Полдень, XXI век. 2012 № 05 (fb2)


Настройки текста:



ПОЛДЕНЬ, XXI век
май 2012

ОТ ГЛАВНОГО РЕДАКТОРА

Вот и десять лет миновало.

Оглянуться не успели, а тут и юбилей. Значит, пора подводить итоги. Вспоминать тех, кто ушел безвозвратно, поздравлять тех, кто остался и продолжает делать наше общее дело, и задумываться

о том, что ожидает нас там, «за поворотом, в глубине», куда мы нацелены судьбой, хочется нам этого или нет.

Подойти к полке, окинуть взглядом аккуратный рядок знакомых томиков, выдернуть наугад два-три, полистать… Славные, милые сердцу имена… памятные тексты… Этот вот ежегодной премии альманаха удостоился, а вот этого не помню, — надо же всего-то пяток лет прошло, и уже не осталось в памяти ни автора, ни самого текста, неужели зря печатали? Или просто месяц тогда случился неудачный — «месяц тощих коров»? В каждый номер обыкновенно отбираешь из «Толстого Портфеля» то, что представляется лучшим на сегодня. Иногда претендентов больше, чем наших возможностей напечатать, а иногда неурожай, нечему порадоваться, провал какой-то, словно поиссяк вдруг наш кормилец Самотек, а старики, — «классики», драбанты — совсем отвлеклись на свою «нетленку крупных форм».

Но несмотря на такие вот отдельные провалы, впечатление остается скорее положительное, — основательно поработали, сделали все, что смогли, и все, ей-богу, молодцы, — и сотрудники редакции, и весь наш общественный совет, и художники-оформители, и неутомимые «читчики», первопроходцы Самотека, главные поставщики текстов, удостаивающихся попадания в Портфель. Издание журнала, по сути, производственный процесс, причем из категории «непрерывных». То, что за весь отчетный период процесс у нас не прервался ни разу, тоже нам в плюс.

И все-таки, и все-таки, и все-таки.

Ведь альманах наш изначально задумывался, как издание новое, особенное, небывалое, если угодно. Первый в России полновесный, самого широкого профиля, «толстый» фантастический журнал. Витрина современной отечественной фантастики, «выставка достижений и возможностей», демонстрация реализующихся потенций замечательного жанра, имеющего своим специфическим объектом Реальный Мир, деформированный, остраненный, облагороженный или исковерканный, но всегда потрясенный Чудом. Тени великих не давали покоя нашему воображению. Конечно же, Уэллс, Жюль Верн, Карел Чапек, Александр Романович Беляев, Алексей Николаевич Толстой были нашими ориентирами и образцами. Но далеко не только они: Джонатан Свифт, Франсуа Рабле, Николай Васильевич Гоголь, Эдгар По, Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин, Франц Кафка — ослепительное созвездие тех, кто обогащал мировую фантастику новыми приемами, делал ее объемной, неисчерпаемой, не похожей на самое себя прежнюю.

Десять лет назад казалось: состояние отечественной фантастики таково, что позволяет рассчитывать не только на появление новых авторов, но и на способность их двигаться «широким фронтом», осваивая новые и новые высоты и разновидности жанра, будь то социальная фантастика, старый-добрый «магический реализм», свежерожденный реализм-турбо или всем известная и привычная НФ. При этом варианте развития событий альманах мог бы выполнить изначально задуманную свою роль демонстратора, «витрины», проводника по холмам древней и всегда молодой страны Фантастика.

Как это обычно и бывает в нашей беспощадной реальности, все получилось «не совсем так». По целому ряду вполне объективных обстоятельств журнал (альманах) не стал ни самым толстым, ни, тем более, единственным в отечественной фантастике. Ограничения, налагаемые на объем публикуемых материалов, превратили его фактически в собрание рассказов и новелл, максимум — небольших повестей. Публикация романов сделалась практически невозможной, а ведь большинство отечественных авторов (опять же по обстоятельствам совершенно объективным) предпочитают работать именно с романами, а в рассказы и небольшие повести уходит лишь сравнительно скромная часть их творческого энтузиазма и вдохновения. Практически это приводит к тому, что основную массу литературного материала мы черпаем если не из «самотека», то все-таки из трудов «племени младого, незнакомого». Альманах, по сути, вот уже много лет работает как «литературная площадка для молодежи». Это, разумеется, неплохо и даже отлично, но, согласитесь, это не совсем то, что задумывалось. Хуже другое. Литературные процессы в нашей фантастике (совершенно неожиданно для меня, например) вместо того, чтобы разворачивать широкий фронт исследования «Мира, искаженного Чудом», сосредоточенной колонной двинулись в одном-единственном направлении — в Миры Фэнтези, в миры общедоступных чудес, простоватых героев и незамысловатых приключений. Литературные вкусы огромных масс читателей изменились разительно, и наш альманах (чего там говорить — рассчитанный на читателя, скорее, «элитарного») оказался вытеснен на обочину мейнстрима отечественной фантастики.

Так что будем откровенны и самокритичны. Юбилей — это хорошо. Это даже прекрасно, если знаешь и видишь, как предприятия и покруче нашего «с быстротою одуванчиков под дуновеньем жизни облетают». Но при всем при том хвастаться нам нечем. Ни одну из задуманных задач мы до конца не выполнили. Мы даже не сумели, по сути, уверенно встать на собственные ноги: только помощь наших благожелателей-спонсоров позволяет нам «держать голову над водой». И главное: мы до сих пор так и не нашли убедительного ответа на фундаментальные вопросы: как быть дальше? Что надо предпринять? Что — поменять? От чего, может быть, отказаться?..

Не знаю. Однако утешаю себя оптимистическим афоризмом-наблюдением: человек не умеет ставить вопросы, на которые не способен дать ответ. Наши вопросы поставлены. Давайте теперь вернемся к разговору на эту же тему, скажем, лет через десять, — достаточно, как вы полагаете?

Борис Стругацкий

1
ИСТОРИИ ОБРАЗЫ ФАНТАЗИИ

Александр Тюрин, Александр Щёголев
КУНСТКАМЕРА Блиц-роман

ПРОЛОГ

1985, конец апреля, Лазурный берег, Антибы. Эксклюзивный отель Сар d’АпtiЬеs


Вальтер Хаусхофер, маг и воин, бывший сотрудник Аненербе (важнейшего научно-исследовательского учреждения Третьего рейха), а ныне — магистр Ложи «Новый Асгард», приглашён на совет Девятки. Точнее, на его Внешний круг. Девятка — это неформальные, но истинные лидеры планеты; то, что называют мировой закулисой или невидимым правительством, отцами-основателями которого была группа ростовщиков эпохи Ренессанса. Именно они на протяжении последних пятисот лет определяют, как и за чей счет должна развиваться цивилизация, имея в виду западную цивилизацию. Претворять их решения в жизнь приходится тайным, полутайным и совершенно тайным организациям.

Внеочередная сходка Внешнего круга связана с состоявшимся в СССР апрельским Пленумом ЦК КПСС. Многолетние труды дали результат — поворот времён начался. Девятка приняла решение: великой евроазиатской империи пора уйти в историю. Её ресурсы должны служить тайному мировому правительству. Где будет центр глобального государства, ещё не решено, идут споры, но демонтаж евроазиатского «монстра» необходимо ускорить, — эта задача и возложена на Ложу «Новый Асгард».

— Записи Ломоносова, найденные в архивах Марбургского университета, расшифрованы, — сообщает Хаусхофер синклиту. — Вычислено точное расположение Посредника, известного под именем Зуб…

И дана долгожданная команда. Верный пёс Девятки спущен с цепи. Изъять хотя бы один артефакт уровня Посредника — значит нанести удар в самое сердце русского медведя.


1986, январь, Ленинград


Вальтер Хаусхофер приходит под вечер в бывший особняк графа А. Д. Шереметева на улице Воинова, где нынче расположено Ленинградское отделение Союза писателей. Буфет на цокольном этаже полон писателей-фантастов, чьи творческие посиделки как раз сегодня. В этой разновозрастной и дикой среде легко затеряться. По-русски Вальтер говорит, как дышит, и легко вписывается в компанию. Когда вахтёр выгоняет нетрезвую богему, он прячется в банкетном зале, затем возвращается в пустой и тёмный буфет — к двери, ведущей в настоящий, старый подвал.

С помощью инструментов, принесённых в портфеле, он вскрывает дверь. Уже в подвале начинает разбирать кирпичную кладку — тут и появляется референт первого секретаря Ленинградского отделения СП. Референт оказывается Смотрителем артефакта.

В результате короткой схватки Хаусхофер убивает Смотрителя и продолжает работу.

Вынося из здания драгоценность, завёрнутую в бархат, магистр ещё не знает, что всего лишь через три месяца, ровно в годовщину апрельского Пленума, грянет Чернобыль. Но он всё сделал ради этого победного дня.

ЧАСТЬ 1-Я. ПЕРВАЯ КРОВЬ

2004, май, Санкт-Петербург


1

За дружной троицей молодых людей неотступно следят.

Кто и зачем, если они — простые студенты Авиационной академии? Впрочем, двоих жизнь успела потрепать. Осип Превальский провёл детство в Киргизии, рос без матери, пережил погромы времён развала СССР. Отец сумел в 90-м вывезти его в Питер. Роман Сторожевский — бывший морпех, воевавший в десантно-штурмовом батальоне против чеченских боевиков; вернулся почему-то хипаном — длинноволосым, в хайратнике. Однако тусоваться не спешил, на идеологию хиппи клал с прибором, а с какого-то момента вообще перешёл на древнерусский стиль, стал носить косоворотку, цитировать былины и сказки. Наконец, Галина — мастерица на все руки, творческий человек.

У Гали с Осипом серьёзные отношения, имя которым — любовь.

Осипу Превальскому неожиданно предлагают престижную летнюю практику на Тибете. Предложение исходит от Виктора Насруллаевича Караханова, высокопоставленного сотрудника «Рособоронэкспорта», респектабельного господина лет 60-ти. Студент Превальский выбран оттого, что занимается горным туризмом и альпинизмом (кандидат в мастера спорта!). Осипа преследует чувство, что этого московского чиновника он когда-то видел. Когда и где? Вспомнить не может.

В деканате, где обсуждаются детали поездки, происходит нечто совершенно необъяснимое. Появляется из ниоткуда женщина неопределенного возраста, отделённая от нашего пространства бритвенно тонкими гранями, — она словно в призме находится. Свет, проходящий сквозь эту призму, причудливо преломляется, не позволяя толком её рассмотреть. Женщина вглядывается, ищуще водит головой… и вдруг замечает Караханова. Хищно подавшись вперёд, показывает на него пальцем и тянет руки, как будто пытается схватить его за горло. Проплывает через всё помещение и пропадает…

— Привыкай, кадет, — говорит московский чиновник, вытирая рукавом пот со лба.

— К чему?

— К тому, что жизнь — это иллюзия.

Самое странное, что одета была пришелица точь-в-точь, как одевается Галина, девушка Осипа.


2

Караханов объявляет Превальскому, что тому надо подготовиться к поездке — изучить материалы по метеорологии Тибетского нагорья. В частности, прочитать редкую книгу из собрания Эрмитажной библиотеки — бывшего императорского книгохранилища.

— Книга девятнадцатого века, написана одним забытым путешественником, — поясняет Виктор Насруллаевич. — Справочников по этому региону завались, но современные авторы как-то избегают странных оптических явлений, характерных для

Гималаев: светящихся крестов, вторых солнц, миражей. А мы с вами авиационщики, нам всё важно…

Посторонних в Эрмитажную библиотеку не пускают, и Караханов проводит Осипа сам. С книгой — проблемы: найти её почему-то не могут. По требованию Виктора Насруллаевича Ося просматривает каталог Штиглица и неожиданно легко обнаруживает пропажу: старинную тетрадь без подписи. Рукописный текст внутри нечитаем: шифр. Обрадованный Караханов пытается взять тетрадь в руки… нет, не может. Плохо ему становится, едва сознание не теряет. Пошатываясь, он уходит, уводя будущего практиканта.

— Смотрите, чтобы книжка не потерялась снова, — предупреждает он библиотекарей. — Иначе у кое-кого потеряются яйца.

В полночь, проводив Галю, Осип возвращается домой и становится свидетелем ограбления. Двое «братков» отнимают у старичка пролетарского вида потрепанный портфель. Заступничество кончается нокаутом. Очнувшись, Осип находит на земле запаянный серебряный сосуд в форме банана, в центральной части которого — хрустальный светящийся глазок. Внутри, похоже, люминесцирующий газ. Вещь явно древняя, ручной работы, покрытая пиктограммами. Сбежавший старичок обронил, что ли?

Осип вернул бы драгоценность владельцу, да некому. В голове его появляется странная, доселе не испытанная ясность. Он вспоминает кучу забытых и ненужных сведений. Уже дома легко впитывает конспекты и учебники по предметам, в которых обычно «плавал». Шутя, делает курсовые работы — и себе, и друзьям.

Отец, Николай Макарович Превальский, замечает, что у сына над переносицей появилось странное тёмное пятно — в том месте, где, по авторитетному мнению брахманов, расположен Третий глаз. Осип смотрит на себя в зеркало — и правда. Что за чертовщина?

— Не может быть… С чего это вдруг… — бормочет взволнованный отец, пытаясь оттереть пятно одеколоном, средством для мытья посуды, даже уайт-спиритом… Тщетно.


3

Утром следующего дня Ося обнаруживает на кухне бинты, пачку денег и записку от папы, придавленную давешней серебряной штуковиной с «глазком». В записке сказано, что голову обязательно надо забинтовать — чтоб скрыть пятно на лбу, — затем, пока волосы не отрастут, придётся что-то придумывать. А связь с Посредником (написано далее) необходимо дозировать, иначе дело плохо кончится… Сам папа куда-то ушёл. Неужели он причастен к происходящему? Для сына это шок.

Если верить папе, то загадочная находка оказывается — какой-то там «Посредник». Между чем и чем? Ответа нет.

Ося забинтовывает себе голову, имитируя травму. Синяки и ссадины, оставшиеся после вчерашней стычки, служат хорошей маскировкой. Попутно размышляет о том, что дружище Роман вернулся из Чечни с очень похожим пятном над переносицей, о чём знают только самые близкие люди. Оттого-то и носит бывший морпех длинные волосы и повязку-хайратник…

По дороге в Академию Ося опять замечает слежку за собой и уже не считает это паранойей.

Он блестяще сдает зачет, выставляя недруга-доцента идиотом: он теперь понимает в предмете больше преподавателя. Затем, перекуривая во внутреннем дворе, рассматривает новыми глазами стоящий здесь вертолет МИ-1 (памятник авиационному прошлому) — словно видит весь механизм сквозь корпус, ставший прозрачным. Он испытывает жгучее желание починить летательный аппарат и, главное, — понимает, как это сделать!

— Улететь бы, — тоскливо вздыхает Ося.

— Куда намылился? — дёргается ревнивая Галя.

— Да хоть в Гималаи…

Получив разрешение на косметический ремонт вертолета к Девятому мая, Осип и Роман приступают к работе. Пробный запуск двигателя намечен на завтра.

Откуда у него взялось «брахманское» пятно, Роман отвечает привычно-уклончиво:

— От нервов, земеля. Когда по тебе лупят из миномёта, а особенно, когда почти попадают, не то, что лоб — задница пятнами пойдёт.

Появившийся Виктор Насруллаевич отводит Осю в сторону и предлагает снова наведаться в Эрмитажную библиотеку. Зачем? Чтобы унести тетрадь из хранилища.

— Не каждому книга даётся, ты же видел. Тебе — позволила себя найти.

Ося соглашается на кражу, он чувствует, что «книга» имеет значение и для него самого.

В дневных новостях как раз трубят о нападении на Эрмитажную библиотеку. Даже показывают преступника, задержанного милицией. С ужасом Осип узнаёт в нём своего отца.


4

Злоумышленники — в бывшем императорском книгохранилище. Подкупленный сотрудник позволяет им вынести тетрадь из читального зала (Осип прячет раритет в один из карманов «для шпаргалок»). Эрмитаж после утренних событий на особом положении, но Караханов необъяснимым образом проходит все посты, вводя охранников в транс.

Дотронуться до тетради Виктор Насруллаевич по-прежнему не может.

Вместе с трофеем похищен и сам Осип. Машина с пленником мчится невесть куда, мобильник отобран. Виктор Насруллаевич доволен: захватить Превальского-старшего не удалось, но сынок — не хуже, особенно в комплекте с «книгой». Оказывается, сегодня в библиотеке между ним и Осиным отцом разыгрался настоящий магический поединок.

— Он у тебя мощный йог, — с уважением отзывается Караханов. — Почти Арджуна…

Артефакт-посредник, спрятанный в другом тайном кармане, помогает Осипу увидеть аховую ситуацию «сверху» и расписать партитуру бегства. Когда преступники тормозят, чтобы поменять машины, он действует просчитанно и хладнокровно. Выталкивает ногами открывающуюся дверцу, разбивая колени телохранителю Караханова, затем, распрямляясь, заезжает головой прямо в орлиный профиль босса. Водителя вырубает знаком аварийной остановки, лежавшим под задним стеклом. Бежит прочь, срывая на ходу размотавшиеся бинты.

— Он и правда меченый Взять живым! — гаркает Караханов.

Горная подготовка помогает Осипу уйти от завязавшейся погони.

Из таксофона он звонит домой. Папа берёт трубку!

— Отпустили?!

— Нет, малыш, я сам ушёл.

— Сам?

— Кто ж меня остановит…

Шифруясь от прослушивания — так, чтобы понял только сын, — Превальский-старший назначает встречу в Кунсткамере. Наутро, как только музей откроется.

Затем в телефонной трубке слышны крики и яростный шум драки. Связь прервана.


5

Опасаясь за друзей, Осип поочерёдно звонит им всем и вытаскивает из квартир, ставших вдруг небезопасными. К Гале прибавляется её сестра Агния, в которую Роман безответно влюблён.

Они приходят в родную Академию, чтобы перекантоваться там до утра. Ночью Академия надёжно закрыта. Устраиваются на ночлег в пустой аудитории, ключ от которой дал приятель-инженер из машинного зала.

Осип читает старинную тетрадь (с Посредником в руке шифр становится понятен) — про какой-то конфигурат, именуемый Покрывалом Силы, который хранит имперскую столицу; про Круглые врата, открываемые Оком Памяти. Видит схему помещения в виде восьмигранника — это и есть Круглые врата. Чтобы расправить Покрывало, Око надо поместить в геометрический центр восьмигранника…


6

1725, конец января, Зимний дворец.

Последние дни перед кончиной Петра Первого. Император ясно сознаёт незавершенность своих преобразований и трезво оценивает ближайшее окружение. Грядёт безвластие и распад, которым непременно воспользуются хищные европейские державы. Нет у него такого наследника, которому он мог бы вручить не только державу, но и Око, полученное в молодости от Ньютона. (Старик ученый был очарован тогда планами освоения Евразии, которые обрисовал ему царь, и счел, что Посредник более нужен России, чем Англии.) Ах, если бы трон наследовал человек с великими планами, подобный ему самому! Сейчас нужно отдать Око не правителю, а ученому. Но в земле российской собственных ученых еще нет…

Вспоминается страшное ноябрьское наводнение (после которого царь и слёг), едва не уничтожившее его детище, морскую столицу России. Такое не должно повториться!

Изнемогающий от болезни Петр впадает в забытье, сжимая в руке мерцающий синим глазком артефакт. Вместе с Оком он взмывает в небесную высь, обозревая просторы огромной державы. Внимание его приковывает засиявшая вдруг точка: это поморская деревня Денисовка близ Холмогор. «Отрока зовут Михаил, сын Васильев, а от роду ему тринадцать лет, — словно бы говорит Око. — Отдай меня ему».


2004, май, Санкт-Петербург


7

Караханов прибывает к Академии вместе с боевиками. Представившись охране сотрудником Главка (Литейный, 4), он объясняет, что в здании скрываются опасные преступники. Аудиторию, где прячутся герои, находят легко. Приятель-инженер пытается их предупредить — его убивают.

Едва услышав шум в коридоре, Роман выхватывает из недр своей одежды керамическую бутылочку. Срывает пипетку, примотанную к сосуду, и с её помощью извлекает немного жидкости. Когда боевики врываются в комнату, он успевает капнуть себе на руку — и…

Роман с девчонками вдруг пропадают. Один неуловимый миг — и он снова возникает возле Оси, берёт обалдевшего друга за руку, тащит мимо боевиков, замерших в нелепых позах, неподвижных, как статуи. Мир на несколько пугающих минут становится другим: пропорции искажены, как в кривых зеркалах, цвета неестественны, звуков нет. И вот они на лестнице, где их ждут Галя с Агнией.

Однако вырваться из Академии не удаётся. После беготни по коридорам и внутренним дворам, по ходу которой Ромка убивает нескольких боевиков и завладевает оружием, герои прячутся в спортзале.

Здесь-то Роман Сторожевский и раскрывает свою тайну.


8

Жидкость в бутылочке способна ускорять время.

Артефакт Ромка получил в Чечне при фантастических обстоятельствах. После неудачного десантирования его отделение было обречено на гибель, но в последний момент невесть откуда явился незнакомец, назвавшийся офицером российской спецслужбы СБН. Даже удостоверение показал. Роман потом узнавал — никто о такой не слышал. В общем, тот тип и дал Роману бутылочку вместе с инструкциями, как ею пользоваться. Сказал, что вещество является «посредником», а весь артефакт носит имя Колесо, — и больше никаких объяснений. На лбу у него было аккуратное пятно, словно нарисованное, а сам он кого-то сильно Ромке напоминал. Кого? Как ни силился Сторожевский вспомнить — нет, до сих пор не вспомнил… Дальше — что? За спиной гостя раскрутилась чёрная воронка, куда его и засосало — на полуфразе. А сержант Сторожевский начал выполнять инструкции, оставленные этим странным типом. Жить-то оставалось немного, ухватишься за любую соломинку. Так и вывел всё отделение из западни — между позициями, на которых засели «чехи», и те были неподвижны, как мишени на полигоне. При этом он устал так, что едва не терял сознание. В расположение наших войск товарищи притащили его на себе.

Пользоваться Колесом просто. Пипетка градуированная: от того, сколько ты накапал, зависит, на какое время ты выпал из окружающей жизни. Капать можно на любую часть тела, хоть на ногу, хоть на язык. Тебя сразу обволакивает сверхтонкой пленкой, которая переходит на всех, кого касаешься, и вместе вы скользите сквозь застывший мир. Когда-нибудь, конечно, чудодейственная жидкость закончится, но пока её достаточно.

Уже на гражданке Роман показал бутылочку хорошему знакомому из Института востоковедения. Тот, сильно возбудившись, определил, что керамический сосуд — эпохи Халифата Омейядов, а потом долго приставал с вопросами, звонил по нескольку раз на дню, так что Роман зарёкся кому-нибудь ещё это показывать.

— А ребята твои больше не вспоминали про это чудо? — интересуется Галина.

— Знаешь, Галька, на войне ведь жизнь ненормальная, на грани. У одних эмоции бьют через край, у других прострация, они всё на автомате делают. У некоторых вообще память стирает. Не вспоминали. Пару раз Костян на привале начинал: «Помнишь, сержант, того чмура в курортных шмотках», потом сам сплюнет и перейдет на другое…

Слушая рассказ своего друга, Осип достаёт серебряную штуковину, потерянную вчерашним стариком. Отец назвал её Посредником. Ромкина бутылочка — тоже «посредник». Он мысленно пролистывает страницы загадочной тетради… и вдруг прозревает: в руках у него и есть Око Памяти, упомянутое неведомым автором!

В голове — блаженные секунды просветления. Он легко вспоминает, где раньше видел Караханова. Во-первых, ребёнком, в аэропорту Манас, когда бежали из Фрунзе. Виктор Насруллаевич тогда подошёл к отцу и о чём-то с ним говорил. Во-вторых, молодой и бравый Караханов красовался на трофейном немецком фото в краеведческом музее Нальчика. На том фото была группа альпинистов дивизии «Эдельвейс», покорившая Эльбрус в августе 42-го.


9

Роман — страшно уставший, мышцы болят, одышка. Использовать Колесо больше нельзя: одна-единственная капля словно выпила из него всю энергию.

— Мой бак пуст, — говорит Роман, — нужно время на восстановление.

— Улетим на вертолёте, — решает Ося.

Пробираются к летательному аппарату во дворе Академии. Опять беготня и стрельба. Роман бежит на морально-волевых. Агния повреждает ногу, её хватают враги. Ося теряет пиджак, в кармане которого спрятана тетрадь, — обидно, как же обидно!..

Перед Романом тяжкий выбор: погибнуть, спасая Агнию, или вытаскивать друзей? Долг дружбы побеждает любовь.

МИ-1, отремонтированный Осей, не подводит: взлёт!

Летят над Невой. Полетом не очень умело управляет Роман, дотаскивает вертолёт до Стрелки Васильевского острова, где и совершает жёсткую посадку.


10

Утром — к открытию — идут в Музей антропологии и этнографии, где, собственно, и находится Кунсткамера. Вертолёт с набережной Невы уже убрали, вокруг много милиции, а также компетентных людей в штатском. На приметную троицу обращают внимание:

— Вон они!

Бегут. В музей и — вверх по лестнице, потом по второму этажу. Останавливаются в легендарном круглом зале с анатомической коллекцией.

Превальского-старшего здесь нет.

Зал в форме восьмиугольника — точно, как на схеме в тетради. «Круглые врата»… В один миг Осип всё понимает. Следуя инструкции в тетради, он кладёт Око в геометрический центр помещения. Артефакт вибрирует, испускает ровное чистое сияние. Белая пелена заволакивает часть стеллажей, в ней проступает роскошный портал — мрамор, ковровая дорожка, массивные колонны всё белое.

— Конфигурат, в натуре… — шепчет Осип восторженно. — Давайте туда!

— Мне страшно, — Галя непроизвольно пятится.

— Ерунда, это спасение, защита, справедливость… Вперёд! — командует Ося.

— А ты?

— Я — последний. Я должен забрать Око.

Топот погони уже слышен.

— Лучше Колесо! — кричит Роман, доставая бутылочку.

— Не надо, ещё пригодится!

Осип вталкивает Галю в распахнутые ворота призрачного дворца. Но что-то не то: картинка искажена, искривлена и вдруг стремительно начинает таять… Осип хватает Око, прыгает ко Вратам — и врезается в стеллаж.

Дворец исчез раньше времени, поглотив его возлюбленную.

Откуда он мог знать, что в конфигурате не хватает одного Посредника? Того самого, который выкрал Вальтер Хаусхофер. Того, который ему отныне предстоит найти…

ЧАСТЬ 2-Я. ВТОРОЕ РОЖДЕНИЕ

11

1750, ноябрь, Санкт-Петербург

Осведомитель из числа полицейских чинов отчитывается перед Ломоносовым:

— Дел по душегубству и татьбе вдвое менее, чем в прошлом месяце, разбоев на треть менее, ножи и дубинки пускались в дело втрое реже, пьяных драк не отмечено вовсе…

Ломоносов едва сдерживает радость. Если приплюсовать сюда упавшее за год число пожаров и разрушительных наводнений, то, получается, собранное им Покрывало работает! Несколько лет экспериментов дали результат.

Четыре Посредника, расставленные ныне по городу в «местах силы» и образовавшие защитную фигуру, были среди трофеев, взятых почти два века назад на ливонской войне из крепости Феллин. Среди них же — александрийский папирус, он же трактат по алхимии, приписываемый мифологическому Гермесу Трисмегисту, и пергамент с латинским текстом из анналов Тевтонского ордена, представляющий средневековый комментарий к этому папирусу.

Ливонские рыцари тоже пытались защитить свои замки, но им не хватало Ока — управляющего ключа.

Ломоносову удалось разобраться в тексте пергамента и с его помощью расшифровать многие символы александрийского папируса. Пергамент говорил о том, что пра-Мир, то есть мир Начала Творения, существует до сих пор в Вечной реальности. И существует некий класс артефактов, поддерживающих с ним связь. Именуются они Факторумами или, по-нашему, Посредниками. Артефакты содержат частицы пра-Веществ, из коих, собственно, и состоит пра-Мир. В александрийском трактате было показано, как выглядят некоторые из них, и описаны их поразительные свойства. Созданные мудрецами древности и рассредоточенные по укромным местам нашей планеты, эти артефакты век от века являются объектом жестокой и тайной охоты…

У Ломоносова, в отличие от ливонских рыцарей, есть Око. Когда Посредники были расставлены по городу, именно оно, внесённое в центр огромного ромба, вдохнуло в этот конфигурат жизнь.

Начинается наводнение. Импульсивный Ломоносов бежит на скользкий глинистый берег Невы. Вода проносит обломки строений, скарб, трупы животных.

— Врёшь — не возьмёшь! — кричит Ломоносов разъярённой реке.



Ему вспоминается детство, как однажды он увидел в сенях трёх огромных гвардейцев Преображенского полка, передавших ему государев дар: Око и серебро на учёбу. Он не подвёл царя-батюшку, исполнил предназначенное…

Промеры показывают, что вода убывает. Покрывало Силы, построенное Михайло Васильевичем, хранит город Святого Петра.


2004, май, Санкт-Петербург

12

В Кунсткамере — переполох и паника. Кто-то убегает, кто-то застыл в оторопи. К Осипу с Романом подлетает Сергей Зарубин, формально — майор ФСБ, на деле — оперативник секретной организации, скрывающейся за аббревиатурой СБН (в чём признается много позже).

Роман уже занёс пипетку над бутылочкой, собираясь исчезнуть привычным способом.

— Твой друг прав, не трать зря, — останавливает его Зарубин и сдвигает один из музейных шкафов. Открывается потайной ход — в виде шахты со скобами на стенке. Шахта проходит внутри одной из колонн до самого подвала. Подвалы музея и расположенного по соседству Университета соединены подземными коммуникациями, так что очень скоро беглецы оказываются на поверхности по ту сторону оцепления.

По пути нежданный помощник рассказывает, что Осиного отца, Превальского-старшего, похитили, потому-то и не было его в условленном месте. Но за похитителями, уверяет майор, следят «наши люди».

Грузятся в авто. Ося сердится:

— Нам скажут, куда нас везут?

Зарубин смеётся:

— Спасать Россию, парень.


13

Обо всей России Осип Превальский еще, конечно, не думает. Ему бы только невесту из призрачного Дворца вытащить да отца разыскать — вот его цели…

Зарубин привозит всю компанию в районную библиотеку. Там Осипа ждёт… тот самый пожилой мужчина, которого Ося спас от грабителей и который «потерял» Око!

Это — Нестор из Братства Наблюдателей. Разговаривает он с Осипом наедине. Что такое конфигурат? Нестор объясняет на примере петербургского, названного Покрывалом. Четыре

Посредника были спрятаны Ломоносовым на четырёх питерских островах в «местах силы», образовав ромб. В фокусе получившейся фигуры — круглый зал Кунсткамеры. А Око — это Посредник-ключ, который активизировал конфигурат. Конфигураты могут быть разного назначения и мощи, разной топологии и составлены из разного набора Посредников. В нашем случае фигура, построенная Ломоносовым, оказалась настолько сильна, что способна при помощи ключа-Ока открывать вход в пра-Мир.

— Так, значит, Галя сейчас в пра-Мире? — в Осе вспыхивает надежда.

Увы, нет. Конфигурат сломан, а значит, Дворец — всего лишь фантом, проекция замкнутого пространственного мешка, — вне реальностей и времён. Где сейчас Галина, не скажут даже махатмы.

Ося едва не плачет…

Возвращаясь к сути, главное назначение Покрывала — это защита. Веками оно хранило не только имперскую столицу, но и всю страну. Менялись власть и правители, а страна прирастала территориями и населением. За последние три века враги входили в столицу Франции четыре раза, в столицу Пруссии и Германии три раза, а в столице России их не было ни разу. Развал большой России (СССР) начался после того, как была нарушена целостность Покрывала: в январе 1986 года некто Хаусхофер изъял Зуб из особняка Шереметева. В результате начали происходить катастрофические события с очень низкими вероятностями: Чернобыль, сумгаитская резня, в самом Питере оформилась группа лиц, поставивших целью разрушить страну.

То же было в 1916-м, когда молодой и развращенный князь Юсупов вместе с представителями Девятки Райнером и Бадмаевым похитили всё тот же Зуб, который в итоге оказался у барона Унгерна в Монголии. Лишь в 1922-м, при содействии Наблюдателей, этого Посредника вернули на место. И только в конце

20-х, когда в Питер удалось вернуть ещё и Око — из Центральной Азии, — Покрывало было активизировано, и страна опять стала развиваться.

А что с Осипом? Наблюдатели отдали ему Око неслучайно. Своё право он подтвердил в Эрмитажном хранилище, сумев взять «книгу» в руки. (Обе тетради защищены: обычному человеку не то что взять, отыскать их невозможно.) Однако прежде чем вернуть артефакт наследнику, Братство вынуждено было испытать человеческие качества Оси, вот зачем понадобилась имитация грабежа.

— Чей я наследник? — удивляется Ося.

— Того, кому покорилось Око до вас.

— И кто это?

— Об этом лучше расскажет ваш отец, Николай Михайлович Пржевальский…

Осип — сын путешественника XIX века? Никакой не «Превальский»? Вот это новость… Да нет же, ерунда! Гонево! Откуда Пржевальскому взяться в нашем веке?.. Нестор поясняет:

— Вероятно, он прошёл через какой-то конфигурат, неизвестный ни нам, ни Девятке. А вам, юноша, пора вернуть себе родовую фамилию.


14

1754, ноябрь, Санкт-Петербург

Генерал-адъютант Иван Шувалов, просвещенный елизаветинский вельможа, празднует новоселье маскарадом. Оставив празднество, хозяин дворца уединяется в библиотеке со своим другом Ломоносовым, которому помогал деньгами и людьми разыскивать «места силы» в Петербурге. Последние новости таковы: ввиду близящейся войны с Пруссией и возможного враждебного вмешательства Швеции и Англии, государыня императрица весьма расположена к затее Ломоносова навеки оградить Петербург от неприятельских нашествий и согласна ввести вечные должности Смотрителей, наблюдающих за сохранностью защитных артефактов. Во имя сохранения тайны никто из них не будет знать друг друга. Конкретные места расположения Посредников, как и само существование Покрывала, — отныне главная тайна империи.

— Кстати! — говорит Шувалов. — Государыня одобрила еще одно учреждение по плану любезного Михайло Васильевича — университет в Москве.


2004, май, Эстония, Вилъянди

15

Компания молодых людей изучает развалины замка Феллин, готовясь к проникновению на этот объект. По информации Зарубина, Николая Пржевальского переправили именно сюда, в Эстонию. Крепостная территория закрыта для посторонних лиц — из-за раскопок и реставрационных работ, проводимых под маркой близящегося 450-летия обороны (кстати, неудачной) Вильянди-Феллина от русских войск. Правда, сами развалины в ходе этих якобы «реставрационных работ» почти не изменились, что наводит на вполне определённые подозрения.

Под замком Феллин находится система подземелий, где во времена господства ливонских рыцарей содержали узников. Туда нашим героям и надо.

Несколько раз они видят Караханова (зовут его здесь Виктор Пярн). Это обстоятельство воодушевляет Романа, который всю дорогу мучился, что бросил Агнию, и рвался назад в Питер — искать её. Но где Караханов, там и пленники, это ясно.

На охраняемую территорию они проникают под видом работников снабженческой фирмы; в грузовичке — материалы и инструменты. Осип (в надвинутой на лоб бейсболке, скрывающей пятно) и Галя, выдавая себя за археолога из Грузии и реставратора из Германии, проходят на разведку к «раскопкам» — и… натыкаются на Пярна-Караханова. Тот ждал их: радушно проводит в подземелье в сопровождении нескольких горилл-боевиков, всё показывая и рассказывая. Оказывается, здесь находится лаборатория, изучающая свойства Посредников, а главное — их взаимодействие и варианты конфигураций.

Приходят к помещению, где хранятся научные ценности. Ося тут же замечает свой потерянный пиджак с тетрадью. Караханов расстёгивает верхние пуговицы рубашки и демонстрирует гостям легендарный Зуб, сняв его со своей шеи, на которой тот висел на цепочке.

— Сеанс работы с Посредником временно закончен, — скалится мерзавец.

«Зуб» — это осколок какого-то минерала, больше похожий на вытянутую пирамидку неправильной формы, чем, собственно, на зуб. Нестор рассказал, что носитель этого амулета становится сверхэффективным менеджером, управленцем, который автоматически завоевывает уважение и доверие исполнителей и всегда принимает стопроцентно точные решения. Есть версия, что с помощью этого Посредника в древности создавали циклопические сооружения — Стоунхендж, Родосский колосс, Александрийский маяк, египетские пирамиды, Великую китайскую стену… Прощально помахав артефактом, Караханов прячет его в сейф.

Затем, совсем уж веселясь, он изымает радиомаячок, спрятанный на Осипе…

Это конец, план раскрыт. Караханов отлично разобрался в ситуации, ему ясно, что Роман со своим Колесом, замедляющим время, где-то поблизости. Роман и вправду отслеживает Осины перемещения и ждёт момент для нападения. Вся комната с Зубом — это большой хитрый сейф. Караханов бросает маячок здесь же — как приманку. Теперь, едва Роман переступит порог, явившись на сигнал, автоматика уронит стальную штору.

Пленников конвоируют в другой конец подземелья. Экскурсия заканчивается перед камерой, где заперт Николай Пржевальский.


16

1888, весна, Санкт-Петербург

Квартира Д. И. Менделеева. Менделеев и Пржевальский жгут в камине материалы, касающиеся Покрывала: александрийский папирус и пергамент из анналов Тевтонского ордена, тайный архив Ломоносова, найденный Менделеевым, и другие документы. Вся природа учёных сопротивляется этакому варварству, но сохранение тайны важнее личных переживаний. Уже и англичане что-то пронюхали, и немцы, рыщут по Питеру. Даже другу своему, Николаю, Менделеев не сказал, где находятся все Предметы. Нет, Дмитрий Иванович безраздельно доверяет Николаю Михайловичу, однако это никак не относится к подозрительному шляхтичу Замойскому, который в последнее время крутится вокруг Пржевальского.

Особенно жалко Менделееву уничтожать Полную периодическую таблицу. Помимо химических элементов, она включает и так называемые «отцовские вещества», то есть пра-Вещества…

Он не раз излагал другу Николаю теорию пра-Веществ, которую вынужден был хранить в тайне от общества, дабы не признали его сумасшедшим. Пришлось ему открытие своё подвергнуть редукции, оставив таблицу в кастрированном виде. Между тем, именно от пра-Веществ произошли группы химических элементов. Более того, по утверждению Ломоносова, каждое пра-Вещество является ещё и отцом ряда психических качеств, а также ряда изделий, организующих жизнь людей и управляющих ею. Взять, например, пра-Железо. Отец твердости характера, мужества, строгости. Отец изделий из металла — от меча до паровоза.

Артефакты-Посредники, являясь изделием человеческих рук, содержат инкапсулированные фрагменты пра-Вещества, тем самым обеспечивая взаимодействие с пра-Миром, — отсюда их фантастические свойства.

Но, поскольку каждое отдельно взятое пра-Вещество дало начало ряду химических элементов, человеческих изделий и психических качеств человека, оно же может стать их концом, если призовёт их к себе, обратно в себя втянет. В этом случае произойдет локальный конец света: исчезнет город, исчезнут все железные изделия, люди вдруг превратятся в безвольных кукол, — и тому подобное. Катастрофических вариантов немерено. Комбинация Посредников, инициирующих коллапс всего, что порождено пра-Веществами, пока не найдена, страшные конфигураты пока не созданы, однако создание их неизбежно, если Полная таблица попадёт в руки злодеев и фанатиков. Кому как не Менделееву это понимать? А где возможен локальный конец света, там ждёт и Большой…

— Надеялся издать это, — сухо сообщает Дмитрий Иванович. — Нет, нельзя.

Он хорошо держится, хоть и тяжко ему. Дело всей жизни пожирает огонь в камине.

— А правда ли, друг мой, что ты нашел себе спутницу в своих странствиях? — продолжает Менделеев. — Петербург об этом много говорит.

Пржевальский краснеет, однако вынужден признать:

— Уж три года как. Остепенился я, mein lieber Dmitriy. Сынишке скоро два. Везти их в столицу пока не время, пусть живут в Пишкеке, там им лучше.

— Я, ты знаешь, о своей казачке, милой моей Анне Ивановне, тоже не торопился оповестить свет…

Но вот бумаги сожжены. Друзья оставляют лишь главную ценность: рукописную книгу, написанную Ломоносовым и состоящую из двух тетрадей. Книга эта, кроме общих правил по составлению конфигуратов, содержит ещё и зашифрованные координаты каждой из вершин петербургского Покрывала. Тетради предстоит спрятать, одну — непременно подальше от Петербурга.

Просто спрятать — мало. Хорошо бы защитить их по-настоящему, используя всю мощь современной химической науки.

— Магией, — возражает Пржевальский. — Современная наука тут не помощник.

— Магией?

Именно так. Во время своих путешествий в Центральную Азию Николай Михайлович удостоверился, что магия тибетцев и уйгуров — не досужий вымысел, учёные когда-нибудь поймут механизм ее действия, и это станет частью естествознания.

Рационалист Менделеев настолько потрясен, что даже не возражает. Пржевальский зажигает пучки трав, читает заклинания из шаманской системы бон, призывающие духов лха. Друзья-учёные наносят на тетради охранные знаки — собственной кровью… Отныне прикоснуться к этим предметам смогут только те, кто имеет кровь, родственную Менделееву и Пржевальскому. Только их потомки.

