Рассказы (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


РАССКАЗЫ

ОХАЙЕЗА
ЛЮБОВЬ ТАТОКАЛЫ

У крутого обрыва, на самой вершине Орлиной Скалы, стоял одиноко и неподвижно, как орёл, какой-то человек. Люди из лагеря заметили его, но никто не наблюдал за ним. Все со страхом отворачивали глаза, так как скала, возвышавшаяся над равниной, была головокружительной высоты. Неподвижно, как привидение, стоял молодой воин, а над ним клубились тучи.

Это был Татoкала – Антилопа. Он постился (голодал и молился) и ждал знака Великой Тайны. Это был первый шаг на жизненном пути молодого честолюбивого Лакота, жаждавшего военных подвигов и славы.

Татокала-юноша пользовался уважением среди Лакотов. Он охотился для своего племени, а не из личной корысти. У костра его голос звучал тихо и скромно, но он был ужасен в пылу битвы. Вот что говорили про Татокалу. И чем дольше раздумывал он в одиночестве о Великой Тайне, тем мягче и скромнее он становился, но тем сильнее росли его отвага и мужество. Татокала считался безукоризненным сыном и охотником: ведь он уже выдержал серьёзное испытание – уложил бизона двумя стрелами.

Спустя несколько недель, утром, в разгаре лета, когда почти все обитатели палаток сидели на открытом воздухе и подкреплялись пищей, раздался зычный голос глашатая, далеко разносившийся по поросшим елями высотам и зелёным долинам:

– Слушайте! Слушайте, о воины! – громко кричал он. – Совет постановил, что четверо храбрых юношей должны пойти в дозор на запад от лагеря для обеспечения защиты нашего племени.

Все напряженно выжидали имен выбранных воинов, и снова раздался голос:

– Татокала, Татокала, выбор пал на тебя!…

Четыре выбранных юноши вскоре подошли к костру старейшин. Они поклялись исполнить свой долг и сделали с благоговением несколько затяжек из трубки*, а предводитель совета, старый, всеми почитаемый вождь, сказал им, в чём будет заключаться их задача.

Отряд воинов проводил их. Мужчины пели, согласно старому обычаю, песню храброго сердца, после чего четверо разведчиков неслышно исчезли в лесу.

Задача, возложенная на разведчиков, была весьма тяжела и опасна. Им пришлось действовать во вражеской области, и у подножия гор, которые назывались Большой Рог, враги то и дело отрезали им путь.

Часа два или три Татокала быстро бежал; однако для того, чтобы добраться до вершины горы, маячившей в далёкой синей дымке, ему предстояло преодолеть несколько довольно глубоких ущелий и пересечь долину по трудному каменистому пути.

«Надо подняться на вершину горы Медвежьего Сердца, – сказал про себя Татокала. – Если я заберусь туда и потом вернусь с донесением в лагерь, это будет уже подвиг».

Смело оглядел он раскинувшуюся перед ним местность. Вдруг он застыл на месте, бесшумно склонился и стал пристально разглядывать какой-то двигавшийся предмет. Он заметил, что за ним наблюдали из укромного места: враг обнаружил его присутствие! Припав к земле, он стал сползать в небольшое ущелье. У русла речки на него выскочил большой серый волк.

Это было очень кстати. Он испустил крик, издаваемый серыми волками в минуту смертельной опасности, выждал несколько секунд, повторил крик снова и затем бросился бежать вдоль по реке.

– Вот он! Вот он! – шептали враги, натянув луки.

Волк легкой рысцой приближался к ним. Когда животное показалось на открытом месте, они увидели, что это был только волк – одже – только волк!

– Угх, – заворчали Юты, смущённо поглядывая друг на друга.

– Да нет же! Это был человек! – воскликнул предводитель Ютов. – Ведь перед тем, как послать разведчиков к Лакотам, мы молились богу войны и просили его, чтоб он помог нам отыскать их лагерь. Нет, тут какая-то тайна, тут волшебство! Это был или заколдованный Лакот, или же мы не знаем всех их уловок!

С громким боевым криком пустили они стрелы. Волк взвыл зашатался и пал мёртвым. Юты подбежали к нему, рассмотрели и убедились, что это был настоящий волк.

– Или это великий знахарь, или же воин-Лакот обманул нас, – сказали Юты.

Благодаря этому эпизоду с волком, они довольно долго не замечали Татокалу, который бежал вдоль реки и вскоре выбежал на широкую равнину. Для него было бы безопаснее спрятаться где-нибудь до наступления темноты, но к этому времени Юты добрались бы уже до лагеря Лакотов, а последние были не подготовлены к встрече врага. Татокале пришлось показаться врагам. Теперь надо было бежать взапуски. Татокала, правда, был выдающимся бегуном, но зато у Ютов были кони.

– Смерть Лакоту, который так обманул нас! – воскликнул их вождь. – Вперёд, друзья, не допустим, чтобы он рассказывал об этой шутке своим у костра!

Татокала бежал прямо к Орлиной Скале, с чьей вершины ясно можно было видеть лагерь. Он бежал быстро уже целый день, но это было ничто в сравнении с тем, как он нёсся теперь!

«Я первым взберусь наверх, если только у лошадей Ютов нет крыльев», – подумал он.

Оглянувшись, Татокала увидел пять всадников. Он внимательно осмотрел свой лук и стрелы.

– Всё в порядке, – пробормотал он.

Татокала расслышал крики врагов, но он был уже у подножия скалы. Лошади Ютов не могли взбираться по крутому склону, и всадникам пришлось спешиться. Как дикий зверёк, Лакот перепрыгивал со скалы на скалу, а преследователи с воем и криком уже нагоняли его почти до расстояния выстрела. Но Лакот успел добраться до вершины. Там он укрылся между двумя большими валунами и начал с помощью маленького зеркала посылать сигналы* в свой лагерь, раскинувшийся внизу в долине. Долгое время его сигналы оставались незамеченными, а Юты всё приближались и приближались, и много стрел пролетало над его головой. Иногда Татокала отвечал на выстрелы, желая показать, что Юты имели дело не с ребёнком или старой бабой, а с воином, храбрым, как медведь, которого загнали в тупик охотники.

Как только Юты увидели Татокалу, они тут же послали вестника к своим соплеменникам за подкреплением. Но Татокала не знал этого, и был по-прежнему твёрд и силён духом. Время от времени он посылал сигналы в свой лагерь. Наконец, в ответ показался слабый белый свет.

Когда солнце стало клониться к западу, воин, теснимый врагами, увидел, что с северо-запада приближается большая партия всадников. Это были Юты! Татокала зорко вглядывался в лагерь Лакотов: что-то двигалось по равнине, приближаясь к подножию горы.

Его тревожный сигнал был замечен в лагере после обеда. Лакоты заволновались, поскольку ещё лишь несколько мужчин возвратилось с обычной охоты. Но к вечеру воины стали собираться в лагерь. Они не мешкая оседлали лучших лошадей и, крича и распевая песни, понеслись навстречу противнику. Подъехав к знакомым скалам, они заметили врагов, притаившихся в большом числе за большими камнями и разбросанными в разных местах кедрами.

Татокала давно уже израсходовал весь свой запас стрел и теперь собирал вражеские, чтобы пускать их в своих преследователей. Улучив момент, когда их внимание было на миг отвлечено внезапным приближением Лакотов, он выскочил из своей засады. В благодарность за спасение, он воздел руки к небу, а друзья восторженными криками восхваляли его отважный поступок.

Оба племени храбро сражались. Но, в конце концов, Ютам пришлось отступить. Лакоты яростно преследовали их. Татокала, гордо выпрямившись, стоял на скале, защищавшей его от врагов, и громко кричал и выл от радости. Его друзья тоже радостно восклицали, и эхо разносило далеко между скал победные крики во славу бесстрашного героя.

В лагере Лакотов, у Потерянной Воды, справлялось празднование победы. Лакоты ликовали, пели, танцевали, но к радостным крикам иногда примешивались жалобные стоны и плач, ибо не один воин упал мёртвым между скалами. Теперь имя Татокалы было неразрывно связано с Орлиной Скалой.

– Теперь он имеет право носить убор из орлиных перьев, – сказал один юноша. – Но он очень скромен и не принимает участия в танцах со скальпами. Мне кажется, что он ещё ни разу не заговорил ни с одной девушкой.

– Да, что-то не слыхать, чтобы он искал расположения какой-нибудь девушки, – заметил другой юноша. – А чего бы только не дали иные родители за то, чтобы он обратил внимание на их дочь! Но он хочет до женитьбы совершить ещё несколько военных походов.

Вижи – Жёлтое Солнце – старый отец Татокалы, принимал всё время после обеда посетителей, поздравлявших его с храбрым сыном. Много стариков пришло к нему в палатку выкурить с ним трубку. Хозяин был глубоко счастлив: как человек простой и мало кому известный, он до сих пор не испытывал, что значит пользоваться общим вниманием и любовью.

Наутро вся молодежь лагеря двинулась в одном направлении. Все были одеты в лучшие одежды, и даже юркие лошади были богато разукрашены, чтобы удовлетворить эстетическое чувство ехавших на них юных воинов.

– Угх! Талута – Красная Лань – устраивает праздник девушек. Она самая красивая из всех девушек Хункпaпов! – воскликнул кто-то.

Талута была действительно прелестной девушкой. Она участвовала уже в пяти девичниках, и соплеменники относились к ней с большим уважением за её скромность и целомудрие.

Круг девушек сомкнулся. Круг пожилых женщин, стоявших за ними, был почти столь же живописен, но женщины держали себя, разумеется, с большим достоинством. Естественными покровительницами юных девушек считались не матери, а бабушки, и им воздавалось за это много чести, в особенности на каких-либо общественных торжествах. Старая Вишави выказывала большое беспокойство, так как Красное Солнце, её питомица, несколько легкомысленная девушка, имела много поклонников. Старушка то и дело одёргивала платье и поправляла ожерелье, – она боялась, как бы не вышло с её внучкой чего-нибудь неприятного. Да и некоторые из других старушек болели душой за своих питомиц.

Лагерная стража поддерживала образцовый порядок. Стражники были очень пестро раскрашены и украшены орлиными перьями. В руках они держали длинные прутья. Головы их коней были покрыты шкурами диких животных, что придавало лошадям ужасный вид. Разодетые и разукрашенные юноши образовывали внешний круг собрания. Некоторые, не желая быть узнанными, натянули одеяла на головы и нерешительно толпились в стороне. Среди них был и Татокала со своим двоюродным братом, Красным Орлом.

– Уиу! Уиу! – раздался далеко разнёсшийся в воздухе крик стражника, возвестивший о начале празднества. Согласно обычаю, посреди кольца, образуемого девушками, ставили конусообразный красный камень, окружённый воткнутыми в землю стрелами. На этот раз, в землю было воткнуто пять стрел в знак того, что Талута дала уже пять девичьих праздников. Каждая девушка должна была рукой коснуться камня в знак своего благонравия и добродетели, а затем притронуться до стольких стрел, сколько она сама устроила праздников девушек.

Первой вышла Талута. Когда она стояла у священного камня, она казалась присутствующим воплощением грации и скромности. Одежда её была украшена по швам длинной бахромой и вышивкой из синего и белого бисера, спускавшейся с плеч и груди почти до пояса. Блестящие чёрные волосы были заплетены в две косы, свешивавшиеся на грудь. Она произнесла клятву девушки. Во всех её движениях сквозили прирождённое достоинство и благородство. За ней к камню стали подходить другие девушки.

По окончании праздника, Татокала и его двоюродный брат ушли последними. Татокала следил за каждым движением Талуты и ушёл домой после того, как она скрылась из виду.

По обычаю нашего племени юноша мог сам представиться молодой девушке, или сестра юноши могла представить брата своей подруге. У Татокалы не было сестры, которая могла бы помочь ему в этом деле, да если бы и была, он никогда не обратился бы к ней за помощью. Он не чувствовал под собой твёрдой почвы в этом новом для него деле, и поэтому ни за что на свете не выдал бы никому своей тайны. Вот, если бы надо было выследить дичь или Оджибвея – о, он рассмеялся бы при мысли, что это может ему не удаться.

На другой день Татокала встал очень рано и тщательно принарядился. Он надел свою лучшую кожаную рубашку и красивый бизоний плащ, перебросил вышитый колчан через плечо и отправился в лес… Куда? – он и сам не знал.

«Что делать?» – думал он. Его отец был простого происхождения, а он сам, как скромный человек, был не очень высокого мнения о своих подвигах. Подумав, он решил отправиться в какой-нибудь большой поход, чтобы забыть Талуту.

Вдруг прозвенел весёлый девичий смех. Самообладание сразу покинуло Татокалу. Он стоял в недоумении и смотрел, куда бы ему скрыться. Девушки не знали, что вблизи кто-то есть, и весело болтали и смеялись. Подруга Талуты остановилась у кустов малины, а сама Талута отправилась дальше. Выйдя на лужайку, она вдруг увидела перед собой Татокалу в праздничной одежде. Девушка скромно потупила взор.

К счастью, обычай Лакотов разрешает юношам, делающим предложение девушке, набрасывать одеяло на голову. И Татокала, закрыв лицо одеялом, дрожащими руками сделал знак девушке. Краснокожий просто и без всякий церемоний приступает к делу. Пылкие слова любви полились с уст юного воина.

– Духи ведут меня по пути к счастью. Быть может, тебе покажется странным, что я здесь, случайно встретив тебя, говорю о моей любви. С тех пор, как я увидел тебя на празднике девушек, я много думал о тебе. Хочет ли Талута стать женой Татокалы? Мокасины, которые она ему сошьёт, принесут ему счастье в преследовании дичи и врага. Подумай над моим предложением, и прошу тебя, девушка, пусть о нашей встрече пока не знает никто, кроме птичек в небе.

Талута слушала Татокалу, скромно стоя рядом и не говоря ни слова. Её платье из оленьей кожи, богато украшенное бахромой, красиво ниспадало с её фигуры, напоминая длинные свешивающиеся листья ивы, а обе её чёрные косы были переплетены нанизанными на шнурки копытцами диких животных и раковинами. Лёгкий румянец оживлял её смуглую кожу, чёрные глаза смотрели спокойно и мягко, но в них горел пылкий блеск.

– Ты же не требуешь сейчас от меня ответа, – мягко, не глядя на юношу, сказала девушка. – Твои речи поразили меня. Я не думала, что встречу здесь кого-нибудь. Твою последнюю просьбу я исполню. Только птички могут разболтать о нашей встрече, если только моя двоюродная сестра, которая стоит неподалёку в кустах, не видела, как мы с тобой говорили.

Она легко вспрыгнула на свою лошадку и исчезла между разбросанными по равнине кедрами.

Между первой и второй встречей молодых людей прошёл целый месяц. В этом был виноват только Татокала. Он ходил с мрачными думами и не отваживался на решительный шаг. Временами, он жалел, что сделал так порывисто своё предложение. И вот, надеясь развеять свою тоску в походах и битвах, он заявил вождю Кангuпе – Вороньей Голове – что хочет отправиться с ним в поход в страну Ютов.

По древнему обычаю Лакотов, юные воины до выступления в поход постились, молились, проходили очищение в парильне и просили совета духов.

Наступил последний вечер. Татокала поднялся на холм за лагерем, чтобы там помолиться. Вдруг в полумраке он увидел Талуту, которая вела свою лошадку по узкому ущелью. Никогда не казалась она ему краше, чем в эту минуту!

– Хо! – поздоровался он с ней.

В ответ, она робко засмеялась.

– Как долго мы с тобой не виделись, – сказал Татокала.

– Тебя, должно быть, нисколько не интересовал мой ответ, – ответила девушка.

– Не могу ничего привести в своё оправдание, – мягко проговорил Татокала, – но я надеюсь на твоё великодушие. Я долго страдал, и ты поймёшь, почему я избегал тебя. Я готовился к бою. На рассвете мы трогаемся в поход против Ютов. Вот уже десять дней, как я ежедневно бываю в парильне, и пощусь десять ночей.

Талута прекрасно знала, что в таких случаях воин не имеет права приближаться не только к чужим женщинам, но даже и к собственной жене.

– Умоляю тебя, стань моей женой! – сказал Татокала. – Можешь ли ты теперь дать мне ответ?

– Ответ я тебе передала через твою бабушку, – нежным голосом ответила девушка.

– Скажи же, скажи! – настаивал юноша.

– Всё хорошо, не бойся, – прошептала она.

– Я дал обет, я молился, я подвергал себя очищениям. Я не могу не участвовать в этом походе, но я знаю, – прибавил он, после некоторой паузы, – что буду счастлив. Моя бабушка передаст тебе знак моей любви. О, возлюбленная моя! Смотри каждый вечер на большую звезду. Я буду тоже смотреть на неё. И тогда мы будем вместе созерцать её. Хотя мы будем в разлуке, но наши души будут вместе!

Луна поднялась из-за холмов, освещая своим холодным светом обоих влюблённых, которые стояли, охваченные любовной тоской, не смея приблизиться друг к другу. Воин заставил себя подняться на гору и даже не оглянулся, даже не помахал рукой девушке, а та поспешила домой. Ещё несколько минут тому назад она мечтала о том, как она осчастливит своего милого. Девушка рисовала в своих грёзах белую палатку, раскинутую на девственной лужайке, окружённой высокими горами. Тут же пасётся её лошадка, а она готовит еду для своего любимого. Его внезапный отъезд разрушил все её мечты.

– Он слишком храбр, ему не жить долго, – в каком-то смутном предчувствии прошептала она.

Несколько часов всё было тихо, но вот, как раз на рассвете, раздались военные песни: то воины вышли в поход. Татокала спозаранку был уже на месте сбора. С тяжёлым сердцем он отправлялся на врага. Он помнил, как опечалилась его милая, узнав о его внезапном отъезде. Его единственным утешением была пара мокасин, вышитая её руками. Он вез её в своем походном вьюке. Татокала не видел ещё их, так как прощальные подарки можно было рассматривать только при всех в первый вечер похода, в свете лагерного костра. Это приносит воинам счастье – таково поверие. Он предпочёл бы скрыть от всех свою помолвку, но уже было поздно отступать.

В лагере загорелись костры, воины окончили вечернюю еду, и вестник возвестил о начале ночных развлечений. Татокала должен был первым открыть свой свёрток. Когда смущавшийся юноша вынул пару великолепно расшитых мокасин – обычное приношение любви, – раздался громкий смех. Татокала был новичком в любовных делах, и в таких случаях воины безжалостно подшучивали над неопытными юношами: ведь никто не мог сказать, что эти весёлые минуты когда-либо снова повторятся!

Страна Ютов находилась довольно далеко, и когда Лакоты достигли её, разгорелось жестокое сражение. Обе стороны бились не на жизнь, а на смерть, и у тех и у других был большой урон. Татокала проявил чудеса храбрости. Возвращаясь домой, он всё время видел перед собой прекрасный лик Талуты, и быстро поехал вперёд, желая скорее увидеть её. Он уже пересёк ручей Диких Коней. Чёрные Холмы возвышались к северо-востоку, а к северу громоздились вершины Большого Рога.

– Ну вот, теперь я настоящий мужчина, теперь я женюсь, – сказал он самому себе.

Наконец, он добрался до верхушки горы, с которой был виден лагерь, – но, увы! – от лагеря не осталось и следа… На зелёной равнине, которую почти замыкал крутой изгиб Реки Дремучих Лесов, сверкала своей белизной одинокая белая палатка. Необъяснимое беспокойство охватило сердце Татокалы, и он, пришпорив коня, пустил его в галоп.

Татокала понял, что означала эта одинокая палатка – это была могила.

У племён, живших в прериях, существовал обычай строить над покойником новую белую палатку. Тело клали в полном одеянии на особого рода помост и окружали самыми дорогими предметами домашнего обихода.

Когда Татокала подъехал к густому плетню, окружавшему палатку, его беспокойство ещё более возросло. Одиноко стояла палатка на покинутом месте лагеря. Татокала яростно понукал своего усталого коня. Наконец, он спешился и побежал к входу. На миг он остановился: при мысли, что он может осквернить могилу, по его телу пробежала дрожь.

– Нет, я должен её видеть, я должен! – громко сказал он и, в порыве отчаяния раздвинув усаженный шипами плетень, открыл вход в палатку.


***


В просторной белой палатке, служившей одновременно и памятником и усыпальницей, лежало прекрасное тело Талуты. Труп нисколько не разложился, и девушка, одетая в праздничный наряд и окруженная домашней утварью была очень красива. Казалось, что она спит.

Громко плача, смотрел её возлюбленный на дорогое неподвижное лицо.

– О, если б я это знал, когда был у Ютов: тебе не пришлось бы одной идти в Страну Духов!

Затем Татокала вышел и встал возле палатки, исполненный скорби и печали. Его боевой конь пасся неподалёку и тихо заржал, желая обратить на себя внимание своего хозяина, так как ему уже стало скучно. Татокала очнулся от мрачного раздумья. Солнце стояло над западными холмами. У охваченного горем воина пересохло горло, пот градом лился по его щекам, но он весь горел страстным желанием ещё раз взглянуть на милое лицо своей возлюбленной.

Он развел небольшой костёр и сжёг несколько кедровых орехов и ароматной травы. Он окурил себя, чтобы не оскорбить духа Талуты своим человеческим запахом и получить от него знак. Он снял всю свою одежду, кроме набедренной повязки. Длинные волосы висели распущенными прядями по его плечам, прикрывая верхнюю часть его стройного торса. Он стоял, напевая жалобную песнь, сочинённую в честь умершей. По временам он останавливался, со страхом прислушиваясь, не даёт ли дух о себе весточки. Но только волки прерий дико завывали ему в ответ. Через некоторое время он в изнеможении упал на землю и заснул. Во сне он услышал голос:

– Не печалься обо мне, друг мой! Войди в мою палатку и отведай от моей еды!

Татокала на миг затрепетал от страха, но затем смело вошёл в палатку. Посредине её весело трещал огонь. Перед Талутой стоял горшок с варёным бизоньим мясом. От него шёл вкусный запах, но Татокала не решался притронуться к еде.

– Не бойся, милый! – раздался голос. – Поешь, и тебе будет хорошо.

Девушка была совсем как живая. Богато разукрашенная, сидела она на своем ложе и была приветлива и добра.

Юноша ел молча, не поднимая глаз на духа.

– Хо, милая, – сказал он, по обычаю, возвращая посуду.

Несколько минут оба молчали. Татокала смотрел неподвижным взглядом на тлеющие угли.

– Будь добрым, – заговорила, наконец, Талута. – Ты встретишь моего духа-двойника. Она будет любить тебя так же, как любила тебя я, и ты привяжешься к ней так же, как привязался ко мне. Мы дали эту клятву прежде, чем появились на свет.

У Лакотов распространено представление о духе-двойнике.

– Хо, да! – серьёзно и с достоинством ответил воин.

Он чувствовал глубокое уважение к духу и не решался поднять на неё глаза.

– Не плачь, милый, не плачь, – нежным голосом проговорила Талута.

– В этот миг Татокала проснулся у палатки. Его члены затекли, ему было холодно, но он не чувствовал ни слабости, ни голода. Он набил свою трубку, предложил её священным силам* и закурил сам. Потом, освеженный, с большой неохотой, он покинул священное место.

Остальные воины приехали к старому лагерю позднее и увидев палатку, воздвигнутую над могилой, не задерживаясь, отправились дальше. Они ехали по следам каравана и добрались до нового лагеря. Хотя у них были потери, но они считали себя победителями и оповестили об этом громкими песнями. Соплеменники выехали им навстречу, и в числе первых, встречавших воинов, был отец Татокалы. Он узнал, что его сын отличился в бою и что имя его не упоминалось среди имён павших героев.

– Но где же он? – не скрывая беспокойства, спросил старик.

– Он уехал от нас три дня тому назад. Он хотел опередить всех, – ответили ему.

– Но он не приходил ко мне! – в волнении воскликнул Вижи.

Старик вернулся в свою палатку и утешился, насколько мог, трубкой.

Солнце скрылось за холмами, а старик всё ещё сидел в своей палатке и неподвижно смотрел на тлеющие угли. Но что это? – Он услышал конский топот.

– Хо, отец! – раздался приветственный возглас.

– Сын мой! Сын мой! – отвечал старик, захлебываясь от радости.

Он побежал к входу в палатку и запел хвалебную песнь в честь сына, закончив её таким воинственным возгласом, какого он ни разу не издавал со времён свой юности.

И снова в лагере зазвучали победные песни, начались танцы, и Совет присудил Татокале право носить головной убор из орлиных перьев.

Когда Татокале сообщили об этой чести, он остался таким же спокойным и равнодушным, как и прежде.

– Вот чудак! – прошептали некоторые юноши, с завистью наблюдавшие всё происходившее.

Татокала был совершенно подавлен. Только его старая бабушка знала причину его тоски. Он не принимал участия ни в одном празднестве, между тем как его семья, а в особенности старый Вижи, были на вершине блаженства.

Однажды, прохладным октябрьским утром, когда семья насыщалась варёным бизоньим мясом, из палатки старейшин раздался троекратный бой большого барабана.

Старый Вижи отставил свою деревянную чашку.

– Ах, сын мой, вожди хотят о чем-то оповестить нас! Быть может, они снова созывают воинов. Ах, только бы не война! Я старею. Я так радовался твоим успехам на поле брани. Мне так приятно слышать твоё имя, произносимое с уважением. Если ты снова уйдёшь на войну, я уже не смогу принимать участия в празднествах. Чудится мне, что ты больше не вернешься.

Юные воины уже двинулись к палатке старейшин.

– Отец, – сказал, наконец, Татокала, – не подобает мне оставаться дома, когда другие уходят.

– Хо, – проговорил старик, глубоко вздохнув в знак согласия.

