КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно  

Польский детектив (fb2)


Настройки текста:



Польский детектив

Барбара Гордон Ночные мотыльки

— Вы хотите, чтобы я рассказал о каком-нибудь необычном, неординарном деле? — Капитан Себастьян Хмура улыбнулся и поглядел на меня серо-зелеными глазами, в которых я заметила добродушную насмешку.

— Вот именно, — заявила я. — Меня интересует дело оригинальное — такое, например, в котором бы никто никого не ограбил, никто не заложил приятеля-спекулянта и никто никого не шантажировал прошлым времен оккупации.

Хмура стал серьезным:

— У нас с вами, пани Барбара, разные взгляды на жизнь. Я каждое уголовное дело считаю необычным, неординарным и оригинальным. Каждое нарушение общественного порядка и норм законности является исключением, а не правилом. Даже если какой-то вид преступлений встречается чаще, чем иные.

— Вы правы, — с готовностью поддакнула я. — Видимо, я неправильно выразилась. Просто хотелось, чтобы вы рассказали о таком преступлении, при вскрытии которого традиционные методы расследования оказались неэффективными, а результаты — непредсказуемыми.

— Нет никаких традиционных методов расследования, пани Барбара, — снова поправил меня Хмура, — методы все время изменяются и совершенствуются. Развитие науки и техники все больше помогает нам бороться с преступностью.

— Знаю, — кивнула я, решив не отступать до конца. — И все-таки я прошу вас припомнить такое дело, в котором были бессильны все ваши лаборатории, экспертизы и картотеки.

Телефон на письменном столе зазвонил. Хмура взял трубку. Пронзительный женский голосок достиг моих ушей, в потоке слов настойчиво повторялось одно — «совещание».

— Да, — ответил Хмура щебечущей телефонной трубке. — Хорошо. Сейчас буду.

Я разочарованно вздохнула и принялась укладывать обратно в сумку блокнот и авторучку.

— Похоже, сегодня ничего не получится, пан Себастьян. Я вам позвоню на будущей неделе.

— Да нет же, пани Барбара, — видимо, Хмуре стало жаль меня, и он решил проявить великодушие. — Мы сделаем иначе. Я вспомнил одно дело, которое, возможно, заинтересует вас.

Он подошел к шкафу, стоящему в углу комнаты, достал пухлую папку и положил ее передо мной. Старый хитрец. Ведь она заранее была приготовлена для меня. В Главной комендатуре милиции не принято, чтобы протоколы законченных дел валялись в кабинетах сотрудников. Для этого есть архив. Себастьян Хмура не счел, однако, нужным что-либо объяснять. Он сказал:

— Возможно, вас удивит содержание этой папки. Там не так уж много официальных документов, протоколов, рапортов и заключений экспертов. Все это произошло несколько лет назад. Чтобы найти убийцу, мне пришлось иметь дело не с электронным микроскопом и химическими анализами, а использовать другие средства, хотя и техникой я тоже пользовался.

Мне пришлось основательно познакомиться со средой, в которой разыгралась драма, вникнуть в судьбы и характеры ее участников. Так что я собирал разные материалы — все, что могло хоть как-то дополнить портреты действующих лиц этой истории. Я часто делал записи, не официальные, а так, личные, для себя. Однако они остались в этой папке, потому что… — он снова улыбнулся своей смутной, печальной улыбкой, — ну потому что в результате именно они стали основой для окончательных выводов. Так решило мое начальство.

— Спасибо, пан Себастьян. Думаю, что я успею просмотреть все это, пока вы не вернетесь с совещания.

Он кивнул мне на прощание и ушел — ровным, неспешным шагом. Походка человека, который способен вынести многое. Как-то Хмура сказал мне, что он научился так ходить во время войны в партизанском отряде.

А я осталась один на один с розовой папкой, черные тесемки которой были завязаны кокетливым бантиком.

Из коридора доносились отголоски обычного учрежденческого быта: открывались и закрывались двери, кто-то вполголоса разговаривал, где-то звонил телефон, стучала пишущая машинка. А с другой стороны, из-за окна, напоминал о своем существовании город: шаги прохожих, грохот и звон трамваев, гул машин, сворачивающих с Пулавской улицы к подъезду комендатуры.

Через минуту я перестала слышать все это. Я развязала черные тесемки и с некоторым удивлением начала просматривать материалы из розовой папки, на которой, кроме нормальных архивных обозначений, было старательно написано черной тушью кодовое название дела: «НОЧНЫЕ МОТЫЛЬКИ».

1

Вырезка из журнала «Мир экрана»: статья с цветными фотографиями журналиста Ромуальда Дудки из цикла «Творческие планы мастеров кино». На полях надпись авторучкой: «Место преступления».

Журналист пишет:

«Организовать встречу со Славомиром Барсом — дело нелегкое. И это неудивительно. Художник такого масштаба, которому наша кинематография обязана не одним успехом, не хозяин своего времени. И все-таки я должен взять у него интервью. Миллионы людей в Польше — да и во всем мире — нетерпеливо спрашивают: над чем сейчас работает волшебник десятой музы? Чем еще он нас порадует? Миллионы зрителей с замиранием сердца ожидают новых фильмов Славомира Барса.

Я отправляюсь в творческое объединение „Вихрь“ на поиски маэстро. К сожалению, его нет. Секретарша объясняет, что художественный руководитель „Вихря“, пан Барс, сейчас находится на киностудии. Но на студии его тоже нет. Кажется, он на натурных съемках. Я жду несколько дней. И вот наконец хорошие новости: Славомир Барс готов принять представителя журнала „Мир экрана“ на своей даче под Варшавой, где в тиши и одиночестве рождается его новое произведение.

Я выхожу из электрички, миную лесок, потом другой — в этих пригородных перелесках кое-где торчат летние домики, — и вдруг перед моими глазами открылся сказочный вид. Бунгало — чудо в зачарованном лесу. Безупречный вкус хозяина дома свел в одно гармоничное целое природу и творение рук человеческих. Отливающая лазурью зелень елей контрастирует с кремовой белизной песчаника, из которого построен дом.

Много пришлось потрудиться опытному садовнику, чтобы казалось, что дом окружен нетронутым, девственным лесом. Среди буйных зарослей папоротника голубеют поляны лесных колокольчиков. Здесь — лужайка брусники, там — черники, а вот — заросли ежевики. Рука так и тянется сорвать великолепный боровик, сияющий своим глубоким теплым коричневым цветом во мху, но предостерегающий жест хозяина дома, вышедшего мне навстречу, останавливает меня. Здесь нельзя ничего трогать. Все должно быть так, словно тут никогда не ступала нога человека…

По лугу, расстилающемуся на склоне холма, среди высокой — по пояс — травы, среди ромашек и маков можно дойти до великолепного бассейна, выложенного лазурным кафелем. Над ним — стройная фигура, готовая к прыжку. Славомир Барс помахал ей рукой, добродушно улыбнулся. И через мгновение изящная женщина плавной безупречной дугой прочерчивает воздух и исчезает в воде. Ни один из тех, кто хоть немного следит за развитием польской кинематографии, не ошибется: да, это супруга Славомира Барса — Божена Норская, которая создала незабываемые образы в таких выдающихся фильмах, как „Возвращение ночи“, „Бальбина просыпается“, „Никуда“ и „Дорога во мгле“.

Славомир Барс приглашает меня в дом. В обширном салоне-столовой, интерьер которого выдержан в латиноамериканском стиле, мы выпиваем по чашечке настоящего чая мате. Я спрашиваю маэстро, это ли его любимый напиток и не испытывает ли он трудностей в пополнении запасов этого экзотического деликатеса.

— Лично я охотнее всего пью жасминовый чай. А этот привезен из Коста-Рики — совсем немного, на пробу. Мы с женой как раз вернулись с кинофестиваля в Цитроне.

Я почтительно склоняю голову. Вся наша пресса писала об огромном успехе, который имел в Цитроне польский фильм „Их двое и ничто“. Правда, под давлением западных продюсеров приз „Золотой лимон“ получил „Негатив“ Антониони, но создатель фильма „Их двое и ничто“ Славомир Барс, сценарист и режиссер, завоевал исключительно престижный в кинематографических кругах специальный приз Гильдии рецензентов некассовых фильмов. А Божена Норская за главную роль в этом фильме получила приз „Серебряное Зеркальце“, присуждаемый парикмахерами Цитрона самой оригинально причесанной актрисе фестиваля.

— Кто еще, кроме вас, представлял Польшу на этом новом фестивале? — с интересом спрашиваю я.

Славомир Барс разводит руками:

— К сожалению, смогли поехать только мы. Вы ведь понимаете: валюта…

Мы медленно прохаживаемся по дому Барсов. Широкие стеклянные двери из салона ведут в сад через окружающую весь дом террасу. Здесь нет ненужных коридоров. Одна дверь выходит в небольшую прихожую, где можно бросить пальто на широкую скамью, покрытую афганским ковром. Лишь отсюда можно попасть в коридор, в конце которого ворота, ведущие на улицу.

Другая дверь из салона позволяет заглянуть в огромную, современно оборудованную кухню. Здесь хлопочет домработница пани Катажина, которая готовит обед под руководством хозяина дома, известного своими кулинарными талантами гурмана, каких уже немного осталось в Польше — стране молочных баров и точек общепита, работающих по принципу самообслуживания.

Третья дверь открывает перед нами сказочный мир: это настоящая феерия красок. Я останавливаюсь в изумлении. Не оказался ли я вдруг в лаборатории ученого-естествоиспытателя?

Славомир Барс улыбается. Он понимает чувства человека, пораженного глубиной и многосторонностью личности художника.

— Некоторые думают, — говорит он тихо в задумчивости, словно бы про себя, — что работа режиссера сводится к тому, чтобы взять кинокамеру, найти подходящую тему и суметь руководить актерами. Но это не так. Таким путем можно работать лишь над серой, второстепенной лентой, предназначенной для развлечения массового зрителя. Но если создатель фильма относится к своему делу серьезно, если работа его основана на глубокой духовной потребности донести до людей истинные ценности, он должен постоянно обогащать свой интеллект, углублять переживания, расширять контакт с миром. Естественно, особым, лишь ему присущим образом, который часто бывает непонятен или странен для других. Надо жить широко. Надо встать лицом к любой проблеме и посмотреть со стороны, объективно, на то, что собираешься использовать как материал.

— Так, как мы сейчас смотрим на этих прелестных мотыльков, — робко заметил я, когда Славомир Барс умолк.

— Может быть, именно так, — загадочно усмехнулся он.

Мы находились в комнате, где светло-кремовые стены были сверху донизу заполнены застекленными витринами, а под стеклом, словно на дне неглубокого прозрачного озера, приколотые острыми булавками переливались всеми цветами радуги бабочки. Посреди комнаты стояли застекленные шкафы, полные разноцветных экспонатов. Солнечный свет, льющийся через огромное — во всю стену — окно, придавал особый блеск атласным и бархатным крыльям насекомых, которые казались живыми, трепещущими, хотя были мертвы и неподвижны в своих стеклянных гробиках.

— Коллекционирование бабочек — это мое хобби, — сказал Славомир Барс. — Впрочем, я отношусь к этому серьезно, по-научному, как вы видите.

Мы подошли к широкому подоконнику. В ящиках, коробочках и банках здесь разместилась целая лаборатория. Я в этом не разбираюсь, и мне трудно было расспрашивать о деталях. Я лишь склонился над рамой, с которой было снято стекло, видимо, для того, чтобы перегруппировать или дополнить коллекцию.

— Здесь самые большие бабочки в мире, — объяснил хозяин дома, — и, я думаю, самые яркие. Вот американская гигантская ночная бабочка — эребиус, с размахом крыльев двадцать семь сантиметров, а это зеленовато-голубой экземпляр — необыкновенно редкий махаон-маака из уссурийской тайги. Вот мадагаскарская урания — зелено-черно-розовая с тройной полоской по краю крылышек. А вот „мертвая голова“, видите, на брюшке отчетливый рисунок человеческого черепа. Название грозное, правда? „Мертвая голова“ — единственная среди бабочек, дневных и ночных, издает знаменитый крик.

— Крик? — удивился я. — Мне никогда в голову не приходило, что бабочки могут кричать. Мы привыкли говорить о „беззвучном полете“ этих немых созданий.

— Да, она издает резкий, скрипучий свист, выталкивая из пищевода струю воздуха.

— А это — новый экземпляр в вашей коллекции? — спросил я, указывая на яркую бабочку, лежащую на марлевой подушечке. На темно-коричневом фоне бросались в глаза яркие полосы: на верхних крылышках — две голубых, на нижних — две оранжевых.

— Только что привез из поездки. Южноамериканская нимфалида.

— Красивая, — похвалил я.

Славомир Барс слегка приподнял брови. Он удивился этому неподходящему определению.

— В коллекции, — снисходительно поправил он меня, — важно не то, чтобы экспонаты были „красивые“, как вы сказали. Я, например, больше всего люблю рассматривать таких вот небольших серо-коричневых ночных мотыльков. — Он остановился перед одной рамой.

— Обратите внимание на эти тоненькие золотистые полоски на крылышках. Или вот: узор напоминает срез дерева. Вот это и есть настоящая красота. Тонкая, изысканная, сдержанная.

— Правило, которого вы придерживаетесь и в своих фильмах? — сказал я, желая направить нашу беседу в русло более для меня безопасное и более важное для читателей моего репортажа.

Мне показалось, что Славомир Барс принял мое сравнение с удовольствием и одобрительно улыбнулся. Мы вышли из мастерской, заглянули на минуту на второй этаж, где разместились две спальни — одна в стиле рококо, пани Божены, другая, Славомира Барса, — в стиле средневекового рыцарского покоя, и снова оказались в просторной центральной комнате, полной экзотических растений, африканских масок и тотемов, мексиканских скульптур, индийских тканей, кувшинов и циновок.

Он молчал, ждал моего вопроса.

Я наконец отважился и с трепетом спросил:

— Каковы ваши творческие планы?

Славомир Барс снял очки, потер глаза движением, в котором вдруг проскользнула усталость, и какое-то время глаза его скользили по зеленому лугу, усыпанному маками и ромашками, помолчал и ответил:

— У меня созревает план перевести на язык кино величайший шедевр нашей литературы — „Пана Тадеуша“. Уже определились основные черты принципа экранизации национальной эпопеи. Но о деталях говорить пока рано.

— Понимаю, — я почтительно склонил голову. — Такой труд требует огромной сосредоточенности и творческого напряжения. Последний шляхетский набег! Массовые сцены! Встреча наполеоновских войск! Костюмы, характеры, размах!

— Нет, нет, — возразил Барс мягко, но решительно. — Не так должно быть сегодня прочитано это великое произведение, если мы хотим приблизить его к современному зрителю. Я срываю с „Пана Тадеуша“ маску идиллии. Нахожу и обнажаю истинные конфликты: конфликт власти, конфликт провинциализма с духом эпохи, несущим дыхание большого мира. По моему мнению, главным героем является Граф. Он чувствует ужас гибнущего мира, он знает, как одинок человек перед лицом катастрофы. Кроме того, его увлечение тринадцатилетней Зосей гораздо интереснее примитивной юношеской любви Тадеуша. Пара Тадеуш — Зося — это уступка Мицкевича условным приличиям эпохи. Но страсть Графа — это сюжет современный. Это же Набоков! Это комплекс Лолиты!.. Зрелый, опытный мужчина и женщина-ребенок…

Я был ошеломлен:

— Значит, это будет фильм философско-психологический? Камерный?

— В высшей степени. Много крупных планов, массовые сцены будут лишь отделять основные эпизоды друг от друга.

— А заключительный полонез…

— О, да, но в совершенно иной трактовке. Я обнажаю исторический подтекст. Ведь будущее поражение Наполеона необыкновенно остро чувствуется в „Пане Тадеуше“. Я представляю заключительную сцену примерно так: под звуки полонеза в чудный летний день разноцветная лента танцующих, празднично одетых людей движется от старого имения, через парк, вьется по полю с созревающей пшеницей. Налетает вихрь, срывает листья с деревьев, пригибает к земле колосья, сдирает с танцоров богатые одежды, запутывает длинные волосы женщин. Строй танцующих ломается, каждый ищет защиты и спасения. Начинает падать снег, все гуще. Среди метели, которая заметает танцоров, маячат сани, запряженные белыми конями. Сани равнодушно пролетают мимо танцоров, которые пытаются выбраться из сугробов. Это Наполеон развевает польские сны о свободе.

Из метельной мглы, в такт полонезу, появляются остатки наполеоновских войск, в лохмотьях, испачканных кровью. Среди них Тадеуш с рукой на перевязи, он опирается на палку, хромает, ноги его почти босы, обвязаны тряпками. Он бредет к сельскому кладбищу, у стены которого стоит Граф со скрещенными на груди руками. Долго и красноречиво смотрят они в глаза друг другу. Все покрыто мглой. Среди кладбищенских крестов блуждает женщина в трауре. Мы не знаем, то ли это Зося, то ли Телимена над могилой Зоей. Все исчезает в снежном вихре. Звуковой ряд — полонез, звучащий все более нескладно, неритмично, наконец, совсем фальшиво.

— Какой великолепный символ! — сказал я. — Думаю, что поэт даже в самых смелых мечтах не предчувствовал, что кто-то может прочитать эту поэму таким образом.

Видимо, Славомиру Барсу понравилось то, что я понял его замысел. Он продолжал дальше говорить о своих планах:

— Я думаю, не снять ли мне заключительную сцену на свалке. Мусорная свалка прочно вошла в нашу кинематографическую лексику. Это великолепный символ, простой и в то же время глубокий, краткий и драматический образ загубленных польских судеб. Но, пожалуй, наполеоновской эпохе больше подходит мгла.

Последние слова Славомира Барса внимательно слушала его супруга, пани Божена. Она стояла на пороге, закутанная в мягкий пушистый купальный халат золотисто-пепельного цвета. На его фоне резко выделялись длинные блестящие черные волосы, гладко причесанные, и яркие голубые глаза. В руках она держала удивительного кота. Это был сиамский кот с голубыми глазами, черной мордочкой и светлой шерстью — цвета кофе с молоком.

Я хотел погладить его, но пани Божена отступила, а Славомир Барс предупредил меня:

— Йоги — настоящий дикарь, не любит чужих. Он может очень сильно поцарапать вас.

Я попрощался с любезными хозяевами — нашей знаменитой кинематографической семьей. От имени читателей журнала я сердечно поблагодарил их за время, которое они мне уделили, и за интересную беседу. Теперь вся Польша будет с нетерпением ждать той минуты, когда наконец появится анонс: „Сегодня — премьера! Новый польский цветной широкоформатный фильм — национальная эпопея „Пан Тадеуш“. Сценарий Славомира Барса по мотивам поэмы Адама Мицкевича. Постановка Славомира Барса. В главных ролях Божена Норская и Михал Прот…“»

Прочитав репортаж Ромуальда Дудки, я еще раз внимательно присмотрелась к фотографиям, иллюстрирующим текст. Стиль моего коллеги-журналиста меня не восхищал, но следует признать, что его описания оказались точными. Вот снимок на обложке, говорящий о том, что журнал предлагает своим читателям интервью со знаменитым режиссером и его женой, известной актрисой: две пары длинных голубых глаз, глаза женщины и глаза кота. Йоги тоже получил свою долю популярности. Вот что значит — быть собственностью великих людей! И как все подобрано: темный мех кошачьей головки и смолисто-черная грива женских волос, светлая кошачья шерсть и того же цвета купальный халат на нашей славной кинозвезде!

На другой фотографии — Славомир Барс на фоне его виллы в Джежмоли. Высокий, плечистый, немного сутулый мужчина в выцветших джинсах и небрежно накинутой замшевой куртке. Трубка, привычно зажатая в руке с короткими пальцами, дополняет портрет. А за спиной Барса — знаменитый луг с маками и ромашками.

На третьей фотографии виден африканско-мексиканско-индейский салон, часть террасы, кабинета с бабочками и кухни.

Здесь, в салоне, и произошло преступление.

2

Но я еще не рассталась с Ромуальдом Дудко… Дудко или Дудкой? Польские лингвисты утверждают, что фамилии на «о» должны склоняться; несмотря на это, один поэт публично заявил, что сочтет личным оскорблением, если кто-нибудь осмелится склонять его фамилию, кончающуюся на «о». Не знаю, каково мнение коллеги Дудко (или Дудки?) в этом вопросе. Меня очень интересует, почему Хмура тщательно собирал все публикации Ромуальда Дудко, которые тот в то время помещал на страницах журналов.

Следующий документ в розовой папке, обозначенный номером «2» — рецензия Дудко на фильм «Их двое и ничто», напечатанная в журнале, посвященном вопросам культуры. Не вся статья заинтересовала Хмуру, некоторые абзацы он жирно обвел красным карандашом, другие оставил без внимания. Эти-то отмеченные места я и прочла, стараясь понять, что в них так важно было для Хмуры.

«Фильм „Их двое и ничто“, несомненно, является выдающимся этапом развития нашей кинематографии. Это высокохудожественный фильм, затрагивающий глубокие проблемы нашей жизни. Отчужденность, некоммуникабельность разрушают личность, делают невозможным для героев найти какой-либо общий язык…

Незначительный рассказ Иоланты Кордес, лишенный каких-либо достоинств и философской глубины, послуживший сюжетной основой фильма, конечно, не стал бы материалом для создания серьезного произведения, если бы за него не взялся такой талантливый и своеобразный художник, как Славомир Барс. Фильм мало чем обязан своей литературной основе. Уже в сценарии виден размашистый, резкий почерк художника. Фильм может показаться горьким и жестоким, но это совершенно не умаляет его гуманистической направленности, его общечеловеческого звучания, а, наоборот, подчеркивает их…

Режиссер Славомир Барс поднял на новую высоту результат творческих поисков Славомира Барса-сценариста. Зритель получил произведение зрелое в полном смысле этого слова.

Исполнители главных ролей, Божена Норская и Михал Прот, на прекрасном уровне актерского мастерства воплотили в жизнь концепцию режиссера и создали незабываемые образы…»

3

Понятия не имею, зачем все это понадобилось Хмуре и какое отношение имело к расследованию. Но вот третий документ розовой папки вносит некоторую ясность. Ведь эта история имела свое продолжение, не известное широкому читателю.

Итак, копии и оригиналы переписки между кинообъединением «Вихрь» и несчастной, растоптанной рецензентом Дудкой (или Дудко?) Иолантой Кордес, автором рассказа «Их двое и ничто». Все эти листочки сколоты одной скрепкой. Первое письмо датировано 1964 годом, последнее — двумя годами позже. За это время рассказ Иоланты Кордес о несчастной любви совсем юных парня и девушки приобрел форму сценария, стал фильмом и вышел на экраны наших кинотеатров, быстро сошел с них, несмотря на то, что критики захлебывались от восторга: «Барс! Великий Барс!» Кроме того, фильм получил приз на фестивале в Цитроне. Мы послали его на несколько других фестивалей, а потом продали за валюту в Анголу, Пернамбуко и Руанду-Бурунди. Так что корреспонденция, которую тщательно собрал работящий Хмура, оказалась как бы предысторией этого шедевра. Так старательно и неспешно трудился палеонтолог, который на основе отпечатков отдельных костей на каменных обломках воссоздает полный скелет, а то и целого динозавра во всем его великолепии. Вот она, история взлета, надежд, крушения и горького разочарования Иоланты Кордес, писательницы, которая возмечтала о кинематографических лаврах. Историю эту можно прочитать между строк обычной официальной корреспонденции.

Тов. Иоланте Кордес

Варшава, Медзешинъская, 108

Уважаемая пани Кордес,

наше кинообъединение заинтересовалось Вашим рассказом, опубликованным на страницах еженедельника «Современная женщина». Один из наших режиссеров хотел бы начать работу над экранизацией «Их двое и ничто». Поэтому просим Вас связаться с нами с целью подписания договора и предоставления нам трех экземпляров вышеупомянутого рассказа.

С уважением, Тадеуш Фирко

Тов. Иоланте Кордес

Варшава, Медзешинъская, 108

Уважаемая пани Кордес,

посылаем Вам договор на право экранизации рассказа «Их двое и ничто», а также договор на сценарий. В ответ на Ваш телефонный запрос объясняем, что, к сожалению, мы не сможем заплатить Вам за экранизацию больше 6000 злотых, поскольку это Ваш дебют. Договор на написание сценария, как мы и согласовывали с Вами устно, заключается с Вами и режиссером Густавом Нечулло как соавторами сценария. Таким образом, согласно договору гонорар выплачивается поровну: 25 % выплачивается после подписания договора, следующие 25 % — после сдачи сценария, остальное — после запуска сценария в производство. Просим подписать и отослать нам оба договора.

С уважением Тадеуш Фирко

Кинообъединение «Вихрь»

Варшава, Пулавская, 61

Пересылаем киносценарий «Их двое и ничто». Поскольку мы находимся в Закопане, где работаем над сценарием, просим перевести вторую часть гонорара по адресу: Дом творчества работников театра и кино, Закопане.

С уважением, Иоланта Кордес, Густав Нечулло

Кинообъединение «Вихрь»

Варшава, Пулавская, 61

Обращаюсь к вам лично, а также от имени режиссера Густава Нечулло. Представляю исправленный вариант сценария «Их двое и ничто». После четырех дискуссий с художественным руководителем объединения Славомиром Барсом, главным редактором Павлом Бодзячеком и директором Тадеушем Фирко, а также после трехкратного дополнения, сокращения и доработки сценария вариант, который мы предлагаем вашему вниманию, надеемся, является последним и наиболее соответствующим нашим замыслам.

С уважением, Иоланта Кордес

Кинообъединение «Вихрь»

Варшава, Пулавская, 61

Прошло уже полгода с тех пор, как мы с режиссером Густавом Нечулло передали вам киносценарий «Их двое и ничто». До сих пор я не знаю, принят сценарий или отвергнут. Соавтор сценария, Густав Нечулло, к сожалению, находится в длительной заграничной командировке, он снимает научно-популярный фильм на Гавайях. Несколько раз я пыталась встретиться с художественным руководителем объединения, режиссером Барсом, а также директором объединения Фирко, но не могла застать ни того ни другого ни лично, ни по телефону. В секретариате тоже ничего не знают. Убедительно прошу вас сообщить мне о судьбе сценария. Кроме того, уже в третий раз прошу прислать мне копию договора, заключенного со мной, которая согласно закону должна находиться в моем распоряжении.

С уважением, Иоланта Кордес

Тов. Иоланте Кордес

Варшава, Финляндская, 5

К сожалению, наше объединение не видит возможности реализации фильма на основе сценария, предложенного Вами и режиссером Нечулло. Как основание нашего решения прилагаем одну из трех рецензий, написанных опытными и компетентными специалистами, не являющимися сотрудниками нашего объединения.

С уважением, главный редактор

Павел Бодзячек

Рецензия на сценарий «Их двое и ничто»

Если бы кто-либо попытался снять фильм по этому сценарию, то худшего фильма в польском кино не было бы. Вялый сюжет, надуманные ситуации, отсутствие каких-либо реальных примет современной жизни, бумажные характеры. Это все, что я могу сказать, потому что более глубокого анализа сценарий не требует. Беспомощный бред, не имеющий никакого отношения к искусству.

Ромуальд Дудко

Кинообъединение «Вихрь»

Варшава, Пулавская, 61

Несколько месяцев назад ваше объединение отвергло сценарий «Их двое и ничто», написанный мною в соавторстве с режиссером Густавом Нечулло. Сейчас я узнаю из сообщений прессы, что объединение приступило к съемкам фильма под вышеуказанным названием, режиссером этого фильма является Славомир Барс. Убедительно прошу сообщить мне, по какому сценарию снимается этот фильм.

С уважением, Иоланта Кордес

Тов. Иоланте Кордес

Варшава, Финляндская, 5

Уважаемая пани Кордес,

представленный Вами и режиссером Нечулло сценарий был совершенно непригоден для реализации и был нами отвергнут, о чем Вы и сотрудник нашего объединения Нечулло были уведомлены. Новый сценарий написан лично художественным руководителем объединения Славомиром Барсом и является совершенно оригинальным произведением, коренным образом отличающимся от всех предыдущих вариантов.

С уважением, Тадеуш Фирко

Тов. Иоланте Кордес

Варшава, Финляндская, 5

По Вашей просьбе мы обратились в кинообъединение «Вихрь» и получили возможность ознакомиться со сценарием «Их двое и ничто», который в данный момент находится в производстве. Согласно Вашему пожеланию мы сравнили этот сценарий с тремя вариантами, подготовленными Вами и паном Нечулло. Со всей ответственностью мы утверждаем, что сценарий Славомира Барса действительно коренным образом отличается от третьего варианта Вашего сценария, который Вы представили как последний и основной и который кинообъединение отвергло. Но мы констатируем тот несомненный факт, что сценарий, представленный нам кинообъединением «Вихрь» как произведение Славомира Барса, почти идентичен первому варианту Вашего сценария до всех дальнейших поправок и переработок. Это можно считать в определенном смысле нарушением авторских прав, Ваших и пана Нечулло, хотя с юридической точки зрения ситуация сложная и запутанная. Тем не менее наша юридическая консультация всегда готова принять это дело, если Вы официально дадите нам право представлять Вас в суде.

Юрисконсульт Союза работников кино и театра.

подпись неразборчива

На этом кончается корреспонденция, касающаяся создания шедевра отечественной кинематографии под названием «Их двое и ничто».

4

Я еще ничего не знаю об Иоланте Кордес, кроме того, что она написала какой-то там рассказик, но не сумела сделать из него сценарий, хотя ей в этом деле помогал специалист, весьма опытный в режиссерском ремесле. Вот именно: ремесле или искусстве? Кто такой Густав Нечулло? Ремесленник или истинный художник? Можно ли его сравнить с великим Славомиром Барсом? Посредственность или большой талант которого затирают менее способные, зато пробивные? И этого я пока не знаю, так же, как и дальнейших действий Иоланты Кордес — воспользовалась ли она услугами юрисконсульта из Союза работников кино и театра, столь мужественно защищающего авторские права?