Договариваются так: за одну тетрадь отвечает Пржевальский, за другую — Менделеев, а где будут тайники — не сообщают даже друг другу.

— Возьми, — протягивает Менделеев Око, найденное вместе с архивом Ломоносова. — В новой экспедиции пригодится.

Появившийся в комнате слуга, принёсший приборы к чаю, неосторожно касается одной из тетрадей. После чего падает на пол и бьётся в эпилептическом припадке.


2004, май, Эстония, Вилъянди

17

Виктор Насруллаевич в курсе, кто на самом деле отец Осипа. Он пытался вытянуть из Н. Пржевальского информацию о местах расположения Посредников в питерском Покрывале и вообще известные тому законы построения конфигуратов. Требовал, чтобы тот помог прочитать тетрадь Ломоносова. Путешественник на сотрудничество не шёл. Всевозможные «сыворотки правды» действовали на Пржевальского парадоксально, он засыпал, а пытать его было бесполезно: умел отключать боль.

Теперь, с пленением Осипа, ситуация упрощается: можно воздействовать на отца, угрожая сыну, и наоборот.

Но сначала Караханов переманивает Осю красивыми словами.

— Мы с вами, коллега, на одной стороне. Мы служим научной истине. Поймите, сочетания артефактов дают новое качество Силы. Человек, подчинившийся какому-нибудь Посреднику — это всего лишь одиночка с необычными возможностями, а по сути, меченый клоун, способный на несколько жалких фокусов. Но конфигураты служат многим людям, давая сверхвозможности уже всему человечеству. Изучить их, взнуздать и оседлать — вот достойная задача для истинного учёного…

Ося и повёлся бы, если б не помнил рассказ Нестора. Зуб похитил Вальтер Хаусхофер. Сейчас похищенный артефакт — в сейфе Караханова.

Значит, он и есть Хаусхофер. Враг.

Караханов-Хаусхофер на упоминание Нестора реагирует болезненно:

— Хочу, чтоб вы знали, молодой человек. Наблюдатели — это нелюди, ставящие палки в колёса прогрессу! Это изуверы и фанатики, калечащие и убивающие лучших людей, тех, кто мужественно разыскивает артефакты ради дела свободы! Свободы с большой буквы! Они на всё готовы, лишь бы не дать людям овладеть силой Посредников, помешать нам собрать все артефакты и приступить к важнейшим преобразованиям, которые приведут человечество к Свободе! С большой буквы! А создана эта организация предателями и подонками, изменившими Разуму Планеты…

— Разумом планеты он именует мировое правительство, — вставляет сквозь решётку Осин отец. — Которое мы с тобой, сын, не выбирали.

Хаусхофер раздражённо отмахивается:

— Осип, вас грубо используют, пытаясь чужими руками угробить вот эту вот лабораторию. Я не враг России, ей-богу. Я только против того, чтобы Братство Наблюдателей делало из вашей страны плацдарм для борьбы с Разумом Планеты… называйте нас, как хотите, суть не изменится. Я — исследователь, я верну вам Зуб, отпущу Николая Михайловича и девушку…

Пржевальский-старший саркастически смеётся:

— Вернёт и отпустит, как же. Осенька, из тебя дурака делают. Настоящая цель и «вот этой вот лаборатории», и всей научной деятельности сладкоречивого Вальтера — составить боевой конфигурат, заставляющий пра-Вещество схлопываться. Это оружие куда мощнее и жутче водородной бомбы.

Хаусхофер замолкает на полуслове.

Туг и появляются Роман с майором Зарубиным.


18

1916, декабрь, Санкт-Петербург

Юсуповский дворец на реке Мойке, принадлежавший когда-то Шуваловым.

Григорий Распутин, приглашённый князем Феликсом, ужинает в компании молодого Юсупова и члена Государственной думы Пуришкевича. При появлении Освальда Райнера, однокашника Феликса по Оксфорду, Распутин хочет уйти. Завязывается драка, англичанин нокаутирован, Юсупов стреляет из браунинга Распутину в бок. Но лишь выстрел Пуришкевича валит старца с ног.

Происходящее объясняется тем, что Феликс Юсупов нашёл во дворце записи бывшего владельца Ивана Шувалова (друга Ломоносова), неосторожно им сделанные, из коих узнал и о Покрывале Силы, и о Смотрителях особых артефактов. Информацией поделился с Освальдом Райнером, своим любовником. Райнер — английский шпион, а также агент Внешнего круга; начиная с середины XVII века Девятка базируется в Лондоне.

Распутин приходит в себя в подвале. Его пытают, допрос ведёт англичанин.

— …Был ли ты знаком с Менделеевым? Кто назначил тебя Смотрителем? Как зовут других Смотрителей? Как называется и где находится Посредник, за которым ты присматриваешь?..

Пытки не дают результата.

В подземелье появляется некто, известный публике как бурятский целитель Бадмаев; на деле — перебежчик из Братства Наблюдателей. Взяв Распутина за уши, Бадмаев мерно произносит заклинания, потом вливает ему в рот какое-то варево. Пленник в трансе:

— …Посредник, мне вверенный, называется Зуб и выглядит соответственно… А находится он в особняке Кушелева-Безбородко, в матушке-земле зарытый, за стеною винного погреба… Из пра-Мира переносит оный величайшую способность к строительству… Не вам, тварям ничтожным, владети им…

Внезапно очнувшись, Распутин отшвыривает ногами Бадмаева, бьет головой в живот Юсупова и прыгает на связанных ногах вверх по винтовой лестнице. Райнер поражает его выстрелом в лоб из крупнокалиберного револьвера 455 Webblеу, оружия офицеров британской армии.

Перед смертью Распутин успевает сложить пальцы крестом.


2004, май, Эстония, Вилъянди

19

От комнаты-ловушки, устроенной хитрым магистром, Романа с Зарубиным отвращает… призрак.

Или это не призрак? Такое уже было с Осипом — в родном деканате; только сейчас внутри иллюзорной призмы находится не женщина, как было тогда, а молодой парень. Из одежды на нём — набедренная повязка.

Парень неуловимо похож на Осипа. Роман даже обалдел на секунду — настолько сильное сходство.

Не пустив героев в комнату-сейф, двойник ведёт их к подземной тюрьме, после чего исчезает.

В результате короткой схватки охранники нейтрализованы. Хаусхофер убегает. Зарубин вскрывает камеру, в которой держали Пржевальского. Но подземелье вновь наполняется боевиками Хаусхофера, среди них — адепты Ложи «Новый Асгард», владеющие боевой эзотерикой. Этих Николай Михайлович, мастер тибетского астрального боя, берёт на себя — укрощает, как щенков. Майор Зарубин и Роман расчищают путь силовыми методами, и вот вся компания уже наверху.



Осип с отцом бегут дальше. Роман и Зарубин остаются: во-первых, прикрывать их бегство, во-вторых, Роман ищет повсюду Агнию. Посредником-Колесом не пользуется, бережёт на крайний случай.

— Нас не ждите! — кричит Зарубин. — Встречаемся в Питере!

Вальтер Хаусхофер — тоже наверху. Между ним и Николаем Пржевальским происходит ментальная схватка, которую кто-то назвал бы магической; впрочем завершилась она добрым ударом магистру в ухо. Русский путешественник одерживает победу нокаутом. Беглецы садятся в грузовичок Зарубина, таранят ограждение и вылетают с территории «раскопок».

Совершенно выжатый отец признаётся Осе, что «сыворотка правды» от Хаусхофера всё-таки разок подействовала. Он выдал, где спрятал вверенную ему тетрадь, вторую из комплекта.

— Не опоздать бы снова, как в Эрмитажной библиотеке, — волнуется он.

ЧАСТЬ 3-Я. ТРЕТИЙ ГЛАЗ

20

1888, Киргизия, близ Каракола

Перед пятой экспедицией в Центральную Азию Пржевальский решает осмотреть сооружение в местечке Каракол, возле которого, по слухам, пропадают люди. Другой целью было найти тайник, в котором можно спрятать вторую из тетрадей Ломоносова.

Отбыл с женой и двухлетним сыном Осипом, жившими в Пишкеке. Жена, получившая при крещении имя Надежда, была куплена им три года назад у кочевых киргизов (путешественник нуждался в служанке), однако родом была откуда-то из северной Индии. Она понимала тюркские и тибетский языки и быстро стала незаменимым участником экспедиций. По понятным причинам Пржевальский не спешил привозить семью в столицу.

Вместе с другими спутниками — восемью казаками и ботаником Замойским — путешественник прибывает к развалинам пещерного храма. Поляк отправился в экспедицию вместо Ро-боровского, старого и верного сотрудника Пржевальского, который внезапно заболел после случайной встречи с Замойским в ресторане.

Предварительный осмотр храма показывает, что подземное сооружение когда-то служило святилищем для буддистов. Но главное — Око активно реагирует на это место. Николай Михайлович понимает, что здесь сокрыт древний и доселе неизвестный конфигурат. Он решает задержаться в Караколе, осторожно изучая пещеры.

На рассвете ботаник исчезает. Вещи шефа перерыты: очевидно, предатель искал Око, — и не нашёл. Осторожный и многоопытный Пржевальский не расставался с артефактом. В сумке, поспешно брошенной Замойским, обнаружены письма от резидента английской разведки в Кашгаре.

Туг же лагерь атакован батырями — степными «отморозками», вооруженными, кстати, новейшими английскими винтовками Ли-Метфорда. Застигнутый врасплох, отряд несёт тяжёлые потери.

Погибают четверо казаков.

Погибает и Надежда, прикрывшая мужа от пули…

Похоронив погибших, Пржевальский с оставшимися казаками прорываются в пещерный храм. Добирается только он с сыном да казачий урядник. Спасение одно: активизировать древний конфигурат. Пока казак отстреливается, не подпуская врагов ко входу, Николай Михайлович ищет при помощи Ока центр магический фигуры. Находит! Ставит в эту точку Посредник. В одном из закоулков пещеры возникает странное марево, обретая форму каменного крылечка с распахнутой дверью.

— Николай Михайлович, бес попутал! — слышен жалобный вопль. — Не стреляйте, я всё объясню!

Это к пещере подбегает Замойский. Пржевальский впускает его, однако объяснению не суждено состояться. Оказывается, у храма есть еще один вход — со стороны ущелья, — о чём враги знали, а беглецы — нет. Урядник, выхватив саблю, вступает в неравную схватку с прорвавшимися степняками, а Пржевальский получает от своего ботаника удар прикладом в спину.

Замойский хватает Око и даёт дёру. Пржевальский с ребенком под мышкой бросается в исчезающий портал — и успевает, успевает! Последнее, что он видит, прежде чем марево всасывает их, как смертельно раненый казак укладывает двоих и падает сам…

Полёт в ничто длится то ли миг, то ли вечность. Разбуженные Оком древние Посредники милостиво отпускают нежданных гостей — и… вот уже вокруг горы советской Киргизии.

Чужой 1988 год.

Ста лет — как не бывало.


2004, Киргизия, близ Пржевальска

21

— …Там, внутри каракольского конфигурата, я и оставил тетрадь, — заканчивает Николай Михайлович свой рассказ. — Казалось мне, надёжнее места не придумать.

Он торопится. Возвращение в Питер считает опасным промедлением. Увы, кроме Ока существуют и другие Посредники-ключи, способные открыть вход в конфигурат, а значит, крайне важно опередить Девятку и её псов. Так что в Каракол, ныне Пржевальск, отец и сын отправляются прямым ходом от Феллинского замка.

От Пскова до Москвы — на поезде; до Бишкека — на самолете; потом автобусом. Цель путешествия: найти и забрать спрятанную в пещерном храме тетрадь.

Под видом туристов они прибывают на то самое место, где в 1888-м разбила лагерь экспедиция Пржевальского. На всякий случай договариваются, что, если разойдутся в горах, — встречаются в Пржевальске у памятника русскому путешественнику, именем которого назван город.

Отец показывает Осипу, где похоронена его мать.

Наступившая ночь оказывается бурной: слышны звуки проезжающих джипов, все ближе свет фар. Это явно Хаусхофер со своими людьми. Не дожидаясь рассвета, Пржевальские скрытно отправляются к пещерному храму; их цель — опередить преследователей…

Время в пещере словно остановилось. Берданка и шашка, оставшиеся от погибшего урядника, не тронуты ржавчиной, хоть сейчас в бой. А всё почему? Конфигурат, оказывается, до сих пор активен — вот уже более ста лет. Местные жители благоразумно обходят эти гиблые края, где люди и скот пропадают с жутким постоянством. То в одном, то в другом углу пещеры искажается оптика. Никаких привычных глазу форм конфигурат нынче не принимает: ни дворца, ни врат.

— Держи меня, — командует Пржевальский.

Чтобы достать тетрадь, он осторожно вползает на участок пещеры, где как будто сгущается марево — по пояс, потом по щиколотки. Ося держит отца за ноги, вдобавок, обвязал для страховки и его, и себя верёвкой. Держать непросто: призрачная субстанция приходит в вихреобразное движение, Николая Михайловича рывками — словно огромными глотками, — тянет в глубь конфигурата.

— Давай назад!

Осип втягивает отца обратно в пещеру. Есть! Драгоценная тетрадь извлечена из тайника. Пржевальский засовывает трофей в Осин рюкзачок.

А вот и враги — приближаются к развалинам, свободно переговариваясь. Видимо, не ждут сюрпризов. Это зря: винтовка столетней давности ничуть не потеряла точности боя. Несколькими выстрелами Пржевальский укладывает парочку боевиков, остальные залегают, обстреливая пещеру.

Прихватив шашку, отец тащит сына к известному ему второму выходу из храма. Там обрыв, а внизу — горная река. И узкая тропка, на которой двоим не разминуться. По требованию отца, Ося карабкается вверх по скальной стене — в этом он профи. Орудуя шашкой, отец рубит преследователей и, сцепившись с одним из них, падает вниз.

Оторвавшись от погони, Ося выходит к перевалу. Он в отчаянии. Отец погиб, Галя по-прежнему неизвестно где…

На следующее утро, грязный, измученный, он стоит у памятника Пржевальскому. Хочет возложить цветы к монументу, но слышит за спиной:

— Еще не поздно вернуть продавцу.

Отец выжил! Течение реки он успел изучить еще сто двадцать лет назад.

Неужели счастливый конец?

— Не расслабляйся, — возражает отец. — Родина в страшной опасности. Меня вы с ребятами вытащили, пришло время страну вытаскивать.

— И Галю, — твёрдо добавляет Осип.

— Конечно! Как же страна без Гали?


2004, июнь, Санкт-Петербург

22

Роман Сторожевский с Сергеем Зарубиным, оставленные в Феллине, тоже не подкачали! И сами выбрались, и Агнию, сестру Гали, вырвали из подземелий. Написать бы о приключениях этой парочки отдельный роман, да нужно заканчивать этот. Главное — доставили в Питер ценнейшие трофеи: Зуб и пиджак Осипа — тот, что с тетрадью в тайном кармане.

Агния вернулась молчаливая, серьёзная. Больше не восхищалась изысканностью европейских мужчин, уже не противопоставляла им неотёсанных «рашкозавров». Хаусхофер, оказывается, усиленно перетаскивал пленницу на свою сторону, используя всю мощь своей суггестии и остроту стального взгляда, не забывал и давить на ее «приверженность европейским ценностям и идеалам свободы». Подчинял ее волю наркотиками, превращая разум в пластилин. Готовил шпионку: чтоб, воссоединившись с друзьями, была она беззаветно предана ему лично. Маг не сомневался, что душа Агнии у него в кулаке… но — ошибся. Сорвалось с Агнией. Она подыгрывала злодею, сколько хватало сил, потом и спасители подоспели.

А Роман с Зарубиным крепко сдружились. Тут-то и выяснилось, где майор на самом деле служит. СБН расшифровывается как «Служба без названия». Хотя офицеры чаще говорят просто — БН. Названия у этой структуры и вправду нет, не проходит она ни по каким спискам, даже самым закрытым; оттого пережила и хрущёвскую «оттепель», и развал всех государственных служб в Перестройку, и их приватизацию при Ельцине. Созданная еще в Российской империи, возрожденная Сталиным и получившая при нем статус государственной межведомственной службы, эта тайная организация вбирает в себя проверенных офицеров-силовиков. А для защиты в родных ведомствах от психологических проверок, включая проверки на лояльность, БНов-цы используют Посредников… впрочем, речь совершенно не о том.

Существует бумага, подписанная лично Иосифом Сталиным и переданная в СБН из секретариата Политбюро незадолго до смерти генсека. Эта загадочная записка содержит фактический приказ о приеме на службу некоего Романа Сторожевского, который, дескать, когда-нибудь постучится в ваши двери, товарищи из БН. Вместе с письмом И. С. передал и Колесо — с припиской: «Для тов. Сторожевского». Артефакт был отправлен в хранилище, где и пролежал полвека. Пока весной 2001-го… вдруг не исчез. Прямо из бронированного сейфа. Расследование показало, что испарившийся Посредник проявился той же весной — день в день — в Чечне, в районе боевых действий. И пользовался им какой-то морпех Сторожевский, чьё чело было украшено характерным пигментным пятном… С того времени, собственно, Служба и стала следить за Романом, а потом — за Осипом.

— Это что, был я? — Романа бросает в дрожь от поразительной догадки. — На той высоте, где нас с ребятами чуть не… Странный мужик — из ниоткуда… Я что, сам себе передал Колесо?!!

— Сам. Из будущего, — подтверждает Зарубин.

— Ошизеть…

— Брось, не потей зря. Скорее всего, нашими будет приручен какой-то конфигурат, позволяющий прыгать по времени туда-сюда, а Колесо твоё, похоже — это хрононавигатор. Все причастные, Рома, совсем от другого шизеют. Откуда Сталин знал, что в 2001-м на нашем горизонте появится парень с твоим именем и фамилией? Откуда он знал, что Колесо — для тебя?

Зарубин показывает Роману копию бумаги, оставленной вождём. Тот читает — и опять впадает в ступор:

— Так это ж… Бред! Похоже на почерк Иосифа… тьфу! Осипа!

— Какого?

— «Какого»! Да нашего Осипа! Его почерк. Мне ли не знать, он до сих пор конспекты лекций ведёт…

Тут и Пржевальский-младший звонит из Киргизии — собственной персоной.


23

Обычная районная библиотека. За двумя сдвинутыми столами в читальном зале сидят шестеро. Большинство из них встретились сегодня впервые. В отличие от других посетителей библиотеки эта компания не покинула её после звонка: дождавшись, когда зал опустеет, все шестеро отрываются от книг и журналов.

— Никогда так много не читала, — шутит единственная среди них женщина — молодая особа с худым исцарапанным лицом. — Мне б ещё в киношку успеть, другу Роме обещала.

Это Агния.

— Поход в кино зависит от того, сколь быстро господин Пржевальский-младший завершит свой полёт с Оком, — замечает седовласый Нестор, организовавший встречу.

Осип роняет на стол артефакт. Взгляд у него осоловевший. Несколько секунд он держит голову руками, словно боится, что она разорвётся, потом кладет их на тетради Ломоносова, доставшиеся с таким трудом. Притронуться к этой уникальной книге, кроме него и его отца, никто так и не может. Тем более, без Ока невозможно прочитать оттуда ни строчки.

— Зуб передвигаем в Таврический дворец, — докладывает Осип севшим голосом. — Это ближайшее к особняку Шереметева место силы. Что касается остальных Посредников, то схема перемещений такая…

Ситуация исключительна. Никогда ещё все четыре Смотрителя не собирались разом… вернее, только три; погибший от рук Хаусхофера четвёртый не оставил после себя преемника.

Проблема в том, что Зуб дважды поменял своё местоположение: в 1916-м его похитили из особняка Кушелева-Безбородко, в 1986-м — из Шереметевского особняка, который позднее сгорел: Хаусхофер подстраховался. И теперь, чтобы восстановить конфигурат, его придётся сдвигать целиком. Все четыре артефакта должны быть размещены в новых местах силы — согласно таблицам, составленным Ломоносовым, и им же выведенным формулам. Причём, до рассвета, иначе всё рухнет.

Око помогло Осипу справиться с расчётами…

Сейчас все Посредники, составляющие Петербургское Покрывало, выложены на стол. Это артефакт Зуб, похожий на талисман, — Осип снимает его со своей шеи и подвигает к Агнии, которая играет им, словно брелком. А также артефакт, именуемый Коготь, выполненный из искрящегося горного хрусталя. Искры, как теперь знал Осип, это фрагменты плазмоподобного пра-Вещества. Плюс артефакт Рог, представляющий собой обработанный кончик рога какого-то вымершего животного, похоже, шерстистого носорога. Плюс чрезвычайно эффектный Клинок, выкованный из булатной стали, с острыми светящимися лезвиями.

Посредники — рядом со своими Смотрителями. Какие они разные, эти люди, принявшие на себя ответственность за судьбу великого города и страны! Простой работяга Сан Саныч; рядом с ним — человек в дорогом костюме, явно менеджер. Некто Вася, сильно смахивающий на бомжа…

— Не хватает четвёртого, — объявляет Нестор. И смотрит на Агнию. — В тебе сокрыты необычайные силы, ты доказала это, пребывая в плену. Твоя сопротивляемость вражескому воздействию, твоя любовь к Отчизне — это то, без чего не обойтись настоящему Смотрителю. Согласна ли ты взвалить на себя такую ношу?

— Да без проблем, — откликается девушка, повесив Зуб себе на шею. — Камешек-то горячий. Оська, у тебя, случаем, температура не сорок градусов?

— Клянёшься ли ты, не жалея сил и самой жизни, защищать Петербургское Покрывало и вверенного тебе Посредника? — торжественно спрашивает Нестор.

— Чтоб я сдохла…

С формальностями покончено. Решено, что Агния устроится на работу в оранжерею рядом с Таврическим дворцом, тем более, она уже закончила курсы флористов и планирует выучиться на ботаника.

Смотрители получили чёткие инструкции: к утру работа по реконфигурации Покрывала будет завершена. Однако люди не расходятся.

Из дальнего сумрачного конца читального зала появляется человек — прямой как на параде, с гордым профилем, который знаком любому, сколь-нибудь интересующемуся путешествиями и географией.

— Папа, ну где тебя носило? — с облегчением выдыхает Ося. С неожиданной быстротой седой Нестор оказывается около

Николая Михайловича, опускается перед ним на колени и целует ему руку.

— Ну и замашки у вас, сударь мой, — смущается Пржевальский.

— От имени Братства, мастер…


24

Рассвет проступил, как кровь на белом мундире. Смотрители исполнили, что им назначено: Посредники упокоились в новых местах силы. Гигантский ромб, именуемый Петербургским Покрывалом, восстановлен, хоть и смещён против прежних очертаний… Но сохранил ли конфигурат чудесные свойства?

Проверить это просто.

Осип Пржевальский приходит в Кунсткамеру. Весь этаж пуст: Зарубин обеспечивает скрытность операции. Осип устанавливает Око в центре Круглого зала, ждёт… И вход во Дворец открывается! Портал работает, значит, конфигурат — жив! Покрывало снова защищает и Россию, и бывшую её столицу…

Ося бежит по белой дорожке в зал белого мрамора с криками:

— Галя! Галя!

Из Дворца навстречу ему выходит… женщина средних лет. Под сорок или чуть старше. Та самая — призрак, являвшийся в деканате, — на сей раз во плоти. Одетая в точности, как Галя, только в мини… И ножки у нее ничего, совсем как у Гали… А следом за нею — паренёк в набедренной повязке, знакомый по замку Феллин, уберегший тогда от ловушки и показавший камеру, в которой держали Николая Пржевальского.

Набедренная повязка сделана из оторванного подола платья.

Женщина — и есть Галина, невеста Осипа. Повзрослевшая, прожившая изрядный кусок жизни. Время во Дворце — особом мире — течет по-своему и не связано с нашим временем; тем более, если была нарушена связь с Посредниками, породившими конфигурат…

Жених и невеста стоят, не смея друг к другу прикоснуться. Неловкая сцена затягивается.

— Осенька, познакомься, — наконец произносит Галя. — Это Николай, твой сын, очень способный мальчик.

Молодой человек, мельком кивнув, продолжает с бешеным любопытством озираться по сторонам.

Сын?!! Ну да, вспоминает Осип, было дело. Собственно, в первый раз… как раз перед всеми этими приключениями… «А мать кто?» — чуть было не ляпает он…

— Ему семнадцать, — добавляет Галя. — По моим оценкам. У нас там не было времен года.

Точны оценки или нет, теперь уж не узнать, однако что можно сказать наверняка, так это то, что мальчик ни в коем случае не «маугли». Он воспитан и образован, он в курсе событий — как нынешних, так и прошлых. А частично — будущих… За многие годы Галя постигла некоторые закономерности взаимодействия Дворца с другими мирами. Она научилась открывать «окна», по которым получала информацию из нашего мира, и даже несколько раз, поймав момент, проецировала образы — свой и сына, — в нужную точку пространства-времени.

— Как честный человек… — Осип прокашливается; нелегко ему даются эти слова. — Как честный человек я обязан на вас… то есть на тебе…

— Ничего ты не обязан, — отмахивается женщина, ещё месяц назад бывшая ему самой родной на свете. — Всё останется, как есть.

Покидать Дворец Галя отказывается наотрез. Она счастлива и всем довольна. Она смогла не просто выжить, но и установить контакт с Большим Дворцом, который тёмные люди называют Шамбалой, просвещённые — Вечной реальностью, а посвящённые — входом в пра-Мир. Она стала махариши, Великой Мудрой. Нашла своё предназначение.

— Земные дела мне не то чтобы до лампочки, за тебя я очень волновалась, но как-то чужды, — виновато говорит Галя.

Теперь, когда связь её Дворца со всеми остальными Дворцами стала регулярной, она останется в сообществе духовных братьев и сестер… Осип берётся рукою за Око, собираясь закрыть портал. У него больше нет невесты. Он не знает, радоваться или печалиться тому, что стал вдруг свободен от обязательств.

— Коленька, мы возвращаемся! — зовёт Галя своего сына, который с увлечением разглядывает анатомическую коллекцию Кунсткамеры. — Даже не думай! Без моей защиты тебе будет слишком тяжело.

— На его месте мог быть я, — невпопад изрекает парнишка, глядя на одну из банок с заспиртованным младенцем…

ЭПИЛОГ

«Что дальше?» — думает Ося, поглаживая Око, лежащее перед ним на столе.

Роман принят в СБН. «Я теперь без названия, младший БН», — как он выражается. Офицерское звание он получит, окончив Авиационную академию, а должность — после специальных курсов ФСБ. Вопрос с распределением в контрразведку уже решён.

А ещё Роман женился на Агнии. Они, конечно, разведутся, но не скоро.

Много времени Осип проводит в архивах Братства Наблюдателей. Прояснилась дальнейшая судьба Замойского — негодяя, убившего его мать. Предатель долго скитался, скрываясь от английских партнеров и надеясь самостоятельно овладеть силами Посредника, но в конце 20-х был убит в Центральной Азии чекистом-троцкистом Блюмкиным. Артефакт «Око» в очередной раз оказался в Круглом зале Кунсткамеры осенью 1941 года, после чего и произошел перелом в великой войне… но это отдельная история.

Николай Михайлович, Осин отец, души не чает во вновь обретённом внуке. А Коля-младший сдаёт экстерном экзамены за весь школьный курс. Собирается поступать в петербургский Университет на географический факультет…

Мысль о загадочной записке, оставленной Сталиным, не выходит у Осипа из головы. Определённое сходство почерка, сходство имени и даже, блин, внешности, некоторые совпадения в характере — что всё это значит?.. Он часто смотрит на себя в зеркало, сравнивая отражение с оставшимися портретами вождя, и ничего не понимает. Одно ясно: он, Осип Пржевальский, рождённый более ста лет назад, — посторонний в нынешнем времени.

Так что, значит, вперёд в прошлое? Там разберёмся?

Всевозможные планы возникают в его голове и рассыпаются, возникают и рассыпаются…

Отец произносит из соседней комнаты:

— А ты знаешь, Ося, я ведь на самом деле бывал в Лхасе, что бы про меня ни писали. Там, верстах в пятидесяти к северу, по слухам, есть конфигурат с особыми свойствами. Вот туда я не дошёл. И не то чтобы тибетцы помешали, они сами туда сунуться боятся. Там такие дикие аномалии пространства и времени, что можно не только левую и правую ногу перепутать, а даже состариться за одну ночь… Кстати, как ты относишься к длительным путешествиям без удобств?

КРИПТОИСТОРИЧЕСКОЕ ПРИЛОЖЕНИЕ

Пра-Мир. Мир Начала Творения, состоящий из пра-Веществ. Существует независимо от времени в Вечной реальности. Каждое пра-Вещество является корнем ряда химических элементов нашего мира, отцом ряда психических качеств и также ряда изделий.


Девятка. Держит в своих руках треть (контрольный пакет) всех Посредников. Умеренные лидеры Девятки ставят своей целью лишь контроль над мировыми ресурсами, радикальные считают, что наш мир должен быть «свёрнут» и над ним выстроен сверх-мир — «Новый Асгард».


Ложа Строителей Нового Асгарда. Проводит тайные операции в интересах Девятки, в первую очередь по добыванию Посредников. Ведёт научные изыскания в области пра-минералогии. Высшая цель — создание нового мира для избранных.


Конфигураты. Сочетания Посредников, способные устанавливать связи с пра-Миром и переносить свойства его объектов на земные объекты, например город или страну.


Места силы. Представляют собой каналы, связывающие наш мир с пра-Миром. Проявляют себя влиянием на артефакты, например, увеличивая/уменьшая их вес или вызывая свечение. В частности, Ломоносов выявлял места силы, курсируя с Посредником по городу и окрестностям. Если артефакт прибавлял в весе — значит, направление взято верно. Где артефакт становился буквально неподъёмным, тянул к земле, напитавшись Силой, — там и было нужное место.


Смотрители. Построение Петербургского Покрывала привело к учреждению службы Смотрителей. В обязанности Смотрителя вменено было пожизненное наблюдение за одним из артефактов Покрывала, предотвращение его обнаружения и похищения кем бы то ни было. Каждый из Смотрителей получил персональные инструкции от Ломоносова, в том числе, куда может быть перенесен артефакт в случае угрозы. На протяжении 250 лет каждый Смотритель передавал свою должность выбранному им самим преемнику. Во времена императрицы Елизаветы Петровны Смотрители содержались казной, позднее получали жалование со специального счета, открытого Иваном Шуваловым в швейцарском банке. Последние сто лет они не получают материального вознаграждения, действуя из патриотических побуждений.


Тетради. Рукописная книга Ломоносова, состоящая из двух тетрадей. Содержит результаты изучения александрийского трактата и латинского пергамента Тевтонского ордена, описание пяти Посредников, включая их физические свойства, рассказ об определении «мест силы» и подробные инструкции по возможным размещениям Посредников в конфигурате Петербургское Покрывало.

Марина и Сергей Дяченко
ЗАЛИТЫЙ СОЛНЦЕМ ВЕСЕННИЙ ПЕРРОН

Рассказ

Почему все-таки эту работу должны получить именно вы?

Артем только что закончил речь о доблестях, о подвигах, о славе, точнее, об опыте, мотивации и множестве ценных свойств. Впустую сотрясенный воздух колебался вокруг его головы, будто шлем из студня.

По ту сторону стола сидел коричневый костюм в полоску. Артему, который устал смотреть на него в первые минуты интервью, приходилось делать усилие, чтобы видеть что-то кроме костюма. Чтобы различать перед собой человеческие глаза, а не карие пуговицы с вылинявшими нитками, крепящими пластмассу к лоснящейся ткани.

— Вот ваше резюме: вы были редактором юмористической радиопрограммы, менеджером по продажам, системным администратором кабельной сети. Почему вас всякий раз увольняли?

— Сокращали должность.

— То есть ваша деятельность оказывалась экономически нецелесообразной?

— Нет. По-разному. Юмористическую программу закрыли, потому что она не была достаточно популярна. Магазин перепрофилировался. Кабельная сеть поменяла хозяина. Но всякий раз я уходил с запасом нового опыта…

Костюм, восседавший напротив, окончательно взял верх над заключенным внутри человеком, и на бледном лице собеседника явственно обозначились пуговицы:

— Большое спасибо. Мы с вами свяжемся.

Артем кивнул, поднялся из-за стола и ощутил с удивлением, что ноги затекли. Он толкнул дверь купе и вышел в коридор.

Поезд шел на запад. Солнце стояло над восточным горизонтом. Холмы и деревья за окном, поросшие травой развалины и одиноко стоящие камни отбрасывали тени вперед по ходу поезда, будто стрелки-указатели. Ровно стучали колеса: мы здесь. Все по плану. Устойчивый мир.

В тамбуре воняло. На лязг двери обернулся человек с сигаретой — Артем узнал его. Лёва Лукич, быстроглазый, тонкогубый, рыжеватый; когда-то они вместе работали на радио.

— Ты закончил? — Лукич смотрел, прищурившись, будто желая разглядеть череп Артема изнутри. — И как?

— Замечательно, — сказал Артем.

Беседа с коричневым костюмом сделала его тугодумом. Только теперь он догадался, что Лукич, пожалуй, претендует на ту же позицию и приглашен на интервью сразу же после Артема.

— Ну-ну, — Лукич покровительственно кивнул, затушил окурок, поглядел на часы. — Удачи…

И прошел в административный вагон.

На открытой площадке бил ветер и скучал солдат с автоматом. Железо на стыке вагонов скрежетало и тряслось, внизу под ним лязгала сцепка. Артем шел, иногда останавливаясь, чтобы пропустить идущих навстречу, иногда просто замирая, упираясь лбом в вагонное стекло, бездумно глядя на проносящиеся мимо рыжие пески, бурые перелески, зеленоватые спокойные озера.

В сорок четвертом вагоне он встретил контролеров. Вытащил билет из внутреннего кармана.

— У вас заканчивается проездной через неделю.

— Я знаю.

— Не забудьте пополнить.

— Обязательно.

— До свидания. Счастливого пути.

В своем купе он сел у окна. Бутылка газировки шикнула, когда Артем свернул ей крышку, будто голову. Алан, попутчик, глянул с верхней полки вниз:

— Был на интервью?

Артем кивнул.

— Опять ничего?

Артем покачал головой.

Алан, кряхтя, спустился вниз массивной пыльной бабочкой. Он был широк во всех проявлениях, помят после сна и недавно пьян. Артем плеснул ему воды в пластиковый стаканчик.

— Что будешь делать?

Артем пожал плечами.

— А на обходчика, грузчика, кочегара ты подавал?

— Сто раз. Там меня даже на интервью не приглашают.

Алан допил воду и аккуратно протер стаканчик полой рубашки:

— А кого возьмут на эту позицию, не знаешь?

Артем посмотрел за окно. В нескольких километрах от поезда, по ровному участку степи, неслись всадники — полсотни, не больше, и еще полсотни сменных верблюдов, без седоков. Они шли параллельным курсом и даже, кажется, немного быстрее.

— Бичи, — сказал Алан. — Тяжелое время для них — равноденствие… Так кого возьмут на эту… твою позицию?

— Не знаю. Скорее всего, Лукича… — Артем прислушался. — Мы что, замедляем ход?

— Средняя Вилка, технический стоп.

Колеса стучали все тише. Звук замедляющегося движения всегда внушал Артему инстинктивный страх: мы останавливаемся. А ночь не ждет. Ночь идет по пятам, мы не должны стоять, мы не успеем…

Всадники пропали из виду.

— У меня так было, — вдруг заговорил Алан, и по звуку его голоса Артем понял, что будет сказано важное. — Вместо меня на работу взяли одного… шустрика. Умел подкатить к начальству.

Алан вытащил из-под подушки плоскую флягу, плеснул пару капель на донышко пластикового стакана.

— И вот мы остановились, как сейчас. Уголька загрузить, воды закачать, стрелку перевести. Я угостил этого… шустрика сигаретами, у меня как раз хорошие были. Вот вышли вместе покурить на площадку, рядом — никого, кто спит, кто занят. Стоим, я чем-то ему баки забиваю, а поезд тем временем трогается. И вот когда он полез за новой сигареткой, я его…

Лицо Алана неуловимо изменилось.

— Я его высадил, — он выпил одним глотком и облизнул губы. — Насыпь в том месте невысокая, шею не сломаешь, и скорость еще не набрали. Я видел потом долго, как он бежал по шпалам. А вот не надо шустрить, начальству вылизывать.

— Может, он выжил, — сказал Артем, борясь с тошнотой. — Может, бичи его подобрали.

— Дело было летом. Бичи сидели за полярным кругом, радовались длинному дню, и какого лешего им было делать на экваторе.

— Может, другой поезд…

— Нет. Через пару витков мы остановились в Сопках. Стояли долго, я сошел прогуляться. И наткнулся на него. Он, видно, так и шел за поездом на запад. Много прошел, километров тридцать.

— А почему ты думаешь, что это был он?

Поезд остановился. Стало так тихо, как почти не бывает в жизни.

— Средняя Вилка, — хрипло сказал голос в динамике. — Стоянка пятнадцать минут. Всем, не занятым в погрузочных работах, просьба оставаться на своих местах.

— Узнал по одежде, — губы Алана еле шевельнулись. — Времени мало прошло, одежда сохранилась прилично. Ну и… сигареты вывалились из кармана. Мои, я его угощал.

Он вдруг засмеялся — открыто и искренне:

— Я все выдумал! Выдумал, слышишь?

По соседнему пути, в нескольких десятках метров, прокатил, не сбавляя хода, Второй Полуденный поезд.


Составы шли на запад. Катились, дымя трубами, гремя поршнями, грохоча и догоняя солнце, держась на светлой стороне маленькой тяжелой планеты. Полотно изнашивалось, уголь в хранилищах грозил исчерпаться, но пока его хватало, и поезда шли, останавливаясь только затем, чтобы пополнить ресурсы или наскоро починить что-то, поддающееся ремонту.

Полотно укрывало степи и пустыни вдоль экватора. Почва и климат благоволили к рельсам и шпалам, но двенадцать огромных составов, каждые сутки совершавших виток вокруг планеты, изнашивали полотно, а ремонт требовал ресурсов и времени.

Администрация владела точными данными о состоянии путей и механизме работы стрелок. Или делала вид, что владеет такими данными. От выбора пути зависела жизнь состава: ошибившись в выборе дороги, превысив скорость на изношенном участке, можно было потерпеть крушение, как случилось недавно с Пятым Полуденным Экспрессом.

Говорили, что Пятый погиб не сам. Говорили, на рельсах под ним взорвалось самодельное устройство. Казалось, откуда ему взяться? Говорили, за сутки до происшествия в администрации Пятого случился раскол: трое были объявлены путчистами и высажены на станции вместе с семьями. Один из этих троих был штурманом и отлично знал маршрут Экспресса на ближайшие сутки, а другой изгнанник раньше был связан с армией и заведовал оружейным складом.

Говорят, бомбу подложили с таким расчетом, чтобы заметить ее прежде времени было невозможно. Паровоз сошел с рельсов, а за ним головные административные вагоны. Говорят, многие умерли в момент катастрофы и тем спаслись от дальнейшего ужаса.

А вот что совершенно точно — уцелевшие пассажиры Пятого пошли дальше двумя группами. Одни, как звери, инстинктивно бросились на запад, за солнцем. Другие, которых вел кто-то из спасшихся администраторов, взяли на север: стояло лето. В северном полушарии дни были длиннее, и у второй группы была, хоть и призрачная, надежда засветло добраться за полярный круг и найти там бичей с их верблюдами.

Единицы выдержали этот переход. Многих застала ночь. Но те, что пошли на запад, погибли все.

Крушение Пятого отрезало экваториальную ветку, считавшуюся надежной. Поезда теперь шли в обход, южнее и севернее, и на каждом витке вдали проступал силуэт разрушенного поезда. А дальше к западу на протяжении многих километров вдоль дороги лежали останки его пассажиров.

Никто не знал точно, что происходит с человеком Ночью. Те, кто побывал на темной стороне планеты, возвращались под солнце неподвижными кучами тряпья, в которых еще некоторое время угадывались очертания тела…

Артем потер лицо. Второй Полуденный прокатил мимо, последний вагон мотался на стыках, и на открытой площадке трепетало вывешенное для просушки белье. Девочка лет двенадцати махнула рукой, увидев, что Артем на нее смотрит, и заулыбалась.

В двенадцать лет еще жива вера, что все люди хорошие. Даже те, кто едет в другом поезде. И можно махать им рукой и улыбаться. И даже часовой с автоматом помашет в ответ.

Пока ты не побежишь к нему, умоляя взять на платформу. Вот тогда смеяться будет дуло автомата… Мимо пассажиров Пятого катил состав за составом, и ни один не замедлил ход.



Артем опомнился. Интервью с коричневым костюмом, а потом разговор с Аланом ввели его в неподобающе мрачное состояние духа. Хотя унывать смешно: за неделю он обязательно найдет работу, а еще у него есть право на семь дней социальной помощи…

Стоянка затягивалась: не пятнадцать минут прошло, а целых полчаса. О чем-то переговаривались голоса в динамиках раций, обходчик пробежал по старому перрону по направлению к голове.

— В пятьдесят втором вагоне треснуло колесо, — сказал Алан.

Он вышел на площадку и закурил, как обычно, со значительным и важным видом.

— Откуда знаешь?

Алан пожал плечами.

Вдоль состава пробежали от головы к хвосту человек двадцать: рабочие, инженеры и даже кто-то из администрации. Прокатила моторная вагонетка-кран, которую редко снимали с платформы.

— А может, и что похуже, — веско сказал Алан.