– Пятьсот воинов решили двинуться с пророком войны* против трёх союзных племён*, – с воодушевлением рассказывал, вернувшись домой, Татокала, и уже давно не видали его в таком приподнятом настроении.

С тех пор, как Татокала получил право носить убор из орлиных перьев, отец не жалел для него ни времени, ни скудных своих средств. Он обменял свои самые ценные вещи на орлиные перья и собственными руками сделал сыну этот убор.

– Впервые ты надеваешь украшение из орлиных перьев, – сказал старик, передавая его сыну. – Ты первый в нашей семье, после многих поколений, завоевал себе право носить его. Я горжусь тобой, сын мой!

– Хо, отец, – ответил Татокала. – Но это отличие обязывает меня к храбрости, – глубоко вздохнув, прибавил он.

– Вот этого-то я и боюсь, сын мой! Сколько юношей поплатились жизнью за своё тщеславие и желание показать свою смелость и отвагу!

Так как воины вскоре выступали в поход, то немедленно начались прощальные торжества. Верхом на своих любимых конях ездили они группами по внутреннему кольцу лагеря, распевая боевые песни. Весь народ высыпал из палаток и, сидя на корточках на земле, в лучших одеждах, внимательно наблюдал и слушал отъезжающих. Красивые девушки пользовались последним случаем повидать своих милых, – быть может, им никогда уже не придётся встретиться с ними. То там, то сям старик затягивал благодарственную песню, показывая этим, что в походе участвует новичок. Родственники новичков, перед их отправлением в поход, обыкновенно щедро одаривали бедных и стариков.

С наступлением ночи к звукам песен стали примешиваться незамысловатые мелодии флейты. Это означало прощание любящих. Юные воины, одетые в лучшие одежды, жалобно играли на флейтах у палаток своих возлюбленных. Около полуночи пятьсот воинов, цвет племени, двинулись в поход против заклятого врага. Татокала был в прекрасном настроении духа. Желая похвастаться перед врагами, он надел свой убор из орлиных перьев. Он сразу бросался в глаза, как один из самых выдающихся воинов своего племени. На него, вероятно, возложат какую-нибудь особо трудную задачу, и он может рассчитывать на новую славу, на новые отличия.

Через пять дней Лакоты разбили свой лагерь на расстоянии одного дня пути от постоянных поселений союзных племён Арикаров, Манданов и Хидатсов. Двум воинам: Татокале и Уaмбли Чинче – Молодому Орлу – вождь племени приказал ночью отправиться к главному расположению врага и осмотреть его. Лакоты предполагали, что большинство неприятельских охотников находится уже на своих зимних квартирах и что, в таком случае, придётся иметь дело с довольно многочисленным врагом. Воины предвкушали бой, который должен был вплести новые подвиги в старые боевые предания.

Оба воина быстро, как только могли, скакали к лагерю врага. Ночь благоприятствовала им: было полнолуние, и лишь изредка луна застилалась небольшими облаками, бросавшими на землю длинные тени.

Они довольно близко подъехали к деревне врага незамеченными. Здесь они спешились, припали к земле и стали внимательно наблюдать за неприятельскими воинами. Татокала предложил смелый план – пробраться во вражескую деревню и смешаться с толпой её обитателей. Оба Лакота внимательно прислушивались даже к взвизгиваниям и любовным возгласам врагов, ибо, кто знает, быть может и им, разведчикам, придётся подражать этим крикам.

Хотя в различных частях деревни проходили различные собрания, но враг был настороже. Жилища его были сделаны из бревён и переплетённых прутьев, покрытых дёрном, и находились наполовину под землей. У землянок, стоявших с краю, были привязаны боевые кони – на случай внезапного нападения.

Как раз в тот момент, когда большое облако, заслонив луну, затенило почти весь лагерь, в одной из самых больших землянок раздались удары большого барабана. Разведчики, заметившие способ ношения одеял воинами вражеского племени, натянули на голову свои собственные и спокойно пошли на зов барабана.

Подойдя ближе, они внимательно осмотрелись, но никто не обращал на них никакого внимания, и они, успокоившись, подошли вместе с группой юношей к скрытой почти наполовину под землёй хижине и через отверстия в стене заглянули внутрь. В ней собралось много гостей. Среди приглашённых было много выдающихся воинов, и каждый из них хвастался своими подвигами против Лакотов. Татокала чуть не забылся и с трудом удерживался от желания всадить стрелу в того или иного храброго рассказчика.

Затем оба разведчика стали бродить по деревне. Высмотрев её положение, сосчитав, сколько в ней жилищ, и узнав всё, что им было надо, они старались улучить удобный момент, чтобы скрыться незамеченными. У одной большой хижины они увидели группу юношей. Татокала, охваченный неожиданным любопытством, заглянул внутрь: с уст его сорвался слабый возглас удивления и он тотчас отшатнулся.

– Что случилось? – спросил его спутник, но не получил никакого ответа.

Это было, по-видимому, жилище вождя. Семья была занята обычными делами, и яркий свет очага освещал милое лицо девушки.

Застывший на месте Татокала дрожал, однако, как осиновый лист, под своим одеялом.

– Бежим, друг мой: большое облако опять накатывается на луну, – заторопил его Уамбли.

Но Татокала стоял по-прежнему в какой-то нерешительности. Вдруг он снова бросился к хижине и во второй раз заглянул в неё. Там сидела его возлюбленная, вновь принявшая человеческий образ! На ней было платье из оленьей кожи, расшитое блестящими зубами вапити. Скромно склонившаяся над своим вышиванием, она была полным подобием Талуты.

Татокала и Уамбли удалось незаметно скрыться из деревни, и они бросились к тому месту, где были спрятаны их кони. Татокала послал Уамбли вперёд и велел ему передать своим, что сам он остается возле деревни, чтобы высмотреть, с какой стороны будет удобнее всего произвести нападение.

Оставшись один, он стал думать, что ему делать. Он решил во что бы то ни стало до рассвета ещё раз увидеть девушку! Это было смелое предприятие! Но Татокала помнил свой разговор с духом Талуты и её слова об обещанной ему встрече с её двойником.

Он обогнул плетень и выбрал такое место, откуда ему был виден весь лагерь. К тому времени уже смолк бой большого барабана и весёлые крики развлекавшейся молодежи. Деревня, по-видимому, заснула. Луна ярко светила, и Татокала пошёл прямо к хижине девушки. С его приближением несколько собак залаяло, но Татокала сумел заставить их замолчать, сделав то же, что делают в подобных случаях сами Арикары. Татокала тихо приподнял одеяло, закрывавшее вход в землянку вождя. Он увидел в средине догорающий огонь, а вокруг него членов семьи, спокойно спавших на своих местах. Девушка спала напротив входа, на том же месте, где и сидела вечером.

Сильно билось сердце юноши. Быстро посмотрел он направо и налево, – всё было тихо и неподвижно. Тогда он надвинул себе одеяло на голову, как это принято у юношей, делающих предложение, и тихо вошёл в хижину.

Девушка прилежно вышивала весь вечер, а потом улеглась спать. Она видела во сне сестру-близнеца, которая уже являлась ей и раньше, в особенности перед какими-либо важными событиями в её жизни.

На этот раз она пришла с красивым юношей другого племени и сказала: «Сестра, я привела тебе Лакота. Пусть он будет твоим мужем!»

Спящая открыла глаза и увидела перед собой склонившегося юношу, который нежно теребил её платье, как это делает возлюбленный, желающий разбудить свою милую.

Увидев, что она проснулась, он дотронулся до её груди и сказал:

– Талута.

Затем он сказал ей знаками, что его зовут Татокала. Это понравилось девушке, так как её единственный брат, умерший в прошлом году, носил это имя. Она немедленно поднялась и разгребла пепел, так что засверкали яркие угли. Затем она стянула одеяло с лица Лакота. Он был похож на человека, который являлся ей во сне.

Он взял её за руку. В его пожатии она почувствовала всю силу его любви и поняла чего он хочет. Затем она коснулась к своей груди, сделала знак щита и произнесла на своем языке слово «стазу» – «щит». Он истолковал это как хорошее предзнаменование, и на языке жестов, понятном всем краснокожим, предложил ей стать его женой.

Девушка ясно помнила свой сон и не противилась. Их души нашли друг друга, и несколько минут они молча сидели рядом. Затем Татокала поднялся и сказал:

– Пойдем со мной!

И она молча вышла из отцовской хижины и ушла с ним в лес.

В разгаре славы, когда представлялся самый удобный случай удовлетворить свое честолюбие, храбрый Татокала исчез таинственным образом. Уамбли вернулся к своим из разведки с самыми благоприятными известиями. Он сообщил, что три союзных племени заняты торжествами и играми и что скоро приедет Татокала с дальнейшими сведениями относительно наиболее удобного места нападения на вражескую деревню.

Краснокожие воины нетерпеливо дожидались возвращения Татокалы до самого крайнего момента. Было уже слишком поздно, когда они бросились в атаку. Солнце уже взошло над холмами, и почти все мужчины вражеских племён уже вышли из хижин и палаток. Разгорелась яростная битва. Много раз Лакоты были отбиты, но каждый раз они снова собирали свои силы и бросались в атаку, нападая до самого захода солнца. С наступлением темноты они отступили с большим уроном. Если бы Татокала вернулся вовремя, они напали бы на врага на ранней заре, когда он ещё спал. После битвы Арикары, Манданы и Хидатсы стали собирать своих убитых. Жалобные стоны и плач раздавались во мраке ночи. И вот, в лагере стало известно, что исчезла прекрасная дочь вождя Арикаров. Предполагали, что её взяли в плен ранним утром, когда она водила на водопой своих коней. К скорби по поводу её утраты примешивалось беспокойство, что Лакоты могут оскорбить её честь, и юноши посылали по адресу врагов грозные проклятия. О, как хотелось им посчитаться за это с врагом!

Хотя Лакоты одержали некоторую победу, но она стоила жизни немалому числу храбрейших воинов, и никто не мог сказать, что стало с Татокалой, этим любимцем бога войны. Кое-кто заподозрил его в том, что он испугался трудности битвы и убежал, но это подозрение было отвергнуто. Наконец, стали говорить, что его, вероятно, узнали, когда он пришёл в деревню второй раз, и, конечно, убили. Вот почему враг был так настороже при нападении Лакотов.

– Хе, хе, хе! Мичинкши! Ах, мой сын! – заплакал старик-отец, услышав эту весть.

Голова его низко склонилась на грудь, и все присутствовавшие громко вздыхали из сочувствия к нему.

Дивными красками сверкал закат. Ярко пылали костры в лагере в честь павших героев, но в некоторых семьях царили глубокое горе и скорбь. После ужина люди уселись возле своих палаток. И вдруг они увидели, что верхом на лошади к ним едет почти обнажённый высокий старик. Он выкрасил лицо чёрным, волосы его были коротко подстрижены, а конь его тоже был лишён пышной гривы и красивого хвоста.

Это был отец Татокалы. Хриплым голосом пел он жалобную песнь, отправляясь на поиски трупа своего сына.

Целых два дня лил, не переставая, дождь. Когда он начался, убежавшая парочка достигла уже одинокой горной долины в скалах Большого Рога, и Татокала наскоро построил шалаш из еловых и кедровых веток. Огонь пылал в хижине, и муж с женой сидели в своём первом жилище, сооружённом из зелёных веток. Ни один человеческий взор не достигал их, и они могли говорить о своей любви на понятном им обоим языке.

Дух благословил их брак, – так думали они и потому считали свой союз священным. Для них начиналась совершенно новая жизнь. Всё прежнее было забыто. Молодая женщина сидела в своей душистой хижине, и когда её глаза встречались с глазами мужа, они радостно вспыхивали.

– Вот такую жену я и хотел иметь, кечува, любимая, – сказал Лакот на своём языке.

Она отвечала ему детской улыбкой. Хотя она не понимала его, но по тону голоса чувствовала его счастье и любовь.

Муж поддерживал огонь, подбрасывая хворост, а Стазу готовила ему кусок бизоньего мяса.

Когда муж ушёл поить коней – они были спрятаны неподалёку от хижины, – Стазу вышла в лес и стала собирать дрова. Узкая долина лежала меж высоких гор, поросших кедрами.

Стазу стояла молча, охваченная каким-то благоговением, и с трудом отдавала себе отчёт в том, что она начала новую жизнь. Не было ни одной женщины, которая пожелала бы ей счастья или дала бы совет, – только птицы прилетали навестить её. Но для неё весь мир заключался в Татокале. Ни одна женщина не могла прельстить его, он не мог ни с кем разговаривать, и большой барабан старейшин не мог призвать его на войну. Стазу была очень довольна.

Когда юная жена приготовила всё к возвращению мужа, – она сделала даже несколько ведер и сосудов для воды из березовой коры, – дождь уже почти перестал. Она разложила перед хижиной одеяло и уселась на него со своим рабочим мешком, в котором было несколько почти совсем вышитых голенищ для мокасин.

По временам Стазу отрывалась от работы и заходила в шалаш поворачивать вертел на огне. Много всяких мелких лесных животных подбегало к ней. Вдруг она испугалась звука чьих-то шагов. Она была ещё так недавно замужем, что пока не научилась распознавать походку мужа и, услышав шаги, одновременно испугалась и обрадовалась. Это мог быть муж, но мог быть и чужой. Она заставила себя поднять глаза, и её взор встретился с взглядом огромного серого медведя, севшего неподалёку от неё.

Стазу поразила неожиданность появления медведя, но она не испугалась. Отсутствие страха – лучшая защита от диких животных. Она быстро встала и бросила медведю большой кусок мяса.

– О, большой медведь, отведай моего свадебного угощенья! Будь ко мне милостив и благослови мое первое жилище, – сказала она медведю. – Будь милостив и похвали меня за мой храбрый поступок – за то, что я вышла замуж за воина-Лакота, заклятого врага моего народа. Мой муж не может говорить на моем языке, не понимает его, и я хочу жить с вами, как с добрыми соседями. Предлагаю тебе свою дружбу!

В ответ на её мольбы медведь тихо ворчал, сожрал мясо и, неуклюже переваливаясь, убрался восвояси.

Тем временем Татокала внимательно изучил местность, высмотрел дичь и наиболее удобные пути к своему укромному шалашу. Он понимал, что ему нет возврата ни к собственному народу, ни к племени его жены. Его соратники никогда не простят ему бегства, а от Арикаров нельзя было ожидать того, чтобы они приветствовали приход одного из самых выдающихся врагов. Не оставалось ничего другого, как жить вдали, предоставив людям говорить и думать о нём всё, что им заблагорассудится.

Вернувшись домой, он застал Стазу сидящей перед шалашом и усердно занятой вышивкой. Она чувствовала себя такой счастливой и удовлетворённой вдали от своего племени, но наедине со своим милым!

Ещё до наступления зимы Татокала обильно снабдил жену бизоньими шкурами. Она была большой искусницей во всех домашних женских работах.

Очень скоро рядом с зелёным шалашом выросла большая белая палатка из бизоньей кожи, выдубленной, скроенной, сшитой и поставленной трудолюбивыми руками Стазу. Внизу, у журчащего ручья, находилась её дубильня, а у палатки, на просторной солнечной лужайке, она делала заготовки сушёного мяса на зиму. Кухней для неё был костёр, разбитый в тени вечно-зелёного леса. С двух сторон лагеря возвышались высокие скалы, а вблизи шумел горный поток. То было укромное место, похожее на крепость, – тихий, но не заброшенный уголок.

Зима была длинная и холодная, но молодая чета была счастлива. Стазу училась языку мужа, а его учила своему. Татокала охотился и сторожил дом, а Стазу вела дружбу с лесными животными и кормила их. Татокала тоже не забывал на охоте о воронах, орлах и волках и оставлял им кое-где мясо, так что они сторожили его появление. По поведению этих животных он не раз узнавал, что где-то вблизи был разведён костёр; но это были лишь небольшие отряды, случайно проходившие по этим местам.

Опять пришло лето. Везде просыпалась молодая жизнь, и в шалаше юной четы в одно прекрасное утро появился мальчуган, завёрнутый в нежную мягкую замшу. Когда Татокала в это утро пошёл на охоту, он внимательно посмотрел на своё отражение в воде. Не изменился ли он со вчерашнего дня? Ему показалось, что с тех пор, как он стал отцом нового человека, его лицо должно приобрести более серьёзное выражение.

Его мысли обратились к родине. Как пестовала бы старуха-бабушка его ребёнка! Он смотрел на Чёрные Холмы, на землю Лакотов, и в его голове пронеслась мысль: «Я трус!»

Мальчик рос, не чувствуя недостатка в товарищах, так как его мать была неистощима на выдумку для него различных игр. А кроме того, она сумела завоевать доверие к нему животных. Он был юным вождём и героем Непроходимой Долины, как её называл Татокала. Малым ребёнком он часто бегал один по лугам. Родители нередко беспокоились о нём, но, с другой стороны, они надеялись, что он когда-нибудь станет «вакaном», то есть таинственным сверхъестественным существом, так как он черпал мощь и силу от своих товарищей по игре и от молчаливых сил природы.

Когда ему было лет пять, он как-то устроил танцы для своих любимцев неподалёку от своей хижины. Медведя-матo он нарядил великим знахарем в костюм своего отца, волка разрисовал, как воина, а молодого бизонёнка одел в платье матери. Сам же мальчик был вождём.

Мать смотрела на него со смешанным чувством гордости и заботы. Слёзы лились по её смуглым щекам, но, в то же время, она не могла не смеяться над забавными нарядами животных.

«Ах, не такую жизнь он должен был бы вести! – сказала она про себя. – Он должен был бы знать геройские подвиги моего народа. А как гордился бы им его дедушка!»

Когда вечером ребёнок лег спать, а мато, расположившись у входа в жилище, фыркал и прислушивался ко всем шорохам, родители в подавленном настроении молча сидели в палатке.

Наконец, Стазу заговорила:

– Супруг мой, ты хочешь знать причину моей печали. Боюсь я, что мы оскорбляем Великую Тайну тем, что даём мальчику расти в такой глуши. Нехорошо воспитывать его среди диких животных. И если болезнь или какая-нибудь другая случайность унесёт его отца или мать, наши духи никогда не найдут себе покоя за то, что мы оставим его одинокого на земле. Хочу просить тебя: вернёмся к твоему или моему народу. Ради его жизни и его счастья мы должны принести в жертву свою гордость, а, если понадобится, и жизнь.

Слова жены поразили Татокалу. Подумав, он ответил ей:

– Ты права: пусть будет так, как ты сказала. Вернёмся к твоему племени. Если я паду мёртвым от руки заклятых врагов Лакотов, я умру из любви к тебе и ребёнку. Я не могу вернуться к своему народу: боюсь, что молодые и недостойные люди высмеют меня за мою любовь к девушке Арикаров.

Татокала рассуждал совершенно правильно. Строгие обычаи его народа соблюдались почти так же, как религия, и ничто не могло так опозорить Лакота, как быть осмеянным товарищами-воинами. Он скорее перенесёт тяжкое наказание или смерть, чем насмешку.

В несколько дней они собрались, и все трое с печалью в сердце покинули своё жилище. Стазу и её муж ехали молча, медленно подвигаясь вперёд. Когда они добрались до Холма Рассвета и Стазу увидела с верхушки свою родину, из глаз её брызнули слёзы радости. Татокала сидел рядом с ней с опущенной головой и курил трубку.

Наконец, на пятый день они увидели перед собой большой посёлок трех союзных племён. Они смотрели на старые землянки, теснившиеся друг к другу у берега Миссури, меж колышущимися на ветру маисовыми полями. Татокала остановился.

– Жена, – сказал он, – дай мне поесть. (У Лакотов это означает: «Накорми меня в последний раз».)

Перекусив, Стазу открыла свой кожаный мешок и достала из него лучшую одежду мужа. Он оделся так, как одеваются Лакоты, и украсил себя всеми перьями, которые он имел право носить. Мальчика тоже нарядили, а жена его, Стазу, никогда и девушкой не была такой красивой, как теперь, в своей праздничной одежде, расшитой зубами оленя-вапити, той самой, в которой она была одета накануне своего бегства. Все трое смело ехали по отлогому склону. Жители деревни сейчас же увидели их. Вскоре равнина почернела от приближавшихся всадников. Стазу стала просить мужа остановиться, а сама с ребёнком хотела ехать вперёд и просить прощения. Татокала не согласился и сам поехал вперёд. Когда первые всадники Арикаров приблизились на расстояние выстрела из лука, они начали стрелять. Татокала, не обращая на них внимания, ехал дальше.

Но тут ребёнок заплакал от страха, а Стазу закричала:

– Не стреляйте. Я дочь вашего вождя!

– Её убили Лакоты, – ответил кто-то из всадников.

Но когда вожди узнали её, они испугались.

Сначала произошёл большой переполох. Одни говорили, что всех троих надо убить, так как женщина виновата в том, что предала свой народ, и никто не знает, каковы её намерения теперь. Кто поручится, что затем холмом не спрятались воины Лакотов?

– Нет, нет, – говорили другие, – они в нашей власти; пусть расскажут свою историю.

Стазу рассказала всё и закончила так:

– Этот человек, один из храбрейших и честнейших людей своего племени, убежал от своих накануне нападения только потому, что полюбил девушку племени Арикара. Теперь он пришёл к вам, чтобы быть вашим родственником. Он будет теперь воевать вместе с вами, даже против своих соплеменников. Он не просит жалости или сострадания, он может вынести всё, – но я женщина, у меня слабое сердце, и я прошу вас оставить жизнь моему мужу и моему сыну, внуку вашего вождя.

– Только трус посмеет тронуть этого человека! – воскликнул предводитель, и гул воинственных криков одобрительно встретил его слова.

Воины выстроились двумя длинными рядами, и один отряд в двадцать человек поехал впереди пришельцев, а второй, такой же числом, позади них. Престарелый вождь вышел им навстречу и, взяв за руку зятя, повел его. Так, в боевом порядке, вступили они в деревню. Сердца всех ликовали. Далеко разносились песни мира, а стрелы взлетали ввысь к облакам, чтобы достойным образом отпраздновать это удивительное событие.

БЕЗУМНЫЙ ПОСТУПОК БЕЛОГОЛОВОГО ОРЛА

– Много-много лет назад, когда я был ещё ребёнком, – рассказывал Нагиска – Белый Дух – почтенный старый вождь Лакотов из племени Янктонаев, вспыхнула жестокая война между нашим народом и племенами Арикаров и Манданов. Причина этого раздора весьма примечательна. О ней я и хочу поведать вам.

Старик отложил в сторону длинную трубку и уселся поудобнее.

«В те времена Янктонаи насчитывали около сорока родов. Мы держали много собак, и другие племена называли нас в насмешку шункакчеками – домашними псами. Мой отец был верховным вождём.

Зимний лагерь мы любили разбивать в лесистой местности неподалёку от устья Большой Реки и здесь, во время осенней охоты, мы часто встречались с Лакотами из клана Черноногих. На противоположном от нашего лагеря берегу реки стояла деревня Арикаров и Манданов, состоявшая из хижин, наполовину врытых в землю. Уже больше ста лет назад они развели большие огороды, и мы покупали у них маис, бобы и тыквы. Время от времени наше племя заключало с ними мирные договоры. Каждая семья Арикаров владела одной или двумя лодками из бизоньей кожи. Эти лодки были не круглые, как у Лакотов, а в две или три кожи длиной. В них они привозили нам сушеные бобы и другие овощи, которые меняли у нас на вяленое бизонье мясо.

Урожаи были богатые, и мы устраивали совместно различные празднества и торжества. В то время, как старики занимались меновой торговлей, молодые воины Лакотов и Арикаров ухаживали за девушками обоих племён.

У моего отца был младший брат Ичапсинте Танка – Длинный Кнут. После того события, о котором я хочу вам рассказать, его уже не называли иначе как Аноказан, то есть Белоголовый Орёл. У него был юноша-товарищ. Оба они были отважны и честолюбивы.

Однажды вечером, на закате, Ичапсинте стоял со своим другом на берегу. У одного был полный колчан стрел, а у другого под одеялом – ружьё. Почти все жители землянок, расположенных на другом берегу, уже вернулись домой, а вождь Аноказан с женой сели в лодку последними, уже в сумерках. Оба Лакота смотрели на них.

И вдруг Ичапсинте воскликнул:

– Друг мой, давай убьём вождя!

– Давай, – ответил ему тот, – я помогу тебе, я готов умереть с тобой.

Аноказан в ту же минуту выхватил ружьё и сразил вождя наповал. С того дня он и стал носить его имя. Старик упал навзничь в лодке, а его жена, с плачем и криком, повезла его в лодке домой. Другой юноша пустил несколько стрел в старуху, но она осталась невредимой и благополучно добралась до другого берега.

Когда об этом стало известно, в селениях по обоим берегам реки началось большое смятение. Лакоты стояли двумя лагерями: Черноногие Лакоты и мы – Янктонаи. Арикары и Манданы были, конечно, сильнее нас. В их деревнях насчитывалось от двух до трёх тысяч человек, то есть больше, чем нас с Черноногими Лакотами.

Один Лакот, по имени Уахатчанка – Чёрный Щит – был женат на девушке Арикаров. Он подошёл к самому берегу Миссури и громко закричал:

– Из какого племени Лакотов был человек, убивший Аноказана?!…

– Это был Янктонай! – ответил ему один из Черноногих Лакотов.

– Арикары хотят сражаться с ними, – прокричал он. – Советуем вам от них отделиться!…

Черноногие Лакоты немедленно отошли от нас на милю в сторону вдоль скалистого берега и разбили там свои палатки. Наши племена всегда соперничали друг с другом в битвах, и потому мы не стали просить их о помощи. Ночью мы рыли в своём лагере траншеи: внутреннюю – для защиты женщин и детей, и наружную – для внешней обороны.