Великодушный Хмура все-таки дал мне шанс, которым смог бы воспользоваться тот, кто умеет прочесть на человеческом лице характер, прошлое и будущее. Из конверта, помеченного номером «4», выскальзывают несколько фотографий. Типичные любительские снимки, хотя есть и один профессиональный. Не знаю, смогу ли я на основании этих фотографий проникнуть своим воображением в мысли и чувства Иоланты Кордес, но теперь я хоть знаю, как она выглядит. И достаточно точно, поскольку некоторые снимки — цветные.

Ей лет 35–40. Ни худая, ни толстая. Лицо продолговатое, смуглое, глаза карие. Не очень красивые, слишком глубоко посаженные, близко к длинному, узкому носу. В таких случаях женщина пытается исправить ошибки природы соответствующим гримом: можно удлинить глаза карандашом, проведя линию дальше к виску. Пани Иоланта не сразу начала использовать этот метод: на тех фотографиях, где она явно моложе, лицо ее, можно сказать, голое, никакой косметики. Голое и сердитое лицо. Замкнутое и угрюмое, хотя один раз она сфотографировалась в обществе красавца блондина на берегу озера. Блондин со скучающим видом ставит палатку, а Иоланта мешает ложкой в котелке, стоящем на походном примусе. Был еще кто-то третий, кто эту сценку увековечил, потому что заходящее солнце положило его тень под ноги хлопотливой парочке.

Кто же это? Может быть, мальчик, который на другом снимке сидит в лодке вместе с Иолантой Кордес? Ему лет 14–15, он похож и чертами лица, и буйной светлой шевелюрой на блондина, ставящего палатку. Значит, блондин — ее муж, а мальчик — их сын? Возможно. Но я никак не могу избавиться от навязчивого впечатления, что я уже где-то видела этого красивого мужчину.

К тому же времени, что и туристские фотографии, относится портрет Иоланты Кордес, выполненный старательно и со скромной элегантностью в старом, надежном фотоателье Мерницкого на площади Трех Крестов. Темные гладкие волосы, зачесанные назад, придают на этом снимке Иоланте вид строгий и достойный. Темное платье с белым воротничком — так могла бы выглядеть директриса довоенного пансиона для хорошо обеспеченных барышень. Только губы обращают на себя внимание. Они — самая интересная деталь в ее лице: полные, мягкие губы, приоткрытые в радостной улыбке, хотя глаза смотрят серьезно. Брови над этими слишком близко поставленными глазами приподняты удивленно. Похоже, Иоланта Кордес смущена тем фактом, что кто-то хочет увековечить на фотографии ее непривлекательное лицо, она ведь некрасивая женщина и давно уже знает об этом, хотя и не перестает печалиться по этому поводу, и вот, удивившись и развеселившись стараниям фотографа, чтобы она выглядела как можно лучше, вдруг и сама поверила, что может на мгновение волшебно похорошеть.

Внизу, на матовой, слегка шершавой поверхности фотографии трогательная, хоть и не очень оригинальная надпись: «Дорогому Мисю в пятнадцатую годовщину свадьбы — любящая Иоланта».

Я замечаю, что дата под этим нежным супружеским посвящением совпадает по времени с первым письмом из кинообъединения «Вихрь». Женщина, потерявшая веру в счастье, вдруг поймала свою жар-птицу, и ей улыбнулась удача. Отсюда и этот фотопортрет, который она и не собиралась заказывать, просто пошла сделать фотографии на удостоверение. Почему я так думаю? Женщина, уверенная в себе и своей красоте, наверняка не оденется так простенько, идя к фотографу, чтобы заказать портрет — подарок мужу на годовщину свадьбы. Так что снимок этот случайный, скорее всего, фотограф уговорил Иоланту.

Очередная фотография — групповой цветной снимок. Что-то мне тут кажется знакомым. Ах да, стоит лишь взглянуть на лежащий еще под рукой и не спрятанный в папку номер «Мира экрана». Конечно же, это сад, окружающий виллу Барсов. Дамы одеты по самому последнему слову моды середины шестидесятых годов. Выходит, подписав договор, Иоланта Кордес была принята в кругах польских кинематографистов. Может быть, именно тогда и именно здесь происходили те бесконечные консультации, диспуты над сценарием «Их двое и ничто»? Нет, пожалуй, я ошибаюсь, Иоланта должна была как следует освоиться в этом обществе, прежде чем в модном платье поднять бокал с шампанским. А может быть, не ее личные достоинства привели ее в кинематографическую элиту, может, она обязана этой честью положением своего мужа?

Красивый блондин, который на предыдущих снимках разбивал вместе с Иолантой палатку на берегу озера, гораздо свободнее чувствует себя на вилле Барсов, чем его жена. Она выглядит напряженной, неловкой, неестественной, старательно позирует для снимка с принужденно веселой улыбкой. Похоже, ей приходилось следить за каждым своим словом, за каждым жестом. А блондин чувствует себя как дома. Одной мускулистой рукой он небрежно обнимает Божену Норскую, хозяйку дома, а другой притягивает к себе невысокую женщину с густыми волосами, рассыпавшимися по плечам.

Все смеются — потому что им просто весело или потому, что так принято. А может, их забавляет то, что прием происходит не за элегантно накрытым столом, а на свежем воздухе, И стол грубо сколочен из досок, положенных на козлы, — как на деревенской свадьбе — в тени раскидистой липы. Даже скатерти нет. Зато шампанское охлаждается в ведерке со льдом, а в хрустальных чашах краснеет земляника, припорошенная, словно снегом, сахарной пудрой. Все тесно сидят рядком, на обыкновенных крестьянских скамьях. Именно это их и забавляет!

Кроме Иоланты, ее мужа, Божены Норской и женщины с буйными волосами, я вижу на карточке Славомира Барса и еще двух мужчин, о которых трудно что-нибудь сказать, — один острижен «ежиком», с высокомерным и скучающим лицом английского лорда, у другого, одетого с богемной небрежностью, толстые щеки и нос пуговкой.

Я беру в руки следующие снимки и замечаю удивительную метаморфозу. Как будто двое вдруг покинули общество, собравшееся на вилле Барсов, и пошли вместе куда глаза глядят. Напрасно я без должного уважения отнеслась к пану со вздернутым носиком. Оказалось, что это человек, занимающий важное место в жизни Иоланты Кордес в ее прогулках по горным тропинкам, на морском берегу, по варшавским улицам. Он нежен, он любезен и предупредителен, он протягивает ей зажигалку, когда она закуривает сигарету, ведет за руку на гору, защищает от мощной морской волны. И здесь, на нескольких фотографиях, я вижу, как преображается Иоланта Кордес. Из серенькой незаметной женщины она становится эффектной и очаровательной дамой. Это уже не домашняя курица, а почти райская птица. Не маргаритка — роза. Умело подкрашенные глаза смотрят таинственно и соблазнительно. Видно, что стриг ее опытный, модный парикмахер, волосы кажутся более густыми и блестящими. А можёт, Иоланта поверила самому лучшему советчику в искусстве расцвета и сохранения женской красоты — любви?

Конверт пуст, видно, Хмуре не нужны больше фотографии, чтобы составить мнение о людях и отношениях между ними.

Когда я вкладываю снимки обратно в конверт, глаза мои еще раз встречаются с глазами красавца блондина. Его взгляд пронзителен, как удар шпаги, — наглый и вызывающий, циничный и высокомерный, но в то же время необыкновенно притягательный, — взгляд соблазнителя и победителя, заранее уверенного в успехе. И вдруг я узнаю этого очаровательного и жестокого мужчину.

Ну как же я сразу не поняла — это постоянный партнер Божены Норской, главный герой многих фильмов Славомира Барса, любимец публики, особенно женской ее половины, наш знаменитый актер Михал Прот!

А маленькая женщина, которую он обнимает на пикнике у Барсов, — это довольно известная танцовщица. Уже несколько лет она выступает на разных сценах со своим ансамблем современного танца. Телевизионные камеры не раз показывали мне ее лицо крупным планом. Приходилось встречаться с ней и в жизни. Она необыкновенно эффектна, хотя, на мой взгляд, неженственна. В ней нет никаких округлостей, выпуклостей и вогнутостей. Она вся состоит из углов и изломов, как будто скульптор несколькими ударами резца обозначил ее облик. Лоб ее широк и плосок, резко выделяющиеся скулы остро сужаются к подбородку, выдвинутому вперед и колючему. Когда тело ее отдается танцу, часто страстному и неудержимому, лицо остается каменно-спокойным. Все свои чувства и мысли Мариола выражает движением маленького, гибкого, сильного тела. Она похожа иногда на белку, которая в своих прыжках и полетах, кажется, не желает подчиняться законам физики. И так же, как у белки, у Мариолы острые, быстрые, чуть выступающие вперед зубки и совершенно круглые, очень большие черные глаза, слишком большие для ее лица.

Ее дебют состоялся в том же году, когда Иоланта пыталась стать сценаристкой. Во всяком случае именно тогда о ней заговорили в творческих кругах. Тогда писали, что ее танец — настоящее, большое искусство, выражающее глубокие идеи. Один критик в статье, посвященной выступлению на фестивале эстрадного балета в Сан-Марко, заметил, что никто еще не выражал столь скупыми средствами, но так убедительно угрозу атомной смерти, нависшую над человечеством, как это сделала Мариола своим танцем.

Критик этот мне уже знаком. Тот самый, что с лицом утомленного светской жизнью английского лорда участвовал в пикнике у Барсов. Эту физиономию, украшенную настоящей английской трубкой, можно увидеть всюду, где собираются сливки аристократических и литературных кругов. Критика зовут Павел Бодзячек, в то время он был главным редактором кинообъединения «Вихрь». Это его подпись фигурирует под письмом Иоланте Кордес, письмом, в котором Бодзячек терпеливо объясняет ей, что она написала не сценарий, а пошлую халтуру.

Павел Бодзячек хорошо знает, кого хвалить, а кого ругать. Кого, за что и когда. Таким образом он демонстрирует иной раз такие замысловатые сальто и антраша, каким могла бы позавидовать сама Мариола. Происходит это потому, что течения, влияющие на курс акций на бирже критиков, не так постоянны, как, скажем, течения океанические. Они то и дело меняют направление на прямо противоположные, и какие вихри бушуют тогда в нашем искусстве! Течения эти не всегда заметны на поверхности, они кроются в глубине, иногда на самом дне и зависят от многих факторов. Иногда достаточно отставки всего одного человека — и разрушается вся «ситуация». Так что Павел Бодзячек совершенно неожиданно для публики, а подчас и для себя тоже, одну и ту же вещь то превозносит до небес, то втаптывает в грязь. Волк, живущий среди своих собратьев, и выть должен по-волчьи: он всегда знает, почему воет и почему поступает так, а завтра иначе. А Павел Бодзячек не всегда это знает. Но воет.

Когда Мариола позировала вместе с остальными на вилле у Барсов, о ней еще мало писали и говорили, так что я не помню, какая фамилия сопровождала тогда ее звучное имя. Зато я совершенно точно знаю, что сейчас о ней пишут — Мариола Прот.

Мне осталось установить еще одну фамилию — толстощекого джентльмена с задранным носиком. Этот участник приема в саду супругов Барсов впоследствии верно сопровождает Иоланту Кордес во всех ее путешествиях по Польше. Из переписки Иоланты с кинообъединением «Вихрь» я знаю, что она работала над сценарием в Доме творчества в Закопане вместе с режиссером Густавом Нечулло. Видимо, этот жизнерадостный мужчина, похожий на мальчишку, обожающего пирожные с кремом, он и есть. Наверное, благодаря ему классический супружеский треугольник — Иоланта Кордес, Михал Прот и Мариола — превратился в квадрат, житейски гораздо более стабильный. Две пары: Михал и Мариола, Иоланта и Густав.

5

Наверняка Хмуре тоже было интересно узнать, как это происходило. И он обратился к судебным архивам, сделав для себя копии некоторых документов. Судя по датам, бумаги эти относятся ко времени между подписанием договора на экранизацию и представлением студии сценария, написанного вместе с Нечулло. И конечно, уже после того, как она подарила Михалу Проту свою фотографию с нежной надписью. Может быть, этот подарок был последней попыткой заставить неверного мужа опомниться? Обратить его внимание на тот факт, что просто и легко после пятнадцати лет совместной жизни люди не расходятся?

Но такие жалкие попытки обычно бывают обречены на провал. И эта, конечно же, оказалась неудачной, потому что через пару месяцев суд под председательством Рышарда Желмы огласил следующее решение:

«…расторгнуть брак, зарегистрированный 11/1 1951 г. Вину ответчика Михала Прота считать установленной.

2. Воспитание несовершеннолетнего Анджея Прота поручить истице Иоланте Кордес-Прот с правом для ответчика Михала Прота регулярно видеться с сыном и участвовать в его воспитании.

3. Установить для Михала Прота ежемесячные алименты на содержание сына в размере 1000 (одна тысяча) злотых.

4. Отнести судебные издержки на счет ответчика, Михала Прота».

Суд постановил, что двое людей, которые клялись друг другу в любви и верности, клялись рука об руку пройти весь жизненный путь — со всеми вытекающими из этого обязанностями, правами, печалями и радостями, могут теперь разойтись в разные стороны, освободившись от тяжести, которая оказалась им не по силам. Но всегда ли суд имеет полное представление о той вине, тех обидах, которые на официальном языке называются «распадом семьи»? Ни один суд не определит той минуты, того незначительного на вид события, когда один из них почувствовал неприязнь к супругу. И эта неприязнь диктует следующий шаг: «сделай то, что ему неприятно» или «не делай этого, а то обрадуешь ее». А потом все хуже и хуже. Суд приходит уже на развалины. Напрасно судьи стараются уговорить двоих восстановить разрушенное. Может быть, они не хотят или не могут, или просто никому уже это не нужно. Остается лишь позаботиться, чтобы не было никакого материального ущерба для детей, если они есть.

Во всяком случае я уверена, что много происходило в семье Протов такого, о чем суд, расторгший их брак, не знал и никогда не узнает. Свидетельствует об этом хотя бы контракт, заключенный между ними в присутствии адвоката Никодема Сурмача, который представлял интересы Иоланты Кордес на бракоразводном процессе. Некоторые пункты контракта Хмура подчеркнул красным карандашом:

«Иоланта Прот, урожденная Кордес, проживающая в Варшаве на улице Медзешиньской, 108, обязуется:

1) дать согласие на развод со своим мужем, Михалом Протом;

2) немедленно после развода покинуть квартиру, которую она в данный момент занимает вместе со своим мужем, и переселиться на улицу Финляндскую, 5, в квартиру, которая в данный момент принадлежит гражданке Марианне Мариоле Камской;

3) не носить после развода фамилию Прот.

Со своей стороны Михал Прот обязуется:

1) принять на себя всю вину за распад семьи;

2) устроить все необходимые формальности, связанные с передачей квартиры на улице Финляндской, 5 Иоланте Кордес;

3) выплатить Иоланте Кордес кроме алиментов, установленных судом на содержание несовершеннолетнего сына Анджея, 100 000 (сто тысяч) злотых в четыре приема в течение года. В случае невозможности выплаты этой суммы в злотых Михал Прот передаст ее Иоланте Кордес драгоценностями или иностранной валютой».

Ах, какой неприятный контракт! Уже сам факт его заключения доказывает, как мало супруги доверяли друг другу. Михал Прот раз и навсегда хотел избавиться от Иоланты до такой степени, что даже запретил ей носить свою фамилию. Неужели Иоланта каким-то образом компрометировала его? Или брак с ней не только не давал ему настоящего супружеского счастья, но и мешал профессиональной карьере? А может быть, он так страстно влюбился в Мариолу, что готов был пойти на все, лишь бы удержать ее около себя? А Мариоле, видимо, необходима была фамилия, уже известная публике…

А Иоланта на это отвечает: «Прекрасно, милый. Если тебе нужна свобода, ты ее получишь. Но придется как следует заплатить. По крайней мере сто тысяч плюс алименты на Анджея. Да еще эта уютная квартира на Финляндской… Да, да, я прекрасно знаю, где живет твоя Мариола: я часто видела, как ты пробирался к ней украдкой, трусливо оглядываясь, как вор. Ты украл у меня — самого себя. Я не стану приговаривать тебя к пожизненному заключению, к жизни со мной. Я требую лишь компенсации, то есть денег. Ты говоришь, что денег у тебя нет, что я усложняю и отравляю тебе жизнь. Ты прав, конечно. Именно этого я и хотела. А ты думал, я усыплю вашу дорогу цветами? Нет уж, вы меня попомните, я вас замучаю. Какое мне дело, где вы возьмете деньги? Они нужны мне, чтобы как-то устроить свою жизнь».

Именно это могла сказать Иоланта, когда вела неверного мужа к адвокату. Так думает и так поступает определенный тип женщин. Но эти женщины часто совершают одну и ту же ошибку: слишком туго натягивают струну. Посмотрим, удалось ли Иоланте избежать этого.

Эти бумаги — не все, что Хмуре удалось отыскать на руинах семейной жизни Протов. Вот еще официальные документы.

Два из них появились примерно через год после развода Михала и Иоланты. Первый — заключение экспертов Пробирной палаты. Оно адресовано Иоланте Кордес. Видимо, в это время она подписывалась лишь своей девичьей фамилией, сдержав слово, данное бывшему мужу. Впрочем, в своей журналистской и литературной работе она и была известна как Кордес. Итак, Пробирная палата сообщает:

«Представленные нам на экспертизу изделия: кольцо, браслет, кулон на цепочке и серьги выполнены из сплава неблагородных металлов и покрыты тонким слоем позолоты. Это имитация оригинала, созданного в XVIII веке».

Кооператив «Ингром» так оценивает камни, оправленные «сплавом неблагородных металлов»: «Ювелирные изделия, представленные нам на экспертизу, включают имитацию бриллиантов и изумрудов. Это синтетические камни».

Подписи. Печати.

Все, как полагается, по желанию пани Иоланты Кордес, чтобы она могла… Кстати, чтобы что она могла? Что бедолага могла сделать, если уже доверчиво и неразумно вручила Михалу Проту такую вот расписку:

«Подтверждаю, что получила от Михала Прота комплект ювелирных изделий, состоящих из золотого браслета, кольца, серег и кулона с цепочкой, украшенных бриллиантами и изумрудами. Принимая во внимание художественную ценность комплекта, цена его составляет не менее 120 000 злотых.

Признаю, что таким образом удовлетворены все мои финансовые претензии к Михалу Проту, кроме ежемесячных алиментов в размере 1000 злотых на содержание нашего сына Анджея.

Иоланта Кордес».

Перед этим, перелистывая документы, лежащие в папке, я не заметила расписки. А теперь она выскользнула из-под заключения «Ингрома» и задала мне еще одну загадку. Кто кого обманул? То ли Михал Прот, выполняя свои обязанности, подсунул ей фальшивку, не стоившую и тысячи злотых? То ли Иоланта принесла экспертам горсть стекляшек, чтобы иметь возможность не оставлять в покое, мучить своими претензиями семью Протов? Могли существовать и другие версии. Где Прот взял эти драгоценности? Ничего не подозревая, купил их у мошенника? А может, эта удивительная метаморфоза произошла уже тогда, когда драгоценности перешли в руки Иоланты? Я отложила расписку. Зачем фантазировать, наверняка Хмура постарался выяснить этот запутанный вопрос, если уж занялся им. Скоро я все узнаю.

И еще одно официальное заключение, как бы замыкающее цикл документов, представляющих горестный образ распада семьи Протов. Оно касается Анджея, сына Иоланты и Михала, и датировано временем более поздним, чем все предыдущие бумаги.

На первой странице — копия постановления суда, сделанная, видимо, по желанию Хмуры. Красным карандашом подчеркнуты следующие фразы:

«…принимая во внимание общественную опасность, характеризующую преступления, совершенные обвиняемым, а также отсутствие необходимой родительской опеки…

суд постановил поместить несовершеннолетнего Анджея Прота в исправительную колонию до момента его совершеннолетия, то есть на три года…»

Две странички, приколотые скрепкой к постановлению суда, содержат выдержки из протокола судебного заседания — показания родителей подсудимого. Ответы Иоланты Кордес и Михала Прота доказывали совершенную справедливость той части судебного постановления, где речь шла о полном отсутствии родительской опеки.

Вот что говорила Иоланта Кордес, отвечая на вопросы судьи Юзефа Былицы:

Судья: Когда у вас начались трудности с воспитанием сына?

Иоланта: Я потеряла всякое влияние на него после развода с мужем.

Судья: В чем это проявлялось?

Иоланта: Он все делал мне назло. Чтобы я ему ни сказала, он поступал наоборот. Пропускал уроки, забросил учебу, хотя раньше был хорошим учеником. Остался на второй год. Никакие репетиторы не помогли. Убегал из дому, иногда на несколько дней.

Судья: Куда убегал и как возвращался? Вы силой приводили его домой?

Иоланта: По-разному бывало. Иногда он ночевал у своих друзей, иногда отправлялся вместе с ними бродяжить, но чаще всего он убегал к отцу. Например, его отец часто работает «на натуре», когда идут съемки фильма. Конечно, для Анджея это было куда интереснее, чем сидеть в школе, а потом еще учить уроки дома. Сначала я ужасно волновалась. Звонила всем его друзьям и одноклассникам. Часто от них я узнавала, где Анджей. Мне бывало очень горько и стыдно. А если ничего не удавалось узнать от них, приходилось обращаться в милицию. Пару раз милиция помогла мне, вернула сына домой. Тогда он сказал, что если это повторится еще раз, то я его больше никогда не увижу или он устроит мне такой скандал, что мне жить не захочется. И я оставила его в покое. Просто ждала. Ждала, что он вернется.

Судья: Однажды он не вернулся.

Иоланта: Да. Это было месяц назад, когда его арестовали вместе со всей этой бандой…

Судья: За разбойное нападение на дом садовника Росоша, во время которого погиб человек — старая беззащитная женщина…

Иоланта: Но ведь это не мой сын убил ее…

Судья: Следствие не выяснило, кто ударил ее финкой. Они сваливают вину один на другого. Но финка принадлежала вашему сыну. И это он сказал: «Давайте кончать».

Иоланта: Он, видимо, хотел удержать их… Я не верю, что мой сын способен убить человека.

Судья: Суд это выяснит. Скажите, где ваш сын брал деньги на свои похождения?

Иоланта: Сначала я давала ему немного денег, чтобы он не пытался добыть их каким-нибудь другим способом…

Судья: Сколько вы ему давали и как часто?

Иоланта: Сто, двести злотых в неделю. Потом он стал требовать больше. Говорил, что не хочет выглядеть нищим. Но больше я не могла ему дать — мои материальные условия не позволяли.

Судья: Тогда он начал потихоньку воровать у вас деньги, выносить из дому вещи… Похоже, в последнее время у него появилась крупная сумма, он был щедр по отношению к своим сообщникам. Повез всех в Закопане, они там весело погуляли. Какой-то незнакомой девушке, случайной попутчице в поезде, он подарил кольцо… Видимо, дорогое.

Иоланта: Я ничего об этом не знала. Может быть, отец ему дал.

Судья: Вы не заявили в милицию о пропаже вещей из вашего дома?

Иоланта: Нет.

Судья: Вы говорите, что отец давал ему деньги. Пан Прот ежемесячно платил тысячу злотых на содержание сына.

Иоланта: Анджей привык к жизни в достатке. У него всегда все было, мы ни в чем ему не отказывали, чего бы он ни пожелал. После развода я уже не могла обеспечить тех же условий. Я не так уж много зарабатываю…

Судья: Вы намекали сыну на то, что ваш развод с мужем стал причиной этих материальных трудностей?

Иоланта: А почему я должна была скрывать это? Со стороны моего бывшего мужа это была подлость, специально обдуманная тактика… то, что он давал Анджею деньги без моего ведома и согласия. Иногда я говорила ему, чтобы он дал мне денег побольше, чем обычную тысячу злотых, когда надо было что-то купить Анджею, но он предпочитал отдать деньги Анджею прямо в руки, на карманные расходы, как он говорил. И велел ему не говорить мне об этом. Он хотел поссорить меня с Анджеем. Хотел, чтобы сын возненавидел меня. Подрывал мой авторитет. Настраивал против меня сына. Он просто развращал его. Сын участвовал во всех его гулянках. Ему достаточно было подъехать к дому на своем «мерседесе» и свистнуть снизу, как сын бросал все и бежал, словно сумасшедший…

А вот диалог Михала Прота и судьи Былицы:

Прот: Увы, я должен обратить внимание высокого суда на то, что не я развращал собственного сына, а его мать, моя бывшая жена. Остается лишь сожалеть, что во время бракоразводного процесса суд, несмотря на мои протесты, оставил ребенка с матерью, а не поручил его воспитание мне. Моя семейная жизнь стабилизировалась, я женился, в моем доме царит мир и порядок. У нас бывают интересные люди из творческих кругов. Несомненно, все это очень привлекало Анджея. Но всякий раз, как он шел ко мне, мать устраивала ему чудовищный скандал. Обвиняла его бог знает в чем.

Мы с супругой хорошо зарабатываем, она хорошая хозяйка, в нашей семье нет материальных трудностей. Действительно, я часто брал мальчика собой на прогулки и экскурсии, я хотел хоть на время вырвать его из душной, прогнившей атмосферы дома его матери… Анджей очень подружился с Мариолой, моей новой женой. Мать совершенно о нем не заботилась. Сколько раз он приходил к нам грязный, оборванный. Моя жена пришивала недостающие пуговицы, чистила одежду, покупала ему носки.

Судья: Вы считаете, что мать не занималась как следует воспитанием сына? Может быть, у нее просто не хватало денег…

Прот: Хватало бы, если бы она вела нормальный образ жизни. Она зарабатывает литературным трудом, и неплохо зарабатывает. Если к тысяче, что я каждый месяц давал ей, добавить еще тысячу, на эти деньги можно прекрасно содержать ребенка. Но если, кроме ребенка, еще кого-нибудь содержать да еще прихоти этого «кого-нибудь» куда важнее насущных потребностей сына…

Судья: Но ведь ваша бывшая жена, пани Кордес, не вышла замуж во второй раз?

Прот: Тем хуже. Пан Нечулло, ее любовник, вовсе не собирался жениться на ней. Он прекрасно разобрался в ее характере, пока они вместе работали над сценарием. Это женщина безвольная, пассивная, не умеющая организовать ни домашнее хозяйство, ни вообще свою жизнь. Извините за грубость, неряха. Ни чувства времени, ни сознания цены денег. Ей никогда в жизни ничего не удалось как следует. Даже пирог, если она, не дай бог, бралась его испечь. Она любила говорить, что ей ужасно не везет. Да ведь это невезение было заключено в ней самой, в ее отношении к людям, к жизни. Трудно было выносить ее непрерывные жалобы, хныканья, стенания. Она всегда на всех обижалась. За то, что кто-то другой талантлив или любим, или удачлив. Всегда была недовольная, всегда с кислой улыбочкой. Ее зависть прямо-таки патологична. Насколько мне известно — об этом говорят в кинематографической среде, — пан Густав Нечулло сыт по горло обществом моей бывшей жены, так же как и я в свое время. С тех пор как они познакомились, он сменил уже не одну привязанность. Такая жизнь требует денег, а он, увы, не великий режиссер и вряд ли им будет. Так что зарабатывает он гроши. Моя бывшая супруга и пыталась удержать его возле себя, выполняя все его капризы.

Судья: Пан Нечулло жил вместе с пани Кордес? Каковы были его отношения с вашим сыном?

Прот: Хуже некуда. Анджей этого типа терпеть не мог, он часто говорил мне о нем с величайшим презрением, хотя Нечулло делал все, что мог, чтобы заслужить его хорошее отношение, думаю, пани Кордес уговаривала его делать это. Между прочим, это он научил Анджея курить и пить. А живет ли он на Финляндской, мне трудно сказать. Во всяком случае он часто ночует там, а иногда просто сидит целыми днями, это я знаю точно. Мне об этом не раз рассказывал сын. В такие минуты он и сбегал из дому. Он не хотел видеть всего этого, не хотел слушать скандалов матери и, давайте говорить прямо, альфонса, находящегося у нее на содержании.

Судья: Случалось ли вам в разговорах с сыном критиковать поведение его матери?

Прот: Естественно. Не мог же я позволить, чтобы он брал с нее пример, чтобы он считал ее образ жизни нормальным. В молодежи следует вырабатывать критические отношения к действительности.

Судья: Вы никогда не говорили сыну, что он плохо поступает, пропуская занятия в школе и проводя время в неподходящем обществе?

Прот: Современная молодежь реагирует на поучения старших одним словом: «Мура». Я не хотел отталкивать от себя сына лишним морализаторством. Кроме того, я уверен, что молодой парень должен перебеситься. Должен быть самостоятельным. Я сам в свое время не был примерным мальчиком, однако многого в жизни добился. Я могу смело сказать, что сумел сделать карьеру. А из примерных учеников редко вырастают великие люди.

Судья: Но на этот раз самостоятельность завела вашего сына слишком далеко, не так ли?

Прот: Да, конечно. Но я не чувствую за собой никакой вины в том, что произошло. Если бы у него была другая мать, ничего этого не было бы.

На последней странице еще осталось много свободного места. Его заполнил Хмура, написав красным карандашом: «Обязательно допросить Анджея Прота. Согласно информации, полученной от начальника исправительной колонии, в день убийства Анджея в колонии не было. Он ловко организовал побег, но через два дня вернулся добровольно, утверждая, что сбежал потому, что ему необходимо было увидеться с матерью».