Затрещал динамик над дверью.

— Внимание, всем пассажирам и членам экипажа, — заговорил сухой, яростный голос. — В связи с техническими неполадками стоянка продлевается на два часа. Увольнительные для военнослужащих отменяются. Отпуска для железнодорожных рабочих отменяются. Всем членам экипажа прибыть к местам несения службы. Всем пассажирам оставаться на своих местах.

Алан со смаком затянулся.

— Вот так оно все и начинается, — проговорил с непонятным удовлетворением. — С малого. Сперва колесо треснет у кого-то…

Он развлекается, ему скучно, сказал себе Артем и усилием воли сдержал нервную дрожь.

Солнце стояло в зените. Уже полдень, а потом обязательно наступит вечер; как они, наверное, бежали, эти люди из Пятого Полуденного. Как они бежали на запад, за солнцем, а оно опускалось все ниже, и сзади все ближе подступали сумерки…

А тот, которого «высадил» Алан?

По всей планете людей высаживают каждый день, сказал себе Артем и потер ладони. Высаживают вполне официально, на вокзале, с чемоданом, и поезд уходит, а они остаются. И долго стоят, глядя по сторонам, не в состоянии понять слабым человеческим разумом, что произошло.

Потом, конечно, бегут на запад. Но планета вращается быстрее. Пешеход не в состоянии догнать уходящее солнце.

От хвоста к голове поезда катил на велосипеде раскрасневшийся обходчик.

— Что там? — крикнула женщина из соседнего вагона.

Поезд сильно дернулся.

— Пятьдесят второй эвакуировали! — обходчик с натугой крутил педали, колеса увязали в песке. — Отцеплять будем!

Поезд дернулся еще раз.

— Теперь вагонов станет меньше, а людей больше, — пробормотал Алан. — Конкуренция за место подрастет маленько. Учитывай на будущее.

Солнце перевалило зенит и устремилось, как все живое, на запад.


Чтобы догнать график, они набрали рискованную скорость. Поезд мотало так, что с трудом можно было удержаться на полке.

Вечер за окном сменился полуднем, а потом утром. Артему снился кошмар — человек, бегущий за уходящим поездом.

Когда он открыл глаза, состав шел нормальным размеренным ходом, колеса стучали, успокаивая: мы здесь.

Артем резко сел, так что закружилась голова. Контролеры с сожалением констатируют, что проездной документ недействителен, и дадут время, чтобы собрать вещи. Предполагается, что ссаженный с поезда пассажир не обязан умирать — он может двигаться на запад любыми другими средствами.

Когда-то это действительно было так. Кроме вездесущих бичей с их верблюдами были машины, автобусы, даже самолеты…

Но горючее кончается, а металл устает. Никто не может двигаться постоянно. Кроме солнца. Оно уйдет за горизонт на западе, и машины встанут, а самолеты не смогут взлететь. Спасет только уголь, только старые запасы угля, только бесконечная железная дорога.

Он взял себя в руки, выпил воды и проверил почтовый ящик возле купе.

Потом перешел в соседний вагон и, улучив момент, проверил почтовый ящик перед купе Лукича.

На самом дне лежала серая бумажка: «Управление по делам образования и досуга приглашает вас для оформления договора»… Ни имени, ни адреса указано не было.

Им все равно, кто займет позицию, в отчаянии подумал Артем. Ненужную должность все равно через месяц сократят. Нас высадят, одного за другим, через месяц, через два…

Но я же готов работать! Я могу работать! Я много могу, я умею, и я никогда, слышите? — никогда не стану бежать по шпалам за уходящим поездом!

Артем пропустил прохожих, прижавшись к стене между двумя чужими купе, с улыбкой на лице и серой бумажкой в кулаке.

Потом вернулся к себе в вагон и незаметно опустил уведомление в почтовый ящик. Вошел в купе и сел к окну, надеясь, что от ударов сердца не порвется свитер на груди.

— Почту проверял? — спросил Алан.

— Нет… Как-то не по себе. Может, ты проверишь?

Алан вышел и вернулся через секунду со смятым листком в руке:

— Поздравляю.

Артем встретился с ним глазами. Алан стоял, ухмыляясь, держа на ладони серую, влажную бумажку, на которой не было ни имени, ни адреса.

Мост был натянут через пролив еще в те незапамятные времена, когда люди в темноте не умирали. Они прятались в бункерах и пережидали ночь. Еще работали шахты и консервные заводы. Еще стояли поселения оседлых жителей, но бичи уже гоняли своих верблюдов за полярный круг, и вдоль экватора торопливо строились бесконечные железнодорожные ветки. Мост стоял с тех самых пор, и неизвестно было, сколько еще продержится.

Внизу шевелилось море. Артем сжимал в кулаке серую бумажку и смотрел на крохотные белые волны, бьющие в каменный отвесный берег. Поезд еле тащился. На крыше соседнего вагона отдыхала стая птиц — в дни равноденствия они летели, не останавливаясь, с востока на запад, только иногда присаживаясь отдохнуть на крыши вагонов.

Они были несъедобны. Перья, кости, сухожилия.

Лязгнула дверь. Артем обернулся. Лукич, с тонкой сигаретой в тонких пальцах, казался поэтом, подбирающим сложную рифму:

— Говорят, ты получил место?

Артем понял, что все еще держит листок в руке.

Поезд выкатил на твердую землю и начал набирать ход.

— Слушай, Лукич…

Действительность расползлась лоскутами.

Артем видел свои окровавленные пальцы, вцепившиеся в железные прутья ограждения. У Лукича был обрезок свинцовой трубы, он бил часто, но промахивался, как слепой, — может, оттого, что никогда в жизни никого не убивал. Артему почти удалось одолеть его, но Лукич увернулся, и Артем вдруг понял, что теряет платформу под ногами.

А в следующий момент уже катился с насыпи.


Над восточным горизонтом поднималось солнце. Шпалы слабо пахли сортиром. Рельсы еще дрожали.

Я выживу, неожиданно спокойно подумал Артем. Только не бежать на запад, как животное! У моста поезда замедляют ход. Здесь пройдет еще два или три состава до тех пор, пока солнце опустится. Лучше всего спрятаться и влезть на платформу так, чтобы часовой не увидел. Упрашивать часового бесполезно, я знаю.

Он понял, что все-таки идет на запад, и усилием воли заставил ноги остановиться. Огляделся вокруг; впервые в жизни он был один и далеко от людей. Впервые в жизни в тишине и среди степи. Запах сортира ослабел, и Артем почувствовал, как пахнут разогретая земля и жесткая, выжженная солнцем трава.

Он развернулся и пошел обратно, к мосту, и эта дорога была одним из самых трудных испытаний в его жизни. Но прежде чем он прошел хотя бы полкилометра, рельсы задрожали снова.

Поезд! Состав уже миновал мост и разгонялся на твердой земле. Бил в небо черный столб дыма. Если бы этот поезд шел точно по пути Утреннего Экспресса, Артем превратился бы в кляксу через несколько мгновений — но состав пронесся по соседней ветке. Артем успел увидеть бледные лица пассажиров, часового на открытой площадке, снова лица, прилипшие к стеклам, — физиономии людей, всю жизнь работающих на билет, трясущихся от страха потерять проездной документ. Контролер боится увольнения, проходчик боится увольнения, администратор боится заговора, и только машинист, пожалуй, ничего не боится, но много ли их, машинистов?

Поезд укатил на запад. Артем понял, что хочет пить, но бутылка и пластиковые стаканы остались в купе.

Он долго шел на восток, не понимая, куда подевался мост через пролив. Слишком поздно выяснилось, что ноги подвели его — все это время Артем шел на запад, за солнцем. Теперь оно склонялось к горизонту.

Он остановился.

Смысл? Бег за светлой стороной, страх перед темной. Плата? Страх, усилие и снова страх. Смысл?

Он спустился с насыпи, нашел место, где трава росла погуще, и лег. Уставился в небо; ну вот, это смысл. Светлое небо с едва оперившимися тенями облаков. Ночь наступит еще не скоро, но наступит для всех. Куда бежать?

Он заснул — кажется, на несколько секунд. Он проспал всю жизнь, потому что ночь приближалась.

И, открыв глаза, почувствовал тень на своем лице.


Бичи. Бродяги, всадники на верблюдах.

Все внутри перемешалось в кашу. Потроха и мысли. Он ехал на чьем-то сменном верблюде, и кому-то грозило отстать от каравана, если верблюд не отдохнет.

С каждым шагом верблюда жизнь седлом поддавала под зад. Бичи уклонились к северу от магистрали, где в степи протоптано было множество дорог — параллельно экватору.

Небо над головой было чистым, без следа паровозного дыма. Воздух дрожал над разогретой глиной. Никогда не слыханные запахи поднимались от земли и от цветов. Даже люди, много суток не сходившие с седла, пахли естественно, пряно и горько.

Бичи почти не говорили. Их молчание действовало, как анестезия.

Рядом ехала девушка, будто ждавшая, что он вот-вот упадет с верблюда. Готовая подхватить. В этой готовности было что-то бесконечно трогательное.

Говорили, среди бичей есть племена людоедов. А есть культурные, безобидные племена. Бичи режут друг друга в борьбе за верблюдов и к отставшим от поезда пассажирам относятся по-разному.

— Держись, — сказала девушка, непривычно, но очень понятно выговаривая слова. — Скоро лето. Мы придем за полярный круг и отдохнем.

Артем кивнул.

— Мы сходим на землю и первые сутки спим, — сказала девушка. — Потом идем добывать еду. Там холодно, ветер, на юге изрезанный берег, на севере почти сухо. И не надо никуда идти. Солнце светит всегда.

Артем зажмурил глаза и не то в бреду, не то в эйфории увидел перрон, залитый солнцем. На перроне толпились люди с цветами, кого-то встречали. В лужах отражались небо и свет. Артем спал в седле и видел мир, каким он был и, возможно, еще станет.

Я хочу остановиться, сказал он сам себе в своем сне. Я хочу остаться. Смотреть на проходящие поезда, возвращаться домой, пить чай и не бояться темноты…

Запах изменился. К терпкому и горькому добавился соленый запах железа. Артем открыл глаза, сперва в своем сне, потом сделал усилие — и разлепил веки.

Первый Утренний Экспресс стоял у заброшенного полустанка, и рабочие толпились у последних вагонов. Наверное, опять треснуло колесо.


Глина осыпалась под ботинками, пока он, задыхаясь, карабкался на насыпь. У входа в вагон курил Лукич; при виде Артема лицо его превратилось в посмертную маску.

— Там солнце никогда не заходит! — крикнула девушка.

Артем оглянулся на нее и впервые увидел: она смотрела, как

смотрит солнце на весенний перрон и людей с цветами…

Поезд тронулся.


Он рассовал свое резюме во все почтовые ящики

Михаил Успенский, Сергей Швецов
КУРЫ ДЛЯ ВОСЬМОГО

Рассказ

Давно это было, в 1972 году. Нас с Сергеем, студентов отделения журналистики Иркутского университета им. А. А. Жданова, послали на летнюю практику в районный центр Усть-Уда.

Мы прибыли на катере «Метеор» — 300 километров от Иркутска вверх по Ангаре. Мы были крутые журналюги, потому что приехали со своим фотоаппаратом «ФЭД-2» и пишущей машинкой «Москва» (для молодых поясняю, что пишмашинка — это такой беспроводной матричный принтер с клавиатурой). Сразу пошли на берег Братского моря искупаться и подрались с какими-то уродами. Назавтра уроды оказались местным комсомольским активом, так что пришлось пить мировую.

То было суровое время. Страна переживала очередной приступ борьбы с пьянством на рабочих местах. Поэтому в магазинах Усть-Удинского района продавался только спирт двух видов — полная бутылка и полбутылки. Это чтобы удобнее было разбавлять. Воду льют в спирт, но никак не наоборот!

Практика вышла весёлая. Много чего осталось в памяти — комната, в которой жили ровно тысяча мух, полёты на «аннушке» с вечно невменяемым экипажем, редакционный газик с испорченными тормозами, стычка с венграми-плотогонами из Ужгорода, охотничий посёлок, в котором проживало около 700 лаек, небольшой медведь на лесной дороге, районная Доска почёта, на которой красовались исключительно Шипицыны обоего пола, романы с представительницами местной интеллигенции…

А ещё мы писали — сотворили кучу рассказов и вот эту маленькую повесть. Знаток без труда увидит в ней влияние Юрия Тынянова — как раз прочитали «Малолетный Витушишников».

Наш завкафедрой, поощрявший творческие порывы, сказал: «Вещь нужная, но действие следует перенести в США». Вот так-то. Ничего переносить мы не стали, так и лежал этот текст у Сергея в архиве.

А в конце 1984 года Сергей Швецов с женой и старшим сыном погибли в авиакатастрофе. Он переезжал с северов в Иркутск, и все рукописи были в багаже…

Сергея я вспоминаю до сих пор, а об этой вещице и думать забыл. И вдруг сравнительно недавно узнал, что один экземпляр хранит московский журналист Андрей Соколов — наш общий друг и тоже однокурсник. Выпросил, перечитал… Вроде забавно…

Административное лицо господина ротмиста Штаницына, или С лица не воду пить

У ротмистра Штаницына было мало святого. Отчасти это объяснялось чисто физиологическими причинами, а отчасти некоторою однобокостью его духовного развития: дело в том, что за всю свою беззаветную жизнь он прочёл, помимо служебных, всего две побочные книги.

Правда, от первой в памяти сохранилось только название, но и оно заняло в его голове столько места, что любой другой информации приходилось драться за каждый нейрон. Название это по своей витиеватости было подобно эпитафии на мраморном надгробии творческого работника и имело следующий вид:

«Ужастное прелюбодеяние, или Поимка государем-императором Петром Алексеевичем аглицкого посланника на спальных снастях своей аманты девицы Анны Моне, голштинския уроженки».

Второй же и последней книгой, постигнутой Штаницыным, была научная брошюра московского профессора Фишера «Описание курицы, имеющей в профиль фигуру человека, с присовокуплением некоторых наблюдений и её изображение».

С тех пор женщинам он не верил, а вот образ чудесной курицы принял близко к сердцу: что-то было в ней такое…

И ещё одно чувство согревало его жизнь. То была регламентированная Уставом любовь к государю-императору. Но, как это часто бывает, служебное незаметно переросло в личное. Уже на втором году службы он ревновал к государю всё население Российской империи, независимо от пола, возраста и вероисповедания. «Ироды!», — с ненавистью думал он и поминутно тревожился: «Ох, изведут государя!»

Постепенно Штаницын пришёл к выводу, что виновны все — и ответить должны все. Даже себе он предусмотрительно запрогнозировал ссылку в бессрочные каторжные работы, чем бессознательно уподобился неизвестному для себя итальянскому литератору по фамилии Данте, каковой Данте столь же самокритично отвёл себе в загробной иерархии один из периферийных участков чистилища.

Сознавая возможность грядущего возмездия, ротмистр ещё более ревностно отдавал себя российскому Сегодня. До сих пор в архивах бывшего Третьего отделения незаслуженно пылятся его предостерегающие доклады и не менее дальновидные прожекты.

Предлагал Штаницын, например, устроить всеобщий российский медосмотр, во время которого искусно спрятанный оркестр исполнял бы «Боже, царя храни», а соответствующий жандармский чин, приложив к груди пациента стетоскоп, фиксировал бы, насколько взволнованно бьётся сердце подданного. Предвосхитил ротмистр и детектор лжи, создать который не смогли по причине технической отсталости.

Но печальна участь гения, намного опередившего своё время. Вот и сейчас Штаницын, грустный от осознания этого горестного факта, сидел у себя в кабинете и медленно, но неотвратимо думал.

Над ним, скучая, пролетела большая зелёная муха. От нечего делать она дрыгала ножками… И вдруг, описав полукруг, опустилась на погон или эполет — что уж там было у Штаницына на плечах, сейчас и не вспомнишь. Но не успела она сделать и двух шагов, как была замечена Штаницыным. Последний смерил муху уничтожающим взглядом. В ней было миллиметров этак двенадцать. Муха вздрогнула и улетела.

Вообще в комнате оказалось много мух, а стечение большой группы в одном месте всегда подозрительно. Кто его знает, что у них на уме. На всякий случай, летучих насекомых следовало разогнать, и немедленно.

Штаницын придвинул к себе свежий номер «Северной пчелы» и, стараясь, чтобы мухи ничего не заметили, свернул его втрое. Потом медленно поднялся из-за стола и на цыпочках двинулся к стене, на которой сидела злополучная зелёная муха. Ни о чём не подозревая, она ковыряла прошлогоднюю извёстку. Штаницын, не дыша, примерился и с размаху шлёпнул газетой. Муха упала на пол. Ротмистр брезгливо шевельнул её кончиком сапога. Насекомое было мертво.

— Так-с, — удовлетворённо пробормотал Штаницын. — Мухи, говорите? А мы вас «Пчёлкой»-с, «Пчёлкой»-с!

Таким образом уничтожено было порядка десяти мух, пока не произошло нечто неожиданное: спустя час, считая от начала экзекуции, в глазах одной из мух ротмистру почудились характерные признаки разума. Увлечённый этим, Штаницын временно прекратил репрессии и решил произвести ряд научных опытов.

Если бы в это время кабинет кто-нибудь посетил, то глазам его предстало бы странное зрелище. Сидя на корточках в кресле, ротмистр покалывал булавкой пленённую муху, а потом быстро подносил её к уху и, открыв рот, слушал. По всей вероятности, ротмистру не терпелось услышать от мухи что-то очень и очень важное, потому что, не дождавшись ответа, он досадливо морщился и снова начинал покалывать муху ещё суровей.

Вскоре Штаницына осенило: он догадался, что говорить мухи говорят, но уж больно тихо, потому что маленькие. Он ненадолго задумался. Его убогое, но быстрое воображение нарисовало громадную сеть бесплатных осведомителей, невидимых филёров и стремительных курьеров. В сущности, думал он, мухи эти никакие не мухи, а такие же люди, только маленькие и чёрненькие. И с крылышками. Открытым оставался лишь вопрос нахождения с ними общего языка, но это было делом времени и не вызывало опасений. Штаницын решительно подвинул к себе стопку чистой гербовой бумаги.

Что за деревня Галактионовна, или Семь вёрст до небес, и всё лесом

…Одним махом покончив с неорганизованностью мушиного населения России, ротмистр не спеша, со вкусом приступил к допросу задержанного вчера в Аничковом мужика. С самого начала допрос стал носить пристрастный характер:

— Что же вы сразу в морду, ваше благородие?

— Не моги говорить, сукин сын! Фамилия!

— Пульсаров я… Квазаром звать…

— Место жительства?

— Альфацынтаврские мы… С Галактионовки будем…

— Уезда, уезда какого?

— Так я и говорю — альфацынтаврские мы… Ой, да за что же?

— Молчать! Отвечай по форме: откуда прибыл?

— Так с Галактионовки, господи боже ты мой!

— По какой такой надобности?

— Так за сеном же.

— Это в Аничков-то, паршивец?

— Пьян был, с трахту свернул… А сено мы в Вышнем Волочке берём.

— Эка хватил! Вышний-то Волочок вона где! А ты здесь.

— Траектория крутая, ваше благородие.

— Ты мне эти сицилистские слова брось! Траектория… А, может, прокламация? С городом Лондоном в сношениях состоишь?

— Нет, мы аглицкому не умеем… Туда рогоносики ездиют. За пудингами.

— Так и запишем: рогоносики… Э, да это что ещё за рогоносики?

— А такие… кругленькие. Симбиотики, одним словом. Всё думают пудингами экологический баланец наладить, смех один…

— Вот и расскажи про этот баланец.

— Так эвольвента, известное дело, трансгрессирует себе и трансгрессирует помаленьку. Рогоносики туда-сюда, да ведь, пролонгировав энтальпийную кривую, по фенотипу не плачут. Только пудингами спасаются.

Не таков был ротмистр Штаницын, чтобы за всеми этими нехорошими словами не разглядеть надвигающуюся государственную измену. Он-то прекрасно всё понял, хотя внешне этого не выдал.

— А ты имена называй, дружок, имена…

— Да у них и имён-то нет, нумера одни.

— Так ты и нумера называй, голубчик.

— Это можно. К примеру, Первый там, Второй, Третий, Четвёртый… так, ещё шурин его, Пятый… потом Шестой, Седьмой, Восьмой…

Восьмой показался Штаницыну подозрительным.

— Восьмой, говоришь? В Лондон, говоришь, ездит?

— А как же — приходится, ваше благородие.

— А зовут его как, Восьмого-то?

— Восьмой и есть.

— Ну, не скажи, братец… Я тоже в ведомстве по нумеру числюсь, хотя и христианским именем наречён… Ладно, из себя-то он каков, с лица, то есть?

— А как все: корпус хромированный, по всей морде неон-ки… На колёсиках.

— Вот это лучше. Молодец. И у кого же он прокламации получает?

— Пудинги, что ли?

— Ну-ну, пудинги.

— Известное дело — на Хэмптонкорт-роуд.

— Так… А противу государя выражался?

— Вырождался, вырождался. У них народ такой — вырождающийся. Отпустил бы ты меня, барин, меня с сеном ждут…

— А ты, братец, не спеши. Ты мне лучше вот что скажи: где этого Восьмого найти можно?

— Дома, где же ещё.

— А как туда добраться, голубчик?

— Так я и подвезти могу…

— Далеко ли?

— Да световых вёрст этак миллиардика два будет…

— Это ничего, обернёмся…

Глаза ротмистра внезапно зажглись странным огнём, он перегнулся через стол к мужику и тихо спросил:

— А скажи, братец, нет ли у вас курей с человеческим профилем?

— Как не быть, в любом дворе полно.

— И что?

— А ничто. Куры и куры. С пёрышками…

— А Восьмой этот — он, часом, не курица?

— Нет, тогда бы его яйца нести пристроили. А так нет — не курица.

— Жалко, — вздохнул Штаницын. — А ты мужик вроде ничего, справный… Только вот зря у тебя три глаза…

— Где же три? — удивился мужик. — Осередь лба — это рефлектор. Нам, мужикам, без него никак…

Встреться с Квазаром кто поинтеллигентней, он непременно впал бы в мистицизм и религиозный экстаз, учёный-атеист посчитал бы его за монстра и отправил в кунсткамеру, а вот во внутреннем мире ротмистра таинственный пришелец был принят радостно, но без удивления, подобно недостающему элементу в таблице химика Менделеева.

Потому что виновны были все — и ответить должны были тоже все.

— Куры эти ваши, они… кто? Не состоят ли в тайных обществах?

— Кака тайна! Всё время на виду.

— Нет, ты мне по совести скажи: куры они или что?

— Так это как посмотреть. Спереди вроде куры, а сбоку выходит личность.

— А какая она, эта личность? — замирая, спросил ротмистр.

— А вот как на патрете! — сказал допрашиваемый, радостно тыча пальцем в государеву персону в золочёной раме.

— И что, — не слыша себя, спросил ротмистр, — они все такие?

— Все как одна, ваше благородие!

— Та-ак… А не из царской ли они фамилии? Не Романовы ли?

— А кто ж их спрашивал. Может, и Романовы.

— Не обознался ли ты, любезный?

— Уж четвёртую сотню лет на этих курей гляжу…

— Романовыми кликать не пробовал?

— Всяко пробовал…

— Откликались?

— Откликались.

— А притеснять их не притесняете?

— Сами-то не притесняем, разве петух какой… Так ведь это для дела.

— А Восьмой, он… не петух?

— Какой петух! Так себе, железячка.

— Бомба?!

— Врать не стану, в брюхо к нему не лазил.

— Почему не лазил? Опасался?

— Ясное дело. Руку оттяпает, а новая пока вырастет…

— Опасался — значит, бомба. А бомба он для террору против царской фамилии… А они, значит, бедненькие мои…

Последним усилием рассудка Штаницын понял одно: дому Романовых угрожает смертельная опасность. «Обезвредить Восьмого! Обезвредить Восьмого!» — стучало по голове тревожной мыслью.

От таких ударов он почувствовал боль. Это была боль за государя-императора.

— Ты, голубчик, отдохни пока, — сказал он уводимому Квазару. — У меня голова что-то разболелась…

Потом он в течение получаса ходил по кабинету, стараясь не стучать ногами и на каждый нечётный шаг затягивая солдатскую песню, изредка застывал по стойке «смирно» перед августейшим портретом…

Наконец уселся за стол и вытащил стопку чистой гербовой бумаги.

Потрясающий документ века, или Курица не птица, а…

«.. Настоящим установлено, что на основании проведённого мною дознания крестьянин из Галактионовки Альфацынтаврского уезда Квазар Пульсаров показал о наличии заговора противу царствующего дома. Во главе заговора стоит изменник и социалист по кличке Восьмой, будучи связан с аглицким городом Лондоном. Упомянутый Квазар Пульсаров показал, что означенный Восьмой представляет собой натуральную бомбу, каковую намерен подложить под устои правопорядка. Отталкиваясь от состояния крайней опасности, членам царской фамилии во главе с Государем приходится скрываться в обличии курей, имеющих, впрочем, в профиль вполне человеческую фигуру. Государь и его семья скрылись в секретную деревню Галактионовка, которая Альфацынтаврского уезда никакой губернии и находится в административно неохваченных областях, не значась при этом ни в каких реэстрах. Ввиду невозможности допустить влачения образа жизни возлюбленным Монархом в куриной сущности, предлагаю создать Чрезвычайную комиссию, усиленную двумя полуротами гренадер для поимки Восьмого и перечисления венценосной фамилии в прежнее состояние. Дело полагаю безотлагательным, памятуя об опасности, всечасно нависающей над Империей, ибо жители секретной деревни Галактионовки темны и по недомыслию или злонравию способны использовать вышеозначенных курей-Романовых по прямому их назначению, т. е. как курей. С себя лично вины не снимаю, поскольку виновны все — и ответить должны все…»

— Ещё один сгорел на работе, — констатировал граф Орлов, прочтя перед сном доклад Штаницына. Подумав, наложил резолюцию: «Отставка с полным пенсионом».

Перекинувшись пару раз в дурачка с денщиком и оба раза выиграв, зазевал и отправился почивать.

Судьба Николая Романова, или Пока жареный петух не клюнет

…Не без всегдашнего трепета подходил Орлов к двери государева кабинета, хотя бояться было, в общем-то, нечего. Да и доклад был пустяковый — о публичном чтении студентом Киевской духовной академии Ардалионом Лютифертским скабрёзной поэмы о праведном Лоте и дщерях его.

Как и следовало ожидать, государь стоял у окна, но в его мощной фигуре чувствовалась какая-то затаённая печаль.

— Пришёл? — не оборачиваясь, осведомился царь. — Читай.

Доклад подходил к своей наиболее интересной середине, когда Орлов заметил, что государь стоит на ногах как-то неуверенно. Разглядев, в чём дело, граф ахнул и уронил папку с докладом.

— Удивляешься, милейший? — повернулся к нему государь и сердито царапнул лапой по паркету. — По твоей милости…

— Ваше императорское величество… — испуганно забормотал Орлов.

— Ко-ко-ко, — нетерпеливо оборвал его Николай. — А кто не прислушался к бдительному голосу ротмистра Штаницына? Молчишь?

Потом произошло совсем невообразимое: государь захлопал себя по ляжкам, огорчился и горестно закричал:

— Насест! Есть в этом проклятом дворце хоть один порядочный насест?

Граф с ужасом попятился, у самой двери поскользнулся на кучке помёта, упал, вскочил и бросился прочь.

Вслед ему неслось звонкое петушиное пение. Над Санкт-Петербургом занимался новый день, и этот день никому нигде не сулил ничего хорошего.

— А ты покушай, ваше высокопревосходительство, — хитро увещевал графа по прибытии домой денщик. — Авось и полегчает.

Граф открыл крышку судка. Государь-император, ощипанный и выпотрошенный, смотрел на него скорбным варёным глазом.

— Ваше императорское величество, как же я могу употребить вас в пищу? Зачем это, что Европа скажет? — запричитал граф.

— Не любо — не кушай, — обиделся царь и захлопнул за собой крышку судка.

— Да что вы, ваше сиятельство, — говорил денщик, — курятинка эта не в пример свежая, только что галактионовские мужики на рынок выбросили…

— А цесаревичи… цыплятки то есть? — спросил Орлов, всё ещё надеясь спасти династию.

— А цыплят ихних сейчас ваша кошечка кушают…

Граф побежал спасать-выручать цесаревичей. Но было поздно. Повсюду валялся пух пополам с аксельбантами.

— Эх, кошка, — сказал граф. — Что же ты, кошка?

— А я и не кошка, — сказала кошка и облизала с усов голубую кровь. — Я — Восьмой.

— Сицилист? — выдохнул граф.

— Сицилист, — мрачно кивнула кошка, изготавливаясь к прыжку.

Осознав неизбежность рокового исхода, Орлов истошно закричал:

— Позвольте, я не курица, я не ку…

…Ещё не утихло эхо предсмертного вопля шефа жандармов, когда он проснулся.

— Денщик! — закричал он. — Денщик!!!

Как из-под кровати (а может быть — и действительно из-под неё) возник денщик.

— Что у нас на завтрак? — спросил граф, томимый предчувствием.

— Как велели — курятина-с… — ошеломлённо ответил денщик.

— Отставить курятину! Штаницына ко мне!

Двое на всю Россию, или С больной головы на здоровую

Вдвойне скоромную сегодня курятину подменила собой овсяная каша, которую граф с плохо скрытым отвращением и поглощал в ожидании ротмистра.

Штаницын вошел, не доложившись, как положено, и Орлова это почему-то нисколько не удивило. Два равно безумных взгляда скрестились осередь комнаты.

— Восьмой? — заговорщицки спросил граф.

— Восьмой, — рыдая, сказал ротмистр и повалился на колени. Орлов поманил его к себе ложкой. Штаницын, как был, на коленях, подошёл к столу. Некоторое время шеф жандармов и ротмистр переговаривались знаками. Со стороны могло показаться, что они разыгрывают пантомиму «Птичий двор». Оба кормили воображаемых кур воображаемым же кормом.

— Вывезешь? Доставишь? — только и спросил граф.

— Христом-господом нашим… — вымолвил Штаницын и опять заплакал.

— Ты уж корми их там… соответственно… блюди… Как тебя по имя-отчеству-то?

— Сергей Сысоевич, — отвечал Штаницын, не осушая глаз.

…Прямо скажем, ротмистру Штаницыну граф не поверил. Он был умён. Но умён, как оказалось, слишком.

Дело в том, что, доведённый до отчаяния неопределённым к себе отношением государя, он принял рапорт Штаницына и его безумие (во всей очевидности, преднамеренное) за очередное монаршее испытание на верность. Видимо, проверить решил император, как поведёт себя верный его охранитель в столь нестандартной ситуации, не проявит ли халатности или вольномыслия.

Поэтому граф условия игры принял и включился в неё со всей живостью.

— А скажи, братец Сергей Сысоевич, — вкрадчиво пытал он ротмистра. — Не выйдет ли в народе нашем возмущения от куриного вида? Скажут — у всех власть как власть, а у нас вон кака страсть!

— Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство, — просто, прямо, по-военному ответствовал Штаницын. — Мы, русские люди, ко всякой власти привычны и подчиниться готовы, а в особенности законной. Были под царями, будем под курями — какая разница!

Слушая бред Штаницына, граф лихорадочно соображал, кто же это под него копает. «Съедят, — думал он. — Прямо вот так с эполетами и сожрут. Но подождите, голубчики. Не на того напали. Думали, Орлов растеряется, выкинет Штаницына с работы и тут-то как раз и пропадёт. А потом государь его вызовет, предъявит шизофренические протоколы и просто этак скажет: «А если бы это было правдой?» И сгорел Алексей Фёдорович, синим огнём сгорел. Впрочем, возможно и другое: решил вдруг государь разыграть своего старого солдата. Тогда ещё легче — подхихикнул монаршей шутке, только и всего. А пока играть нужно, делать вид, что веришь этой каналье Штаницыну, ишь как роль исполняет — чисто актёр господин Каратыгин… Но ничего, Орлов тоже актёр, Щепкин, можно сказать…»

Так подумал граф Орлов и успокоился — эка невидаль: вздумали российского подданного глупостью испытывать…

— …А чтобы народ не сомневался, — продолжал между тем Штаницын, — мы царскую фамилию в платье нарядим, в мундирчики, чин по чину, — наконец-то прожектёрская мысль ротмистра развернулась как могла широко. — И на троне небольшенький нашестик пристроим…

«Хитёр, ох, хитёр, — нехорошо думал про собеседника граф. — Поймать хочет, чтобы я насмешку какую-нибудь допустил…»

— И самое главное, ротмистр, — сказал он вслух, — это тайна. Только двое в России будут знать истинное положение вещей. Мы не дадим в обиду своего государя. Для нас он всегда государь, каков бы он ни был — в мундире или в перьях. Самодержец Всероссийский!

«Что, подловил? — внутренне ликовал граф. — Ты мне глупость, а я тебе глупость горшую!»

— А потом, — захлёбываясь, развивал свою мысль ротмистр, — потом и мы привыкнем, что ОНИ — куры, и все привыкнут… Только прямо сейчас нужно постепенно приучать население к мысли…

—.. что курица — птица не в пример более благородная противу орла! — подхватил эстафету граф.

Некоторое время жандармы наслаждались этой своеобразной интеллектуальной игрой. Один, правда, не наслаждался, ибо и вправду верил всему, что говорил. Второй, по совести сказать, тоже испытывал мало удовольствия, так как боялся сорваться и проиграть.

Беседа продолжалась часа два и более. Время от времени Орлов ловил себя на мысли, что начинает верить в куриный метаморфоз. Сперва его это тревожило, а потом перестало — так было легче разговаривыать с ложно-безумным ротмистром.

Постепенно будущее Российской империи вполне определилось. Ко взаимному удивлению, куры в качестве правящей династии прекрасно вписывались в существующие уставы и уложения, во всеобъемлющую триединую формулу «Самодержавие, Православие, Народность».

День стал мало-помалу клониться к вечеру. Для облегчения беседы денщику было велено насчёт напитков. Общаться стало не в пример легче.

— Вот герб наш — двоеглавый византийский орёл… — толковал ротмистр. — Какой орёл? Петух и петух, только две головы… Так и полагать…

— А скипетр! — кричал граф. — Скипетр на насест похож, а держава — несомненное яйцо… Снова всё сходится…

— А гимн будет — песня «Жил да был петух индейской»…

Так и мечтали до сумерек. Наконец ротмистр забеспокоился:

— Ваше сиятельство, а который час?

— Так восьмой уже, любезный…

— Восьмой! — ужаснулся Штаницын. — Террорист! Угроза престол-отечеству!

С мечтаниями было покончено. Перешли к прямым действиям. На ротмистра была возложена эвакуация царской фамилии из деревни Галактионовна в столицу. Ротмистра усилили двумя полуротами гренадер.

— С богом! — сказал граф. — Рука Всевышнего отечество спасёт!

Кровавый ленч аглицкой королевы Виктории, или До бога высоко, до царя далеко

Бодрым строевым шагом перемещались гренадеры в сторону Вышнего Волочка, имея вполне определённую цель движения. Впереди двигался жандармерии ротмистр Штаницын. Ещё более впереди — неопрятного вида мужик. «Нездешний», — сказали бы про него местные крестьяне. И они бы не ошиблись. То же самое могли сказать про него и негры, и китайцы, и эскимосы. Да и вообще — вряд ли нашёлся на Земле хоть один человек, который взял бы на себя смелость назвать Квазара Пульсарова своим земляком, соседом, шабром и тому подобное.

Но всё это мало заботило Квазара. Он добросовестно выполнял функции проводника, за что ему были обещаны лавры Сусанина (каковые представлялись ему в форме сена) и пять рублей денег серебром. По устному приказу ротмистра гренадеры время от времени начинали исполнять партию хора из оперы композитора Глинки «Жизнь за царя», оглашая окрестности хорошо поставленными голосами.

Вокруг простирался бескрайний простор радиусом вёрст пятнадцать. Простор был пуст. Дорога тоже. Если не считать трёх телег, со страшной скоростью несущихся навстречу отряду.

— Господи боже мой, — заволновался Квазар. — Так это же наши мужики едут! С сеном!

Телеги резко затормозили.

— Квазарушко! — закричали с них. — А мы-то тебя который день ищем!

— Сателлит Болидович, батюшко! Вот уж не чаял! — прослезился Квазар.

— Ты домой, что ли, Пульсаров? — осведомились с третьей телеги. — А служивые зачем?

— За курями! — радостно выдал государственную тайну проводник.

— Что им — своих не хватает, али как?

— Молчать! — рявкнул Штаницын. — Молчать про царскую фамилию!

— Ваше благородие, — начал самый старший из галактионовских. — Вы, небось, брехуна нашего Квазарку послушали? Так он вам ещё и не то расскажет. Курей уже недели две как всех продали: уж больно нерентабельны оказались.

— Как продали? Кому продали? — похолодел ротмистр.

— Да рогоносику и продали. Восьмому.

— Что? Восьмому? Царскую фамилию?

— Не могём знать, барин: фамилию у курей никто не спрашивает, когда продаёт. Знаем только, что обменял их Восьмой в Лондоне.

— Неужто на пудинги?

— Какие пудинги? Не оправдали себя пудинги. За сэндвичи взялись. Так, глядишь, до макинтошей дойдут или до файф-о-клоков. Беспутный народ.

Перед Штаницыным медленно вырисовывалась страшная картина: аглицкая королева Виктория и юный принц Уэльский, повязав салфетки, садятся за стол, в середине которого на золотом блюде, весь в петрушке и специях, лежит… О господи!

Когда Штаницын стряхнул с себя наваждение, то увидел, как телеги альфацынтаврских мужиков, увозя сено и Квазара, катят в небо под углом в сорок пять градусов. Это его не удивило.

В течение нескольких минут он тупо смотрел вслед телегам, а потом вдруг сдавленно закричал и бросился за ними. Какая-то неведомая сила поддерживала его в воздухе.

Сила эта была — любовь к государю-императору!

…Гренадеры дождались, пока ротмистр станет неразличим глазом, помолились недолго и неискренне и, неторопливо обсуждая происшедшее, направились на постой. Старшим команды автоматически становился унтер-офицер Нерубович. Это предполагало не только повышение по службе, но и всю тяжесть ответственности перед генерал-аншефом Орловым. Нерубович знал одно — экспедиция отправлена за курями. Этого было достаточно.

— Трофимов, Пантелев, Крестец! — подозвал он кое-кого и выдал им денег на приобретение — благо деньги не вознеслись вместе со Штаницыным.

Отослав фуражиров, унтер направился к знакомой вдовушке бывшего коллежского асессора Гумурдюкова, где и провёл не без приятности служебное время на казённые деньги.

Потому что заживо ушедший в мир иной ротмистр Штаницын не успел сообщить ему, что виновны все и ответить должны тоже все.

Новый маркиз де Пугачёв, или Петух встаёт рано, но злодей ещё раньше

Граф Орлов знал себе цену, но по некоторым соображениям предпочитал держать её в тайне. Так и в этот раз: ввязавшись в государеву игру (а может быть, даже инспекцию под видом розыгрыша), он особенно не афишировал свои приготовления, хотя с другой стороны старался, чтобы слухи об этих приготовлениях как можно скорее дошли до государя, коий вот уже второй день не давал о себе знать. Граф каждый час ожидал, что возлюбленный монарх вот-вот появится, похвалит своего слугу за усердие или, на худой конец, посмеётся над ним. Но государь не давал о себе знать настолько упорно, да и членов венценосной фамилии никто не видел так давненько, что Орлову всё чаще и чаще приходила в голову мысль: а может, они и вправду… того?

Мысль эту он гнал от себя обеими руками. Одно утешало: отослал подальше ротмистра Штаницына. Пусть-ка поищет таких курей, чтобы престола Российского достойны оказались! Наверное, ротмистр — такая же пешка в этой игре, как и его подставной мужик из таинственной деревни. Один граф Орлов всё знает и понимает.

Шло время, а император не спешил. Нервы графа находились в состоянии такого же напряжения, в каком находятся параллели и меридианы, которые, как известно, удерживают землю нашу от рассыпания. То ему казалось, что это и не государево испытание, а некий отвлекающий маневр, то — что куриный машкерад организовали мерзавцы англичане…

Неудивительно, что в то недоброе утро, когда унтер-офицер Нерубович доставил по назначению несколько клеток с пышными белыми курами, нервы графа не выдержали.

Куры-Романовы были действительно великолепны. Орлова затрясло.

— А где ротмистр? — обернулся он к унтеру.

Унтер снял форменную фуражку и перекрестился. От него несло поминками по ротмистру.

— Пошёл вон, — сказал граф брезгливо. Он не успел ни осознать гибели канальи Штаницына, ни порадоваться ей в полной мере. Графу стало легко-легко и всё понятно.

«Этот с переливами — ОН», — благоговейно думал граф про могучего петуха в головной клетке.

— Ваше императорское…. Какие будут распоряжения? — спросил Орлов, упадая всё глубже в бездну безумия.

Он так близко наклонился к петуху, что петух не удержался и клюнул графа в глаз. Граф стойко вынес это и выпустил птицу из клетки. Но петух не успокаивался: гневно шаркая шпорами, он то и дело налетал на графа, причиняя ему физические страдания. По всей видимости, такова была монаршая воля. «Лютует», — подумал Орлов, прикладывая к глазу батистовый платочек…

Вдруг что-то, хрустнув, перестроилось в его мозгу.