На следующий день, на рассвете, враг высадился на наш берег и во множестве стал приближаться к нашему лагерю. С ними приехали даже старики и несколько женщин, которые расположились на скалах смотреть битву и, в случае надобности, уносить раненных. Черноногие Лакоты тоже наблюдали битву со скал.

Лакоты хорошо окопались, у них было много ружей и стрел, их стрельба была весьма смертоносна. Так что Арикары могли пробираться вперёд только ползком. Но если голова какого-нибудь Лакотов выглядывала из-за укрепления, её тоже сражал смертельный выстрел.

Двое юношей, из-за которых началась эта схватка, пока нигде не показывались. Страшась своих соплеменников, они спрятались в поросшем кустами овраге возле реки. Но когда началась битва, Ичапсинте сказал своему приятелю:

– Друг мой, мы виноваты в том, что сегодня много храбрецов поплатятся жизнью. Докажем подвигами свою отвагу. Вперёд! Идём в бой!

Они быстро разделись, схватили оружие и побежали к лагерю. Им пришлось бежать сквозь линию врага, но их узнали только тогда, когда они уже миновали её. Таким образом, некоторое время они были между двух огней. Добежав почти до самого укрепления, они обернулись и выстрелили в Арикаров. При этом они, по индейскому обычаю, прыгали из стороны в сторону, чтобы избежать ранения. Град пуль и стрел осыпал их, но им всё же удалось достичь укрепления невредимыми. Так юноши поддержали честь своего имени, и народ никогда не упрекал их за то, что они стали причиной битвы.

Это сражение стоило многих жертв, но у Арикаров потери были больше наших. После обеда пошёл холодный дождь. Стояла осень. Тетивы отсырели. Ружья были кремневые, а когда они отсыреют, из них тоже невозможно стрелять.

Арикары совсем пали духом. У них был очень большой урон. Женщины, не переставая уносили раненых, а Черноногие Лакоты наблюдали всё это со своих скал. Наконец, враг дрогнул и побежал. Лакоты гнались за ними как голодные волки и палицами добивали усталых и медленно бежавших. Многие были убиты ещё и на берегу. Несколько лодок было пробито пулями и пошло ко дну. Это была величайшая битва, в которой когда-либо участвовало наше племя!» – закончил старик со вздохом удовлетворения и сожаления

ПОЮЩИЙ ДУХ

– Хо, лошадушка, вперёд! Подымайся на гору! Надо привезти домой хорошие вести, а не то моя честь пострадает!

Уамбли, Орёл, разговаривал со своим конём, как с человеком. Он подбадривал его и предполагал в нём такое же честолюбие и чувство долга, каким был охвачен сам. Но, к сожалению, и у него самого была лишь очень слабая надежда встретить в этой местности и в это время года бизонов.


***


Янктонаи из народа Лакотов были обычно самыми дальновидными при выборе зимнего лагеря, но в этом году, из-за поздней осени, они задержались на востоке в лощинах Миссури, излюбленных местах летних стоянок. В верховьях реки Джим, называемой ими Рекой Серых Лесов, в этом году не было никакой крупной дичи. Запас сушёного бизоньего мяса иссяк скорее, чем они рассчитывали, и уже в марте явилась крайняя необходимость послать разведчиков на поиски бизонов.

Долго совещались старейшины в своей палатке. Было постановлено послать на разведку десять храбрейших и отважнейших мужчин. Им велели осмотреть область вокруг лагеря на протяжении трёхдневного пути.

– Уамбли, уйейо-о-о-уу. Иди сюда! – так сзывали этих десятерых храбрецов ранним вечером к палатке совета, где они должны были получить приказания. Уамбли был вызван первым и первым же вошёл в палатку. Это был мужчина лет тридцати, чистокровный Лакот. Его мощная фигура была завернута в великолепное бизонье одеяло, обращённое мехом внутрь. В его волосах красовалось чудесное орлиное перо. Лицо его не было раскрашено.

Когда он вошёл, сидевшие в палатке с уважением поздоровались с ним и предложили ему почётное место.

Когда все уселись, забил большой барабан, и четверо мужчин, умевших петь, затянули песнь. Это было началом особенно торжественного обряда. Потом старик с раскрашенным в красный цвет лицом взял большую красную трубку, которую заранее тщательно набили. Он опустил её к земле и проговорил:

– О, Великая Мать, покури отсюда!

Затем он поднял её к небу со словами:

– О, Великий отец, покури!

После этого он зажёг её, сделал четыре затяжки по направлению четырёх ветров и предложил трубку Уамбли. Это было своего рода приведение к присяге высшим вождём Совета. Остальные девять разведчиков прошли через ту же церемонию.

Десяти воинам предстояла далеко не лёгкая задача. Самое меньшее – это скакать много дней и ночей подряд в поисках пугливых бизонов. Они могли легко попасть в снежный буран и оказаться на краю гибели!

В невесёлом настроении вернулся Уамбли в свою палатку. Его старый боевой конь, который так часто помогал ему одерживать победы, теперь уже не был таким сильным и выносливым, как в дни своей юности. Услышав приближение Уамбли, он заржал.

– Мы с тобой ещё поработаем, Уакам, мой конь! Завтра на рассвете двинемся в путь!

С этими словами он оторвал животному несколько полосок тополёвой коры, которая казалась индейским лошадкам старых времён такой же вкусной как овёс.

Уамбли упаковал пару мокасин и немного бизоньего мяса и привязал всё это к седлу. На другое утро он двинулся со своими спутниками в путь, вдоль по Реке Серых Лесов, после чего пятеро из отряда повернули к востоку, а другие пятеро – к западу.

Каждое утро десятеро всадников разъезжались в разные стороны, чтобы обследовать возможно большую область. К вечеру же все вновь съезжались. Третий день уже клонился к вечеру. Запасы пищи почти закончились. Лошади устали и бежали вяло. Чувствовалось приближение бури. Но всадники не теряли мужества. Гордость и сознание, что их племя испытывает голод, поддерживали их дух. Они помнили, что были избранниками племени и должны были показать, что достойны оказанного доверия. Заходившее солнце обливало пурпурным светом покрытые снегом равнины.

Казалось, что поиски были безнадёжны, но Уамбли был не из тех людей, кто легко отказывается от поставленной задачи. «А ведь если взобраться вот на тот холм, то нам, может быть, улыбнётся счастье», – подумал он про себя, ударив пятками в бока своего верного коня. И, чтобы поднять в себе мужество, он затянул песню храброго сердца.

Когда он поднялся на холм, то увидел на горизонте чёрную полоску, которую принял за стадо бизонов. Однако, присмотревшись получше, он заметил, что это лишь полоса леса. Его конь не мог уже больше везти его, и Уамбли пришлось спешиться и пешком идти с ним к реке, где он условился встретиться со своими спутниками в сумерки. Он повёл коня вниз по ущелью в поиске хорошего укрытия. Как раз здесь река делала резкий изгиб, образуя дугу, защищённую высокими скалами.

Разведчики были подавлены своей неудачей, и только благодаря живому и бодрому Уамбли, они не пали духом окончательно. Они быстро кончили свой скромный ужин. Каждый уже запасся достаточным количеством сухой травы и хвороста для устройства шалаша, посреди которого они развели огонь. Вокруг этого огня они легли, каждый на своём одеяле. Уамбли набил красную трубку, сделал быстро две или три затяжки и направил её к месяцу, едва проглядывавшему сквозь набежавшие облака.

– О, Великая Мать, прими эту жертву! О, если б завтра мы могли поесть мяса! – торжественно воскликнул он, и передал трубку соседу.

Некоторое время все курили молча. Вдруг вдали послышался вой.

– А, Шункмахито! Волк! У него сегодня голос как будто бодрее, – заметил Уамбли. – Да, знаю, он говорит нам, чтобы мы не теряли мужества: ведь он наш лучший друг в нужде. Скольких из нас он приводил верным путём домой в снежную бурю или показывал следы дичи, когда это было так необходимо. Друзья, не надо завтра ехать домой: давайте поищем ещё один день, – поедем к северу.

Никто не ответил на его слова. Глубокое молчание царило в шалаше, и лишь трубка переходила из рук в руки.

– Что это? – вдруг спросил кто-то.

Все насторожились прислушиваясь к слабым звукам. Им были знакомы все голоса леса, но это было что-то совсем другое.

– Похоже на жужжание москитов! Можно подумать, что у нас лето, – сказал один из воинов.

– Я различаю в этих звуках барабан знахаря, – прибавил другой.

– Есть история об охотниках, которые, как мы, много лет тому назад пошли на разведку вверх по реке, – сказал Уамбли, – и не вернулись домой. Потом, как-то летом, их кости нашли неподалёку от жилища одного странного создания, как говорят, какого-то маленького человечка, сплошь покрытого волосами. Наши старики назвали его Оглугичаном. Это удивительное существо, как говорят, – не больше новорожденного ребёнка. Оно говорит на неизвестном языке и живёт в дупле дерева, вокруг которого все деревья повалены молнией. Его жилище находится в глубине лесов, всегда на открытом месте. Оружием ему служат птичьи перья. Их находят в большом количестве в покинутых дуплах карлика. Старики говорят, что Оглугичан знает волшебную музыку, которой он иногда завораживает одиноких путников. Он водит их то в ту, то в другую сторону до тех пор, пока они не лишатся чувств. Тогда он заговаривает с ними. Часто он делает из них великих пророков войны или знахарей, но его приказы очень трудно выполнить. Если человек его увидит и если ему всё же удастся убежать от кудесника прежде, чем он успеет околдовать его, то он умирает при виде лагерного костра, или же, если он сможет войти в свою палатку, то умирает его ближайший родич.

Воин рассказывал об этом так, словно это были вполне достоверные факты, и его слова произвели на слушателей глубокое впечатление. Для них всё сверхъестественное было лишь частью реальной жизни.

– И оно шумит без устали, даже не остановится дух перевести, – сказал кто-то с выражением недовольства в голосе.

– Звук идет от большого вала под высокой скалой, к северу от нас, – донёс воин, отправившийся на разведку.

– Уамбли, ты наш вождь: скажи нам, что делать! Мы готовы следовать за тобой. Мне кажется, что теперь лучше уйти отсюда. Быть может, это дух мёртвого врага, – заметил другой.

Тем временем красная трубка была вновь набита и пошла по рукам для успокоения взволнованных воинов.

– Держите ножи и стрелы наготове! – скомандовал Уамбли.

Воины послушались и стали молча пробираться к тому месту, откуда доносился таинственный звук. Всё яснее и яснее звучал он в холодном воздухе, но для слуха людей он оставался по-прежнему непонятным. Им казалось, что они слышат то шум далёкого водопада, то слабое жужжание летних насекомых, то глухое гудение овода.

Бум, бум, бум! – вновь и вновь звучал аккомпанемент, напоминая звук большого барабана.

Все ближе и ближе подходили воины к скалам, всё глубже и глубже углублялись они в лес. Наконец, во мраке ночи, они заметили какой-то мрачный и непонятный предмет. Они приняли его за большого, неподвижно стоящего в лесу бизона, из горла которого, казалось, раздавался звук шаманского барабана и пение завлекавшего их духа.

Но вдруг луч света прорезал воздух. Когда воины осмелились подойти ближе, они заметили внутри предмета слабое мерцание света.

Уамбли шёл несколько впереди своих спутников и потому первым заметил стену, из сложенных друг на друга брёвен. На половине высоты этой стены была растянута бизонья шкура. Сквозь неё-то и пробивался слабый свет. Уамбли всё время думал об Оглугичане. Он хотел внезапно напасть на этого старика-кудесника и, если удастся, одолеть его.

Воины выхватили ножи и бросились на деревянную хижину.

– Уа, уа, уа, уу, уу! – вскричали они и, быстрым движением разрезав кожаные занавеси двери и окон, ринулись внутрь.

В хижине на грубо сколоченном стуле сидел человек. На нём была одежда из волчьей шкуры, а на голове шапка из лисьего меха. Большая часть лица была покрыта волосами. Под подбородком он держал скрипку, грубо сделанную из кедрового дерева. Он поддерживал её левой рукой, а правой сильно пилил её луком, похожим на детское игрушечное оружие. Время от времени он отбивал такт левой ногой по полу. Когда раздался пронзительный боевой клич, а окна и дверь разлетелись на куски, он не перестал играть, а лишь инстинктивно закрыл глаза, чтобы не видеть всего ужаса собственной гибели.


***


Шёл Месяц Падающих Листьев. Пёстрая группа охотников уже давно гнала по холмистой прерии, к югу от Священного Озера, стадо бизонов. То были первые канадские метисы, которые потом размножились так быстро, что почти образовали новый народ. Эти полудикие американцы были искусными охотниками на бизонов и уничтожали это замечательное животное в гораздо больших размерах, чем коренные жители страны. Поэтому метисы стали совершенно незаменимыми для Компании Гудзонова Залива.

Это был своеобразный народ, как по внешнему виду, так и по обычаям. Они отпускали густые чёрные волосы до широких плеч и подрезали так, что головы их казались похожими на крытые соломой дома. Их смуглые лица были, в большинстве случаев, покрыты густой растительностью, зубы сверкали белизной, а глаза были блестящего чёрного цвета. Иногда встречались метисы с карими или холодными серыми глазами. Они носили кожаные рубашки с длинной бахромой, штаны с короткими гамашами, яркие шарфы и шапки из лисьего меха. Оружием им служили кремневые ружья, топоры и длинные ножи. Их лошади были низкорослыми, но такими же упорными и выносливыми, как они сами.

Метисы собрались неподалёку от очень большого стада бизонов и осматривали подпруги своих великолепно вышитых сёдел, похожих на подушки. Среди них были выдающиеся всадники и охотники. Но лишь немногие могли сравниться с Уаном Мишо в умении врезаться в стадо и проехать сквозь него. Вот он стоит один, несколько поодаль. Перед охотой он обыкновенно испускал несколько раз индейский боевой клич, желая этим, до известной степени, обеспечить себе успех.

Так было и теперь. Доехав до стада, он взмахнул ружьём над головой и ринулся в тёмную колышущуюся массу. Топот более чем десятитысячного стада бизонов был похож на раскаты отдалённого грома. Уан исчез среди животных.

Его дикий конь бросился прямо в середину стада. К счастью, животные бежали довольно редко, но – о, ужас! – отверстие, в которое он проник, сомкнулось сразу за ним.

Стремясь найти выход, он пронзительно закричал. Увы, это не помогло. На голове у него был красный платок для волос. Теперь он снял его и стал размахивать в разные стороны, надеясь этим разогнать животных. Но ничто не помогало.

Тогда он поскакал медленнее, щадя коня. Мощное стадо непрестанно бежало рысью на юг. Вдруг он заметил, что задние ряды бизонов стали напирать. Животные почуяли источник, образовавший посреди равнины большое болото.

Это болото служило диким животным водопоем. Все они с неудержимой силой бросились к желанной влаге. Уан был не в силах выдержать напор стольких животных.

Ему грозила смертельная опасность: его и коня могли загнать в топкое место и там раздавить, но, по счастливому случаю их вынесло на твёрдую почву. Его лошадь стала жадно пить. Он и сам, ничего не евший с раннего утра, черпал ладонью горькую воду. Пока лошадь паслась, он выдернул себе несколько штук ситника и съел его нежные почки.

Совсем стемнело. Окружающие бизоны грозно поглядывали на охотника. На западной стороне горизонта полыхнуло несколько молний. Быки заревели – быть грозе. Надвигалась непогода. Огромное стадо забеспокоилось и, в поисках укрытия, заметалось и бросилось куда-то вперёд. Уан, совершенно обессиленный, ещё держался в седле. Смерть угрожала ему, и его храброму коню. При каждом блеске молнии он видел издыхавших бизонов, затоптанных копытами своих же сородичей.

Временами он крестился, а потом начинал ободрять коня:

– Будь храбр, будь силён! Если мы уйдём от этого несчастья, ты будешь покрыт честью и славой!

Бегущее стадо повернуло по скалистому берегу небольшой реки. Буря прекратилась, бизоны замедлили ход, и усталый всадник, всё ещё сидевший в седле, смог немного вздремнуть.

Когда он проснулся, было уже утро. Стадо паслось в лесу, тянувшемся по обеим сторонам реки. В Уане впервые пробудилась надежда на спасение.

«Уа-уа-уа!» – услышал он. Что это? Не человек ли зовёт на помощь? И вдруг он увидел, как огромный серый медведь, сидя на поваленном стволе дерева, тщетно старался удержаться за древесные ветки. Он оказался в почти замкнутом кругу бизонов и храбро боролся с несколькими животными.

Человек и медведь оказались товарищами по несчастью. И Уан принял быстрое решение: он спрыгнул с коня, ухватился обеими руками за сук и подтянулся на нём. Не ухватись он за него крепко накрепко, он упал бы на землю и был бы растоптан бизонами. Ему было очень жаль бросать своего верного коня. Затем он застрелил с дерева несколько жирных животных, и стадо, встревоженное выстрелами, побежало. После обеда место, наконец, освободилось, и плен Уана пришёл к концу. Он начал свежевать охотничью добычу, надел кусок печени на длинную жердь и подал медведю. Он решил устроиться на зиму в лесу. Коня у него не было, он был совершенно одинок и не мог далеко уйти. Бизонье мясо он высушил, шкуры приготовил для одежды и жилища и подружился с медведем, которого назвал Ами. Вскоре они не могли обходиться друг без друга.

Уан построил себе небольшую деревянную хижину, а медведь сторожил его, иногда принося ему мелкую дичь. В часы досуга Уан сделал себе маленькую скрипку из кедрового дерева. Струны он свил из кишок убитой им дикой кошки. Каждый вечер после ужина он играл известные ему мелодии и придумывал новые. Поначалу музыка и постоянное отбивание такта казались медведю скучными. Но понемногу он привык и жужжание маленького кедрового ящика стало доставлять ему большое удовольствие.

По вечерам Ами иногда уходил. По счастливой случайности его не было дома как раз в тот вечер, когда краснокожие напали на Уана.

Спокойствие этого странного человека поразило индейцев, и они опустили руки. Никогда ещё им не приходилось видеть человека другой расы. «Это и есть Оглугичан? Человек это или животное?» – спрашивали они друг друга.

– Уо, вставай, мой друг! – воскликнул Уамбли. – Быть может, он из племени дикобразов и стыдится взглянуть на нас!

Вдруг они заметили дичь, свисавшую над огнём в грубо устроенном очаге.

– Уо, друзья! У него есть еда! Садитесь! Садитесь! – закричали они.

Уан стал рассматривать столь внезапно ворвавшихся к нему гостей. Это была кучка худых, изголодавшихся людей. Уамбли протянул ему руку, и Уан дружески пожал её. Он приставил свою скрипку к стене, нарезал дичь большими кусками и предложил их гостям. Голодные люди жадно набросились на еду, и свет, падавший от огня, играл на их воинственных лицах.

Когда воины утолили свой первый голод, Уамбли обратился к хозяину на языке знаков:

– Друг, мы никогда ещё не слышали такого пения, которое выходит из твоего ящика. Мы думали, что это дух или что-то злое и поэтому напали на тебя. Мы никогда не видели такого человека, как ты. Какого ты племени?

Уан объяснил, тоже на языке знаков, своё несчастное положение, и оба поняли друг друга. Канадец рассказал почти умиравшим от голода охотникам, что дальше, к северу, пасутся стада бизонов, и один из них был послан с этим известием в лагерь. Через два дня всё племя прибыло к жилищу Уана. Индейцы отнеслись к нему дружески и с большим уважением и даже дали ему в жены девушку. Он остался жить у Янктонаев и умер в преклонном возрасте. Но Ами уже не жил с ним. С того памятного дня его никто больше не видел.

ГОЛОД

В западной Манитобе, в том месте, где в реку Ассинибойн вливается приток, стоит старый торговый посёлок, имеющий историческое значение. Это форт Эллис, столица степей и сборный пункт кочевых племён в 30-х – 60-х годах XIX века.

Индейские племена привозили сюда бизоньи шкуры и бобровые меха и меняли их на товары, порох и спиртные напитки. Сюда, между прочим, часто наведывалась группа отделившихся от своих сородичей-Лакотов, которые называли себя «изгнанниками». Их вождем был Типиска – Белая Палатка, – чей отец Кангu Чuкала – Маленький Ворон – был одним из предводителей мятежа 1862 года в Миннесоте. В описываемое время великого вождя уже не было в живых, а его народ был или пленником или скрылся в Канаде. Хитрый шотландский купец МакЛауд быстро сообразил, что Лакоты очень искусные охотники, и постарался войти с ними в дружбу, а также установить хорошие отношения между ними и канадскими племенами, приезжавшими летом в старую крепость.

После долгого лета с его празднествами и танцами, наступила осень, и три племени снялись со своих стоянок и разошлись в разных направлениях. У Белой Палатки были две очень красивые дочери, за которыми увивалось много юношей. Правду сказать, до сих пор ещё ни один не мог похвастаться успехом. Один или двое юношей хотели даже из-за любви к девушке покинуть своё племя и уйти с изгнанниками, но, боясь насмешек соплеменников, не решились на такой шаг. Даже Ангус МакЛауд, старший сын торговца, должен был держать себя в руках, так как ни одна женщина не нравилась ему так, как Магaскави – Лебедь – одна из этих двух красавиц.

Лакоты направились к северу, по направлению к Мышиной Реке. Они и раньше устраивались на зимовку в этой области, где они открыли в своё время большое пастбище бизонов. Но теперь обнаружилось, что стада откочевали к западу, на другой берег Миссури. Это обстоятельство сильно озаботило изгнанников. Знахарь, одним из первых узнавший об их тяжёлом положении, поспешил с пророчеством:

– Великая Тайна явился мне во сне. Он показал мне людей с худыми, изголодавшимися лицами. Боюсь, что мы будем голодать эту зиму!

Вождь созвал совет и сообщил им прорицание жреца. Ведь оно уже отчасти исполнилось – бизоны ушли на запад. Было решено высушить и собрать возможно больше мяса, но и для этого было уже поздно. Уже начались снежные бураны, и зима была более суровая, чем когда бы то ни было. Охотники выловили всю мелкую дичь, какую только можно было найти во всей местности, но бизонов не было, а другой дичи было очень немного. Самые отважные мужчины отправлялись на охоту в прерии, но, в большинстве случаев, возвращались с пустыми руками.

Наступил, наконец, месяц больших глаз – март. Важийя – бог бури – продолжал неистовствовать. До сих пор люди ещё кое-как перебивались старыми запасами, но теперь уже почти всё было съедено. У Лакотов оставался лишь весьма небольшой запас пороха, и потому они не могли по глубокому снегу отправиться на охоту в другие места. Люди боялись самого худшего. Умерло уже несколько стариков и слабых, а также много детей.

Типиска вновь созвал совет, и было решено послать гонца в форт Эллис. Для этого выбрали юношу по имени Против Ветра, который отличался выносливостью в далёких путешествиях и очень быстро ходил. Старый знахарь приобрёл доверие своих соплеменников, поскольку его недоброе предсказание исполнилось в худшей степени. Он внимательно оглядел гонца и сказал:

– Дети мои! Великий Дух оскорблён – вот причина наших страданий. Я вижу тень над нашим гонцом, но я буду молиться Великой Тайне. Быть может, он спасёт его. Великая Тайна, будь милостив! Поддержи этого юношу в пути, чтобы он мог дойти до конца и оказать нам помощь! Если мы доживем до лета, то принесём тебе в жертву лучшее мясо и будем восхвалять и почитать тебя!

При этой молитве присутствующие услышали сильный гром, – он часто гремит в марте. Но это совпадение привело пророка почти в исступление, бедный народ дрожал от страха. Против Ветра принял этот гром за ответ на молитву и, несмотря на то, что он ослабел от голода, он почувствовал в себе силу для выполнения возложенной на него задачи.

Он вышел на другое утро на рассвете и к вечеру третьего дня добрался до форта. Он был похож на какое-то привидение, и жители испугались его вида.

Гонца повели в дом МакЛауда, где он встретил радушный приём. Бедняга всё время бредил: ему казалось, что он сражается с Ийя, духом голода, у которого рот от одного уха до другого. Где бы этот дух не остановился, наступает голод, поскольку он проглатывает всё, что видит, даже целые народы.

В сказании говорится, что Ийя боится только звенящего металла. Поэтому умирающий закричал МакЛауду:

– Позвони в твой колокол, Вахада!

Купец согласился, и когда гонг, звонивший обычно перед едой и в часы начала и окончания работ, в неурочное время прорезал своим звоном морозный воздух, индеец привстал и вздохнул в последний раз. Он так и не рассказал ничего, и МакЛауд с сыновьями могли только предполагать, что индейцы находятся где-то у Мышиной Реки.

Когда мужчины держали совет, Магаскави сидела, склонившись над своим рабочим мешком. Она нашла маленький свиток бересты, в которой хранила иглы дикобраза, служившие ей для вышивания. Магаскави не была обыкновенной необразованной индейской девушкой. Она жила некоторое время в семье миссионера в Соединенных Штатах и научилась немного говорить и писать по-английски. У неё не было ни чернил, ни пера, ни карандаша, но она нацарапала костяным шилом на белой стороне бересты следующее:

«Мистер Ангус МакЛауд!

Мы живём неподалёку от Пещерной Горы, на Мышиной Реке. Бизоны откочевали к западу, на другой берег Миссури. Наши порох и свинец подходят к концу. Мы умираем с голоду.

Прощайте, если нам больше не придётся свидеться!»

Девушка отдала это письмо бабушке, а та – гонцу.

– Ангус, – сказал МакЛауд, – поди и скажи слугам, чтобы они завтра утром похоронили беднягу. Мне кажется, что он нёс нам известия от Белой Палатки. Может быть, нам указывают изобилующие дичью области, и тогда мы поедем туда и приведём индейцев или же подождём, пока изгнанники не вернутся весной. Гонец, вероятно, захворал дорогой или умер от какой-нибудь другой напасти.