6

Я отложила эти документы в сторону. Передо мной возвышалась целая кипа бумаг, которые надо было прочитать. Нет, Хмура просто морочит мне голову. Перед тем как вручить эту папку, он, похоже, старательно перемешал ее содержимое. Быть не может, чтобы нормальное расследование начиналось пошлым лирическим описанием джежмольско-мексиканской гасьенды наших кинознаменитостей — или просто верно передающим пошлость описываемого. И сразу же после этого Хмура преподносит мне семейную мелодраму, любовный квадрат, в самом центре которого, на пересечении диагоналей, безнадежно запутался пятнадцатилетний мальчишка.

Нормальное расследование по всем правилам начинается с протокола, составленного милиционером ближайшего отделения, и начинается этот протокол так:

«Данный протокол составлен в том, что 5 сентября я был вызван в 21.00 по телефону в дом Джежмоли, улица Жаворонков, 5, владельцем вышеупомянутого дома гр. Славомиром Барсом по поводу убийства гр…»

Затем идет детальное описание того, что застал вызванный сотрудник, меры, им предпринятые для сохранения возможных следов преступления, а в конце примечание о передаче дел в вышестоящую инстанцию. А тут ничего подобного. Я ведь даже еще не знаю, кто же был убит…

Тут, видимо, капитан Себастьян Хмура решил, что хватит уже испытывать мое терпение. Дальше в папке лежит отпечатанный на машинке текст. На первой странице — название: «Трагедия в Джежмоли», а также примечание, написанное рукой Хмуры:

«По моей просьбе один из участников приема в Джежмоли, на котором и было совершено убийство, подробно описал события этого вечера. Павел Бодзячек по профессии писатель, я считаю, что его творческая интуиция и наблюдательность могут подсказать нам множество подробностей, которые затерялись бы в процессе официальных допросов. Гражданин Бодзячек признал, что, давая показания таким образом, он будет чувствовать себя гораздо свободнее, чем на неприятном для него допросе. Естественно, это литературное описание нельзя считать официальным документом. Оно не является материалом следствия и не включается в протоколы».

Я понимаю, что Хмуре пришлось этим объяснением заранее защищаться от упреков начальства и насмешек коллег. Вот-де он забавляется романтическими описаниями и душевными излияниями вместо того, чтобы вести дело согласно инструкциям. А может быть, он пытался таким образом рассеять и собственные сомнения? Могут ли вообще быть абсолютно достоверны показания человека, близкими и сложными отношениями связанного с участниками того трагического приема?

Не знаю. Но посмотрим, что пишет о трагедии в Джежмоли Павел Бодзячек, наш писатель, скрывающий под маской английского сплина душераздирающие сомнения — кому и чему он должен служить своим творчеством. Как писать, где печатать, за кого и против кого, о чем, что, сколько и за сколько? О чем молчать, как молчать, с кем молчать и для кого? Сложные расчеты. Ничего удивительного, что Бодзячек все время ходит такой задумчивый.

Итак, Павел Бодзячек, по образованию филолог, по профессии писатель, главный редактор кинообъединения «Вихрь», место рождения — город Варшава, возраст — пятьдесят, женат, но его жену и дочку никто никогда не видел, слегка лысеющий шатен с серыми глазами, владелец трехкомнатной кооперативной квартиры на Мокотове и домика над Зегжиньским заливом, он проводит март в Закопане, июнь в Казимеже, сентябрь в Болгарии или Югославии, в полдень пьет кофе в литературном кафе, а вечером ужинает в ресторане Дома кино. Играет в теннис, курит только английскую трубку «данхил», набитую американским табаком, флиртует не теряя головы, хладнокровно подбирая себе партнерш, пьет, но никогда не напивается, ездит на зеленом «альфа-ромео», купленном во время длительной заграничной командировки, на всех заседаниях выступает последним, говорит коротко, не на тему и так неясно, что никто не может иметь к нему никаких претензий. И еще: он знал, когда следует прекратить слишком активное участие в политической жизни и отступить на нейтральную полосу. Говорят, он пишет «в стол» гениальные романы. Бодзячек утверждает, что их никогда не пропустит цензура, а его друзья считают, что от них отказались все издательства Польши. Ничего этого, конечно, нет в розовой папке Хмуры. Просто я кое-что вспомнила, увидев изящный росчерк на последней странице рукописи: Павел Бодзячек. Да, Павел Бодзячек впервые в жизни написал произведение, которым не может похвастаться и которое нельзя продать. То-то небось переживает, бедняга, по этому поводу. Впрочем, это неплохой случай нагадить кому-нибудь. Думаю, он им воспользуется.

Итак, вот этот шедевр — написанный Павлом Бодзячеком.

ТРАГЕДИЯ В ДЖЕЖМОЛИ

Нет ничего более скучного и унылого, чем приемы у Барсов. Так бывает, когда встречаются люди, которые слишком хорошо знают друг друга — притом не с самой лучшей стороны. Естественно, неписаные законы велят держать язык за зубами: «Если что знаешь, молчи». Истинно сатанинская заповедь, но ведь и единственно возможная форма существования на нашем Парнасе. Если кто-нибудь неосторожно выскочит со своими замечаниями, то может навсегда распрощаться с нашим творческим миром.

Неважно, что мы разделены на враждебные друг другу кланы и группировки, происхождение которых запутано и глубоко уходит в прошлое, как искривленные и переплетенные корни елей в Татрах, объединенные явными и тайными связями, политическими и семейными, идеологическими и примитивно-финансовыми, что наслаиваются один на другой, словно геологические слои, периоды общественно-политической жизни сформировали нас по своему образу и подобию. Чем короче эти периоды, тем быстрее они сменяют друг друга, и чем сильнее они отличаются от предыдущих, тем хуже для нас, людей искусства. На такую ситуацию творческая среда реагирует двояко. С одной стороны — приспосабливается к ней. У нас это выражается по-разному: в оппортунизме, конформизме, подхалимстве, карьеризме. Некоторые сторонники этой идеологии утверждают, что они просто выполняют социальный наказ — но это не всегда правда. Общество может заказать определенный ассортимент обувных изделий разного цвета и разных размеров. За общественный наказ у нас выдается или придуманный чиновниками лозунг, или итоги случайных анкет и писем, пришедших на радио, телевидение или в различные редакции.

С другой стороны — берет свое инстинкт самосохранения, инстинкт самообороны. Так же, как в средневековье для защиты интересов определенных групп людей возникали братства и цехи, тщательно стерегущие профессиональную тайну, так и мы, столь разные и постоянно враждебные друг к другу, сошлись без какого-либо письменного контракта, без резолюций и голосования, инстинктивно, иногда даже без осознания этого факта — в некий цех. Замкнутый, изолированный, герметический, отгородившийся от всякого вмешательства извне. Конечно, это нельзя назвать положительным явлением. Мы все больше становимся похожими на водолазов, опустившихся в батискафе в морские глубины. Мы наблюдаем за жизнью подводных миров, видим существа, проплывающие мимо нас, но нам неведомы цели, к которым они стремятся, причины, велящие им двигаться в том, а не ином направлении, их поведение, их язык. Так я иду иногда среди густой толпы, которая каждый день около четырех часов заполняет перекресток улицы Кручей и Иерусалимских аллей и спрашиваю себя: кто эти люди? О чем они думают? Что у них за цели? Прочитал ли кто-нибудь из них хоть одну фразу из моих произведений? Нашел бы я с кем-то из них общий язык?

Это цеховая элитарность, отгороженность и одновременно оторванность от окружающей нас действительности, служащие охране нашей творческой свободы, которая, впрочем, не что иное, как наша иллюзия, — порождает своеобразную цеховую солидарность. Ту, что велит нам молчать о наших профессиональных и личных проблемах, не допускать к ним людей извне. И не только о профессиональных проблемах — но также о многих других, важных, общезначимых.

Что грозит тому, кто нарушит этот запрет? Конечно, никто не закует его в кандалы и не подвергнет пыткам. Но то, что с ним случится, означает для художника смерть — а может, и кое-что похуже. Потому что исчезнет не художник, а его произведение. Это как бы смерть на вырост, умирание в будущем. Все жанры искусства имеют такие склепы. Разные методы используют против того, кто нагадил в своем творческом гнезде. Иногда это упорное, жестокое и безжалостное осуждение — устно и печатно. Иногда насмешка, передаваемая из уст в уста, иногда одно слово, один намек, который по мере распространения обрастает, словно подводный камень водорослями, скользкой, запутанной сетью сплетен, лжи и предположений. Бывает и доносец, вовремя подсунутый туда, откуда может пасть на несчастного гнев и немилость.

Эта немилость, так же как и изоляция в творческой среде, значит очень много. Никто из нас не живет за счет своего творчества в прямом значении этого слова. Куда важнее так называемые «приработки». Куда-то пригласят консультантом, где-то закажут рецензию. А там — участие в жюри, выступление на радио, потом экранизация, какая-нибудь премия, награда, второе и третье издание, фиктивное соавторство, авторские вечера, участие в редакционной коллегии, переводы, поездки, заграничные командировки — вот они, источники нашего существования. Если, не дай бог, что-то не так — кто-то поморщится, кто-то буркнет: «Может, лучше не надо…» Кто-то шепнет, что есть возражения… И прощай, тугая мошна. А напечатанным стишком не заплатишь за квартиру, за свет и телефон.

Однако самое страшное — это молчание. Наказание за болтливость — молчание. Молчание о художнике — это и есть то великое наказание, которого боятся все. Вроде бы существуешь, вроде бы что-то делаешь, но тебя нет. Один старается перетерпеть, надеясь в будущем вернуть себе утерянное расположение, другой — ломается.

Зачем я пишу все это так искренне? Во-первых, как заверил меня капитан Хмура, моя исповедь никогда не увидит света и навеки останется в архиве комендатуры. Во-вторых, затем, что в моих интересах помочь как можно скорее раскрыть, кто совершил таинственное убийство в Джежмоли, потому что я — один из подозреваемых. А тайну эту не удастся узнать, если не исследовать сложные и запутанные связи между всеми участниками приема. Надо понять атмосферу, в которой мы живем и в которой осушали бокалы шампанского в тот трагический вечер, чтобы рискнуть предъявить конкретные обвинения кому-либо из нас.

Мы были дружной компанией, потому что каждый знал обо всех грехах и грешках, лежащих на совести другого; каждый был готов утопить в ложке воды любого из участников встречи, если бы только подвернулся удобный случай. Но ведь мы уже не раз встречались. Даже можно сказать, мы встречались часто и в том же составе, но никогда никто ни на чью жизнь не покушался. Не дошло бы до преступления и на этот раз, если бы не был оскорблен наш дьявол-хранитель — наша цеховая солидарность. Если бы нас не поставили лицом к лицу с опасностью нарушить заговор молчания. Одним словом, прием у Барсов по случаю пятой годовщины их свадьбы был бы еще одним обычным, занудным, хотя и богатым приемом, о котором и сказать-то потом нечего, разве что зевнуть — если бы Иоланта не впала в безумную, я бы сказал, провокационную болтливость.

Меня на этот вечер пригласила Божена Норская. Я хотел бы обратить внимание читателей моей исповеди на то, что в нашем кругу обычно не принято, чтобы женщины брали фамилии мужей, разве что фамилия мужа составляет единственный козырь в биографии какой-либо дамы. Но если женщина не просто жена, но и сама что-то значит в искусстве, она оставляет свою фамилию или пользуется псевдонимом.

Божена тщательно соблюдала все условности. Для нее было важно дать понять, что своей творческой карьерой она вовсе не обязана тому, что вышла замуж за человека, который уже чего-то достиг. Вроде бы это исключительно ее заслуга, что при разделе ролей в новом фильме говорят: «Ну это может сыграть только Божена Норская!» Может, это и правда. Во всяком случае, никто, если желает сохранить добрые отношения с нашей звездой, не должен говорить о ней как о пани Барс.

Божена позвонила мне накануне приема. Я был несколько обижен. Очередность приглашений у нас тоже очень важна. Уже несколько дней мне было известно о том, что у Барсов намечается семейное торжество. Этот секрет мне выдал Тадеуш Фирко, директор нашего кинообъединения «Вихрь». Мы встретились в секретариате объединения, где я получил рукописи сценариев, которые должен был прочитать. Секретарша вручила мне три или четыре папки, и я с удивлением разглядывал их. Коллеги по перу давно уже приставали ко мне в кафе Союза писателей на Краковском Предместье, интересуясь судьбами своих сценариев, предложенных «Вихрю». Одни подозревали меня в зловредности, другие — в интриганстве. Некоторые прямо намекали на то, что готовы поделиться гонораром, если я «протолкну» их сценарий. Особенно упорствовал один лирик, которому уже снились афиши с его именем, напечатанным огромными буквами, — компенсация за те неудачи и обиды, которые постигали его в последнее время. К сожалению, среди этих рукописей не было сценариев, о которых мне говорили. Я уже обратил внимание, что в последнее время руководство объединения заботилось о том, чтобы я не был слишком загружен работой. Все чаще, придя в объединение или позвонив туда, я узнавал, что для меня пока ничего нет. Пора было серьезно поговорить с Барсом, но он явно избегал встреч со мной. Но тут уж я рассердился не на шутку. Накричал на ни в чем не повинную секретаршу. Она пробормотала, что пан Дудко еще не отослал, и я уже хотел взорваться — с каких это пор внештатные рецензенты получают литературный материал раньше, чем главный редактор объединения! Но тут кто-то мягким, но решительным движением положил мне руку на плечо. Я обернулся. Это был Фирко, которого я не заметил, занятый ситуацией, что из неприятной и двусмысленной становилась уже вполне определенной: кто-то хотел выжить меня из объединения.

Фирко стоял немного сбоку, около столика для посетителей. Он держал телефонную трубку и кивнул мне, давая понять, чтобы я помолчал, пока он не закончит разговор. Фирко заказывал цветочной фирме пана Новаковского двадцать одну чайную розу, которые в красивой корзинке надо было отправить пани Божене Норской в Джежмоль.

— Весной ты посылал ей орхидеи, — заметил я не без иронии, когда он положил трубку.

Он усмехнулся снисходительно и добродушно, как человек, который знает гораздо больше своего собеседника и испытывает к нему презрительное сочувствие, не сомневаясь, что из своих сведений сможет извлечь максимум пользы для себя. Меня раздражает эта его саркастическая усмешка. И вообще я его терпеть не могу. Сам вид его пробуждает во мне странное чувство: отвращения, смешанного с опасливым беспокойством, может быть, даже подсознательным страхом. Я знаю, что с ним надо держать ухо востро. Никогда не известно, чего от него можно ждать. Высокий, худой, с запавшей грудью, сутулый, с темным, плохо выбритым лицом, похожим на морду шакала, как их представляли древние египтяне на своих рисунках, с бегающими бурыми глазками, вечно непричесанный и неряшливо одетый — он вызывает во мне прямо-таки физическое отвращение. Я знаю, что другие относятся к нему точно так же и что сам он об этом тоже знает, но не делает ничего, чтобы заслужить симпатию окружающих. Именно поэтому он мстит нам, всеми способами старается нагадить, навредить.

— Ты сам сказал «весной», — пробурчал он с таинственной улыбкой, словно его развеселила моя наивность или мое неведение, — а сейчас уже осень. Может быть, под Новый год она и кактуса не будет стоить…

Секретарша хихикнула. Она может позволить себе такие вольности. Это «его человек» в объединении, благодаря ей ничто не укроется от глаз и ушей всемогущего Фирко. Он повел глазами в ее сторону, и она немедленно притихла. Я думал, что он пригласит меня в свой кабинет и мы поговорим о делах объединения, которые, как мне кажется, шли все хуже, и нет никаких надежд, что в ближайшем будущем они улучшатся. Я думал, что за чашкой кофе с кубинской сигарой, которые он обожал, услышу от него самые свежие сплетни и сориентируюсь, что он там против меня имеет. В нашем кругу позиция человека в некотором смысле определяется теми сплетнями, которые он может услышать и сам передать. Когда акции его на нашей бирже стоят высоко, ему рассказывают о возможных или предполагаемых изменениях в высших сферах. Особам, ничего уже не значащим, выдают информацию о том, кто с кем развелся или в данный момент разводится. Когда о какой-нибудь творческой неудаче говорят с человеком, имеющим вес в официальных кругах, то утверждают, что виноваты авторы. А авторам, тяготеющим к оппозиции, говорят, что виноваты официальные круги, что нынешний политический курс душит творческую свободу.

Мои надежды не оправдались. Приятельским, но весьма решительным жестом он пригласил меня присесть к столику, предназначенному для навязчивых графоманов и актрисок, согласных на любую роль. Столик этот стоит в секретариате рядом со скрипучей вешалкой. Естественно, никаких серьезных, доверительных разговоров тут вести нельзя. Здесь говорят дежурные слова или сообщают пустяки, давно всем известные. Так что мне было очень неприятно, когда он спросил меня:

— Ты уже приглашен на это сборище к Барсам?

Наверняка он знал, подлец, что я не приглашен! Это было уже прямое оскорбление с его стороны! Я ответил небрежным вопросом:

— И что же, шикарный будет прием?

— Говорят, да. И все из-за этой дурацкой, между нами говоря, награды на фестивале в Цитроне. По слухам, пол-Варшавы съедется в Джежмоль. А ты? — Он нажимал, припирал меня к стенке. Ему необходимо было оскорбить меня, смешать с грязью. Он хотел, чтобы я признался в том оскорблении, которое мне нанесли Барсы.

У нас говорят: «Если не загрызут, так залижут». Я решил, что не дам себя съесть ни тем ни другим способом. Если хочешь удержаться на поверхности, а не пойти на дно вместе со всем стадом пишущих (и может быть, даже способных) растяп и недоумков, пассивных и, значит, беззащитных — надо уметь крутиться. Атаковать и контратаковать. Кусаться самому и не быть последним в очереди тех, кто спихивает на дно очередную жертву. Это неправда, что можно уцелеть, ни во что не вмешиваясь и тихо возделывая свой сад. Тут же затопчут, если ты сам не успеешь растоптать грядки соседа. Если ты ни с кем не ругаешься, значит, ты всем чужой. А если чужой — так всем на тебя наплевать. И никто не заинтересован в том, чтобы позволить тебе жить и творить. И уж не дай господи — выбиться из рамок посредственности. Итак: не оборона, а нападение, атака, не гнушающаяся никакими, самыми жестокими приемами. Я ответил ударом на удар, хотя и старался придать своему голосу тон крайней скуки:

— Награда? Ты прав, хвалиться нечем. Скорее милое семейное торжество по поводу пятой годовщины свадьбы. Во всяком случае, мне так кажется, если я правильно помню. Даже если бы получил приглашение, не знаю, право, воспользовался бы я им или нет.

Маска равнодушия дрогнула на его лице. Он что-то почуял. Посмотрел на меня внимательно, изучающе. Я не ошибусь, если скажу, что он подумал: «Ага, значит, и он уже что-то прослышал. Ясное дело, крысы бегут с тонущего корабля. Последние слова свидетельствуют о том, что за его спиной кто-то стоит. Ведь отказаться от приглашения Барсов — это порвать с ними. А значит — уйти из объединения. Главный редактор кинообъединения — теплое местечко, которое не бросают, если нет ничего в запасе. Человек на таком месте никогда не пропадет: приятели печатают в журналах его бред только потому, что надеются пропихнуть свои сценарии. Должно быть, Бодзячек имеет в перспективе что-то не хуже „Вихря“. А может, даже лучше? Надо бы разузнать, с кем он встречался в последнее время. Девичья фамилия его жены Сковронкевич… Не имеет ли она чего-нибудь общего с тем Сковронкевичем, который ездил с делегацией в ООН? Ну и дурак этот Барс, что хочет поменять Бодзячека на этот абсолютный нуль, Дудко. Может быть, Бодзячек уже просто перерос Барса, а наш Славек этого не любит…»

Фирко встал с креслица, дружески взял меня под руку и конфиденциально шепнул:

— Пойдем ко мне в кабинет. Там можно поговорить спокойно.

А секретарше приказал:

— Сделай нам два кофе. По высшей категории.

Уже в его кабинете, попивая кофе, настоящий кофе, а не ту бурду, которую подают обычным посетителям, окутавшись клубами дыма, я объяснил Фирко мою точку зрения, рассчитывая на то, что хотя бы часть моих рассуждений дойдет до Барса с его помощью, а мне именно это и нужно было. Пускай этот позер не думает, что ему удастся так легко от меня избавиться. Я сказал:

— «Вихрю» конец. Ты это знаешь лучше меня. Барсу тоже конец. У него было две или три удачи, но это были именно случайные удачи. Он почувствовал конъюнктуру, а ремесленник он неплохой, ну и удалось попасть в десятку. Большой оригинальностью он не отличается. Уже сейчас начинает повторяться, когда снимает сам. Зарабатывает на дебютантах. Понятия не имеет, что они там снимают, но денежки за художественное руководство берет. А я себя уважаю. Мне, например, не нравятся наши производственные планы на ближайшие годы. Барс говорит — «творческое развитие». Да нет там никакого творчества. Пошлость и халтура. И кончится все это большим скандалом. Прежде всего — финансовым. Но в тех сценариях, которые Барс проталкивает на редакционной коллегии, есть роли для Боженки. Не могла бы она играть в другом объединении, только нас должна осчастливливать? Я сказал все это Барсу. Отчаливаю. У меня есть несколько предложений. На телевидении, в новом журнале, на дипломатическую работу приглашают. Я мог бы очень неплохо зацепиться при ООН. Но уж как только я выберусь из нашего «Вихря», сразу толкну в «Культуру» или в какой-нибудь другой журнал большую принципиальную статью, в которой выложу все, что я думаю о положении в нашем кинематографе и откуда пошло все это болото. Опираясь на собственный опыт.

Если бы мне и в самом деле что-нибудь светило, я бы не пикнул, чтобы мне не напакостили заранее. Что касается ООН — ну, это была чистейшая выдумка. На телевидении я пробовал устроиться, но пока мне ничего серьезного не обещали. Журнал — это было самое приличное, но отдел, который мне предлагали, был маленький и неинтересный. Однако я вынужден был блефовать. Удар достиг цели. В прищуренных глазах Фирко блеснуло нечто вроде уважения. Покровительственный тон исчез. От его хамства не осталось и следа. Напротив меня сидел добрый приятель и, соглашаясь, кивал головой. Я мог заметить, как его небрежно взлохмаченные волосы старательно прикрывают плешь на макушке.

— О, да-а-а, — сказал он, растягивая это «а» с каким-то английским акцентом, — в том, что ты говоришь, много правды. Но, честно говоря, не знаю, подходящий ли ты выбрал момент, чтобы затевать эти забавы с Барсом. Ты же знаешь, ВКП сидит у нас на шее.

Конечно, я знал. Инспектора верховной контрольной палаты почти не покидали здание на Пулавской. Они уже чувствовали себя здесь как дома. Непрерывно рылись в бумагах и, словно антиквары, интересовались больше всего тем, что было датировано давно прошедшим временем.

— А мне-то что, — пожал я плечами. — Я за Барса отвечать не собираюсь. И защищать право «Вихря» на существование — тоже. И вообще, думаю, что, когда эта бомба взорвется, меня здесь уже не будет.

Я специально не упомянул о том, что не собираюсь ломать копья и в защиту чести коллеги Тадеуша Фирко. Поиграем пока в союзников.

У него было снисходительное лицо доброго дядюшки, который предупреждает ребенка, что не надо совать пальцы в дверь, когда он ударил снарядом самого тяжелого калибра:

— Ты брат, совершаешь серьезную ошибку. Есть такая пословица: «Отсутствующие всегда не правы». В чем бы ни обвинили в результате всех эти ревизий «Вихрь», легко будет свалить вину на тебя. Все объединение подтвердит, и никто не встанет на твою защиту. Потому что тебя уже здесь не будет. И как ты будешь защищаться? Тебе еще долго придется отвечать за каждый неудачный фильм, за каждый нереализованный договор, за отвергнутые сценарии, которые оказались негодными для съемок, но на которые ты подписал договор и выдал аванс. А таких договоров… сам знаешь сколько. Полный шкаф. Огромные суммы. Ты из этого никогда не выберешься. Если и есть возможность уйти живыми, то только всем вместе. Коллективно. В конце концов, существуют так называемые объективные обстоятельства. На них и свалим всю вину, но сам факт существования этих объективных обстоятельств должны доказать мы все, без исключения. И пусть ВКП занимается этими обстоятельствами, пусть их ловит и наказывает! Тем более что многие из них вообще не существуют… И в этой ситуации тебе приспичило состряпать инквизиторскую статейку в «Трибуне» или в «Культуре»! Да еще упомянуть конкретные фамилии! Помилуй, даже в официальных речах этого не делают! Как частное лицо частному лицу ты можешь Барсу хоть все зубы выбить, если у тебя к нему есть какие-то претензии, но не дай бог нападать на него в печати. Не советую. Ты подумай обо всем, что я тебе сказал. Как другу говорю.

Он раздавил окурок в отвратительно грязной и потрескавшейся пепельнице из толстого стекла и посмотрел на часы. Забормотал извиняющимся тоном:

— Прости, но придется прервать нашу беседу. Мне пора в Министерство обороны по вопросу о реквизите. После прошлого нашего фильма они не досчитались какой-то там пушки или шашки, черт их знает, куда эти железки подевались. Скорее всего ребята из массовки променяли на водку.

Я понял. Он хотел, чтобы последнее слово оставалось за ним. Теперь он уже не даст мне возможности закончить разговор какой-нибудь остроумной репликой. А может, я плохо разыграл эту партию? Слишком рано открыл карты? Довел до ситуации, в которой стану жертвой безжалостного шантажа? Я встал и попрощался, в меру любезно, в меру сухо. На пороге вдруг я вспомнил, что хотел его еще кое о чем спросить:

— Но скажи мне, Тадек, почему ты в ближайшее время собираешься подарить нашей звезде кактус?

— Кактус? — удивился он.

— Ты же сам об этом сказал. На Новый год.

— Ах, да! — Он улыбнулся, но лицо его при этом искривила странная гримаса, и в профиль оно стало еще больше похоже на морду шакала. — Думаю, к тому времени она разойдется с Барсом, и я смогу отплатить ей за все пакости, которые она мне устроила… Но об этом в другой раз.

— И ты в самом деле подарил бы ей кактус? — не отставал я, потому что почувствовал, что он не хочет продолжать разговор на эту тему. Наверняка жалеет, что проговорился.

— Конечно. Лучше всего какой-нибудь ядовитый. Говорят, есть такие в американских джунглях.

Я представил себе схватку этих двух хищников. Шакала Фирко и тигрицы Божены. Было бы на что посмотреть. А может, борьба уже началась? Я вгляделся в лицо Фирко и сам испугался, хотя на этот раз опасность угрожала не мне. Его хитрые, угрюмые глазки были полны смертельной ненависти.

Вот так я был проинформирован о большом приеме у Барсов. Официальное приглашение представило мне это дело в другом свете, и я, поразмыслив дома над аргументами Фирко, пришел к решению принять его без лишних обид и капризов.

Божена говорила со мной по телефону своим ненатуральным актерским голосом, слегка обиженно, как будто это я был виноват в том, что не все идет так, как бы ей хотелось.

— Приходи обязательно. Это будет просто милый спокойный вечер в тесном кругу самых близких друзей. И прости, ради бога, что я только сейчас тебе звоню. Славек обещал договориться с тобой, но ты же знаешь, какой он. Пообещал и забыл.

— Рассеянность — привилегия гениев, — ответил я с таким набожным восхищением, что любой понял бы, что это ирония. Любой, но не Божена.

Она продолжала говорить, как будто вообще не слышала моих слов:

— Знаешь, сначала я планировала большой прием. В конце концов, у нас есть определенные обязанности, положение в творческих кругах принуждает нас давать приемы…

Она чуть не плакала, а я вел себя как дантист, ковыряющийся в больном зубе, не обращая внимания на слезы в глазах пациента:

— Ну и что, не вышло у тебя с большим приемом?

Я представлял, как наша звездочка предвкушала впечатление, которое произведет их светский раут!

— В общем, да… — с обезоруживающей наивностью делилась она со мной своими горестями. — Мне пришлось перенести его на другое время под тем предлогом, что я плохо себя чувствую после возвращения из Цитрона. И все из-за Славека.

— У повелителя бывают капризы, — заметил я с сочувствием.

— Когда-то его капризы меня раздражали, а теперь я просто перестала обращать на них внимание, — холодно заявила она. — Но представь себе, что он натворил. Пригласил на прием Иоланту.

— Иоланту? Бывшую мадам Прот? — Я старался изобразить самое глубокое возмущение.

Действительно, очень странный шаг со стороны Барса, подумал я. Не только потому, что между собой мы ее и не называли иначе, чем «эта графоманка», но и потому, что ни для кого не были тайной ни напряженные отношения между объединением «Вихрь» и Иолантой Кордес, ни те угрозы, которыми она нас осыпала. А вообще-то Иоланта в последнее время производила впечатление человека, мягко говоря, психически не совсем нормального. До меня уже дошли слухи о пьяных скандалах, которые она время от времени устраивала в ресторане Дома кино.

— Вот именно, — с горечью подтвердила Божена. — Кажется, он случайно встретил ее где-то в кафе или на улице, и их разговор принял такой оборот, что неудобно было не пригласить ее. Естественно, я устроила ему сцену, а он, представь себе, только засмеялся и сказал, что приему это не повредит. Что гости будут иметь лишнее развлечение. Особенно если не жалеть Иоланте водки. Но я не собираюсь устраивать в моем доме представление на всю Варшаву. Пришлось сократить большой прием до самых скромных размеров. Ну, я ему отомстила…

Я не сомневался, что Божена еще припомнит Барсу его вопиющую бестактность и не простит потерянную возможность ошеломить своей красотой и роскошным туалетом «всю Варшаву».

— И правильно, — поддакнул я старательно.