Сначала он испугался этой мысли. Но боль в глазу не проходила, а в груди неотвратимо возникало чувство, страшно сказать, мести. Он встал с колен и начал шагать по комнате. «Романовы — Орловы, Романовы — Орловы», — повторял он, обрывая в голове лепестки воображаемой ромашки. Резко остановился и со злобой посмотрел на петуха.

— Всё, — сказал он решительно. — Поцарствовали. Не будете в следующий раз глаза клевать.

Боясь передумать, он вытянул руки и пошёл на петуха. Последний, почуяв недоброе, заорал благим петушиным матом.

— Что это ты, Алексей Фёдорыч, за курятник тут развёл?

Вздрогнув, Орлов обернулся.

Перед ним стоял государь император.

Вот тогда-то и до графа дошло, что виновны все и ответить должны тоже все.

Евгений Лукин
ПРИЗРАКИ

 Рассказ

Для начала следует выйти на балкон и взяться обеими руками за шершавую рейку перил. Потом позволить взгляду равнодушно скользнуть по крышам особняков и уйти в безоблачное утреннее небо. Именно безоблачное, поскольку нужен купол. Без купола — никак. И смотреть надлежит до тех пор, пока не осознаешь, что небесный изгиб просто-напросто повторяет кривизну земли. Лишь тогда ощутишь, до чего огромен этот раскалённый шар с его хрупкой, едва схватившейся корочкой, на которой ненадолго завелась исполненная гордыни плесень, именующая себя разумной жизнью. Шумящая под балконом автострада, черепичные крыши, аккуратные дворики, обнесённые каменными стенами, утрачивают смысл, их недолговечность очевидна. Что уж говорить о таком микробе, как Ярослав Петрович Ротмистров, взирающий на всё на это с шестиэтажной высоты! Крохотен он, и горести его смехотворно крохотны. А коли так, то, чем горевать, поди-ка ты лучше, Ярослав Петрович, в ванную да займись чисткой оставшихся зубов.

Хорошая штука мировая скорбь. А то скулил бы сейчас о том, что второй месяц за электричество не плачено…


Старость застигла врасплох. Белёные катакомбы жилу-правлений, собирание справок. Судорожно стал примерять приличные возрасту личины: патриарх, лукавый дедок, страдалец-пенсионер… Другие обычно делают это заранее.

— Тут у вас одного года нет, — сказала секретарша.

— То есть как? — обомлел Ротмистров. — Какого?

Выяснилось: того самого, что располагался в точности посерёдке стажа. Помнится, оформляли Ярослава Петровича откуда-то куда-то переводом — видимо, тогда и посеяли годик.

— Клава! — взвыл он. — Но в трудовой-то книжке…

— Мало ли что в трудовой! — возразила она. — Нету. Вот.

Со справкой в руке Ротмистров вышел из приёмной в коридор и остановился там в оцепенении. Что родная контора постарается хоть в чём-нибудь облапошить бывшего своего сотрудника, не подлежало сомнению изначально. К этому Ярослав Петрович был готов. Но чтобы так, средь бела дня, взять и ограбить на полжизни…

Из забытья его вывела давняя сослуживица. Тоже, видать, чем-то была потрясена — даже не спросила, а что здесь, собственно, делает Ярослав Петрович Ротмистров, уволенный по собственному желанию полтора года назад.

— Ярек! Ты слышал?

— Нет, — глухо отозвался он.

— О призраке? Не слышал?

Вот только призраков ему не хватало! Самому в призраки пора.

— В газетах уже пишут! — Перед глазами трепыхнулся номер «Вечёрки».

«Призрак бродит по «Европе»», — машинально прочёл Ротмистров.

— Почему Европа в кавычках? — спросил он через силу.

— Развлекательный центр! «Европа Сити Молл»! Не был, что ли, ни разу? Думали сначала, голограмма по этажу ходит, а проверили — нет такого аттракциона… Охранник его дубинкой ткнул — одна рукоять от дубинки осталась!..

Ярослав Петрович прерывисто вздохнул, отстранил газету.

— Прости, Мань. Не до того мне…


Перед железнодорожным мостом сели в пробку. Покинуть салон не представлялось возможным. Проползающий мимо троллейбус был бесконечен, как космический крейсер из «Звёздных войн». Пассажиры маршрутки давно уже смирились: кто болтал по сотику, кто промеж собой.

— Как же он может стены дырявить, если сам прозрачный?

— Ну вот написано!

— Да сейчас тебе что хочешь напишут!

Толковали наверняка всё о том же газетном призраке. Хорошо, небось, живётся, если больше уже и поговорить не о чем…

Ярослав Петрович чувствовал себя на грани срыва. Автомобильный затор грозил стать последней каплей: ещё мгновение — и взвоешь, завизжишь, забьёшься в припадке. В подобных случаях оставалось крайнее средство, открытое Ротмистровым ещё в юности и к которому он в последнее время прибегал всё чаще и чаще: например, сегодня утром на балконе… Салон маршрутки, говорите? А ты представь, будто видишь его впервые и даже не знаешь, как что называется. Допустим, прибыл ты из иного мира, возник внутри не поймёшь чего — ну и вот… Пара минут такой нарочитой оторопи — и окружающее волшебным образом обессмысливается, а самое главное, вместе с ним обессмысливается и то прискорбное обстоятельство, что государство обуло тебя даже напоследок.

Вы не поверите, но, лишившись имён, предметы и существа начинают чуть ли не истаивать на глазах.

До крайнего средства на сей раз, впрочем, не дошло — автотранспорт вокруг зашевелился, благополучно въехали на мост, даже обошли на полкорпуса бесконечный троллейбус. Затем впереди зазиял просвет, куда немедленно рванулась их маршрутка, и тут же была резко осажена с кряканьем тормозов, визгом покрышек и сдавленным матом водителя. Соседку Ротмистрова сорвало с сиденья, так что, не ухватись она за плечо Ярослава Петровича, быть бы ей на полу.

— Вы видели? Видели? — вскрикивала попутчица.

— Нальют с утра зенки и под колёса лезут… — рявкнул склочный бас справа.

— Прозрачный он был! Прозрачный!..

— Кто прозрачный?

— Ну, этот… под колёса который…

— Во блин! Ещё одна газет начиталась…

Кажется, имело место ДТП. Удачный денёк, что и говорить… Водитель покинул кабину и присел озадаченный перед левой фарой. За ним, видя такое дело, полезли наружу и пассажиры. Послышались возгласы:

— Эх, ни хрена себе!..

— Гля! Как бритвой отхватило…

Кому там что отхватило, Ярослав Петрович выяснять не стал — протиснулся между бамперами, переступил парапет и, оказавшись на узеньком тротуаре моста, двинулся дальше пешком.


Нужная кнопочка кодового замка на двери подъезда была утоплена заподлицо с металлической пластиной и не нажималась.

«Сил моих больше нет… — в отчаянии подумал Ротмистров. — Ещё и это…»

— Вы палочкой, — тихонько посоветовали сзади. — Или ключом.

— Спасибо, — сказал он и достал брелок. Кнопочка поддалась, щёлкнула. Остальные две, слава богу, оказались исправны.

— Только сразу не закрывайте, пожалуйста…

— Проходите… — Ротмистров придержал дверь и чуть посторонился, пропуская доброго человека.

— Только вы осторожнее, пожалуйста…

Ярослав Петрович не понял, обернулся. Далее хватка его ослабла, и дверная скоба чуть было не ушла из пальцев. Шагах в четырёх от Ротмистрова стоял скромно одетый мужчина лет пятидесяти, и сквозь него слабо просвечивали подробности городского пейзажа: бордюр, качели, тополёк, соседняя пятиэтажка.

Принято считать, что встреча с призраком непременно чревата благоговейным ужасом, предобморочной слабостью, вытаращиванием глаз, шевелением волос. Возможно, так оно обычно и бывает. Но когда за электричество не плачено два месяца, а в родной конторе вас не далее как сегодня обули на полстажа, трудно, согласитесь, требовать от человека приличных случаю чувств.

«Вот только тебя мне, гада, и не хватало!» — с бессильной ненавистью подумал Ротмистров.

Должно быть, лицо его при этом дёрнулось. Полупрозрачный встревожился.

— Нет-нет, — торопливо заверил он. — С вами всё в порядке. Я вам не мерещусь…

Ярослав Петрович перевёл дух.

«Ужасное не может быть подробно, — утверждал известнейший литературный критик девятнадцатого века. — Призрак тогда страшен, когда в нём есть какая-то неопределённость…» Святые слова. Чем пристальнее вглядывался Ротмистров в полупрозрачного незнакомца, тем меньше находил в нем поводов к ужасу. Куртейка на призраке была ношеная, рукав явно обмелён о какую-то, видать, потустороннюю стену.

Вот только голос несколько глуховат. Чуть громче шёпота.

— Вы кто? — отрывисто спросил Ротмистров.

— Шкарин… — с запинкой представился тот. — Андрей Андреевич Шкарин…

— Что это с вами?

Прежде чем ответить, видение нервно оглянулось. Ротмистров — тоже. Двор был пуст. Во всяком случае, свидетелей поблизости не наблюдалось.

— Слушайте… — искательно обратился к Ярославу Петровичу полупрозрачный Андрей Андреевич. — Вы бы всё-таки впустили меня в подъезд… а то стоим на виду… заметят…

Странная просьба для бесплотного существа, которому, казалось бы, никакая стена не преграда, но, раз просит, значит и впрямь нужда припала. Тем более вежливо просит.

— Д-да, п-пожалуйста… — Ротмистров неловко отступил в сторону, распахнул дверь пошире.

Призрак двинулся к металлическому порожку, ступая с такой боязливостью, будто под ногами был не майский асфальт, а октябрьский ледок. Шагнув, приостановился.

— Только не прикасайтесь ко мне, ладно? — попросил он. — А то я вон уже попробовал кнопку нажать…

Ротмистров ошалело взглянул на кодовый замок. А кнопочка-то и впрямь не утоплена — скорее неровно срезана. Да, но… если это след нажатия, откуда он знает код?


В скудно освещённом подъезде назвавшийся Шкариным слегка загустел и словно бы обрёл плоть, что, конечно же, было оптическим обманом, поскольку иногда кое-какие предметы сквозь Андрея Андреевича нет-нет да просвечивали. Лампочка, например.

— Послушайте… э-э… — сказал в отвердевшую спину призрака Ротмистров. — Так это вы под нашу маршрутку сунулись? Там, на мосту…

Растерянность его была настолько велика, что для иных чувств просто не хватило бы места.

— А вы что, внутри были?

— Да.

С величайшей осторожностью и сосредоточенностью призрак одолевал одну за другой семь ведущих к лифту ступеней, причём делал это, следует признать, весьма неуклюже.

— Еле увернулся, — посетовал он, достигнув площадки. — Ну и он тоже хорош! Стоял-стоял — и вдруг…

— А если бы не увернулись? — спросил Ротмистров.

— Вам эта железяка не мешает?.. — Как бы не расслышав вопроса, Шкарин указал на вывернутый из перил металлический прут.

— Ну как это не мешает! Позавчера брюки об неё порвал…

— Тогда, если не возражаете… — Андрей Андреевич наклонился и нанёс рубящий удар указательным пальцем. Отсечённая железяка грянула о бетон и с лязгом запрыгала по ступеням, пока не уткнулась в левую туфлю остолбеневшего Ярослава Петровича. Пару секунд тот неотрывно смотрел на металлический обрезок, потом заставил себя поднять глаза и с содроганием уставился на Шкарина.

— Т-то есть всё, к чему вы здесь прикоснётесь…

— Вот именно, — последовал мрачный ответ.

— Да, но… как же вы тогда…

— А вот так, — с горечью отозвался Андрей Андреевич. — Осторожненько, впереступочку… Главное — резких движений не совершать.

Ротмистров нагнулся, с опаской подобрал отрубленную железяку, осмотрел, тронул сияющий, словно шлифованный, срез. Холодный.

— Ас кнопочкой, значит…

— С кнопочкой не вышло, — подтвердил Шкарин. — Слишком тугая. Хорошо, вовремя палец отдёрнул. А то бы насквозь проткнул…

— А просто сквозь дверь пройти?

— Дыра бы в двери осталась…

— И что?

— То есть как это — «и что»? Ремонтировать потом кому?

— Ну не вам же!

— Не мне… — согласился Шкарин. — Слушайте, может, вы тоже представитесь?

Ротмистров смущённо крякнул, прислонил железяку к стене.

— Ротмистров, — сказал он, выпрямляясь. — Ярослав Петрович.

— Очень приятно… Так вот ремонтировать пришлось бы вам, Ярослав Петрович, — сварливо продолжил Шкарин. — Вам и прочим жильцам. Вскладчину. У вас что, деньги лишние?

Стоило услышать о деньгах, Ротмистров вспомнил про выданную Клавой справку и болезненно крякнул.

— Что с вами?

— Так, — процедил Ротмистров. — Житейские неприятности. — Стиснул зубы и с такой решимостью взошёл по ступеням, что призрак беспокойно отодвинулся — от греха подальше. — Лифт вам вызвать? А то ещё одну кнопку проткнёте…

Призрак заколебался.

— Лифт? Пожалуй… не стоит. Не знаю, как тут у вас, а у нас он дёрганый какой-то… последнее время…

— Где это — у вас?

— Н-ну, в моём мире… Да вы не беспокойтесь! Шестой этаж — можно и пешком…

— А к кому вам на шестом?

— Понятия не имею! А впрочем… Вы не в курсе, кто проживает в девятнадцатой квартире?

Ротмистров моргнул.

— В девятнадцатой квартире проживаю я, — с расстановкой произнёс он. — А собственно, в чём дело?

Выйдя из лифта на шестом этаже, Ярослав Петрович спешно закурил и попытался хотя бы вчерне осознать случившееся.

Галлюцинация? Тогда уж весь мир галлюцинация! И сегодняшний номер «Вечёрки» галлюцинация! «Призрак бродит по «Европе»». Хотя… Ротмистров покряхтел. Почему не допустить, что поводом к сдвигу по фазе явилась именно заметка в «Вечёрке»? Сколько бы ни брать собственную психику на излом, то представляя себя микробом на балконе, то лишая окружающую реальность имён и доводя её чуть ли не до исчезновения…

Сигарета кончилась. Ротмистров спустился на промежуточную площадку, затушил окурок о крышку мусоропровода и, поколебавшись, продолжил путь вниз. Вот смеху будет, если, не встретив никакого Шкарина, он дойдёт сейчас до последней площадки, а там торчит из перил всё та же вывихнутая железяка. Целая и невредимая.

Шкарина Ярослав Петрович встретил между четвёртым и пятым этажами.

— Ас чего это вас, интересно, занесло в «Европа Сити Молл»? — спросил он почти враждебно.

— Какая вам разница? — устало огрызнулся призрак. Чувствовалось, что подъём давался ему нелегко: каждый раз бережно устанавливать ногу впритирку к бетону, чтобы, упаси боже, резким движением не продавить ступеньку насквозь, — пожалуй, замучишься… Выходит, и бестелесное существо имеет вес (естественно, крохотный — иначе при такой способности всё дырявить оно бы просто провалилось сквозь лестницу).

— Да вы отдохните, — предложил Ротмистров. — Я подожду.

Остановились.

— Дурака свалял, — нехотя признался Андрей Андреевич. — Где, думаю, может спрятаться привидение?.. Только на выставке голограмм… Ну вот и…

— Вам-то от кого прятаться? — не понял Ярослав Петрович.

— От придурков, — хмуро молвил Шкарин. — Потрясающий народ! — пожаловался он. — Думают: раз уворачиваешься от них — значит боишься. Ну и начинают ловить… Инстинкт, что ли, такой?

— Надеюсь, без жертв обошлось?

— Да обошлось, слава богу…

Отдохнув, добрались до шестого.

— И всё-таки, — сказал Ротмистров. — Что вам понадобилось в моей квартире?

— Ну я же объяснил уже! В моём мире — это моя квартира. И мне в неё надо попасть.

— А-а… — сообразил наконец Ярослав Петрович. — То есть это единственное место, откуда вы можете…

— Нет, — произнёс Шкарин сквозь зубы. — Из вашего мира в мой я могу попасть когда угодно и откуда угодно. Но мне хотелось бы очутиться именно в моей квартире… Ну что уставились? Думаете, у вас у одного житейские неприятности? У меня, между прочим, тоже… Да открывайте же! — чуть ли не прикрикнул он на Ротмистрова. — Не дай бог, Марья Петровна на площадку выпрется…

А он ещё и с Марьей Петровной знаком?


Оказавшись в квартире, гость приостановился, огляделся.

— Ну и как вам обстановочка? — не удержавшись, полюбопытствовал хозяин. — Сравнительно с вашей, конечно…

Андрей Андреевич Шкарин поджал губы.

— Поскромнее… — сдержанно молвил он. — Вдовец, небось?

— Да.

— Вот я и смотрю… А, простите, социальное ваше положение?

— Пенсию оформляю.

— Молодо выглядите, — заметил Шкарин.

— Да и вы тоже…

— Ну мне до пенсии ещё три года тянуть… Не подскажете, который час? А то у меня сотик разрядился…

Вот времена! Призраки — и те с мобилами! Ярослав Петрович достал телефон, взглянул. Тоже бы подзарядить пора…

— Четверть третьего.

Шкарин жалобно поморщился. Чем-то его, видать, такое время не устраивало.

— Вы уж извините, — попросил он, — но я вам ещё с часок глаза помозолю, ладно? Дело в том, что квартиры наши должны ещё и в пространстве совпасть…

— Не понимаю… — искренне признался Ротмистров.

— Чего тут понимать? Оба мира смещаются. Через определённый промежуток времени совпадают… Вы разрешите, я у вас тут поваляюсь немного? Не бойтесь, постараюсь не дёргаться… ничего не продырявить… Устал просто, ноги гудят…

— Пожалуйста-пожалуйста… — разрешил Ротмистров, озадаченно глядя, как полупрозрачный Андрей Андреевич с величайшей осмотрительностью располагается на рассохшемся заскорузлом паркете. — Только почему на полу? Вот же диван…

— Пол надёжнее, — пояснил Шкарин. — Твёрже.

— Так, может, вам подстелить что-нибудь? Дня два не подметал… Замотался, знаете, со справкой этой, будь она неладна…

— Не надо, — отвечал возлёгший навзничь, утомлённо прикрывая веки. — Ваша грязь на нашем вороту не виснет…

— Выпить-закусить вам тоже не предлагать?

— Естественно…

— Как же вы здесь дышите?

— Как-то вот дышу… А что за справка?

— С места бывшей работы, — с несколько диковатой усмешкой ответил Ротмистров — и сам удивился тому, как спокойно он это сказал. Оказывается, отрешиться от бытовых невзгод можно и не прибегая к хитрым психологическим фокусам. Достаточно простой встречи с призраком.

Присел к столу, закурил.

— Дым не мешает?

— А?.. — Лежащий приоткрыл глаз. — Нет, ничего… Запахов я здесь, представьте, вообще не чувствую.

Облезлые дощечки паркета просвечивали сквозь него, словно рёбра. Определённо с чем-то надо было прощаться: либо с рассудком, либо с привычным устройством мироздания. И поди ещё пойми, что лучше. Мироздание, конечно, подленькое, сволочное мироздание, но где гарантии, что, исказившись, оно похорошеет?

— Говорите, не различаете запахов? Может, потому что частицы дыма — твёрдые? А с твёрдыми-то телами у вас… э-э…

— Может быть… — безразлично согласился Шкарин. — Который час?

— Вы же только что спрашивали!

— Жрать хочется, — ворчливо признался гость. — Сутки не жрамши… Давайте уж лучше о справке.

А вот интересно, подумалось Ротмистрову, когда обессмысливаешь окружающую обстановку, она словно бы начинает таять. А если проделать то же самое с призраком? Совсем исчезнет?..

— Так что там у вас стряслось? — спросило видение.

В двух словах Ротмистров изложил постигшее его несчастье. Андрей Андреевич злобно усмехнулся в низкий, давно уже требующий побелки потолок.

— Вот так вас, лохов, и разводят, — с желчной назидательностью выговорил он. — На кой, простите, хрен вы увольнялись за полтора года до пенсии? А, Ярослав Петрович?

— Съели, — угрюмо бросил тот, тычком гася окурок в немытой пепельнице. — Начальство сменилось — и давай стариков выживать…

— Нет, но полтора года не дотерпеть! — Кажется, призрак был и впрямь возмущён.

— А куда деться? Так и так сократили бы…

— Вот пусть бы и сокращали! Вы, кстати, где работали?

Ротмистров сказал.

— А-а… та шарашка за мостом? Знаю. Даже бывал однажды… В суд подавать будете?

— А толку…

— Я валяюсь!.. — с сарказмом объявил потолку полупрозрачный Андрей Андреевич. — Вы на каком свете живёте?

— А вы на каком? — огрызнулся Ротмистров.

Шкарин помолчал, подумал.

— Да в общем на таком же, — безрадостно признал он в конце концов.

— Позвольте! — словно бы проснувшись, Ярослав Петрович вздрогнул, уставился на лежащего. — А кто у вас там президент?

Шкарин равнодушно огласил фамилию. Президент был тот же самый.

— А премьер-министр?

Выяснилось, что и премьер-министр тоже.

— Нет, погодите! — Ротмистров вскочил со стула. — Кто у вас живёт в двадцатой?

Перебрали соседей — всех, кого удалось припомнить. Совпадение вышло полное: от Марьи Петровны до Эдуарда Ипполитыча.

— Интересно… — Ротмистров недоверчиво улыбнулся. — Это, выходит… вообще никакой разницы?..

— Ну почему же? — возразил Андрей Андреевич. — Там в девятнадцатой квартире живу я, а здесь — вы…

— И всё?!

Видение осторожно пожало плечами.

— Так вот почему вы ту железяку отрубили! — уразумел Ярослав Петрович. — Она и у вас там из перил торчала… Тоже, небось, за неё цеплялись?

— Торчит, а не торчала, — уточнил Шкарин. — Я ж её только здесь отрубил…

Ротмистров смотрел на него и пытался представить: каково это — очутиться в хрупком, непрочном мире, где каждый твой шаг, каждый жест разрушителен, смертоносен и безнаказан. Страшно подумать, что бы тут на месте Шкарина натворил кто-нибудь другой. С людьми Ярославу Петровичу всю жизнь не везло, зато первый встреченный им призрак оказался на удивление порядочным человеком.

— А насчёт этой вашей справки… — скрипуче присовокупил Шкарин. — Возможно, вы не знаете, но в каждом учреждении существует отдел экономии государственных средств. Проще говоря, отдел по обуванию таких вот простофиль, как вы.

— Первый раз слышу.

— Не сомневаюсь. Знали бы — вели себя по-другому.

— Да может быть, он только у вас существует!

— Вряд ли, — отозвался тот, нервно позёвывая. Должно быть, с голодухи. — Сколько там натикало?

Ротмистров взял со стола сотик, тронул кнопку.

— Шестнадцать одиннадцать.

— Сколько?! — Гость опрометчиво привскинулся, чертыхнулся.

— Одиннадцать минут пятого, — перевёл Ротмистров.

— А-а… — Шкарин расслабился и вновь возлёг. — Вы извините, — смущённо вымолвил он. — Кажется, паркет я вам всё-таки… того… повредил…

— Этому паркету ничего не повредит, — утешил Ярослав Петрович. Положил телефон на стол, а когда обернулся, гостя уже не было. В полу чернела дыра — там, где полупрозрачный локоть прошёл сквозь рассохшиеся дощечки, сквозь древесностружечную плиту и угодил в пустоту между лагами. Вторая пробоина, судя по всему, оставленная каблуком, зияла в полутора шагах от первой.

Несколько мгновений Ротмистров оцепенело смотрел на причинённый ему ущерб. Нащупал не глядя спинку стула, сел, обмяк. И всё-то в жизни происходит наоборот, всё не как в книжках! Призрак исчез — и стало, представьте, жутко. Ярослав Петрович беспомощно огляделся, словно впервые видя убогую свою обстановку: ослепшую на пару лампочек люстру; некогда щеголеватую, а ныне облезлую, с пыльными стёклами стенку; немытую пепельницу с окурком, кривовато висящий портрет покойной жены — и вдруг почувствовал нутром, что больше ничего не будет. Никаких призраков. Вот только это. Старость, нищета, одиночество. Сволочная действительность раздвинулась лишь на секунду, дав перемолвиться с полупрозрачным пришельцем, а теперь вновь подступила вплотную и не отпустит, поганка, пока не придушит окончательно…

Именно в такие минуты прибегал обычно Ярослав Петрович к своим психологическим трюкам, но сейчас было проще напиться.


Снаружи длился светлый майский вечер. Пересчитывая немногочисленные купюры, будущий пенсионер вышел из зарешёченной арки на проспект. Напиться… Для того, чтоб напиться, — маловато. Выпить — ещё куда ни шло…

— Ярек!..

Ротмистров обернулся и вновь был атакован всё той же сослуживицей, что и утром, когда он со справкой в руке столбенел у дверей приёмной. Внезапное возникновение Манечки возле арки ничуть не обрадовало Ярослава Петровича, хотя и не удивило: проживала Манечка неподалёку, было время — на работу вместе ездили.

— Ярек! — схватила за матерчатую куртку и то ли со страхом, то ли с восторгом заглянула в глаза. — Какие суки! Ка-кие суки у нас в бухгалтерии!.. Ты прости, я ж ничего не знала!..

— Ты о чём?

— Да о справке же! На сколько обули?..

— На пол стажа…

— Стаж? — отстранилась, уставилась в недоумении. — А при чём тут стаж? Он же только на больничные влияет! Мне сказали, тебе максимальную зарплату распополамили… Вынули год из серёдки — ни там, ни там пяти лет не выходит… Бедняжечка… — простонала она, оглаживая небрежно выбритую щёку Ротмистрова. — Пойдём пожалею — сто грамм куплю.

Тот подумал и согласился. Конечно, Ярослав Петрович предпочёл бы сейчас надраться в угрюмом одиночестве, но, раз предлагают… Они расположились за столиком под недавно разбитым шатром летнего кафе, где возбуждённая Манечка заказала сто граммов водки, бутерброд, а себе что-то розовое, слабоалкогольное. Пригубив, порывисто повернулась к Яреку.

— Так вот о призраке! — выпалила она, ухватив его за руку и таинственно раздувая зрачки. — Ни с какого он ни с того света… И нечего на меня так глядеть! Да, представь себе! Он из параллельного пространства…

Ярослав Петрович осторожно вынул стакан из ухваченной Манечкой руки. Хорошо не расплескал. Мог бы, кстати, и сам догадаться, что внезапное благодеяние вызвано не столько сочувствием, сколько желанием высказаться на заветную тему. Ничуть за полтора года не изменилась. Помнится, в отделе её так и звали — Манька-эзотеричка.

— Ну вот представь! — Манечка опасно ткнула наманикю-ренными коготками. — Вот идёт история. Вот она идёт до точки бифуркации…

— Вообще-то бифуркация — это разделение реки на два рукава, — недовольно заметил Ротмистров.

— Ну так а я о чём? Река, время… Всё течёт!

— Ты мне выпить дашь или нет?

Манечка рассердилась, но выпить позволила.

— Ну?.. — мрачно подбодрил Ротмистров, жуя бутерброд.

— Ну и вот! А призрак — из параллельного пространства! Из другого рукава истории, понимаешь?

Призрак из рукава… Вспомнилась прыгающая с лязгом по бетонным ступеням железяка, отрубленная полупрозрачным пальцем Андрея Андреевича Шкарина.

— Из рукава… А почему он всё дырявит?

Манечка отшатнулась.

— Ой! — в мистическом ужасе выдохнула она. — Знаешь, что сегодня было на мосту?

— А что было на мосту?

— Маршрутка на него налетела! Вся вдрызг! Семь трупов, остальные в реанимации! А ему хоть бы хны!

Труп из маршрутки задумчиво почесал бровь.

— И как ты это объяснишь?

— А что тут объяснять? — оскорбилась она. — Призрак — это дыра в тот мир! Всё, через что он здесь проходит, оказывается там, у них!

Несколько мгновений Ярослав Петрович сидел неподвижно. Вникал в услышанное.

— Хм… — с сомнением вымолвил он наконец. — Сама придумала?

Манечка подскочила на табурете.

— Думаешь, такое впервые, да? Как, по-твоему, древние египтяне пирамиды строили?

Ротмистров крякнул, допил водку, зажевал остатком бутерброда. Трудно было следить за головокружительным полётом Манечкиной мысли.

— Гранитные блоки!.. — в запальчивости продолжала она. — Гладкие, ровные, один к одному… Чем они их вытёсывали? Медным зубилом?.. Не смеши! — загадочно помрачнела, пригубила розовое винцо. — Это им такие же призраки гранит резали, — сообщила она, понизив голос. — Ниткой. Знаешь, как сливочное масло ниткой режут? Ну вот и они так же…

— То есть нитку призраки с собой приносили? С того света?

— Да не с того света! Из параллельного мира!

— Хорошо, из параллельного… А потом они куда делись?

— Кто?

— Призраки.

Манечка вскинула руку, пощёлкала пальчиками, подзывая официанта.

— Ещё пятьдесят грамм!.. Закусь нужна?

— Нет, — сказал Ротмистров. — Так куда они потом делись? Те, что египтянам гранит резали…

— Н-ну… н-наверное миры разошлись, разъехались… вот и… А ты думал, с чего пирамиды строить перестали?

— А теперь, значит, снова бифуркация?

— Конечно!

Официант принёс стопку. Манечка попросила счёт, давая тем самым бывшему сослуживцу понять, что на халяву ему больше рассчитывать не стоит.

Ярослав Петрович выпил, пригорюнился.

— Знаешь, Мань… — уныло молвил он. — А ведь там, представь, та же хрень, что и у нас…

— Где там?

— Ну в этом твоём параллельном пространстве. И со справками точно так же накалывают, и вообще…

— Ну а как иначе? — удивилась она. — Два варианта одного и того же мира…

— Так-то оно так… — вздохнул Ярослав Петрович. — Только, знаешь, всё равно тоскливо. И сокращение штатов у них, оказывается, точно такое же… и отдел по разводке лохов…

— С чего ты взял?

— Призрак сказал, — меланхолически сообщил Ротмистров.

У Манечки окаменело лицо. Со стуком отставила фужер, встала.

— Пошёл ты к чёрту! — отчеканила она в сердцах. — С ним о серьёзных вещах, а он дурака валяет!


Мистику Ярослав Петрович не любил — за некритичность, за интеллектуальное неряшество, считал её религией домохозяек. Забавно, однако даже знакомство с призраком не слишком пошатнуло его убеждения, хотя, казалось бы, какие ещё нужны доказательства? Но в том-то всё и дело, что, возникнув в реальности, призрак утратил непостижимость и обернулся частью окружающего мира. А мистика такими явлениями не занимается. Она занимается лишь тем, чего нет.

И всё-таки следовало воздать Манечке должное: среди словесного мусора, вытряхнутого на голову Ротмистрова, блеснула довольно-таки изящная мыслишка. Движущаяся дыра между мирами. Движущаяся, жестикулирующая, разговаривающая… Этакий ходячий обменный пункт. Скажем, наносит Шкарин полупрозрачным своим пальцем удар по торчащей из перил железяке — и та её часть, сквозь которую, проходит разящий перст, про-сто-напросто оказывается в том мире, откуда Андрей Андреевич явился. А остаток прута с лязгом скачет вниз по ступеням…

Да, но таким образом запросто можно переправить отсюда туда любой не слишком крупный предмет. А поскольку оба мира практически одинаковы, то это, между прочим, прямой путь к незаконному обогащению… Кстати, почему незаконному? Покажите хоть один закон, касающийся пришельцев из параллельного пространства! Предположим, прошёл ты сквозь кассу в супермаркете — и денежки уже в той реальности… Как, интересно, насчёт номеров на купюрах? Совпадают, нет?.. Минутку, минутку… Чепуха получается! Если и та, и другая касса находятся, условно говоря, в одном и том же месте… Хотя нет, миры же ещё движутся…

И потом! Не окажется ли наш предмет, попавший в их действительность, точно таким же призраком? Скажем, лежит на тротуаре полупрозрачная пачка денег. К ней бросаются, хватают сгоряча… и лишаются пальцев…

Трудно сказать, от чего именно шла кругом голова Ярослава Петровича Ротмистрова: то ли от ста пятидесяти принятых граммов, то ли от натужных попыток уяснить физическую картину явления. В сгущающихся помаленьку сумерках он переступил порожек зарешёченной арки и оказался в своём дворе.

— Ярослав Петрович! — негромко окликнули его из-за плотных нестриженых кустов у второго подъезда.

Ротмистров всмотрелся в смутный мужской силуэт, обрадовался.

— А-а, — негромко вскричал он. — Милости просим гостёчка дорогого! Что ж вы в прошлый-то раз так по-английски слиняли?

— Вы пьяный? — неприязненно осведомились из-за кустов.

— Да не то чтобы пьяный — так, слегка…

— Плохо… — прозвучал суровый приговор.

— Ну это кому как, — с достоинством возразил Ярослав Петрович. — Мне, например, хорошо…

Продрался сквозь кусты, и призрак тут же отступил подальше, возможно, опасаясь, как бы Ротмистров в припадке хмельного радушия не вздумал приобнять или похлопать по плечу, неминуемо причинив себе тем самым серьёзное, а то и смертельное увечье.

— Меня ждёте?

— Вас. Сам-то я дверь не открою…

Как ни странно, в сумерках проникнуть в подъезд незамеченными оказалось куда труднее, чем днём: сначала Леночка с пятого этажа долго вправляла в проём детскую коляску, потом Марья Петровна не менее долго потчевала бродячих кошек, а потом ещё минут десять болтала с неизвестной бабушкой.

Помаленьку ситуация стала раздражать.

— Вот объясните мне ради бога, — проникновенно допытывался Ярослав Петрович, — чего ради мы здесь торчим? Сами же говорили, что попасть к нам вы можете когда угодно и откуда угодно!

Шкарин сердито отмалчивался.

— Теперь вам опять по лестницам шкандыбать! Неужели нельзя было взять и сразу очутиться в моей квартире?

— Нельзя, — буркнул Шкарин.

— Это в смысле: без хозяина неловко? Стесняетесь, что ли?..

— Нет.

— А!.. — вспомнил Ротмистров. — Миры ещё не совместились?

— Да миры — что миры? — с досадой бросил Шкарин. — Как я окажусь в вашей квартире, если в свою-то попасть не могу?

— Простите, не понял… А почему это вы не можете попасть в свою квартиру?

— Потому что у меня там сейчас засада!

Услышав такое, Ярослав Петрович даже протрезвел слегка. Хотя с чего трезветь-то? Сто пятьдесят грамм под бутерброд — баловство…

— Засада? Полицейская?

— Боюсь, что уже нет. Полиция утром была. С обыском.

— Что ж вы там натворили?

— Я? Ничего… — невозмутимо отозвался Шкарин. — А вот племянничек — удружил. Устроил дяде весёлую жизнь…

— Наркотики? — опасливо уточнил Ротмистров.

— Хуже. Брильянты. Нищета ему, видите ли, надоела, жизнь решил наладить, в курьеры подался… кр-ретин!..

— А вы-то при чём?

Ответом был беззвучный вздох.

— Считают, будто мне известно, где он сейчас скрывается… — Фантом вытянул шею, всмотрелся. — Ну слава богу! — объявил он. — Кажется, расстались сплетницы наши… Давайте тогда так: вы на разведку, а я уж за вами…


Миновав лифт, двинулись вверх по лестнице: Ротмистров впереди, Шкарин чуть поотстав — на тот случай, если попадётся навстречу кто-нибудь из жильцов, спускающийся с пакетом к мусоропроводу. Беседу Ярослав Петрович был вынужден вести через плечо.

— Перекусить-то хоть успели?

— Успел… И с собой вон харчишек взял…

Ротмистров оглянулся. Действительно, Андрей Андреевич на сей раз прихватил из своего полупрозрачного мира сумку, напоминавшую лётный планшет.

— А как вы сюда попадаете?

— Ну наконец-то! — Шкарин язвительно всхохотнул. — А то я уж беспокоиться начал: что это вы из меня ничего не выпытываете? Можно подумать, у вас тут призраки стаями шастают…

— Ну а всё-таки! Как?

— Довольно просто… Но это лучше показать, чем рассказать.

— Да вы уж показали днём… Думаете, я что-нибудь понял?

Этажом выше щёлкнул замок, послышались шаги. Оба приостановились, замерли. Кто-то вызвал лифт, дождался, уехал. Двинулись дальше.

— Так кто у вас там засел? В квартире.

— Надо думать, бывшие владельцы брильянтов… Точнее — их бойцы.

— Но ведь вы же не знаете, где сейчас ваш племянник?

— Не знаю. Только кто ж мне поверит?

— Да-а… — уважительно протянул Ротмистров. — Пожалуй, ваши неприятности покруче моих будут… И долго они собираются засаду держать?

— Понятия не имею. Но если вам затруднительно…

— Нет-нет! — всполошился Ротмистров. — Заночевать — пожалуйста! Паркета много, восемнадцать квадратных метров, дырявьте на здоровье…

Так никого и не встретив, путники достигли нужной площадки. Ярослав Петрович не мешкая отпер дверь, включил свет в прихожей и, пропустив гостя в квартиру, столь же торопливо заперся изнутри.

— Ну вот, — сказал он. — Мой дом — моя крепость.

— Мне тоже так казалось… — ворчливо откликнулся Шкарин, бережно опуская сумку. Выглядел он скверно.

Единственная лампочка в трёхрожковой люстре скупо осветила логово старого бобыля. В полу чернели две дыры. Хозяин присел над одной из них на корточки, тронул краешек пальцем.

— Андрей Андреич, — позвал он, пытаясь хотя бы так отвлечь гостя от тяжких его раздумий. — Ну вот ткнули вы нечаянно локтем. Исчез кусок паркета. А где возник?

Полупрозрачный Андрей Андреич непонимающе взглянул на обведённую пальцем дыру, затем на Ротмистрова.

— А он должен был где-то возникнуть?

— Н-ну… я полагал, что да… Там… у вас в квартире… Вы ж локтем-то ткнули когда? В шестнадцать одиннадцать… Стало быть…

— Ничего у меня в квартире не возникало.

— Странно… Куда ж он тогда делся? Кусок паркета…

— Почему не предположить, что просто исчез?

— Ну как это просто исчез? Может, он ещё в каком-нибудь параллельном пространстве возник, а?..

Призрак кисло усмехнулся, качнул головой.

— В параллельном?.. Эзотерическую литературу почитываем, Ярослав Петрович?

— Нет, что вы! Со знакомой одной побеседовал… с Манечкой… Вот она — да, она почитывает…

— А фамилия Манечки не Разуваева случайно?

Ротмистров моргнул и медленно поднялся с корточек.

— Ничего себе! — подивился он, глядя во все глаза на своего потустороннего, но столь осведомлённого гостя. — А вы её откуда знаете?

— Отчего ж мне её не знать? Миры-то почти одинаковы…

— Тоже, что ли, работали вместе?

— Работать не работали, но… Она ведь в соседнем доме живёт, так?

— М-да… — сказал Ярослав Петрович и покрутил головой. — А всё-таки! Как вы сюда проникаете? Сюда, отсюда…

— Сейчас покажу, — пообещал Андрей Андреевич, вновь располагаясь на паркете. — Ложусь навзничь… И начинаю глядеть в потолок.

— Зачем?

— Чтоб с ума не сойти… Или, напротив: чтоб сойти с того, что мы называем умом…

— Мы?

— Мы, — с твёрдой безжалостной усмешкой подтвердил Андрей Андреевич. — Соучастники тайного сговора, условившиеся, будто существование наше имеет какой-то смысл… Вон насест перед подъездом — видели?

— Скамейка, что ли?

— Нуда… Скамейка, бабушки на ней. Власть ругают, горестями делятся… Подсаживайся — своим станешь. Но это, знаете, не по мне… Стало быть, ложишься и смотришь… — Шкарин уставился в потолок, потом покосился на Ротмистрова. — Сартра читали? Вот у него действительность расползалась сама собой, а у меня, наверное, слишком психика здоровая — приходится к таким вот упражнениям… прибегать… Лежишь этак, смотришь… пока слова от вещей не отшелушатся… Нет, ну не все, конечно! — тут же поправился он. — Сначала самые привычные, обиходные: «комната», «потолок», «люстра»… И вот лежишь ты на чём-то твердом и ровном, смотришь во что-то твердое и ровное… а потом ощущаешь вдруг, что справа, слева, под тобой, над тобой — точно такие же бетонные клети, а в них твои подобия… и вся разница в том, что никто ни разу не догадался лечь навзничь, посмотреть в потолок… А может, догадался, чёрт их знает… Хотя, нет. Иначе здесь в самом деле от призраков было бы не протолкнуться…

Ярослав Петрович Ротмистров (в левой руке — незажжённая сигарета, в правой — зажигалка) стоял с полуоткрытым ртом, жадно ловя каждое слово.

— И… что?.. — выдохнул он.

— Ну и домедитировался однажды, — спокойно, почти эпически сообщил Шкарин. — Сначала всё вокруг зыбкое такое стало… потом эдак, знаете, передёрнулось… и я уже тут, у вас. Хорошо ещё обмер с перепугу. А то бы таких дел натворил…

Ярослав Петрович судорожно и безуспешно пощёлкал зажигалкой, затем опомнился, отложил вместе с сигаретой на край стола.

— Чёрт возьми! — возбуждённо заговорил он. — Вы не поверите, как мне это знакомо! Выходишь утром на балкон, берёшься за перила… Ну и примерно то же самое, о чём вы сейчас… — замер, припоминая. — Да-да-да! Действительно, всё как бы таять начинает…

— По краешку ходили… — скорее одобрительно, чем осуждающе заметил Шкарин. — Только вот балкон. Сквозь балкон от неожиданности и провалиться можно, как считаете? Всё-таки шестой этаж…

— Наверное… — с сомнением отозвался Ротмистров. — А с другой стороны, призраку-то чего бояться? Ну навернётся с балкона — и что?