Последнее замечание рассердило Ангуса.

– Кто знает, отец! Мне кажется, надо осмотреть его сумку, – сказал он.

С пояса умершего сняли узкий продолговатый мешок.

В нём были запасные мокасины. Из одного мокасина Ангус вытащил маленький свёрток, заботливо обвязанный жилами. С трудом разобрал он неясный почерк и, наконец, воскликнул:

– Теперь всё понятно, отец! – и он прочитал в слух послание Магаскави.

– Завтра утром я поеду туда. Мы можем захватить много пороха, свинца и пищи, положив их на пару саней, запряжённых шестью собаками. Трое сильных людей поедут со мной, – решительно сказал он.

– Да, да, жаль терять наших лучших охотников. Ты можешь привезти домой их запас мехов и бизоньих покрывал, заметил практичный отец.

– Ну, шкуры то меня не очень интересуют, – ответил Ангус и пошёл готовиться к поездке.

Между тем, положение в лагере ухудшалось с каждым днём. Типиска, отец своего народа, решил поделиться с ним последним куском пищи, и каждое утро Уинона и Магаскави, забрав немного еды, шли к тем, у кого уже больше нечего было есть.

На краю лагеря жила старушка с сироткой внучкой. Чтобы сохранить жизнь ребёнку, она сама несколько дней уже ничего не ела. К ней часто заходили девушки, и так как старушка не могла от слабости подняться, они вливали ей в рот теплый суп. Однажды какому-то охотнику посчастливилось уложить оленя. Животное немедленно разделили между всеми жителями, но по какому крошечному куску досталось каждому! Даже сам отважный охотник вряд ли получил столько, чтобы хоть немного утолить свой голод.

Накануне отъезда Ангуса в форт неожиданно явился со своим товарищем Уuчампи Иaмни – Три Звезды – терпеливый поклонник Уиноны. Оба стали просить, чтобы их взяли в лагерь изгнанников.

Собакой-вожаком был старый надёжный Мак, проделавший много зимних путешествий. Белые были одеты в кожаные рубахи и штаны, отделанные длинной бахромой, меховые шапки и подбитые мехом мокасины. Оружие было привязано к длинным нартам.

Снег немного растаял и покрылся ледяной коркой, посыпанной недавно выпавшим снежком. Северо-западный ветер с рёвом и свистом вздымал этот снежок, как пепел костра, разведённого в прерии. Утром выглянуло солнце, но дул ледяной ветер, и оно поспешило спрятаться.

Собаки бежали, поджав хвосты и прижав уши, и даже старый Мак часто озирался по сторонам и как бы с упрёком смотрел на людей. Было очень трудно бороться с ветром. Мужчинам ещё труднее приходилось от мороза, хотя они тщательно закутали свои лица. Оставались открытыми только щели для глаз, да и те временами были совсем запорошены колючим крутившимся снегом.

Солнце рано скрылось за облаком. Дико ревела и стонала буря. В конце концов путники добрались до овражка, в котором решено было остановиться на ночевку. Кое-где виднелись ивовые пни, и долина маленького ручья был очень плохой защитой от ледяного ветра.

– Хо, стой! – крикнул предводитель отряда.

Собаки встали.

– Мак, давай к ручью! – скомандовал он собаке.

Старый пёс побежал вниз, а за ним и все остальные. Быстро очистили от снега небольшой участок, нашли топливо, и уже через несколько минут установили палатку, в которой затрещал огонь. Пол покрыли толстым слоем ивовых прутьев и разостлали сверху бизоньи шкуры. Уичампи стал готовить ужин, и вскоре закипел котелок с водой. Пили крепкий чай и ели сушёное бизонье мясо и пеммикан. Собакам отвели половину палатки, накормили, и они, тесно прижавшись друг к другу, быстро уснули. После ужина Джерри воткнул в землю по палке с обеих сторон очага, положил на них поперёк перекладину и развесил сушить всю обувь. Затем каждый завернулся в бизонье одеяло, и вскоре все уже крепко спали.

Буря бушевала всю ночь. Когда утром путники, один за другим, выглянули в отверстие двери, им показалось что мир не имеет никакой формы. Лишь после обеда ветер немного стих, и тогда они снова двинулись в путь.

На третий день пути они приблизились к лагерю. Зловещая тишина царила там. Не видно было ни души. Но над некоторыми палатками поднимался дым – значит, там ещё теплилась жизнь. Белые сперва набрели на палатку старухи, за которой там трогательно ухаживали дочери Типиски. У сестер уже не было ничего, чем бы они могли покормить старушку, но они поддерживали огонь в надежде, что она, может быть, доживёт до утра. Поэтому они первые услышали звон колокольчиков приближающихся собак. Вскоре показались и сами спасители, и через несколько мгновений Ангус и Уичампи сжимали в своих ладонях исхудавшие руки любимых девушек.

ВОЕННЫЙ ВОЖДЬ

В августе 1862 года, ранним утром, Тауазуота – Имеющий-Много-Раковин-На-Обмен – стоял перед своей прекрасной палаткой из бизоньей кожи. За его жилищем тянулось большое маисовое поле. Высокие, стройные стебли с волосистыми початками подымались в свежем утреннем воздухе, напоминая воинов в праздничной одежде с украшением в виде волосяного гребня на голове.

– Благодарю тебя, Великая Тайна! Я получил от тебя удачу в бою! Никто не осмелится сказать, что Тауазуота – трус! Я отличился в боях так, что наш вождь Канги Чикула – Маленький Ворон – назначил меня военным вождём. Таакичита! Военачальник! – с чувством глубокого удовлетворения повторил Тауазуота.

Солнце стояло как раз над восточным краем берега реки Миннесоты. Тауазуота ясно различал деревянные дома, появившиеся за последний год на широкой равнине, с тех пор, как Канги, в конце концов, заключил договор с белыми. «Угх! Они отнимают у нас нашу прекрасную землю, изобилующую дичью!» – думал Тауазуота, скользя взглядом по новым поселкам.

В этот миг из белой палатки выскочили с громким криком два маленьких мальчика. В знак того, что они были детьми выдающегося воина, они носили на голове, в виде украшения, по маленькому перу.

Радостно и ловко прыгали и резвились они вокруг своего отца, а тот по-прежнему стоял неподвижно, полный достоинства, как олень, и смотрел на позолоченный утренним солнцем ландшафт и на его жителей – старых и новых, краснокожих и белых. Они ещё не смешались друг с другом; река разделяла их.

Наконец, индеец нагнулся к маленьким будущим воинам и, взяв одного на одну руку, а другого – на другую, вскинул их себе на плечи. В нём проснулась гордость отца, и он наслаждался несколько мгновений этим чувством.

Вдруг он ссадил детей на землю и отослал назад в палатку. Всё, казалось, было спокойно. Но воин пристально продолжал вглядываться на запад, за реку. Что это? Его чуткое ухо уловило вдали зловещие звуки боевых криков. Горная цепь, тянувшаяся за деревней Вахпетонов, скрывала горизонт с той и другой стороны. Между этими холмами и деревней стояли правительственные здания и товарные склады купцов. Зоркий глаз индейца ещё раз окинул горизонт. Он приглядывался к жилищу своего нового соседа, по ту сторону реки. Там жил белый с волосами, похожими на лён. Со своими четырьмя детьми и белой женой он был похож на семью бобра – все они работали без устали с раннего утра до поздней ночи.

О! Опять отдалённый боевой крик! Но теперь он раздаётся ближе и слышен яснее.

– Что такое? Племя с Рисовой Реки в полной боевой раскраске? Нежели опять нападение Оджибвеев? Угх, угх, я покажу им, как надо драться! – громко воскликнул он.

Белые купцы и правительственные чиновники, уже встали и, конечно, слышали и видели приближение военного отряда. Но они не боялись, поскольку думали, что это Оджибвеи нападают на Лакотов. Это бывало часто. Молодежь радовалась, что ей удастся посмотреть сражение между индейцами.

Тем временем, отряд продвигался всё дальше и дальше вперёд. В каждой деревне он получал подкрепления.

Нельзя было отрицать того, что между индейцами царило глухое недовольство. Им уже давно не выплачивали причитавшейся ежегодной компенсации, и теперь снова задержали платёж. Многие очень нуждались. Торговцы, правда, предоставляли кредиты, но считали выданные товары вчетверо дороже их реальной стоимости. Они заставили Канги признать кредит в девяносто восемь тысяч долларов, составлявших выкупную стоимость резерваций, находившихся к северу от Миннесоты, и добились того, что белые наложили арест на эту сумму.

Этот поступок сильно подорвал репутацию Канги, и последний был готов пойти на всё, чтобы восстановить её. Некоторые воины из более крупного племени Лакотов уже угрожали ему смертью. Но никто не говорил открыто о войне с белыми.

Несколько бродячих охотников из племени с Рисовой Реки уничтожили во вспыхнувшей ссоре две семьи белых поселенцев. И вот Канги решил, что настал момент показать всем недовольным, что он не потворствует белым. Он немедленно вскочил на своего белого коня и решил действовать за одно с восставшими*.

Тауазуота только что закончил свои боевые приготовления, раскрасил лицо и осмотрел оружие, когда вождь подошёл к его палатке.

– Ты мой военачальник, – сказал Канги, – и ты первый должен идти на врага. Шакпе Чикула – Маленькая Шестёрка – и его племя начали войну с белыми. Две семьи уже перебиты. Теперь они идут на правительственное агентство. Мой военный вождь должен выстрелить первым. Индейцы, которые обрезали себе волосы и носят одежду белых, быть может, предупредят их. Поэтому торопись! Пусть ты падёшь сегодня мёртвым, но этот день будет днём славы! Наши женщины будут оплакивать Тауазуоту. Ты поведёшь моих воинов!

С этими словами вождь галопом поскакал к приближающимся воинам.

– Вон Канги, друг белых! – закричал кто-то из индейцев.

– Друзья и воины! Сегодня вы узнаете, кто друг белого человека. После сегодняшнего дня никто больше не посмеет говорить, что я предал интересы моего народа, – ответил Канги.

После краткого совета с другими вождями, он сказал торговцам:

– Насыпьте поскорее пороху в рога моих воинов! Быть может, нам придётся драться целый день!

Вскоре вся дорога к индейской деревне огласилась громким криком.

– Хо, хо! Тауазуота у-йе-до! Тауазуота идёт! – кричали воины.

Прославленный военный вождь молча спешился и с ружьём в руках пошёл прямо к самому большому зданию.

– Друг! – закричал он белому торговцу. – Быть может, мы сегодня оба предстанем перед Великой Тайной! Выйди же вперёд!

Громкий треск, – и ничего не подозревавший белый пал мёртвым на землю. Это был Джекоб Линд, один из самых крупных торговцев, близкий друг индейцев.

Как только раздался первый выстрел Тауазуоты, все воины последовали его примеру. Испуганные белые метались в разные стороны, ища защиты, – но всё было тщетно. Они были совершенно неподготовлены к нападению и находились всецело в руках врага.

Индейцы, дружески относившиеся к белым, тоже были ошеломлены. Правда, и до их ушей уже часто доходил бессвязный ропот и призывы к восстанию, но эти слухи не подтверждались здравомыслящими лидерами. Индейцы-христиане бегали по всем направлениям, стараясь спасти, по крайней мере, жен и детей правительственных чиновников. А в новых поселениях, находившихся вдоль реки Миннесоты, даже не подозревали о нависшей опасности. Никто не подозревал о той ужасной судьбе, которая с минуты на минуту неумолимо надвигалась на белых.

Тауазуота отошёл в сторону и закурил трубку. Казалось, он уже забыл о своём поступке. Пока шла резня со всеми её ужасами, он сидел и курил. Он пробовал думать, но никак не мог собраться с мыслями. В глубине души у него подымалось какое-то чувство озлобления против Канги. Его заставили поступить как труса. Свою славу он стяжал отвагой в военных схватках, а этот поступок с безоружными белыми был похож на простое убийство. В те времена убить белого не считалось военным подвигом: это была просто расправа.

Пусть негодяи дают выход ненависти и гневу, накопившемуся против торговцев, но он Тауазуота всегда был со всеми в лучших отношениях.

Вдруг он услышал пронзительный крик. Подняв голову, он увидел почти совсем голого белого, который спрыгнул, почти рядом с ним, с крыши товарного склада.

Тауазуота, конечно, мог убить Мирика, но он не сделал к этому ни малейшей попытки, а наоборот, закричал ему:

– Хо, хо! Нина ийайе! Беги, беги!

Белый понёсся к реке.

«Ага, он бегает быстро! Он спасётся!» – подумал Тауазуота.

Но воины уже заметили беглеца. Град выстрелов осыпал бегущего. Но он только побежал ещё быстрее. Вот он уже у откоса, который может послужить ему защитой. Но ещё выстрел, – и он падает мёртвым.

Раздался громкий воинственный клич. Убитого сочли за одного из тех белых, которые украли доверенные им деньги индейцев.

А Тауазуота всё ещё сидел в тени и курил трубку. Племена объединили силы и отправились на другой берег выполнять своё смертоносное дело. Тауазуота не пошёл с ними. Через некоторое время к нему подошли несколько пожилых воинов и закурили трубку.

– Хо, племянник, – сказал серьёзным тоном один из воинов, – а ведь ты навлёк на нас большое несчастье. Теперь несдобровать ни нам, ни нашей земле. Как же это ты так поступил?

Этот вопрос был задан вождём Вахпетонов, родственником Тауазуоты. Последний не ответил на вопрос, а молча набил трубку и подал её тому, кто бросил ему этот упрёк. Укор был вполне справедлив. Тауазуота был твёрдым человеком и мог отклонить требование своего вождя начать кровопролитную резню.

Уже распространился слух, что из форта Риджели на индейцев пошли солдаты. Большой отряд воинов приготовился выступить им навстречу.

– Племянник, – сказал старый вождь. – Ты первый пролил кровь белых, иди же теперь воевать с солдатами. Они вооружены и могут защищаться.

– Ты, прав, дядя, – ответил ему Тауазуота. – Я поступил, как трус. Я сделал это, правда, не по своей воле. Но всё же, раз я поднял оружие против белых, я пойду воевать и буду биться до последней капли крови. Если они одержат верх, мне не миновать смерти.

Он поднялся, взял оружие и присоединился к воинам.

Ужасный день резни склонялся к вечеру. Завидев приближавшиеся войска, испуганные женщины и дети Лакотов бросились вверх по реке. Закатное солнце обливало лучами холмы. С одной стороны они были красными, как кровь, а с другой – тёмными, подобно теням смерти. Дым от горящих посёлков стлался тяжёлым облаком над прекрасной речной долиной. Даже индейские лагеря совершенно обезлюдели, и все белые палатки, стоявшие на западном берегу Миннесоты, исчезли.

Там и сям возвращались группы воинов со своей кровавой работы. Среди них был и Тауазуота.

Долго смотрел он на то место, где стояло его жилище: оно исчезло, а с ним и вся его семья! О, прекрасная страна предков! Он знал, что расстаётся с ней навсегда, так как белые захватят её. Печальным голосом запел он песню в честь духов, помолился Великой Тайне и старался оправдать свой поступок тем, что стрелял только по обязанности. Этот поступок не покрыл его славой. Он не может хвалиться им, как геройским подвигом, он не получит за него орлиного пера. Мысль, что он застрелил беззащитного, невооружённого человека, не давала ему покоя.

Тауазуота пошёл по широкому следу убегавшей толпы соплеменников и через несколько часов добрался до лагеря. Там не слышно было военных песен, не было танцев, как это обычно бывает после битв. Всюду царило мёртвое молчание. Даже собаки, и те лишь чуть-чуть залаяли, когда он подошёл к палаткам. Все находились под тяжёлым впечатлением от ужасной резни.

Тауазуота спросил про жену и двух маленьких сыновей, которых он уже учил следовать по славным стопам отца. Ему указали на палатку матери.

– Сын мой, сын мой, что ты наделал? – воскликнула мать, увидев его. – Иди сюда, иди! Поедим ещё раз вместе: у меня предчувствие, что мы поедим с тобой в последний раз. Ах, что ты наделал!

Тауазуота молча вошёл в палатку свой матери-вдовы, и три сестры предложили ему занять почётное место.

– Мать, не брани нашего старшего брата. Не забудь, что он был первым воином вождя. Если бы он не послушался его приказа, его назвали бы трусом. А этого он не смог бы перенести!

Тауазуоте дали поесть. Он проглотил несколько кусков и вернул миску.

– Ты ещё не сказала мне, где моя жена и дети, – проговорил он с глубоким вздохом.

– Ах, сын мой, сын мой! Придётся мне опечалить тебя! Я не хотела говорить тебе об этом, пока ты не поел. Её мать увела их всех в Фарибо – к белым! Я не могла убедить её дождаться твоего возвращения. Их семья любит белых: они перешли в их веру! – с плачем проговорила старуха.

– Мать моя, я слишком горд, чтобы покинуть своё племя и жить теперь с женой среди белых. Пусть мой зять в моих интересах лжёт и уверяет, что мои руки не запятнаны кровью. Духи тех, кто погиб сегодня, упрекали бы меня, и эти упрёки были бы справедливы. Нет, теперь я обязан до самой смерти воевать с белыми. Но прежде, чем уйти, я хочу ещё раз увидеть сыновей.

Тауазуота вышел от матери и быстрым шагом направился к палатке старейшин, чтобы поговорить с Канги. Он натянул на себя покрывало и спрятал под ним оружие. Зоркий глаз вождя сразу подметил строгое выражение лица гостя, и он первым повёл речь:

– На долю каждого выдающегося человека время от времени выпадают тягости и заботы. Для блага народа он должен принести в жертву и свою жизнь, и свои выгоды.

– О себе я не забочусь, – ответил Тауазуота, – но мне сегодня очень тяжело. Моя тёща увела мою жену и сыновней к белым. Если узнают, что мы наделали, их жизни грозит опасность. Я ухожу повидаться с ними.

– Угх, угх! Ты понадобишься мне завтра. Я хочу утром с большим отрядом напасть на форт Риджели. В нём немного войска. А потом мы двинемся на Нью-Ульм и другие города. Мы прогоним белых назад к Сент-Полу и к форту Снеллинг. – Канги говорил очень решительным тоном. – Ты обязан остаться. Ты поведёшь нападение на форт или на Нью-Ульм.

Несколько минут Тауазуота молча думал. Наконец, он сказал:

– Хорошо, я повинуюсь.

Было произведено нападение на форт Риджели, но оно не увенчалось успехом. Поднялась вся Миннесота. Все пограничные поселенцы, оставшиеся в живых, бежали в более крупные, хорошо укреплённые города. Большая часть Дакотов была уже готова сдаться. Они хотели показать, что не принимали никакого участия в резне и не одобряли этот необдуманный поступок своих вождей.

К вечеру Тауазуота понял, что предстоит продолжительная война с белыми. Индейцам пришлось спешно уводить семьи в какое-нибудь надёжное место. Ночь не принесла никакого облегчения его тяжёлому состоянию духа, но зато в нём созрело решение на смелый шаг. Он не стал ни с кем советоваться, а прямо отправился к посёлку Фарибо, находившемуся на довольно большом расстоянии.

Он шёл вдали от торных путей, направляясь по невысоким холмам вдоль Миннесоты. Он шёл быстро, зная, что придётся пройти около ста миль за очень короткое время. Каждый упущенный день всё более и более затруднял ему свидание с семьёй.

Он старался держаться как можно дальше от всяких поселений, но всё же, иногда, ему приходилось наталкиваться на одинокие остатки построек, разрушенных до самого основания. Вокруг них валялись трупы белых. О, как дорого заплатит его народ за это!

От всего хозяйства одного фермера оставалась лишь собака, жалобно вывшая возле мертвецов.

Иногда Тауазуота слышал шум повозок, нагруженных женщинами и детьми беженцев. Вооружённые мужчины шли перед фургонами и за ними. Повозки, запряжённые обыкновенно быками, медленно двигались по направлению к более крупным городам.

На рассвете Тауазуоте пришлось отыскать себе укромное местечко. Он завернулся в одеяло, улёгся на дне высохшего ручья под красными ивами и сейчас же заснул.

Вечером он снова двинулся в путь и к полуночи добрался до Фарибо. Здесь тоже считались с возможным нападением индейцев, и потому день и ночь были настороже. Тауазуота прекрасно знал эту лесистую местность. Вскоре он набрёл на индейский посёлок, но не решился зайти, так как эти индейцы были в союзе с белыми. Если бы они приняли враждебного Лакота, то их могли заподозрить в предательстве, а уж никого не ненавидели с такой силой, как Маленького Ворона и его военного вождя!

Тауазуота отыскал себе укромный уголок, откуда он мог бы наблюдать за своей женой. Да была ли она там? А вдруг её подстерегли в пути и убили?!

Это была самая ужасная ночь, какую когда-либо переживал Тауазуота. Ему всё время снилось нападение и боевые крики. Наконец, он проснулся. Солнце уже стояло высоко в небе… Но что это? Разве это не его сыновья играют у палатки, совсем, как в прежние времена?… И вдруг из глубины леса он услышал голос жены. Она громко скорбела о своём супруге.

– Милый, возьми нас с собой, возьми! Умрём вместе! – воскликнула она, бросившись к мужу, которого считала уже мёртвым.

Она знала, во что была оценена голова её супруга, – о, эти метисы, которые любили деньги больше, чем кровь своих индейских матерей!

Тауазуота стоял несколько минут молча, не будучи в состоянии проговорить ни одного слова. Его мощное тело трепетало, как сосна в бурю.

– Нет, – сказал он, наконец, собравшись с духом. – Я уйду, а вы оставайтесь. Ты – женщина. Незачем говорить белым, что твои мальчики – также и мои. Приведи их ко мне сегодня вечером, я хочу на прощание поцеловать их.

Они встретились уже в сумерках, когда солнце склонялось к верхушкам деревьев.

– Ате! Ате! Папа! Папа! – закричали мальчики, несмотря на то, что их предупреждали о необходимости быть осторожными.

Мать быстро зажала им рты, и они умолкли. Тауазуота взял их на руки и стал нежно ласкать. Он улыбался им, а слёзы, крупные слёзы текли у него по щекам. Затем он исчез во мраке леса, – и семья больше никогда не видела отца.

Военный вождь всю свою жизнь был врагом белых, до самой своей смерти. Но один из его сынов стал впоследствии помощником Длинноволосого Священника (так называли епископа Уиппля Миннесотского) в распространении его веры в стране краснокожих.

ВЕСТИ БЕЛОГО

На широкой плоской равнине, за зданиями правительственного агентства известной индейской резервации, раскинулся лагерь почти в тысячу палаток, расставленных по кругу, согласно старому обычаю. В середине этого кольца стояла палатка старейшин. После обеда туда собрались все пожилые и уважаемые мужчины. Одни приходили в покрывалах, другие – в военном уборе, а некоторые даже в мешкообразной одежде белых. Но мысли всех обращались назад, к дням их юности и золотой свободы, и в этом они были едины.

Они располагались вкруг костра палатки совета. Трубка не раз набивалась и пускалась вкруговую, и мужчины печальным голосом, но твёрдо помня слова, пели под аккомпанемент большого барабана песни старых времён. В паузах они говорили о своих подвигах. Их рассказы отличались живостью и непосредственностью – казалось, они всё ещё жили в те далёкие времена.

– Тум, тум, тум! – гремел барабан. – Ух, ух! – радостно вскрикивали они в конце каждой песни.

– Хо, – сказал, наконец, старшина собрания. – Суйямани – Идущий-На-Войну – хочет рассказать нам о своей знаменитой верховой поездке. Это было недалеко отсюда, вдоль по Миссури. Многие ещё помнят этот случай. Вы, молодёжь, слушайте!

– Хо, хо! – ответили все хором.

Забил большой барабан.

Набили трубку и передали её Суйямани. Он молча покурил несколько минут и начал рассказ:

«Летом тысяча восемьсот шестьдесят третьего года генерал Сибли, перейдя Большую Миссури, преследовал одну из групп нашего народа. Мы, Лакоты из племени Хункпапа, относились к белым дружески. Зимой того года мы разбили лагерь милях в двух от форта Райс, на территории Дакоты*. Это место называлось Гон Дичи.

Однажды начальник белого гарнизона созвал вождей нашего племени и сказал каждому из них:

– Дай мне на время храбрейшего из твоих воинов.

Каждый вождь созвал своих лучших воинов и передал им желание белого предводителя.

– Белый вождь, – говорили они, – хочет послать весть другому вождю, который находится в форте Бертхолд, где живут Арикары и Манданы. Солдаты Великого Отца не знают дороги, и никто из них не сможет проехать через землю враждебных племён. Он просит прислать ему храбреца, который мог бы выполнить это поручение.

Манданы и Арикары были нашими врагами с давних времён. Но не потому медлили мы с ответом. Мы поклялись в верности Великому Отцу в Вашингтоне и потому стали противниками многих из наших же соплеменников, и враждебные нам Лакоты обращались с нами в те времена гораздо хуже, чем прочие враги!

Каждый вождь опрашивал только самых выдающихся своих воинов, и каждый послал коменданту отказ.

Тогда белый вождь отправил к нам посыльного спросить:

– Нет ли у вас юноши, который не побоялся бы взглянуть в глаза смерти? Если он доедет до форта с моими вестями, то он докажет свою находчивость и храбрость, и Великий Отец не забудет его заслуги!