В борьбе с Барсом я предпочитал иметь Божену в союзниках. Я почуял, что что-то неладно в барсовском королевстве. И чем серьезнее углубится этот конфликт — тем лучше для меня.

В голосе Божены звенели нотки триумфа. Она вела себя как ребенок, который назло маме хочет отморозить пальчик:

— Знаешь, как? На этот наш роскошный «семейный вечер» я пригласила Протов, Михала и Мариолу. И Нечулло вместе с его новой симпатией, Лилианой. Славек хотел представления, так он его получит.

«Да, — подумал я, — дешевая театральность Барса ужасно раздражает. Что за кошмар — каждый день иметь дело с этим человеком».

— А я? — спросил я тоном искренне преданного делу заговорщика. — Я-то зачем? Что за роль у меня в этом спектакле?

Божена, не стесняясь, открыла мне карты:

— Ты и Фирко затем, чтобы меня не упрекнули в преднамеренной вредности. Вы — люди нейтральные. Так что приглашены наши друзья и коллеги. Ну и в случае чего ты будешь укрощать Иоланту. Она тебя боится…

Я пришел к выводу, что представление действительно будет первоклассным. Да и нехорошо было бы подвести Божену и уклониться от приглашения. Она ловко принудила меня исполнить мою роль в этом спектакле, открыв закулисные тайны всей аферы. Так что я уже не выкручусь — впрочем, вполне возможно, что участие в этом деле пойдет мне на пользу.

— Есть идея, — подсказал я Божене. — Знаешь что, пригласи еще и Дудко. Я был бы рад провести с ним публичную дискуссию на тему о теории кинематографа…

Я не сомневался, что Божене известен план Барса сместить меня с должности главного редактора и посадить на это место Дудко. Она захихикала:

— Ага. Ты хочешь выставить его дураком. Понимаю…

Так мы с Боженой Норской обсудили «маленький прелестный семейный вечер» на вилле Барсов в Джежмоли по случаю пятой годовщины их свадьбы и полученной на фестивале в Цитроне награды. Я заранее предвидел, что это не будет обычный нудный прием и коротких замыканий не избежать. Но, честное слово, это не наша вина — не моя и не Божены Норской, — что дело приняло столь серьезный оборот и дошло до трагедии.

Сейчас мне трудно с точностью до минуты определить, когда кто приехал в Джежмоль пятого сентября. Но я не ошибусь, если скажу, что мы все появились почти одновременно, между пятью и четвертью шестого. Никто не опоздал больше, чем на полагающуюся «академическую четверть часа». Итак, в пятнадцать минут шестого мы все были в сборе и уселись на лужайке у террасы, за знаменитым крестьянским столом, на знаменитых крестьянских лавках Барса. Мы говорили между собой, что это «мебель царя Гороха». Ей-богу, гораздо удобнее было бы развалиться в садовых креслах и шезлонгах, но это было бы «не в стиле». Насколько я помню, я и Фирко приехали на моем «альфа-ромео» в пять минут шестого. Дудко уже был. Значит, он приехал первым. После нас прибыли Проты на своей «сирене». Нечулло приплелся последним — он шел пешком вместе со своей новой пассией, художницей Лилианой Рунич. Экая глупость — ездить в Джежмоль на поезде! Говорят, ему пришлось продать свой старый «фиат» — ходит и жалуется, что Лилиана его разоряет. Я-то в это не верю, он всегда любил пожить за чужой счет. Скорее уж ей приходится раскошеливаться, тем более что свою карьеру она потихоньку делает. Ей то и дело перепадают разные приработки — то костюмы, то декорации, в кино, в театре. Скажем прямо: Густав — страшный скряга. Ему жаль денег на бензин, а среди нас всегда найдется кто-нибудь, кто подвезет его.

Меня так и подмывало устроить маленький бунт и продемонстрировать свою независимость. Я принес из машины английский клетчатый плед и расстелил его на траве.

— Иди сюда, Лилианка, — помахал я рукой приятельнице Густава, — здесь нам будет гораздо удобнее. «На постели трав душистых…» Пикник так пикник. Обожаю лоно природы.

Все изобразили страшное возмущение, а я притворился, что мне на это плевать. Лилиана мне нравилась, я бы с удовольствием отбил ее у Густава. Классическая представительница молодого поколения. Стройная, высокая, с сильными, красивыми ногами, невероятно длинными. Прямые, небрежно распущенные каштановые волосы, хорошенькое личико с курносым носиком. Рот великоват, но мне по вкусу, и хорошо, что она не красит губы. Зато вокруг глаз — такой Лувр, что даже и разобрать трудно, какого они цвета. Кажется, орехового. Интересно, сколько времени она тратит вечером на то, чтобы смыть все эти художества? Взгляд у Лилианы прямой и холодный. Видно, что она последовательна в своих поступках, умеет идти к цели самой короткой дорогой и лишена всяких предрассудков. Может быть, она даже слишком цинична для нашего маленького мирка.

Она охотно уселась рядом со мной, позванивая огромными серьгами и бесчисленными цепочками, висящими на шее и запястьях. Густав поглядел на нас, скорчил презрительную мину и процедил сквозь зубы, обращаясь ко мне:

— Я бы на твоем месте не сидел бы вечерами в это время года на голой земле. В твоем возрасте и с твоим ревматизмом…

Я не люблю, когда мне напоминают про мой ревматизм. Но на этот раз я лишь улыбнулся — вредное замечание Густава лишь свидетельствовало о том, что он бесится от ревности, это-то меня и развеселило. Да и что от того, что он моложе меня? Он может дожить до ста лет, и не только не станет Феллини, но и не вскарабкается даже до половины той высоты успеха, которого достиг я. И я сказал Лилиане, сделав вид, что не слышал его слов:

— Не слишком ли долго ты растрачиваешь свой талант и красоту рядом с нашим милым Густавом? Ты слишком редко меняешь поклонников. Пожалуй, скажут, что ты не пользуешься успехом. Предлагаю тебе мое покровительство. По-моему, теория о конфликте поколений абсолютно неверна. Я, например, всегда нахожу общий язык с молодыми девушками.

Она кокетливо засмеялась и отбросила прядь волос, упавшую на лицо, словно раздвинула занавес, чтобы я мог заглянуть в ее глаза. Она смотрела на меня холодно и вызывающе. Видимо, старательно взвешивала все «за» и «против» — стоит ли ей менять Густава на меня и что она от этого получит. Но я не люблю скороспелых побед. Вся прелесть не в достижении успеха, а в долгих прелюдиях, в атаках и отступлениях. Я сделал вид, что мое предложение было лишь светской шуткой и переменил тему:

— А где же наш милый хозяин?

Я задал это вопрос Боже не, которая как раз старательно отрепетированным движением наполняла хрустальные чаши жидкостью неопределенного цвета. Барс еще не появился. Не было и «гвоздя программы» — Иоланты Кордес, но еще не представилась удобная минута, чтобы спросить у Божены, где же эта нежеланная гостья.

У меня в голове даже мелькнуло, что, пожалуй, все, что наговорила мне по телефону Божена, — ложь. Просто она перехитрила нас. Пригласила на сегодняшний вечер, чтобы потом вычеркнуть из списка гостей настоящего, большого приема, передвинутого на другое время. Наш «Вихрь» разваливается, об этом все уже знают. Барсы ищут на кого бы свалить вину, кого выбросить за борт, как балласт. Если нас — тех, кто сейчас здесь сидит — не будет на главном приеме, тут же пойдут слухи: «Конечно, что мог сделать Барс в таком объединении? Он выгнал их всех, а теперь наконец покажет, на что он способен. Он решительно порвал со всей этой бандой посредственностей».

Барсы одни хотят выйти из «Вихря» целыми и невредимыми. Только теперь я понял это, а поскольку самым нестерпимым для меня является чувство, что меня обманули, обвели вокруг пальца, что мне придется платить за чужие грехи, — меня охватил такой гнев, что в глазах потемнело. В такие минуты я за себя не отвечаю — я даже убить могу.

Меня отрезвил неожиданный вскрик прямо у моего уха. Лилиана обиженно уставилась на меня, потирая запястье.

— Что случилось? — спросил я, приходя в себя.

— Как это — что? Грубиян! Ты так сжал мне руку, что синяк будет.

А я и не заметил этого. Я взял ее руку и поцеловал запястье — с удовольствием прижался губами к гладкой и теплой коже.

Божена подошла к нам с маленьким арабским подносом, на котором сверкали хрустальные чаши, наполненные таинственной жидкостью, и стояли крохотные блюдца с чем-то похожим на длинные узкие сухарики. Она присела на корточки рядом с нами на пледе и любезно пригласила:

— Прошу, дорогие мои, угощайтесь.

— А что это такое? — подозрительно спросил я.

— Ничего подобного ты наверняка ни разу в жизни не пробовал. Это великолепно! Наливка из мандрагоры, смешанная с гранатовым соком, а на, закуску — саранча, запеченная в рисовой муке. Не бойся, не отравишься. Вот что могло бы тебе повредить, — она понизила голос и зашептала доверительно, — так это взгляд Густава. Яд кобры — пустяк по сравнению с этим.

Я покосился на него. Действительно, он был бел, как стена, а если бы взглядом можно было убить, я давно бы уже был мертв. Я пренебрежительно пожал плечами. Божена, благоговейно прикрыв глаза, пригубила свою чашу и закусила саранчовым сухариком. Ее кошачье личико выразило неописуемое блаженство. Она встряхнула пышной гривой своих иссиня-черных волос. Теперь ее голубые глаза смотрели на Лилиану с холодным любопытством. У нее было такое выражение лица, словно она рассматривала редкого зверя в зоопарке.

— Похоже, он и в самом деле влюблен в тебя, твой Густав. — Божена сказала это почти оскорбленно, можно было подумать, что она порицает какое-то неприличие, что-то противное правилам хорошего тона. Было в ее голосе любопытство и непонимание. И я уверен — зависть. — Нечулло — влюблен! Влюблен искренне! Боже, ты мой, чего только с людьми не случается…

Лилиана слегка смутилась, но уже не успела ответить Божене, лишь широко открыла свой большой рот и воскликнула:

— О-о-о!

Это было вызвано зрелищем, которое поразило не только панну Рунич, но и всех остальных. Все молча смотрели на приближающуюся пару — Славомира Барса и Иоланту Кордес. Они шли к нам из глубины дома по широким ступеням, ведущим с террасы в сад. Грузный, неуклюжий Барс ступал тяжелым шагом, напоминая гигантский экскаватор, Иоланта плелась неуверенно, как бы боясь вырваться вперед хозяина дома, переваливаясь и косолапя. У нее была какая-то утиная походка. Барс сиял, словно генерал, выигравший битву. Иоланта, несомненно, была побеждена. Об этом говорили ее пылающее лицо и горько стиснутые губы. Интересно, когда это они успели поругаться?

Божена объяснила мне вполголоса:

— Иоланта уже час как здесь. Что-то они там обговаривали в его мастерской.

— А может, он показывал ей свое последнее приобретение — какую-нибудь моль?

— Она сама похожа на моль, — буркнула Лилиана.

Это сравнение показалось мне очень точным. Вот что значит глаз художницы! Наблюдательная девушка! Обязательно надо отбить ее у Густава, хоть на время. А впрочем, разве он мне мешает? Пусть она будет и моей, и его любовницей одновременно.

Иоланта действительно слишком уж по-простецки выглядела на фоне виллы Барсов. Еще полгода назад я назвал бы ее эффектной женщиной. Она расцвела, когда писала для нас сценарий и флиртовала с Нечулло. В ту пору она была своей в нашем кругу. А сейчас я снова увидел ее такой же, как много лет назад, когда Прот тщательно скрывал ото всех свою некрасивую жену и редко появлялся вместе с ней в обществе. И уж во всяком случае, сегодня я решительно не советовал бы надевать этот буро-коричневый костюм — с ее-то буро-коричневыми жидкими волосами, которые висели сосульками по обеим сторонам смуглого костлявого лица, с ее темными глазами, слишком близко посаженными и невыразительными. Она, видимо, сильно похудела за последнее время, костюм висел на ней как на вешалке, впрочем, сшит он был так плохо, что любая женщина выглядела бы в нем страшилищем. В безвольно опущенной руке болталась бежевая потертая сумка. Все это вместе производило впечатление чего-то бесцветного и жалкого.

Если Иоланту в ту минуту можно было сравнить с молью, то Божена Норская, несомненно, напоминала яркого экзотического мотылька. Она встала с пледа и выпрямилась во всей своей красе. На ней был странный наряд, что-то вроде яванского саронга ярко-оранжевого цвета. Божена протянула Иоланте свои округлые, нежно-белые руки и воскликнула с обычной экзальтацией:

— Ах, приветствую тебя, Иоланта! Я так рада видеть тебя! Ты так давно не была у нас…

Барс удовлетворенно потирал толстые руки, как всегда, когда ему казалось, что какая-то шутка ему необыкновенно удалась, Иоланта рассеянно приняла нежный поцелуй Божены, машинально подставив щеку, но только сейчас, вспоминая эту сцену, я вдруг вспомнил, что глаза Божены Норской, всегда такие голубые, почти прозрачные, показались мне совершенно черными, когда она следила за приближающейся к нам парой. Теперь я понимаю, что в глазах этих пылала ненависть, такая же, как в глазах Нечулло, обращенных на меня. Но кого ненавидела Божена в эту минуту — Барса или Иоланту? Этого я не знаю.

Иоланта и Барс сели. Первый шок миновал, изумление улеглось, все заслонило волнение, с которым мы принялись хрустеть жареной саранчой. Это занятие потребовало от нас напряжения всех душевных сил, а запивание этого лакомства наливкой из мандрагоры — так прямо и самопожертвования. Вкус у наливки был отвратительный, но мы пили и нахваливали согласным хором. Я с умилением думал о той гигантской дозе очищенной соды, которую выпью немедленно после возвращения домой. Хорошая все-таки жена моя простушка Эвка! Мне и в голову бы не пришло тащить ее с собой на эти сборища с печеной саранчой, да еще в таком обществе — а она и не имеет ко мне никаких претензий за то, что я вращаюсь в свете один, словно и не женат. Это две разных жизни, и я уже нагляделся на то, что случается с людьми, которые две эти вещи путают, как, например, Прот.

В шесть часом мы вошли в дом. На приемах у Барсов никогда не бывает традиционного приглашения к столу. Да там и стола-то нет. Центральный салон, то ли столовая, то ли гостиная, действительно, служит для приема гостей, но столь почитаемая нами, простыми смертными, традиция приема пищи у них разжалована и превращена в незаметное, попутное развлечение. А для этого не годится длинный стол, накрытый белоснежной скатертью, уставленный бесчисленными тарелками, блюдами и бокалами, за которыми неподвижно торчат гости на неудобных стульях с высокими спинками. У Барсов вся компания устраивается кто где — на диванчиках, пуфах, креслицах или прямо на полу, устланном коврами, циновками и шкурами. Маленькие столики и табуреточки служат для того, чтобы поставить на них рюмку или пустую тарелку. Свет бывает неяркий, интимный — торшеры и бра с темными абажурами.

Угощение развозит Божена лично, используя столик на колесиках. Конечно, это могла бы делать и Катажина Налепа, хозяйничающая на кухне, много лет уже она служит у Барсов, но Барс считает, что это выглядит очень старомодно и по-мещански, если еду подает домработница.

В тот вечер, когда мы уже расположились, кому как, где и с кем удобно, нас осчастливили сладкими галетами с паштетом из омаров и творожной пастой с пряностями, фаршированными шампиньонами и охотничьими колбасками, которые при нас облили спиртом и подожгли. Были можжевеловая настойка и зубровка, а более капризные гости угощались джином и виски с лимонным, апельсиновым соком или с содовой и льдом. Напитки предлагала сама хозяйка дома, щедро наполняя рюмки и стаканы гостей, которые тут же старательно осушались. На десерт нам подали салат из каких-то экзотических фруктов, кофе по-турецки, а к нему — коньяк. Много коньяка. Если кто-то хотел подлизаться к Барсу, то отказывался от кофе и умолял угостить его чаем, знаменитым жасминовым чаем, любимым напитком маэстро. Первым его запросил, естественно, мой конкурент — Дудко.

Почему я так подробно описываю все меню и весь ход ужина? Казалось бы, это не имеет ничего общего с трагическим финалом вечера. Я, однако, уверен, что все это взаимосвязано.

Во-первых, крохотные порции еды не могли защитить наши желудки от алкоголя. Известно, кто не хочет быстро опьянеть, должен много есть. А мы: два или три сухарика, по два шампиньончика и колбаска сантиметров пять длиной… Поэтому почти все быстро опьянели. Отсюда и неясные воспоминания некоторых свидетелей, отсюда их путаные показания. И наша реакция на скандальное выступление Иоланты.

Во-вторых, эта манера подавать ужин «без церемоний», правда, она способствует созданию непринужденного настроения, но зато и никакого порядка нет, все бродят туда и сюда. В любой момент каждый может встать и перейти на другое место, может ходить со своей тарелкой от одной группы гостей к другой, а может и вообще незаметно покинуть комнату. Именно поэтому так трудно установить личность преступника. Дверь на террасу была открыта, терраса идет вокруг всего дома, и на нее выходят все окна первого этажа. Я считаю, что каждый из нас имел возможность и время подготовить преступление, мог выйти, проникнуть и в мастерскую Барса, и на кухню, и даже на второй этаж, мог не возвращаться той же дорогой, какой вышел, а запутать следы, возвратившись, например, через прихожую, в которой тоже есть дверь, ведущая на террасу.

Меня на следствии спрашивали, кто как вел себя во время ужина. Я не все могу точно вспомнить. Приведу лишь несколько примеров, пару необычных или характерных сценок. Они всплывают у меня в памяти как обрывки снов, иногда мне кажется, что в действительности всего этого не было. Как отделить плоды моего воображения от реальности? Не знаю, не знаю. Может быть, будет лучше, если я представлю эти воспоминания так же хаотично, как они врезались в мое сознание. Читатель, надеюсь, простит мне это затуманенное, беспорядочное повествование… Не исключено, однако, что среди этих воспоминаний вдруг мелькнет какой-то факт, который наведет на правильный след.

Основные ощущения: я словно плавно, легко качаюсь. Мне хорошо и спокойно. Хочется обнять весь мир, не исключая Барса, Фирко и Дудко. Свиньи-то они свиньи, но все-таки свои ребята. Я — среди своих. Они могут рыть для меня яму, а я им при случае подставлю ногу, ведь это естественно. Я обнимаюсь с Фирко, мы целуемся, я чувствую на своем подбородке прикосновение его колючей, плохо выбритой щеки, но меня это не раздражает, наоборот, умиляет, я бы даже дал ему свою любимую электробритву, чтобы он побрился как следует.

— Ты, бродяга, — нежно говорит он, похлопывая меня по спине, масляные глазки его слезятся, на лбу выступил мелкий пот. — Я знаю, ты ведь меня выставил в своем последнем рассказе в «Культуре»… Гниду из меня сделал, шакала… Ну, ладно, я тебя прощаю, хотя и должен бы… должен бы я… должен…

Я никогда не узнаю, что должен был сделать со мной Фирко. Он удаляется в полумрак, неловко жонглируя пустой тарелкой и стоящей на ней рюмкой. В хрустальных гранях отражается свет, мигает и переливается, я слежу за ним неотрывным взглядом, этот мелькающий взгляд кажется мне непрерывной линией, паутинкой, сияющей под холодным осенним солнцем, когда паучки совершают свои последние путешествия перед долгой зимой. Я ли веду своим взглядом Фирко в его движении, он ли тянет меня за собой?

— Ты, — говорю я Лилиане, которая сидит, точнее, полулежит около меня на чем-то низком и широком, ах да, это тахта со множеством кожаных и шелковых подушек, — как ты думаешь… он шакал или паук?..

— Кто? — лениво бормочет она, хрустя галетой с датским сыром.

— Фирко.

— Тадеуш? — изумляется она. — Тоже мне. Баран, вот и все.

— Ты его не знаешь…

— Растяпа, клеился к Мариоле и позволил увести ее из-под носа…

Я хохочу до слез. Сразу видно, что малышка недавно вращается в свете. Не знать таких вещей!

— Ну, знаешь, — я вставляю ей в рот сигарету, лишь бы только она перестала так неприлично громко хрустеть галетами. — Она же его внебрачная дочь. Он Прота ненавидит лишь за то, что тот только и способен исполнять роли первого любовника в несчастном польском кинематографе. Бедная Мариола, по его мнению, погубила свою карьеру. Она должна была стать прима-балериной и выйти замуж за принца. Или хотя бы графа.

Паутинка, на которой я удерживал Фирко, вдруг лопается. Это Фирко виноват. Я вижу, как он стоит перед Протом, развалившимся в огромном кожаном кресле, на подлокотниках которого сидят, словно два египетских сфинкса, две женщины, обе знаменитые и такие разные. Ослепительная Божена Норская, вся состоящая из округлостей и мягких линий, и маленькая, угловатая Мариола. Фирко, видимо, только что сказал Проту гадость, потому что наш киногерой иронически усмехается, всем своим видом давая понять, что ему плевать на то, что думает о нем его законспирированный тесть. Фирко стискивает рюмку, и вдруг искра, зажженная в хрустале отблеском электрического света, гаснет, рюмка разлетается на десятки мелких, сверкающих осколков. Маленькая суматоха. Кто-то хочет перевязать Фирко порезанную руку, но он, расталкивая всех резкими движениями и прижимая к груди обернутую платком ладонь, поднимается по ступенькам, ведущим из салона на второй этаж.

— Перекись водорода в ванной, — кричит ему вслед Божена, — бинт там же. Только будь осторожен с Йоги! Я его закрыла в своей комнате…

Потом фигура Фирко еще раз всплывает у меня перед глазами. Он стоит на фоне уже потемневшего сада, в настежь открытых дверях, ведущих на террасу. Рука его забинтована. Напротив него Барс. Я не слышу, о чем они говорят, но видно, что в их словах нет ничего дружеского. Потом они поворачиваются спиной друг к другу. Они ведут себя как противники перед дуэлью, когда двое мужчин расходятся, чтобы через мгновение повернуться лицом к лицу и выстрелить. Кто первый? Кто попадет в цель? Вот в чем вопрос. Не думаю, чтобы речь шла о разбитой рюмке. Барс — человек не мелочный.

— Тадеуш совсем с ума сошел. Он становится невыносимым. У него просто мания преследования, — слышу я за спиной воркующий голосок Божены Норской.

Как всегда, он звучит ненатурально и даже раздражает, особенно когда Боженка пытается подражать певучей интонации великой Эйхлер. Она кладет на мою тарелку пятнадцать сантиметров охотничьих колбасок, а огонь, мечущийся над блюдом, охватывает ее лицо то розовым, то голубым отсветом. Сцена словно из «Кордиана». Вот один из дьяволов, склонившись, над кипящим котлом, предсказывает полякам их будущее. Только здесь вместо котла — блюдо с колбасой. Что поделаешь, времена меняются. Я вглядываюсь в лицо Божены, оно так близко, что я замечаю мельчайшие детали, — и вдруг понимаю, что она гораздо старше, чем кажется и в чем всех старается убедить. Великолепно сохранившаяся женщина средних лет, но не «ослепительно юная», как любит писать о ней Дудко. Морщинки у глаз. Складка по обеим сторонам рта. И это выражение глаз. Она вовсе не так наивна, как изображает.

— Фирко? — удивляюсь я. — А чего же он боится? Кто это его преследует?

— Весь мир, — бросает она на ходу, катя стеклянный столик с блюдом пылающих колбасок к следующей группе гостей. — Знаешь, что он сказал, когда помчался, как сумасшедший, наверх? Что не позволит мне перевязывать себя, потому что я могла бы отравить его.

И снова я плыву, плыву на теплой волне, хотя на самом деле я просто лежу на кожаных подушках на тахте, положив голову на теплое, упругое плечо Лилианы. Но где же ее любовник? Я на миг трезвею и отыскиваю его взглядом — не задумал ли он чего-нибудь против меня?

Вот он. Следит за нами, утонув в мягком кожаном кресле, рядом, на толстой соломенной циновке сидит Иоланта Кордес. Свои некрасивые, слишком худые ноги, которых она стесняется, она поддала под себя и, не выпуская изо рта сигареты, раздражающе-монотонно вертит в руках полную рюмку. Да, рюмка ее все время полна: Барс тщательно готовит обещанное представление. Спаивает Иоланту. Интересно, когда разыграется финальная сцена? Я вижу, как Иоланта вдруг встает и, не обращая внимания на Нечулло, который пытается задержать ее, выходит на террасу. Исчезает в темноте. В поисках одиночества? Или просто ей стало плохо, и она вышла на свежий воздух?

Я тоже выхожу на террасу. Чистое сентябрьское небо, усыпанное звездами, замкнутое среди крон высоких деревьев, отделяющих виллу Барсов от всего остального мира, пробуждает во мне философское настроение и страстное желание немедленно удалиться отсюда. В эту минуту я ненавижу их всех, собравшихся там, в салоне-столовой. Ненавижу за все. За то, что они такие. За снобизм и позерство, за алчность и эгоизм, за талант и бездарность. Даже не за то, что они злы, бессмысленно жестоки, а за то, что они так равнодушны ко всем, кроме себя самих. Циничные, лишенные каких-либо убеждений. Своим прощается все. И эта ложь, лицемерие, пошлые фразы, которыми они сыплют направо и налево, прикрывая ими, словно фиговым листком, свою аморальность. Я ненавижу их и за то, что они чувствуют и страдают, как всякий нормальный человек. А больше всего за то, что я чувствую себя их сообщником.

Все это я бросаю в лицо Барсу, которого застаю одного, сидящего в темноте за своим крестьянским «царь-гороховским» столом. Он молчит. Я даже не знаю, слушает ли он все, что я несу. Он страшно занят — ему удалось накрыть хрустальной чашей прелестного ночного мотылька. При ярком свете спички, от которой Барс закуривает погасшую трубку, я вижу, как мечется в хрустальной ловушке мотылек с огромными белыми атласными крыльями и снежно-белым пушистым брюшком. Маленькие черные глаза ничего не выражают, зато смертельный страх живого еще существа сконцентрирован в нервно шевелящихся угольно-черных усиках.

Барс тоже делает несколько нервных движений. Я думал, что он не знает, как ответить на мои упреки, но, оказывается, что я не прав. Он озабочен более серьезным вопросом: как переправить пойманную жертву в свою мастерскую, по возможности не стряхнув с ее крыльев прелестной белой пыльцы. Он шарит по столу, но нет ничего такого, что подошло бы ему. Он роется в карманах. Блокнот оказывается слишком толстым, чтобы подсунуть его под чашу, не рискуя упустить пленницу. Страничка из блокнота — слишком мягкой и ненадежной. А вот, наконец, то, что надо: тонкое и в то же время достаточно прочное. Это пачка рекламных фотографий нашей звезды, Божены Норской. Барс — деловой человек. Он не только сам по себе великий Барс, но и импресарио своей жены. Рекламные снимки Божены у него всегда при себе. А вдруг встретится корреспондент западного журнала. Или высокопоставленный поклонник таланта пани Божены. Такая фотография — как визитная карточка. Как деньги.

Барс вынимает из пачки одну фотографию, даже не взглянув на нее. Остальные старательно прячет обратно в карман. Просовывает твердую картонку под чашу и довольно усмехается. Осторожно поднимает чашу и уходит на террасу. На одной руке он держит фотографию пани Божены, а толстыми пальцами другой прижимает перевернутую хрустальную чашу. Кто-то включил свет на втором этаже, в спальне Божены. Барс шагает в потоке света по траве. Белый ночной мотылек мечется в бессильном отчаянии, бьет крыльями по фотографии. По глазам, по губам, по волосам женщины, застывшей в ненатуральной позе. Нежная белая пыль осыпает, словно пудра, щеки, шею и, наконец, все лицо нашей знаменитости.

Барс останавливается и бросает мне через плечо:

— Извини, но я должен усыпить ее немедленно…

Я остаюсь за крестьянским столом, сижу, как парализованный. Теперь в мастерской Барса, рядом со столовой, зажегся свет. Я вижу его силуэт, он что-то делает на столе, отходит к подоконнику. Окно открыто. Еще есть время, я мог бы подбежать к окну, схватить его за руку и крикнуть: «Не делай этого! Позволь ей жить. Она слишком прекрасна, чтобы умереть». Но я понимаю, что не сделаю этого. Не выставлю себя на посмешище. Ославили бы меня как слабонервного, сентиментального придурка. Что мне до этого мотылька, пусть умирает.

Из спальни Божены через открытое окно до меня доходят отголоски ссоры. Собственно, я слышу лишь одну фразу, точнее, восклицание:

— Если не перестанешь, я тебя убью!

Я узнаю голос Мариолы Прот.

В углу террасы — две тени. Они стоят, прижавшись, кажется, даже обнявшись. Кто-то плачет. Но кто? Непонятно. Через минуту тени расходятся. Одна исчезает, перескакивает через перила террасы и скрывается среди деревьев. Другая медленным, неуверенным шагом направляется к открытым дверям столовой. Проходит мимо освещенного окна и останавливается на мгновение, наблюдая за действиями Барса.

Теперь я вижу: это Иоланта Кордес.

Собственно, к тому времени я уже протрезвел. На меня свежий воздух действует очень хорошо, хотя некоторых именно от него и развозит окончательно.

Я тоже пошел в дом.

— Полцарства за чашку кофе! — высокопарно воскликнул я, обращаясь к Божене, которая как раз спускалась со второго этажа, соблазнительно покачивая бедрами.