— Понятия не имею, — честно признался Шкарин. — Боюсь, однако, что ничего хорошего. Возможно, пробьёт землю до мантии и дальше… Нет, повредить это ему, видимо, не повредит, но как оттуда выбираться потом?

— В самом деле… — пробормотал Ротмистров, снова нашаривая сигарету с зажигалкой. — А как же вы сами первый раз не провалились? Сквозь пол… Квартиры-то наши обе на шестом этаже!

— Я ж говорю: перепугался, обмер… ну и выкинуло меня обратно, к себе… А по второму разу уже умней был: лёг на лужайку в сквере, закрыл глаза — ну и…

Зажигалка взметнула наконец струю пламени, чуть ресницы не сожгла. Ротмистров убавил язычок, прикурил. За окном призрачно мерцали огни особняков. Лет десять назад к этому часу за автострадой стояла бы кромешная чернота — раньше там теснились одни гаражи.


Потом был раздельный ужин. На приглашение подсесть к столу Андрей Андреевич ответил решительным отказом и советом поберечь стулья. Вкушал лёжа, как древний грек. Или скорее, как турист на лужайке, поскольку наплечная сумка его оказалась набита в основном походными деликатесами.

Что до Ярослава Петровича, то он сварганил себе наскоро глазунью из трёх яиц.

— И каковы дальнейшие ваши планы? — спросил он.

— Даже не знаю… — с неохотой ответил Андрей Андреевич, вскрывая баночку с паштетом из гусиной печени. — Под утро квартирки совместятся — перейду к себе…

— Там же, говорите, засада.

— Надеюсь, дрыхнуть будут. Под утро-то… Они ведь ждут, что я снаружи явлюсь, через дверь.

— А! То есть у вас там даже не знают, куда вы пропадаете?

— Хотелось бы верить…

— Перейдёте к себе — а дальше?

— Постараюсь никого не разбудить, отопру дверь, выберусь на площадку… А дальше?.. А чёрт его знает, что дальше! — с тоской признался Шкарин. — Податься-то некуда…

Отужинав, стали устраиваться на ночлег. Ротмистров — на диване, Шкарин — на полу возле окна (на тот случай, чтобы хозяин, поднявшись среди ночи, не споткнулся, упаси боже, о гостя). По той же причине решили и свет не выключать.

Уснуть удалось не сразу. Лежали, беседовали.

— Спасибо вам, Ярослав Петрович… — растроганно сказал Шкарин. — Отблагодарил бы, ей-богу, да нечем… Банк, что ли, для вас ограбить?

— Это как?

— Запросто, — уныло заверил тот. — Я ж здесь сквозь любую стену пройду, любой сейф вскрою, стрелять в меня можно долго и безуспешно… Государство-то — нас грабит. Почему бы нам его разок не грабануть?

— А деньги из сейфа каким образом брать будете?

— А деньги будете брать вы.

— Ага, — сказал Ротмистров. — Тут-то меня и подстрелят.

— Ну почему обязательно…

— Подстрелят-подстрелят, даже не сомневайтесь… И даже если не подстрелят, куда мне потом с этими деньгами?! Вы ж меня постоянно защищать не сможете…

— Боюсь, не смогу…

— Ну вот видите…

Помолчали.

— Послушайте, — сказал Ярослав Петрович. — Я что-то не пойму: зачем вам возникать в вашей собственной квартире?

— А где?

— На лестничной площадке, во дворе…

— А как я удостоверюсь, что засаду ещё не сняли?

— Н-ну… удостоверьтесь — и тут же назад, ко мне.

— А потом?

— Потом я вам открою дверь на площадку, а оттуда уже…

— А что ж?.. — подумав, сказал Шкарин. — Вполне разумно…

Потом Ярослав Петрович незаметно провалился в сон, а когда, вздрогнув, открыл глаза, уже светало. Под окном у батареи парового отопления было пусто. Ни сумки, ни Андрея Андреевича. Значит, всё-таки рискнул сразу возникнуть в собственной квартире. Наверное, постеснялся хозяина будить, интеллигент хренов… Новых дыр в паркете также не наблюдалось. Вот они, правила приличия в действии! Один раз нашкодит, второй раз — ни-ни…

— Удачи тебе там, Андрей Андреич… — пробормотал Ротмистров и снова уснул — на этот раз чуть ли не до полудня.

Разбудил его телефонный звонок.

— Ярослав Петрович! — закричала из трубки секретарша Клава. — Ярослав Петрович!..

— Слушаю, — сипло сказал он.

— Ярослав Петрович! Зайдите! Прямо сейчас! Тут, оказывается, ошибка с этим годом вышла! В справке!..

— Серьёзно?.. — не поверил Ротмистров.

— Прямо сейчас! — кричала Клава. — Прямо сейчас!..

— Ладно, еду…


На привокзальном мосту опять случился затор, возникла угроза угодить в обеденный перерыв. Пока переползали над железнодорожными путями на ту сторону, Ярослав Петрович весь издёргался. Полупрозрачный Шкарин с потусторонними его несчастьями выпал из головы напрочь — уж больно справки хотелось.

Когда же Ротмистров достиг наконец родной конторы, выяснилось вдобавок, что внутрь не попасть, — трое здоровенных монтажников в жёлто-синих комбинезонах примеряли новую входную дверь. Толстый пласт стекла перекрывал полпроёма, а другая половина была загромождена инструментами и аппаратурой.

— Поберегись, — неприязненно сказали Ярославу Петровичу.

— Мне срочно!

— Всем срочно…

Злобно ворча, Ротмистров отступил от крыльца под сень молоденькой акации, взглянул на часы и малость успокоился. До перерыва оставалось ещё минут двадцать. Закурил, окинул взглядом фронт работ. Похоже, дела в учреждении налаживаются потихоньку, раз парадный подъезд обновить решили. Никак опять начальство сменилось? Двери переделывают, справки…

Наконец просителю позволено было просочиться между косяком и сварочным аппаратом. В коридоре тоже творилось чёрт знает что. На полу валялись ошмётки старой штукатурки, а дверь в приёмную отсутствовала. Как, кстати, и дверь в бухгалтерию. Надо понимать, новое руководство, не мелочась, начало свою деятельность с капитального ремонта.

При виде Ротмистрова секретарша Клава ахнула и вскочила.

— Вот… — испуганно выдохнула она, пододвигая посетителю нужную бумагу, сама же при этом отодвигаясь.

Но Ярослав Петрович смотрел не на Клаву и не на справку, а на край столешницы, носивший следы весьма странного повреждения. Впору было представить, что некто положил на стол растопыренную пятерню, обвёл её карандашиком и пропилил древесностружечную плиту по контуру с помощью лобзика. Насквозь.

В каком-то странном заторможенном состоянии Ротмистров принял документ, поблагодарил отшатнувшуюся Клаву судорожным кивком и вновь очутился в коридоре. А там уж поразмыслил.

Вон оно как… Ну спасибо тебе, Андрей Андреич! Стало быть, перешёл ты в свой мир, оказался в своей квартире, благополучно выбрался наружу, бесшумно перешагнув через дрыхнущих в засаде бойцов, и снова подался к нам. Зачем? А просто так. Отблагодарить за ночлег, как и подобает порядочному человеку… Вторгся, продырявив стеклянные двери, в бывшую родную контору Ярослава Петровича Ротмистрова, ляпнул ладонью по столу в бухгалтерии, в приёмной… Да-а… После такого визита не то что справку — признание в теракте оформишь и подпишешь.

Коридор был пуст. Коридор… коридор… Слово гулко кувыркнулось и обессмыслилось. Перед Ярославом Петровичем зияло пустое пространство квадратного сечения; плоскость, на которой он стоял, была усеяна серыми осколками. Коридор… Затем всё вокруг вздрогнуло, стало каким-то зыбким, осколки исчезли, а прямоугольный проём в стене справа закрылся металлической плитой с крохотной круглой стекляшкой в верхней её трети.

Должно быть, сказались вчерашние впечатления и ежедневные психологические опыты на балконе: Ярослав Петрович Ротмистров нечаянно, сам того не желая, вышел в параллельный мир. Конечно, будь он в меньшей степени ошарашен предыдущими событиями, его бы тут же выбросило с перепугу обратно, как это случилось когда-то с Андреем Андреевичем Шкариным. Однако в нынешнем состоянии Ротмистров даже испугаться не смог как следует.

Недоверчиво взглянул на собственные ноги, на руку со справкой. Только они и казались настоящими в этом призрачном коридоре… Да-да, коридоре… Предметы вокруг вновь обретали имена.

Клацнула, открываясь, дверь, из отдела писем вылетела Манька-эзотеричка. Глаза её выпрыгивали от восторга, в нама-никюренных коготках трепыхался очередной номер «Вечёрки». При виде полупрозрачного незнакомца (именно незнакомца, поскольку в данном параллельном пространстве не было никакого Ярослава Петровича Ротмистрова, а в квартире его обитал Андрей Андреевич Шкарин) остановилась, уставилась. «Завизжит…» — обречённо подумал Ярослав Петрович.

Манечка завизжала.

Этого оказалось достаточно, чтобы Ротмистрова вышибло в прежнюю реальность, где пол по-прежнему был усеян ошмётками штукатурки, а на месте дверей в приёмную и в бухгалтерию зияли пустые проёмы.

Затем он почувствовал, что за спиной его кто-то есть, и резко обернулся. Это была всё та же Манька-эзотеричка, но уже из родного мира. Бежала, видать, по коридору и чуть не вписалась в неизвестно откуда возникшего Ярека.

«Завизжит…» — обречённо подумал Ярослав Петрович.

Манечка завизжала.

Переступив порожек зарешёченной арки и пройдя во двор, Ротмистров первым делом взглянул на плотные нестриженые кусты перед вторым подъездом. Никого. Впрочем, это ни о чём ещё не говорило, Андрей Андреевич Шкарин мог поджидать и в ка-ком-либо другом укромном уголке.

Хотелось поблагодарить, поделиться радостью, похвастаться первым выходом в мир иной, наконец повеселить историей о том, как восторженная Манька-эзотеричка за что боролась на то и напоролась. Все укромные уголки были осмотрены, и Ярослав Петрович, сильно разочарованный, направился к себе домой.

Андрея Андреевича он обнаружил в своей квартире лежащим на полу в позе покойника: ноги вытянуты, руки сложены на груди.

— А, вот вы где! — возликовал Ротмистров. — А я там вас по всему двору ищу… Сняли, значит, засаду?

— Нет, — помолчав, отозвался Шкарин. — Не сняли… И не снимут.

Ротмистров пригляделся и заметил наконец, что руки лежащего скованы стальными браслетами, а под глазом имеет место кровоподтёк.

— О господи… — с содроганием вымолвил Ярослав Петрович. — Как же это вы?!

— Так. Нарвался.

— А освободиться от них… я имею в виду от наручников… никак нельзя?

— Здесь — нет, — равнодушно ответил Шкарин. — Зачем спрашивать? Сами знаете…

— Что вы намерены делать?

— Ничего… Если не возражаете, полежу… проголодаюсь как следует — да и сдамся наверное… Как ваши дела?

— Мои — замечательно… Спасибо вам огромное…

— Замечательно… — с отвращением повторил скованный. — Это в смысле начислят вам теперь пенсию на две тысячи больше, чем предполагалось? Удивительный мы всё-таки народ…

Ярослав Петрович Ротмистров посмотрел на охваченные стальными браслетами запястья своего полупрозрачного благодетеля — и стало вдруг трудно дышать. Это нарастал праведный гнев. С таким чувством выходят на митинги и на баррикады. Еле унял.

— Послушайте… — хрипловато позвал он. — А не скажете, когда наши квартиры снова совместятся?

— Зачем вам?

— Просто… узнать…

Андрей Андреевич Шкарин безнадёжно скривил рот.

— Часам к семи.

— Почему не в шестнадцать одиннадцать?

Видно было, что праздное любопытство хозяина причиняет гостю сильнейшую душевную боль.

— Дело вот в чём, — с трудом отозвался лежащий. — Каждый раз отсчёт начинается с того момента, когда я проникаю сюда, к вам… Только не спрашивайте, пожалуйста, почему оно так, а не иначе! — взмолился он. — Не знаю…

— Т-то есть… если, скажем, я сейчас проникну в ваш мир, то окажусь в вашей квартире?

— Милый вы мой человек… — стонуще произнёс Шкарин. — Да если бы вы могли проникнуть в мой мир, у меня бы и проблем не было… У вас что, есть какие-то предложения?

— Да, — глуховато сказал Ротмистров. — Есть.

Он шагнул к тусклому, с осени не мытому окну и опёрся обеими руками о подоконник. На балкон выходить не стал. Вот он небесный купол, повторяющий кривизну земли… Вот оно бессмысленное людское мельтешенье под ним… В следующий миг оконное стекло внезапно прояснилось и как бы истаяло: то ли потому, что в квартире Шкарина оно было вымыто до полной прозрачности, то ли в связи с переходом в мир иной.

С величайшей осторожностью обернулся. Комната за спиной оказалась точно такая же, можно даже сказать, та же, только обставлена иначе. Кажется, мебель и впрямь выглядела более солидно, однако приглядываться к ней было некогда.

Вскочившие из кресел мордовороты повели себя по-разному: один (поумнее) кинулся наутёк в прихожую, второй (поотчаяннее) выхватил травматический пистолет и произвёл в Ярослава Петровича три выстрела подряд.

Опасливо, как по осеннему ледку, ступая, Ротмистров приблизился к детине и, протянув руку, решительно отсморкнул напрочь дуло травматика.

— Ну ты как? — глядя в белые от ужаса глаза задушевно вопросил он. — Сам всё поймёшь, или растолковать тебе?

Святослав Логинов
ВОСКРЕСЕНЬЕ

 Рассказ

Как обычно, что-то поблизости было не в порядке. Тревогу вызывало. Лёжа в постели и не открывая глаз, он старался прозвонить окружающий мир, чтобы понять, какая именно напасть угрожает ему. Он не помнил, кто он, что с ним было вчера и все предыдущие дни, но утреннее выпадение памяти — всего лишь мелкое и привычное неудобство. Что с ним было — не помнит, но что это привычно — знает. Повезёт дожить до обеда — вернётся и память.

Он вздохнул поглубже, сладко почмокал губами, потянулся, словно собираясь просыпаться, и, как бы случайно, сунул руку под подушку. В ладонь удобно легла рифлёная рукоять. Неважно, что там: кольт хрестоматийного калибра, импульсный бластер или ещё какая стрелялка. Главное, что он вооружён, может дать отпор противнику, а, значит, с этой стороны ему ничто не угрожает.

С видимым облегчением отпустил оружие, убрал руку из-под подушки и открыл глаза.

Нормальная комната, не больничная палата, не тюремная камера, даже не гостиничный номер. Память, чуть шевельнувшаяся в миг пробуждения, неуверенно подсказала, что это его комната, в которой он живёт всегда. Что значит — всегда, и как это — живёт? Впрочем, разберёмся.

Умопомрачительной красотки в постели и ближайших окрестностях также не наблюдалось. Это огорчало. Когда просыпаешься с ощущением привычной опасности, лучше, если под боком будет кто-то, кого можно этой опасности скормить, выгадав силы и время для борьбы. Угроза может скрываться и в самой девице, но это сплошь неприятности известные, избавиться от них можно легко.

Мир непостижим, но устроен справедливо. Ежедневно человеку грозят смертельные опасности, но ему же предоставляются возможности избегнуть их. Возможно, в городе, где ты проснулся, сегодня случится разрушительное землетрясение, но за час до катастрофы из ближайшего аэропорта непременно вылетит самолёт, на котором можно убежать от подземных толчков. Не исключено, впрочем, что самолёт разобьётся при посадке, но ведь никто не сажал туда силком неудачливого пассажира.

Думай, гадай, рассчитывай. Заодно вспоминай, кто ты таков, чем грозил тебе день и год предыдущий, как сумел уцелеть тогда или — что тебя вчера прикончило.

Утренняя амнезия — самое неприятное время, поскольку не знаешь, продолжается ли вчерашняя жизнь, или ты должен начинать всё с начала.

Единственное, что знает человек, это то, что существование его конечно и ограничено. Рано или поздно тебя убьют навсегда, оборвав череду утренних воскрешений. К вечеру, если человек уцелел в дневной сутолоке, он вспомнит сколько раз и сколь нелепыми способами его убило и сколько воскрешений осталось у него в запасе.

Некоторые люди машут рукой на устройство мира, живут и умирают, как придётся, не пытаясь выгадать у судьбы лишний день. Или это случается не с некоторыми, а иногда?

В любом случае, сегодня он был готов драться за каждую минуту бытия. А вечер скажет, правильно ли он поступил.

Самые первые, дурацкие опасности, вроде убийц, ждущих за дверью, или женщины-вамп в постели, — его миновали. Он не мог сейчас вспомнить, существуют ли в реальности женщины-вампиры или женщина-вамп — просто фигура речи, но раз подобное понятие у него имеется, то сбрасывать со счетов данную ситуацию нельзя.

Однако утро уже началось, и валяться в кровати — значит притягивать к себе дополнительные опасности.

Он сбросил на пол одеяло и решительно встал. Одновременно вспомнил, что зовут его Василием. Не Базилем и не Васей, что разом отсекало множество грядущих пертурбаций. Автомобилем Василия задавить может, а вот метеориты на человека с таким именем падают редко, тут статистика на его стороне. Холера возможна, а лёгочная чума — очень маловероятна.

Оделся, вышел на улицу. Вспомнил, что сегодня воскресенье и на работу не надо. Вот и хорошо — производственные травмы долой!

Народу на улице по случаю выходного дня было немного, большинство предпочитало оттянуть встречу с реальностью, подольше повалявшись в полусне.

Издалека донёсся грохот взрыва, над крышами поднялся чёрный султан дыма. Через пару минут донёсся вой пожарных машин. Скорей всего, взрыв бытового газа, террористы в эту пору тоже ещё спят, не время для терактов. Ну а тем, кто вздумал понежиться лишку в постели, — не повезло.

Лучше всего живётся пожарным и спасателям — их опасности просты и очевидны, что сберегает прорву нервов. Казалось бы, ещё легче приходится прозекторам и кладбищенским сторожам, но это мнение ошибочное; именно там начинается всяческая чертовщина, о которой выжившие рассказывают поздними вечерами. Было что, не было, — сказать трудно, но люди домой не вернулись, и, как писалось некогда на подмаранных документах: «Исправленному верить». А в данном случае — верить рассказанному.

Несмотря на ранний час, двери кафе были приветливо распахнуты. Пахло кофе и свежей выпечкой.

Под ложечкой призывно засосало, но Василий прошёл мимо. Заходить в первое попавшееся кафе — чистое безумие; на то оно и попавшееся, чтобы глупец посетитель попался в расставленную ловушку. Впрочем, и второе, и десятое кафе будут попавшимися, а завтракать надо. Домой возвращаться тоже не стоит, раз уж сбежал оттуда при первой возможности. Значит… — Василий споро проверил карманы… Денег — ни копеечки. Значит, если не хочешь целый день бродить голодным, придётся возвращаться домой.

В кармане, только что пустом, ощутимо обнаружилась какая-то тяжесть. Портмоне, под завязку набитое купюрами, столько весить не может. Пощупал сквозь материю — граната. Или муляж гранаты; по мере того как просыпалась настоящая память, утренние инстинктивные умения потихоньку покидали Василия. Бластеров уже не будет, антигравитаторов — тоже. Жизнь медленно выворачивалась на бытовой сценарий. Хотя сейчас судьба явно предлагает ему ограбить банк. Вот и вывеска подходящая.

Человек не только подвергается миллиону опасностей, но и сам представляет опасность для окружающих. Можно сесть за руль автомобиля, и почти наверняка собьёшь кого-нибудь. А можно и ограбление банка устроить с утра пораньше. В таком случае запас везучести умножится многократно, но и охотиться за тобой начнут целенаправленно и неутомимо. Жаждешь острых ощущений — пожалуйста.

Меньше всего Василию хотелось сейчас острых ощущений. Ему хотелось есть.

Правило «не ходить по собственным следам» существует для того, чтобы самым неожиданным образом его нарушать.

Василий круто развернулся и направился в переулок, из которого только что вышел. Рука под плащом крепко сжимала автомат, который, в противном случае, грозил бесследно исчезнуть.

Продавщица кафе — миловидная девушка, едва не расплакалась, увидав вооружённого грабителя. Бедняжку можно понять: очутившись с утра в скромной закусочной, она рассчитывала спокойно дожить хотя бы до обеда. Ну, какой идиот станет грабить заведение, в котором и трёх рублей выручки не наберётся?

Василий шагнул к прилавку, ухватил разом пяток горячих круассанов. Улыбнулся продавщице, а заодно и камере наблюдения, сказал:

— Стаканчик кофе, пожалуйста.

Девушка дрожащими руками отпирала кассу, где сиротливо хранилась мелочь, оставленная со вчерашнего дня, чтобы можно было давать сдачу первым покупателям.

— Сдачи не надо, — подсказал Василий.

Бумажный стаканчик с кофе в одной руке, круассаны, от которых он откусывал по очереди, — в другой. Автомат, закинутый за спину, больно стучит в поясницу. Раз задействованный, он уже не исчезнет, хотя Василий и не стрелял из него. Жизнь отказалась от бытового сценария и начала складываться дурным, анекдотическим образом. И не только у него. Первое приключение незнакомой продавщицы тоже оказалось скорее смешным, чем опасным. Если так пойдёт и дальше, то девушка вполне может выжить в сутолоке дня и вечером, перед сном она с благодарностью вспомнит нелепого грабителя.

Автомат Василий утопил в канале. Незачем бродить с оружием, созывая на свою голову серьёзные неприятности. Следом отправил гранату, так и не уяснив, настоящая она или просто болванка. Через пару секунд грохнул взрыв, фонтан мутной воды взметнулся там, куда булькнула граната. Василий шарахнулся и расплескал кофе.

Вовремя он избавился от опасной игрушки. Если бы граната долбанула в кармане, можно представить, что осталось бы от Василия.

Никто особого внимания на взрыв не обратил. Скоро этих взрывов будет, что салюта в праздничный вечер. Пользуясь всеобщим безразличием, Василий поспешно покинул набережную.

Так или иначе, нужно вспоминать, кто ты таков и какому тихому занятию можешь предаться в выходной день. В будни ноги привычно несут человека на работу, отчего память возвращается довольно быстро. Накатанная привычность буднего дня действует успокаивающе, так что иной раз случается, что совместными усилиями сотен тысяч людей целые сутки проходят без разрушительных катаклизмов и народных волнений. Но то будни, а воскресенье всегда чревато большой кровью.

Из всего бандитского арсенала Василий оставил только чёрную шёлковую маску, которой при захвате кафе не пытался пользоваться. Вещь безобидная, а пригодиться может, особенно во время воскресного карнавала, буде таковой случится.

Память подсказала такое чудовищное понятие, как «ходить в гости». Откуда, из каких времён, из какой небывалой псевдореальности оно выплыло? Вот так, запросто пустить к себе другого человека? А этот другой, что он может обрести в чужом доме, кроме безвременной гибели? Дома, как известно, и стены помогают, а в гостях? Мой дом — моя крепость. Моя, а вовсе не гостя, вздумай такой заявиться.

Можно пойти в театр и попасть под сорвавшуюся с крюка многотонную люстру. Да и контрамарку вряд ли достанешь.

Час-другой ещё можно побродить по улицам, но затем начнётся воскресная вакханалия, и к этому времени хочется иметь тихое пристанище… укрывище… сберегалище… Ох, неладные суффиксы у этих слов! — вползёт в пристанище какое-нибудь чудовище, и останется от тебя одно воспоминаньице.

Улицы постепенно наполнялись людьми. Ходили автобусы, торговали лотки и маленькие магазинчики. Те люди, чей рабочий день приходился на воскресенье, трудились и надеялись на лучшее. Прочие напряжённо гуляли, понимая, что лучшего не будет и дома отсидеться не получится.

На любой улице есть зоны повышенной опасности. Потерявшие управление автомобили предпочитают врезаться в автобусные остановки. Ходить вдоль самой стены — тоже не стоит: мало ли что вывалится из окна. Хотя, если вывалится само оконное стекло, тогда — беда всем. Эта штука имеет дурную привычку планировать при падении и напрочь срезать головы и руки прохожим, в какой бы части тротуара те ни находились. Зато стекло предупреждает о своём падении громким звоном, и тут уже многое зависит от скорости реакции и умения прыгать.

Возле здания кинотеатра «Москва» Василий на минуту остановился. Утренний сеанс — вещь соблазнительная. Фильмы в это время показывают детские, без потоков крови. Злодеи, которые могли бы сойти с экрана, — картонные и, по большому счёту, — безобидные. Да и само здание, выстроенное лет шестьдесят назад в стиле неоклассицизма, навевает спокойствие и уверенность. Античный портик, колонны невнятного ордера… позади здания — садик, окружённый кирпичным забором. В садик люди выходят после сеанса. Туда же они должны эвакуироваться в случае пожара или иной напасти. Всё в порядке, ничто не захламлено, поскольку ни один зритель не войдёт в кинотеатр, не проверив, в каком состоянии пути отступления. Из садика можно выйти на проспект через два прохода в ограде. Когда-то там, видимо, были ворота, теперь демонтированные. По краям проходов стоят колонны, копирующие те, что подпирают портик, но впятеро меньшие. Всё солидно, продумано, безопасно.

Одно беда — денег после ограбления кафе не прибавилось. Не купить даже билет на утренний сеанс.

Грузовая машина медленно выезжала из садика на проспект. Должно быть, у выхода из кинотеатра проводились какие-то ремонтные работы. Но не исключено, что машину занёс в садик дурной случай и, того гляди, обезумевший автомобиль начнёт крушить всё подряд, снося людей с тротуара. Неважно, что сейчас его скорость вряд ли больше трёх километров в час. Двигатель включён, а за скоростью дело не станет.

Люди, скопившиеся на проспекте, шарахнулись в стороны, Василий инстинктивно прижался к кирпичной ограде, пропуская надвигающуюся угрозу. В последнее миг он успел различить причину, по которой грузовик двигался так медленно.

У шофёра не было никакого злого умысла, ни к кому он не собирался подкрадываться, чтобы, взревев мотором задавить ротозея. Он всего лишь вывозил на прицепе строительный вагончик, который вроде бы должен был вписаться в узкий проезд, но, въезжая на тротуар, качнулся и зацепил колонну, ограничивающую проход.

В подобной ситуации время не исчисляется мгновениями. Мгновение всего одно, и, пока оно бесконечно длится, можно либо ужаснуться происходящему, либо, не рассуждая, прыгнуть.

Василий прыгнул прямиком под машину, куда, казалось бы, по здравом размышлении, никто не станет скакать. И это оказалось единственно возможным выходом. От толчка машина, и без того двигавшаяся со скоростью улитки, остановилась окончательно, а вот колонна, которую ничто не удерживало на её основании, качнулась и рухнула на человека, не догадавшегося или не успевшего повторить отчаянный маневр Василия.

Ничего этого Василий не видел. Он лишь почувствовал порыв ветра, когда колонна проходила в полуметре за его спиной, затем раздался тяжёлый удар, от которого грузовик качнулся на рессорах.

Василий медленно, замороженно обернулся. Колонна лежала, впечатавшись в асфальт, словно от века и была здесь положена. Добросовестная кладка былых десятилетий выдержала удар, колонна не раскололась и лежала целёхонькая. А возможно, её сберегло то, что она упала на мягкое. Человеческое тело, по сравнению со старым калёным кирпичом, субстанция очень мягкая. По краям колонны густо выступала бурая слизь, да торчали сбоку четыре согнутых пальца — всё, что осталось от человека.

Шофёр, бледный, с трясущимися губами вылез из кабины. Для него тоже на сегодняшний день всё было кончено; попытаешься бежать — поймают и убьют при задержании. Сдашься властям — в камере предварительного заключения не выживают.

Толпа собралась жиденькая; к людям возвращалась память, и каждый мог припомнить десятки подобных случаев.

На месте происшествия Василий задерживаться не стал. Заметут в свидетели, тоже мало не покажется, особенно, если выплывет на свет инцидент в кафе. В городе произошли уже сотни настоящих преступлений, но не исключено, что именно его хулиганскую выходку расследуют со всей строгостью.

С улицы пора уходить. Нужно резко сменить манеру поведения, прежде чем судьба успеет прицелиться, как следует. Впрочем, судьба отличный снайпер и бьёт навскидку. Достать может где угодно, но лучше всё-таки заранее поберечься.

Не оглядываясь, Василий поспешил прочь. В голове ни с того, ни с сего всплыла фамилия: Серченко. Чёрт, жаль, что не Иванов или Степанов. В данном случае, чем незаметнее, тем лучше. А вот двигаться, подчиняясь слепому случаю, больше не стоит. Случай уже несколько раз выручал его — сколько можно?

Пора выработать план действий и хотя бы некоторое время следовать ему.

Проспект уводил в промышленную зону. Даже в воскресный день здесь встречались большегрузные фургоны и грязные самосвалы, наводящие ужас на случайных прохожих.

А всё-таки славно было бы сейчас работать и знать, что от тебя зависит только исполнение правил техники безопасности. Чёрные маги и кровососущие марсиане в будний день редкие гости. Кстати, каким образом, живя на Марсе, незваные гости приобрели привычку питаться человеческой кровью? Здравый смысл вопиет… Хотя здравый смысл обязан вопиять при виде каждого события сегодняшнего дня. Человек, живущий в реальном мире, здравым смыслом обладать не должен. Так что недоумения по поводу марсиан скорей всего вызваны просыпающимися профессиональными знаниями.

Так и есть… взгляд скользнул по крыше заводского строения, зацепившись за трёхметровую стальную морковку, установленную на самой верхотуре. Для случайного человека — деталь производственного пейзажа, а он знает, что это ЦН-12, древнее, как и весь завод, приспособление для очистки воздуха от промышленной пыли. Вот уж не думал, что где-то сохранились такие…

Василий… Василий Серченко… инженер-технолог. Ряды автоклавов, тонко свистящий пар… рабочее давление — две с половиной атмосферы. Непрерывный процесс, в выходные дни всё это тоже работает.

Нет уж, сегодня он туда ни ногой! И вообще, нужно держаться подальше от родного завода. Сменным инженером сегодня Мишеев, и одного этого достаточно, чтобы город не чувствовал себя в безопасности.

Василий шёл спорым шагом, возвращаясь в центр города. Бежать нельзя ни в коем случае, бегущий привлекает всеобщие взгляды и притягивает всё дурное, что копится в окрестностях. А просто спешащий идёт себе и идёт. И заодно обдумывает план действий на ближайшие два-три часа.

Музей! Слово ослепительное, чудесное. Не мысль, а озарение. Ну кто в кутерьме воскресного дня вздумает пойти в музей? Надо только выбрать такой, куда пускают бесплатно. Если не считать квартир всевозможных знаменитостей (Василий не помнил, где они находятся, да и по поводу бесплатности сомневался), то в городе их всего два: Зоологический и Артиллерийский. Ещё, кажется, Арктики и Антарктики и, быть может, Суворова. Чёрт, сколько же лет он не был в музеях? И, вообще, где он был за последние годы? Недаром по утрам отказывает память: человеку, занятому исключительно выживанием, попросту нечего помнить. Разве что дурь, которой пичкают с экранов, вторгается в личную жизнь, усиливая градус пошлости. И теперь уже невозможно понять — жизнь лишена разумной основы оттого, что реальность, нас окружающая, безумна, или реальность сошла с ума от бесцельности нашей жизни.

Вот, пожалуйста, болтался бы сейчас без цели, десять раз бы влип в какую-нибудь ерунду, а появилось простое человеческое желание, на один микрон отличное от инстинктивного стремления сберечь свою шкуру, и Василий невредимым прошёл через весь город и ступил под тихие своды Зоологического музея.

Закрытый по летнему времени гардероб, ступени, ведущие в обширный зал, где красуется костяк синего кита.

Привычно не обращая внимания на пояснительные надписи, Василий прошёлся вдоль муляжей и скелетов, свернул в следующий зал. Двадцать лет не был здесь, а ноги ведут сами, и каждый экспонат немедленно вспоминается и кажется едва ли не родным.

В прозрачной синеве поддельного аквариума, имитирующего морские глубины, неподвижно пикировали гигантские манты.

Сразу вспомнилось, как в детстве боялся этой витрины. Удивительное слово «вспомнилось». Человек — это память, но память живёт совершенно самостоятельно и от владельца отдельно. Захотелось памяти — вспомнилось что-то. А не захотелось — и бегает вместо человека суматошное не пойми что.

Зашёл в музей, и вдруг, ни с того, ни с сего, вспомнилось детство. Полно, было ли оно, если знание о вчерашнем дне отрезало как ножом, да и вместо всей остальной жизни зияет чернота? Однако вспомнилось и, значит, было, даже если не было ничего.

Он много раз приходил сюда… с родителями? неужто были такие?., или со школьной экскурсией… — это ещё что за чудо? — не помню. Не можешь вспомнить семьи, учёбы, первой любви, значит, не было их нигде и никогда. А Зоологический музей был, и гигантские скаты надвигались из мутной голубизны, исполненные жути и безмолвной угрозы. Наконец, они, в самом деле, выплыли из назначенного им объёма. Василий не знал, спасся он тогда или был изничтожен уродливой рыбиной, но сейчас отчётливо вспомнился не только детский страх, но и ощущение безысходности при виде ската, плывущего в метре над тротуаром.

Оживший страх едва не захлестнул сознание, но Василий упрямо тряхнул головой, не поддаваясь панике. Утро давно прошло, и раз мистические ужасы не вырвались на волю, то уже не вырвутся. Чучела мант не оживут.

И всё же что-то было не так. Инстинкт, выработанный забытыми годами, заставлял напряжённо всматриваться и вслушиваться, пытаясь понять, что неправильно в извечном спокойствии музея. И лишь потом Василий сообразил: нет старушек-смотрительниц, наблюдающих за тишиной и порядком. Непременная фигура, сидящая в уголочке, без неё музей перестаёт быть музеем и превращается в сборище предметов неясного, но зловещего предназначения.

Скучающая походка музейного посетителя немедленно обрела упругую осторожность следопыта.

Не надо было этого делать! Может быть, бабушка, пользуясь отсутствием посетителей, отошла попить чаю или в туалет пописать. Музейные бабушки тоже иногда писают. Но воспалённая психика принялась искать угрозу, и угроза явилась.

Ещё несколько шагов, и за очередной витриной он увидел хранительницу зала. Удивительно, как много крови может натечь из тщедушного тела. Женщина лежала ничком, лица её не было видно и не видно раны. Случиться могло что угодно: старушка могла поскользнуться и расшибить голову об острый угол, могла умереть от обильного носового кровотечения, могла пасть жертвой одного из тех параноиков, что считают, будто выживут, если сами начнут убивать других. Последнее было всего вероятнее, эти типы искали себе жертв в местах тихих, где убийство не сразу будет обнаружено. Но Василию первым делом вспомнились экспозиции музея: оскаленный уссурийский тигр, белые медведи, седой полярный волк…

Время чудес и фантастических превращений давно миновало, раз они не прорвались в реальный мир и не затопили город с утра, то в полдень можно ожидать разве что атомной бомбардировки. Однако правила на то и существуют, чтобы их нарушать. Последнее относится не только к людям, но и к природе.

В глубине музейной анфилады что-то шевельнулось, и оттуда, мягко ступая, появился березовский мамонт. Живым он казался гораздо больше, нежели сидящим в своей яме.

Василий оглянулся, ища пути к отступлению, но за спиной, освободившись из голубого плена, плавно парили гигантские скаты.

Василий судорожно вскрикнул и побежал.

А вот этого делать не следовало ни в коем случае.

Василий Серченко, сорока двух лет, инженер-технолог химического производства, бездетный, разведённый, с огнемётом в руках сидел в развалинах жилого дома и ждал очередной атаки. Кто нападает, так и не удалось выяснить, враг двигался настолько стремительно, что его не удавалось рассмотреть. Единственное спасение — бить на упреждение, поливая огнём или свинцом всё впереди себя.

Чертовщина выплеснулась на город разом, из подворотен, канализационных люков, помоек. У людей тоже откуда-то обнаружилась прорва оружия, и началось самое безобразное месило-во. Стрельба, крики, яростный визг тварей. И ожившее чучело манты, невредимо плывущее сквозь огненный ад.

Атака задерживалась. Возможно, твари накапливали силы для нового рывка, а быть может, попросту исчезли, возвратившись в небытие, что отрыгнуло их. Последнее было так хорошо, что просто не верилось.

На всякий случай, Василий начал отходить. Нечего дразнить судьбу и геройствовать на пустом месте. Пересёк улицу, нырнул в парадную уцелевшего дома. Кодовый замок был кем-то выжжен ещё до него, так что ничего вышибать не пришлось. Квартиры второго этажа зияли проёмами выбитых дверей. Видимо, здешние обитатели надеялись пересидеть выходной день дома, но кто-то или что-то не позволил им это. Трупов видно не было, и это уже хорошо. До смерти надоел вид смерти.

В квартире, выбранной наугад, царил разгром. Распоротый диван, бельё и одежда, раскиданные по полу. Сервант с разнокалиберным хрусталём, в который запустили чем-то тяжёлым. А на кухне всё в порядке; не считать же признаком разгрома немытую посуду, сваленную в раковину.

Василий открыл холодильник, достал кастрюлю, в которой обнаружился борщ. Сразу засосало под ложечкой. Круассаны он похитил в девять, а сейчас уже не меньше пяти. День отдыха перевалил за середину.

Тремя пальцами Василий выволок из борща кусок грудинки, впился в него зубами. Вот так же его почти тёзка жрал ночью мясо из борща. Как странно: раз известно и хорошо знакомо имя Васисуалия Лоханкина, следовательно, бывали такие дни, когда можно было спокойно читать книги или заниматься ещё чем-то, не имеющем отношения к инстинкту самосохранения. Ситуация непредставимая, однако в жизни всегда есть место фантастике, надо только верить и ждать.

Шестое чувство, которое по праву должно называться первым, прервало обеденные мысли, подсказав, что в пустой квартире есть ещё кто-то, кроме самого Василия. Вряд ли это собака, та давно бы выскочила облаять незваного гостя. Возможно, в доме забыт котёнок или хомячок в клетке. Но в любом случае, нужно проверить комнаты и узнать, что потревожило мирный обед.

Василий встал, прошёл в гостиную, где он уже был, затем в следующую комнату, явно служившую спальней. Тут он и увидел… нет, не котёнка и не хомячка. Увидел детскую кроватку, а в ней ребёнка, грудного младенца, месяцев, наверное… Василий не умел определять возраст грудных детей. Малыш, видимо, только что проснулся и кряхтел, готовясь заплакать.

Василий судорожно огляделся, потом кинулся на кухню к холодильнику. Вроде бы он видел там двухсотграммовые мерные бутылочки с молоком или детским кефирчиком.

Бутылочки нашлись, и микроволновка — новое чудо! — исправно заработала, позволив подогреть детскую еду. Малыш, успевший на пробу недовольно подать голос, сразу успокоился и удовлетворённо зачмокал.

Василий принёс с кухни борщ, уселся рядом с кроваткой. Он ел холодный борщ прямо из кастрюли и первый раз за весь день по-человечески разговаривал с другим человеком:

— Вот ведь, парень, как жизнь складывается. Ты на мамку-то не обижайся, я думаю, она тебя не бросила, а вовсе даже наоборот. Наверное, она навстречу беде пошла и погибла, чтобы от тебя эту беду отвести, чтобы не нашли тебя злые силы. Не огорчайся, она у тебя молодая и смелая, она оживёт, раз решилась тебя на свет произвести. Я вот на детей не решился. Тебе о таких вещах задумываться рано, а я порой мечтаю, чтобы все мы поскорей вымерли. Вот, скажи, чего ради на свете живём? Тебе пока много не нужно, молока насосался — и порядок. А мне хочется чего-нибудь большего, чем этот борщ. Хотя борщ у твоей мамки классный, спасибо ей. Как думаешь, она не обидится, что я её обед слопал? Хотя, боюсь, сегодня ей обедать не придётся.

Младенец снова закряхтел. Василий глянул вопросительно и, сообразив, в чём дело, воскликнул:

— Постой, да ты, наверное, мокрый! То есть у тебя памперс надет, так что ты не мокрый, а хуже. Ну что с тобой делать, займёмся туалетом.

Сбегал в ванную, включил воду и очередной раз удивился, что в полуразрушенном доме идёт горячая вода. Стащил с малыша ползунки и обделанный памперс и замер в удивлении. Ребёнок, которого он называл парнем, оказался девочкой.

— Ну, милая, ты даёшь! Могла бы и предупредить. Как тебя мыть, скажи на милость? Я не умею. Парней тоже не умею, но там как-то привычнее. Ну что, поехали? Если мыться решено, плакать глупо и смешно.

Василий подхватил младенца под животик, отнёс в ванную комнату, помыл под краном измазанную какашками попку, вытер, за неимением полотенца, махровым халатом, а затем надел девочке чистый памперс. Початый пакет памперсов обнаружился на столике рядом с детской кроваткой. Девочка терпеливо сносила заботу неопытной патронажной сестры, лишь порой пускала носом молочные пузыри.