Тогда все вожди созвали собрание и передали юношам просьбу представителя Великого Отца. Мы знали, что вся область между нами и фортом Бертхолд, миль на сто пятьдесят вокруг, была занята враждебными нам Лакотами. Если они поймают и узнают кого-нибудь из нас – смерти не миновать. Обмануть их, прикинувшись врагом правительства, тоже было нельзя, ведь образ мыслей каждого индейца был хорошо известен. Воины не хотели идти. Они знали, что услуга белому не считалась у нас особым подвигом. Некоторые не хотели идти именно по этой причине. В те времена мы не очень-то уважали белых.

Все молчали. Тогда вызвался я.

Общее удивление!… Я был ещё очень юн и неопытен.

В конце концов, наш вождь Мато Нонпа – Два Медведя – мой дядя, передал моё имя белому вождю. Он похвалил мня за мужество и посоветовал соблюдать как можно большую осторожность. Переводчик сказал ему, что я не участвовал ещё ни в одном походе. Меня прирежут, как кролика. Но так как никто не хотел идти, то пришлось взять гонцом меня. Белый вождь дал мне хорошего коня, красивое седло, ружьё и форму. Ружьё и форму я не взял, но попросил револьвер. Затем я взял лук со стрелами и спрятал письмо в мокасин.

Я выехал на рассвете следующего дня. Снег был глубоким. Я ехал по западному берегу реки, зорко осматриваясь, но не заметил ничего необычного. Мне дали хороший бинокль, так что я мог осматривать местность на большое расстояние. Я ехал без отдыха до самой ночи. Ночью я решил дать отдохнуть и себе, и коню.

Рано-рано утром я поехал дальше, закусив пеммиканом. Ещё только начинало светать, когда я добрался до вершины невысокой цепи холмов, откуда хотел осмотреть местность. Когда я съезжал с холма, меня вдруг окружил целый табун лошадей. Не подлежало сомнению, что они принадлежали лагерю враждебных нам Лакотам.

Я решил, что надо возможно скорее объехать этот лагерь. Несколько индейцев начали ловить лошадей, но мне показалось, что меня ещё никто не заметил. Если б было светлее, меня, конечно, увидали бы. К счастью, мне удалось добраться до лощины, и я радовался тому, что так легко избежал опасности.

Но вдруг мой конь забеспокоился. Животное подогнуло ноги и съехало, вместе со мной, вниз к берегу ручья, находившемуся перед нами. Перебравшись на другую сторону, оно вдруг обернулось и понеслось галопом. И тут я заметил за одним деревом человека, который наблюдал за мной. К счастью, у него не было никакого оружия.

Он делал мне знаки остановиться, но я только сильнее погнал коня. Он громко закричал мне вслед. По всей вероятности, он хотел разбудить криком лагерь и направить погоню по моим следам.

Я несся к западу и наскочил на другого человека, который верхом на лошади, гнал перед собой двух коней. Он окликнул меня, но я не ответил и он преследовал меня некоторое расстояние. Потом за мной погнались ещё двое, но у меня был хороший конь и мне удалось скрыться.

Я почти совсем обогнул лагерь и теперь снова повернул к реке. Здесь было очень тяжело ехать. Время от времени приходилось пересекать глубокие, занесённые снегом овраги, в которых мой конь тонул по брюхо, и я с трудом подвигался вперёд. Моим преследователям приходилось преодолевать такие же трудности, но зато их было много, и они всё время пытались запугать меня выстрелами и пронзительными криками.

Наконец, я опять завяз в овражке. Казалось, что мне не выбраться из него. Кроме того, я заметил, что преследователи хотят опередить меня, – но ещё одно последнее, отчаянное усилие, и я всё же ушёл от них».

Громко загудел большой барабан в знак одобрения рассказчику.

«Зимние дни коротки, – продолжал Суйямани после небольшой паузы. – Солнце садилось. Я поехал в темноте дальше и около полуночи добрался до форта Бертхолд. Смертельно усталый от скачки и перенесённого волнения, я поспешил к белому вождю, передал письма и ушёл к переводчику, у которого тут же завалился спать.

Но переводчик рассказал о моём приезде, и в тот же вечер ко мне пришло много Арикаров, Манданов и Хидатсов, а также вождь Арикаров Шунка Тамахеча – Худой Пёс.

– Ты или ещё слишком молод, или дурак, – сказал мне Худой Пёс. – Ты нам ещё ничего не рассказал, но ведь ты был на волосок от смерти. Вечером вернулся наш разведчик и рассказал о том, как тебя преследовали. Он слышал много выстрелов и решил, что ты скорее всего убит. Но эти белые ничем не отблагодарят тебя за такой подвиг! Ты не получишь за это ничего, даже права носить орлиное перо!

На другой день меня пригласили в главную квартиру и заставили рассказать все мои приключения. Белый вождь посоветовал мне прожить недели две в форте, чтобы враждебные племена несколько поуспокоились.

По истечении срока он написал письма, и я явился к нему, готовый к отъезду.

– Я приказал, чтобы двадцать Арикаров и Хидатсов проводили тебя мимо вражеского лагеря, – сказал он мне.

Мы выехали на другой день рано утром и в сумерках добрались до вражеского лагеря. Вперёд были посланы два разведчика, которые, по древнему военному обычаю, дали клятву верности. Вы знаете этот обычай. Каждый должен с благоговением прикоснуться к зажженной трубке. Затем все курят трубку, как положено.

Мы продвигались медленно и к полуночи добрались до того места, где была условлена встреча с отправленными разведчиками. Они должны были обнаружить лагерь и сообщить нам. Мы находились в пустынном месте. Ночь была очень морозная и тихая. Мы ждали в засыпанном снегом лесу, неподалёку от небольшой лощины. Царило глубокое молчание. У меня было время, чтобы подумать о своём положении. Эти Арикары и Хидатсы были уже несколько поколений нашими заклятыми врагами. Я был один против двадцати. У них был приказ от начальника крепости, и это было моей единственной защитой.

Но вот на западе вдруг завыл волк. Один их наших откликнулся ему таким же воем. Я не мог бы отличить этот вой от воя настоящего волка. Затем внизу в ущелье закричала сова. И опять один из наших откликнулся таким же криком на этот зов.

Вскоре вой волка послышался ближе, а с противоположной стороны стал приближаться крик совы. В ясном морозном воздухе послышался конский топот. Затем появились и сами разведчики. Воины немедленно образовали круг, набили трубку, и с дозорных второй раз взяли клятву.

Они рассказали, что вдоль притока Миссури они нашли человеческие следы. В темноте они не смогли узнать, откуда они и куда ведут, но, во всяком случае, этим следам уже несколько дней. Потолковали о них некоторое время. Может быть, эти люди вышли из лагеря в поисках дичи? Или лагерь получил подкрепление людьми?

На рассвете мы пустились в путь. Меня проводили ещё на некоторое расстояние по ту сторону ущелья, а затем оставили на произвол судьбы, так как провожатые боялись ехать дальше. Когда я один двинулся в путь, мои спутники тихо запели мне вслед песню храброго сердца.

Я хотел обогнуть лагерь и держаться возможно дальше от него, но всё-таки угодил в табуны лошадей, пасшихся по склонам всех окрестных холмов. Чтобы не пугать их, я поехал шагом, а затем, отделившись от них, поскакал галопом.

Меня предупредили, чтобы я был осторожнее при проезде через лощины по обе стороны лагеря, поскольку там, конечно, будут меня подстерегать. Я проехал уже вторую и чувствовал себя почти в полной безопасности, но от долгой езды устал и сильно промёрз. Лошадь моя тоже утомилась. В одном глубоком овраге я нашёл достаточно хвороста и, расчистив место от снега, развёл небольшой костёр. Я отдал коню последнюю порцию овса, а сам доел пеммикан, оставленный мне разведчиками.

Вдруг мой конь насторожил уши. Поест-поест и опять прислушивается к чему-то, обернувшись к дороге домой. Я обеспокоился и тоже прислушался. Так и есть – конский топот, но довольно далёкий. Быстро вскочив в седло, я понёсся по ущелью на открытую равнину… Около тридцати Лакотов в полном боевом вооружении скакали, отрезая мне дорогу к форту Райс! Увидев меня, они стали с криком потрясать над головами ружьями и палицами. Я пришпорил коня и погнал его во всю мочь. Нагонят они меня – мне несдобровать! Среди преследователей был также мой друг Белый Олень.

У меня был прекрасный конь, и я был всё же впереди. Но вот появились новые всадники и мне отрезали все пути!

Ничего не оставалось как повернуть на север. Я съехал по скользкому скату в овраг и остановился. Отсюда я мог обстреливать спуск, а враги могли съезжать ко мне лишь поодиночке. “Они не станут нападать, – думал я: – это противоречит индейским военным обычаям. Они постараются, вероятно, уморить меня осадой”. Они кричали и стреляли над моей головой, думая этим принудить меня к сдаче, но я не двигался с места.

Наступила ночь. Месяц светил тихим, ясным светом. Повсюду было светло, но только не там, где стоял я, уже полузамёрзнув, но боясь сдвинуться с места. Ущелье было мрачным, рядом были враги, а вокруг выли волки.

Но вот раздался и стих конский топот, и всё смолкло. И всё же я не решался покинуть убежище. Я, должно быть, заснул, потому что уже светало, когда я услышал вдали боевые крики, а, между ними, своё имя.

– Суйямани, токийа нунка хуво? Где ты? – кричал кто-то.

Несколько наших воинов выехало мне навстречу. Когда я вышел из своего укрытия, я с трудом передвигал ногами. Они набили трубку и подали мне. Это старый обычай, показывающий признание выдающегося подвига. Они проводили меня до форта с громкими боевыми и героическими песнями. В форте я отдал письма белому вождю».

Тум, тум, тум! – раздался бой большого барабана. Это была хвала и признание геройской заслуги Суйямани.

«А Шунка Тамахеча был прав, – продолжал рассказчик. – Великий Отец не наградил и даже ничем не поблагодарил меня за ту услугу, что я оказал ему. И всё же большая честь выпала на мою долю. Мой собственный народ не забыл меня, хоть я и оказал услугу белому».

СОБАЧЬЯ МОГИЛА

Луна обливала своим бледным светом цепь высоких гор. Синеватое туманное кольцо окружало её, и казалось, что она примёрзла к ясному, иссиня-чёрному декабрьскому небу.

Разведчик медленно брёл домой. Он кутался в бизонью шкуру. Лук и стрелы болтались у него за плечами. Его большие лыжи только мешали ему идти, так как снег был глубок, а наст не выдерживал тяжести человека.

Наконец, он добрался до желаемой цели: вершины холма, с которой начинался последний спуск. Какой громадный, почти сверхчеловеческий переход проделал он за последние дни! Что это? Как будто пахнет дымом и жареным бизоньим мясом! Но нельзя же так спешить!… Нужно, согласно обычаю, сначала завыть волком и тем дать знать лагерю о возвращении разведчика.

И он завыл, да ещё как! То был вой злобного и голодного зверя, и рядом с ним вой настоящего волка показался бы слабым визгом шакала. Охотники внизу сейчас же должны были догадаться, что их разведчик возвращается с добрыми вестями. Если б это было не так, то он вошёл бы в лагерь молча.

Затем он завыл во второй раз, – надо было убедить слушавших его, что они не ошиблись. Серые волки также поняли его весть. Ведь она означала не что иное, как пищу! «У-у-у-у! У-у-у-у!» – раздалось со всех сторон, в особенности, со склонов противоположных холмов. Как ожила внезапно вся эта призрачно тихая ночь!

Разведчик быстро сбежал вниз в лощину. Когда он пересекал, небольшое возвышение, то увидел сидевшего прямо перед ним громадного волка, который спокойно его разглядывал.

– Добрый вечер, добрый вечер, дружище! – воскликнул охотник, пробегая мимо зверя.

В лагере среди охотников царило сильное возбуждение. Одни покрывались бизоньими шкурами, чтобы их самих можно было принять за бизонов, и рьяно утаптывали снег. Другие пели песню бизона, надеясь привлечь её звуками дух бизонов, чтобы те подошли к лагерному огню. И разведчик тоже тихим низким голосом запел песню бизона, приближаясь к лагерю. На расстоянии полёта стрелы от палаток он остановился и подождал, пока всё будет готово к его встрече. Когда он, наконец, приблизился, вожди усадили его на почётное место.

– Я прошёл длинный путь, – сказал он, – но не встретил на нём больших препятствий. Первое стадо я нашёл на север отсюда, а второе – очень большое – на северо-восток неподалёку от Озера Раковин. Снег очень глубокий, так что стадо не может уйти далеко от того места.

– Хи, хи, хи! – закричали с торжеством все индейцы. Затем, в знак благодарности, они подняли руки к небу и опустили к земле.

– Хо, кода! Эй, друг! Пусти ещё раз вкруговую нашу трубку. Потом ляжем спать, а завтра до рассвета отправимся на охоту, – сказал один из вождей.

Трубка с длинным чубуком чинно пошла по кругу, после чего индейцы стали расходиться по домам, прощаясь друг с другом важным «хо!»

Разведчик пошёл в свою старую бизонью палатку, которой он пользовался только во время зимних кочёвок. У входа его радостно встретил верный пёс Шунка, часто один стороживший палатку в отсутствии хозяина.

– Хо, Шунка, ты здесь? На тебе! Ты, должно быть, очень голоден. – С этими словами он бросил собаке последний кусок сушёного бизоньего мяса.

Судя по долгому чавканью и облизыванью, это было самое вкусное блюдо, когда-либо выпадавшее на долю собаки.

Вскоре всё погрузилось в глубокий сон. Только слышно было, как лошади грызли кору тополей, которую им давали вместо овса.

Вокруг Озера Раковин паслись многочисленные стада бизонов. Зловещие признаки предсказывали им непогоду. Месяц был окружён радужным сиянием. Скрипевший под копытами снег тоже предостерегал их. Когда стало совсем холодно, животные, как обычно, пошли к озеру. Там было много тростника, ситника и жёсткой травы, в которых можно было укрыться, и когда вода уже везде замерзала, там её ещё можно было найти.

Когда разведчик Уапаша – Убор-Из-Красных-Орлиных-Перьев – завернулся в своё бизонье одеяло и крепко заснул, большой эскимосский волкодав, его верный спутник на охоте, поднялся и несколько мгновений стоял в глубокой задумчивости. Он-то знал, чего ему хочется; но как это сделать лучше всего и так, чтобы никто об этом не узнал? Собаки любят действовать украдкой, и ночные прогулки составляют величайшую утеху и тайну их жизни.

Тихо выскользнул пёс из палатки и стал осматриваться, желая убедиться, что его никто не видит. Подозрительно потянул он носом в воздухе. А не случится ли чего-нибудь плохого с хозяином за время его отсутствия?

Всё в порядке! Он с трудом продвигался на режущем холодном ветру. Луна ярко светила, и в её лучах снег сверкал, как драгоценные камни.

Шунка был большим и очень сильным псом. Его чёрная, как смоль, шкура совершенно заиндевела.

Он побежал по следам своего хозяина. Ему попадались разные животные, но не одно не решалось напасть на него.

Наконец, он добежал до Озера Раковин и увидал стада бизонов. Они стояли, как огромные каменные глыбы, прижавшись друг к другу, и были уже не чёрными, а совершенно белыми от снега и инея.

Шунка присел и стал осматриваться. «Вот оно что!» – подумал он.

На рассвете Шунка скромно вернулся в хозяйскую палатку и застал Уапашу уже в сборах на охоту. Хозяин набил свои мокасины (которые он употреблял вместо чулок) бизоньим волосом, а на них надел ещё одни мокасины из бизоньей шкуры, мехом внутрь. Потом он надел тёплые меховые штанины, поправил лыжи и набил колчан стрелами. Пес лежал тихонько в углу, свернувшись в клубок и стараясь не привлекать внимания хозяина.

– Хо, хо, хо! Кода, энакани! Друзья, скорее, скорее! – послышался голос глашатая, сзывавшего на охоту. – Ранняя охота, самая удачная! А то на восходе духи животных могут улететь!…

Мужчины привязали к ногам лыжи. Есть было уже нечего, и потому они не теряли времени на завтрак.

Вскоре охотники пошли гуськом по следу разведчика, каждый в сопровождении своего верного пса. Не прошло и двух часов, как они дошли до невысокой горной цепи, граничащей на юге с Озером Раковин. Узкая полоска земли, почти разделяющая озеро на две части, была вся покрыта бизонами. Отдельные группы животных виднелись также вокруг в ущельях, между тёмными горными грядами. Охотникам было удобнее напасть на тех животных, которые находились на полуострове.

– Хечету, кода! Вот хорошо-то, друзья! – воскликнул кто-то. – Сгоним их по гладкому льду в топь и там уложим их побольше! Они нам так нужны!

– Хо, хо, хо! – подхватили все охотники.

– Для этого мы пустим наших собак, – заметил один старик. – Они напугают самок.

– Угх! Он как всегда прав, – сказал третий. – Они ведь тоже, как и мы, будут лакомиться их мясом. Пусть же помогут нам!

– Тош, кода! У нашего разведчика собака самая большая и самая умная. Пусть она и будет вожаком. Тем временем, мы переползём кверху с противоположной стороны и окружим бизонов на гладком льду и в болоте, – предложил кто-то.

Так и решили.

– У-у-у! – раздался хриплый голос Уапаши, призывавший к нападению.

С грозным воем и тявканьем подхватили остальные собаки этот клич. В один миг всё бизонье стадо пришло в страшное смятение. Одни бросились в одну сторону, другие – в другую. Большинство без цели кидалось в разные стороны. Лишь немногие попытались дать отпор, но снег был слишком глубок, чтобы гнаться за собаками. Это было возможно только на льду, где ветер сдул снег, но зато там было очень скользко. Обезумевшие животные ринулись на эту ненадёжную равнину.

Хлынувшие массами тяжёлые животные забежали слишком далеко, и многие попали в запорошенное снегом болото. Разведчик со своим верным Шункой вёл свору собак, с диким криком бросавшихся на животных. Когда стадо, в конце концов, перебралось на другой берег, довольно много бизонов, пронзённых стрелами, осталось лежать на ледяной поверхности озера, напоминая какие-то чёрные могильные холмы.

Это была охота на славу! «Ну теперь у нас снова есть еда, и мы не умрём с голоду до весны», – думали индейцы.

Громкий радостный крик разнёсся по берегу. Уапаша вынул нож и начал свежевать дичь, хотя оставшиеся в живых животные едва успели скрыться за холмами. Все собаки разбежались к своим хозяевам, и только Шунка остался со своим повелителем. Несколько человек устраивали лагерь в каньоне под деревьями. Там охотники хотели поесть перед возвращением домой.

Все с головой ушли в работу. С животных сдирали шкуры, а мясо разрезали на куски. Вдруг один из охотников заметил подозрительную перемену погоды и немедленно указал на это своим спутникам.

– Идет снежный буран, скорее в лес! – закричал он.

Одни слышали его слова, другие нет. Собрали хвороста, развели костёр и пожарили мяса. Каким вкусным показалось оно людям, полумёртвым от голода и холода!

Снежный буран уже бушевал. «У-у-у», – кричали тем, кто ещё не добрался до надежного укрытия. Один за другим появлялись охотники из густой снежной круговерти. Не было только Уапаши с его Шункой.

– Не беспокойтесь о нашем разведчике, – сказал предводитель охоты. – Он человек храбрый и опытный. Он, наверное, нашёл себе надёжное местечко, укрылся там и присоединится к нам после бури.

Затем все завернулись в одеяла и улеглись спать.

– Хо, хо, кода, друг, вставай! – так будил на другое утро первый проснувшийся охотник своих товарищей.

Как всегда после бури, в воздухе стояла полная тишина. Можно было даже различить топот белых степных зайцев сбегавших по склонам к прибрежным ивам в поисках пищи. В прериях весь растительный мир был погребён под глубоким слоем снега.

Койоты и большие серые волки выли, бегая по льду.

– Смотрите, смотрите! Голодные волки рвут бизонье мясо! Слушайте, слушайте! Шунка зовёт! Скорее, скорее, скорее! – раздавалось во всех сторон.

Все ринулись на озеро, одни скользя по гладкому льду, другие – по снежному насту. Там было очень много волков, в особенности – в нижнем конце озера. Слышался хриплый лай Шунки, а вместе с ним доносился и чей-то мужской голос. Казалось, что он шёл откуда-то из-подо льда.

Когда охотники добежали до одного места, где волки тащили две бизоньих туши, рядом с одной из них на землю упал Шунка. Охотники разрезали замерзшую шкуру и нашли внутри тёплое гнездо из сена и бизоньего волоса, в котором лежал совершенно невредимый Уапаша. Когда начался буран, он залез в одну тушу, а свою собаку втолкнул в другую. Но собака оказалась умнее хозяина и оставила себе, на всякий случай, выход. Охотник же сложил вместе края шкуры, и они крепко примерзли друг к другу, закрыв ему выход. Когда прибежали голодные волки, Шунка выскочил и стал отгонять их, насколько хватило его сил. Но им удалось протащить его хозяина вместе с тушей бизона через лёд. Бедная верная собака совсем не беспокоилась о себе, а защищала своего пленённого хозяина, пока не пришли охотники. Но они опоздали. Смертельно израненным упал наземь верный пёс.

Как только Уапаша вылез, он с тревогой воскликнул:

– Где мой Шунка, мой храбрый пёс?!

– Да, друг, – ответил ему печально один из охотников: – смотри, вон он лежит.

Хозяин опустился перед ним на колени и ласково стал гладить по голове.

– Увы, друг мой, ты уходишь от нас туда, где живут духи. Великая Тайна принимает всех. Надеюсь, что мы там встретимся!

Рано утром Уапаша отнёс своего верного пса на маленький холм, с которого открывался вид на озеро, и сложил вокруг него небольшой вал из камней. По индейскому обычаю, он посыпал снег красной краской и пропел прощальную песню. С того дня Лакоты называют это место Шунка Хамакапи, то есть Собачья Могила.

УИНОНА-ДИТЯ

– Чинто, уиджанна! Да, да, так и есть! Девчурка родилась! – сказала старая бабушка, взяв на руки и внимательно разглядывая маленькое нежное существо.

Старушка почти не смотрит на волосы и глаза, отливающие иссиня-чёрным цветом, но пристально вглядывается в тонкие черты лица крошечного создания.

– Ага, у неё нос предков! Губки тонкие, как лепесток, глазки блестящие, как зимние звёздочки, – говорит она, передавая закутанного в мех ребёнка другой бабушке.

– Токи! Да ведь она такая милая, что вечерняя звёздочка будет подмигивать ей, – улыбаясь, замечает другая бабушка.

– Ну, а как мы её назовём?

– Конечно, Уиноной – Перворождённой. Это имя принадлежит ей по праву.

– Ну, а может быть, оно ей совсем и не подойдёт. Пусть сначала докажет, что достойна носить это почётное имя.

– Тош-тош! Да-да! – поддакивает другая бабушка.

Так, незаметно для самой Уиноны, прошёл первый акт её индейского крещения.

Затем Уинону пеленают в кусок мягкой белой оленьей замши, на которую наложены нежные волокна цветка тростника, и укладывают в мешок из оленьей кожи, богато расшитый копытцами животных и иглами дикобраза и украшенный бахромой. Этот мешок прикреплён к доске. Эту роскошно украшенную детскую колыбельку* взваливают на спину второй бабушке, и почтенная женщина уходит с новорождённой из деревни в лес.

– Пойдём со мной, – говорит она младенцу. – Мы идём к деревьям, нашим отцам и матерям. Ты должна услышать их многоголосый язык, чтобы затем понимать всю свою жизнь. Я повешу твою колыбельку на утуху (дуб), а потом ты услышишь и любовные вздохи девушки-ели.

Так, согласно воззрениям краснокожих, Уинона была приобщена к Матери-Природе.

– Вот она, возьми её, – говорит старушка вернувшись с младенцем из леса.

Она передаёт девочку матери, сидящей под вязом. Мать имеет совершенно здоровый, свежий вид и как-то не верится, что она недавно подарила дочку храброму Четанске – Белому Соколу.

– У неё премиленькое личико, нежное и невинное, как у горностая, – ласково говорит бабушка.

Мать не произносит ни слова. Молча, почти благоговейно, берёт она на руки свою Перворождённую. Она вглядывается в нежное, как бархат, красное маленькое личико и плотно прижимает заботливо запеленатое созданье к своей груди.

Впервые она почувствовала себя матерью. Новая жизнь, новая надежда – связующее звено между ней и новым поколением!

Улыбка заиграла на губах матери, ведь она впервые поцеловала своё дитя. В глазах младенца, в его ротике она нашла то выражение, которое так любит в энергичном лице другого человека. Но такими мягкими и нежными сделала Великая Тайна эти черты на крошечном личике!

Несколько месяцев ребёнка называют Уиноной. Затем приглашают знахаря, чтобы тот дал при всех имя перворождённой дочурке Четански. За это он получает щедрый подарок – хорошего коня и бизонье одеяло с красивым рисунком. Кроме Уиноны (Перворождённой), девочке обычно дают ещё несколько других имён, но если девушка в последствии окажется достойной этого имени, оно сохраняется за ней на всю жизнь. Имя Уинона налагает на девочку много обязанностей. Носящая его должна быть добра, сострадательна, жалостлива, то есть обладать всеми добродетелями, которые необходимы для старшей в доме.

Глашатай обходит лагерь. Распевая песню, он возвещает о предстоящем обряде и приглашает всех на торжественное пиршество. Настоящие индейские крестины – крупное событие. Беднякам раздают много подарков и милостыни. Когда Уинона начинает ходить, об этом вновь объявляют во всеуслышание, и снова её родители одаривают подарками бедных. Всякое очередное событие в жизни ребёнка – его первые шаги, первое плавание в реке – служит в зажиточной семье поводом для родителей напомнить своему племени о его существовании. Отец и мать пользуются случаем устроить празднество и раздать подарки, когда их сын пустит первую стрелу из лука, а дочь самостоятельно сработает пару мокасин.