Дудко спорил с Нечулло. Не знает, бедняга, что есть у нас «неприличные» темы. Например, теоретические споры о направлениях и путях современного кинематографа. Мы к этим вещам на самом деле серьезно не относимся, об этом в пристойном обществе говорить не принято. Это ведь что-то вроде заклинаний или тех лозунгов, которые надо отбарабанить на официальном собрании. Да, еще живут на этом некоторые кинокритики. Но мы, которые «это делают», не придаем никакого значения пустым формулам. Смешно бывает, когда какой-нибудь наивный журналист выпытывает, каковы были намерения режиссера, какую идею он хотел воплотить и совпадает ли результат с его мировоззрением и тем идеалом, которому он служит. Так называемые «тайны» нашей кухни, киношной или писательской! Господи, много можно бы порассказать о том, как это все происходит на самом деле. Во всяком случае, Густав, не совсем лишенный разума, не прерывал разглагольствований Дудко, он важно кивал головой, время от времени улыбаясь с тактичным одобрением. Мне расхотелось затевать диспут с Дудко. Он уже достаточно осрамился этим спором с Нечулло. Будет вполне достаточно, если я завтра мимоходом замечу Барсу: «Ты не слышал вчера принципиальной дискуссии Ромека и Густава? Очень жаль. И конец Ромуальду Дудко. Возможно, Барс хочет иметь главным редактором своего объединения послушного парня, но он не сумасшедший, чтобы ставить на такой пост дебила. Главный редактор — особа важная. Сколько щекотливых проблем можно решить с его помощью!

Я заскучал. И уже подумывал о том, как бы незаметно ретироваться, потеряв всякую надежду дождаться какой-нибудь забавной сцены. И вдруг наконец-то началось…

Кто-то включил магнитофон с записями самых модных танцев. Кажется, это сделала Мариола. Она не может жить без музыки. Записи эти привезла Божена из Америки, мы все ждали их и поэтому одобрили инициативу Мариолы. Божена не отличается хорошим вкусом. Ей нравится все, что блестит — об этом, впрочем, свидетельствует сам стиль ее жизни, ее дом, ритуал знаменитых „приемов“. В сущности, она не отличает настоящих произведений искусства от однодневных сенсаций и модного китча. Поэтому на кассетах, которые она привозит отовсюду, собраны шедевры и дешевки, серьезная музыка, экзотический фольклор и обычные, пошлые, но зато шумно разрекламированные шлягеры.

Мы в благоговейном молчании прослушали мазурку Шопена, исполненную восходящей звездой американской музыки, — сыграно было якобы специально для Божены. Но сразу после этого был твист, а потом — последний крик моды, о котором Божена нам уже говорила дрожащим от волнения голосом. Шейк — по-английски значит трясти, встряхивать, дрожать или шататься. Мариола сказала, что продемонстрирует нам, как это делается. Итак, партнеры стоят лицом друг к другу и выделывают несложные па ногами и определенное движение бедрами, раскачиваясь в разные стороны. Смотрят в глаза и обязательно ведут беседу. Как сообщила Божена, наиболее подходящим считается разговор на философские темы. Кроме того, необходимым реквизитом считаются бокалы с изысканными напитками, которые партнеры держат в слегка поднятых руках. Бокал тоже должен колыхаться в такт танца, однако нельзя пролить из него ни капли, зато можно и даже нужно время от времени отпивать из него глоток-другой.

Партнером Мариола выбрала своего мужа. Михал, которого среди друзей зовут „Мики“, а любовницы называли „Медвежонком“, выступил в этой роли без особого восторга: за последнее время он потолстел, отяжелел, он чувствовал, что будет выглядеть смешно рядом с худенькой, гибкой Мариолой. Но в нем еще жив шутовской дух, он не растеряется в ситуации, похожей на театральную мизансцену или съемочную площадку. Это даже было неплохо: возвышаясь над Мариолой, он изображал то разбойника, который хочет напугать маленькую девочку, то добродушного рыцаря или защитника, то английского лорда… Микульского и Кидриньского… Холоубека и Ханушкевича… Мы видели лишь то, что он объявлял своим бархатным баритоном, которым так легко соблазняет женщин. Кто-то однажды сравнил его голос с красным деревом. Светлые и темные слои на срезе красного дерева ложатся рядом мягкими волнами, их нежный, ни с чем не сравнимый цвет создает впечатление, что дерево пылает, выделяя невидимое тепло. Наверно, Дудко придумал это сравнение, это совершенно в его стиле. Он только забыл, бедняга, что под тонкий слой красного дерева часто кладут обычную сосновую доску. Интересно, как звучит этот „красно-деревянный“ баритон нашего героя-любовника в скандале с женой по поводу домашних расходов…

Я не знаю, шептал ли он ласковые слова или цедил сквозь зубы оскорбления, когда танцевал с Мариолой шейк. Салон у Барсов огромный, по нему можно на велосипеде кататься. Проты танцевали довольно далеко от того места, где я сидел с Лилианой, прижавшейся к моему плечу, так что расслышать, что они говорили друг другу, танцуя лицом к лицу, глядя прямо в глаза, я не мог. Нет, не так. Прот поглядывал на жену сверху, со снисходительной усмешкой, Мариола смотрела на него снизу вверх, запрокинув голову. Движениями она напоминала кобру, покачивающуюся в такт флейте заклинателя змей, как это изображают в научно-популярных фильмах или показывают в цирке. Но эта ее голова, откинутая назад, которую она с некоторым усилием постоянно удерживала в полугоризонтальном положении, невольно заставляла думать о голове утопленницы. Повторяю еще раз: не знаю, какой разговор вели Проты — раз уж в этом танце обязательно надо говорить, — но Мариола — это настоящая великая артистка. Своим танцем она может выразить все. Я в ее интерпретации обычной салонной „трясучки“ увидел страстную просьбу, гнев, а в конце — зловещую угрозу.

Когда они закончили под громкие аплодисменты, Божена скомандовала тоном, не терпящим никаких возражений:

— А теперь все! Все вместе! Танцуют все!

Она ловко подобрала пары. Их было только четыре в тот вечер, потому что было четыре дамы. Я танцевал с Лилианой, мы болтали о каких-то ничего не значащих пустяках. Себе Божена Норская выбрала Прота. Они подходили друг другу. Не знаю почему, но они всегда производят впечатление близких людей, в их фамильярности есть оттенок какого-то общего прошлого, они понимают друг друга с полуслова, с полувзгляда. Так было и на этот раз. Их согласованные движения, их сияющие лица говорили о том, что танец забавляет и радует их. Мариоле достался Дудко. На этот раз она танцевала с каменным лицом, как будто все вдохновение ушло у нее в предыдущий танец. Дудко паясничал. Я видел, что он болтает, не умолкая ни на мгновение, до меня донеслись обрывки фраз. Главным образом — „каноны современной хореографии“, „технократическая цивилизация“, „носитель интеллектуализма“, „человек перед лицом апокалиптической перспективы“, „угроза ядерной катастрофы“ и тому подобные трюизмы.

Совершенно особой парой были Иоланта Кордес и Густав Нечулло. Они даже танцевали в стороне, словно не хотели, чтобы кто-то подслушал их разговор. Насколько я понимал, Густав был раздражен и даже взбешен. Он говорил мало, я успел заметить это, когда мы с Лилианой приблизились к ним. Зато Иоланта не умолкала. Видно было, что она чувствует облегчение, извергая из себя потоки слов. Лицо ее, сначала болезненно напряженное, как бы оттаивало. Черты лица разгладились, глаза заблестели.

Барс решительно отказался участвовать в танцах. Он сохраняет достоинство гения, которое не следует подвергать даже таким встряскам. Он попыхивал трубкой со спокойствием сфинкса, равнодушно выслушивая какие-то рассуждения Фирко, которые тот шептал ему на ухо.

— Интересно, что там замышляют наши акулы, — подумал я. А когда через минуту снова посмотрел в ту сторону — оба пуфа около низкого столика были пусты. Джентльмены исчезли. Чуть позже я заметил их на террасе, они стояли, облокотившись на перила, спиной к дверям. Фирко все говорил. Барс время от времени кивал головой, то соглашаясь, то подвергая сомнению рассуждения собеседника. Был момент, когда он повернулся к нам. В свете, падающем на террасу через открытую дверь, я увидел нечто странное. Я увидел страх на лице Славомира Барса.

Мелодия шейка оборвалась. Покачиваясь и еще подергиваясь, мы отправились к нашим пуфам, креслам и подушкам. Мы не знали, что зазвучит теперь: хорал Баха или новый вариант чарльстона. Магнитофонная лента продолжала с легким шипением перематываться в кассете.

Лишь Иоланта не заметила, что шлягер кончился. Нечулло оставил ее, отступил на несколько шагов, но она и этого не заметила. Как загипнотизированная, она продолжала покачивать бедрами и неуклюже притопывать, переступая с ноги на ногу в самом центре салона. В одной руке она держала пустой бокал, а другую протянула вперед, то ли приглашающим, то ли молящим жестом. В этот момент зазвучала музыка. Это была какая-то ритуальная мелодия американских индейцев, она обрушилась на нас хриплым грохотом барабанов и пронзительным визгом дудок. Голос — непонятно, мужской или женский — монотонно выводил одну и ту же ноту. Иоланта и на это не обратила внимания. Она продолжала танцевать шейк, правда, соло. Ее движения даже совпадали с этой ритуальной мелодией, ей пришлось лишь чуть убыстрить темп.

Нечулло шагнул в ее сторону. Он, видимо, хотел остановить Иоланту и посадить на место. С присущей ему трезвостью ума он решил, что Иоланта не годится на роль жрицы, исполняющей танец в честь бога Солнца. Но Вожена Норская быстро схватила его за руку и, удерживая на месте, что-то шепнула ему на ухо. Он захихикал, заслоняя рот ладонью. Я все понял.

А Иоланта все танцевала. Она выгибалась в разные стороны, безвольная и сосредоточенная одновременно, заглядевшись на что-то, чего никто из нас не видел, сначала бормотала непонятно и бессвязно, может быть, заканчивала спор с Густавом, потом начала подпевать индейской мелодии. Да, да! Иоланта пела! Будто мало ей было того, что она танцует. Напоказ, одна, под обстрелом девяти пар насмешливых глаз.

Иоланта, сколько я ее помню, умела многое — но танцевать не умела никогда. Подолгу, бывало, приходилось ее уговаривать, пока она соглашалась на тур вальса в ресторане или у кого-нибудь на именинах. И делала она это неохотно, шла в круг с мрачной миной приговоренного, которого ведут на эшафот. Она не была ни музыкальна, ни грациозна, что бы она ни надела — все сидело на ней плохо. Она понимала это, так что ее неприязнь к танцам была обоснована. Это скорее мы, приглашая ее, хотели сделать ей приятное, пытались помочь ей избавиться от мучительного комплекса неполноценности. Даже то, что Густав ее в свое время расшевелил, когда она разошлась с Протом и стала лучше одеваться и следить за собой, даже это не помогло. В танце у нее путались ноги, она не слышала ритма, все время казалось, что она вот-вот упадет в обморок. И точно так же она никогда не умела петь — даже самой простой песенки не могла повторить, не фальшивя. А сейчас — этот ритм, такой однообразный, что даже причинял боль, тяжкий ритм — словно биение больного сердца, упрямо колотящегося в ребра в борьбе со смертью… Этот напев, переменчивый в интонациях, капризный, с ним могут справиться лишь неграмотные деревенские певцы — и великие артисты. И ко всему этому — Иоланта! Немузыкальная, неуклюжая, беспомощная, в своем дурацком костюме, сидящем на ней коробом, растрепанная, с безумными глазами, размахивающая бокалом, а другой рукой, словно слепой, ищущая дорогу.

Это было трагично. И жалко. И этого было уже слишком для того вечера — потому что мы, при всех наших пороках и грехах, все-таки не банда хулиганов. Мы знаем, что такое такт, что такое нормы поведения, умеем сдерживать свои чувства и вести себя в рамках приличия.

Но тогда в нас вселился какой-то злой дух. Может быть, повлияла эта странная, как бы усыпляющая мелодия. Может быть, напряжение, в котором прошел весь вечер, требовало разрядки. Потому что каждый из нас в тот вечер вел свою борьбу. И никто не мог сказать себе, что победил. Никто. И в каждом из нас еще сидел, еще клубился злой дух гнева, ненависти и неуверенности. А тут — такой чудовищный фарс. Что-то в нас прорвалось.

Кто-то засмеялся. Не помню, кто. И никто уже сегодня не скажет, кто засмеялся первым, потому что смех этот был странный, неестественный, незнакомый, истерический. Возможно, Вожена. Или Мариола. Или Лилиана Рунич. Во всяком случае, это был женский смех. Пожалуй, все-таки Мариола. Ее больше всего должен был рассмешить одинокий танец Иоланты. А потом засмеялись все. Засмеялись громко и неудержимо, безумно, до слез. Мы хохотали, мы захлебывались нашим смехом, а Иоланта танцевала. Танцевала и пела монотонно, без слов, хотя наш смех почти заглушил навязчивые, глухие удары индейских барабанов. Мы задыхались, давились смехом, а Иоланта его вроде бы и не слышала. Если она и напоминала несколько часов назад бесцветную жалкую моль, то теперь эта моль попала в ловушку и кружилась в смертельно опасном для нее круге. Дело в том, что еще в тот момент, когда Мариола согласилась показать нам, как танцуют шейк, Вожена направила весь свет в салоне в самый центр. А может быть — не моль, а ее белая сестра, которую Барс накрыл хрустальной чашей.

У Барса первого не выдержали нервы. Одним прыжком, с ловкостью, которую в нем трудно было предположить, он подскочил к магнитофону и выключил его.

Мелодия оборвалась. Мы перестали смеяться. Словно и нас кто-то выключил.

В тишине, которая вдруг наступила в салоне, раздался лишь один звук: это Иоланта швырнула на пол бокал, который до сих пор держала в судорожно стиснутых пальцах.

Она стояла перед нами, выпрямившись, застывшая неподвижно в кругу света в центре комнаты. Она была похожа на актрису того театра, где спектакль играют не на сцене, а посреди зрительного зала, на актрису, которая готовится прочитать свой главный монолог перед зрителями, окружающими ее со всех сторон.

— Ах, вы! — крикнула она в ярости. — Вы, сволочи! Смеетесь надо мной! Я всегда была для вас посмешищем. Думаете, я не знаю об этом? Думаете, я всегда была той простушкой, которая ничего не понимает? Ошибаетесь. Я все помню. Все помню и, пока жива, ничего не забуду. Ни одну из ваших подлостей, хотя каждый из вас уверен, что никто никогда ничего не докажет. Что никто вас не разоблачит. Это вам только кажется. Страшный суд не смог бы так точно припомнить ваши грехи, как я это сделаю.

— Она сошла с ума, — шепнула мне Лилиана.

Я пожал плечами. Обвел взглядом всю компанию. На лице Мариолы отразилось крайнее изумление. Божена была взбешена. Она запланировала спектакль, но не такой, она с удовольствием посмотрела бы, как Иоланта, например, огреет Лилиану или Мариолу мексиканской трубкой. Фирко презрительно усмехался: и не такое он видел, и всегда выходил сухим из воды. Дудко пялился на Иоланту с глуповатым восхищением: может быть, он удивлялся, что особа, чьи акции на нашей бирже стоили так низко, вдруг проявила такую отвагу. Нечулло нервничал и беспокойно крутился на своем пуфике. Соседка моя тоже была смущена. Меня это удивило: чего может бояться Лилиана, недавно вступившая в наш круг? Мне самому эта сцена была просто неприятна, как всякая выходка дурного тона.

А Барс? Наш великий Барс? Он повел себя весьма странно. Он еще стоял около магнитофона, но то, что других вывело из равновесия, его как будто успокоило. Он скрестил на широкой груди руки — прямо-таки наполеоновским жестом — прислонился спиной к стене, выставил вперед левую ногу, чтобы было удобнее, — можно было подумать, что он готовится к большому, захватывающему спектаклю, который собирается посмотреть, не выпуская изо рта трубки. Он вел себя как олимпиец, которому не страшны и не опасны наши мелкие драмы. Я смотрел на него и до меня вдруг дошло, что он выражает своей позой, какой глубокий смысл. Он никогда не перестает быть режиссером. Это стало его второй натурой. И сейчас перед нами тоже режиссер на съемочной площадке, который внимательно следит за каждым движением актера, играющего данную ему роль. Режиссер пока не вмешивается: все идет согласно его плану.

— Иоланта, прекрати! Не поясничай!

Это крикнул Михал Прот. Видимо, после стольких лет супружеской жизни он не мог избавиться от чувства собственности, а может, ответственности за Иоланту.

Окрик этот вызвал совершенно противоположную реакцию, нежели та, на которую рассчитывал наш герой-любовник. Вместо того, чтобы утихомирить, он еще больше взбесил Иоланту. И он стал первой жертвой ее ярости. Глаза ее дико блестели, она выкрикивала со страстью:

— Молчи, красавчик! Ты был, есть и всегда будешь тряпкой. На все согласишься, ничего не постесняешься, лишь бы только остаться идолом, лишь бы только, увидев тебя, продавщицы падали в обморок за прилавком, а школьницы дрались из-за твоего автографа. Да ты умираешь от ревности, если не твоя физиономия украшает календари и копеечные сумки на деревенских ярмарках…

— Это правда, — пробормотал я, но Лилиана не слышала. Затаив дыхание, она смотрела на Иоланту, которая продолжала свою обвинительную речь. А Иоланта кричала:

— Ты от собственной матери отперся ради карьеры. Хороша была бедная уборщица, пока работала на тебя. Да и вначале это было выгодно: чем не пропуск — из простой семьи! А потом ты стал закрывать ее на кухне. Для твоих новых друзей, для твоих важных гостей она была домработницей… Что, не правда? Ну, попробуй возразить! Разве не при мне ты напился, как свинья, и избил ее, а она убежала и бросилась под трамвай?! Она говорила, что со стыда бы сгорела, если бы тебя судили из-за нее…

— Но ты-то ее не защищала! — воскликнула Мариола.

— Молчи! Не твое дело. Впрочем, у тебя, наверное, уже открылись глаза? Ты уже сообразила, что это не ты сделала карьеру, а он заключил выгодную сделку, женившись на тебе? Уже поняла, что женщины для него — лишь ступеньки лестницы, по которой он карабкается вверх? А если залезть выше уже нельзя, то ему нужны кариатиды, чтобы удерживали на себе всю тяжесть его жизни и карьеры. Он не имел ничего против, чтобы я спала с Густавом. Он хотел избавиться от меня. В самом начале, когда он еще выступал в провинциальных театриках, жена-журналистка была ему полезна. Мои знакомства, мои связи… Но потом этого оказалось мало. А я и Нечулло — это был выход. Что, разве не так, Густавчик? Разве ты не обещал ему, что когда мы выживем Барса, а ты станешь художественным руководителем объединения, то все самые лучшие роли в лучших фильмах достанутся Мики, дорогому Мики?

— Бред какой-то, — процедил сквозь зубы Михал Прот. — Ты все врешь. Просто я уже не мог больше вытерпеть с тобой и дня.

Она нетерпеливо прервала его:

— Знаю, знаю. После пятнадцати лет совместной жизни я оказалась вдруг некрасивой, глупой и скучной. Ты мне все высказал, я помню. А Мариола оказалась той единственной, которая может понять твою загадочную душу, потому что она моложе меня на двадцать лет. И больше зарабатывает. И еще ты рассчитывал на то, что, когда женишься на ней, Фирко перестанет выжимать из тебя подарки на водку за то, что дает тебе хорошие роли… вы же стали родственниками! А кому ты ее сейчас подкладываешь, ну-ка, скажи? Эй, Мариола, не стесняйся, поведай нам, в чью постель он тебя запихивает? Не Трокевича ли, например, ведь тот собирается снимать какой-то грандиозный боевик? А Медвежонок уже чует, что „Вихрь“ на ладан дышит… Все видели, как после премьеры последнего фильма он заталкивал тебя в машину Трокевича.

Да, это был удар! Конечно, все мы знали о романе Мариолы с режиссером Трокевичем, все началось с их якобы случайной встречи этим летом на курорте. Но это было не самое важное, Барс и Трокевич — вечные антагонисты, как сказал Словацкий, два бога на противоположных сторонах кинематографического небосклона. Барс, старый хитрец, знаток всех тайн ремесла, — и Трокевич, вундеркинд польского кино, оригинал, режиссер-философ, хотя и не каждый воспринимает его сложные конструкции в стиле барокко, его символику и метафоры, его видение нашей действительности. Мне лично произведения Трокевича напоминают венецианские зеркала, оправленные в драгоценные рамы, но зеркала с трещиной. Барс и Трокевич никогда не говорят один о другом плохо. Даже по-своему уважают друг друга. Но рано или поздно лишь один из них останется на поле боя, это понятно. Михал Прот не мог совершить большего предательства, нежели затевать тайные переговоры с Трокевичем. Он — человек Барса, он, которого Барс сделал из ничего.

— Ты думаешь, Мариола, что он только с нами так поступил? Только с тобой и со мной? А Божена? Ведь это Михал свел нашу знаменитую киношную пару. Это он пять лет назад подсунул Божену Славомиру. Божену, мою сестру, мою сводную сестру…

Вот этого я не знал, а я ведь всегда думал, что знаю о людях из „Вихря“ все. Да, это действительно сенсация! И смешная к тому же! Трудно представить себе двух женщин более непохожих, чем Божена и Иоланта. До брака с Боженой Барс был женат дважды. Первая погибла во время войны или сразу после, точно не помню. Вторая была политической деятельницей, занимала все более и более высокие посты в учреждениях, руководящих нашей культурной жизнью. Некоторым благодаря ей очень не поздоровилось в то время, которое называют „эпохой ошибок“, хотя, я думаю, правильнее было бы говорить об „ошибках эпохи“. Я сам тогда написал роман, о котором сейчас говорю, что он был ошибкой, хотя предпочел бы не стыдиться его. Да что там, признаюсь, что я очень к нему привязан — как мать к неполноценному ребенку. Но из-за одного этого романа мои коллеги поставили крест на всем моем творчестве. Впрочем, не будем об этом. Снова я отвлек я, а ведь речь шла о женах Барса. Пришло другое время, и Барс развелся со своей активисткой, потому что она портила ему репутацию в хорошем обществе. Довольно долго он жил в одиночестве. Этому великому лицемеру нравилось, когда за его спиной шептали: „Одинокий орел… Аскет в пустыне… Один, словно король пущи — зубр…“ Пошли даже сплетни, что его сексуальные интересы круто переменились. Это ведь сейчас стало модно. Видимо, эти слухи его раздражали, вот он и женился на Божене. Впрочем, вполне возможно, что с его стороны это настоящая большая любовь. Может быть, первая и последняя в его жизни. Ну что ж, стареющий, некрасивый мужчина и молодая, прелестная женщина…

— И до сих пор бы Боженка учила детей физкультуре в наших родных Кельцах, если бы не Медвежонок. И была бы она старой девой, потому что кто же из келецких женихов ей подходил? Но ведь есть эта идиотка, старшая сестра! Ненамного, правда, всего на два года…

Бац! Это значит, что наша Боженка гораздо старше, чем она говорит…

— Такая сестра должна помогать родне устраиваться в жизни. Вот и устроилась моя Боженка в Варшаве. Благодаря Медвежонку и мне.

Теперь я понял, почему это Барсу взбрело в голову купить у Иоланты рассказ и экранизировать его. Это Божена убила одним выстрелом двух зайцев. Это была плата Иоланте за то, что она пригрела сестру первое время в Варшаве, и магарыч Проту за хорошо сыгранную роль свата. Но только ли за это? Была ли Божена совершенно равнодушна к Медвежонку?

Невольно я пропустил мимо ушей что-то из рассуждений Иоланты, я просто задумался обо всем этом. Когда я опять прислушался к ее словам, она уже выкрикивала новую порцию оскорблений, голос ее вибрировал, он то поднимался до истерического визга, то срывался в глухих, сдавленных рыданиях, то вдруг снова резал уши, как бритва. Она наносила удары меткие и болезненные:

— Меня, Мариола, не обманешь. Я знаю, за что ты ненавидишь Божену. И за что меня. Это не ревность. Михал ведь только играет соблазнителей, а любовник из него никудышный. Мы с тобой это хорошо знаем. Ипохондрик, вечно у него тут болит, там колет. Устал после съемок. Должен как следует выспаться, чтобы хорошо выглядеть. Ему нянька нужна, а не жена и не любовница. Тебя снедает зависть! Ты завидуешь нам из-за наших детей. Ты отняла у меня Анджея и развратила его. Ты думала, что привяжешь его к себе, и что же — мы обе потеряли его. Ты ведь этого хотела? Этого, не так ли? Что ж, радуйся, твоя взяла. А теперь ты из-за Агнешки рвешь и мечешь…

— Какая Агнешка? — проскрежетал Барс.

У Барса голос неприятный, но он обычно владеет им. Впрочем, он считается молчуном. Но когда что-то выводит его из равновесия, голос его похож на треск разрываемой материи.

— Ах, так ты ничего не знаешь? — злорадно расхохоталась Иоланта. — Не знаешь о нашей маленькой семейной тайне? Этой тайне семь лет и она воспитывается в детском доме. Чтобы мамочке не мешать. И папочке тоже. Чтобы не усложнять им жизнь. Агнешка — это дочь Михала и Божены. Да ты не переживай, ведь это тебя не касается. Уговори Божену родить еще одного ребенка, на этот раз от тебя. Понимаешь, дорогой мой Славомир, с Мариолой дела обстоят совсем иначе. Она…

— Молчи! Молчи, или я убью тебя! — маленькая хрупкая фигура Мариолы в одно мгновение оказалась рядом с Иолантой.

Я думал, Мариола ее ударит. Схватит любой тяжелый предмет, что под руку попадется, и ударит. Но Иоланта предвидела это. Она отскочила в сторону и закончила:

— Она вообще не может иметь детей! Она никогда не родит! Никогда!

Она показывала пальцем на Мариолу, которая застыла в агрессивной позе. Не Мариола ударила Иоланту — это Иоланта раздавила Мариолу, даже не прикоснувшись к ней. Мариола вся сжалась, став еще меньше, еще худее, чем была на самом деле. Она стала похожа на обиженного ребенка. Отступила, на ощупь нашла кресло, бессильно упала в него и громко, отчаянно зарыдала.

Этот инцидент как бы сдвинул нас с наших мест, на которых мы застыли, как в трансе. Божена подошла к бару и налила рюмку коньяка. Подала Михалу, жестом дав понять, чтобы он велел Мариоле выпить. Прот нежно обнял жену и, откинув густые запутанные волосы с ее лица, принялся вытирать ей слезы носовым платком.

— Может, пора прекратить это представление, Иоланта? — обратился я к ней достаточно резко.

— О, нет! — Она обратила ко мне темные, сверкающие злым триумфом глаза. — Не заставляй меня молчать, Павел. И тебе от этого может быть кое-какая выгода.

— Мне? — удивился я.

— Не бойся. Я не буду считать денег, которые „Вихрь“ угробил, покупая киноновеллы и сценарии твоих друзей и знакомых, потому что тебе это было надо. Но, может, тебе интересно будет узнать, почему „Вихрь“ находится накануне краха? Да, финансового краха. Это контрольная палата может писать в протоколах и докладных: „бесхозяйственность“, „перерасход“, „неэффективное использование фондов“ и так далее. А я тебе скажу: обычный грабеж. Каждый брал сколько хотел и когда хотел. Фирко только предлоги выдумывал. Потому что были люди, которые держали его на крючке. Они знали то, что и я теперь знаю: почему такой человек не должен находиться на ответственном посту, куда он исчезал иногда на целые недели, что он уже наизлечимый алкоголик! Что доходит иногда до белой горячки. Что его надо тогда отвозить в клинику, а он оттуда сбегает, как только придет в себя. А одна пьянка была такая, — она показала пальцем на Дудко и Нечулло, — с этими вот господами, что девушку, которая не хотела с ними позабавиться, выбросили из окна пятого этажа. Потом говорили: несчастный случай или самоубийство. Ни то ни другое. Убийство. Обычное убийство.

— Ну, хватит, — высокая костлявая фигура Фирко выросла рядом с Иолантой, словно из-под земли.

Он схватил ее за плечи и попытался усадить на тахту.

Однако он не принял во внимание, что Иоланта находилась в состоянии страшного возбуждения. Истерик чувствует в себе необыкновенную силу, когда знает, что все внимание обращено на него. Иоланта рванулась и освободилась из его рук. Она отбежала на несколько шагов и, загородившись от него высоким креслом, продолжала:

— А знаешь ли ты, Павел, что останешься на бобах, когда „Вихрь“ разлетится вдребезги… Потому что все, кроме тебя, уже обдумали свою дальнейшую карьеру. Мой милый шурин, например…

Барс тупо уставился на носки своих модных итальянских туфель. Казалось, что ему уже все равно.

— Он все предусмотрел. В случае чего — фьюить! И нет его! Есть денежки в западных банках, есть контракты, жить можно. Есть с чего начинать. Он-то думает, что все рассчитал, а я, право, не уверена… Потому что я знаю свою дорогую сестричку, Боженку, а ведь по крайней мере половина его капиталов положена на ее имя… А вот пан Нечулло и пани Лилиана Рунич не собираются покидать отчий край. Пересидят кризис и снова выплывут. А пересидят, потому что деньги есть. Откуда? Интересно… Это ты, Густав, украл у меня драгоценности, которые я получила от Михала, а твоя новая пассия состряпала копии. Мне ты подбросил фальшивки, а оригиналы продал Божене. А может, подарил, не знаю… Ничего, клянусь, я из вас свое добро вытяну. Из горла вырву, или ты пойдешь за решетку, там и сгинешь. И за что же ты Боженке такую радость устроил?