Не так это просто — правильно нацепить на грудного младенца чистый памперс, однако Василий управился с первой попытки и даже не удивился, откуда у него, сорокалетнего бездетного мужика, этакие умения. Надо было — палил из огнемёта. Понадобилось — меняет памперсы. Последнее занятие куда человечней.

Уложил девочку в кроватку, прикрыл голубым байковым оде-ялком. Вот, наверное, отчего поначалу он принял девчонку за парня! Подогрел и принёс вторую бутылку молока.

— Ты не обожрёшься, случаем? Но я в тебя верю, ты девушка умная и диету будешь блюсти. И огорчаться, что я тебя, по незнанию, парнем называл, тоже не станешь. Тем более что в твоём возрасте мальчика от девочки можно отличить, только заглянувши между ног. Или ещё как можно? Я ведь не знаю, у меня детей нет. И семьи нет и не было. Развод был, это я хорошо помню. Чинное благородное мероприятие без стрельбы, битья сервизов и выяснения отношений. А свадьбы или, скажем, семейной жизни — не помню. Но раз дело кончилось разводом, то и не стоит помнить. Хотя иногда обидно, что жизнь, вроде бы, была, но помнить её не стоит. Думаю, ты меня понимаешь или когда-нибудь поймёшь.

Василий поднял взгляд. Девочка спала, наполовину пустая бутылочка молока лежала рядом.

— Я, пожалуй, пойду, — шёпотом сказал Василий. — Одной тебе ничто не грозит, а такой старый хрыч, как я, наверняка притянет какую-нибудь нехорошесть. Ты сытая, сухая, а воскресенье скоро кончится. С утра мамка оживёт, а ты и вовсе не умирала. И всё у вас будет хорошо.

Наводнение для Петербурга — вещь самая привычная. К вечеру уровень воды поднялся до пяти метров выше ординара, так что Василий начал беспокоиться, не зальёт ли дом, где он оставил малышку. Потом сообразил, что если и зальёт, то не до второго же этажа.

А пока вместе с сумерками на уставший город снисходил покой и умиротворение. Где-то ещё что-то догорало, что-то рушилось и взрывалось, но это уже не слишком волновало мирных граждан. Маньяки и безбашенная пацанва были большей частью отстреляны, нашествие мутантов схлынуло, ничем не закончившись. Мамонт из Зоологического музея забрался в овощной отдел гипермаркета и мирно хрустел морковкой. Ему никто не мешал, люди понимали, что мамонту тоже надо кушать.

Василий, нелепо уцелевший во время шторма, вызванного вечерним циклоном, устало брёл по улице. Последняя шаровая молния из тех тысяч, что сыпались на город, тащилась за Василием, шипя и потрескивая. Чем-то она напоминала скулящую бездомную собачонку. Василий отмахивался полой плаща, и молния покорно отскакивала.

Плащ был новый, свой Василий где-то потерял, а этот подобрал в развалинах «Светлановского» универмага, после чего едва не был расстрелян за мародёрство. Впрочем, сейчас это не имело ровно никакого значения. Не расстреляли — ну и ладно. Не стоит этот случай того, чтобы помнить о нём хотя бы полчаса.

Василий шёл домой, тихо надеясь, что дом стоит на прежнем месте. Так или иначе, спать лучше в своей постели. Опыт прежних дней, который почти полностью вернулся к Василию, подсказывал, что уснувшему дома наутро будет проще просыпаться.

Молния, так и не взорвавшись, всосалась в водосточную трубу, и это было хорошо, потому, что притаскивать электрическую бомбу домой, совершенно не хотелось.

Последний поворот, и Василий увидел свой дом. Тот стоял целёхонек: не считать же разрушениями выбитые стёкла и следы копоти над теми квартирами, что выгорели за день. Квартиру Василия пожар обошёл стороной, даже дверь, предусмотрительно оставленная распахнутой, не была сорвана с петель. Мародёры — настоящие мародёры, которых никто не пытался расстреливать, — тоже не осмелились сунуться в распахнутую дверь. Глупых нет, раз в квартиру приглашают войти, то там наверняка ожидает сюрприз.

Сюрприз действительно был, хотя сам Василий его не оставлял. Весь пол на кухне, в коридорчике и единственной комнате оказался заляпан зеленоватой слизью. Что хозяйничало в квартире, сказать было затруднительно, но Василий и не пытался искать ответа на бессмысленный вопрос. Мало ли что может обитать в канализации? Главное, что под вечер оно убралось в свою трубу. А садиться на унитаз для оправления естественных потребностей Василий давно отвык. Для этих целей существуют ночные горшки.

Водопровод оказался неисправен, пол замыть не удалось. Не удалось и попить чаю. Василий сидел на стуле возле расхристанной постели и не думал ни о чём. Вместо мыслей оставались одни впечатления. А если быть совсем точным, то и для впечатлений места не находилось. Впечатление — это то, что впечатывается, сохраняется в памяти. А запоминать как раз и нечего. Одни ощущения.

До чего же надоела беспредельная круговерть ощущений, из которых состоит реальность! Скорей бы конец… Ещё пара минут, и он узнает, сколько безрадостных воскрешений осталось на его долю. И зачем он, дурак, так отчаянно дрался сегодня за своё существование? Ведь умудрился не погибнуть, хотя всё шло к обратному.

На сегодня осталось последнее дело: как следует растрясти постель, прежде чем улечься. Обострившаяся перед сном память подсказывала, как однажды он, не глядя, улёгся в кровать, а там под одеялом пригрелся полуметровой длины таракан. В тот раз все остались живы, даже таракан, который кинулся наутёк во все свои шесть лап. Но чувство гадливости оказалось столь сильным, что этот незначительный эпизод запомнился, и всякий раз, когда удавалось дотянуть до заката, Василий тщательно перетряхивал постель, прежде чем улечься.

Страх, боль, гадливость и бессмысленность бытия. Зачем? Ради чего?

Проклятая память вновь непрошенно включилась, воскресив вчерашний вечер. Он умер тогда в последнюю минуту, покончив самоубийством. Финальной мыслью было желание начать сегодняшнее утро с контрольного выстрела в висок. Запамятовал, склеротик. Хотя, ещё не поздно.

Василий сунул руку под подушку. В ладонь удобно легла рифлёная рукоять.

А что толку стреляться под вечер, если с утра опять оживёшь? Сорок три года, воскрешений впереди ещё немало. Хотя бывают и такие счастливчики, у которых запас жизненной энергии изначально мал. Кому как повезёт.

За стеной хрипло пробили часы. Есть они там, нет ли, но в полночь часы бьют непременно, возвещая эпоху безвременья — ноль часов.

Василий приподнялся, потянул из-под подушки пистолет: простенький «Макаров» с одним патроном в стволе.

Губы у Василия тряслись.

Ни одного воскрешения! Всё, что было сегодня, — несло печать окончательности. Он мог утонуть или сгореть — навсегда. Его могли расстрелять — навечно. И манта могла бесповоротно растереть его об асфальт жёстким наждаком рыбьей кожи. А сейчас ему достаточно нажать пальцем на крючок — и завтра не будет.

Эпоха безвременья, целый час, когда всякая посторонняя опасность изныла и исчезла без следа. Но с самим собой человек вправе покончить, когда угодно.

Эпоха безвременья, час, когда не ты подвластен памяти, а память тебе. Час, когда можно решить, есть ли хоть малейший смысл в твоём существовании.

Василий напряжённо всматривался в тёмную бездну пистолетного зрачка.

Есть ли, пусть самое ничтожное, оправдание ещё одному дню?

Где-то, среди волн отступающего потопа пустым ковчегом стоял старый дом. На втором этаже в кроватке лежала месячная девочка. Она ещё не проголодалась и терпеливо ждала, когда вернётся мама.

Андрей Хуснутдинов
НЕОПАЛЕО

 Рассказ

В комнате с циркуляцией воздуха высокой очистки разит гнилой тряпкой. На столе передо мной археологическая находка. Полсотни сшитых кожаным шнуром экранных матриц покрыты по фасадной стороне процарапанными на манер берестяных грамот письменами. Это хроника Московского Кремля, составленная его комендантами в период так называемого Серебряного Армагеддона. Несмотря на то, что брошюра была обнаружена в несгораемом шкафу на нижних этажах Алмазного фонда, многие страницы пострадали от огня, а последние вовсе оплавились. Сохранившаяся в огне часть грамот несет на себе следы урона от другой, не менее буйной стихии: всякий преемник записей находил у предшественника несоответствия либо фактам, либо своему взгляду на них и зачастую оставлял по себе больший след в качестве редактора, чем летописца.

Повествование первого хроникера, Дживанна Ягайо-Бастонского — с велеречивым рассказом о том, как «во времена оны и в один прекрасный день Америка проснулась и не обнаружила заграницы, о коей пеклась», как «иные народы, помимо искони союзных бритов, кленоносцев да австралов, не оставили по себе людей даже в кладбищах, а токмо застроенные под новую жизнь земли» и как «храборствующие первопроходцы шли в заграничные пустоши, зиявшие акоже глубины отпятившегося океана», — рассказ Дживанна, точно жучком, источен корректурами и комментариями его сменщика, Иджения Макейского.



Иджению не нравится ни «елейная проамериканщина» Дживанна, ни его «дутая фактология». На полях первой страницы (перечеркнутой, как и все прочие записи Ягайо-Бастонского, андреевским крестом) он помещает заметку про Хиллари Клинтон. Это довольно ядовитая «экскурсия» про то, как «в свою предвыборную годину, сверкая зеницами, Хиларь испрашивала в елек-торате задать ей возможность возглавить сей мир» и как «Господь с известной заминкою и с поправками внял молитвам дуры». Иджений пространно уточняет информацию Дживанна по «американоверам» — всем тем, кто «в один прекрасный день Хэ» не исчез с лица земли за пределами Америки. На планете, по его словам, осталось не просто население Соединенных Штатов и их стратегических приспешников, но «бесы с американскими пашпортами либо же холуи, алкавшие заграбастать таковые, сиречь лица с пропусками на чертово местожительство». За всю американскую заграницу «перо Иджения растекаться не заточено», за исключением «всеми знаемых фактов, что новое заселение Европы пошло через фортецию в Раммштайне, Джапонии — через базу на Окинаве, а прочих человеческих пустошей либо через местные неправительственные управы, либо вовсе через консульства». По поводу России летописец «нотирует», что «на одной осьмой половине суши все имело быти как всегда и, значится, не как в остальном возрождавшемся недочеловечестве». «Заселение пошло, как пить дать, через Москошию, да где, где ж именно в Московии — не через посольский указ и даже, простичисус, не через оппозишен, а через самый-то Кремлин с Белым Домом и пошло. Даже, поговаривают, предки самого придурка-то, Бастонскаго, были все официальные лица при доамериканском штатусе». Все это, однако, Иджений полагает «цветочками» в сравнении с «принципиальной божьей затрещиной пендосам» и, в особенности, с тем, как сами американцы пытались «толковать и дезавуировать сей телеологический пшик». Заручась изысканиями некоего «досточтимого Фанфараста», он рассказывает, как, используя «женевское очко» (речь, видимо, о Большом адронном коллайдере), Пентагон смог не только достучаться до измерения с «канувшим прочим человечеством», но и «зафулить в эмпиреи поисково-карательную экспедицию на базе МВФ». Данным сообщением, если не считать анафем на «теменные разводы Горбачеву» и «бесстыжие шары Хиларь», повествование Макейского исчерпывается.

Следующий комендант, Патрикей Давидсон-Перун подхватывает «макейский космобалет с погоней». И начинает, разумеется, с опровержений. Во-первых, хотя в архивах ФРС и сохранились «логи нехилых транзакций в астрал», перевод денег осуществлялся не по линии МВФ, а по линии ВМФ, чьи подразделения и составили основу «эфирной экспедиции». Во-вторых, учитывая, что деньги шли «нарошными траншами» (?) через расчетно-кассовый центр в Москве и реляции от самой экспедиции поступали через Первопрестольную же, есть основания полагать, что средства экспедиции были «пошло кешированы московитами». Далее — и, судя по изменившемуся почерку, после значительного перерыва — Давидсон-Перун уточняет самого себя. «Эфирная экспедиция» оказалась тем еще проектом. Поговаривали, что организация столь масштабного преследования «культурных дезертиров» два века спустя после самого «факта исхода» имела целью устрашение беглецов «не тамошних, но тутошних, зреющих». «Методом тыка» — и все через то же «женевское очко» — были определены «глобальные порталы слива», причем «шесть из девяти энтих адовых врат ввиду географии, черт ее подери, нарисовались на многострадальном ареале Одной Ось-мой, благослови ее Чисус». Затем «пошли мутейшие политические протоблятия». Метроамерика смотрела сквозь пальцы на то, что окрест порталов в Северной Африке, на Среднем Востоке и на Балканах участники экспедиционного корпуса регулярно попадали в истории с международной оглаской. В то же время закономерное, казалось бы, отсутствие информации о «расейских пропастниках» нервировало Белый-Белый Дом настолько, что Кремлин был вынужден «рекрутировать потешных пендосов из местных». «Хабблошары метрошные, — констатирует не без злорадства Давидсон-Перун, — снизошли-таки вылупиться на то, что было открыто допрежь и безглазому». А ясно было то, что в новую, панамериканскую, эпоху мир ненавидел Америку еще сильнее, чем в прежние, «всенародные времена». «Тутова, — продолжает ехидничать летописец, — американе уштопали номер едемской пары жидов, Адама с Евой, умудряшася породить не токмо гоев, но и антисемитов впримык». Страница, на которой Давидсон-Перун излагает свою теорию происхождения «видов человечества», изрядно попорчена рукой самого автора и отломана снизу на четверть. Из более или менее сохранившихся фрагментов текста можно заключить лишь о том, что «ботаник Каин, жид» был плотью Адамовой, тогда как «отцем первого нееврея и пастыря Авеля стал змей хитромудрый».

Аристофаном Клумбой история Серебряного Армагеддона продолжается (или, если быть точным, заканчиваетя) с нового листа: обращаясь к неким «достославным братиям», комендант предлагает «дружно идти к общему знаменателю», «сплощать локти» и «не размениваться по никелям». Стоит отметить, что этот последний «летослов», в отличие от предшественников, использует для письма не стило, а бормашинку. «При старом укладе Пендосия шатала заграницу, растрясая коренные долларовые клоаки и канализируя экономические пузыри, но потом, когда заграницы не стало, приказал долго жить и рынок сбыта проблем, индо зашатало саму Пендосию». В качестве «картинки допотопной экспансии» Клумба приводит «памятное речение Фанфара-ста о так называемом символическом обмене: «Томагавк всегда возвращается в места, разоренные грабежом с целью создания Томагавка»». Новую внешнюю политику США летописец иллюстрирует посредством того же Томагавка, но «в разрезе, как если бы взбесившаяся матка, утратив прежние цели, отложила его до лучших времен. Заселяя человеческие пустоши, Метроамерика не разгоняла свои границы до пределов географических, а реанимировала проблемные — сиречь поглощавшие проблемы — территории, возрождала экономические клоаки для сброса и утилизации отработанных матриц дефолта». «Воскрешение сгинувших языков и флагов не было естественной целью гадины», но процесс этот шел полным ходом на местах, чей «дух был воспринят как родной сынами, скинувшими гадячьи узы. Да и как, братцы, не отрубить руки, подпирающей только с тем, чтобы взять за горло?» Поиски «эфирной экспедиции» в «Одной Осьмой» привели «метрошных дознавателей» не к соседствующим с «порталами слива кабацким вертепам, как в Африке или на Балканах, а на чистейшие мемориальные упокоища». Что, по мнению летописца, «до запятой» отвечало и «божеским уложениям справедливости», и «протокольным договоренностям с чертями». Астральная связь с «эфирными пропастниками» была налажена безупречно, и те в один голос подтверждали как «повальное умаление куль-турдезертиров», так и «принятие денежных средств» — причем, в объемах, «даже превышающих оговоренные». Однако далее сообщения Клумбы путаются. Следственный эксперимент, который сначала подается как «штатный и годящий» — по астралу дознаватели получили от «пропастников» «исчерпывающие доказательства успеха», — за большим вымаранным фрагментом предстает «прологом фейситтинга всепланетного». Экспертная группа, включавшая посла, замдиректора ЦРУ, «сонмище ищиков» и бригаду морских котиков, сгинула в одном из раскопов после того как местным стало ясно, что доклад «варягов» в Вашингтон содержит «подлые наветы на правду». Заморский запрос «шарахнуть по ребелам» средствами ближайшего артдивизона отклика у последнего «не обрял». Более того, военные пообещали сбивать все изделия, «аще такие позрятся на проблемку извне». «Плач штатсекретаря» о том, что стороны конфликта являются «плотью от плоти Америки» и посему пребывают «в едином поле субординации, а не по разные стороны оставшихся в прошлом международных баррикад», вызвал реакцию едкую и даже издевательскую: «Взглянь на рожу свою вошинтонскую в лужу, тобою же зделанную, и познай, ирод, что общего между нами, как между прорубью и гавном». Приказ «нашим же испокон» частям РВСН «испепелить мятежную дугу» и вовсе заключился «потехой смрадной»: ракеты, прежде развернутые против «глиняных гомунькулов» в «пустынищах» Китая, получили новые цели не на «святых просторах Одной Осьмой», а на «гнилых землях» самих Соединенных Штатов — «для того ж, собственно, и предназначенных».

На этом летопись обрывается. Верней, спекается в стекловидную массу с включением алмазной крошки и фрагментов зубного моста.

Олег Кожин
РОДИТЕЛЬСКИЙ ДЕНЬ

 Рассказ

А где печенье?! Люсенька, ты взяла печенье? Я специально с вечера целый кулек на столе оставила!

Несмотря на пристегнутый ремень безопасности, Ираида Павловна повернулась в кресле едва ли не на сто восемьдесят градусов. Женщиной она была не крупной, в свой, без двух лет юбилейный полтинник сохранившей практически девичью фигурку, и потому трюк этот дался ей без особого труда. Люся, глядя на метания матери, страдальчески закатила густо подведенные фиолетовыми тенями глаза и усталым механическим тоном ответила:

— Да, мама. Я взяла это сраное печенье, — ив доказательство демонстративно потрясла перед остреньким носом Ираиды Павловны кульком, набитым коричневыми лепешками «овсянок».

— Мама, а Люся ругается! — хихикнув в кулачок, поспешил заложить сестру шестилетний Коленька.

— Не выражайся при ребенке, — не отрываясь от дороги, одернул дочь Михаил Матвеевич. Ночью по всей области прошел сильнейший ливень, и глава семейства вел машину предельно аккуратно.

— А конфеты?! Конфеты-то где?! — заполошно причитала Ираида Павловна.

— Не мельтеши, мать. В бардачке твои конфеты. Я их туда еще утром положил, знал, что ты забудешь.

Михаил Матвеевич даже в этом бедламе умудрялся оставаться невозмутимым, спокойным и собранным. Обхватив широкими грубыми ладонями руль, плотно обмотанный синей изолентой, он уверенно вел старенькую «Волгу» по разбитой, точно после бомбежки, загородной дороге. С виду машина была ведро ведром, но хозяина своего, водителя-механика с тридцатилетним стажем, слушалась беспрекословно. Зеленый рыдван гладенько вписывался даже в самый малый зазор, образовывающийся в плотном потоке автомобилей таких же, как семейство Лехтинен, «умников», решивших «выехать пораньше, пока на трассе никого нет».

На этом семейном празднике жизни Юрка Кашин чувствовал себя пятым лишним. Поездка длилась всего каких-то двадцать минут, а он уже готов выпрыгнуть на полном ходу на встречную полосу, только бы не слышать противного визгливого голоса мамы-Лехтинен, и придурковатого смеха мелкого Кольки. С того самого момента как, поддавшись Люсиным уговорам, Юрка позволил затащить себя в пахнущий хвойным дезодорантом и крепкими сигаретами салон, его не покидало ощущение, что он кочует с бродячим цирком.

— Господи, а термос-то мы забыли!

— В рюкзаке у меня твой сраный термос.

— Не выражайся при ребенке!

— Мама, я хочу писяяяять!

— Мишенька, давайте остановимся, Коленьке пописать надо!

Михаил Матвеевич глухо ругнулся себе под нос, но все же остановил «Волгу» у обочины, и, едва лишь супруга с сыном, спустившись по насыпи, скрылись в густом кустарнике, тоже покинул салон. Не обратив на сердитый крик дочери ни малейшего внимания, отец семейства принялся прямо с дороги отливать на выбеленный солнцем щебень. Ничуть не смущаясь проносящихся мимо машин, Лехтинен-старший активно вращал бедрами и даже напевал какой-то спортивный марш. Кажется, «Трус не играет в хоккей», но стопроцентно Юрка уверен не был. Закрытое окно вкупе с сомнительными вокальными данными Михаила Матвеевича искажали мелодию до неузнаваемости. К тому же, отнести себя к знатокам советской спортивной песни Юра не мог при всем желании, так как родился спустя три года после развала Союза.

В который раз уже Юрка мысленно ругал себя за то, что послушался Люси и согласился сопровождать ее придурочное семейство. На словах все выглядело и впрямь неплохо: на пятнадцать минут съездить на кладбище, помянуть бабулю Лехтинен, а потом Михаил Матвеевич забросил бы их прямо к турбазе, где уже с утра жарят шашлыки и пьют пиво однокурсники. И не придется полчаса тащиться от автобусной остановки с набитым доверху рюкзаком. Но, как водится, гладко было на бумаге. Теперь же приходилось стоически терпеть визгливую Ираиду Павловну, беспрестанно жующего «козявки» Коленьку да тяжело наваливающуюся дневную духоту, от которой уже плохо спасали даже открытые окна.

Кладбище оказалось не просто старым, а по-настоящему древним. Начавшее свое существование несколько веков назад, будучи еще совсем крохотным погостом, за минувшие с той поры столетия оно разрослось и вытянулось, со свойственной смерти ненасытностью поглощая километры и километры холмов, оврагов, полян и густого елового леса. Точно некая мастерица вплела в местный ландшафт многочисленные кресты, создавая свой, непонятный непосвященному взгляду, узор. Причем сделала это столь искусно, что Юрка далеко не сразу осознал, что за окнами уже некоторое время мелькают не только широколапые ели, но и старые деревянные кресты, многие из которых имели сверху дополнительные перекладины «домиком», делающие их похожими на гигантские кормушки для птиц.

Постепенно в пейзаж стали влезать гранитные и мраморные надгробия, более современные и потому привычные. Кладбище поделилось на участки, обнесенные символическими заборами из широких решеток и проржавевших цепей. Каждый покойник огородил свое последнее пристанище, стараясь даже после смерти урвать пару-тройку квадратных метров личной площади. Машина ехала уже несколько минут, а вереница крестов и памятников все тянулась и тянулась. Практически возле каждой могилы сидели люди — родственники и друзья, приехавшие помянуть близкого человека. Уже совсем скоро Кашину стало казаться, что жители всех окрестных городов и сел и даже, быть может, соседних областей вдруг одновременно решили отметить родительский день, собравшись на этом, самом огромном в мире погосте. Потому что в их родном провинциальном городишке просто не могло быть такого количества народа.

— Жуть, правда?

Голос у Люси был мягким и неестественно тихим, но Юрка все равно подпрыгнул на месте. Придавленный мрачным величием старинного кладбища, Кашин начисто забыл, что едет в машине не один. Тут же стало понятно, что уже некоторое время единственными звуками, нарушающими тишину автомобильного салона, были гудение двигателя да шелест шин по влажному асфальту. Заткнулся даже неугомонный Коленька.

— Каждый раз, когда сюда приезжаем, у меня просто мурашки по коже!

И хотя в машине стояла тяжелая духота, Люся зябко обняла себя за плечи. Неожиданно для себя Юра понял, о чем она говорит. Не веря в разную чертовщину и мистику, считая призраков и зомби бабкиными сказками, он вдруг проникся Люсиным состоянием и еле сдержался, чтобы не стряхнуть «мурашек», уже забравшихся под его футболку и активно взбирающихся по позвоночнику, прямо к коротко стриженому затылку. Так получилось, что к своим восемнадцати Кашин никогда не сталкивался со смертью и относился к ней с иронией. Однако сейчас шутить ему не хотелось абсолютно.

Между тем, зеленая «Волга», свернув с основной дороги на разбитую грунтовку, принялась петлять между пологими холмами, поросшими елками, крестами и памятниками. Несмотря на то, что народу здесь было поменьше, эта часть кладбища выглядела более «обжитой». Почти перестали попадаться сколоченные из бруса замшелые кресты, оградки блестели свежей краской, а насыпи могильных холмов радовали глаз геометрической правильностью. Прилипнув к стеклу носом, Юра с болезненным любопытством разглядывал гнетущую панораму, выхватывая из нее какие-то особенно колоритные моменты. Вот пожилая женщина в черном платке, перетягивающем седые кудри, аккуратно пристраивает искусственный венок возле угловатой плиты из белого мрамора. А вот целая компания молодых людей спортивного телосложения, сидя за столиком возле странного, напоминающего сюрреалистический цветок, памятника, разливает водку по пластиковым стаканам. А это…

Парализованный цепким иррациональным страхом, Юра застыл. Могильщик смотрел прямо на него. Тощий, жилистый детина баскетбольного роста, закинув лопату на плечо, устало вытирал лоб свободной рукой. Юноша готов был поклясться, что он не просто провожает взглядом проезжающую мимо «Волгу», а пристально следит за ним, Кашиным. К счастью, машина вскорости перевалила за холм, оставив жутковатого могильщика позади. Юрка, внезапно сообразив, что все это время сидел не дыша, облегченно выпустил воздух из легких.

— Ну куда ты поехал-то! — всплеснула руками Ираида Павловна. — Здесь налево нужно было!

— Окстись, мать. На первой развилке направо, а потом уже налево все время.

Не сбавляя скорости, Михаил Матвеевич уверенно свернул на правую отворотку, рыжеющую по краям влажно блестящей глиной.

— Да как направо же!? Семь лет сюда ездим, а ты все не запомнишь! Налево, направо, направо, а затем опять лево!

— Цыц, говорю. Вот будешь за рулем и езжай куда хочешь. Тока сперва права получи, — тоном спокойным, но в то же время не оставляющим возможности для пререканий обрубил глава семейства.

— «Налево-направо-направо», — это в позапрошлом году было, — туманно и как-то невпопад закончил он.

Спорить с мужем Ираида Павловна не стала. Возмущенно-презрительно хмыкнув, она отвернулась к окну, демонстрируя непоколебимость своего мнения. Дальше Лехтинен-старший вел машину в полном молчании. Юрка, хотя его и тяготила тишина, нарушить ее не решился. Так, меся глиняную трассу резиновой обувкой, «Волга» проезжала поворот за поворотом. Стали попадаться встречные машины — отдавшие родительский долг семьи торопились вернуться домой. К жизни.

После второго «налево», дорога выгнулась турецкой саблей, заставив Михаила Матвеевича сбросить скорость до пешеходной. На узком пути встречные машины едва могли разминуться, проходя впритирку друг к другу. Наконец грунтовка перестала вилять и ровной прямой линией побежала вперед, к невысокому холму, на котором… Юра вздрогнул и тряхнул головой, стараясь отогнать наваждение, но нет, зрение его не обманывало. У подножия холма, за который переваливала дорога, маячила длинная фигура могильщика. Того самого. Только лопата теперь не покоилась у него на плече, а была небрежно воткнута в насыпь свежевырытой земли…

— А, чтоб тебя, — с досадой ругнулся Михаил Матвеевич. — Такого кругаля дали…

И Кашина «отпустило». Стало понятно, что нет здесь никакой мистики, просто неверно выбранный маршрут вернул их к исходной точке. Мама-Лехтинен не произнесла ни слова, но ее торжествующе вздернутые брови оказались куда как красноречивее. Поравнявшись с могильщиком, Михаил Матвеевич прижал машину к обочине, едва не зацепив крылом кованую оградку ближней могилы, и отстегнул ремень безопасности. Не глядя на супругу, бросил:

— Сейчас у местных аборигенов дорогу спросим…

Поспешно, словно боясь справедливых упреков жены, отец семейства выскочил наружу. Однако Ираида Павловна решила проявить великодушие, ограничившись довольной улыбкой в ссутулившуюся спину мужа.

Переждав пока мимо проползет, похожая на гигантского жука, заляпанная грязью «бэха», Михаил Матвеевич перебежал дорогу. За руку, как со старым знакомым поздоровался с могильщиком. Достав из нагрудного кармана рубашки пачку сигарет, угостил «аборигена» и угостился сам. Следующие несколько минут прошли за активным обсуждением дальнейшего пути. Долговязый землекоп активно загибал руки — видимо, изображая нужные повороты, — да настойчиво тыкал тлеющей сигаретой в сторону ближайшего холма. Михаил Матвеевич кивал, соглашаясь. Его собеседник сплевывал под ноги, лениво скребя живот ногтями прямо через грязную майку-алкоголичку. К тому моменту, когда высмоленные почти до фильтра «бычки» полетели на землю, Юрка уже весь извелся. Вопреки всему, рациональное объяснение их возвращения не до конца развеяло ореол жути, исходящий от тощаги-могильщика. Находиться с ним рядом было пыткой не меньшей, чем слушать нытье уставшего от дороги Коленьки. Все чудилось Юрке, что нет-нет, да ощупает его липкий, изучающий взгляд. Каждый раз он пытался встретиться с землекопом глазами, и каждый раз неудачно. Верзила смотрел на дорогу, на Михаила Матвеевича, за горизонт, просто себе под ноги. Куда угодно, только не на Кашина. Однако ощущение слежки не проходило. Наконец Лехтинен-старший горячо потряс мосластую руку могильщика и быстро вернулся к машине. Плюхнувшись на сиденье, с места в карьер тронул машину вперед. Даже пристегиваться не стал.

— Ну? — нетерпеливо спросила Ираида Павловна.

Михаил Матвеевич ответил жене торжествующим взглядом.

— Баранки гну! Лопухнулся я, что уж там… но и ты, мать, тоже…

В последовавшей за этим мешанине многочисленных «направо» и «налево» Кашин заблудился окончательно и бесповоротно. А Люськины родители увлеченно обсуждали дорогу, точно действительно были здесь впервые.

— Столько лет сюда мотаемся, а они все дорогу запомнить не могут, — шепнула Люся. — Теперь до самой могилы собачиться будут. Не обращай внимания…

Ее горячее дыхание странным образом разлилось по Юрки-ному телу, сделав его податливым и мягким, как подтаявший на солнце пластилин.

— Кладбище само по себе здоровенное, да еще и растет постоянно. Тут каждый год какие-то новые дороги появляются. Я сама, если честно, без предков бы нипочем бабушкину могилу не нашла. Извини, что все так затянулось…

Мягкие губы как бы невзначай коснулись Юркиного уха, и юноша поплыл окончательно. Кашин уже давно смирился с тем, что, находясь рядом с этой девчонкой, полностью теряет волю к сопротивлению. Люсина ладошка украдкой принялась поглаживать его бедро, а у Юрки не было сил, чтобы даже просто попросить ее перестать. Иногда ему казалось, что он ловит в зеркале заднего вида отражение укоризненно поджатых губ Ираиды Павловны… но это было так несущественно, пока к нему льнула мягкая, горячая, пахнущая цветами Люся!

Резко хлопнувшая дверь мгновенно привела Юру в чувство. Он удивленно похлопал глазами, с удивлением осознав, что машина уже давно остановилась, а Михаил Матвеевич даже успел выбраться наружу. На улицу не спеша вылезла и мама Лехтинен, тут же принявшаяся кудахтать над радостно бесящимся Коленькой. Люська, паскудница, с невинным видом ковырялась в рюкзаке, будто бы это не она только что ласкала Юрку чуть ли не на глазах у родителей. Жеманно стрельнув глазками, девушка подтолкнула Кашина к выходу и следом за ним сама выбралась из машины.

— Люсенька, термос не забудьте! — крикнула удаляющаяся вслед за мужем Ираида Павловна.

— Да возьму я твой сраный термос, — под нос буркнула Люся, навьючивая рюкзак на своего молодого человека. — Мертвого достанет, истеричка старая… — Пошли, — бросила она уже Кашину. — Под ноги смотри, тут спуск крутой. И глаза береги, все этими долбаными елками заросло.

Сказала и тут же ловко шмыгнула между скрещенных лап двух здоровенных елей, в просветах за которыми смутно угадывалась соштопанная из лоскутов-могил открытая поляна. Кашин забросил рюкзак на плечи и, стараясь следовать обоим советам одновременно, двинулся следом. Острая хвоя приятно кольнула ладони, когда он развел ветки в стороны, выбираясь на глиняный спуск, на котором угадывалась протоптанная посетителями кладбища тропинка. Юркая Люся оказалась уже в самом низу. Привычно лавируя между деревьями, пеньками и могилами, она стремительно догоняла неторопливо бредущих родителей.

Кашин нагнал семейство уже возле самой бабушкиной могилы. Невысокий, по пояс, металлический заборчик, со стилизованными набалдашниками на угловых прутьях, отсекал квадратный участок, выложенный богатой черной плиткой. Солнечные лучи покрытие не отражало, а словно впитывало, отчего казалось, что и сама могила, и небольшой столик с лавочками парят над бездонной черной ямой. Это выглядело настолько натуралистично, что Юрка, уже перенесший ногу через символический порожек, замешкался, не решаясь опустить ее. Но папаша Лехтинен абсолютно спокойно подправлял пластиковые лилии, а Ираида Павловна буднично вытаскивала из сумки кульки и контейнеры с едой, и никто из них не проваливался в это смолянистую черноту.

— Юрочка, доставайте термос, — позвала Кашина мама Лехтинен. — Будем бабушку поминать.

Послушно выполнив указания Ираиды Павловны, юноша присел на край скамейки, впервые посмотрев на надгробие. С обрамленной металлическими завитушками фотографии на Юру подозрительно глядела пожилая женщина. Строгое, сухощавое лицо, старательно зачесанные седые волосы, узкие сморщенные губы и под стать им хищный, островатый нос.

— Знакомься, — заметив его взгляд, сказала Люся, — это Нойта Тойвовна, бабка наша.

— Не бабка, а бааа-ааабушка! — назидательно протянул Коленька, засунувший в нос указательный палец чуть ли не по третью фалангу.

— Душевная была женщина! — развязывая пакетики с печеньем и конфетами, сказала Ираида Павловна. — Вот верите — нет, Юрочка, хоть говорят, что свекровь с невесткой, как собака с кошкой, а мы с ней даже не ругались ни разу. Мишенька, скажи?

Михаил Матвеевич, занятый распечатыванием бутылки водки, ограничился коротким кивком. Наконец, терзаемая перочинным ножиком пробка поддалась, и глава семейства плеснул кристально прозрачной жидкости в два пластиковых стакана. Немного поразмыслив, налил на полпальца водки еще в два, и поставил их рядом с Люсей и Юрой.

— Давайте-ка, помянем старушку.

— Не чокаясь! — упреждая, шепнула Люся Кашину.

— Земля пухом… — пробормотала Ираида Павловна.

— Земля пухом… — поддержал ее Михаил Матвеевич, выливая свою порцию на землю рядом с надгробием.

Ираида Павловна привычно закусила водку загодя развернутой карамелькой. Воспользовавшись тем, что внимание родителей отвлечено, Люся быстро опустошила свой стакан. Закашлялась для натуральности, хотя Юрка точно знал — от таких доз Люся даже не морщится. Маленький Коленька увлеченно булькал чаем, размачивая овсяное печенье прямо в крышке от термоса. Кашин еще секунду помешкал — водку он не любил, предпочитая ей светлое пиво, — но, не желая обижать семейство, решил поддержать традицию.

— Земля пухом…

Запрокинув голову, Юрка попытался протолкнуть водку прямо в пищевод, минуя вкусовые рецепторы. Да так и замер, нелепо оттопырив локоть, прижав к губам безвкусный прозрачный пластик, почти не чувствуя, как по внутренностям разливается обжигающее тепло.

Над ними кружил ворон. Угольно-черный, ширококрылый, без видимых усилий подстраиваясь под потоки ветра, он бесшумно нарезал воздух геометрически правильными кругами, четко над могилой бабушки Лехтинен. Но вовсе не это заставило Кашина застыть в позе пионера-горниста. А то, что опускаясь все ниже и ниже, птица увеличивалась в размерах. Становилась не просто большой, а какой-то непозволительно громадной.

Тряхнув головой, Кашин наконец-то сбросил оцепенение. Недоверчиво вгляделся в смятый стаканчик в своей ладони и осторожно, как если бы тот был начинен чем-то взрывоопасным, положил его на краешек стола. В освободившуюся руку тут же улегся бутерброд с колбасой, заботливо подсунутый Ираидой Павловной.

— Закусывайте, Юрочка, закусывайте. На такой жаре, если не закусывать, развезет моментально.

Машинально сунув бутерброд в рот, Юра откусил кусок, чтобы занять себя хоть чем-нибудь. Практически не чувствуя вкуса сырокопченой колбасы, прожевал, слушая, как сверху, все ближе и ближе доносится хлопанье крыльев, громкое, как работающие лопасти вертолета. Поднятый ветер зашуршал лежащими на столе пакетиками. Кашин и сам спиной чувствовал, как давят на него плотные потоки нагретого солнцем воздуха. Воздуха, гонимого огромными сильными крыльями. Семейство Лехтинен, между тем, вело себя как ни в чем не бывало. Будто бы не трепетала от яростных порывов просторная футболка Михаила

Матвеевича. Будто Люся не откидывала лезущие в лицо волосы раздраженным жестом. Ираида Павловна манерно отщипывала зубками кусочки сыра от бутерброда. Коленька с усердием размазывал остатки размоченной овсянки по кружке. Никому не было дела до гигантской птицы, опускающейся прямо к ним. Один лишь Юра стоял, вцепившись побелевшими пальцами в столешницу, стараясь не думать о том, что поднявшийся ветер уж больно сильно прижимает к земле высокую изумрудную траву, растущую вдоль кладбищенских дорожек.

— Эй, ты в порядке? — будто через вату донесся до него голос Люси.

Юра с удивлением посмотрел на девушку и наконец-то проглотил жидкую кашицу, бывшую некогда куском колбасы и хлеба. Он уже собрался заорать, что нет, все совсем не в порядке… но в этот миг, прямо у него за спиной раздалось громкое, требовательное карканье. Сверхъестественным усилием оторвав от столешницы вспотевшие ладони, Кашин обернулся. Он поворачивался медленно-медленно, целую вечность, чувствуя напряжение каждой задействованной в этом привычном процессе мышцы. Так поворачиваются роботы в фантастических фильмах — механически выверенно и правильно. И когда дуга в сто восемьдесят градусов завершилась, на ее конце Юрка обнаружил черные глаза, блестящие, точно ониксовые бусинки.

Сжав ограду мощными когтистыми лапами, ворон сидел, слегка наклонившись вперед, с любопытством разглядывая Кашина. Их глаза находились на одном уровне. Только поэтому юноша понял, насколько тот огромен. А семейство Лехтинен по-прежнему отказывалось что-либо замечать.

— Мам, плесни Юрке чаю, он чего-то бледный совсем.

— Юрочка, вы в порядке? Юрочка?!

Ворон спрыгнул с оградки. Выпятив широченную грудь, он, покачивая головой в такт шагам, подошел к Кашину. Находясь на земле, птица не стала ниже, напротив — горделиво выпрямившийся ворон оказался выше юноши на добрый десяток сантиметров.

— Па, ну я же говорила, что он водку не пьет! Вот нафига ты вечно все по-своему делаешь?

— Юрочка?! Юра?! Юра!?

Глядя в немигающие глаза, похожие на драгоценности в обрамлении черного боа, Кашин видел в них пустоту. Вернее, не просто пустоту, а Пустоту с большой буквы. Бесконечность, которую никогда не смогут заполнить даже миллиарды лет мудрого созидания.

— Да я что, специально, что ли? Я ж не думал, что так плохо все!

— Да ты вообще никогда не думаешь!

— Юрочка, вы присядьте!

Ворон склонил тяжелую голову набок, но странным образом движение это казалось не птичьим, а почти человеческим. Чувствуя, как подгибаются колени, Юра попытался отмахнуться от птицы рукой. Но вместо того, чтобы испуганно отскочить в сторону, ворон каркнул прямо в побледневшее Юрки-но лицо, обдав волной тухлых запахов, а затем с размаху ударил его прямо в лоб громадным, похожим на черную торпеду, клювом…

Мир болтало из стороны в сторону. Какое-то обезумевшее божество затолкало реальность в блендер и включило максимальную скорость в надежде сотворить из нее нечто единородное. Невозможно было определить, где верх, а где низ, где право, а где лево. Мир подбрасывало, точно телегу на ухабах, и вместе с ним взлетал и падал, больно ударяясь о стенки черепной коробки, Юркин мозг.

— Папа, хорош уже! Не дрова везешь, в самом деле!

— Да я нарочно, что ли? Не дорога, а дерьмо какое-то!

— Мам, а папа ругается!

— А чего вы хотели? Вечно тянете кота за яйца! Оставили бы там, сразу бы выпустила… А теперь водить будет, пока…

Кашин через силу приподнял стотонные веки. Перед глазами тут же замаячили размытые амебоподобные кляксы, активно жестикулирующие псевдоподиями и ругающиеся на разные голоса. Поняв, что он все еще находится в передвижном цирке имени Лехтинен, Юрка застонал.

— Тихо там! — голосом Ираиды Павловны заговорила оранжевая клякса, плывущая немного впереди. — Кажется, очнулся…

— Юрчик! Хороший мой, ты как?

