что все не так уж невозможно. В конце концов, в прежние времена, наверное, так делали часто. Да и сейчас это, можно сказать, обычная процедура. Фальшфейеры лежали на месте, в полной готовности.

И все же было как-то странно бежать в ночи между запорошенными снегом скалистыми склонами по обе стороны пути, на которых там и сям росли деревья, и видеть перед собой два блестящих серебром рельса, уходящие вдаль.

Подстерегавшую меня опасность я вовремя не заметил, и никаким рычанием она о себе не предупредила. Это был не медведь. Это был человек. Вероятно, он прятался среди камней или за деревьями, в тени, куда не проникал луч моего фонаря. Только самым краешком глаза, боковым зрением, я заметил его приближение, когда уже прошел мимо. Каким-то шестым чувством я ощутил, что надо мной занесена рука, что она чем-то вооружена, что вот-вот будет нанесен удар.

На то, чтобы инстинктивно уклониться, у меня было меньше сотой доли секунды. Все, что я успел сделать, — это чуть податься вперед, так что удар пришелся по спине, а не по голове.

Мне показалось, что я раскололся пополам. Но только показалось. Руки, ноги, мышцы еще работали. Я качнулся вперед, выронил фальшфейеры и фонарь и упал на одно колено, понимая, что сейчас на меня обрушится еще один удар.

"Думай, прежде чем действовать"… Но времени думать у меня не было. Вместо того чтобы отстраниться, я повернулся к тому, кто на меня напал, нырнул под его руку, уже занесенную надо мной, мгновенно выпрямился, так что моя макушка пришлась ему точно в подбородок, изо всех сил врезал ему коленом между широко расставленных ног и сразу же ударил кулаком по кадыку, вложив в этот удар всю свою ярость. За время странствий я много чему научился, и в том числе — драться, не стесняя себя правилами честного боя; сейчас это пригодилось мне, как никогда.

От внезапной тройной боли он со стоном упал на колени. Я выхватил из его ослабевшей руки длинный сук и ударил его по голове, надеясь, что оглушу его, но не убью насмерть. Он беззвучно упал ничком на снег между рельсами, я ногой перевернул его лицом вверх и в отраженном свете фонаря, который валялся невредимым в нескольких шагах от меня, увидел костлявое лицо человека, который называл себя Джонсоном.

Я подумал, что он получил гораздо больше, чем рассчитывал, и ощутил живейшее удовольствие — чувство, конечно, предосудительное, но тут уж я ничего не мог поделать.

Нагнувшись, я схватил его за руки и бесцеремонно оттащил с пути, подальше в тень. Он оказался тяжелым. К тому же, как только дело дошло до таскания бесчувственных тел, стали весьма очевидными последствия полученного удара. Хребет он мне, возможно, и не переломил, хотя ощущение было примерно таким, однако некоторые изрядно размозженные мышцы находились далеко не в рабочем состоянии и в знак протеста откликались на каждое движение острой болью.

Я поднял фонарь и стал искать фальшфейеры, все сильнее подгоняемый мыслью, что надо спешить, что времени остается все меньше. Три фальшфейера я нашел, четвертого нигде не было видно, и я решил, что не стоит из-за него задерживаться — пусть медведи пользуются.

Похоже, у меня что-то вроде головокружения, подумал я. Надо двигаться дальше. От поезда я отошел куда меньше чем на километр. Я посветил фонарем назад, но поезд был скрыт за поворотом, которого я в спешке не заметил. На какое-то мгновение мне показалось, что я забыл, в какую сторону идти, — уж слишком глупо будет побежать в обратном направлении. Думай, ради господа бога, думай! Я посветил фонарем в обе стороны вдоль пути. Деревья, скалы, серебристые параллельные рельсы — все выглядело совершенно одинаково. Куда бежать? Думай!

Я двинулся наугад и почувствовал, что иду не туда. Я повернул и пошел в другую сторону. Теперь правильно. Я чувствовал, что так правильно.

Наверное, это из-за ветра, который стал дуть в лицо, подумал я. До сих пор я тоже бежал против ветра.

Рельсы и шпалы как будто уходили в бесконечность. К тому же путь шел в гору. Впереди виднелся еще один поворот.

Сколько времени нужно, чтобы пройти километр? Я взглянул на часы — для этого мне пришлось повернуть кисть, и это движение отозвалось болью где-то высоко в спине, но болью далекой и не страшной. А разглядев циферблат, я не поверил своим глазам. Всего минут десять, ну может быть, двенадцать прошло с тех пор, как я двинулся в путь.