Божена побледнела, а Лилиана, как перед этим Мариола, громко зарыдала. Она бросилась мне на шею и принялась орошать слезами мой парадный пиджак. Я был сыт всем этим по горло и решил прекратить шабаш. Я отодвинул Лилиану и встал. Видно, что-то особенное было в выражении моего лица, потому что, взглянув на меня, Иоланта попятилась и прижалась к подоконнику. Дело в том, что в салоне Барсов кроме двери есть еще и два окна, тоже выходящие на террасу. Окно это было слегка приоткрыто, сквозь узкую щель сочилась тьма и проникал холодный освежающий воздух из сада. Я подумал, что перед тем, как укротить Иоланту, я должен узнать одну важную вещь. Я спросил ее, глядя прямо в глаза:

— Ну, полегчало тебе? Выкричалась? Слава богу, никого постороннего не было. Надеюсь, ты не ведешь дневник…

Она вызывающе расхохоталась:

— А ты думаешь, что я все это… так, для смеха? Задаром? Я роман написала. Обо всех вас. Обо всем этом. Завтра передаю в издательство. Пусть все узнают. Пусть вся Польша посмеется. Я хотела только проверить, какие у вас будут физиономии, когда вы прочитаете про себя, ну, скажем, в „Экспрессе“ — роман с продолжением. А сегодня была генеральная репетиция, понимаешь? Должен понять. Про тебя там тоже будет. Что ты…

Я не знал, какие сенсационные разоблачения на мой счет есть в запасе у Иоланты. Но каковы бы они не были, я решительно не желал, чтобы она сейчас с ними выскакивала. А с тем, что она собирается напечатать, я бы как-нибудь управился.

„Пора заткнуть ей рот“, — подумал я. И надо сделать это быстро и надежно.

Я сильно ударил ее по лицу открытой ладонью. Она пошатнулась и схватилась рукой за щеку. При этом она задела плечом оконную раму, и окно широко распахнулось.

Именно тогда это и произошло.

Из темноты в открытое окно брызнула желтая искра… Эта искра ударилась в плечо Иоланты, скатилась по ее руке на пол, а Иоланта громко, страшно крикнула. Крикнула и упала.

Этой искрой на самом деле был сиамский кот Божены Норской, Йоги, который, видимо, прыгнул с перил и одним прыжком преодолел полуметровое расстояние, отделяющее его от окна. Почему он не прыгнул в дверь? Не знаю. Разве можно понять тайны кошачьей натуры? По дороге он наткнулся на препятствие — плечо Иоланты Кордес. Но не исключено, что кота кто-то швырнул в окно — кто-то, скрывающийся в темноте. Я слишком был занят Иолантой, поэтому не могу с уверенностью утверждать, что в этот момент все были в салоне и сидели на своих местах. Я не думаю, что кто-то из присутствовавших может вспомнить это обстоятельство со всей точностью. Слишком большая поднялась суматоха.

События стали разворачиваться с ошеломительной быстротой. С Иолантой, лежащей у моих ног, творилось что-то непонятное. Тело ее сотрясали судороги. Она широко открыла глаза и хватала ртом воздух, как рыба на берегу.

Я попытался поднять ее, чтобы положить на тахту. Она оказалась такой тяжелой, что мне это не удалось.

— Воды! — крикнул я, повернувшись к остальным. — И помогите мне кто-нибудь…

Мы подняли Иоланту втроем: я, Дудко и Нечулло. Когда ее положили на тахту, рука Иоланты бессильно упала. Открытые глаза все еще смотрели на меня, но так неподвижно, что я понял: Иоланта умерла. Мне стало страшно. И в то же время в этом было что-то неприличное, глупое.

И тут из кухни до нас донесся крик, полный ужаса и удивления. Я бросился к открытым кухонным дверям. Остальные побежали вместе со мной. Столпившись, мы молча смотрели на Божену, которая стояла на коленях на кухонном полу, выложенном белым кафелем, склонившись над трупом кота Йоги. Сомнений не было: кот на кухне был так же мертв, как и женщина на тахте в салоне-столовой супругов Барсов — и погиб он так же таинственно и мгновенно, как и его жертва.

Кто-то сказал — кажется, Фирко, — что надо немедленно вызвать „скорую помощь“ и милицию. Барс пошел к телефону в салон и позвонил в отделение милиции в Джежмоли.

Я посмотрел на часы: было ровно девять часов вечера.

Павел Бодзячек

Варшава, 10 сентября 1966 года.»


На этом кончается затянутый и слегка претенциозный рассказ Павла Бодзячека о трагедии в Джежмоли. Я отложила в сторону рукопись, испытывая весьма противоречивые чувства. Автор не вызывал у меня ни симпатии, ни доверия. Верно ли он описал происшедшее? Что добавил от себя? О чем умолчал?

Видимо, капитан Хмура тоже критически отнесся к этому произведению, которое якобы должно было помочь ему выяснить, почему погибла Иоланта Кордес. К последней странице скрепкой был приколот листок, на котором капитан записал свои замечания:

«Автор необъективен. Выяснить подробности во время следствия. Обязательно допросить Дудко и узнать, что говорила Иоланта Кордес о Павле Бодзячеке».

7

Думаю, что, прочитав произведение Павла Бодзячека, Себастьян Хмура с облегчением погрузился в протоколы медицинской экспертизы. Он, наверное, чувствовал то же, что и потерпевший кораблекрушение, долго носившийся на волнах безбрежного океана и вдруг увидевший на горизонте спасительную землю.

Медицинская экспертиза — это не расплывчатые, неуловимые впечатления, а реальные, бесспорные факты. Комбинация этих фактов, как математическая формула, дает право сделать вывод, который не могут поколебать никакие обстоятельства, особенно если за работу берутся специалисты, обладающие глубоким знанием теории, огромным практическим опытом и располагающие современной техникой.

Итак, отдел криминалистики Главной комендатуры в Варшаве представил капитану Хмуре два протокола вскрытия и несколько результатов химического анализа. Подробные описания отдельных этапов исследования я лишь просмотрела. Мне, дилетанту, эти профессиональные тонкости ничего не говорили.

Гораздо более понятными и важными показались выводы, объясняющие причину смерти Иоланты Кордес и кота Йоги. Заключение экспертов и токсикологов выглядело следующим образом:

«Следует признать, что пострадавшая, Иоланта Кордес, умерла вследствие введения в ее организм смертельной дозы цианистого калия. Цианистый калий проник в кровь через поврежденный эпителий плеча, на котором имеются глубокие царапины нанесенные когтями передних лап кота. Равномерность распределения яда на кончиках когтей кота исключает возможность случайного попадания его на лапы животного — например, если бы кот залез в сосуд с ядовитым веществом или наступил на марлю, пропитанную ядом. Смерть кота наступила вследствие проникновения яда в организм через слизистую пищевода. Можно допустить, что животное проглотило цианистый калий, слизывая с когтей кровь Иоланты Кордес».

Коротко и ясно. Официальные эпитафии для кота и женщины, убийцы и ее жертвы. Мне это кажется абсурдом: кот — убийца! Даже если предположить, что существует организатор преступления, кто-то, кто смазал кошачьи когти смертельно опасным ядом, все равно ведь лишь от Йоги зависело, произойдет убийство или нет. Стоп. Я ведь еще не знаю всего, что уже знал Хмура, когда он в последний раз завязал черную тесемку бантиком и отправил папку в архив.

Хмура ничему не верит на слово. Если есть показания свидетеля, он их проверит. Если имеется заключение экспертизы, он будет вгрызаться в него со всех сторон, пока не избавится от всех сомнений. Поэтому к заключению приколоты собственные заключения Хмуры. Несколько строк, выписанных из «Токсикологической химии» Тадеуша Дуткевича, выдержки из «Судебной медицины для юристов» профессора Гживо-Домбровского.

«Синильная кислота и цианистый калий применяются в фотолабораториях и в гальванопластике…»

«Отравление синильной кислотой или цианистым калием может наступить вследствие проникновения их в организм через дыхательные пути, через пищевод (при проглатывании яда), через поврежденную кожу (это могут быть небольшие, почти незаметные царапины)…»

«В некоторых случаях отравление вызывает почти мгновенную смерть. Человек вдруг падает, издает резкий крик, начинаются судорогой, затем следуют несколько отрывистых вздохов, а потом — гибель. Смерть наступает в большинстве случаев в течение нескольких минут».

И еще:

«Жидкая или газообразная цианистая кислота употребляется при дезинфекции кораблей, складов, жилых помещений, а также входит в состав инсектицидов. В различных отраслях промышленности цианистая кислота употребляется чаще всего в солях: при чистке и закаливании металлов, позолоте, гальванопластике, в химическом синтезе, при производстве пластмасс, циамида кальция, светильного газа, а также в легкой промышленности и в химическом анализе…»

Я никак не могу понять, зачем Хмура повыписал все это, раз у него было совершенно ясное заключение экспертов-токсикологов. Но вот он сам отвечает на листочке, вырванном из блокнота и приколотом к пачке документов. Хмура пишет:

«Описание действия цианистого калия на человеческий организм, имеющееся в обоих учебниках, и описание смерти Иоланты Кордес, данные Павлом Бодзячеком, практически совпадают. Следовательно, эту часть его рассказа можно считать заслуживающей доверия. Во время допросов следует выяснить, кто из участников приема имел доступ к цианистому калию. Главный вопрос: кто и с какой целью намазал когти кота ядом? Версии:

а) кто-то назло Божене Норской хотел убить ее кота;

б) кто-то нанес яд на когти кота, желая убить среди собравшихся того, кого Йоги больше всего любил и к кому скорее всего прыгнул бы на колени, попав в салон;

в) кто-то сделал то же самое, но с прямо противоположной целью: рассчитывая на то, что разозленный кот бросится на человека, которого больше всех не любит;

г) кто-то сделал это, чтобы убить Иоланту Кордес.

В случаях б) и в) смерть Иоланты Кордес наступила случайно: именно она, отступая перед Бодзячеком, оказалась у кота на дороге. Случай г) кажется наиболее сомнительным: каким образом организатор убийства рассчитал, что кот прыгнет именно на Иоланту Кордес? Это было бы возможно, если бы из всех присутствующих кот больше всех не любил Иоланту или именно ее любил больше всех.

Если бы предполагаемой жертвой была не Иоланта Кордес — версии а), б) в), — то совершенно несостоятельны все рассуждения Павла Бодзячека о предательстве Иоланты по отношению к людям своего круга. А значит, не имеет значения его упрек в том, что обвинения членов объединения „Вихрь“ в аморальном поведении стали причиной трагедии в Джежмоли.

Итак, прежде всего надо обратить внимание на следующий факт: чтобы натереть ядом когти кота, требуется определенное время, даже если предположить, что организатор преступления уже имел при себе приготовленный яд. Все участники приема имели эту возможность до обвинительного монолога Иоланты Кордес, то есть тогда, когда никому, видимо, не было известно, что она намеревается сделать. В момент истерики Иоланты все находились в салоне. Кот прыгнул ей на плечо, когда она только собиралась закончить свою речь. Домыслы Бодзячека, что кто-то бросил кота Иоланте на плечо с террасы, незаметно пробравшись туда в общей суматохе, кажутся весьма сомнительными…»

Нижняя часть листка оторвана. Видимо, Хмура сделал еще какие-то записи, но они показались ему не заслуживающими внимания, и он убрал их, чтобы не отвлекаться. А может, он рисовал там цветочки и чертиков, размышляя о нелогичности рассказа писателя Павла Бодзячека?

На листке — дата, указывающая на то, что все эти версии Хмура анализировал уже после того, как получил заключение экспертов. В то время он уже собрал информацию — все, что знали участники приема, их друзья и знакомые, их коллеги по работе и соседи по дому. Он проштудировал рукопись Павла Бодзячека. И все-таки — сколько вопросов! Я откладываю в сторону эту пачку документов, которые Хмура соединил одной большой скрепкой и выделил из остальных, словно отдельную главу романа. Итак, начинается следующая глава.

8

Сначала, словно выступление, опять листок из блокнота Хмуры со следующим замечанием:


«Все врут. Сил моих нет. Хотя на первый взгляд некоторые кажутся довольно симпатичными людьми. Думаю, Иоланта и Бодзячек переборщили в очернительстве своих коллег. Похоже, они просто добились меньше успехов, чем остальные, отсюда и зависть, порождающая ненависть.

Но поскольку дело необычное и сложное, я хочу применить другой метод. Из протоколов допросов участников приема постараюсь выделить важные для меня темы. Просто вырежу ножницами и наклею полоски на отдельные страницы. Вместо того чтобы искать и сравнивать фрагменты разных допросов на одну и ту же тему, сразу буду иметь все под рукой. Тема первая — вопрос о цианистом калии».


А дальше — подколотые скрепкой странички. На первой красным карандашом написано:

«ОТКУДА ВЗЯЛСЯ ЦИАНИСТЫЙ КАЛИЙ НА КОГТЯХ КОТА ЙОГИ?»

Из протокола допроса Славомира Барса

Хмура: Осматривая место преступления, мы нашли в вашем доме в Джежмоли баночку с цианистым калием. С какой целью вы его хранили?

Барс: Для усыпления бабочек. Это самый простой и наиболее гуманный способ. Вы видели мою коллекцию? Это результат многолетних трудов.

Хмура: Да, я понял, что это ваше хобби. Где хранится яд? Кто может иметь к нему доступ?

Барс: Естественно, я держу его в специальном шкафчике, который закрываю на ключ. А ключ всегда ношу с собой. В том же шкафчике находятся и другие препараты и принадлежности.

Хмура: Но ведь это обычный шкафчик с простым замком. Ключ легко подделать…

Барс: Я никогда не считал нужным заботиться об охране мастерской. Кроме меня, никто в доме не интересуется коллекцией и не посмел бы войти туда без моего разрешения, тем более что-то трогать.

Хмура: Но в тот вечер было иначе.

Барс: Я глубоко расстроен происшедшим, очень сожалею. Но знаете ли вы, что такое страсть коллекционера? Я поймал великолепный экземпляр белого ночного мотылька. Экземпляры, предназначенные для коллекции, следует усыплять немедленно, иначе они теряют почти всю пыльцу с крыльев. Поэтому я на некоторое время покинул общество и отправился в мастерскую, чтобы препарировать мотылька. Но я спешил, нехорошо оставлять гостей надолго… Что поделаешь, бывает… Я забыл спрятать этот несчастный флакончик в шкаф. Да еще оставил открытым экзикатор. Это такой стеклянный сосуд, на дно которого насыпается цианистый калий, потом туда помещается бабочка и прикрывается крышкой.

Хмура: Где вы все это оставили?

Барс: Там, где работал. На подоконнике в мастерской.

Хмура: Окно было открыто?

Барс: Да, приоткрыто. Я люблю свежий воздух.

Хмура: Когда вы потом снова взяли в руки флакон и экзикатор, не заметили ли вы, что порошка стало меньше?

Барс: Нет, не заметил. Впрочем, признаюсь, я просто не обратил на это внимания. Я был слишком потрясен тем, что произошло. И потом, поскольку лишь я один пользуюсь всем, что находится в мастерской, то никогда не считаю нужным вести какой-либо учет порошка или отмечать его уровень в флаконе.

Хмура: Кстати, вы очень затруднили расследование тем, что так поспешно убрали флакон и экзикатор с подоконника. Там могли быть отпечатки пальцев… постороннего человека.

Барс: Я не подумал об этом. Видите ли, я педант. Прежде чем положить все принадлежности в шкафчик, я всегда протираю их салфеткой. В мастерской должна быть идеальная чистота. Иначе коллекция может испортиться.

Хмура: Понятно… Итак, мы приходим к выводу, что каждый из присутствовавших на приеме мог воспользоваться содержимым флакона или открытого экзикатора, на дне которого оставался цианистый калий. Причем не обязательно было даже входить в мастерскую. Достаточно было перегнуться через подоконник, стоя на террасе.

Барс: Да. Видимо, так.


Из протокола допроса Божены Барс-Норской

Хмура: Вы примерно представляете себе действие яда, называемого цианистым калием?

Божена Норская: Я только знаю, что он действует мгновенно. Пан капитан, сколько лет уж прошло с тех пор, как я учила химию…

Хмура: Да, но вы же читаете иногда детективы, смотрите фильмы…

Божена Норская: Простите, пан капитан, но литература такого рода меня не интересует…


Из протокола допроса Катажины Налепы

Хмура: Как давно вы служите домработницей в доме Барсов?

Катажина: У пана Барса, извиняюсь. Пятнадцать лет.

Хмура: Знаете ли вы, что пан Барс хранит в мастерской, в таком фарфоровом флаконе с притертой пробкой, в своем шкафчике с препаратами?

Катажина: А чего ж тут знать? Отраву против бабочек. И на комаров, и на мух, и на другую пакость тоже хорошо действует. Мы с хозяином как-то окуривали этой отравой подвал, кухню и выгребную яму. Газ такой из этого делается. Но одной мне хозяин не разрешал этим заниматься.

Хмура: И сами вы никогда этого не брали?

Катажина: Упаси господи! Мне даже в мастерской разрешается убирать, только когда хозяин там находится.


Из протокола допроса Михала Прота

Прот: Цианистый калий? Понятия не имею, зачем он нужен. Знаю только, что это яд, и все. Ну, знаю, что Барс зачем-то держал эту гадость у себя, но зачем — это мне неизвестно.


Из протокола допроса Мариолы Прот

Мариола Прот: У меня дома когда-то было немного цианистого калия. Я выпросила крошечный пакетик у моего двоюродного брата, который работает в химическом институте. Это было в то время, когда врач сказал мне, что у меня никогда не будет детей… Я не хотела жить. А брату я сказала, что собираюсь травить крыс в подвале.

Хмура: Где теперь этот порошок?

Мариола Прот: Куда-то делся. Может быть, я по рассеянности выбросила его во время уборки…


Из протокола допроса Анджея Прота

Анджей: Цианистый калий? А что это такое? Видите ли, пан капитан, по химии у меня всегда были двойки.

Хмура: Это яд.

Анджей: Я в этом не разбираюсь. Мы с ребятами в такие игры не играем. У нас другие развлечения…


Из протокола допроса Ромуальда Дудко

Дудко: Конечно, пан капитан. Я использую цианистый калий. Я ведь страстный фотограф и, кроме того, снимаю короткометражные документальные фильмы. Сам проявляю и печатаю снимки, сам обрабатываю кинопленку. А для этого нужен этот чертов цианистый калий, ничего не поделаешь… Без него никуда. Но в кармане я его с собой не ношу. Честное слово.


Из протокола допроса Лилианы Рунич

Лилиана Рунич: Да, у меня дома есть цианистый калий. Я этого не отрицаю. Я ведь художница, моя квартира — одновременно и мастерская. Кроме графических и оформительских работ, я еще занимаюсь изготовлением бижутерии. Для этого необходим цианистый калий.

Хмура: Знает ли пан Густав Нечулло, который, как нам известно, часто бывает у вас, где вы храните яд?

Лилиана Рунич: Да, он любит смотреть, как я работаю.

Хмура: Значит, он имел доступ к вашим запасам цианистого калия? Мог незаметно отсыпать себе немного для каких-нибудь своих целей?

Лилиана Рунич: Конечно, мог…


Из протокола допроса Тадеуша Фирко

Фирко: Я сам доставал цианистый калий для Барса. Директор объединения должен иметь связи среди снабженцев… Откуда я его взял? Ей-богу, не помню. Кажется, достал в Лодзи, на какой-то текстильной фабрике.


Из протокола допроса Павла Бодзячека

Бодзячек: Да, я видел, как Барс препарировал бабочку на подоконнике своей мастерской. Ну и, естественно, я знаю, что он всегда для этого пользуется цианистым калием. Другие предпочитают эфир. Это дело вкуса и привычки.

Хмура: Кто, кроме вас, был свидетелем этих, скажем так, манипуляций пана Барса?

Бодзячек: Минутку… Я постараюсь припомнить… Мариола? Нет. Божена?.. Тоже нет. Наверное, это они ругались в спальне Божены на втором этаже, прямо над мастерской Барса. Конечно, если бы кто-нибудь из них выглянул из окна, то мог бы увидеть. Да нет. Когда женщины ругаются, они ничего не видят. Ах, да! Вспомнил. Кроме меня, еще Иоланта могла это видеть.


Показаниями Павла Бодзячека кончаются страницы с наклеенными вырезками из протоколов. Эти полоски выглядят как телеграммы. Не хватает лишь подписей внизу. Хмура собрал все это, как говорится, в кучу, но не снабдил никакими примечаниями или комментариями. Либо эти показания рисовали столь ясную картину, что не нуждались в пояснениях — он уже знал все, что хотел узнать, либо наоборот: он до сих пор ничего не знал.

Дело, однако, выглядит как классический детектив: так или иначе каждый либо сам имел яд, либо знал, что он есть у Барса и знал, где этот яд искать. Итак, каждый из участников приема, не исключая и серого кардинала «поместья» Барсов — Катажины Налепы, мог натереть когти кота Йоги смертельно опасным ядом.

9 Симпатии и антипатии кота Йоги

Это название, как всегда написанное красным карандашом, дано следующей главе «романа», состоящей из полосок, которые капитан Хмура вырезал из протоколов и наклеил на листы бумаги.

Итак, Хмура взялся за разработку четырех версий, ища ответ на основные вопросы: на что рассчитывал человек, вооруживший кота смертельным ядом? На какую реакцию животного надеялся он в этой ситуации? На каких предпосылках основывал свое поведение человек — либо очень хитрый, либо очень наивный?

Скрупулезность Хмуры еще раз поражает меня, когда я принимаюсь за чтение этой подшивки. В комендатуре над ним посмеиваются. Говорят, что если жена застрелит мужа, который занимается производством зубных щеток, то в материалах дела наверняка будут заметки Хмуры об истории и технологии изготовления этого товара. Он узнает о зубных щетках все, что только можно узнать. Потому что, как он всегда говорит, «вдруг это что-нибудь даст»? Кроме того, он утверждает, что между человеком и предметами, которыми он окружен, вещами, которые он любит, его профессией существует большая, хотя и не всегда сразу заметная связь.

И вот, на первой странице главы, посвященной характеру кота Йоги и его отношениям с людьми, заметки Хмуры:

«„Царство зверей“ — по Брему, обработал Лаковитц, перевод Станислава Ревиньского. Стр. 87. — Кошки. Хищные животные, с умеренно длинными ногами, хватающие добычу в прыжке… Лапы округлые, передние — с пятью, задние — с четырьмя пальцами, снабженные очень острыми, подвижными когтями. Все кошки ходят на пальцах, то есть не наступают всей подошвой, но только пальцами.»

Хмура сразу же использует эту информацию для своих целей. Красной чертой отмечено предложение, в котором говорится об обыкновении хватать добычу в прыжке. Подчеркнуты также слова: «подвижные когти» и «ходят на пальцах». Далее Хмура делает вывод:

«Иоланта — в качестве добычи. Отсюда и прыжок. Подвижные когти — вот проблема. Тут два варианта. Первый: кто-то натирает коту когти на подоконнике мастерской Барса. Кот возбужден этой процедурой. Инстинкт предостерегает его: опасность. Он защищается, вырывается, так что должны быть повреждения краски и на подоконнике. Надо проверить. И на перилах террасы.

Время произведения этой манипуляции: не раньше, чем перед самым началом обвинительной речи Иоланты, потому что во время ее „выступления“ все были в салоне и никто не уходил, как утверждает Бодзячек. Если бы кто-то сделал это раньше, то неестественное поведение животного обратило бы на себя чье-нибудь внимание. Наверняка кот как-нибудь пытался избавиться от вещества на своих когтях.

Второй вариант: кто-то смазывает коту когти ядом непосредственно перед тем, как Йоги бросился на Иоланту. Кот разъярен, вырывается (или его толкают в этом направлении) и прыгает на плечо Иоланты. Этот вариант кажется мне более реальным. Надо проверить, может быть, кого-то все-таки не было в салоне в конце обвинительной речи Иоланты?

Коты ходят на пальцах. Эта деталь может пригодиться мне при рассмотрении такой возможности: Йоги сам наступил в экзикатор с цианистым калием, который Барс оставил открытым. Нет, невозможно: нет следов яда на поверхности пальцев кота. Поручик Игначак возражает мне, говорит, что коты прячут когти, втягивая их в мешочки пальцев, — а именно так ходят коты, с втянутыми когтями. Значит, Йоги, втянув когти, ввел бы яд в организм и погиб бы сразу, не успев ни на кого броситься. Но я сегодня наблюдал за котом, которого взяла в дом моя жена Марианна. Кот при ходьбе втягивает когти не целиком, самые их кончики выступают из мешочков, находящихся внутри пальцев. И кто-то это предусмотрел. Яд находился только на самых кончиках когтей. Почему кот не слизал его? Животные обычно хорошо разбираются, что годится в пищу, а что нет. Но кот — хищник, его привлекает запах свежей крови. Лишь почувствовав кровь жертвы на своих когтях, Йоги не удержался и стал облизывать их, подавив инстинкт самосохранения».

Первая страница на этом кончается. А на второй снова наклеены полоски, вырезанные из протоколов допросов.


Говорит Божена Барс-Норская

Йоги… Я тяжело переживаю эту утрату. Мне страшно не хватает его. Не знаю, поймете ли вы меня, пан капитан, но я просто обожала это существо. Видимо, Йоги это чувствовал, потому что из всех домашних признавал лишь меня. Он ходил за мной по пятам, как собака. Всегда ждал меня у калитки. Стоило мне позвать его, сразу же прибегал из любого уголка сада. Ему было четыре года. Муж подарил его мне в первую годовщину нашей свадьбы. Славек знал, что я мечтала о кошке. Кого еще любил Йоги… Не знаю… Он был настоящий дикарь. Он не любил, когда к нему прикасались чужие, мог совершенно неожиданно броситься и поцарапать. Как-то меня долго не было дома, и он за это время так одичал, что очень больно укусил мужа за руку. Когда у нас бывали гости, я обычно закрывала Йоги в своей комнате. Так было безопаснее всего. Чужие люди в доме его раздражали. Кроме того, он терпеть не мог шума, громкой музыки, сигаретного дыма и запаха алкоголя. В тот вечер я его тоже закрыла. Но он, видимо, как-то выбрался, когда мы с Мариолой входили в спальню. Мариола хотела поправить макияж. Если Йоги и ненавидел кого-нибудь со всей страстью, так это Мариолу. А она панически боялась его. Не знаю, почему. Может быть, у нее слишком быстрые, слишком резкие движения, кошки этого не любят. Как-то он бросился на нее, когда она демонстрировала новую танцевальную композицию…


Говорит Славомир Барс

Я купил Йоги для Божены в маленьком магазинчике на Новом Святе, там продают домашних животных, птиц и рыбок. Я иногда захожу туда, чтобы поговорить о бабочках с профессором, владельцем магазина. Иногда я покупаю у него интересные экземпляры. Конечно, это не так интересно, они уже препарированы, а для коллекционера дороже всего то, что он сам поймал… Как-то я увидел у него объявления, что продаются сиамские кошки. Он показал мне котят. Один из них, именно Йоги, мне понравился. Я подумал, что он чем-то похож на мою жену. У него были такие же голубые глаза, смолисто-черная головка и грациозные движения. Да и случай был подходящий: приближалась первая годовщина нашей свадьбы. Я принес ей котенка, но был очень разочарован и расстроен. Ей не понравился мой подарок. «Терпеть не могу кошек!» — крикнула она и сбросила Йоги с колен. Но когда я объяснил ей, почему купил сиамского кота, она согласилась со мной и приняла подарок. Со временем она привыкла к Йоги, даже любила фотографироваться с ним. Однако относилась к нему скорее равнодушно, скорее как к элементу интерьера в доме, который я для нее построил.

А я любил Йоги… Однажды Йоги что-то натворил, уже не помню, что именно. Кажется, порвал дорогую кашмирскую шаль Божены. Она сидела перед зеркалом и причесывалась. Рассердившись, она бросила в него щетку. Йоги бросился на нее. Если бы не мое вмешательство, он бы ее страшно поцарапал, она была в платье с короткими рукавами. Я схватил его прямо в воздухе, и тогда, не помня себя от ярости, а может быть, защищаясь, Йоги укусил меня за палец. Но это случилось один-единственный раз. Из наших гостей Йоги любил Иоланту. Именно Иоланту. Когда она приходила к нам, он подбегал к ней и ласкался. Божена, кажется, даже ревновала его к Иоланте. Она прогоняла его и закрывала в своей комнате. Еще он любил Михала Прота. Зато терпеть не мог Бодзячека. Фыркал на него и выпускал когти. Ну и, к сожалению, мне никак не удалось уговорить Касю и Йоги подружиться…


Говорит Катажина Налепа

Фу, я терпеть не могла этого звереныша. Я вообще не люблю котов, потому что они воняют. Ну, была бы собака, это я еще понимаю. Причем большая, дворовая. Когда хозяева уезжают, я остаюсь одна-одинешенька в этих хоромах, так мне все время кажется, что за каждым кустом вор сидит или бандит какой-нибудь. А вы что думаете? В доме столько добра! Есть что взять. Да хоть бы этот котяра мышей ловил, так ведь нет! Давно бы я огрела шваброй по башке, если бы не пан Барс. Мой хозяин носился с ним, как с ребенком, прости господи. А иной раз и разговаривал с ним целыми часами, когда хозяйки дома не было. Потому что пани наша не больно-то его любила. Кого из гостей Йоги любил?.. Откуда мне знать, я в залу не захожу, когда там гости сидят. Ага, Фирко один раз от него на кухне спрятался и еще кричал мне, чтобы я как следует закрыла дверь, лучше всего на ключ, потому что Йоги умел открывать дверь — прыгал на ручку. Пан Фирко вроде пошутить хотел и дунул на него дымом от сигареты, а кот чуть было зенки-то ему и не выцарапал. Пани Иоланту, покойницу, Йоги любил. Я иногда видела, как пани Иоланта шла себе по газону, а котище у нее на плече сидел. И эту — новую симпатию пана Густава — Йоги тоже уважал. А пана Густава — нет. Один раз я видела, как за тем столом в саду Йоги сидел на коленях у пани этой, как там ее, Рунич, что ли, а она взяла его под мышки и стала пугать им пана Нечулло. И что вы думаете, пан капитан, прыгнул котище на Нечулло, тот аж под стол залез, а кот — за ним. Так все господа тогда смеялись…


Говорит Анджей Прот

Я… люблю котов. Я редко бывал у Барсов, два или три раза. Мне нравилось играть с Йоги. Смешной зверь.