И вот Уинона получает второе имя – Татиопа, что значит – Её Дверь. Как и большинство индейских имён, оно символично и означает, что дверь её дома должна быть всегда гостеприимно открыта, и что этот дом должен привлекать к себе людей.

Обе бабушки, ухаживающие за ребёнком, рассказывают и поют ей песни о самых замечательных и выдающихся её предках-женщинах, в особенности же о сёстрах-близнецах, спустившихся со звёздного неба и ставших матерями. Все их колыбельные песни проникнуты чисто женскими чувствами, чтобы с самого раннего детства внушить Уиноне обычаи и обязанности индейской женщины.

Как только девочка подрастает и начинает играть в куклы, она с удивительным достоинством и серьёзностью изображает из себя мать. Она, как её куклы, одета маленькой женщиной. Платье делается из оленьей кожи и вышивается и украшается иглами дикобраза и длинной бахромой. Платье доходит ей до лодыжек. Краски изготавливаются различным образом из соков растений. За маленькое одеяло, которое она стыдливо натягивает на свои плечики и голову, поплатился жизнью какой-нибудь телёнок бизона или оленя. Одеяло мягкое и белое, кожаная сторона его украшена вышивкой, и на нём, по обыкновению, оставлены головка и копытца животного.

– Не забывай, дочурка, – говорит ей мать, – что ты такая же женщина, как я, только ещё маленькая. Подражай мне во всём.

В языке Лакотов существует даже особый женский диалект или наречие. Юная девушка очень стыдится, когда нечаянно употребит мужское выражение.

Мать изготовляет для дочурки, в малом виде, каждую домашнюю посудинку, каждый инструмент, употребляемый ею в повседневной работе. Вот маленький скребок из оленьего рога для подготовки свежих оленьих кож к дублению; вот скребок другой формы, тоже для дубления; вот костяной ножик и каменная ступка, служащие для размельчения вяленого мяса и размалывания сушёных диких вишен.

Мать склонилась над большой бизоньей шкурой. Она растянула её на земле, села на неё и ловкими, умелыми движениями соскабливает остатки мяса. А пятилетняя Уинона примостилась на уголке шкуры и тоже усердно скребёт и чистит её игрушечным скребком. Начнёт мать точить свой инструмент – девочка точит свой. Несёт мать воду (ведром ей служит высушенная сердечная сумка какого-либо животного) – крошка Уинона тоже тащит воду в каком-нибудь маленьком сосуде. Идёт мать за дровами – Уинона за ней и взваливает себе на спину несколько сучьев и веток. Свою детскую палатку Уинона устраивает точно так же, как мать свою большую. Таким образом, ребёнок уже до десяти лет вполне знакомится с окружающей его жизнью. Он привыкает смотреть на своё маленькое «я», как на составную часть своего народа, как на звено в цепи поколений. Но при этом он не работает свыше сил, и никто не принуждает его к труду. Его работа отвечает детскому инстинкту игры и является совершенно естественной. Такое воспитание весьма рано пробуждает в ребёнке стремление служить другим. Крошка Уинона чувствует себя счастливой, когда она может кому-нибудь что-либо дать или подарить; она счастлива, когда её любят, и не скупится на излияние собственной любви.

– Мама, я хочу быть такой же, как бобр, как муравей и паук, ведь бабушка говорит, что они самые прилежные, – щебечет девочка. – Бабушка говорит также, что я должна наблюдать пчёлку: у неё так много дочерей, и пока они работают и делают мёд, она не подпускает к ним ни одного мальчика.

– Верно, верно, – отвечает мать. – Нам хорошо, что они такие прилежные: мы часто берём у них их запасы.

– Но, мама, ведь это несправедливо, – замечает Уинона, – ведь они вовсе не хотят делиться с нами.

– Но если у пчелы так много мёда и она не хочет делиться с другими, значит она скупа. Правда, милая?

– Когда я вырасту большой, я буду помогать бедным. У меня будет большая палатка, и я часто буду приглашать к себе бедных стариков и старух. Мне кажется, что старые люди всегда голодны, и мы должны кормить их.

– Это правильно… Как мы с отцом рады, когда наша дочурка прилежная и хорошо работает. Подрастёт она – будет у неё хорошая палатка, которую она красиво уберёт. У ленивой женщины палатка маленькая и внутри всегда грязно. У её детей тусклые, скучные глаза, а муж почти всегда не в духе, – так серьёзным голосом наставляет Уинону мать. – Но, дитя моё, для того, чтобы создать себе уютный уголок, надо обладать ещё добрым сердцем, терпением и быть молчаливой. Кто много болтает, тот другим мешает, – заключает свои поучения мать.

Однажды заботливая мать построила маленькую прелестную палатку из кожи бизонёнка. Кругом, как раз под дымовыми клапанами и по обеим сторонам входа, она вышила красными иглами дикобраза кайму в виде небольших колечек. В каждое колечко она вшила кисточку из белого конского волоса. Таким же рисунком она украсила уголки дымовых клапанов и дверную заслонку.

Внутри палатки мать красиво расставила посуду из недублёной кожи, совсем такую же, какую употребляет в своем домашнем хозяйстве, и четырехугольные мешки из оленьей кожи, красиво расшитые синим и белым бисером. По обеим сторонам очага разостланы дублёные шкуры бизонёнка и молодого оленя. В палатке нет ни одной шкуры медведя, волка или дикой кошки – женская нога не смеет вступать на них – они только для мужчин и являются как бы символом мужских добродетелей. Много кукол всяких размеров и даже совсем маленькая бесколёсая повозка-волокуша прислонена к белой стене этой детской палатки. Молодой щенок может входить в эту палатку, дополняя сказочное царство маленькой женщины.

– Смотри, дочурка, содержи свой дом в порядке!

Теперь крошка может приглашать подруг в гости в собственную палатку. Бабушки смотрят за ними, никогда не оставляя надолго без присмотра своих питомиц. Маленькие гостьи приходят со своими рабочими мешками, красиво разукрашенными и вышитыми.

В мешках лежат мокасины и другие предметы одежды для кукол, над которыми девочки прилежно работают.

Пёстро раскрашенная кожаная посуда служит для пищи, и маленькие гости кладут туда всякие сладости. Эта часть игры, пожалуй, самая приятная для бабушки, так как дети потчуют её изо всех сил, как почётную гостью.

Уинона редко играет с мальчиками, даже с собственными братьями и родственниками. Даже в двенадцать-четырнадцать лет она почти не общается с ними. С самых ранних лет ей прививают скромность. У нас, Лакотов, наибольшим уважением пользуется та девушка, которая ходит, опустив голову, потупив глаза, и говорит тихо и очень мало.

Девочку с детства приучают заботливо ухаживать за своими длинными блестящими волосами, расчесывать их, заплетать и смазывать ароматными листьями, опущенными в масло. Её приучают обращать внимание на внешность и придают большое значение украшениям и красивой одежде. К счастью, её одежды никогда не выходят из моды, и раз приобретённые, остаются с ней навсегда, если только ей не приходится расставаться с ними по случаю какого-нибудь особо пышного торжества или приносить их в жертву в случае траура.

Когда девушка достигает такого возраста, когда она может вступит в брак, отец разрешает ей устроить для подруг «праздник девушек». В этом празднестве могут принимать участие только девушки безукоризненного поведения. Для девушки считается большим почётом, если она устраивает много праздников девушек или принимает участие в таких же празднествах, устраиваемых подругами.

Уже с пятнадцати лет Татиопа пользуется известностью, благодаря своим искусным вышивкам и изделиям, а также той щедрости, с какой она раздаривает их. Теперь её обыкновенно называют доброй Уиноной, милосердной Уиноной. Она поняла призвание женщины – вести хозяйство так, чтобы оно было достойно воина. Она поняла, что гостеприимство и милосердие являются высшим долгом женщины. С сознанием этих нравственных правил Уинона растёт и становится взрослой девушкой.

УИНОНА-ДЕВУШКА

Тёмно-синий небесный свод смотрит в небольшие отверстия густой зелёной лиственной крыши. Между рослой елью и стройной берёзой сидят на мягких оленьих шкурах две девушки Лакотов – Уинона со свой подругой Миниятой. Они разложили вокруг свои сокровища: на тонком листе берёзовой коры лежат окрашенные в различные цвета иглы дикобраза, а рядом – голенища мокасин, вышитые во все пестрые осенние цвета.

Уинона и Минията находятся в том возрасте, когда девушек заботливо скрывают от взоров братьев, родственников-мужчин и других юношей и держат их в монастыре густых лесов под густым покровом зелёных листьев. Здесь у девушки должны вполне развиться её женские качества и свойства. Предаваясь размышлениям, вдали от людей, она одна или с избранной ею подругой приобщается к таинственной силе самой Матери-Природы.

Уинона прекрасна красотой дикой лилии прерий, которая, блестя тёмно-красным и жёлтым цветом, выделяется яркой чистой окраской на горизонте долины и, как ребёнок, греется и нежится на солнышке; но взглянешь на неё – и она стыдливо поникает головкой. Обе девушки носят красивые свободные одежды из оленьей кожи и подпоясаны обычными широкими кожаными поясами.

– Давай станцуем ещё раз священный танец, – говорит одна другой.

Они сплетают венки из диких цветов и украшают ими свои длинные волосы. Медленно и плавно танцуют они вокруг берёзки и поют торжественные песни.

Но вот вдали на синем озере показался челн. Издали он кажется совсем маленькой точкой.

– Смотри, как сильно гребут! – восклицает Уинона.

– Совсем как форель, которая выскакивает из воды, – говорит Минията.

– Как бы они нас не заметили, хотя всё же хотелось бы знать, кто они такие, – невинно замечает Уинона.

Чёлн быстро приближается. Двое юношей сильно гребут лёгкими кедровыми вёслами.

Девушки вновь усаживаются за работу, словно они и не пели, и не танцевали, и не плели венков. Сидят себе смирно, прилежно вышивая мокасины и даже не перекидываясь ни единым словом. Они не хотят обращать на себя внимания, поскольку оба смелых воина уже подплыли к берегу. Воины вытаскивают чёлн на берег и заботливо прячут его в надёжном месте. Затем один из них достает длинный шест, и общими силами они вытаскивают из челна оленя. Животное имеет вид спящего. Его передние и задние ноги связывают, а затем несут на шесте.

Юноши действуют ловко и быстро. Вдруг они наталкиваются на спрятавшихся девушек. На мгновение, от неожиданности, они останавливаются, как бы без слов прося прощения за нарушенный покой. Девушки улыбкой прощают их, и они быстро уходят домой, в лагерь.

Индейская женщина, с её спокойными тихими манерами, является воплощением чести дома. Великая Тайна украшает женщину не более, чем мужчину. В мире животных самец получил рога, густую гриву или роскошное пёстрое оперение. Самка была создана простой, грациозной, скромной и милой. Жена является как бы основой чести и достоинства мужа. Она – источник жизненного счастья и домашнего благополучия. В этой незамысловатой мудрости простого дикого народа скрыт, по-моему, глубокий смысл.

Дочь вождя старых времён отнюдь не считала для себя унизительным работать по мере сил. Её ценили за умелость, ловкость и трудолюбие. Она работала не для того, чтобы копить себе богатства, а для того, чтобы приносить другим пользу и добро. Уинона умеет соскоблить шерсть со шкуры животного, выдубить её и в три дня выделать так, что из неё можно шить и вышивать различные вещи. У неё много разных инструментов из кости, которыми она превращает жесткую, невыделанную шкуру в мягкую, как бархат, кожу. Она искусно разрисовывает кожаные мешки и палатки и сама шьёт себе всю одежду.

Женщины Лакотов отличаются замечательным великодушием и щедростью. Уинона шьёт много мокасин и всякой другой одежды для своих родственников и бедных. Она гордится тем, что её брат всегда одет лучше других. Мокасины юного воина всегда составляют предмет особого тщеславия и гордости его родственниц.

Она сама одевается аккуратно и со вкусом, но обычно очень просто. Её одежда из оленьей кожи сшита с широкими, открытыми рукавами и вырезана у шеи, но не так глубоко, как бальные туалеты белых женщин.

Мокасины у неё простые, штанины плотно охватывают ноги и не так длинны, как у её брата. Чёрные блестящие волосы она разделяет пробором и заплетает в две косы. В прежние времена девушки заплетали одну косу и украшали волосы вампумом*.

Украшения она носит довольно редко. Это бусы из зубов оленя-вапити*. Кроме того, она слегка раскрашивает лицо красной краской. Женщины украшают себя перьями только во время религиозных танцев.

Женщины обычно заняты различными женскими работами или разговаривают друг с другом, причём разговоры их не выходят из сферы их женской жизни, и даже в своём языке они употребляют «женские» выражения. В языках индейцев есть мужские и женские слова и слова с мужскими и женскими окончаниями.

Правила индейской вежливости точно предписывают, как именно женщина должна сидеть и стоять, и эти правила строго соблюдаются. Сидящая женщина не должна подымать колени или сидеть, скрестив ноги; она должна сидеть боком на земле, повернув обе ноги в одну сторону.

Но, несмотря на замкнутый и скромный образ жизни индейских девушек их жизнь не лишена веселья и радостей.

Одним из лучших летних удовольствий является купанье, плаванье и игры в воде. Подошвами своих ножек Уинона подражает своеобразному всплеску бобра, ударяющего своим широким хвостом по поверхности воды. Уинона прекрасно плавает. Она плотно прижимает ножки одну к другой и двигает ими вперёд и назад, подобно тому, как это делает рыба своими хвостовыми плавниками.

Девочки обычно играют в совершенно другие игры, чем мальчики. Они упражняются, например, в метании длинной палки.

Верхний конец этой палки достигает в диаметре около двух сантиметров и постепенно суживается до одного. Нижний её конец сделан из рога или кости. Женщины играют также в мяч. Эта игра несколько напоминает хоккей: мяч гоняют кривой палкой между двумя границами. В игре в мяч могут принимать участие с каждой стороны от двух или трёх до ста девушек, и эта игра между двумя лагерями на полянке или между деревьями представляет очень живописную картину.

Дома девушки любят забавляться в копыта диких животных. Шесть копыт надевают на довольно длинную веревку. К одному концу прикреплено шило. Копыта надо подбрасывать в воздух так, чтобы затем насадить одно или несколько на остриё шила. Эта игра требует большой сноровки и ловкости. Играют также разрисованными косточками слив: их, как кости, бросают в сосуд, и выигрывает та из играющих, чья косточка ляжет выше других.

По обычаю, принятому у Лакотов, женихи сватаются к девушкам. Так было и с нашей Уиноной. У Лакотов, как и у всякого другого народа, свадьбу можно праздновать в любое время года. Но обычно свадьбы приурочивают к середине лета, причём устраиваются различные игры. Юноши и девушки гуляют обычно по двое. Днём они случайно встречаются в лесу или у ручья, но предпочитают проводить время вечерами где-нибудь неподалёку от палатки. Каждый юноша или девушка имеет для охраны или для приличия своего спутника или провожатого. Влюблённые разговаривают так тихо, что даже спутники не могут разобрать их слов.

Вечерами в лагере устраиваются танцы под звуки большого барабана. За пределами лагеря бродят юноши, наигрывая на флейтах простые народные мелодии. Они плотно закутаны в свои лучшие плащи или одеяла, так что прохожие не могут их узнать. При каждом перерыве в игре юноша восклицает особым образом, и девушка часто отвечает на этот крик звонким смехом.

Матосапа, Чёрный Медведь, полюбил Уинону с той минуты, как увидел её на берегу озера под сенью зелёных листьев. До сих пор ему никак не удавалось заговорить с ней. Но этим вечером, после того, как кончатся танцы, он добьётся своего. В лагере все огни потушены, и лишь слабое мерцание внутри палаток сливается с лунным светом. Влюблённые юноши, словно привидения, бродят вокруг палаток. Матосапа, со своим неразлучным другом Хехака Гитикой, Смелым Оленем, уже обошёл лагерь.

– Друг мой, – говорит он, наконец, – окажи мне сегодня честь. Открой мне эту дверь. Сегодня в первый раз в жизни я хочу поговорить с девушкой.

– Скажи, пожалуйста, а бабушка твоей избранницы не держит злых собак? – спрашивает Хехака.

– То, что обретаешь с опасностью, ценишь больше всего, – отвечает ему на это Матосапа.

– Ну, хорошо, друг мой! Бесшумно, как ласточка, вылетающая из гнезда, я подыму для тебя занавеску двери. Но будь осторожен! Старуха чутко спит! Пусть твоё сердце не бьётся слишком громко!

Шутя и посмеиваясь, друзья подходят к большой бизоньей палатке, на верхушке которой развевается конский хвост – знак высокого положения её владельца. Флейты стихли, юноши тихо подкрадываются к палатке.

Хехака открывает дверь, и Матозопа входит в палатку. У Лакотов принято, чтобы девушки более зажиточных или знатных семей жили в небольшой отдельной палатке внутри общей палатки. Матосапа пробирается мимо спящей семьи к заветному месту. Там он тихо будит Уинону. Таков обычай индейцев, и Уинона не удивляется его появлению. Матосапа усаживается у входа и шепчет ей тихо о своей любви. Друг его ждёт у входа в палатку. Уинона не даёт сразу решительного ответа. Если даже она его любит, обычай предписывает ей быть сдержанной при первом свидании, и юноша не знает, благосклонно ли будет принято его предложение. После этого первого свидания юноша старается встретить её где-нибудь в лагере. Он не делает ей пока никаких подарков.

Матосапа усиленно добивается своей цели, и, наконец, Уинона, скромно потупив глаза, позволяет ему переговорить с её родителями. Целый год он ждал её согласия. Осенью и в долгую холодную зиму он часто приносил дичь её родным.

И вот, следующим летом родители девушки и юноши договариваются о помолвке и немедленно начинаются приготовления к свадьбе.

Начинают собирать и копить всякую еду и лакомства к предстоящему празднеству. Весть о помолвке доходит до сестёр и родни Матосапы, и все они приступают к изготовлению платья и украшений для невесты, – это их дело.

В древние времена такие великие события в жизни человека, как рождение и брак, считались священными, и их окружали большой таинственностью. Поэтому, торжество устраивали уже после самого брачного соединения.

Юноша и девушка внезапно исчезают из лагеря. Они уходят вдвоём в лес или далеко в прерии и несколько дней или недель живут вдали от людей. Это их свадебное путешествие, которым они наслаждаются вдали от любопытных и неделикатных людских взоров. Через некоторое время они возвращаются в лагерь и каждый идёт в свою палатку. Вслед затем громко возвещают о свадьбе и приглашают гостей.

Невесту торжественно передают семье мужа. Родня мужа одаривает её богатыми подарками, которые она впоследствии раздаёт своим новым родственникам. Красиво наряженную Уинону везут на волокуше, и новые родственники торжественно встречают её. Родственницы мужа через некоторое время после приезда Уиноны надевают на неё лучшие одежды и разрисовывают её. В обеих семьях происходит торжественное празднование свадьбы.

Чтобы показать вам благородство индейской женщины, я расскажу историю о Дуанхотанивин, то есть Женщине-Чей-Голос-Слышен-В-Песне.

Ей не было ещё и десяти лет, когда её родители были убиты на охоте, при нападении отряда из племени Лисиц. Девочка осталась жить у бабушки, и эта умная женщина дала ей хорошее воспитание.

Природа щедро наградила её. Это было необычайно милое, женственное существо. Но, несмотря на свою привлекательность, она до двадцати лет не вышла замуж, что бывает у нас очень редко. Многие добивались её руки, но она отказывала всем. Некоторые воины, особенно отличившиеся в битвах против тех племён, которые убили её родителей, настойчиво сватались за неё, но все их усилия оставались тщетными.

Однажды летом Лакоты заключили перемирие с Лисицами по желанию Великого Белого Отца (президента Соединенных Штатов), так как он хотел заключить с ними договор. И вот, в то короткое время, когда прежние враги танцами и торжествами праздновали примирение, один выдающийся воин вражеского племени сделал предложение Дуанхотанивин.

В то же время, многие из её прежних поклонников просили её руки; им хотелось, чтобы свадьба Дуанхотанивин была отпразднована тремя племенами.

Но представьте себе! Девушка избрала врага своего детства, одного из тех, кто так жестоко убил её родителей!

Ночью она убежала со своим милым в лагерь Лисиц. Не было ли это кровным оскорблением для юных воинов Лакотов? Чиновникам Великого Отца* с большим трудом удалось удержать их от яростного нападения на старых врагов.

– Слушайте, юноши! – заявил во всеуслышание престарелый дедушка Дуанхотанивин. – Вы смелы и отважны! Не волнуйтесь из-за того, что сделала молодая женщина! Она умоляет прекратить все междоусобные войны: это было с детства её пламенным желанием. Она никогда не забудет горя, перенесённого ею в детстве, но никогда не обвинит Лисиц за их поступок и никогда не поставит им в вину смерть своих родителей. Она не любит наших войн. Ей кажется, что если мы будем относиться по-родственному к нашим врагам, то эти ужасные войны и никому не нужная вражда прекратятся. Это было её высшей целью: вот почему она до сих пор дорожила своей свободой. Простите её, простите!

На другой день в лагере царило волнение. Вестник Лисиц в праздничной одежде появился в лагере Лакотов, неся в одной руке усеянное звёздами знамя, а в другой – трубку мира. Он запел песню мира и обошёл весь лагерь, приглашая всех на свадьбу Дуанхотанивин с сыном своего вождя. Итак, всё устроилось к общему благополучию. Своей простотой, благородным образом мысли и храбростью девушка покорила сердца обоих племён, и пока она была жива, между ними царили мир и согласие.

ОЛЕНЁНОК СНАНЫ

Была весна, и Малая Миссури* катила свои воды по роскошным цветным холмам к Большой Миссури. Какое богатство и великолепие красок! По восточной стороне тянулись какие-то таинственные тени и светлые предгорья, тогда как противоположная сторона горела яркими красками. Между пёстрыми грядами гор и цепями холмов, отливавших всеми цветами радуги, взору открывались широкие долины, кое-где пересекаемые высохшими ручьями и ущельями, окаймлёнными тополями и темными кустарниками бизоньей ягоды.

Чудным майским утром на склоне холма стояла юная девушка Лакотов. Её подруги прилежно работали выше, выкапывая корни диких растений. Они оживлённо болтали и напевали любовные песенки. Только Снана – Трещотка – стояла поодаль одна. Она оставила работу и смотрела на залитые солнцем почки. Высоко над ней в небесной палатке стремительно шествовал Отец-Солнце. Её чуткая душа была охвачена чем-то неизведанным, внушавшим ей глубокий трепет и уважение. Она была во власти лишённого слов, но мощного языка Великой Тайны, к которому, как ей казалось, должен прислушиваться весь мир.

«О, Великая Тайна! Снизойди и озари мою жизнь! Дай мне свою милость! Сделай так, чтобы я в своё время стала матерью рода отважных воинов!» – так благоговейно и без слов молилась девушка Великой Тайне.

Наступил день. Солнце палило и работающей Снане стало жарко. Неподалёку был овраг, и там, в тени диких вишнёвых деревьев, журчал ручей. Снана побежала туда напиться. Глубоко в овраге она заметила следы лани с детёнышем.

«Вот, если бы найти их и поймать оленёнка, – подумала она. – Как красиво бы мама обработала его мягкую бурую шкурку! Мордочку и лапки я красиво вышила бы иглами дикобраза и сделала бы себе из этой кожи мешок для работы», – разговаривала сама с собой девушка.

Идя по следу, она внимательно осматривала каждый кустик, каждый уголок. Но вот в чаще диких слив, тесно сросшихся с ломоносом и виноградными лозами, раздался шорох, и оттуда выскочила оленья самка с таким беззаботным видом, словно она и не собиралась туда больше возвращаться.

Ага! Знаем мы эту материнскую уловку! Снана пробралась в чащу усаженных шипами кустов и в самом крайнем уголке естественной беседки нашла крошечное существо с усеянной крапинками шкуркой.

Девушка склонилась над оленёнком. Он спал, но почти сейчас же приоткрыл глаза и задрожал всем своим тельцем.

– Нет, ты не умрёшь, – неуверенно сказала девушка: – я не сделаю мешка из твоей шкурки. – В ней проснулось материнское чувство. Нежно взяла она животное на руки, связала ему ножки и, перекинув за спину, спрятала в складках своего одеяла. Она понесла его так же, как матери носят индейских детей.

– Ташинталар, милый оленёнок, – проговорила она, – я не могу оставить тебя здесь одного: твоей мамы здесь нет.

Дикое маленькое созданьице сначала сильно сопротивлялось, но вскоре успокоилось. Его очаровательная головка выглядывала из одеяла из-за плеча Снаны. Девушка медленно карабкалась со своей ношей вверх по ущелью. Но перед ней внезапно появилась лань. Когда Снана завладела оленёнком, он громко закричал, и мать, находившаяся невдалеке, услышала его крик. Теперь она громко звала своего ребёнка, нервно роя землю тонкими передними ногами.

– Да, сестра, – сказала Снана, – я унесла твоё дитя, но это потому, что сегодня ты не сможешь его защитить, ведь сюда скоро придут охотники. Я буду охранять его и потом верну тебе. А ты, лесная сестра, помоги мне, чтобы я в своё время стала матерью смелых воинов и таких же храбрых женщин, как ты.

От зорких глаз индейской девушки не укрылось, что лань вдруг сильно забеспокоилась. Она порывисто оглядывалась по сторонам. И действительно, неподалёку появился серый медведь* и направился прямо к Снане и оленям.

– Беги, сестрица, скорее беги! – воскликнула Снана. – А я постараюсь спасти твоё дитя.