Километр за десять минут — при обычных условиях это не так уж трудно.

Но только не по шпалам и камням.

Джонсон поджидал меня, подумал я. Не лично меня, а всякого, кто побежал бы из поезда с фальшфейерами.

Значит, он знал, что рация не будет работать. Я начал всерьез беспокоиться за Джорджа — куда он пропал?

Возможно, и загоревшаяся букса — тоже дело рук Джонсона.

Джонсон хотел устроить столкновение поездов, сам находясь в безопасности, далеко позади. Ну, это ему, черт возьми, не удастся.

С новыми силами и появившимся у меня наконец чувством, что все это происходит в действительности и что я в самом деле смогу остановить "Канадец", я двинулся дальше вдоль пути.

В ушах у меня звучал голос Джорджа, его рассказ о ссоре между Джонсоном и Филмером. Филмер сказал Джонсону, чтобы он чего-то не делал.

Джонсон ответил: "Как захочу, так и сделаю, черт возьми". Может быть, Филмер говорил ему, чтобы он больше не пытался ничего сделать с поездом, поняв, что и без этого ему грозят большие неприятности, из которых он, возможно, не сможет выпутаться, если случится катастрофа?

Но Джонсон так взялся за дело, что остановить его уже невозможно.

"Сдвинуть поезд под уклон легче, чем потом его остановить, а?" Задиристый Джонсон, бывший железнодорожник, драчун и наемный шантажист.

Наверное, километр уже есть и даже больше, подумал я. Хотя это не так уж и много — сам поезд занимает чуть ли не полкилометра. Я остановился и посмотрел на часы. "Канадец" должен появиться через какие-нибудь несколько минут. Впереди еще один поворот. Надо успеть вовремя убраться с пути.

Я побежал быстрее и миновал поворот. Метрах в ста впереди путь снова сворачивал, но сойдет и здесь. Я поставил фонарь на землю рядом с путем, сильно чиркнул верхним концом одного из фальшфейеров о рельс и взмолился про себя, чтобы он зажегся.

Он ярко вспыхнул красным пламенем, и от неожиданности я его чуть не выронил. Потом я с размаху воткнул его нижний, острый конец в шпалу.

Ослепительное алое пламя можно было бы видеть больше чем за километр, если бы только путь шел прямо.

Я подхватил фонарь и побежал к следующему повороту. От красного огня, горевшего позади, весь снег на земле стал розовым. За поворотом оказался прямой участок пути, на этот раз гораздо длиннее.

Я пробежал подальше, остановился и зажег второй фальшфейер, воткнув его, как и первый, в шпалу.

"Канадец" должен был вот-вот появиться. Я потерял счет времени. Сейчас я увижу его мощные прожектора, машинист увидит фальшфейер и остановится на безопасном расстоянии от нашего поезда.

Где-то вдалеке я увидел крохотные огоньки. Я не знал, есть ли поблизости какое-нибудь жилье. Потом я понял, что огоньки движутся, приближаясь ко мне. Сначала казалось, что "Канадец" едва ползет, потом он стал надвигаться все быстрее и быстрее… но он не останавливался! Я не слышал скрежета тормозов при экстренной остановке.

Охваченный страшным предчувствием, я изо всех сил чиркнул по рельсу третьим фальшфейером, чуть не сломав его пополам, услышал, как зашипело пламя, и встал, размахивая им, рядом с путем, возле того огня, который воткнул в шпалу.

"Канадец" шел и шел вперед. Это невероятно, я не верил своим глазам…

Забросить фальшфейер в окно локомотива почти немыслимо — оно слишком маленькое, расположено слишком высоко и движется со скоростью пятидесяти километров в час. Я почувствовал себя каким-то пигмеем перед огромной, ревущей, неумолимо растущей на глазах желтой махиной локомотива с его слепящими прожекторами и безмозглой головой.

Вот он уже рядом. Сейчас или никогда. Из кабины никто не выглядывал.

Я отчаянно завопил: "Стойте!", но мой крик отнесло куда-то в сторону волной расступающегося воздуха.

Я швырнул фальшфейер. Швырнул высоко и слишком рано — в пустое черное окно он не попал.

Он пролетел слишком далеко впереди, ударился снаружи в лобовое стекло и свалился на какой-то выступ, торчавший вперед из локомотива. И тут же исчез из вида — мимо меня с прежней скоростью несся длинный, тяжелый се