Заслонив обзор, над Кашиным склонилось бледно-розовое пятно, из которого постепенно начали проступать зеленые точечки Люсиных глаз. Пятно выпустило тонкий жгутик ложноножки, и осторожно потянулось им к юноше. Зрение все еще не сфокусировалось, но осязание не подвело: Юра почувствовал, как на лоб ему улеглась теплая ладошка Люси, ощутил мягкие подушечки ее пальцев, металл тонкого золотого колечка. Желая спросить, что же с ним произошло, Кашин разлепил спекшиеся губы, но лишь промычал нечто нечленораздельное.

— Все хорошо, маленький мой, все хорошо! — бледно-розовое пятно уже почти полностью приняло формы Люсиного лица. — Ты не шевелись, сейчас все пройдет.

— Что со мной случилось? — через силу прохрипел Юра.

— Это солнечный удар, Юрочка, — ответила девушка. — Очень неприятная штука! Голова будет болеть — немилосердно! Еще и температура повысится… Вернее, уже повысилась. Очень, очень неприятная штука!

С каждым словом, произнесенным этим необоснованно жизнерадостным голосом, Юре стремительно становилось хуже. К головокружению и потерянности в пространстве прибавились тошнота, боль в мышцах и внутренний жар. Кашин попытался приподняться, чтобы поудобнее устроить свое ноющее тело на сиденье, но лишь беспомощно заерзал на месте. Он ощущал себя гусеницей. Подмышки ему тут же заползли Люсины руки, с неожиданной силой вздернувшие его вверх, будто вырывая из трясины.

— Во-от так, мой маленький! Так удобно?

Кивнув, Юра поспешно высунул голову в раскрытое окно. Блевать в салоне не хотелось, но переносить эту жуткую смесь пота, духов, хвойного дезодоранта и страха он уже просто не мог. В этот же момент «Волгу» сильно подбросило на ухабе, и Юрка ощутимо треснулся затылком о верхнюю раму.

— Папа, ну пипец! — тут же заголосила Люся.

— Мишенька, правда, веди аккуратнее.

— Не нравится, ведите сами! — огрызнулся отец семейства, в досаде хлопнув ладонями по рулю. — Не папа хреновый — дорога хреновая!

Странным образом от удара в затылок картинка прояснилась. Размытые пятна наконец-то приняли устойчивые формы, перестали прыгать перед глазами. Кашин наконец-то смог рассмотреть, где они едут. Судя по замшелым крестам и неухоженным могилам, по бурелому и разросшимся мрачным елям, они вновь въехали на территорию старого кладбища. Значит совсем скоро приедут домой. Да, скорее бы домой. На турбазу Юрке уже не хотелось.

Не до конца опущенное стекло давило в подбородок, но удерживать голову сил не было. Ветер немного остужал кожу на лице, приводя в чувство, отрезвляя, выдувая через уши плавающую в мозгу муть. Когда «Волга» набирала скорость — например, съезжая с горки, — картинка смазывалась, превращаясь в мельтешение черных полос и солнечных просветов между ними. Именно по просветам, становящимся все уже и тоньше, Юра понял, что на улице вечереет. Пересилив себя, он вновь нырнул в мешанину запахов душного салона.

— А сколько сейчас времени? — с трудом сфокусировавшись на Люсе, спросил он.

— Много.

Не дождавшись, пока Люся созреет для нормального ответа, Юра попытался достать мобильный телефон, чтобы посмотреть самостоятельно, но ослабевшие пальцы не совладали с карманами узких джинсов. Машина катилась по грунтовой дороге, то падая вниз на манер «русских горок», то по-черепашьи вползая в гору. Под пальцами Михаила Матвеевича скрипела намотанная на руль изолента. Посвистывал летящий навстречу «Волге» ветер. Дребезжала подвеска. За окном проносились кривые деревья и заваливающиеся кресты.

Наконец Ираида Павловна повернулась и, нацелившись в Кашина своим острым носом, сказала:

— Понимаете, Юрочка, мы немного… э-э-э… заблудились. Да, заблудились.

— Да, похоже, где-то не там свернули, — поддержал супругу Михаил Матвеевич.

Глупо поморгав, Юра сказал первое, что пришло в голову:

— Ну, так поверните обратно.

Раздраженно фыркнула Люся. Маленький Коля гнусно хихикнул. Тяжело вздохнул Лехтинен-старший.

— Понимаешь, Юрка, какое дело, — начал он. — Я уже поворачивал.

— Поворачивали?

— Ага. Часа три назад. Когда понял, что заблудились — сразу повернул.

Удивленный Юра, ища поддержки, перевел взгляд на Люсю, но та отвернулась к окну, демонстративно не обращая внимания на Кашина.

— А сколько я уже… — во рту внезапно стало вязко, точно он разом съел килограмм черноплодной рябины. — Сколько я без сознания?

Долгое время ему никто не отвечал. Затем Колька, старательно загибавший перемазанные козявками пальцы, радостно воскликнул:

— Восемь!

— Чего восемь, — глупо переспросил Кашин.

— Восемь часов, Юрочка. Вы восемь часов не приходили в себя, — подсказала мама Лехтинен. — Мы уж думали — все…

— А ты бы и рада была? — со злостью крикнула Люся.

— А ну замолчи немедленно! — в голосе Михаила Матвеевича прорезалось-таки раздражение. — Как язык-то повернулся? На мать!

— Да пошла она! Оба идите! Я говорила — надо было сразу оставлять, а вы…

От криков и напряжения в голове Юрки щелкнуло. По лбу побежало что-то горячее и мокрое. Преодолевая слабость, он коснулся лица пальцами, поднеся их к глазам. По подушечкам, глубоко впечатавшись в отпечатки, точно краска на процедуре дактилоскопии, расплылась кровь. Липкая. Свежая.

— Кровь… — завороженно прошептал Кашин. — Откуда у меня кровь?

Вопли и взаимные обвинения внезапно стихли.

— Из носа, — неуверенно ответила Люся. — Ты когда в обморок грохнулся, у тебя из носа кровь побежала. Давление, наверное.

— Господи, да сколько можно уже врать!?

Перегнувшись через сиденье, Ираида Павловна злобно зашипела на дочь:

— Что ж ты за дрянь такая, а? Парню осталось всего ничего, а ты все паинькой прикидываешься! Скажи уже! Ну?

Не дождавшись ответа от внезапно умолкшей Люси, похлопала Юру по колену и доверительно сообщила:

— Это вас Хугинн клюнул, Юрочка. Вы не переживайте, уж если он кого клюнул, значит, все — конец. Это папа у нас дурак дураком, все думает судьбу обойти. На зеленой своей развалюхе обогнать. Не переживайте. Скоро все закончится.

— Скорее, чем ты думаешь, — Люся прервала мать, кивнув в сторону лобового стекла.

— М-да-а-а… — с тоской в голосе протянул папа Лехтинен. — Кажись, приехали.

И Юркин взгляд потянулся туда же, куда кивнула хмурая Люся. Туда, через опущенные плечи мамы и папы Лехтинен, через заляпанное грязью и глиной лобовое стекло, через бесконечно длинный зеленый капот, под которым устало переводил дух натруженный мотор. Туда, где посреди двух высоких валов рассыпчатой свежей земли стоял он. Тот самый мосластый высокий могильщик, в растянутой майке-алкоголичке, бывшей некогда белой.

— Не выпустила, ведьма старая, — прошептал Михаил Матвеевич.

— Мишенька, нельзя так… это же мама твоя все-таки, — укорила мужа Ираида Павловна.

Тот лишь кивнул, поджав губы, рывком распахнул дверь и выбрался наружу. Точно по команде, могильщик закинул лопату через плечи, свесив руки по обе стороны черенка. Он был похож на тощее пугало, выставленное в поле, чтобы пугать ворон. Вот только вороны его не слишком-то боялись. Гигантская черная туша Хугинна аккуратно спланировала с неба, встав рядом с могильщиком. Долговязый, словно только этого и ждал, поднял правую руку, приложил два пальца к виску, по-приятельски козырнув Кашину.

И ушел.

Просто развернулся и пошел прочь. Рядом с ним вспарывая глину мощными когтями, вышагивал Хугинн. Сложенные за спиной крылья напоминали полы черного фрака, по прихоти модельера сделанного из вороньих перьев. Фигурки человека и птицы все удалялись и удалялись, пока не стали совсем крохотными. Тогда ворон подпрыгнул вверх, на лету ловко сцапав могильщика лапами за плечи, и взмыв в закатное небо, быстро скрылся за тонким лезвием горизонта. Хотя последнее Кашину вполне могло показаться. Не понимая, где явь, а где последствия солнечного удара, Юра не сразу почувствовал, как чьи-то сильные руки выволокли его безвольное тело из машины.

— За ноги берите, — прохрипел над самым ухом голос Михаила Матвеевича. — Тяжелый мальчишка… Спортсмен, что ли?

— Спортсмен, — пропыхтела Люся, откуда-то снизу, после чего ноги Кашина взметнулись вверх, и тело обрело приятную, легкую невесомость. — Нападающий университетской баскетбольной команды.

Дернув ногами, Юра попытался вырваться из крепких рук.

— Ах ты ж, сука! — ругнулась Люся. — Мам, помоги! Он мне сейчас весь топик перепачкает!

— Мам, а Люся…

— Коля, закрой рот! — неожиданно резко перебила сына Ираида Павловна.

После чего в Юркину ногу вцепилась еще одна пара рук, окончательно лишив его возможности сопротивляться.

— Ну, чего встали, клуши? Поволокли уже… — скомандовал Лехтинен-старший.

Земляные холмы поплыли навстречу Кашину. В затылок Юрке упиралось круглое пузо Михаила Матвеевича. Кашину хотелось попросить его остановиться, не делать того, что бы они там ни задумали… однако не мог оторвать взгляда от приближающейся разрытой могилы. В том, что это не свежая, а раскопанная старая могила, сомневаться не приходилось.

Земляные валы рассыпались обширно, но все же недостаточно широко, чтобы скрыть оградку с узнаваемыми набалдашниками на угловых прутьях. Тут и там, будто чешуя неведомого монстра, из земли выпирала матово-черная плитка, безжалостно расколотая лезвием лопаты. С каждым шагом, которого он не делал, Кашину все лучше становился виден жадно распахнутый зев глубокой ямы, расположившийся между двумя земляными холмами, как рот между толстых щек. Изголовье вскрытой могилы венчало черное надгробие, с которого в предвкушении скалила длинные желтые зубы фотография Нойты Тойвовны Лехтинен.

Исчезла благообразная старушка с зализанными седыми волосами. Вместо нее Кашину недобро улыбалась всклокоченная ведьма с бездонными провалами пустых глазниц. И наконец поняв, что сейчас будет, Юра закричал, что было мочи, изогнулся всем телом, стараясь вырваться, выскользнуть, отбиться. Вскрикнула от боли предательница Люся, когда в плечо ей угодила рифленая подошва кроссовка. Растерянно охнул Михаил Матвеевич, не ожидавший удара затылком. Взволнованно заверещал мерзавец Коленька.

Но было уже поздно.

Семейство Лехтинен, подобно воинам, тараном высаживающим ворота вражеского замка, с разбегу влетели на земляной холм. На секунду Юра завис над ямой. Всего на секунду. И этого времени хватило ему, чтобы увидеть…

…что яма не имеет конца, она тянется вниз, насколько хватает взгляда, и даже солнечные лучи бессильно умирают, так и не достигнув ее дна…

Чтобы почувствовать…

…что под мягким запахом свежей сырой земли прячется гниль и тухлятина, как запах пота прячется под химическими ароматизаторами дезодоранта…

Чтобы услышать…

…как где-то на дне, в самом низу, воет рыщущая во тьме ведьма с вытекшими глазами, воет и визгливо хохочет в радостном ожидании…

Попытавшись остановить неминуемое падение, Кашин широко раскинул руки и ноги в надежде зацепиться за могильные стены. Но внезапно понял, что расстояние между ними исчисляется десятками, сотнями, тысячами километров, и никак не достать, и никак не удержаться. И будто это понимание обрезало последнюю ниточку, чудом державшую его в воздухе, Юра рухнул прямо в беспросветную тьму. Навстречу безумному смеху и голодным всхлипам.

Некоторое время семейство Лехтинен переводило дух, старательно не замечая полных ужаса криков, несущихся из-под земли. Упершись ладонями в колени, Михаил Матвеевич шумно дышал, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Его дочь с сожалением разглядывала земляной отпечаток кроссовка на своем белоснежном топике.

— Ох, как же меня это утомляет, — устало прикрыла глаза Ираида Павловна. — Ненавижу родительский день.

— Так надо было дома остаться и не ехать никуда?! — внезапно вскинулась Люся. — Чего мы сюда каждый год приезжаем? Скоро ни одного нормального пацана в городе не останется — всех бабке скормим!

— Не бабке, а баа-бушке! — встрял Коленька.

— Ага, не ехать… — глазки Ираиды Павловны испуганно забегали. — Спасибо, один раз уже попробовали.

— Не спорь с матерью! — пресекая попытки дальнейших споров, отрезал Михаил Матвеевич. — Ты тогда еще младше Коленьки была, совсем ни хрена не помнишь. Нельзя не ездить… нельзя. А и не брать их если, что тогда? Кого бабке оставлять будем? Тебя? Маму? Или, может, Кольку ей сбросим? На кого Хугинн укажет, а?

Не решаясь спорить с отцом, Люся спрятала глаза. И все же, стараясь оставить последнее слово за собой, раздраженно бросила:

— И стоило тогда комедию ломать? Сразу бы его бабке отдали, так уже бы сто раз назад вернуться успели.

— А вдруг бы в этот раз не взяла? — отрешенно пробормотал Михаил Матвеевич. — Нельзя сразу… Не по-божески как-то.

— А держать детей в душной машине на такой жаре — это по-божески? Меня, между прочим, на турбазе заждались уже, наверное!

— Да кому ты там нужна, шалава крашеная? — по-взрослому зло съехидничал Коленька.

— Ах ты говнюк мелкий!

Люся удивленно округлила глаза и попыталась отвесить младшему брату подзатыльник, но тот проворно перехватил руку, с неожиданной силой отведя ее в сторону. Глядя прямо в глаза девушке в два раза выше и больше его самого, он предостерегающе покачал головой, и Люся, вывернув покрасневшее запястье из стальных пальцев маленького мальчика, поспешно отошла в сторону. Коленька проводил ее тяжелым взглядом, в котором еле видной искоркой мерцала победная ухмылка. Убедившись, что повторной атаки на его голову не предвидится, он вперевалочку подбежал к матери, дернул ее за руку и противно загундосил:

— Ма-а-ам, я пися-а-ать хо-чу-у-у!

— Пап, поехали уже… — согласилась Люся, потирая запястье.

— Да, Мишенька, правда, поехали домой, а?

Стоящий на краю могилы Михаил Матвеевич встрепенулся, услыхав свое имя.

— И то верно. Старую проведали, можно и домой. Давайте-ка, раньше начнем — раньше закончим… раньше дома будем.

Сбросив с себя гипнотическое оцепенение, навеянное бездонной земляной ямой, он подошел к багажнику «Волги» и вынул оттуда большую лопату с широким лезвием. Следом на свет появились две лопаты поменьше — для женщин. Последним из багажника был извлечен небольшой металлический совок на длинной ручке. Маленький Коленька очень любил чувствовать себя частью большого семейного дела.

Константин Ситников
БЕЗ ПЕРЕДЫШКИ

 Рассказ

Наказание, карающее преступника, не только справедливо в себе — в качестве справедливого оно есть вместе с тем его в себе сущая воля, наличное бытие его свободы, его право, — но есть также право, положенное в самом преступнике, т. е. в его наличие сущей воле, в его поступке.

Ибо в его поступке как поступке разумного существа заключено, что он нечто всеобщее, что им устанавливается закон, который преступник в этом поступке признал для себя, под который он, следовательно, может быть подведён как под своё право.

Гегель. Философия права

1

Створки автоматических раздвижных дверей дрогнули, собираясь закрыться, и именно в этот момент — ни секундой позже, но и ни секундой раньше — Олег, делавший вид, что внимательно разглядывает рекламный плакат на стене, резко поднырнул под локоть толстяка в шляпе и, едва не сбив с ног маленькую девочку с большой куклой в руках, прыгнул в вагон. Створки захлопнулись, поезд тронулся.

Обернувшись, Олег успел заметить, как двое в штатском, расталкивая толпу, бегут к перрону. Поняв, что птичка упорхнула, они разом остановились, зло глядя вслед Олегу, один поднял руку к вставленной в ухо гарнитуре мобильного телефона, что-то сказал. В следующий миг поезд с завыванием втянулся в туннель, за окном мелькнули связки кабелей на бетонной стене, и перрон исчез из виду.

Переводя дыхание, Олег огляделся. Вагон был переполнен, люди ехали на работу или возвращались с работы, кто-то читал, кто-то спал. Справа дремал, развалившись на два места, опухший небритый тип в грязном плаще. Напротив покачивался, сунув руку в карман пальто, высокий мужчина. Из-за его спины выглядывал пухлый мальчик.

Динамик над головой ожил, приятный женский голос произнёс: «Уважаемые пассажиры, будьте взаимно вежливы, уступайте место пожилым людям, инвалидам, проявляйте терпимость…»

Электричество мигнуло и погасло, когда поезд достиг максимального разгона, голос утонул в грохоте и лязге. И вдруг совсем другой голос — бодрый мужской — возвестил: «…голосуйте за Порохова!..»

Тип в грязном плаще немедленно очнулся, открыл глаза и сказал пьяно:

— Гхрмля!

А вот взгляд, мелькнувший из-под болезненно красных век, показался Олегу острым и вполне трезвым. Он ощутил неясное беспокойство. Как тогда, на эскалаторе, когда он впервые заметил двоих в штатском. Странно, вагон переполнен, а место рядом с типом в грязном плаще пустует. И этот высокий мужчина, зачем он держит руку в кармане? И пухлый мальчик напротив, почему он так пристально разглядывает меня?

Эйфория, которую Олег испытал, оторвавшись от погони, улетучилась. Он вдруг осознал, что заключён в железную капсулу, бешено несущуюся по бетонной трубе, и выбраться из неё до ближайшей остановки никак невозможно. А на остановке наверняка поджидают люди в штатском. А сканеры мозга?! Его окатило холодным потом. Как он мог забыть про сканеры мозга! Они повсюду! Даже если удастся избежать встречи с людьми в штатском, он не сможет покинуть метро, его сцапают на первом же контроле!

«Уважаемые пассажиры, — снова ожил динамик над головой, — если вы увидите оставленный без присмотра багаж или чьё-то поведение покажется вам подозрительным, немедленно сообщите сотруднику метрополитена…»

И, параллельно этому, другой голос, еле слышный шепоток, проникающий прямо в сознание: «Сопротивление властям бесполезно… только полное подчинение… лояльность… лояльность… лояльность…»

Тип в грязном плаще, не открывая глаз, всхрапнул и привалился к поручню, вихор на макушке коснулся локтя Олега. Бациллы! Они могут нарочно заразить человека смертоносными бациллами — это все знают.

«Если ваша совесть нечиста… если вы замыслили противоправное действие… если вы заметили за собой склонность к асоциальному поведению… не держите это в себе… обратитесь в Службу психологической помощи…»

Высокий мужчина, покачнувшись на стыке рельсов, припал к Олегу, рука в кармане пальто напряглась.

«Полное подчинение… лояльность… лояльность…»

Пухлый мальчик злобно сверлил взглядом.

Олег чувствовал, что голова вот-вот взорвётся. Он в панике огляделся. Неужели никто, совсем никто этого не слышит? Не видит, как вокруг сжимается кольцо? Или?.. Неожиданная догадка торкнула сердце. Они все — и взрослые, и дети — ВСЕ БЫЛИ ЗАОДНО!

— Станция Выхино, — объявил приятный женский голос. — Следующая станция Жулебино.

Людской поток вынес Олега на перрон, увлёк вверх по эскалаторам, выбросил в город.


2

— Почему ты думаешь, что эти люди гнались за тобой? Может, они на поезд опаздывали.

— А тип в грязном плаще? А тот, высокий, с рукой в кармане? А мальчишка?

— Ну, знаешь! — Кларисса фыркнула. — Ты скоро младенцев подозревать начнёшь. Чай будешь?

Они сидели на кухне, телевизионная панель работала, но звук был выключен — Олег терпеть не мог, когда над ухом бормотало. Показывали мужчину, ведущего странные приготовления. В руках у него была эластичная верёвка и пластиковый пакет.

Олег сердито смотрел на девушку. Он был знаком с Клариссой два года, и вечно она одевалась как клоунесса. Ну, вот что это за наряд? Короткая полупрозрачная юбка вразлёт, белая в чёрный горошек, ядовито-жёлтые лосины, кеды, зелёная блуза с пышными оборками. Да ещё эти торчащие в стороны дурацкие рыжие косички на голове. А грудь?! И кто только надоумил её сделать груди разного размера! Не иначе, эта её новая подружка Инесса.

— И вообще, — сказала Кларисса, ставя перед Олегом чашку, — не нравишься ты мне в последнее время. По-моему, тебе надо показаться психиатру.

— Думаешь, я параноик? Ну, давай, скажи это!

Мужчина натянул пластиковый пакет на голову, ловко захлестнулся верёвочной петлей. Во всю панель расползлось багровое лицо мужчины, пытавшегося дышать в пластиковом пакете. Рот раззявлен, глаза выпучены, на висках вздулись вены. Без звука нельзя было толком разобрать, что это была за программа: развлекательная, кто дольше продержится без воздуха, или обучающая, посвящённая аутоасфиксиофилии.

Внизу бежали титры: «…если вы заметили за собой склонность к асоциальному поведению… не держите это в себе… обратитесь в Службу психологической помощи…»

— Ты переутомился. — Девушка погладила Олега по плечу. — Ничего страшного. Тебе нужен отдых. Посмотри, на кого ты стал похож.

— Вот! — зло сказал Олег, сбрасывая её ладонь. — На это они и рассчитывают. «Ничего страшного!» Посмотрю, как вы все взвоете, когда окажетесь под колпаком. Там не то что пикнуть — пёрнуть нельзя. Задохнёшься.

— Да кто они-то? — тоже не выдержала Кларисса. — Под каким колпаком? Очнись! Ничего этого нет.

Олег только рукой махнул. Бесполезно, всё бесполезно. Никто ничего не замечает. Не хочет замечать — вот в чём дело.

Он махом выпил чай, поперхнулся, уставился на дно чашки, где белел осадок.

— Ты что, — ошеломлённо поднял глаза на Клариссу, — отравила меня?

— Не говори глупостей! Это антидепрессант. Ну да, я подсыпала тебе немного таблеток. Чего пялишься? Для твоей же поль… Эй, успокойся!

Олег вскочил с перекошенным лицом.

— И давно? — прошипел он. Голос холодный, но внутри всё клокотало, как в Везувии за пять минут до извержения.

— Что давно?

— Не притворяйся. Ты прекрасно понимаешь, о чём я. — Губы искривились в презрительной усмешке. — Давно ты с ними?

— Господи, да ты точно псих! И, если честно, мне это надоело. — Она встала в позу, упёрла руки в боки. — Посмотри на себя. До чего ты себя довёл! Нигде не работаешь, опустился. Воняет от тебя… Когда ты мылся в последний раз?

— Не твоё дело, — огрызнулся Олег. — Что ты мне допрос устраиваешь?

— Не моё дело! — взорвалась она. — Когда тебе плохо и ты приползаешь ко мне посреди ночи сопли по подушке мотать — это моё дело. А тут, видите ли, не моё. Хватит, устала!

Она выбежала из кухни, Олег за ней. Подскочив к гардеробу, девушка распахнула дверцы и принялась швырять на пол одежду.

— Всё, ты сам напросился. В конце концов, я тебе не мама. Забирай свои вещи и уматывай!

С полок летели джинсы, рубашки, мужские стринги. Потом Кларисса наклонилась и, упираясь ногами, вытащила большую клетчатую сумку с секс-игрушками. Поверх сумки лежала чёрная полицейская фуражка с кокардой, пакет с блестящим чёрным латексом — и резиновая дубинка. Девушка хотела убрать их, но Олег схватил её за руку.

— Что это? — спросил он.

— Отвали! Тебя не касается.

— Ну и сучка же ты, — сказал Олег.


3

Олег жил в обшарпанной девятиэтажной общаге, где государство — грёбаное тоталитарное государство — предоставляло ему бесплатную комнату. Ковыряясь магнитным ключом в щелевом считывателе, он услышал за спиной скребущий звук. Он обернулся и увидел глаз соседа Жени, блестевший в щёлке слегка приоткрытой двери.

— Привет, — почти беззвучно шепнул Женя. — Принёс?

— Что принёс?

Женя обиженно засопел.

— Извини! — Олег хлопнул себя по лбу. — Забыл совсем. Я принесу! Обязательно принесу. Сейчас, вот только вещи затащу…

Женя был ярко выраженный асоциал, ещё более ярко выраженный, чем он сам. Олег хотя бы изредка выползал из своей дыры. Женя же вообще никуда и никогда не выходил. Олег давно обещал ему купить удобрений и сухой краски…

Социальный магазин самообслуживания имелся на углу. Краску Олег нашёл быстро, а вот с удобрениями пришлось повозиться. Наконец он отыскал нужный пакет и покатил тележку на выход. Только на улице вспомнил, что следовало пронести товар через кассу, чтобы магазин мог списать нужную сумму с социального счёта, открытого для него в банке государством. Секунду или две он стоял в нерешительности, тащиться с тележкой обратно не хотелось, но потом гражданская сознательность взяла верх.

Домой Олег вернулся с дурацким чувством исполненного долга. Ему было чем гордиться. Он поборол социальную апатию и поступил как сознательный гражданин.

У подъезда общаги переминалась на массивных каблуках, похожих на копыта, транссексуалка по вызову Мэрилин. На ней была короткая чёрная кожаная юбка в обтяг, розовые колготки в крупную клетку и ярко-жёлтая кофточка с торчащими перьями.

— Прости, Олежек, а я к тебе. Проходила мимо, дай, думаю, зайду. Ты ведь не против?

Олег пожал плечами, перетащил тележку через порог. Они вошли в грязный, похожий на мусорный бак лифт. Олег нажал кнопку шестого этажа.



— Я могу прямо здесь начать, — сказала Мэрилин.

Губы большие, как у лошади.

— Но если не хочешь, — добавила торопливо, — могу просто у тебя посидеть.

Дверцы, лязгая, раскрылись, Олег выкатил тележку в коридор. Мэрилин топала следом. Когда-то Олег выбрал Мэрилин по каталогу, и с тех пор она появлялась с регулярностью женских недомоганий. Государство раз в месяц оплачивало сексуальные услуги безработным гражданам. Только вот некоторым нужно совсем другое… Олег оставил тележку перед дверью Жени, позвонил, ответа дожидаться не стал.

Впустил в комнату Мэрилин, включил телевизионную панель, предварительно нажав «мьют». Показывали демонстрацию — толпу разъярённых тёток в огромных белых лифчиках, напяленных поверх одежды. В руках жеребячьи фаллоимитаторы и транспаранты: «Позор давалкам!», «Самец, присунь себе!», «Не дай заразить себя беременностью!». Отсутствие звука лишало происходящее какого-либо драматизма.

— Я тебе, наверно, мешаю, — сказала Мэрилин. — Но, ты ведь знаешь, у нас с этим строго. Полчаса на клиента — минимум. Это с коммерческими можно за пять минут, а с социальными… Ой, прости, Олежечка. Я тебя не обидела?

— Всё в порядке. Кофе с молоком будешь?

Мэрилин замялась.

— Я бы лучше чего-нибудь покрепче.

— Крепче только чёрный кофе.


4

Его взяли той же ночью прямо в постели. Он проснулся от шума, открыл глаза — и в ту же секунду в лицо ударил свет фонаря, ослепив. Олега схватили, швырнули голого на пол. Нога в изящном блестящем сапоге наступила на запястье, едва не раздавив косточку.

— Обыщите комнату, — приказал женский голос. — Взрывчатка должна быть где-то здесь.

Над ним наклонились, чья-то рука схватила за волосы, да так, что слёзы брызнули из глаз. Голову вздёрнули. Над ним нависала опрокинутая фигура, затянутая в чёрный латекс.

— Где лаборатория? Говори, говори! Мразь! — Каждое слово сопровождалось тряской и толчками.

Как ни был Олег ошеломлён и напуган, как ни было ему больно, у него хватило ума сообразить, что происходит нечто странное.

— Я… я не знаю… о чём вы.

Зубы лязгнули, он прикусил язык и замолчал.

— В комнате чисто, — доложил другой женский голос.

— На кухне, в ванной смотрели?

— Да, тоже чисто. Хитрый гад… Разрешите поработать с ним?

— Не здесь. Слишком опасно. Отвезём его к Регине Робертовне — там он быстро расколется.

Его подхватили под локти, вздёрнули на ноги, заставили одеться. Руки дрожали, он никак не мог попасть ногой в штанину. Натягивая ботинки, Олег украдкой огляделся. Полицейских было трое или четверо, все женщины, все затянуты в латекс, живой и огненный, как жидкое зеркало. Значит, такая теперь форма в тайной полиции… Свет фонарей отблёскивал на кокардах высоких чёрных фуражек, на жирно лоснящихся резиновых дубинках.

Тычками дубинок Олега направили к выходу, повели вниз. Перед подъездом стоял полицейский фургон с решётками на окнах. Олега затолкали в фургон, двое полицейских забрались следом, дверцы захлопнулись, фургон тронулся.

Олег трясся на боковой лавке, боясь поднять глаза от грязного, заплёванного пола, и лихорадочно соображал, что у них есть на него. Ведь не могут же они просто так, ни с того ни с сего… Могут, ещё как могут! Кому, как не ему, знать об этом.

Движение замедлилось, лязгнули ворота. Куда его привезли? И что с ним собираются делать?

Фургон остановился, одна из женщин-полицейских подошла к Олегу, в руках блеснул шприц. Быстрый укол в шею — и тьма.

Очнулся он в мрачном подвальном помещении. Руки и ноги пристёгнуты ремнями к креслу, голову стянул шлем с проводами. Сканер мозга — кто бы сомневался. Любимая игрушка всех поборников нового порядка.

Напротив, опираясь о столешницу из полированной стали (просто какой-то стол для разделки туш), возвышалась женщина в длинной юбке и белом халате мясника. Немолодая, лет под шестьдесят. Рост метр девяносто, если не больше. Плоская, костистая грудь, короткая фиолетовая стрижка, серые, металлизированные по моде глаза. На зубах бриллиантовый пирсинг. Регина Робертовна, догадался Олег.

И снова он твердил своё:

— Я не понимаю, о чём вы говорите… Не знаю ни о какой взрывчатке… Не слышал ни о какой подпольной лаборатории…

Голова трещала, он устал — устал отвечать на идиотские вопросы, устал оправдываться. Постепенно он пришёл в себя, и его охватила злость.

Регина Робертовна сунула в губы дамскую сигаретку, щёлкнула зажигалкой, затянулась, выпустила в лицо Олега струю удушливого дыма.

— У меня другие сведения. Вы заходили вчера в социальный магазин самообслуживания?

— А хоть бы и заходил, что с того?

— Зачем?

— Господи, да какая разни… — Внезапно его осенила догадка. — Так вы что, арестовали меня потому, что я пронёс товар мимо кассы?

Это было так в духе режима!

— Так я же всё оплатил, — закричал он. — Вернулся сразу и оплатил. Можете проверить.

Регина Робертовна смотрела на него, прищурившись. Сигаретка тлела в её пальцах.

— Бросьте валять дурака. Зачем вам понадобилось столько аммиачной селитры?

— Селитры? — не понял Олег. — Если вы про удобрения, так это для… — Олег осёкся. — Ну, в общем, для одного знакомого.

— Две упаковки?

— Почему две? Одну.

— По моим сведениям, две.

— Да откуда две-то?

— Ну как же? Одну вы оплатили с социальной карты через терминал, а другую пронесли без оплаты. Имеется видеозапись.

И тут до Олега окончательно дошло.

— Фу ты, — с облегчением сказал он, — я уж испугался. Так это одна и та же упаковка. Ну сами подумайте, зачем мне две упаковки удобрений.

— Вот и я о том же. Так вы говорите, знакомый попросил…

— Ну да.

— А ему зачем аммиачная селитра?

— Откуда я знаю? Может, он каннабис дома выращивает.

— Ваш знакомый выращивает дома коноплю?

— Господи! Да я же так просто сказал. Ну же! Отпустите меня, руки затекли… Всё, слава богу, выяснилось. Вины за мной никакой нет.

— Ну хорошо, — сказала Регина Робертовна, бросила окурок на пол, придавила носком туфли. — А алюминиевую пудру тоже знакомый попросил купить?

— Какую ещё алюминиевую пудру?

— Краску серебрянку, сухую.

— Ну да, краску тоже знакомый.

— Две упаковки аммиачной селитры и две банки сухой краски серебрянки?

«Гут уж Олег не выдержал.

— Опять двадцать пять! Сколько объяснять можно! Одну упаковку удобрений и одну банку краски. Одну! Не верите мне — спросите у… знакомого.

— Спросим, — заверила женщина, — обязательно спросим. А теперь, дорогой, — она шагнула к нему, ухватила пальцами за подбородок, — скажи-ка мне лучше, где вы прячете взрывчатку и где находится подпольная лаборатория. Забыл? Так я тебе помогу. — И она дважды хлёстко, с оттяжкой ударила его рукой по лицу.

Сканер мозга злобно гудел над головой.


5

Он падал — падал в огромную, тёмную трубу, раскинув руки и ноги, заходясь в крике, — но падал не вниз, во мрак, а вверх, к свету, и когда падение закончилось — вынырнул из вязкого кошмара, и собственный крик всё ещё отдавался в ушах. Он лежал, разметавшись, в постели, над головой высился белый потолок с вентилятором, и старая некрасивая женщина в белой шапочке участливо склонялась над ним.

— Очнулся, милок? — приветливо спросила она. — Ну вот и хорошо, вот и славно.

— Где… я? — Горло саднило от крика, губы пересохли.

— Не волнуйся, ты теперича в хорошем месте, в тепле-уюте.

— Как… как я сюда попал? И где… эта ужасная… ужасная… дама? — Он с трудом подобрал слово.

— Какая такая дама? Нету никакой дамы. — Она улыбнулась отстранённо-ласково и поправила уголок подушки. — Тебе сделали укольчик, теперича не о чём переживать. Всё будет путём.

На Олега непонятно почему вдруг навалилась тоска. То, что он не в полицейском участке, было понятно. Но где? В тюремном лазарете?

— Скажите хоть, как я здесь оказался, — без всякой надежды на ответ попросил он.

— Как — как? — неожиданно охотно отозвалась женщина. — Как все, ножками пришёл.

— Сам?

— Конечно, сам. Пришёл да как повалился, едва подхватили.

— За мной… кто-нибудь гнался?

— Да кто за тобой мог гнаться? — удивилась женщина. — Никто за тобой не гнался. Чего это ты вдруг удумал?

Олег отвернулся к стене и закрыл глаза. Короткий разговор вымотал его до предела.

— Ты это, — сказала женщина, — если надо чего, сразу говори. А то я сейчас уйду, приду не скоро.

Олег не ответил. На душе было пусто и неуютно.


6

— Он поправится?

— Спросите что полегче. — Высокая, костлявая женщина с фиолетовыми волосами и пирсингом на зубах выпустила дым из уголка губ, разогнала его рукой. — Собственно говоря, это не болезнь. Синдром потревоженной совести.

— Не понимаю, — сказала Кларисса.

— А никто не понимает. — Регина Робертовна поискала пепельницу, не нашла и втёрла окурок в дверную ручку. — И никто не знает, что с этим делать.

Они стояли у прозрачной с одной стороны стены и глядели на лежавшего в постели пациента. После укола Олег успокоился и теперь спал, но не мирным сном здорового, благополучного человека, а пребывал в болезненном лекарственном оцепенении.

При виде трогательно торчавшего на макушке вихорка сердце девушки сжалось от жалости.

— И они всё прибывают, — сказала женщина. — В основном асоциалы, одинокие, безработные — люди, не нашедшие себя. Но есть и вполне с виду благополучные. Каждый день открываются новые пункты Службы психологической помощи, а поток не уменьшается.

— И всем кажется, что их преследуют? Что кругом слежка, доносы?

— В основном да. Полиция, тайная полиция, суды, трибуналы, даже Святая Инквизиция — кто на что горазд. Даром, что всё это кануло в прошлое ещё до их рождения. Сейчас многие не знают даже, что такое уголовный кодекс.

— Уголовный… что, простите?

— Кодекс. Был такой свод уголовных законов лет сорок назад. Вы молодая, не помните, а я ещё застала те времена. Это было до принятия Закона о толерантности. Тогда за порядком в обществе следили особые органы: полиция, прокуратура, суды. Это потом, когда придумали гипноиндукционное воспитание, каждый сам стал себе законом. И вот чего мы добились — страна сумасшедших!

— Я всё же не понимаю…

Регина Робертовна бросила на неё взгляд, полный, как Клариссе показалось, жалости и презрения.

— Об этом не говорят. Гипноиндукция… она действует на подсознание. Дома, в учреждениях, в метро — где только есть индукторы, а они повсюду, — вы подвергаетесь непрерывному воздействию. Человек, подсознательно считающий, что поступает неправильно, сублимирует чувство вины в некие, скажем так, охранительные действия, направленные на самого себя. Внутренние переживания проецируются на окружающую реальность, порождая фантомы преследователей, судей, палачей.

— Хотите сказать, он сам их придумал?

— У вас есть объяснение получше? Помните из истории того педофила, с которого всё началось? Он убил семь или восемь детей. Его ещё оправдали… Адвокаты нашлись ушлые. Ловко подвели дело под Закон о толерантности и доказали, что такая у него сексуальная ориентация. Через два дня после оправдательного приговора он повесился. Думаете, муки совести? Как бы не так. Гипноиндукция. Внутренний прокурор составил обвинение, внутренний судья вынес приговор, а внутренний палач привёл его в исполнение.

— Смотрите, — сказала Кларисса, — он что-то шепчет во сне. Погодите… не могу разобрать… Аммиачная селитра… семьдесят пять процентов… Алюминиевая пудра… пятнадцать процентов… Сахар… не забыть положить сахар… Хотела бы я знать, о чём это он.

Антон Горин
МНЕ ЭТО НЕ ПО ЗУБАМ…

 Рассказ

Октябрь в этом году выдался правильный: с тёплыми деньками бабьего лета в первых числах, с холодными колючими дождями, мрачновато оттеняющими серо-буро-золотой пейзаж ближайшего сквера и кирпичные стены домов. Наконец пришло время «каменных утренников», когда мёрзлая палая листва хрустит под ногами битой слюдой, а воздух прозрачен и свеж даже здесь, в сердце Казани.

Сухим октябрьским вечером я шагал домой с работы. Настроение было неважное: на работе я в очередной раз поругался с начальником, а в кабаке набросали в шляпу лишь четверть обычной и без того небогатой выручки. Шлёпай по лужам, неудачник, думай, на какие шиши покупать старшей дочери кроссовки, а младшей — новую куртку.

Автомобиль этот я видел уже давно: он стоял у торца соседнего дома под зелёным ещё, несмотря на осенний морозец, тополем. Стоял с тех пор, как я впервые ступил на асфальт этого двора. Тёмно-синяя «Победа» со спущенными шинами и номерами в веснушках ржавчины. Мне не раз случалось проходить мимо автомобиля-старичка, но сегодня я почему-то задержался около него и облокотился на капот. Потом достал из сумки бутылку тёмного пива и сделал большой глоток.



Домой я спиртного не носил: незачем это. Но сегодня на душе было настолько муторно, что хотелось глотнуть прямо из бутылки, глядя в звёздное осеннее небо. Вокруг было пусто. А в голове упрямо крутилась песня, которую мне не заказали спеть этим вечером. Старая песня шофёров, которую мне в детстве пел дед…

Есть по Чуйскому тракту дорога,
Много ездило там шоферов.
Но один был отчаянный шофер,
Звали Колька его Снегирёв.

Я взял в руки гитару. Играл негромко, прерываясь на глотки пива, иногда «срывая» аккорды. Но и теперь не удалось доиграть. Сначала я не узнал звук, прервавший моё одиночество… лишь через несколько аккордов до меня дошло, что это стук дверцы автомобиля.

— Ты её не так играешь, — сказали сзади. Не то чтобы укоризненно, скорее — доброжелательно-снисходительно. — Дай, покажу…

Я обернулся. И обалдел.

У машины стояли двое. Точнее — высокий молодой человек помогал выйти из машины молоденькой девушке, почти девочке. На нём чёрное пальто, напоминающее шинель, на девушке — простенький плащ неброской коричневато-серой расцветки. Головных уборов на них не было. Помню, в первый момент я обратил внимание на неумело наложенную на лицо девушки косметику: слишком яркие губы, слишком чёрные брови… Слишком… изумлённый взгляд.

— Миша, где мы?

Молодой человек явно забыл о своём намерении научить меня играть песню. Он изумлённо оглядывался по сторонам, и тут его взгляд случайно упал на «Победу». Глаза Михаила округлились, и он шумно выдохнул.

— Но… как??? Она же… Она же новая… — парень снова беспомощно огляделся, и его взгляд сфокусировался на мне. Девушка прильнула к Михаилу, и тот безотчётно прижал её к груди.

— Ну-ну, Ира… успокойся…

— Ребята, вы откуда взялись? — кроме этой банальной фразы мне в голову ничего и прийти не могло. Да и сам я, вероятно, хорош был в их глазах: полупьяный, усталый, в рваных джинсах и старой кожаной куртке… единственная приличная деталь костюма — гитара.