Говорит Михал Прот

Я никогда не задумывался над тем, люблю ли я Йоги и любит ли он меня. Вообще-то я люблю зверей. Но при моей жизни, при моей работе, при том, что я постоянно на съемках и подолгу не бываю дома, я не могу позволить себе завести какое-нибудь животное. А кто бы им занимался? Еще Иоланта любила и кошек, и собак, и птиц. Когда Анджей был маленький, у нас дома был настоящий зоопарк. Но Мариола говорит, что любит животных только на свободе, в лесу, среди живой природы. Впрочем, у нее и времени нет, ее ведь целыми днями не бывает дома. А Йоги ей не нравился, потому что она терпеть не может Божену. Какие-то их бабские дела. Не знаю, в чем дело, но Божена тоже плохо относится к Мариоле. А я очень хотел, чтобы они подружились…


Говорит Мариола Прот

Я вообще не выношу никакой неволи, никакого плена. А одомашненное животное — это ведь животное в плену. Но с Йоги я хотела подружиться, чтобы отбить его у Божены. Из вредности? Может быть. А вы, пан капитан, любите таких добреньких людей? Это же маска. Таким нельзя доверять. Я потихоньку приносила Йоги всякие лакомства. И потихоньку давала ему. Он ест только сырое мясо, вот я и подкупала его то куриной печенкой, то кусочками вырезки. Божена как-то застукала нас на таком нежном тет-а-тет. Она устроила страшный скандал, кричала, что я хочу отравить ее кота, и потом всегда натравливала его на меня. Подлая баба, говорю вам. А Иоланта тоже подлизывалась к Йоги, только он всегда избегал ее. Как увидит ее, так и удирает. Словно боится ее. А это странно, ведь сиамские коты — смелые и умные животные.


Говорит Густав Нечулло

Вы уверяете меня, пан капитан, что Йоги не любил меня, а я его боялся? Абсурд! Эта сцена за столом в саду? Да ведь это была шутка! Милый розыгрыш! Вот кого Йоги на самом деле терпеть не мог, так это Бодзячека. Однажды Павел хотел напоить Йоги коньяком. Кот опрокинул всю посуду на столе, разбил рюмки и чашки. С тех пор Божена закрывала Йоги на ключ в своей комнате, когда бывали гости.


Говорит Лилиана Рунич

Йоги? Экзотический звереныш. Мы с ним дружили. Кого он любил, а кого нет? Не знаю. В самом деле не знаю. Я недавно стала бывать в Джежмоли.


Говорит Павел Бодзячек

Все очень просто: я не люблю кошек. И меня не заботит их доброе отношение ко мне. Йоги вызывал во мне особую неприязнь, потому что был страшно балованный. Кто это видел, чтобы так нянчиться с котом…


Говорит Ромуальд Дудко

По заказу пана Барса и его жены я сделал целую серию фотографий Йоги. Намучился страшно. Но чего не сделаешь для людей, от которых в некотором смысле зависишь, правда? Я видел однажды, как Прот пнул Йоги — не знаю, может и нечаянно. Во всяком случае, так он потом говорил. Я не люблю, когда мучают животных. Я с радостью завел бы дома кошку, но у меня собака, к сожалению, терпеть не может всю кошачью братию. Йоги старался держаться от меня подальше, наверное, чуял собачий запах… Иоланта вроде бы любила кошек, надо же, как ей не повезло, что именно кот отправил ее на тот свет. Она собирала материалы для книги о кошках, это должна была быть такая кошачья энциклопедия, «все о кошках», стихи, песенки, отрывки прозы, цитаты из научных исследований, шутки. Она даже предлагала мне, чтобы я занялся изобразительной стороной, знала, что у меня большой фотоархив и что фотография — мое хобби. Но я не горел желанием сотрудничать с ней. Иоланта, как говорится, выпала из обоймы, ее плохо принимали в нашем кругу, некоторые просто игнорировали, так что лучше было дел с ней не иметь. И зачем мне было рисковать и портить себе репутацию, так ведь?


Я думала, что на этом кончаются высказывания всех, кто в некотором смысле был заинтересован характером Йоги, однако ошиблась. Оказалось, что Хмура принял во внимание еще одного человека, участвовавшего в приеме в Джежмоли, хотя допросить его Хмура не мог. Он поступил просто: приложил еще и статейку о котах из «Филипинки», написанную Иолантой Кордес. В самом конце было его замечание:

«Двухлетней давности статью о кошках, вырезанную из детского журнала „Филипинка“, я нашел во время обыска на письменном столе в квартире Иоланты Кордес. Как показала проверка, в свое время она сотрудничала с этим журналом и публиковала там маленькие научно-популярные статьи».

Я бегло просмотрела статью: автор явно симпатизировала кошкам и собрала много интересного об их истории и привычках.

10

Я отложила в сторону прочитанные страницы и подумала, что, наверное, редкому коту посвящают столько некрологов, как Йоги. Потом я взяла в руки несколько листочков, исписанных почерком Хмуры. На первом сверху было написано большими буквами:

КАК УБИТЬ БАБОЧКУ?

Похоже, Себастьян Хмура считал, что ответить на этот простой вопрос вовсе не так легко, если посвятил этой проблеме целое исследование.

«Сначала я собирался оформить обычный, нормальный протокол „допроса по поводу“ и так далее. Однако я пришел к выводу; что это мне ничего не даст. Ну, еще одна казенная бумажка, прочитав которую мой шеф недовольно буркнет: „Вот, пожалуйста, на что мои работники тратят драгоценное время“.

А беседа, которую я вел с одним очень интересным человеком по поводу ночных бабочек, дала мне большой материал для размышлений и заслуживает того, чтобы записать ее. Ассоциации, раздумья, суждения о людях… Но все это, к сожалению, не вмещается в рамки официального протокола. Поэтому я хочу записать этот разговор для себя, сохранить его неуловимое настроение, его подтекст. Может быть, что-нибудь из этого разговора пригодится в деле, которое я веду. Почему бы мне не попробовать подражать Бодзячеку?

В один прекрасный день я отправился на Новый Свят, у меня там были дела. Я зашел в маленькое ателье по пошиву женских блузок. Оно помещается в одном из павильончиков, что прячутся за домами на Смольной. Под тем предлогом, что я будто бы хочу купить подарок на день рождения своей жене, я заинтересовался десятью прелестными блузочками, грустно свисавшими с плечиков вдоль ширмы примерочной. К сожалению, они не продавались. Так сказала мне симпатичная пани с темными глазами и пышными черными волосами, скромно одетая в черное платье, с изящной старинной брошкой из слоновой кости, приколотой у воротничка.

Я настаивал. Она опять отказала и объяснила, что, во-первых, ателье шьет большей частью на заказ, а во-вторых, блузки эти сшиты для их постоянной клиентки, которая, к сожалению, опаздывает на примерку. Я лицемерно заломил руки: господи, да зачем же ей целых десять блузок?! И получил любезный ответ, что дама эта собирается за границу. Пани в черном платье снисходительно улыбнулась моей наивности: вот простофиля, не разбирающийся в тайнах женской души. Разве какая-нибудь женщина может считать, что у нее много блузок?

Имя Божены Барс-Норской ни разу не прозвучало в разговоре. Но я нашел адрес этого ателье в ее большой записной книжке, переплетенной крокодиловой кожей. Она лежала в доме в Джежмоли, около телефона. Обыск на вилле супругов Барсов, проведенный со всевозможными реверансами с нашей стороны, был процедурой весьма неприятной, хотя для нас совершенно необходимой. Ведь мы обязаны были проверить, не спрятал ли кто-нибудь, например, остаток цианистого калия…


Похоже, пани Божена едет за границу. Интересно. Она об этом ничего не говорила. Надо будет проверить в паспортном бюро.

Потом я заглянул в комиссионный магазин на противоположной стороне улицы. Здесь я уже представился официально. Без особых трудностей я узнал, что пани Норская очень часто сдает вещи на комиссию. Мелочами она себя не утруждает. Обычно это комплекты шикарного французского белья и дорогие меха. С января по сентябрь она получила здесь триста тысяч злотых. Все законно. Магазин высчитывает положенный процент. Если бы она еще не жаловалась на то, что ей постоянно занижают цены.

Третий визит был для меня самым важным. Я шел туда с бьющимся сердцем».


О, я знаю, куда отправился Хмура. В том квартале Нового Свята между угловым домом на Рутковского, где в пыльных витринах можно увидеть самую нелепую модную одежду, и Варецкой улицей, где в салоне «Десы» обедневшие аристократы, испытывающие острую потребность в наличных, передают в опытные руки любезных оценщиц остатки столового серебра и родительских сервизов, медные ступки с пестиками и керосиновые лампы, самовары и полотна Коссаков, а также иконы в таком количестве, что можно подумать, будто Польша издавна была православной, — именно там находятся три комиссионных магазина. Эти магазины — словно три островка зелени в высохшем русле реки. Здесь житель каменного города утоляет свою тоску по живой природе — даже если эта природа заключена в стеклянную банку с несколькими рыбками, меланхолично кружащими между крохотными клочками водорослей. Ни в чем так не проявляется дух предков, как в страстном желании иметь канарейку, что высвистывает свои звучные трели среди грохота трамваев, визга тормозов, стука тысячи шагов по тротуару и воя соседского радио.


Тот, у кого есть домик в предместье, может купить парочку голубей. Одинокий и сентиментальный утешится морскими свинками или хомячком. Сноб заведет экзотического сверчка. Здесь ждут своих хозяев персидский котенок и две таксы, попугайчики и боксер с бандитской мордой и ангельской доброты сердцем, ждут нас с вами, чтобы мы купили их и дали им место в своем доме. Ждут кого-нибудь, кого они верно и нежно любят.

В один из этих магазинов и направился Хмура, потому что именно о нем говорил Славомир Барс, когда рассказывал о том, как купил кота Йоги и о том, что время от времени пополняет свою коллекцию бабочек. Владельца этого магазина все называют не иначе как «пан профессор».

Здесь охватывает душный запах птиц и животных, живущих в клетках и клеточках, тесно уставленных в небольшом помещении. Глядя на аквариумы, кажется, что находишься на дне моря, в котором колюшки, вуалехвосты и золотые рыбки заменяют китов и акул. Подсвеченная зеленоватая вода пронизана серебристыми воздушными пузырьками и золотящимися, подвижными пятнышками рыбок, от нее идет таинственный изменчивый свет. А вот и житейская проза: какой-то клиент самозабвенно ругается из-за обогревателя для аквариума, который он недавно купил здесь и который уже испортился. «Из-за неправильного с ним обращения, надо уметь пользоваться такими сложными и чувствительными приборами», — ядовито парирует продавец. Два малыша пытаются засунуть пальцы в клетку к попугаю: клюнет или нет? В магазине полно людей. Кто-то спрашивает о чучелах птиц, необходимых для школьного кабинета биологии, кто-то не уверен, правильно ли он кормит черепаху, привезенную летом из Болгарии. Но зачем пришел сюда Хмура? Впрочем, пусть он сам расскажет.


С профессором можно поговорить за перегородкой, в темном коридорчике, тесном и заставленном какими-то коробками.

Он приглашает меня присесть к столу, заваленному бумагами и книгами. Наш разговор прерывает звонок телефона.

— Что? — переспрашивает профессор. — Змея? Нет, сейчас у нас нет этого вида…

Он смеется и кладет трубку. Крокодила еще никто не спрашивал? Нет? А жаль. Его можно приручить… Профессор худой и подвижный, у него румяные щеки, седеющие волосы и веселые глаза.

— Пан Барс? — улыбается он. — Ох, не вспоминайте, это меня бог наказал, не иначе.

— Он действительно такой страстный коллекционер? — с любопытством спрашиваю я.

Профессор пренебрежительно машет рукой:

— Э, где там… Три четверти его коллекции — из моего магазина. Я думаю, что это особый вид снобизма. Вы понимаете, артисты — люди странные. И чем страннее, тем лучше, — значит, более великий артист. Так говорят. Значит, надо иметь свою странность, чтобы никто не сказал: «Да он просто обыватель». Один знаменитый художник, знаете ли, собирает все в стиле сецессион, самое вычурное безобразие. Все восторгаются его коллекцией. А Барс выбрал бабочек. Благодаря мне возни у него с этим немного, а какой эффект! Все только об этом и говорят!

— Это, видимо, стоит больших денег?

— Единичные экземпляры или даже стенды — это не так уж дорого. Но в таком масштабе, как у Барса — да, конечно, он на этих бабочек просадил большие суммы. Но он не всегда рассчитывается со мной наличными.

— А как же? — разговор все более увлекал меня.

— Привозит мне разные экзотические экземпляры. И не только бабочек. Птиц, змей, земноводных, мелких животных. Раздобыл где-то удостоверение, что он делает это в научных целях. И привозит. Так что в итоге ему все это окупается.

Я еле сдерживал смех. Наш изысканный ценитель прекрасного, серьезнейшим образом ведущий расчеты мексиканскими лягушками и тритонами…

— И еще как ругается, если бы вы видели! Из-за каждого гроша! — В голосе профессора звучало глубокое презрение. Худое лицо искривилось в брезгливой гримасе.

— Скажите мне, пан профессор, почему Барс пользуется для усыпления бабочек цианистым калием. Нет ли других способов, менее… страшных? Безопасных для окружающих?

— Глупостями занимается, — фыркает рассерженный профессор. — Бабочка, усыпленная цианистым калием, становится жесткой. Ее потом нельзя расправить и красиво поместить на стенде. Нормальные коллекционеры усыпляют бабочек эфиром. Цианистый калий обычно используют в научных лабораториях, когда препарированный экземпляр должен служить для других целей, а не для экспозиции.

— Так почему же?

— Да я уже несколько раз объяснял ему. А он все свое. Говорит, что у него аллергия на эфир, что он задыхается, появляется сыпь. Не знаю, не проверял. Но мне кажется, вы уж меня извините, что это просто маскарад. Оригинальная деталь в биографии великого художника. Вот приходит кто-нибудь к нему, скажем. Эфир — это несерьезно. А так: «Ради бога, будьте осторожны! Пожалуйста, не прикасайтесь тут ни к чему. Это смертельный яд. Цианистый калий…» И все смотрят на него с уважением. Как же, человек каждый день играет со смертью!

Меня поразила точность этой догадки. Профессор хорошо разобрался в слабостях нашего маэстро. Мы принялись подробно обсуждать бабочек, дневных и ночных. Профессор охотно сменил тему разговора. Он рассказал много интересного о ночных мотыльках.

— Некоторые виды — это просто бедствие, стихийное бедствие для наших лесов и садов. Этот прелестный ночной мотылек с белыми крыльями и красивым именем портезия, которую, как вы мне рассказали, Барс в тот вечер умертвил цианистым калием, по-польски называется не так изысканно. Ее гусеницы так объедают листья деревьев и кустов, что остаются лишь голые ветки. Ведь бабочка — это только одна из трех стадий развития насекомого. Она живет недолго и заботится о сохранении вида. Самая важная, самая существенная стадия — это гусеница, прожорливая, хищная гусеница. Умная. Умеющая пережить зиму в коконе. Скрывающаяся днем, выходящая искать пропитание ночью. Они живут большей частью гнездами, среди своих братьев и сестер.

— А я всегда боялся «мертвой головы», — вспоминал я свои детские страхи. — У нее такие огромные крылья. А когда пытаешься поймать ее, она пищит как мышь.

— Это тоже хищник. Ее родина — побережье Средиземного моря. К нам она редко залетает. И, нарушая все обычаи мотылькового племени, она вовсе не питается цветочным нектаром. Она сосет сок покалеченных деревьев и ворует мед у пчел.

Наверное, мы могли бы так сидеть до самого вечера, рассуждая о чудесах природы, но я заметил, что профессор поглядывает на часы, пару раз заходили работники магазина: было необходимо его присутствие при каких-то орнитологических сделках. Я поблагодарил его за интересную беседу, за то, что он уделил мне свое драгоценное время, и, пользуясь случаем, заказал для Марианны на рождество щенка боксера. Хороший будет сюрприз под елку. Я лично считаю, что это куда лучше, чем блузка. Наконец-то найдется применение ее энергии на время, когда я поглощен своими служебными делами и редко бываю дома. Боксер — самый подходящий объект, канарейку она заговорила бы насмерть.

Я вышел, слегка одуревший от запахов этого зоопарка в миниатюре. Я долго бродил по Новому Святу, время от времени останавливаясь и размышляя обо всем, что услышал от профессора. Конечно, я узнал некоторые конкретные детали, кое-какие факты, которые наверняка пригодятся мне в расследовании. Но гораздо более ценной добычей я считал те мысли, которые пришли мне в голову во время разговора.

Павел Бодзячек в своем рассказе сравнивал Иоланту Кордес с белесой, незаметной молью. Но я думаю, что он ошибся. Его обманула внешность. А Барс? Не он ли своим характером напоминал прожорливое воплощение эффектной «мертвой головы», крадущей мед из пчелиных ульев и питающейся соками искалеченных деревьев? Не была ли таким деревом именно Иоланта? И вообще, весь этот круг — если правда то, что выкрикивала о них Иоланта и что отразил в своем рассказе Бодзячек, добавив и свои обиды и сплетни, сводя и свои счеты — если все это правда, то не напоминает ли этот творческий круг гусениц бабочки-дубовки, которые путешествуют длинными процессиями, гуськом, держась за ту, что ползет впереди? Профессор рассказал мне о странных особенностях этой вереницы. Если убрать лидера, то на его место становится следующая гусеница и ведет процессию дальше. Но если лидер, сбившись с пути или обходя преграду, наткнется случайно на конец вереницы, или прикоснется к туловищу какой-нибудь гусеницы, ползущей в середине ряда, то возникает замкнутый круг. И будет этот хоровод кружиться долго, бесцельно и бессмысленно, пока гусеницы не погибнут от голода и усталости.

Дубовка ядовита для людей. Волоски гусениц, отрываясь при малейшем ветерке, попадают на кожу и вызывают раздражение, сильный зуд и болезненные, долго не заживающие язвы.

Удивительны бывают аналогии, которые можно провести между миром животных и человеческими проблемами. Если у кинообъединения «Вихрь» забрать Барса, на его место сразу же выскочит другой любитель чужого меда — Густав Нечулло. А разве Барс не утратил в какой-то момент ориентацию и не уткнулся в самое пошлое и низкое? И вот уже Барс со всем его «Вихрем» крутится бессмысленно и бесцельно, крутится, крутится, и нет сил выйти из круга, не заколдованного, а созданного собственными ошибками. И разве не отравляет людей то, что при малейшем ветерке подымается в воздухе над нашими творческими кругами?

Не потому ли погибла Иоланта, что расшевелила гусениц в их гнездах, свитых из шелковых нитей?

И вообще — все ли сказала Иоланта, что ей было известно о наших кинематографических и прочих гусеницах, любящих выходить на охоту лишь в темноте и не терпящих, когда их с их делами вытаскивают на солнечный свет.

Свет несет смерть ночным мотылькам.

11

Я дочитала рукопись Хмуры и задумалась. Вот, пожалуйста: кто бы мог подумать, что среди следователей нашей милиции пропадают такие литературные таланты? Когда он уйдет на пенсию, наверняка издаст книгу воспоминаний под названием вроде «Убийца всегда оставляет след». Или более скромно: «Двадцать пять лет на посту».

На одной из страниц коллега пана Себастьяна поручик Ян Муха — я хорошо помню этого молодого человека по делу «голубых шиншилл» — докладывает, что по поручению Хмуры он обратился в паспортное бюро и получил следующую информацию:

«Славомир Барс и Божена Барс-Норская (урожденная Рознюрек) подали заявление о разрешении на выезд в Соединенные Штаты. Необходимость поездки Барс мотивирует предложением снять совместно с молодым американским режиссером Джоном Пипстоком фильм „Конец света“ для голливудской компании „Унион“. Гр. Барс-Норская предъявила контракт с американским импресарио на выступления в Лас-Вегасе. Предполагаемые сроки пребывания — один год. Заявление рассматривается. Паспортное бюро интересуется, нет ли у нас каких-либо возражений по поводу выезда семьи Барсов за границу в связи с ведущимся расследованием».

Вторая страница представляет собой твердый листок картона с приколотыми к нему несколькими фотографиями. Чего только здесь нет! Подоконник в мастерской Барса — вид сверху и в разрезе. На чертеж перенесены с фотографии следы, указывающие, в каком месте, в каком направлении и как глубоко кот Йоги повредил когтями краску. Химический анализ частиц краски, каких-то пылинок и крошек дает нам точный ответ — в какой день и в какое время Йоги мог буйствовать на подоконнике в святая святых своего хозяина. Все эти данные служат для обоснования вывода, изложенного кратко и ясно. Хмура, как всегда, обвел этот вывод красным карандашом, словно давая понять, что ему некогда углубляться в мелочи, ему важен результат. И я, подобно Хмуре, не обращаю внимания на малопонятные рассуждения специалистов, а читаю сразу:

«Следы кошачьих когтей на подоконнике датируются 5 сентября с. г. Они возникли между 19 и 21 часами. Следы в том месте, где кот, видимо, защищался от человека, хаотически перекрещены, и цианистого калия здесь не обнаружено. Длинные, глубокие борозды подтверждают, что затем кот прыгнул на террасу, и на кончиках его когтей тогда уже был цианистый калий, который обнаружен на следах всех четырех лап».

Что из этого следует? Кот Йоги не наступил нечаянно в сосуд с ядом, который Барс оставил открытым. Это человек сделал животное смертельным оружием. Но мы до сих пор не знаем, когда это произошло: перед обвинительной речью Иоланты или уже в самом конце ее прокурорского выступления.

Хмура — добросовестный работник. Как только ему что-то покажется неясным, он тут же предпринимает дополнительные исследования и старается немедленно рассеять все сомнения.

12 Божена, Иоланта и другие

Такой заголовок написал Хмура большими буквами в правом верхнем углу страницы, а под ним уже официально:

Протокол допроса гр. Божены Барс-Норской, 6 сентября с. г.

Таким образом, Хмура дал название очередной главе. Однако через некоторое время я понимаю, что он не думал о литературной композиции, им руководила профессиональная привычка. Во-первых, он заранее обозначил тему допроса. Во-вторых — объединил несколько протоколов, так как одним допросом нашей кинозвезды не обошлось. Не сразу Хмуре удалось достичь своей цели и выяснить до конца сущность ее отношений с окружающими.

Итак, в первом протоколе читаем:


«Анкетные данные: Бвжена Барс-Норская, родилась 15 апреля 1935 г. в Кельцах, проживает в Джежмоли под Варшавой, ул. Жаворонков, 17, замужем, профессия — актриса.

Хмура: Иоланта Кордес была вашей близкой знакомой?

Божена Норская: Трудно сказать…

Хмура: Я имею в виду, была ли она для вас одной из тех, с которыми надо вежливо здороваться и иногда приглашать в гости, или вас связывали близкие, сердечные отношения. Ну, скажем — дружба.

Божена Норская: Видите ли, при том положении, какое занимает мой муж, трудно бывает определить, кто действительно питает к нам искренние дружеские чувства, а кто лицемерит и подхалимничает, надеясь извлечь из знакомства с нами какую-то корысть.

Хмура: К какой же категории вы относили Иоланту Кордес?

Божена Норская: Иоланта погибла. Вы ставите меня в трудное положение.

Хмура: Несмотря ни на что, я прошу вас говорить правду.

Божена Норская: Ну что ж, в таком случае я скажу, что относила Иоланту ко второй категории. Когда-то мы с ней дружили. Иоланта тогда еще была замужем за Протом. Но мой муж все испортил своей нелепой идеей купить у Иоланты право на экранизацию ее рассказа. Как и следовало ожидать, сценарий никуда не годился. Мужу пришлось самому написать новый, и только после этого можно было приступать к работе.

Хмура: Насколько я знаю, фильм имел успех.

Божена Норская: Да, но никакой заслуги Иоланты в этом нет. Зато претензии у нее были, и еще какие! И самомнение, не дай господи! Из-за этого случились кое-какие недоразумения, и долгое время мы с ней почти не виделись. Так, иногда мимоходом в Доме кино.

Хмура: Как же она оказалась на вашем приеме? Судя по небольшому числу приглашенных, это был вечер для тесного круга близких друзей.

Божена Норская: Об этом вы лучше спросите моего мужа. Это он пригласил ее. Кажется, он хотел загладить все обиды и споры. А может, просто пожалел Иоланту, у него доброе сердце. Последнее время она чувствовала себя очень одинокой в нашем кругу. По ее вине, конечно.

Хмура: Иоланта Кордес была обижена только на вашего мужа или на вас тоже?

Божена Норская: Ладно, я вам скажу, пан капитан, ведь все равно кто-нибудь во время расследования вылезет с этой сплетней. Иоланта всегда ревновала меня к Михалу Проту, ее бывшему мужу. Но все это вздор, у нас с ним всегда были просто дружеские отношения. Талант и прочное положение в мире кино позволяют мне быть абсолютно независимой. Я ни в ком не нуждаюсь в качестве жизненной опоры.

Хмура: Как вы думаете, были ли у нее враги? А если конкретнее, то был ли среди присутствующих на приеме кто-то, кому была бы выгодна ее смерть?

Божена Норская: Враги… Я бы определила это не так. Иоланта сама была враждебно настроена по отношению ко всему миру. Она всегда создавала вокруг себя какую-то тяжелую, недобрую атмосферу. И если говорить правду, то каждый, кто был у нас на приеме, терпеть ее не мог.

Хмура: Например?

Божена Норская: С Протом, своим бывшим мужем, она постоянно скандалила из-за сына и алиментов. Не знаю, как там у них было на самом деле, но при безалаберности Иоланты тысячи ей, естественно, не хватало. Мариолу, она, ясное дело, ненавидела за то, что та отняла у нее Прота. Нечулло — за то, что он ее бросил. Лилиана отбила у нее Нечулло. Между нами говоря, было бы что отбивать! Пошляк и посредственность, каких мало. На Бодзячека и Дудко она обижалась за их критическое отношение к ее творчеству. Фирко якобы что-то там напутал при выплате гонорара… Ну, вот и все, кто был на приеме.

Хмура: Но вы не совсем ответили на мой вопрос. Я понимаю: недоразумения, обиды, склоки, и сама пани Кордес могла ненавидеть кого-то. Но для кого из них эта ненависть была настолько опасна, что могла толкнуть даже на убийство?

Божена Норская: Понятия не имею… По-моему… Видите ли, все эти личные проблемы и сердечные дела имели, конечно, определенное значение, но Иоланта не принадлежала к тем женщинам, для которых без любви нет жизни. В конце концов, даже потеряв Густава, она скоро утешилась бы с кем-то другим. Сомневаюсь, чтобы она по-настоящему любила его. А вот сын был для нее гораздо важнее. Так что на первое место я поставила бы Мариолу. Иоланта всегда говорила, что не Михал, а именно Мариола отняла у нее сына и развратила его. Она даже подозревала Мариолу в том, что та соблазняла мальчишку. Да, Мариола могла опасаться ярости Иоланты. Тем более, что говорят, Мариола не может иметь детей. А Михал любит детей и очень привязан к Анджею. С другой стороны, Михал очень непостоянен, особенно в отношениях с женщинами. Мариола могла бы удерживать его при себе, завоевав доброе отношение Анджея. Но этому мешала Иоланта. Ее смерть решила проблему в пользу Протов. Анджей сейчас в колонии, что-то там натворил, естественно, по недосмотру Иоланты. Но когда он оттуда выйдет, Михал возьмет его к себе. И Мариола получит то, что хотела.

Хмура: Понимаю. Когда пан Бодзячек подошел к пани Иоланте Кордес, чтобы, как он утверждает, привести ее в чувство, где вы были в тот момент и что делали?

Божена Норская: Я побежала наверх, в мою спальню, а точнее, в ванную, чтобы взять из аптечки валериановые капли для Мариолы. Иоланта в пьяном виде наговорила ей гадостей, как и всем остальным, впрочем. Мариола страшно расстроилась. Я спустилась сразу же, как только услышала крик.

Хмура: Крик Иоланты Кордес?

Божена Норская: Да. Впрочем, тогда я не поняла, кто кричал. Просто увидела лежавшую на полу у окна Иоланту. Бодзячек сказал, чтобы дали воды. Я пошла на кухню, прямо передо мной туда забежал Йоги. Он сел и стал лизать лапку.

Я налила в стакан воды и, когда повернулась, увидела, что Йоги в агонии. У него были судороги. Я что-то крикнула, не помню, что, и все вдруг оказались на пороге кухни.

Хмура: Окна вашей спальни и ванной находятся над террасой?

Божена Норская: Окно моей спальни находится над мастерской мужа, то есть по другую сторону от дверей салона. Ну, да, естественно, над террасой. Окно ванной находится как раз над тем окном салона, через которое Йоги прыгнул на Иоланту. Терраса идет вокруг всего дома, так что все окна находятся над террасой. Пан капитан, вы считаете…

Хмура: Я пока что ничего не считаю, я просто спрашиваю. Мне нужно узнать все подробности.»


Тут в протоколе — дыра, сделанная ножницами капитана Хмуры. Он вырезал фрагмент, касающийся цианистого калия и тайн кошачьего сердца.

Следующий протокол допроса Божены Норской отмечен более поздней датой и снабжен замечаниями Хмуры, что он перепечатан с магнитофонной записи. Пани Божена Норская была так потрясена всем происшедшим, что врач рекомендовал ей постельный режим. Хмуре пришлось самому отправиться в Джежмоль, чтобы задать пани Божене несколько нетактичных и весьма неприятных вопросов.