Снана побежала к ближайшему дубку, росшему на берегу озера. Она быстро влезла на него, держа за спиной оленёнка. Медведь, оскалив зубы, подходил всё ближе и ближе. Лань, убегая, оказалась между ним и деревом. Она возбужденно фыркала и этим на несколько мгновений отвлекла внимание зверя.

Но лишь на несколько мгновений, потому что он почти сразу двинулся к Снане!

– Стой, храбрый мато! – закричала Снана. – Подобает ли великому воину нападать на беззащитную девушку с маленьким оленёнком за спиной?

Мато ответил ей хриплым рёвом, встал на задние лапы и стал изо всей силы трясти дерево.

– Эй, сюда, помогите, помогите! – закричала Снана своим подружкам.

Девушки, работавшие на соседнем холме, услышали её крики и подняли страшный шум. Мато увидел их, но нисколько не смутился и с новой силой принялся трясти дерево, чтобы сбросить девушку, судорожно цеплявшуюся за сучья.

Вдруг на небольшом возвышении показалась группа воинов верхом на лошадях. Раздался пронзительный боевой клич*, – казалось, что они нападают на человека. С таким противником для мато было не стыдно сразиться, и он немедленно приготовился к бою.

Согласно индейским воззрениям, из всех животных только серый медведь считается воином, и человек, убивший его, имеет право носить орлиное перо.

– У, у! – кричали воины, стараясь выманить его в открытую долину.

Медведь ответил хриплым рёвом и бросился на всадника, слишком близко подъехавшего к нему. Но стрел было много, и их пускали умелые руки. Вскоре большой мато лежал мёртвым под маленьким дубком.

Мужчины подбежали к нему и стали считать свои удары-подвиги*, будто это был настоящий побеждённый враг. Но когда девушка с маленьким оленёнком слезла с дерева, они изумлённо переглянулись и приложили руки ко рту*.

– Ага, вот на что зарился медведь! – воскликнули они. – Ну, за то, что мы тебя спасли, устрой нам праздник и угости жареной дичью.

– Оленёнок молодой, мясо у него нежное, – прибавил находившийся здесь отец девушки, – а мы уже два дня не ели ничего мясного… Угостимся на славу.

– Нет, нет, – жалобно заговорила Снана, – и не просите у меня об этом. Я обещала лани сохранить её дитя. Ведь я спасла его с опасностью для своей жизни.

– Хо-хо, вакан йело! Тут что-то не так, – вскричали воины.

Снане не так-то легко было охранять своего питомца. Чего стоили одни деревенские собаки! Выкармливать оленёнка тоже не так просто, но Снана сумела завоевать его доверие. Оленёнок ходил за ней по пятам, и когда ему хотелось есть, начинал кричать.

Через несколько дней, когда девушка оправилась от страха, испытанного при встрече с медведем, она отнесла оленёнка в лес и положила его на то самое место, где нашла.

Она нежно приласкала его и нерешительно отошла в сторону, в тайне надеясь, что лань, может быть, не придёт сюда. Затем она спряталась в кустах и стала кричать, подражая голосу оленёнка. Это грозило ей опасностью. Ведь этим криком она могла привлечь пуму или медведя, постоянно подкарауливающих животных. Но Снана не думала об этом.

Вскоре она услышала лёгкий топот копыт и увидела лань, прошмыгнувшую в чащу кустов. Снана осторожно подползла ближе к ним. Мать и дитя изумлённо и с каким-то недоверием, как бы боясь предательства, изумленно смотрели друг на друга. Затем мать начала ласкать оленёнка, а он начал сосать её.

Девушка боролась с охватившими её чувствами. О, как хотелось ей иметь этого оленёнка, и ведь, к тому же, она могла бы гораздо лучше уберечь его от всяких опасностей! Но она понимала, что мать имеет на него больше прав. Между тем, старая лань боязливо смотрела на девушку.

Но что это? Зов лани! Однако, и Снана, и сама лань сейчас же поняли, что это не был крик настоящей лани.

– Охотник! Спасайся, а я спасу твоё дитя! – прошептала Снана.

Животное поняло грозившую ему опасность. Ещё раз нежно лизнуло оно своего детёныша, который только что напился молока, и быстро унеслась.

Снана с оленёнком в руках вышла из чащи и столкнулась лицом к лицу с неизвестным ей юношей.

– Угх! Ты захватила мою добычу!

– Тош! – с лёгким кокетством ответила ему Снана.

Согласно индейскому преданию, лань, желая ввести в заблуждение охотника, может оборачиваться человеком – поэтому легко понять изумление, охватившее юношу при встрече девушки.

– Ты не мать оленёнка, обернувшаяся девушкой? Говори правду! – грубым голосом заговорил юноша.

– Я девушка Лакотов, – ответила Снана. – Разве ты не знаешь моего отца?

– А кто твой отец, как его зовут? – спросил юноша, нетерпеливо играя своими стрелами.

– Не будь трусом, – с упреком в голосе ответила Свана, – ты ведь можешь узнать девушку своего племени.

– Полно, полно!… Вижу, что тебе знакомы уловки лани. Как тебя зовут?

– Эх, ты! Неужели ты не знаешь, что надо делать? Ты хочешь, чтобы я сказала тебе свое имя? Не валяй дурака! – лукаво улыбаясь ответила ему Снана.

– А ведь ты хитруша не хуже лани, – сказал охотник, садясь на землю. – Околдовала меня совсем… Теперь я – твой. Ну, чего же ты издеваешься над бедным охотником? Не будь такой жестокой!

Девушка украдкой взглянула на него – он ей понравился. Тихонько пошла она в чащу и спрятала оленёнка в его прежнем укромном месте.

– Обещай мне никогда не охотиться здесь, – серьёзным голосом сказала Снана, выйдя из чащи.

Девушка лишилась своего оленёнка, но зато нашла себе жениха.

МИРОТВОРИЦА

Одной из замечательнейших женщин своего племени и своего народа была Эйятонкави – Её-Голос-Слышен-Издали.

Вахпекуте, одно из племён Лакотов, утверждали, что Эйятонкави однажды одержала победу над врагом в рукопашной схватке в Миннесоте. Во время охоты часто можно было столкнуться лицом к лицу с бродившими повсюду отрядами Лисиц из прерий Айовы и Миннесоты.

У нас был обычай глубоко уважать героев, постоянно восхвалять их подвиги и напоминать о них. Наибольшими добродетелями считались отвага и физическая ловкость, и воин, служивший примером другим в этом отношении, пользовался особыми преимуществами. Одной из наибольших привилегий было то, что он имел право вмешаться в спор и схватку и разнять врагов. Он имел даже право применить силу, и ни один человек, если он только не пользовался такими же правами, не смел противиться его воле.

В начале XIX века среди нас жил воин по имени Тамахе. В истории Миннесоты он известен под именем Одноглазого Лакота. Он отличался безумной смелостью и мог похвастаться многими опасными приключениями. Это был единственный Лакот, сражавшийся в войне за независимость Соединённых Штатов на стороне американцев. Все другие были на стороне Англии, главным образом, вследствие того влияния, которое на них оказывали британские купцы.

Тамахе был очень дружен с лейтенантом Пайком, открывшим истоки реки Миссисипи. Гора Пайксберг носит имя этого человека. Но, к несчастью, Тамахе впоследствии стал горьким пьяницей потому, что, когда американцы заняли нашу страну, то каждый старался оказать ему честь, как солдату и разведчику, и угостить его спиртным. Поэтому, в лагере он бывал порой не менее опасен, чем на поле битвы.

Эйятонкави, овдовев молодой, вышла вторично замуж за сына младшего вождя из племени Тамахе и жила среди чужих. Тогда она была ещё молодой, скромной и сдержанной женщиной.

Однажды эта робкая женщина услышала воинский клич и крики женщин. Народ растерянно метался по лагерю в разные стороны, а Тамахе, полупьяный, но в полном боевом вооружении, собирался броситься на какого-то другого воина. Увидев это, Эйятонкави смело кинулась с ножом между двумя воинами, громко вскричав:

– Стой! Я сражалась с воином племени саков. Он был такой же сильный и храбрый, как ты, и убил не одного Лакота. Он бросился на меня с палицей, но я одолела его!

Тамахе был поражён. Несмотря на то, что хмель гудел в его голове, он понял, что надо уступить, иначе ему грозило ужасное унижение – быть побитым женщиной.

Весь лагерь стих, наблюдая эту сцену. Тамахе не мог похвастаться большими подвигами, чем она, и предпочёл уклониться от схватки. С тех пор Эйятонкави стали восхвалять, как миротворицу.

Много лет спустя, она спасла свой народ от большой опасности. Умер вождь Канги Чикула – Маленький Ворон – и так как у него было две жены из разных племён, то сводные братья и их сторонники поссорились из-за права наследования. Два сына из племени Уабаши составили заговор против сына Маленького Ворона, который впоследствии под именем Канги Чикула был одним из вождей во время восстания в Миннесоте.

Братья устроили пышные празднество, пригласили много гостей и выставили много виски. Они надеялись, что в конце празднества, когда почти все напьются, они затеют ссору, во время которой им удастся убить соперников. А потом можно будет сказать, что они были убиты случайно.

Неподалёку от нынешнего города Сент-Пола лежит Мендота. В те времена она была главным торговым центром северо-запада и сборным пунктом Лакотов. На празднество стеклось множество народа, так как устроители пригласили на него всех выдающихся воинов из ближних и дальних лагерей. Приехали и самые крупные торговцы, так как вопрос о наследовании вождя имел для них тоже большое значение.

С утра всё шло хорошо. В честь покойного вождя произносились речи, а затем в палатку старейшин вкатили две бочки виски.

Эйятонкави сидела с женщинами. Вдруг она услышала их тревожные крики. Голоса мужчин становились всё более громкими и грозными. Среди женщин стала расти тревога. Некоторые понесли детей в безопасное место в лес, другие убеждали мужей ехать домой. Вдруг в дверях палатки старейшин выросла знакомая фигура.

– Подобает ли воину проливать кровь своих братьев? Разве перевелись уже все Оджибвеи?

Это говорила Эйятонкави, смелая женщина. Она вступила в круг воинов и стала чуть ли не в сотый раз рассказывать о своих героических подвигах. Она говорила так красноречиво и убедительно, что в конце концов мужчины помирились и спокойно разъехались по домам.

Всю свою жизнь Эйятонкави была яростным врагом виски, в особенности же с того времени, как её брат поплатился жизнью в пьяной драке. Она препятствовала распространению спиртного среди своих соплеменников, причём достигала своей цели ничем иным, как пламенным рассказом о своих подвигах. Кое-кто из Лакотов до сих пор помнит, как она появлялась на мужских пирах. Она умерла всего несколько лет тому назад.

– Ханта, ханта, ух! Уходите, уходите! – кричали при виде её испуганные воины, разбегаясь в разные стороны.

Перед ними вдруг появлялась страшная старуха с вытянутыми вперёд руками, распущенными и растрёпанными волосами, в окровавленной одежде и опустившихся кожаных чулках без подвязок, – и всем казалось, что она возвращается с какой-то великой битвы.

Однажды один из воинов обменял лошадь на бочонок виски и пригласил друзей на угощение. Только успели выпить по первой чарке, как появилась Эйятонкави с большим ножом в левой морщинистой руке и топором в правой. Зычным голосом, сверкая глазами, она начала свой рассказ:

«Слушайте, братья! Лисицы приближаются к нам! Мы не готовы, мы не может им дать отпор! Слушайте, слушайте! Матери и дети плачут от страха. Ваша храбрая сестра Эйятонкави жарит дичь мужу, возвращающемуся с охоты. Но увы! Он ринулся на врага, в самую гущу битвы и падает мёртвым – падает мёртвым на глазах своей молодой жены.

В отчаянии прижимает она своего первенца к груди. Враги подходят всё ближе и ближе, всё громче и громче раздается их воинственный и победный клич!

Первый враг уже вступает в её белую палатку. Она быстро опускает ребёнка к его ногам и готовится к защите. Он нацеливается копьём в её грудь, но она быстро отскакивает в сторону и наносит ему топором смертельный удар. Он, великий воин, падает замертво, он лежит у её ног.

За ним приходит другой – он не знает, какая участь постигла его товарища. Он входит в палатку. Топор со свистом опускается на его голову, украшенную перьями. Слышен только его предсмертный хрип.

Врывается ещё один, большой, сильный, с горделивым убором из орлиных перьев на голове, – врывается с ликующим криком: он думает, что победа за ними.

Это уже третий сильный воин, врывающийся незваным в палатку Эйятонкави. Он убил её мужа. Её сестры бежали в леса, испугавшись его ужасного боевого клича.

Он входит храбрый, горя жаждой подвига и алча крови. Томагавк* уже взметнулся над головой женщины, но… только рукоятка задела её плечо, ибо она молниеносно вонзила нож в его сердце. Мёртвым падает он к её ногам.

Всё глуше и глуше становится лязг оружия. Лакоты оправились и прогнали врага. Ваша сестра победила трёх героев. Она берёт своего первенца на руки, и он, по её велению, наносит своими нежными ручками первый удар каждому мертвецу. Поэтому он имеет право носить орлиные перья, хотя ещё спит в колыбельке.

Громко разносится в честь вашей сестры боевой клич героев Лакотов. Вот как восхваляли её:

– О, Эйятонкави! Вместо того, чтобы валить мощные дубы своим топором, ты выбрала храбрых воинов Лисиц и повалила их».

Так и рассказывала старуха о своём подвиге, и ни один воин не мог похвалиться, что он храбрее её. Тогда нравы были строгими: одним ударом топора разбила она бочонок виски, и драгоценная влага полилась на землю, но никто не осмелился помешать ей.

– Так под ударом топора Эйятонкави течёт кровь врагов Лакотов! – воскликнула она.

МАХПИА ТО

Много-много лет тому назад большая группа Лакотов раскинула летний лагерь в долине реки Шайен. В те времена лошадей обычно привязывали по ночам внутри кольца палаток. Дело в том, что когда индейцы находились во вражеской области, то с обеих сторон не считалось грехом красть лошадей при всяком удобном случае. С заходом солнца юноши и девушки возвращались в лагерь, набрав свежей травы, которая большими охапками красиво свешивалась с их сёдел.

Эти поездки за свежей травой вошли в обычай и пользовались большой популярностью среди молодежи, поскольку в это время было очень удобно встречаться и заводить более тесное знакомство.

Махпиа То – Голубое Небо – хорошенькая дочь вождя, надела своё лучшее кожаное платье, расшитое оленьими зубами, постелила под седло своей пегой лошадки вышитое бисером одеяло и отправилась со своей подругой за травой. Вскоре их обогнали два молодых воина. Юноши закутались в одеяла, и девушки могли видеть только верхнюю часть их лиц, которые они раскрасили и сделали неузнаваемыми. Из-под одеял торчали орлиные перья. У одного из них был лук со стрелами, у другого на руке висел томагавк.

– Ах, хе, хун, хе! – поздоровался один из них.

Скромные девушки ничего не ответили, но резвые лошадки прижали уши и стали, пофыркивая, тянуться к лошадям юношей.

– Ваши животные приветствуют нас, – продолжал юноша.

Девушки многозначительно переглянулись.

Тогда Матоска – Белый Медведь – решительно подъехал к Махпиа То.

– Послушай, я не покажусь тебе слишком дерзким, если снова заговорю о своей любви к тебе? – прошептал он ей. – Быть может, ты дашь мне понять, если не словом, то взором или каким-то поступком, что я тебе не нравлюсь.

Он смолк, ожидая действия, произведённого его речью, но девушки имеют право молчать столько, сколько им заблагорассудиться, и этим молчанием они часто испытывают терпение юношей.

– До сих пор я не ухаживал ни за одной девушкой: мне хотелось заслужить украшение из орлиных перьев, но ты покорила моё сердце. Иногда мне кажется, что без тебя я один на всём свете. При тебе же я вовсе не чувствую одиночества.

Девушка продолжала молчать. Она всё думала и думала. Не похож ли мужчина на северный ветер, приятный только летом? Она боялась, что придёт время, когда только в ней одной будет гореть огонь любви. Вот почему она молчала. Матоска подождал ещё несколько минут, а затем молча и тихо отъехал от неё. Он с достоинством переносил свою неудачу.

Молодежь, вернувшаяся в лагерь, внесла в него большое оживление. Ночь стояла ясная и тихая. Развели вечерний огонь, и каждая палатка напоминала огромный китайский фонарь. На две мили вокруг раскинулось светящееся кольцо палаток, примыкая к лесистому речному берегу и обширной прерии. Вдали вырисовывались Чёрные Холмы, а река Шайен мелодично журчала в вечерней тиши. Люди, довольные и радостные, сидели за вечерней едой, а в перерывах между смехом и весёлой болтовней слышалось чавканье и пощипыванье пасущихся коней.

Вдруг, пронзительный боевой крик нарушил вечернюю тишину. Отряд Воронов беспорядочной лавой налетел на лагерь. Лакоты быстро и храбро бросились отражать нападение, и в бледном лунном свете завязалась отчаянная схватка.

Матери, жёны и сёстры громко кричали, побуждая мужчин сражаться изо всех сил и показывая этим, что женщины не теряют присутствия духа при внезапных вражеских нападениях.

Когда утреннее солнце позолотило своими лучами лагерь, оно осветило много слёз, счастливых слёз, ибо храбрые воины пали в честном бою, а такого конца желает себе всякий мужчина. Среди павших был и Четан Гитика – Храбрый Сокол – брат Махпиа То.

Через несколько дней лагерь перенесли в холмистую местность вверх по реке Шайен. На старой стоянке остались лишь разукрашенные намогильные палатки павших. Перед снятием лагеря была построена большая палатка для старейшин племени, и в ней они раздавали награды храбрейшим воинам. Им торжественно вручали завоёванные в бою орлиные перья.

– Первая награда, – возгласил старейшина, – принадлежит Четану, павшему в бою. Храбро ринувшись вперёд, он заставил Воронов отступить и убил их вождя.

– Хо, хо! Конечно, конечно! – закричали все.

– Вторая награда принадлежит Матоске, – продолжал старейшина.

– Хун, хун, хе! - прервал его один из присутствовавших. – Это я, Хинханкага Дута, – Красная Сова – нанёс второй удар по вождю сразу после Четана.

Это было уже прямым вызовом.

– Воины, бывшие при этом свидетелями, присуждают честь этого удара Матоске, – настаивал старейшина.

Хинханкага был храбрым юношей и соперником Матоски не только на поле битвы: они оба ухаживали за красивейшей девушкой племени. Он вместе с Четаном защищал её дом и теперь надеялся на её благосклонность. И вдруг высокая честь выпала на долю его соперника!

Подавленный неудачей, с глубокой печалью и недовольством на лице, Хинханкага вернулся в свою палатку, и его поведение не понравилось старейшинам. Матоска, напротив, не проронил ни слова, и этим он поднял свою репутацию в их глазах. Но хуже всего было то, что всё это видела и слышала Махпиа То, которая стояла тут же с «сироткой-лошадью» – боевым конём её покойного брата. Согласно обычаю, Танигита – Колибри (так звали прекрасное животное) – была разукрашена всеми знаками отличия её покойного хозяина, и девушка водила её по лагерю под гром восторженных криков воинов.

Хинханкага не мог успокоиться. Он ушёл в горы молиться и поститься. На другой день, к вечеру, он возвращался в лагерь. Вдруг за холмом он увидел Матоску и Махпиа То. Они встретились впервые после поездки за зелёной травой. Эта встреча произошла совершенно случайно, так как сестра Четана глубоко скорбела о своём павшем брате. Юноша воспользовался этой встречей, чтобы повторить своё предложение. Девушка ответила ему, что подумает, – и больше не сказала ни слова.

Однажды ночью трижды прогремел барабан старейшин. Затем раздался боевой клич. Все знали, что это означает решение отомстить Воронам.

Тревожно забилось сердечко Махпиа То при этом внезапном кличе. Впервые в жизни почувствовала она какой-то необъяснимый страх: она любила, но ещё не сознавала этого.

Через несколько дней воины достигли гор Большого Рога. Они послали лазутчиков, которые, вернувшись, рассказали, что Воронов очень много. Сотни лошадей, как стадо бизонов, покрывают долину, – говорили они. Было решено напасть на рассвете. Буйной лавой бросились Лакоты на вражеский лагерь. Одни воины стали угонять лошадей, а основная часть отряда сражалась с врагами.

Враг не был застигнут врасплох, и он знал, как сражаются Лакоты. Загорелась борьба не на жизнь, а на смерть. Палица подымалась на палицу, смертельный свист стрел пронизывал воздух. Лакоты были отбиты, и Вороны яростно преследовали их.

Хинханкага и Матоска были в первых рядах. После поражения Лакотов, они, на удивленье врагам, остались в арьергарде и прикрывали отступление горстки храбрецов. Вдруг один из Воронов замахнулся своим копьём на Матоску – тот хотел защититься выстрелом из лука с лошади, но (о ужас!) тетива лопнула, и Матоска остался безоружным. В тот же миг конь его заржал и пал на землю, увлекая за собой всадника.

Только Хинханкага видел всё это. Он пришпорил коня и стал нагонять отряд, оставив Матоску на поле битвы. Матоска встал и, отбросив в сторону колчан, ожидал нападения ринувшихся на него врагов.

Лакоты заметили лишь как он упал. В одно мгновение он был окружён врагами и пропал из виду.

Преследователи постепенно отстали. Через некоторое время Лакоты могли удержаться на холме, чтобы собрать свои силы, последним пришёл Хинханкага. Всем бросилось в глаза, что он был не такой, как всегда.

– Ну, рассказывай нам, – обратились к нему. – Что сказал напоследок Матоска?

Молча спешился Хинханкага и застрелил коня – своего верного друга. Затем он вонзил себе нож в сердце.

– Он не смог перенести нашего поражения! – воскликнули воины.

В глубоком унынии и подавленные неожиданным концом военного набега, Лакоты вернулись к себе в лагерь. Они потеряли нескольких лучших и отважнейших воинов. Весь лагерь был охвачен глубокой печалью, но самой несчастной была Махпиа То.

Она сидела у себя в палатке, проливая в одиночестве горькие слёзы, – ведь никто не знал, что и она имела право печалиться. Ей почему-то казалось, что с её любимым приключилось только несчастье, но он не погиб.

– Я должна увидеть его, я должна знать, жив он или умер, – сказала она про себя.

На другой день к вечеру, когда в лагере ещё не улеглось вчерашнее возбуждение и царила глубокая печаль, Махпиа То, по обыкновению, поехала на своей любимой лошадке на водопой. Но никто не видел, как она вернулась в лагерь. Она поскакала к укромному месту, где заранее спрятала два мешка со съестными припасами, пару мокасин и принадлежности для шитья. При ней не было никакого другого оружия, кроме ножа и томагавка. Она хорошо знала местность между Чёрными Холмами и Большим Рогом, и знала, что эта область была опасна для воинов, а тем более для женщины! Она решила ехать только ночью, а днём скрываться. Так она надеялась избежать грозивших ей со всех сторон опасностей. А ночью она смело ехала по следам вернувшихся домой воинов.

С ней побежала её собака Уапайна, и девушке было приятно, что её верный друг при ней. Она не позволяла ему лаять на животных, поражавших его незнакомым видом, если только они первые не нападали на него. Когда девушка спала, пёс сторожил и охранял её. И вот они благополучно достигли долины Пыльной Реки в нынешнем штате Монтана. На пути им не раз попадались стада бизонов. Животные словно понимали, что Махпиа То – безоружная женщина, и считали как бы ниже своего достоинства убегать при виде неё. Несколько раз она видела совсем свежие следы всадников, но, к счастью, ни разу не наткнулась на воинов вражеских племён.

Наконец, Махпиа То добралась до водораздела между Языковой Рекой и Рекой Большого Рога. О, как забилось вдруг её сердечко! Она сама испугалась своей решимости! Здесь она была в раннем детстве, и казалось, что эта полоска земли шлёт ей привет из тех далеких счастливых дней.

Время близилось к рассвету. Луна уже зашла, было ещё совсем темно, но глаза девушки привыкли к темноте. Как только совсем рассвело, она спряталась в сухом речном русле, поросшем травой и скрытом деревьями. Она привязала лошадь к дереву и отдыхала до вечера, а затем отправилась к полю битвы и лагерю Воронов.

Вскоре она наткнулась на трупы людей и лошадей. Вот лежит белый боевой конь Матоски со стрелой Лакотов в боку! Это стрела Хинханкаги! Значит здесь было предательство! Но Хинханкага умер, и своей смертью искупил преступление. Трупа Матоски, своего любимого, она не нашла. Неужели этот храбрейший из Лакотов попал в плен к врагам?

«Он не сдался бы, даже если б у него осталась всего одна стрела! Даже если бы у него порвалась тетива, он смело взглянул бы в глаза смерти!» – думала девушка.

Вечерело. Махпиа То была уже у самого лагеря. Она убрала волосы и оделась так же, как женщины Вороньего Племени, а из запасной одежды сделала свёрток, похожий на тщательно укутанного грудного ребёнка. В лагере пели и плясали, всё ещё торжествуя победу над Лакотами. Под покровом темноты, девушка незаметно прокралась в лагерь. Она бродила между палатками, тихо напевая колыбельную песню и отыскивая повсюду своего милого.

Наконец, она добралась до палатки старейшин. Но что такое? Ей показалось, что в полумраке у огня сидит её милый. Да, да, это он в праздничном наряде Воронов сидел в палатке старейшин.

– Как! Он жив, он жив! – волнуясь и радуясь, прошептала девушка. – Но, что же делать дальше? – Она подползла ещё ближе к палатке, но тут один из воинов узнал в ней врага.

– Уах, уах! Абсарока! Абсарока! – громко пронеслось по лагерю.

В один миг Вороны окружили девушку. Пленницей она стояла среди них. Но взгляд её был твёрд, ведь она знала, что её милый жив.