— Где мы? — спросил Михаил. Он поразительно быстро овладел собой и теперь смотрел на меня, прищурясь и оценивающе.

— В Казани… Улица Ибрагимова.

— Вот как? А… почему всё… так?

— Как это «так»? — удивился я.

— Ну… не как должно быть… Какое сегодня число?

— Ну вы даёте… — вырвалось у меня, — двадцатое число. Октября. Одиннадцатого года.

— КАКОГО??? — На пару напротив меня страшно было смотреть: растерянность, изумление и… радость в их чертах. Светлая и нечеловеческая радость. Так смотрели актёры, игравшие в советских фильмах…

— Две тысячи одиннадцатого… — я окончательно перестал понимать, что происходит, в голове вертелось дурацкое: «Вперёд: назад, за лиловыми кроликами»…

— То есть здесь — коммунизм? — поинтересовался Михаил, глядя на меня открыто и весело. — Уже коммунизм?

— Вы только не поймите меня неправильно, — осторожно начал я, — можно я ваш паспорт посмотрю?

— Да, конечно, — парень с готовностью вытащил из кармана невзрачную серо-зеленоватую книжку. — Только у Иры ещё нет, она только-только из деревни приехала…

Паспорт не походил ни на современный российский, ни на старый советский. Не паспорт, а какая-то помесь читательского билета и приписного свидетельства. Надпись «Бессрочный» во второй строчке и «военнослужащий» в графе «социальное положение» окончательно выбили меня из колеи. Но добили меня дата рождения товарища Михаила Викентьевича Алымова и выдачи паспорта, ибо родился Михаил, судя по документу, в 1924 году, а паспорт был выдан ему в 1947-м… Вот ни хрена ж себе! Только сейчас я осознал, что под пальто (или всё-таки шинелью?) Михаил одет в военную форму. Офицерскую.

Я молча вернул военному паспорт.

— Как вы сюда попали, Михаил? — спросил я, отвлекая офицера и девушку от недоуменного разглядывания вывески «Соса-Соlа».

— А? Да как-то… Мы пожениться должны через пару дней, вот нам квартиру и выдали. В этом самом доме.

— Большую?

— Двухкомнатную, — впервые вклинилась в наш разговор Ирина, — всё-таки Герой Советского Союза!

Она смотрела на жениха с бесхитростным обожанием, какое бывает лишь во взгляде детей и женщины, впервые полюбившей и встретившей истинную взаимность. Михаил краснел так, что это было видно даже под фонарём. А я стоял и думал: зачем? Зачем и кто зашвырнул их, счастливую пару, сюда, в год, который сотрёт их мечты в порошок, в хлам, в пепел? Зачем они, чистые, прошедшие ад войны, в нашем «мирном» времени, когда всё, абсолютно всё меряется только дензнаками, и разница только в том, какого цвета эти самые дензнаки? Что мне сказать им? И как?

— Пойдёмте, посмотрим квартиру… — тихо сказал я, забрасывая гитару за плечо.

Они пошли сразу, взявшись за руки. Наверное, в их время верили, что если тебе выделили квар-ти-ру (я помню, как ждали её мои родители и радовались, когда дождались), то она будет ждать тебя до второго Пришествия. Или — до коммунизма…

Мы поднялись по чистой лестнице на четвёртый этаж. Я сразу увидел нужную дверь. Простую деревянную дверь с позеленевшей табличкой: «Здесь живёт Герой Советского Союза Михаил Алымов». Михаил нажал на кнопку звонка.

В квартире раздались шаркающие шаги, звякнула цепочка и дверь отворилась… Они стояли лицом к лицу: Михаил Алымов и Михаил Алымов. Первый, которому не было ещё и тридцати, и второй, которому уже вскоре должно было исполниться девяносто. Несколько секунд в подъезде стояла тишина. Ира всем телом вжалась в молодого Михаила, а он во все глаза смотрел на… себя, стоящего в дверном проёме.

— Вот оно, значит, как… — тихо протянул Алымов-старший. — Заходите, что ли… А Ирочка-то моя в прошлом году… вот ведь оно как… чуток не дожила…

— Я… подожду у машины. — Ну не мог я, не мог видеть эту вивисекцию, на которую привёл Михаила и Ирину. Назовите меня трусом, подлецом, как хотите назовите, но видеть их разговор и слышать его было выше моих сил…

…Они вышли часа через два. Я несколько раз ходил за пивом, малодушно надеясь, что пропущу миг прощания. Молодая пара шла, прижавшись друг к другу, глядя прямо перед собой. Они были тихими, задумчивыми и… повзрослевшими. Старик, напротив, шёл легко, неизвестно чему улыбаясь.

Алымовы подошли к «Победе».

— Садись, Миша, — сказал Алымов, глядя на молодого офицера.

Михаил-старший открыл дверь автомобиля и усадил Ирину. В глазах девушки стояли слёзы.

Михаил-младший посмотрел на меня и протянул руку. Я пожал его тёплую и крепкую ладонь, чувствуя себя последней сволочью. Парень взглянул на меня и вдруг по-мальчишески усмехнулся:

— Можно? — и указал на недопитую бутылку пива в моей руке.

— Ми-ха-иииил! — укоризненно протянул Алымов. — А вот остановит тебя милиционер…

— Меня? Героя Советского Союза? А и пускай, пешком похожу! — Михаил ухарски ухмыльнулся и сделал молодецкий глоток. — А пиво у вас всё-таки отличное!

— Отвернись, — приказал мне Алымов, сам поворачиваясь к «Победе» спиною. Я не стал спорить. Сзади лязгнула дверца, и наступила тишина. Мы оглянулись. В салоне «Победы» никого не было.

Алымов помолчал, глядя в звёздное небо, и тихо сказал:

— Знаешь, в шестьдесят шестом году я был военспецом во Вьетнаме. Меня ранили. Не опасно, но в госпитале отлежаться пришлось. И ко мне привезли жену. Совершенно невероятный случай: ведь считалось, что нас там нет… И, знаешь, был момент, когда можно было сесть в машину… Хоп! И на территории американцев. А не поехали ведь… М-да…


Герой Советского Союза гвардии капитан Михаил Алымов умер через девять дней после нашего разговора. Михаил Викентьевич завещал мне автомобиль «Победа» 1950 года выпуска, стоящий во дворе. Я часто выхожу ночью к машине и, сев на потрескавшееся сиденье, вспоминаю ту ночь.

Ведь получается, что Алымовы всю жизнь знали о том, что путь, которым идёт Советский Союз, окончится пропастью «рыдающих 90-х». Они знали, что всю жизнь проживут в убогой двухкомнатной квартире, а всё, во что они верили, их внуки станут поливать грязью… Михаил и Ирина могли изменить свою судьбу, тогда в 1966 году, на другой стороне земли, но…

Я очень надеюсь, что никогда не увижу своего будущего. Мне это просто не по зубам.

2
ЛИЧНОСТИ ИДЕИ МЫСЛИ

Вячеслав Рыбаков
ПОПЫТКА К ПОЛДНЮ

1

Один мой товарищ и коллега, славный, неглупый и очень веселый человек, любит повторять: из дерьма, конечно, можно сделать конфетку, но все равно это будет конфетка из дерьма.

Другой человек, тоже далеко не глупец, хотя отнюдь не такой весельчак, написал когда-то: ты должен сделать добро из зла, потому что его больше не из чего сделать.

Сопоставив два эти высказывания и проведя одну-единственную несложную подстановку, мы можем заключить, что добро — не конфетка.

Не сладкая пикантная фитюлька, десертная приправа к жизни, но самая насущная и важная ее составляющая. Настолько насущная, что даже сделанное из дерьма добро не утрачивает своей ценности. Возможно, даже наоборот.

Человеческая природа неизменна. Ведь неизменной остается физиология, да и мозг остается органом, предназначенным в первую очередь для обеспечения индивидуальных преимуществ в межвидовой и внутривидовой конкурентной борьбе.

Второй же его главной функцией, уже чисто человеческой, является обеспечение неведомой и не нужной животным осмысленности и одухотворенности индивидуального бытия. Все, что человек делает, как именно человек (то есть помимо удовлетворения насущных физических потребностей и отдохновения посредством самых непритязательных развлечений); все, ради чего он прикладывает серьезные усилия и даже готов поступаться и потребностями, и развлечениями, это — крик: я есть! Я есть и буду! Я не такой, как все, я не затерянная песчинка в куче, не муравей в муравейнике, я уникальный, удивительный, таких, как я, больше нет, не было и быть не может!

Чем большими способностями и талантами одарила человека судьба, тем громче этот крик. В идеале он должен бы звучать на весь мир — и именно к этому в душе своей стремится по мере возможности каждый. А поскольку сам же, как правило, понимает, что так шуметь он вряд ли в состоянии, с еще большим пылом старается заглушить и перекричать уж хотя бы тех, кто поближе.

Тут не прямое тщеславие, и даже не прямой страх смерти — но естественное и неизбежное противодействие индивидуальной души, интереснее, важнее и ценнее которой для нее самой ничего нет, тому жуткому, но очевидному факту, что возникла-то она совершенно случайно, и смысла в ее существовании нет; любой человек, а материалист в особенности, четко осознает, что его никто сюда не звал, никому он тут не нужен, и его исчезновения отсюда никто не заметит.

Все это значит, что люди и в своих животных, и в своих духовных ипостасях не могут и никогда не смогут не конкурировать. Хоть в чем-нибудь. Каков бы ни был мир вокруг, что бы в нем ни происходило, как бы он ни был организован, изобилен и оснащен.

К слову сказать, в этом заключается чисто психологический и потому неизживаемый, обусловленный самой человеческой природой аспект неустойчивости любых слишком уж централизованных режимов. Вне зависимости от эпохи, вне зависимости от целей, которые преследует сам режим — будь то древнекитайская империя Цинь Ши-хуана, где император старался всех поставить в полную зависимость от государства, или социалистический СССР, где пытались избавить народ от волчьих законов капиталистической конкуренции. Дело в том, что эти и подобные им исторические ситуации, казалось бы, столь принципиально различные, характеризуются одним и тем же: конкуренция выводится из личностной сферы и опосредуется высшим властным центром. И тогда тот, кто победил в любой конкурентной ситуации, а кто проиграл, решает уже не сама борьба соперников, но государственная власть. Ей виднее, кому дать, а у кого отнять. А постепенно и сама конкурентная борьба все более уходит из сферы непосредственной схватки в область маневров внутри высших государственных сфер, лихорадочного манипулирования торчащими из государственной машины рычажками.

Соперничество становится скрытым, подноготным, осуществляется руками высшей власти.

И мало-помалу все унижения, все поражения проигравших начинают ощущаться результатом действий не столько их прямых победителей, сколько государственного произвола. Тирании. В течение считанных лет, за одно-два поколения государство, пусть даже честно старающееся никого не обижать, но при том соблюдать баланс, оказывается ОБИДЕВШИМ ВСЕХ. Именно на нем, на государстве, сосредотачивается общая неприязнь, именно оно всем недодало, всем не дало развернуться, всем подрезало крылья, всех оскорбило в лучших чувствах. Личные противники оказываются вроде бы не противниками, а братьями по несчастью, не конкурентами, но бойцами одного и того же партизанского отряда, израненными в одном и том же неравном бою с карателями; в каждом проигрыше каждого проигравшего виноват лишь тупой казенный гнет, а больше никто.

Поэтому при прочих равных более дееспособным и перспективным на любой стадии исторического развития всегда оказывается то общество, которое сумеет предоставить своим подданным максимально возможное (разумеется — при данном общественном строе) количество демократических свобод, то есть, другими словами, невозбранных возможностей есть друг друга пусть хоть и в рамках закона, но — без посредников, напрямую, один на один.

Выбор способов, какими человек старается заявить о себе, зависит от тех ценностей, которые он впитал из культуры. Иногда в силу жизненных случайностей, иногда — более или менее осознано отдавая себе отчет в том, к чему его тянет, что у него лучше получается, человек для возвещения миру о себе всегда подбирает из предложенного его культурой набора тот рупор, тот иерихонский шофар, который ему ловчее всего держать в руках. Любая культура многогранна, и в зависимости от своих склонностей и возможностей человек выбирает с лотка, на котором жизнь раскладывает перед ним методики престижного самоутверждения, те, что наиболее отвечают его природным склонностям.

Один кичится бессребреничеством, другой — богатством. Один на каждом шагу старается подчеркивать, какой он бесхитростный, другой — какой он хитрый. Но есть еще и фактор сравнительной социальной полезности инструментов возвещения о себе городу и миру, фактор того, какие из них облегчают человеческое взаимодействие, а какие — затрудняют и разрушают.

Скажем, если престижно быть честным — обществу легче делать коллективные дела. А если престижно быть подлым — общество разваливается на бесконечно враждующие друг с другом группки обманщиков и подонков. Если престижно быть ироничным резонером и вечно недовольным созерцателем, общество обессилит и его съедят те, кто взращен культурой, в которой наиболее почетно самоутверждаться страстью к великим свершениям. Если престижно относительное манкирование материальным достатком — конкуренция выводится в сферы духовные, интеллектуальные, созидательные, люди начинают легко рисковать личным успехом ради успешного реального дела. А если престижно сидеть на деньгах — все примутся рвать друг у друга уже кем-то что-то сделанное, и энергия общества уйдет исключительно на силовое перераспределение, тогда как создавать перераспределяемое будут где-то в иных градах и весях.

Проследив, какие поля, способы и коды конкурентной самореализации предлагает та или иная культура в качестве наиболее престижных и выгодных, очень легко понять ее сущность и предсказать ее судьбу.

Весьма существенно то, что у любой культуры перечень доступных методик индивидуального самоутверждения ограничен, и вне его действовать невозможно.

Все культуры мира спокон веку заняты, по сути дела, тем, что неустанно пытаются предложить человеку достаточно для него привлекательные, достаточно выгодные и престижные и в то же время — общественно полезные области и виды конкуренции. Те, что наилучшим образом могли бы перенаправлять конкурентную энергетику человека из деструктивных сфер в конструктивные. Чтобы человек, пусть и побеждая в соревновании других членов своей общности, той же самой своей деятельностью, благодаря которой он оказывается победителем, приносил всем побежденным (или хотя бы статистически доминирующей их части) какую-то пользу, способствуя уже их коллективной победе в борьбе либо с вызовами природы, либо с соседними конкурирующими общностями.

Поиск таких областей и видов соревнования, равно как и поиск способов их по возможности ненасильственного, но в то же время эффективного навязывания человеку есть одна из основных функций (даже боюсь, что — основная) любой культуры. Любая культура, от неолитической до евроатлантической, озабочена тем, чтобы агрессивность человека выражалась скорее в защите от чужих, нежели в истреблении своих. Чтобы стремление воздействовать на окружающий мир и оставить в нем свой след выражалось скорее в строительстве полезных сооружений, нежели в разрушении уже построенных. Чтобы познавательный инстинкт приводил скорее к развитию знаний и умений, улучшающих жизнь общности, нежели ее ухудшающих.

Именно от культуры зависит, чтобы благородная ярость как можно реже оборачивалась бесчеловечной злобой, чистота помыслов — наивным бессилием, нетерпимость к недостаткам — завистливой сварливостью. Насколько успешно удается данной культуре неизбывные и неизбывно двойственные свойства человеческой натуры реализовывать более в качестве достоинств, нежели в качестве недостатков — ровно настолько и сама эта культура может считаться успешной. Насколько ей удается сделать для самого же человека более заманчивым, славным, интересным и выгодным конкурировать с соперниками в какой-либо конструктивной, общественно полезной области и общественно полезным же образом, нежели в какой-либо деструктивной и с помощью действий деструктивных — настолько и сама культура может похвастаться жизнеспособностью.

К слову можно заметить, что чем разнообразнее активность общества, тем оно устойчивее, ибо чем больше предлагается населению конкурентных полей, тем меньше на каждом поле задействовано игроков и тем больше оказывается в обществе людей, чувствующих себя в той или иной сфере победителями — а благодаря этому и сторонниками существования данного общества в данном его состоянии.

Но все хорошо в меру; чем шире спектр видов конкуренции, тем труднее сплотить всех конкурентов вокруг неких немногочисленных, но базовых, общих для всех идей, целей и мотиваций. Для решения этого противоречия существует иерархия ценностей. Второстепенные, частные создают разнообразие конкурентных полей, тогда как главные, всеобщие обеспечивают сплочение игроков со всех многочисленных мелких полей на некоем огромном поле, жизненно важном для всех. Способность или неспособность обеспечивать живучесть интегративных ценностей где-то в величавой глубине, под суетой и мельтешением ценностей частных и преходящих есть серьезнейшая проблема выживания культуры.

Все культуры мира во все эпохи вынуждены решать, по сути дела, одну и ту же великую и до конца так никогда и не решаемую задачу.

С той или иной степенью успешности применяясь к быстролетной исторической конкретике — к теократии и демократии, к обсидиановым ножам и боеголовкам с обедненным ураном, гаданию на черепашьих панцирях и метеоспутникам, королевским глашатаям и интернет-блогам, взаимному присмотру друг за другом членов соседской пятидворки и понатыканным на всех углах видеокамерам наблюдения — они по мере сил облагораживают и обуздывают ровно одни и те же свойства человеческой натуры, из века в век стараясь сделать их как можно более достоинствами и как можно менее недостатками.

История, подобно тому, что перипетии личной жизни творят с каждым отдельным человеком, кидает культуры то в ситуации, где блистательно проявляются их лучшие стороны, то отвратительно выпирают пороки; но в целом именно и только культуры во всех предлагаемых коллизиях заняты тем, что в меру своих сил и возможностей помогают людям оставаться людьми, как бы ни била их судьба. И у каждой из них есть и свои достижения, и свои заблуждения в великом и нескончаемом, в определенном смысле безнадежном и в то же время жизненно необходимом каждому из поколений деле очеловечивания человека.

2

Еще Рэй Бредбери произнес знаменитую фразу: фантасты не предсказывают будущее, они его предотвращают. Надо полагать, он имел в виду, что если написать о чем-то вероятном и при том пугающем автора так, чтобы достаточно напугать многочисленных читателей, вероятность данного нежелательного развития событий будет резко снижена, а то и ликвидирована вовсе. Но, значит, верно и обратное: если написать о чем-то кажущемся автору заманчивым так, чтобы достаточно широкие круги читателей тоже в это заманились, вероятность наступления желательных событий и состояний будет увеличена.

В статьях «Фантастика как религиозная литература» и «Какое время — таковы пророки» мне уже приходилось писать о религиозной роли и функции научной фантастики[1]. Я старался показать, что художественное описание желательных и нежелательных миров есть не что иное, как молитва о ниспослании чего-то или обережении от чего-то. Эмоции читателей здесь сходны с эмоциями прихожан во время коллективного богослужения. Серьезная фантастика есть шапка-невидимка, в которой религия проникла в мир атеистов, при всем своем атеизме нуждающихся в объединительной вере и получающих ее в виде вариантов будущего, которого МЫ хотим и которого МЫ не хотим.

Не стоит преуменьшать эффективности подобных молитв.

Взять, скажем, советскую научную фантастику конца пятидесятых — первой половины шестидесятых годов прошлого века.

Сейчас даже трудно себе представить, каким успехом она тогда пользовалась и какое влияние оказывала. Для средних и старших школьников она была практически единственным окошком в уже поджидающий их за близким порогом большой, взрослый, завораживающе интересный и ПРЕДЕЛЬНО ПРЕСТИЖНЫЙ по тогдашним меркам мир: мир космоса, мир атома, мир океанских глубин, мир загадок прошлых тысячелетий… Мир головокружительного простора, чистоты и могущества. НФ базировалась на нехитрой, несколько наивной, но, по большому счету, единственно побуждающей к действию аксиоме: как следует подумав, как следует помучившись и понапрягав мозги, достаточно образованный человек МОЖЕТ ВСЕ.

Трудно найти жизненную позицию, более привлекательную для тех, кто только начинает жить.

Кроме того, именно в НФ читатель получал все приключения, которыми так пленялись в том же самом детском возрасте предыдущие поколения мальчишек и девчонок, — но при этом на совершенно новой, уже современной и куда более человечной мотивационной основе. Да, мы отправляемся в дебри Амазонки или в пустыни, мы рискуем собой, преодолеваем бурлящие речные пороги и палящий зной, духоту и тучи гнуса, дышим то болотными миазмами, то сухим песком самумов — но тащим мы на себе не только ружья и консервы, у нас на горбах ПРИБОРЫ! И тащимся мы к черту на рога не чтобы пострелять злых индейцев да зулусов и заставить их делать единственное, на что они годятся — чистить нам сапоги. И не чтобы опередить конкурентов и первыми завладеть алмазами. Нет, мы после скитаний и тягот должны обнаружить следы пришельцев с иных планет, мы откроем секреты их техники, опередившей земную на много веков. Мы найдем динозавров, которые, оказывается, не все вымерли миллионы лет назад, и спасем их от окончательного вымирания! А заодно еще и нескольких угнетенных колониалистами негров освободим! Да, мы плывем на исследовательском суденышке, мы боремся со штормами, мы мучаемся от жажды, потому что рифами нам свернуло винты и у нас кончается пресная вода, но все это не ради никому не нужного золота — а чтобы раскрыть вековую загадку и найти, где живет МОРСКОЙ ЗМЕЙ! Да, мы читаем древние рукописи, мы боремся с подлецами, мы проникаем в сокровенные тайны вещества и получаем невероятную возможность проходить сквозь стены — и все это не ради денег и славы, не чтобы банк ограбить или перерезать своих обидчиков да конкурентов, но всего лишь, вы только представьте, ради создания ТРУБОПРОВОДА НОВОГО ПОКОЛЕНИЯ, где вместо дорогих и ломких труб — экономичное и надежное поверхностное натяжение, и проницаемая нефть на благо всей великой родной стране, как сквозь дым, идет сама собой сквозь Каспий. И не на экспорт даже, не в обмен на зеленое бабло, а из одной союзной республики в другую к их общей пользе и процветанию. Да, да, конечно, мы отчаянно и весело сражаемся с врагами, порой и жизни своей не щадим, но все это не ради дурацких бриллиантовых блямблямчиков тщеславной похотливой кошки с французской короной на пустой тыкве, но ради СВОБОДЫ И БРАТСТВА, ради освобождения человечества от глумливой и тупой власти денежных мешков, а то и всего космоса — от неведомых и просто невообразимых в наши дни опасностей…

С высоты нынешнего опыта могу сказать с полной ответственностью: не было в истории мировой подростковой литературы жанра более человечного, более увлекательного, более развивающего воображение и при том более познавательного и просветительского, нежели советская НФ.

И надо признать, что именно в созданной ею атмосфере выросло увлеченное и относительно бескорыстное поколение, а то и два, усилиями которых наша страна, не имея, надо честно признать, ни малейших к тому финансовых и технологических предпосылок, в течение по меньшей мере четверти века была одним из лидеров и столпов мирового научно-технического прогресса. Да, пожалуй, и до сих пор сохраняет хоть какую-то дееспособность только благодаря последним из тех, кто заразился системой ценностей тогдашней НФ.

Но жизнь не стоит на месте, эпоха сменилась, сменились и поля для самоутвердительных соревнований, и один за другим авторы начали наперебой гнать антитоталитарную пургу, сводившуюся, в общем, к нехитрой позиции: я белый, пушистый и несчастный, все мои недостатки обусловлены лишь гадким окружением, ведь кругом меня одно сплошное быдло, вертухаи, насильники, гнусный и жуткий аппарат тотального подавления, то или иное БЕСПРОСВЕТНО МЕРЗОСТНОЕ БЕССМЫСЛЕННОЕ ГОСУДАРСТВО, и только из-за этого мне нет ходу в жизни, и как же я все это ненавижу. Основным полем внутрилитературной конкуренции стало как можно более отвратительное описание мира и как можно более душераздирающее описание талантливого одинокого страдальца (непонятно, правда, в какой области — просто если он не принимает общих ценностей, то тем самым уже и талантлив). Те, кто хотел и пытался писать иное, сразу оказывались изгоями в своей среде, сразу проигрывали конкурентную борьбу внутри своих референтных групп тем, кто вел соревнование за престиж и демонстрацию своего таланта в рамках правильного, то есть вульгарно антитоталитарного кода. С той или иной степенью одаренности в течение буквально нескольких лет все, кроме «продавшихся режиму», принялись писать одно и то же: я, конечно, конфетка из дерьма, но вокруг меня-то вообще одно дерьмо!

О том, что надо делать добро из зла, никто уж и не вспоминал.

И результат не заставил себя ждать. Все пошли против всех. И до сих пор где встретятся хоть двое — там непримиримая сшибка ради самой сшибки по поводу буквально любой общей проблемы, какую ни возьми. Объединяющим является разве что взгляд на самих себя как на избранных и презрение ко всем, кто не МЫ.

В свое время Христос учил: где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них[2]. Ныне можно сказать: где двое или трое собраны во имя Свое, там Раздор посреди них. А как иначе, если властители дум десятилетиями нам вдалбливали, что любой, кто ориентирован на незамысловатые общепринятые ценности и даже просто самые обыденные правила общежития, есть тупое пушечное мясо и безмозглая опора кровавого режима? Самодостаточные творческие люди, яркие индивидуальности, не позволяющие себе пресмыкаться перед сатрапами, ездят только на красный свет[3]!

Вот теперь и впрямь ездят. Да еще как.

Не могу отказать себе в удовольствии процитировать великого Александра Самойловича Ахиезера. Вот как он, скажем, описывал наступление тоталитаризма при ранних большевиках: «Сложилась особая этика беспрекословного подчинения указаниям партии и самоотверженной работы чуть ли не 24 часа в сутки во имя общего блага…Крепостничество охватило все общество»[4]. Невозможно понять подобные утверждения иначе, как в том смысле, что свободные, раскрепощенные люди на распоряжения начальства просто чихают, а ради общего блага вообще ничего не делают, либо, если и шевельнут пальчиком, так не долее получаса в сутки. Остальное время — только для себя и своей личной пользы.

И ведь это даже не беллетристика. Большая наука! И тем не менее — как говорится, Фрейд не дремлет.

Что уж говорить о художественной литературе!

Разумеется, не ею эти настроения были порождены. Но литература могуче способствовала их расширенному воспроизводству, массовому укоренению, дальнейшей традиционализации. Из того, чего принято было стыдиться, она сделала их тем, чем надлежит гордиться. Словно старую, проверенную удавку, она вытянула их из прошлого и с плотоядным хеканьем накинула на будущее.

3

После выхода моих последних работ, как публицистических, так и капитальной «Танской бюрократии»[5], меня порой спрашивают: можем ли мы применить конфуцианский опыт? И если да, то как? Какие идеи нашей культуры могут быть использованы в качестве объединяющей духовной опоры современной бюрократии?

В последнем своем романе «Се, творю», вызвавшем в некоторых читателях совершенно иррациональное раздражение и, как мне кажется, отчасти даже недоуменное остолбенение, я попробовал в меру разумения намекнуть, каким может быть ответ.

Конечно, готового авторского рецепта нет и быть не может, потому что один человек не может придумать нечто, равно устроившее бы многих. Культура должна ВЫСТРАДАТЬ свою версию будущего — или погаснуть. Максимум, на что я могу рассчитывать, — это постараться показать область поиска, показать, в какой стороне света может быть обнаружен МНОГИМИ при их коллективных усилиях этот самый рецепт.

В столь сложной этнически и конфессионально стране, как наша, не может быть объединяющей никакая традиционно национальная и никакая традиционно конфессиональная идея. Что одним — святыня, другим — более или менее терпимый предрассудок. Что одним — исток и корень, другим — похмельная отрыжка туповатого старшего брата либо раздражающее упрямство несмышленого племянника. Значит, интегрирующую ценность можно искать лишь там, где из разных культур вырастает некий более или менее общий смысл посюсторонней жизни.

Что лучшее вырастает из всех культур, существующих в нашей стране?

Общая добродетель всех основных религий мира — помощь слабым, сирым, подвергшимся несправедливому поруганию. Это не главная добродетель в каждой из них, но единственная одновременно и достаточно важная, и одинаковая. Для любой из конфессий это не самый важный приоритет, но единственный из достаточно важных приоритетов, который во всех конфессиях совпадает.

И я вполне могу себе представить государственную идеологию, которая сводится, например, к чему-то такому: «Мы никого ни к чему не принуждаем, мы только спасаем тех, под кем земля разверзается. И ни от кого из спасенных не требуем и не ждем благодарности — собственно, мы все делаем не столько ради них, уж простите за откровенность, сколько потому, что так мы выполняем заветы, заповеданные нашими религиями и сохраненные в наших светских культурах. Вот мы какие!»

А ради того, чтобы быть в состоянии это делать эффективно, без надсада, увлеченно, лучше остальных, НЕ В УЩЕРБ СЕБЕ — и, что для крупного народа чрезвычайно важно, к общему изумленному восхищению соседей, которые так не умеют, — мы сами, без понукания хотим иметь единое работящее государство, передовую науку, мощную экономику, развитый транспорт, многочисленные отряды умелых храбрых спасателей… И опытных, дельных, не осатаневших от вседозволенности чинодралов и воротил, ориентированных не на немедленную бешеную прибыль, а на реальную организационную, промышленную и финансовую отдачу.

Никакую нарочитую национальную идею не надо придумывать. Ничего не надо высасывать из пальца. Ведь и в Торе, и в Евангелии, и в Коране это уже написано.

Есть чем вдохновить своих и восхитить чужих.

Попробуем теперь представить себе общество, где настолько престижны стали взаимопомощь и принесение добра ближним своим, что эта сфера сделалась одним из основных полей самоутвердительного соревнования. Попробуем представить, что это поле, в свою очередь, предъявляет соответствующие требования к способам нескончаемого всеобщего состязания, так что принесение добра не оборачивается выворачиванием рук. Попробуем представить себе общество, в котором благодаря высочайшему развитию информационных технологий в процессе взаимного пестования и честной, ненавязчивой защиты друг друга невозможными оказываются фальшь, лицемерие, насилие, формализация, столь свойственные всем коллективам, которые во времена оны по чисто религиозным соображениям брались за аналогичные задачи — например, в средневековых монашеских орденах. Всякий обман, всякое использование в своих собственных целях ближнего своего под предлогом причинения ему того или иного добра, всякое принесение блага ближнему силком, из-под палки, потому-де что он просто блага своего не понимает, а вот я-то как раз точно знаю, что ему надо, всякое напыщенное благодетельствование лишь по форме, лишь на словах, когда ближний и вовсе ему не рад, а то и просто не замечает якобы принесенного ему согласно казенным бумагам, в добросовестно оформленной отчетности блага, — всякая подобная мерзость тут же всплывает наружу, тут же становится достоянием всех и позорит неумелого честолюбца навеки.

Попробуем, а?

А если не получится, вспомним слова того, кто уже много лет назад пролетел над гнездом кукушки: я хоть попытался.

3
ИНФОРМАТОРИЙ

Премия «Полдень» 2012

Уважаемые читатели!

С 2006 года наш альманах награждает лучших своих авторов ежегодной литературной премией «Полдень».

Премия была учреждена ИД «Вокруг света» и редакцией альманаха с целью стимулирования творческой активности авторов, работающих в малой и средней формах всех направлений фантастики, продолжающей лучшие традиции отечественной литературы.


Сегодня мы можем назвать имена финалистов премии по итогам 2011 года:


Номинация «ПРОЗА»

Александр Житинский «ПЛЫВУН». Роман — № 4–5;

Андрей Измайлов «ИГРА В ЯЩИК». Let's imagine — № 7;

Геннадий Прашкевич «КАФА (ЗАКАТ ЗЕМЛИ)». Повесть — № 9-10.


Номинация «КРИТИКА, ПУБЛИЦИСТИКА»

Павел Амнуэль «МУДРОСТЬ ПРОТИВ РАЗУМА» — № 2;

Константин Фрумкин «ЧЕГО НЕ ХВАТАЕТ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ ФАНТАСТИКЕ» — № 6;

Владимир Цаплин «МЕМЫ И МИФИЧЕСКИЕ АКСИОМЫ» — № 4.


В ближайшее время жюри, состоящее из членов редакции и Общественного совета при альманахе, определит двух лауреатов. Имена их будут обнародованы во время проведения XXIII конвента любителей и профессионалов фантастики «Интер-пресскон» (Санкт-Петербург) в начале мая сего года.

«АБС-премия» 2012

1 апреля Борис Стругацкий назвал финалистов Международной литературной премии имени А. и Б. Стругацких («АБС-премии»).

Премия была учреждена в 1998 году санкт-петербургским Центром современной литературы и книги при участии Правительства и Законодательного Собрания города и вручается ежегодно.

Лауреаты «АБС-премии» определяются в двух номинациях — проза; критика и публицистика — на основании тайного голосования жюри, состоящего из семнадцати писателей и критиков, проживающих в разных городах Российской Федерации.


По итогам 2011 года в шорт-лист премии включены:


Проза:

Наум Ним «Господи, сделай так…» — М.:Астрель: СORPUS, 2011.

Андрей Столяров «Мы, народ…» — СПб: журнал «Нева», № 5, 2011.

Карина Шаинян «Че Гевара. Кн. 1. Боливийский дедушка» — М.: АСТ, 2011.


Критика и публицистика:

Дмитрий Володихин, Геннадий Прашкевич «Братья Стругацкие» — М.: МГ, 2011.

Александр Етоев, Владимир Ларионов «Книга о Прашкевиче» — Луганск: Шико, 2011.

Сергей Переслегин «Опасная бритва Оккама» — М.: АСТ, М.: Астрель, СПб.: Terra Fantastica, 2011.


Имена лауреатов будут названы 21 июня 2012 года. Тогда же состоится и награждение дипломантов и лауреатов.

Наши авторы

Антон Горин (род. в 1978 г. в г. Ревда под Свердловском). В 2001 г. закончил исторический факультет Казанского педагогического университета. Сменил десяток профессий от официанта и охранника до преподавателя ВУЗа и редактора глянцевого журнала. Жил в г. Набережные Челны. Работая в ОАО «КАМАЗ» за три года прошёл путь от слесаря до начальника бюро подготовки текстов и связям со СМИ. В феврале 2011 г. переехал в Казань. Работает журналистом. «Мне это не по зубам» — первый публикуемый рассказ.


Марина и Сергей Дяченко (соавторы, муж и жена). Известные писатели. Авторы около 170 книг, изданных в России, Украине, США и др. странах. Авторы сценариев нескольких фильмов. Спектакль по их пьесе «Последний Дон Кихот» в репертуаре московского театра «Без вывески». В настоящее время идет работа над рядом многосерийных и полнометражных фильмов по их сценариям. Марина и Сергей — лауреаты множества жанровых литературных премий. На общеевропейской конференции фантастов «Еврокон-2005» в Глазго (Шотландия), голосованием представителей 24 стран, признаны лучшими писателями-фантастами Европы.


Олег Кожин (род. в 1981 г. в Норильске). Окончил Ленинградский областной госуниверситет им. А.С. Пушкина по специальности «связи с общественностью». Пишет около шести лет. Публикации в журналах «Реальность фантастики» и «Знание сила: фантастика». Работает директором городского центра молодежи г. Петрозаводска. В нашем издании печатался неоднократно.


Святослав Логинов (род. в 1951 г. в Уссурийске). Закончил ЛГУ, по образованию — химик. Известный писатель. Автор множества книг, лауреат нескольких литературных премий. В альманахе «Полдень, XXI век» произведения С. Логинова публиковались неоднократно. Живет в Санкт-Петербурге.


Евгений Лукин (род. в 1950 г. в Оренбурге). Один из наиболее известных и популярных отечественных писателей, работающих с использованием фантастического метода. Поэт и бард. Лауреат множества фантастических премий. В альманахе «Полдень, XXI век» произведения Е. Лукина публиковались неоднократно. Живет в Волгограде.


Вячеслав Рыбаков (род. в 1954 г. в Ленинграде). Известный российский писатель и публицист. Автор множества книг, лауреат множества литературных премий. Живет в Санкт-Петербурге. Работает в Институте востоковедения. В нашем альманахе произведения В. Рыбакова печатались неоднократно.


Константин Ситников (род. в 1971 г. в г. Узловая «Тульской обл.). Пишет стихи, прозу, статьи, занимается поэтическими переводами. Публикуется в российских и украинских журналах. В нашем альманахе печатался неоднократно. Живёт в г. Йошкар-Ола.


Александр Тюрин (род. в 1962 г. в Одессе). Русский писатель, публицист и футуролог. Окончил ЛВИМУ им. адмирала Макарова. Член Союза писателей СПб. Один из основателей российского киберпанка (повесть «Сеть» совместно с А. Щёголевым, роман «Каменный век»). Автор полутора десятков книг в жанре НФ, двух исторических исследований и множества статей в области футурологии, истории и текущей политики. Лауреат нескольких литературных премий.


Михаил Успенский (род. в 1950 г. в Барнауле Алтайского края). Известный российский писатель. Закончил отделение журналистики Иркутского государственного университета. Печататься начал с 1967 года (стихи). Рассказы стали выходить с 1978 г. Автор большого количества книг. Лауреат множества литературных премий. Живёт в Красноярске. В нашем альманахе печаталось эссе «О себе, о любимых» (№ 3 за 2002 г.).


Андрей Хуснутдинов (род. в 1967 г. в Фергане, Узбекистан). Закончил филфак КазГУ. Автор книг «Данайцы» (АСТ 2004 г.), «Столовая Гора», (Снежный Ком, 2007, ЭКСМО, 2009), «Гугенот», Снежный Ком, 2010). Публикации в журналах «Знамя», «Октябрь», «День и ночь», «Уральский следопыт». В альманахе «Полдень, XXI век» публиковался неоднократно. Живет в Алма-Ате, работает в частной компании


Александр Щёголев (род. в 1961 г. в Москве). Член Союза писателей СПб. Считается одним из основоположников российского киберпанка (повесть «Сеть» в соавторстве с А.Тюриным, написанная в 1989 г.). Лауреат нескольких литературных премий. Член жюри «АБС-премии». В нашем альманахе публиковался неоднократно. Живет в Санкт-Петербурге.


-------


Примечания

1

См. например: Вячеслав Рыбаков. Письмо живым людям. М., 2004. С. 864.

(обратно)

2

Матф. 18:20.

(обратно)

3

«Если тебе дадут линованную бумагу — пиши поперек». Помните? Так что это не только российская болезнь. Но у нас занесенные с Запада поветрия, как всегда, протекают особенно воспаленно. Боюсь, при всей сложности процесса, обычно называемого «догоняющим развитием», тут тоже причина простенько психологическая: ну невозможно же в течение веков видеть впереди себя одну и ту же спину! То поближе, то подальше, но как ни надсаживаешься, как ни топочешь с припрыгом — все равно один и тог же камзол-фрак-батник перед носом маячит. И поэтому время от времени возникают судороги: в Европах еще только говорят, а мы уже сделаем! Там еще только придумали социализм, а мы его такой построим, что западники наконец нам позавидуют! Такой свободный рынок у себя учиним, что никакой Европе не снился! И так далее…

(обратно)

4

Ахиезер А. С. Россия: критика исторического опыта (Социокультурная динамика России). Т. I: От прошлого к будущему. Новосибирск, 1998. С. 439.

(обратно)

5

Рыбаков В. М. Тайская бюрократия. Часть I. Генезис и структура. СПб, 2009.

(обратно)

Оглавление

  • ПОЛДЕНЬ, XXI век май 2012
  •   ОТ ГЛАВНОГО РЕДАКТОРА
  •   1 ИСТОРИИ ОБРАЗЫ ФАНТАЗИИ
  •     Александр Тюрин, Александр Щёголев КУНСТКАМЕРА Блиц-роман
  •       ПРОЛОГ
  •       ЧАСТЬ 1-Я. ПЕРВАЯ КРОВЬ
  •       ЧАСТЬ 2-Я. ВТОРОЕ РОЖДЕНИЕ
  •       ЧАСТЬ 3-Я. ТРЕТИЙ ГЛАЗ
  •       ЭПИЛОГ
  •       КРИПТОИСТОРИЧЕСКОЕ ПРИЛОЖЕНИЕ
  •     Марина и Сергей Дяченко ЗАЛИТЫЙ СОЛНЦЕМ ВЕСЕННИЙ ПЕРРОН
  •     Михаил Успенский, Сергей Швецов КУРЫ ДЛЯ ВОСЬМОГО
  •       Административное лицо господина ротмиста Штаницына, или С лица не воду пить
  •       Что за деревня Галактионовна, или Семь вёрст до небес, и всё лесом
  •       Потрясающий документ века, или Курица не птица, а…
  •       Судьба Николая Романова, или Пока жареный петух не клюнет
  •       Двое на всю Россию, или С больной головы на здоровую
  •       Кровавый ленч аглицкой королевы Виктории, или До бога высоко, до царя далеко
  •       Новый маркиз де Пугачёв, или Петух встаёт рано, но злодей ещё раньше
  •     Евгений Лукин ПРИЗРАКИ
  •     Святослав Логинов ВОСКРЕСЕНЬЕ
  •     Андрей Хуснутдинов НЕОПАЛЕО
  •     Олег Кожин РОДИТЕЛЬСКИЙ ДЕНЬ
  •     Константин Ситников БЕЗ ПЕРЕДЫШКИ
  •     Антон Горин МНЕ ЭТО НЕ ПО ЗУБАМ…
  •   2 ЛИЧНОСТИ ИДЕИ МЫСЛИ
  •     Вячеслав Рыбаков ПОПЫТКА К ПОЛДНЮ
  •   3 ИНФОРМАТОРИЙ
  •     Премия «Полдень» 2012
  •     «АБС-премия» 2012
  •     Наши авторы