Привели переводчика – наполовину Лакота, наполовину Абсарока.

– Юная красавица Лакотов, – обратился к ней вождь, – скажи, как ты попала к нам сюда без всякой охраны и зачем?

– Я пришла сюда потому, – ответила Махпиа То, – что твои воины убили моего брата и взяли в плен моего возлюбленного. Ради него я рискнула своей жизнью и честью.

– Хо, хо! Ты храбрейшая из женщин, которых я когда-либо видел! Твой милый попал к нам в плен. Его предал воин Лакотов, который застрелил сзади его коня. Он бесстрашно стоял перед нами. Но не это спасло ему жизнь. Он очень похож на моего сына, недавно павшего в бою, и потому я усыновил его.

Храбрая девушка покорила сердце доброго вождя. Через некоторое время он разрешил ей вернуться на родину вместе с Матоской, и оба они уехали, щедро одаренные. Её имя с благодарностью вспоминают и Лакоты, и Вороны, так как вскоре после её подвига был заключён мирный договор между этими племенами и они жили в мире около тридцати лет.

ВЕРНОСТЬ ДЛИННОУХОГО

Лет сорок тому назад Лакоты из племени Хункпапа устроили в честь пришедшего лета празднества и танцы близ Большого Одинокого Дерева на Пыльной Реке, в нынешнем штате Монтана. Стояла середина лета, и люди чувствовали себя прекрасно. Жёлто-зелёные луга, тянувшиеся по обеим сторонам Пыльной Реки, были усеяны дикими цветами, а деревья были покрыты богатой листвой. Лагерь, легко переезжавший с места на место, был образован широким кольцом белых палаток. На западе, на фоне темно-синего неба вырисовывались горы Большого Рога, а на юго-востоке вдали тянулись Чёрные Холмы.

Люди вполне насладились летними удовольствиями, свято соблюдая при этом старые нравы и обычаи. Но вот лагерь снялся с места и разделился на три части: каждая из них направилась на поиски местности, удобной для охоты.

Одна часть отправилась на запад, в район Языковой Реки, другая – по притоку Пыльной Реки, в южном направлении, а третья лишь немного переменила место, чтобы перевести лошадей на новое пастбище, и четыре дня оставалась вблизи старой стоянки.

Группе, направившейся к западу, предстояло совершить опасное путешествие, так как ей надо было пересечь область воинственного Вороньего Племени.

На третий день, на восходе солнца, глашатай возвестил, что настало время двигаться в поход.

Люди позавтракали тонко нарезанным бизоньим мясом. Женщины, болтая и волнуясь, упаковывали последние пожитки. Уйко – Красивая Женщина – жена вождя Шунгаски – Белого Пса – раздавшая много подарков на торжестве, устроенном в честь её мальчиков-близнецов, отдала одну из своих лошадей бедной старушке, так как у той ночью издох большой пёс, её единственное вьючное животное.

Поэтому ей пришлось изменить распределение груза для своих животных. Кроткий, как ягнёнок, серый мул Уйко, по имени Накпа – Длинноухий – которому прежде была назначена честь везти на спине близнецов вождя, получил теперь более тяжёлый груз. Детские колыбельки, украшенные богатой вышивкой, были подвешены по обеим сторонам седла двухлетней пегой лошадки Уйко.

Убранство детей, как первенцев, отличалось роскошью и богатством: даже седло и уздечка лошади были пышно украшены.

Караван уже двинулся в путь, и все лошади шли за своим вожаком. Уйко навьючила на спину Накпы бесформенный груз из горшков и другой домашней утвари.

– Ну, пошёл! Покажи, что ты умеешь носить и этот груз! Пошёл! – закричала Уйко, ударив Длинноухого уздечкой из конского волоса. Но животное не двинулось с места.

Накпа угрюмо и недовольно осмотрел свой груз, переступил раза два с ноги на ногу и, громко заржав, сделал прыжок в воздухе; затем он понёсся через толпу зевак, бешено закрутился, и под громкий крик и визг женщин и детей, лай собак и воинственный рёв мужчин, стал сбрасывать с себя груз, выкидывая одну вещь за другой. Наконец, он отделался от волокуши с одеялом для палатки и, тяжело дыша, остановился безо всякой ноши.

– Жаль на него стрелу тратить, а то я всадил бы одну ему в сердце, – недовольно проворчал Шункаска.

Но жена вождя вступилась за мула.

– Нет, нет, я понимаю в чём дело. Он хочет везти свой собственный груз: он хочет везти детей, а мне не следовало отбирать их у него.

Уйко подошла к Накпе. Мул искоса недоверчиво посмотрел на неё.

– Накпа, что с тобой? – спросила женщина, ласково погладив мула по морде. – Ты, ведь, сильнее и крепче других, и поэтому ты должен был везти более тяжёлый груз. Ну, пойдём сюда, я опять навьючу на тебя твоих любимцев. – С этими словами она повела Накпу к лошадке, спокойно стоявшей с детьми.

Накпа прижал уши, бросая на лошадку враждебные взгляды. Тем временем, Шункаска собирал пригодные остатки разбросанной домашней утвари. Спящих ребят осторожно сняли с лошади и водрузили на укрытое попоной деревянное седло Накпы. Часть оставшейся домашней утвари взвалили на других вьючных животных, и порядок был восстановлен.

– Ну, пошёл, Накпа! Вышло по-твоему! Смотри, береги моих деток, будь добр к ним, – шептала молодая мать.

– Знаешь, Уйко, – строго заметил Шунгаска, – ты с Накпой одного поля ягода: оба вы своенравные. Не доверяю я Длинноухому: не следовало бы тебе поручать ему детей.

Жена ничего не ответила. Она знала характер мужа: хотя он и ворчал иногда на неё, но никогда не вмешивался в её домашние дела.

Шунгаска уехал, присоединившись к группе предводителей каравана и предоставив заботы о домашнем хозяйстве своей жене. До утреннего происшествия Накпа всегда был надёжным и верным животным. И теперь, добившись своего, он был очень доволен своей хозяйкой и покорно исполнял её приказы.

Через несколько часов каравану пришлось пересечь водораздел Пыльной Реки и одного из её притоков. Отсюда река поворачивала к северу, сверкая множеством голубых излучин и скрываясь затем в предгорьях Большого Рога. Брод был глубокий и очень бурный. Лакоты прошли по тесному ущелью и вышли к скалистой террасе.

– Ху, ху! – раздался вдруг впереди каравана тревожный крик, от которого кровь замерла в жилах. Это был хорошо незнакомый всем крик! Он означал угрозу смерти и, в лучшем случае, яростный бой или поспешное отступление.

Охваченные страхом и ужасом, женщины обратились в бегство, сохраняя, однако, при этом полное самообладание. Уйко осмотрела Накпу с его драгоценным грузом, убедилась, что всё в порядке, и затем поймала свою лучшую лошадь. Она понимала происходящее, и знала, что в то время, как её муж сражается, она с детьми должна укрыться в надёжном месте.

Как только она вскочила в седло, возле неё раздался боевой крик. Их окружили Абсароки – Вороньи Люди! Уйко инстинктивно сорвала с лошади мужа его колчан со стрелами. Но – о ужас! – Абсароки были уже совсем рядом! Лошадь было невозможно удержать никакими силами, и страшные крики женщин и детей сотрясали воздух.

С быстротой молнии Уйка бросилась к детям, но Накпа скрылся из виду.

Обезумев от тревоги за судьбу детей, Уйко забыла, что она слабая женщина, и стала отважно защищаться.

Обе стороны храбро дрались до наступления темноты. Затем Абсароки отступили, а Лакоты стали хоронить павших.

При нападении, Накпа сразу почуял опасность и, с детьми на спине, врезался в толпу наступавших врагов. Он бешено помчался по дороге к старому лагерю. Лакоты были в пути уже около трёх дней, проехав за это время миль сорок.

– Смотрите, смотрите, – закричал один Воронов, – вон бежит мул с двумя маленькими детьми!

Никто не обратил внимания на его возглас, и он пустил в мула стрелу, которая попала в его седло.

– Лассо! Лассо! – снова закричал он.

Но Накпа был ловким и быстрым животным; он увёртывался то вправо, то влево, и стрелы, посланные ему вдогонку, не достигали цели. Он уносил свой невинный груз вниз по ущелью и дальше по открытой прерии, поросшей серо-зелёными кустами шалфея.

– Ху, ху! – закричал другой Абсарок. – Смотрите, вон несётся гонец за подкреплением. Он спускается в долину, а теперь подъезжает к реке!

Это был Накпа. Прижав уши, он нёсся всё быстрее и быстрее, стремясь добраться к реке. Он понимал, что только перейдя брод, он окажется в полной безопасности от преследования врагов.

Наконец, Накпа добрался до берега. Но он не бросился утолять жажду, а стал тщательно исследовать воду передними ногами, после чего осторожно побрёл через брод. Преодолевая реку, он всё время держал настороже свои толстые уши, чтобы не упустить малейшего подозрительного звука. Выйдя на берег, он отряхнулся, стряхнув, тем самым, воду и с детских колыбелей, и побежал дальше.

Вскоре один из детей заплакал, а за ним, конечно, и другой. Тут Накпа растерялся. Он не знал, что ему делать и громко заржал. Его ржание на несколько минут успокоило детей. Но им хотелось есть, и потому они снова заорали, да так громко, что полевые вороны и сороки с удивлением внимали их плачу.

Накпа добежал до ручья, впадавшего в Пыльную Реку, неподалёку от старого лагеря. Он не собирался здесь останавливаться. Вдруг он сделал такой резкий прыжок в сторону, что дети чуть не выпали из своих мешков: по обе стороны от мула откуда-то выросло по серому волку, которые, тихо ворча, скалили белые зубы.

Никогда ещё в своей скромной жизни Накпа не находился в таком безвыходном положении, как теперь. Более крупный волк шёл на него спереди, а другой собирался напасть сзади. Но волки ошиблись в своих расчётах. Накпа с такой силой ударил передними и задними копытами, что более крупный волк отскочил, хромая, с разбитым бедром, а второму он нанёс в пасть такую глубокую рану, что у него пропала всякая охота к нападению.

Вдали показался охотник на лошади, но Накпа не остановился. Он помчался дальше через густые, высокие заросли прибрежной травы. Малютки, поплакав, крепко заснули от истощения. К закату солнца Накпа добежал до лагеря, где царило сильное волнение. Мул был замечен уже издали, и дети, и собаки громко возвещали его возвращение.

– Ху, ху! Накпа Уйко с близнецами снова здесь! Ху, ху! – восклицали мужчины.

– Токи! Токи! – кричали женщины.

Прибежала сестра Уйко, находившаяся в лагере, и сняла малюток с тихо ржавшего Накпы. Вижуин – Жёлтая Женщина – и ещё одна молодая мать нежно приложили малюток к груди и накормили их.

– Угх! Смотрите, стрела Воронов в седле! Был бой, бой! – воскликнул один из воинов.

– Спойте песню храброго сердца Длинноухому: он один убежал со своим грузом, он достоин носить орлиные перья! Посмотрите: у него стрела в седле и поранена шея. Должно быть, другая стрела задела его заднюю ногу! Нет, это волчьи зубы! Накпа преодолел много опасностей и спас жизни двум детям вождя. Придёт время, и они отомстят Воронам за этот день!

Так говорил старейшина, обращаясь к быстро собравшейся толпе. Появилась Вижуин, неся орлиное перо и немного белой краски. Юноши тщательно счистили грязь с Накпы, и поскольку у него были раны, то раскрашенные красным перья укрепили на гриве. Наружные стороны передних и задних ног покрыли красной краской в знак признания его отважного бега. Затем глашатай обвёл Накпу, под гром хвалебных песен о храбрости мула, вокруг лагеря, в пределах кольца палаток. Народ стоял у палаток и внимательно слушал. Дакоты радуются, когда верность и отвага находят признание и восхваляются всенародно. На следующий день появились всадники с печальной вестью о происшедшем сражении и понесённых Лакотами потерях. К вечеру приехала и Уйко. Лицо её распухло от слёз, а в знак траура она коротко обрезала свои прекрасные волосы. Одежда её была покрыта кровью и пылью. Шункаска пал в битве, и она думала, что её дети попали в плен к Воронам. При въезде в лагерь она запела хвалебную песню в честь своего отважного мужа. Подойдя к палатке сестры, она увидела Накпу, разукрашенного знаками отличия. А навстречу ей вышла Вижуин с двумя её мальчиками на руках.

– Мичинкшипи! Мичинкшипи! Мои сыночки! Мои сыночки! – вот всё, что смогла произнести бедная мать, падая без чувств с седла.

Упрямый Длинноухий не обманул её доверия.

ДЕВУШКА-ВОИН

Старый Анпету – Серый День – многие годы был лучшим рассказчиком и знатоком истории своего племени. От него я узнал о девушке-воине. В старые времена женщины редко принимали участие в войне. Бывало, правда, что сражалась молодая девушка, последняя в своём роду, или вдова, потерявшая в бою любимого супруга. Такое участие женщин сильно поднимало мужество и силу мужчин.

«Много-много лет назад, – рассказывал старик, – племена Хункпапа и Пабакса разбили общий лагерь на широкой равнине к востоку от Священного Озера*. Была середина лета, и мы все были счастливы, так как пищи было вдоволь: неисчислимые стада бизонов паслись на равнине.

Палатки были разбиты двумя большими кругами, и все ожидали летних празднеств. Каждый день устраивались игры в мяч, танцы и другие увеселения, продолжавшиеся до глубокой ночи… Увы! Где они, эти прекрасные праздники старых времён! – печально вздыхал старик.

Старшего вождя Хункпапов звали Тамакоче - Его Страна. Он был великодушным воином и хорошим охотником, добрым и гостеприимным хозяином, и люди его очень любили. Все три его сына погибли в бою, ибо отец их был так честолюбив и так побуждал к их геройским поступкам, что они пренебрегали всякой опасностью и за это поплатились жизнью.

После смерти сыновей, единственной радостью и гордостью Тамакоче осталась его красавица дочь Маката.

Много раз ей приходилось слышать от отца, когда они оставались вдвоём в палатке, о геройских подвигах её братьев. Бывало, что она танцевала под его боевые песни, и ещё ребёнком полюбила войну. Девушка славилась своей красотой и скромностью, а также умом, и слух о ней достиг даже соседних племён. Но она не желала выходить замуж. Хотелось ей доказать отцу, что у неё, девушки, сердце воина. И хотелось ей посетить могилы братьев, то есть отправиться в страну врагов.

Важнейшим событием в лагере двух племён был праздник девушек, который дала Маката. Праздничные одежды молодых девушек изготовлялись тогда из белой оленьей кожи и богато украшались пёстрыми вышивками, мехом, вампумом и красной краской. Много красавиц было на этом празднестве, но всех краше и миловиднее была дочь Тамакоче.

Несколько видных воинов пробовали ухаживать за ней. Двух из них старый вождь с удовольствием назвал бы своими зятьями, но Маката дала обет духам своих братьев отправиться в страну Абсароков-Воронов. До этого она не хотела выходить замуж.

Хе Дута – Красный Рог – самый доблестный из воинов, испробовал всё, чтобы покорить её сердце. Он приносил ей ценные подарки и даже пытался использовать положение своего отца-вождя, чтобы получить от неё благоприятный ответ. Но девушка оставалась равнодушной, хотя отец её, по-видимому, желал этого союза.

Среди её поклонников был и Уамбли Чикула – Маленький Орёл. Это был сирота, бедняк, без семьи и всяких боевых отличий. И он так мало выделялся, что никто не обращал на него никакого внимания. Но, по-видимому, он нравился Макате, хотя открыто она ничем не показывала своего расположения.

Однажды племя Пабакса решило напасть на Воронов, стоявших в устье Красной Реки, притока реки Ассинибойн. Маката сейчас же спросила у своих двоюродных братьев, кто из них идёт в поход.

– Трое идут, – ответили они.

– Возьмите меня с собой! – попросила девушка. – У меня хороший конь, и я не буду вам помехой в бою. Я просто прошу, как родственница, как девушка, вашего покровительства в лагере.

– Если дядя Тамакоче позволит, то пойдём. Мы будем гордиться тем, что ты с нами, и ты будешь побуждать нас к храбрым поступкам, – ответили юноши.

Тогда девушка пошла к отцу просить разрешения.

– Я хочу, – сказала она, – увидеть могилы братьев. Я возьму с собой их боевые головные уборы и, по обычаю, накануне сражения, отдам их другим. Давно я собиралась это сделать, – теперь пора.

В то время вождь был уже преклонных лет. Он сидел одиноко в своей палатке и вспоминал дни юности, когда он был выдающимся, всеми уважаемым воином. Молча выслушал он дочь, набил трубку, покурил и, наконец, ответил со слезами на глазах:

– Дочь моя, я старый человек: мне не справиться со своим сердцем, мне не удержаться от слёз. Трое моих сыновей, на которых я возлагал такие надежды, погибли. Ты одна осталась у меня. Ты – опора моей старости. Ты храбрая, такая же храбрая, как твои братья. Боюсь я, что ты уйдёшь и не вернёшься назад. И всё же я не могу отказать тебе в разрешении.

Затем старик запел боевую песню.

– Что случилось? – спрашивали входившие в палатку вождя воины.

Вождь отвечал, что несколько юношей добровольно отправляются в поход, и что с ними пойдёт его дочь.

Поклонники Макаты, конечно, пользовались каждым удобным случаем, чтобы ехать рядом с ней. По ночам она ставила свою небольшую палатку у костров своих двоюродных братьев и безбоязненно ложилась спать. Внимательные к ней юноши приносили ей утром и вечером свежего мяса, но об ухаживании или любви в военном походе не могло быть и речи. Все они относились к ней чисто по-братски.

Через два дня, когда лагеря обоих племён были разбиты рядом на равнине, глашатай возвестил, что Маката примет участие в походе. Этим хотели возбудить честолюбие и храбрость в воинах обоих племён, в особенности же в юношах, ещё мало опытных в военных делах. Кое-кто из пожилых воинов не одобрял участие девушки в этом предприятии.

– Она так же честолюбива, как и отважна, – говорили они между собой. – Она наверняка попадёт в беду, а юноши в отчаянии бросятся к ней на помощь, и за это кое-кто поплатиться жизнью.

Но они очень любили Макату и её отца и не хотели протестовать громко.

На третий день, посланные разведчики вернулись с известием, что Вороны, как это и предполагалось, раскинули лагерь у слияния Миссури и Красной Реки. Там было всё племя Воронов с тысячными табунами прекрасных лошадей.

Великое волнение охватило лагерь Лакотов, и вожди немедленно собрались на совет. Было решено напасть на врага следующим утром, на восходе солнца. Затем вожди постановили, что Маката, как в честь своего отца, так и за собственную смелость, поведёт воинов в атаку, но как только они встретятся с противником лицом к лицу, она должна будет отступить. У Макаты был один из лучших коней, и она не имела ни малейшего намерения отступать, но, конечно, никому этого не сказала.

Накануне битвы каждый воин пел свою боевую песню и, по обычаю старых времен, объявлял об особом амулете своего рода, якобы охранявшем и защищавшем его и его родичей в бою. Юноши старались превзойти один другого, возглашая о тех подвигах, которые они собираются совершить на следующий день. Среди этих хвастунов громко раздавался голос Хе Дуты. Все знали его за тщеславного, но всё же храброго человека. Уамбли, находившийся в группе молодежи, вёл себя очень тихо и скромно, как и подобает новичку. И вдруг громкий разговор оборвался.

– Тише! Тише! – шептали в толпе. – Глядите, вот девушка-воин.

И все взоры обратились к Макате, которая одним только лассо управляла своим буланым боевым конём.

Она прямо сидела в седле, богато украшенном бахромой и роскошными вышивками. На ней была её лучшая одежда, а на голове убор отца из орлиных перьев. В руках она держала два головных убора своих братьев, усаженные орлиными перьями. Согласно обычаю, она объехала, распевая песню, вокруг лагеря и затем, отыскав одного молодого воина, дала ему в знак особо почётного отличия, первый убор, который держала в правой руке. Потом она подъехала к другому воину и отдала ему другой убор. Маката была действительно прекрасна, и, глядя на неё, даже у стариков разгоралась кровь.

На рассвете оба лагеря Лакотов были готовы к нападению. Воины ехали на своих лучших лошадях. Обнажённые торсы мужчин были раскрашены так, как это принято у индейцев, идущих в бой. На боку у каждого всадника висел полный колчан, и каждый держал наготове дубовый лук.

Юноша, обладавший самым зычным голосом, должен был подать знак к нападению – один продолжительный резкий военный клич. Это было подражание крику серого волка, который, прежде чем броситься на врага, издаёт пронзительный вой.

– У-у-у-у! – прозвучало, наконец, в воздухе.

Когда этот клич смолк, пятьсот мощных мужских голосов откликнулись на него, и в ту же минуту Маката с быстротой пущенной из лука стрелы ринулась на своём гордом буланом скакуне в долину. Это было величественное зрелище, – я никогда больше не видал ничего подобного».

Глаза старика загорелись при этих словах, и его согнутые члены вновь распрямились.

«Белая оленья одежда девушки, – продолжал он, – была украшена оленьими зубами и хвостиками горностая. Её длинные чёрные волосы и убор из орлиных перьев развевались на ветру. В одной руке она держала длинный шест для ударов, украшенный орлиными перьями. Так она неслась впереди всех.

Когда наши воины подскакали к вражескому лагерю, в ясном утреннем воздухе раздались боевые призывы мужчин и полные ужаса и страха крики женщин и детей. Мы ринулись в атаку по широкой равнине, а Вороны с криком бросились отбиваться от нас. Они не остались в долгу за неожиданное нападение, а поскольку они значительно превосходили нас численно, то стали сильно напирать на нас.

Завязалось упорное и тяжёлое сражение. К вечеру враг сам перешёл в наступление. Многие из наших совершенно обессилили.

Нам пришлось отступить с большими потерями. Воины Пабаксов удирали, как женщины, но зато бойцы Тамакоче храбро сражались, пока не выбились из сил.

Маката не отставала от своих.

– Назад! Назад! – кричали ей, но она не обращала внимания на эти крики.

У неё не было никакого оружия, кроме шеста для ударов-подвигов, но, хваля и воодушевляя мужчин, она побуждала их на геройские и смелые подвиги.

Скоро Вороны стали теснить Лакотов с такой силой, что последним пришлось оставить поле битвы. Маката тоже хотела уехать со всеми, но её конь сильно устал, и она начала отставать. Почти все её поклонники быстро проскакали мимо, стремясь спасти собственную жизнь. Лишь немногие остались драться, чтобы прикрыть отступавших. Хе Дута поравнялся с девушкой. Его конь не так устал, и он мог бы посадить её к себе, но, проносясь мимо Макаты, он даже не взглянул на неё.

Маката не сказала ни слова и лишь посмотрела ему вслед. А ведь этот человек сильнее всех клялся ей в любви! Неужели ей суждено умереть?

Следом за ним подъехал Уамбли. Он был цел и невредим и радостно улыбался ей.

– Садись на моего коня, а я останусь и буду драться ещё! – закричал он ей.

Маката посмотрела на него и отрицательно покачала головой, но он соскочил с седла, посадил девушку на своего коня и дал ему такого пинка, что тот во весь опор понёсся к лагерю. Затем он взял усталого буланого под уздцы и вернулся к сражавшимся товарищам.

Воины Лакотов привели свежих верховых коней, вернулись на поле битвы и на закате солнца одержали победу над врагом. Уамбли был одним из первых смельчаков, пронёсшихся по лагерю Воронов, наводя ужас и страх. Потом рассказывали, что в сражении Уамбли просто преобразился: никто бы не узнал в нём прежнего скромного и робкого юношу.

После этой великой битвы воинственное племя Воронов было оттеснено с Миссури. Оно нашло себе новую родину на реке Жёлтый Камень в горах Большого Рога. Но много наших пало в этой битве, и среди них был и Уамбли.

Зашло Солнце. Лакоты собрались вокруг костров, рассказывая о геройских подвигах и восхваляя павших храбрецов. Затем они затянули песни в честь умерших. Скорбь и печаль о потерях смешались с радостью одержанной победы.

– Тише! Слушайте! – Пение и плач внезапно стихают в обоих лагерях, и слышен только один голос – женский. Появляется Маката, в одежде безо всяких украшений, с коротко подрезанной бахромой. Она босая, волосы её обрезаны, хвост и грива её коня также коротко подрезаны. Маката в трауре, как вдова.

Громко плача, она объявляет всем, что она вдова Уамбли, хотя никогда не была связана с ним узами брака.

– Он своей жизнью спас честь моего рода и мою жизнь, – сказала она. – Вот это был настоящий мужчина!

– И это было верно! – прибавил старик.

– Хо! Хо! – кричали старые воины, а молодые поклонники Макаты изумлённо посматривали и молчали.

Девушка-воин дожила до глубокой старости, но осталась верна своему обету. Она не вышла замуж, и все знали её только как вдову Уамбли.


Оглавление

  • ОХАЙЕЗА ЛЮБОВЬ ТАТОКАЛЫ
  • БЕЗУМНЫЙ ПОСТУПОК БЕЛОГОЛОВОГО ОРЛА
  • ПОЮЩИЙ ДУХ
  • ГОЛОД
  • ВОЕННЫЙ ВОЖДЬ
  • ВЕСТИ БЕЛОГО
  • СОБАЧЬЯ МОГИЛА
  • УИНОНА-ДИТЯ
  • УИНОНА-ДЕВУШКА
  • ОЛЕНЁНОК СНАНЫ
  • МИРОТВОРИЦА
  • МАХПИА ТО
  • ВЕРНОСТЬ ДЛИННОУХОГО
  • ДЕВУШКА-ВОИН