Хмура: Я на вас обижен. Я просил вас быть со мной откровенной, а вы утаили кое-какие важные факты. К сожалению, они стали известны мне из допросов других свидетелей.

Божена Норская: Я знаю, что вы имеете в виду. Весь этот вздор, который понаписал Бодзячек.

Хмура: Пока что я не считаю, что придется проводить очную ставку свидетелей, поэтому позвольте мне не называть источники полученной информации.

Божена Норская: Ну да, вы обещали ему полную секретность. Но я-то знаю. Его жена — настоящая клуша и света белого за своим Павликом не видит. Считает его гениальным писателем, божеством. Она так неприлична в своем идолопоклонстве, что он стесняется появляться вместе с женой в обществе. У нас с ней общая педикюрша. И вот пани Бодзячек открыла ей страшную тайну, под большим секретом, конечно. Якобы Бодзячек так поразил вас своим умом и талантом, что ему было предложено сотрудничать с вами и участвовать в расследовании. И что он сейчас трудится над каким-то сочинением, которое поможет вам установить убийцу, что у Павла очень буйная фантазия. И нельзя верить ни единому его слову.

Хмура: Извините, что я вас перебиваю. Речь в данный момент идет не о пане Бодзячеке, а о ваших отношениях с Иолантой Кордес. Почему вы утаили от меня тот факт, что Иоланта была вашей сводной сестрой?

Божена Норская: Ну и что? Я, по-вашему, должна рассказывать каждому встречному, что моя мать прежде, чем вышла замуж за моего отца, успела овдоветь? Никто и не знал, что мы с Иолантой сестры. Она была ребенком моей матери от первого брака, вот и все. Я должна признаться вам, мы никогда не чувствовали друг друга сестрами. Мать любила меня больше, чем Иоланту, потому что я была красивее и умнее, пользовалась успехом. Иоланта завидовала мне. И поэтому в конце концов ушла из дома и уехала в Варшаву с первым встречным. А именно — с Протом. Он тогда выступал в Кельцах в составе какой-то агитбригады. Читал патриотические стихи. Это очень плохо у него получалось.

Хмура: Ну хорошо, а ребенок? Ваш и Михала Прота? Маленькая Агнешка?

Божена Норская: О чем вы говорите? Я не понимаю. У меня нет никакого ребенка. Ни от Михала, ни от кого другого. Это какая-то ошибка.

Хмура: Но об этом говорила ваша сестра, Иоланта Кордес, у вас на приеме, в своей обвинительной речи, обращенной ко всем собравшимся.

Божена Норская: Какая там обвинительная речь! Вопли старой истерички, вот и все. Я уже вам объясняла. Иоланта напилась как сапожник. С ней это случалось, к сожалению. Перед тем она несколько раз затевала скандалы в общественных местах. Например, на премьере нашего фильма она громко сказала кому-то, так что на несколько рядов было слышно: «Смотрите, вон сидит этот плагиатор Барс!» Но ведь никто к этому серьезно не относился. Никого не волновали бредни мифоманки. А она была мифоманка, пан капитан. Все это знают. Она придумывала себе разные приключения, конфликты…

Хмура: Прошло уже несколько дней с тех пор, как произошла эта трагедия. Надеюсь, вы пришли в себя. Не размышляли ли вы о тех вопросах, которые я вам задал во время нашей первой встречи?

Божена Норская: Опять вы о врагах! Ну, хорошо, так и быть, скажу. Конечно, я об этом думала. Вы посеяли во мне… как бы это сказать… зерно сомнения. И знаете, к какому я пришла выводу? Что единственным человеком — кроме Мариолы, конечно, — который мог опасаться Иоланты, был Павел Бодзячек.

Хмура: Бодзячек? Но почему? Только потому, что отверг ее сценарий?

Божена Норская: Вы не понимаете некоторых нюансов. Чувствуется, что вы плохо знаете наш круг. Наши браки нестабильны, наша любовь мимолетна. Что делать — специфика профессии, нашего образа жизни. Под этим углом зрения Иоланта ничем не отличалась от всех нас. Именно это я и имела в виду, когда говорила, что не следует искать причин ее смерти в любовных перипетиях. Или супружеских неудачах. Или даже в финансовых трудностях. Для каждого из нас самое главное в жизни — его творческие, профессиональные успехи. Для Иоланты это тоже было вопросом жизни или смерти. Конечно, мы не питаем нежных чувств к тем, кому повезло больше, чем нам, но если кто-то проиграл — тут мы бываем необыкновенно жестоки и безжалостно исключаем его из своего круга. Так произошло и с Иолантой. Она видела в Бодзячеке своего злейшего врага. И была права. Он создал такое мнение о ее творчестве, что от нее только мокрое место осталось. Это он заказал Дудко разгромную рецензию. Он дискредитировал и уничтожил Иоланту как писательницу.

Хмура: Но зачем он это сделал?

Божена Норская: Откуда мне знать… Может быть, потому, что с ним когда-то поступили точно так же? А может, он чувствовал, что Иоланта талантливее его? Может, от скуки? Не знаю. Это очень злой человек. Холодный, жестокий. О некоторых говорят, что они идут по трупам. Павел тоже идет по трупам, но… в лакированных туфлях. И убивает — в белых перчатках. Он калечит людям жизнь для собственного удовольствия, чтобы говорили, что не дай бог попасться в его лапы. Чтобы его боялись. И тогда он чувствует, что что-то значит. Он при всех хвастался, что уничтожил Иоланту. Видимо, это дошло до нее.

Хмура: Ну, хорошо, Иоланта ненавидела его больше, чем всех остальных. Но каким образом она могла отомстить ему?

Божена Норская: Не знаю. Но думаю, что Иоланта могла раскопать в его жизни что-то такое, что в одно мгновение погубило бы литературную карьеру Павла Бодзячека. Обратите внимание, пан капитан, что никто из нас не отреагировал так активно и энергично на болтовню Иоланты, и именно Бодзячек решил заставить ее замолчать, причем применил известный способ обращения с истеричками, когда нет другой возможности прекратить приступ. Я даже сперва подумала, что Иоланта упала в обморок от удара, когда он наотмашь врезал ей по лицу…

Хмура: Каковы отношения между вами и Тадеушем Фирко?

Божена Норская: Я сказала бы, что служебные, но ведь все равно не поверите… Фирко ко мне приставал, а я его отшила, с тех пор он смотрит на меня волком…

Дальше идут подписи Хмуры, секретаря, перепечатавшего допрос с магнитофонной ленты, и Божены Норской, которая подтвердила, что она действительно сказала все именно так, как зафиксировано в протоколе.

Третий протокол еще больше неприятен для пани Божены, чем предыдущий. Он возник после того, как Хмура прогулялся по Новому Святу и получил донесение Яна Мухи о намерении нашего кинематографического семейства выехать за границу.


Протокол допроса гр. Божены Барс-Норской, 28 сентября с. г.

Хмура: Я не знал, что вы собираетесь за границу.

Божена Норская: Вы считаете это отягчающим обстоятельством в связи со смертью Иоланты? Но ведь мы с мужем часто ездим за границу. Мы представляем там отечественный кинематограф. На фестивалях, в культурных программах…

Хмура: Но на этот раз…

Божена Норская: Мы едем работать. Что в этом плохого?

Хмура: Ничего. Но, к сожалению, нам придется задержать вашу поездку, поскольку следствие по делу об убийстве вашей сестры еще продолжается. Вам придется оставаться в Польше до тех пор, пока оно не будет закончено.

Божена Норская: Но у нас сроки! Если я нарушу контракт, мне придется платить неустойку! Где я возьму такие деньги?

Хмура: Поговорим откровенно. Думаю, вы догадываетесь, что, приглашая вас в третий раз, я имел в своих руках куда больше данных, чем шестого сентября? У вас много денег в Польше, и вы скупаете драгоценности. Я даже могу сказать, что вы приобрели в последнее время… по случаю.

Божена Норская: Не надо.

Хмура: И вот вы уезжаете с этими драгоценностями, причем даже записав их в таможенной декларации. И не собираетесь возвращаться. Потому что слава Барса гаснет. «Вихрь» доживает последние дни, а вместе с ним и ваша карьера кончается. Появляются другие актеры, моложе и талантливее, чем вы. За границей у вас тоже есть деньги, и немалые. Куда и как вы их там поместили, об этом мы поговорим в другой раз. А сейчас я размышляю над такой проблемой: Барс уже не сделает карьеры на Западе. И вы хорошо это понимаете. Он не будет ходить в золотой рубашке, как Полянский. Но Барс не хочет расставаться с вами, потому что он любит вас и… рассчитывает на вас. Вы предпочли бы оставить его здесь… и начать жизнь сначала. Не так ли?

Божена Норская: Я не понимаю, на чем основаны ваши инсинуации, якобы я не собираюсь возвращаться на родину… И эти оскорбительные домыслы, касающиеся моих отношений с мужем! Чего вы хотите? Я не понимаю!

Хмура: Я думаю, не прыгнул ли Йоги на Иоланту случайно? Не был ли яд на его когтях предназначен другому человеку?

Божена Норская: То есть вы хотите сказать, что я… Ну, знаете, пан капитан, это такой абсурд, что я и говорить на эту тему не буду!

Хмура: Но ведь вы высунулись из окна ванной, когда услышали крик Иоланты. Таковы показания одного из участников приема, оказавшегося в этот момент на террасе. Два человека стояли тогда на террасе рядом с дверью и тем окном, которое Иоланта толкнула плечом. Это были Фирко и ваш муж.

Божена Норская: Ага! Это Фирко наболтал! Хочет напакостить мне. И вы думаете, что я бросила Йоги сверху на своего мужа? А вам не приходит, в голову, что это именно он толкнул бедное животное на Иоланту?


Далее идет подшивка протоколов, один из которых несет на себе следы ножниц Хмуры так же, как и один из протоколов допроса Божены: вырезаны места, касающиеся кота Йоги и цианистого калия. Сверху заголовок:

13 Михал Прот и его женщины

Значит, и Хмура подпал под влияние Иоланты и Павла Бодзячека, их мнений и сплетен. Где Прот — там обязательно женщины. Они без него или он без них — этого даже и представить невозможно!

В первом протоколе, который на другой день после смерти Иоланты вел поручик Ян Муха, зафиксирована следующая беседа Хмуры с Михалом Протом, женатым, проживающим в собственном доме на Садыбе:

Хмура: Насколько мне известно, Иоланта Кордес в свое время была вашей женой.

Прот: Да. Мы разошлись несколько лет назад по ее желанию.

Хмура: Видимо, развод не испортил ваших отношений, если вы встречались в одной компании.

Прот: Мы виделись… иногда. Я буду откровенен. Отношения между нами, пан капитан, были не слишком хорошие. Меня удивило, что Барс пригласил нас на тот вечер одновременно. Мы с моей женой Мариолой были неприятно удивлены и даже, если честно, оскорблены. Пани Норская призналась нам, что ее муж был виноват в этой бестактности.

Хмура: Зачем он это сделал?

Прот: Я хотел спросить его об этом, но не было подходящей минуты. И я сказал себе: неприятно, конечно, но ничего не поделаешь, ты человек воспитанный и должен вести себя прилично. Так что я весь вечер изображал, что мне страшно весело.

Хмура: Каковы были причины конфликтов между вами и вашей бывшей женой?

Порт: Причина одна: Иоланта неправильно воспитывала нашего сына, Анджея. К сожалению, суд оставил его с матерью.

Хмура: Были ли какие-нибудь столкновения в тот вечер между вами и Иолантой Кордес или между нею и вашей теперешней женой, Мариолой?

Порт: Во всяком случае, не мы с Мариолой были виноваты в этих столкновениях. Иоланта устроила скандал. Ее упреки, как всегда, касались нашего сына. Уверяю вас, пан капитан, упреки эти совершенно ни на чем не основаны. Мы хотели помочь мальчишке, дать ему хоть немного радости в жизни, а Иоланта, как всегда, понимала все в плохом смысле. Это была женщина, у которой, как говорится, все валилось из рук. Даже если она хотела сделать хорошо, все равно получалось плохо. Конечно, не стоило бы так говорить о покойнице, но прошу вас не вмешивать меня и Мариолу в то, что произошло вчера в Джежмоли. Жена была так потрясена, что пришлось на несколько дней отменить выступления.

Хмура: Постараюсь выполнить вашу просьбу, насколько это будет возможно. Я большой поклонник таланта пани Мариолы.

Прот: Значит, я могу идти, пан капитан? У меня сегодня репетиция на телевидении.

Хмура: Еще только два вопроса. Выходили ли вы из салона перед скандалом, как вы назвали речь Иоланты Кордес, и где вы находились, когда Иоланта упала у окна?

Прот: Перед скандалом… Минутку… Ага, вспомнил: я пошел прогуляться по саду.

Хмура: Один?

Прот: Сначала один, а потом я встретил недалеко от дома Густава Нечулло.

Хмура: Кажется, пан Густав Нечулло был… близким другом пани Иоланты Кордес?

Прот: Ну, когда это было. Уже несколько месяцев прошло. Она ему скоро осточертела, так же как и мне в свое время.

Хмура: У вас были хорошие отношения?

Прот: Ну, нормальные, как это и полагается. Господи, хороши бы мы были, если бы бросались друг на друга с кулаками из-за каждого флирта. Есть ведь дела и поважнее.

Хмура: И о чем вы разговаривали?

Прот: О положении в «Вихре». Я немного в обиде на Барса. Он недавно откопал где-то мальчишку, только что окончившего театральный институт, и отдает ему роли, до которых этот самонадеянный юнец просто не дорос. Это роли, требующие большого жизненного опыта, хорошего владения актерским мастерством, умения точно выбирать выразительные средства… А не фокусов, как на студенческом капустнике. Тут надо почувствовать, где сыграть на полутонах, а где в полную силу.

Хмура: Нечулло обещал что-то предпринять?

Прот: Да… то есть… нет. Мы все уверены, что скоро «Вихрь» будет распущен, а на его основе создадут новое объединение, руководство которым поручат Нечулло. Он не такой талантливый режиссер, как Барс, но зато как человек — куда спокойнее и проще. Барс может себе позволить экспериментировать и оригинальничать, а Густаву будет нужен «верняк», он станет опираться на нас, на старые кадры, иначе ему не удержаться в этом кресле.

Хмура: Ну, а под конец выступления пани Иоланты Кордес? Вы тогда были в салоне? Видели тот момент, когда пани Кордес упала?

Прот: Именно этого момента я не видел. После оскорблений Иоланты моя жена расплакалась. Вожена, то есть пани Норская, пошла наверх в ванную за каплями для Мариолы, а я вышел на минутку в прихожую, потому что Мариола оставила там свою шаль. Она дрожала, я хотел закутать ее во что-нибудь. Оттуда я и услышал крик Иоланты. Я оказался в салоне одним прыжком… Пан капитан, вы видели фильм «Квадратура круга»? Нет? Жаль. Я там именно таким невероятным прыжком перескакиваю с одной яхты на другую.

Хмура: Это крик вызвал у вас такой прилив сил? Я имею в виду прием в Джежмоли, а не фильм.

Прот: Я подумал, что Мариола не выдержала и бросилась на Иоланту. Мариола такая вспыльчивая.

Хмура: В прихожей был еще кто-нибудь, кроме вас?

Прот: Сначала я был один — искал шаль в куче пальто и плащей, знаете, там нет вешалки, а только такие широкие, страшно неудобные лавки. Дурацкая идея… Ну ладно, бог с ними. Сразу за мной в прихожую вбежала Лилиана Рунич, а за ней — Густав Нечулло. Это наша новая пара. Лилиана хотела немедленно возвращаться домой, потому что Иоланта ее тоже оскорбила. Нечулло удерживал Лилиану. Твердил, что так не делают, что это будет выглядеть бегством и что Иоланта будет только рада.

Хмура: Из прихожей можно выйти на террасу, правда?

Прот: Да. Одна дверь из прихожей ведет прямо в салон, другая на террасу, которая идет вдоль всего дома. Третья дверь, ее почти не видно, между зеркалом и лавками, — это дверь в кухню. И, простите, в туалет.

Хмура: Вот, пожалуй, и все. Благодарю вас.


Что же это получается, размышляю я, прочитав протокол, Бодзячек остался в салоне почти один на один с Иолантой? Он не пишет об этом. Из того, что сообщила Божена Норская и показаний Михала Прота, ясно видно, что из всех участников приема в салоне оставалась лишь Мариола, рыдающая в кресле, и Ромуальд Дудко. Павел Бодзячек и Иоланта разыграли свой драматический поединок почти в одиночестве — актеры без зрителей. Иоланта мертва, только Бодзячек знает, что там произошло на самом деле. Написал ли он всю правду? Можно ли ему безоговорочно верить? Божена Норская говорит, что нельзя. А может, в следующих протоколах я прочитаю, что Дудко и Мариола в этот момент тоже испарились, что и их не было в салоне? Чего еще ждет Хмура? На его месте я уже арестовала бы Бодзячека.

Но Хмура куда терпеливее меня. Он не имеет права поддаваться эмоциям. Он продолжает исследовать отношения участников драмы и еще раз допрашивает нашего героя-любовника, Михала Прота. Теперь Хмура знает больше, чем в их первую встречу.

Хмура: Я хотел бы поговорить с вами о ваших семейных проблемах. Есть кое-что для меня непонятное.

Прот: С удовольствием помогу вам, насколько это в моих силах. В чем дело?

Хмура: Например, возраст пани Божены Норской. Как бывший деверь, вы могли бы открыть мне эту тайну. Из Келец мне прислали копию метрики, из которой следует, что пани Норская в действительности старше, чем значится в ее паспорте и других документах.

Прот: На десять лет старше. Это точно. Ну что ж, женщины любят молодиться, особенно актрисы. Она подала заявление, что метрика ее утеряна, представила двух свидетелей — вот и все.

Хмура: Значит, Иоланта Кордес на приеме сказала правду… Есть еще другая проблема. Я имею в виду Агнешку.

Прот: Огромную свинью подложил нам Павел своей писаниной. Я всегда подозревал, что он графоман. Так и оказалось. Должен признаться… ну, как бы это сказать… только не обижайтесь, ради бога… Видите ли, сразу после смерти Иоланты мы договорились еще перед приездом милиции, что будем говорить лишь то, что будет необходимо для выяснения этого несчастного случая. Что никто не станет повторять бредни бедной Иоланты. Ну, кого это касается, сами посудите? Это же наши личные, внутренние дела. Мы не хотели, чтобы эти «страшные тайны», в чем-то истинные, а в чем-то выдуманные, стали известны посторонним. И что самое ужасное — все это могло попасть в печать! И вот Павел нарушил уговор.

Хмура: Бодзячек? Мне ничего об этом неизвестно.

Прот: Да будет вам, пан капитан! Наши все уже об этом знают! Что вы поручили ему написать для вас что-то вроде стенограммы событий. Он же диктовал ее нашей секретарше в кинообъединении. Хотел, чтобы все мы знали, как он на нас отыграется.

Хмура: Я предпочел бы, однако, чтобы мы вернулись к вопросу о ребенке по имени Агнешка.

Прот: Ну хорошо, хорошо. Я не отпираюсь. Да, это дочь Божены и моя. А что тут удивительного? Долго бы вы могли жить под одной крышей с такой красоткой, как Божена, и не поддаться ее чарам? Разве я виноват, что она оказалась дурочкой и не побереглась? Я предлагал ей избавиться от всех этих неприятностей, но она не захотела. Может, надеялась, что я разведусь с Иолантой и женюсь на ней? Но мне удалось подсунуть ее Барсу. Тут уж она была умнее. Поняла, что для нее это будет более выгодно, чем брак со мной. Но я к Боженке очень хорошо отношусь, ей-богу, мы и сейчас — добрые друзья.

Хмура: А как Агнешка попала в детский дом?

Прот: Тут такое дело, пан капитан. Я этого ребенка и в глаза не видел. Божена никаких претензий ко мне не имела. Поехала в Кельце, к матери, и родила там девочку. У нее тогда еще была девичья фамилия, так малышку под этой фамилией и записали… Мать Божены обратилась в детский дом и как-то устроила туда ребенка. Ну, что вроде бы ее дочь уехала за границу и не вернулась, а она старая, больная и не в состоянии воспитывать внучку. Так все и осталось. Божена там никогда не бывает, а поскольку мать ее умерла, то все следы родственников Агнешки потеряны. Понятия не имею, как Иоланта все это разнюхала. Может, мать ей перед смертью сказала… Теперь надо будет что-то делать…

Хмура: И еще один вопрос. Поверили ли вы Иоланте, когда она сказала о романе вашей жены, Мариолы, с режиссером Трокевичем.

Прот: А что плохого в том, что Мариола пользуется успехом? Без знакомств и связей ни в ее, ни в моей профессии карьеры не сделаешь.

Хмура: А теперь объясните мне, что там за сложности были в ваших финансовых расчетах с Иолантой Кордес. Речь идет о драгоценностях, которыми… как бы это сказать… вы «утешили» ее на прощание.

Прот: Когда-то, очень давно, когда еще выступал в провинции, это было сразу после войны, я купил их по случаю. Ко мне за кулисы пришла пожилая пани, похоже, бывшая помещица, и предложила купить комплект украшений. Буквально за бесценок, потому что бабусе срочно понадобились денежки. Она даже говорила, что ей жаль расставаться с фамильными драгоценностями, но муж болен, поэтому приходится продавать. И я купил. Они были в ужасном состоянии, пришлось отдать ювелиру, чтобы он очистил их и привел в приличный вид. Ювелир подтвердил, что драгоценности настоящие и оценил их в очень высокую сумму. Я не подарил их Иоланте после свадьбы, потому что они ей как-то не подходили… Она даже не знала об их существовании, я хранил их у себя в столе, всегда закрытом на ключ. С женщинами не следует быть слишком щедрым. Они тогда воображают о себе невесть что. Но, увы, пришлось все-таки отдать Иоланте эти побрякушки, чтобы она, наконец, оставила меня в покое.

Хмура: И, говорят, они оказались фальшивыми… Такое заключение дали Пробирная палата и кооператив, занимающийся экспертизой драгоценных камней.

Прот: Понятия не имею, как это произошло.

Хмура: А знаете ли вы, что у пани Божены Норской имеется идентичный комплект драгоценностей? С той лишь разницей, что у нее настоящие…

Прот: Ну, тут вы меня убили! Честное слово. Только странно, что Барс купил ей, он ведь страшный скряга.

Хмура: Вовсе не Барс.

Прот: О-о-о! Так и вижу Барса с безумными глазами убийцы!

Хмура: Он так вспыльчив?

Прот: Нет. Он ревнив и злопамятен как черт. Годами помнит обиду и мстит, как только подвернется удобный случай. У него патологически развито чувство собственника. Да еще эта сенсация с Агнешкой… Удар в самое сердце. Обожаемый идол оказался преступной матерью. Господи! Да вы понятия не имеете, какой это ханжа и святоша!

Хмура: Как вы думаете, мог Барс планировать убийство Вожены?

Прот: Э-э-э, что вы… Вы, видно, всерьез приняли мою шутку и о «безумных глазах убийцы»? Простите, актерская привычка — сыпать громкими словами. Если уж Барсу и надо было убить кого-то, так это Иоланту. Я это не к тому говорю, что указываю на него пальцем, вот, мол, хватайте, просто такое убийство имело бы какой-то смысл. Она заслужила, ей-богу. Вы же знаете, в «Вихре» сидят ревизоры из высшей контрольной палаты. В такой ситуации щебетать о злоупотреблениях в объединении — неумно. Мягко говоря, неумно. Иоланта хвасталась, что у нее есть неоспоримые доказательства миллионных растрат в «Вихре», что Барсу конец, что его посадят — никаких заграничных поездок! И зачем она все это несла!

Хмура: Я вижу упакованный чемодан. Вы уезжаете?

Прот: Не бойтесь, пан капитан, за границу я не сбегу. Еду в колонию, где сидит Анджей. Хочу хлопотать о досрочном освобождения парня. В конце концов, есть у меня сын или нет? Может, из него еще человек выйдет. И Агнешку к себе возьму. Будет у меня сразу двое детей. Знаете, что я вам скажу? Надоели мне бабы. Уж лучше эта детвора… В моем возрасте мужчина начинает тосковать по нормальному дому, по обычной семье…


И я с удивлением вижу, что это последняя страница в подшивке протоколов допросов Михала Прота. Это что же получается, Хмура поверил легкомысленной болтовне Прота и отпустил этого весьма подозрительного субъекта? Мужская солидарность? Долой баб — да здравствуют дети?!

Хмура тоже любит детей, хотя у него самого их нет. Никто не умеет так договориться с мальчишками, как он. Думаю, что скоро я сама увижу доказательства этого; следующая подборка в папке с документами составляет обширный рапорт Хмуры о посещении им исправительной колонии и состоявшемся там разговоре с Анджеем Протом, сыном Михала и Иоланты.

14 Обычный мальчишка

«Когда у меня будет время, я, конечно же, оформлю разговор с Анджеем Протом как нормальный, официальный протокол. А пока что я опять пользуюсь моим блокнотом, потому что все в этой встрече кажется мне важным. Не только слова, но и каждый взгляд этого мальчишки, каждый жест, смущенная улыбка, даже шелест листьев, которые уже начали падать в огромном парке, окружающем колонию.

Мы много говорим о перевоспитании, соглашаемся, что необходимо на какое-то время изолировать личность от той среды, которая так искалечила и опустошила душу, исказила мировоззрение. Эта мертвая для общества клетка, как известно, заражает все вокруг себя, становится причиной дальнейшего распада. И мы пытаемся эту мертвую клетку оживить. Реанимировать человека как члена общества. Это не всегда удается, результаты неудач я не раз встречал в своей следовательской практике. Однако пытаться надо. И мы пытаемся. Для этого нужны, в частности, исправительные колонии. Я признаю необходимость их существования, и все-таки колонии эти всегда производят на меня угнетающее, тяжелое впечатление. Это какая-то свалка юности. Выгребная яма утерянных иллюзий и надежд. Зеркало педагогических крушений. Каждый мальчишка здесь — и в любом подобном заведении — это одно из сражений, проигранных нами, взрослыми людьми.

На главной аллее парка шелестели под ногами первые опавшие листья, начиналось разноцветье осени, а день выдался солнечный, парк был прекрасен в буйстве красок, золотом теплом сиянии и тишине. Мальчишки, возвращающиеся с какой-то работы с граблями и лопатами, беззаботно пели и насвистывали. Группа ребят играла в волейбол на спортивной площадке. Светлые и темные головы выглядывали из окон старинного особняка, в котором, видимо, когда-то жил помещик. Ну да. Но у железных ворот — будка охранника, на заборе — терновый венец колючей проволоки и осколки стекол. Некоторые окна забраны решеткой. Как, должно быть, грубо перечеркивает эта проволока ясное синее небо, солнечную патину на увядающей зелени и всю прелесть пейзажа — если смотреть изнутри дома. А у мальчишек, проходящих мимо, глаза были равнодушные, и я не уверен, что они были склонны восхищаться красотой засыпающей природы. Кто-то выругался, двое спорили, что будет на обед: опять овсянка или гороховый суп. Третий заявил, что ему плевать и на то, и на другое.

У Анджея Прота здесь хорошая репутация — так говорит директор колонии и куратор группы. Он дисциплинирован, по сравнению с другими даже вежлив. Его речь и манеры свидетельствуют о том, что он вырос в культурной среде. Иногда кажется, что он презирает остальных парней. Это могло бы стать причиной конфликтов, если бы не какой-то особый дар подчинять себе ровесников, которым обладает этот мальчишка. Он предводительствует всей оравой, а они послушно исполняют его приказания. Может, дело еще и в том, что он сидит за убийство. Такой факт в биографии вызывает уважение среди тех, кто попался на мелком воровстве или уличной драке.

Анджей ходит со мной по парку, мы садимся на скамейку в тихом уголке. Приятелям он сказал, что я родственник и приехал в связи со смертью его матери. Так лучше, удобнее. Пусть не болтают потом лишнего. Я предупредил Анджея, что у меня с собой магнитофон, пусть знает, что игра идет в открытую. Нажимаю кнопку. Слышен шелест пленки.

Сначала он издевается надо мной. Пользуется исключительно воровским жаргоном. Так и сыплются престранные словечки, уродцы речи, подкидыши нашего польского языка. Я отвечаю ему тем же, пусть не думает, что растерялся и не умею как следует ответить на этом языке. А потом говорю:

— Ну вот, сынок, поговорили мы с тобой по-французски, давай теперь поговорим как люди. Ты ведь уже не маленький, а мне надо узнать, кто убил твою мать, и дело это серьезное.

Анджей понял, что со мной этот фокус не пройдет. Я знаю, что у него нет особых причин любить органы, которые я представляю, так пусть хоть уважает. Парень присмирел, кивнул головой в знак согласия, но я все время чувствую, как он сжимается внутри, как напряжен, словно готовится к прыжку.

Он похож на отца. Почти ничего от Иоланты, разве что манера склонять голову набок и печально улыбаться уголками губ. Как Иоланта на фотографии, подаренной мужу на пятнадцатую годовщину свадьбы.

— Пан капитан, вы знаете, что я был в Джежмоли пятого сентября, именно в тот вечер? — спрашивает он бесстрастно, словно речь идет о совершенно постороннем человеке, а не о нем самом.

— Естественно, знаю, — отвечаю я в том же тоне, — ты же удрал из колонии и за это попал в карцер.

— Свинья наш директор, — замечает он с добродушным презрением, — я же сам вернулся. Им даже искать меня не пришлось.

— Но ты не признался, где ты был и зачем убежал.

— Еще чего. Не их собачье дело.

— Ладно, не будем об этом. Но видишь ли, это мое дело. Надеюсь, ты понимаешь.

— Вы догадались, что я был там, у этих зануд Барсов, или у вас есть какие-то доказательства? Следы я там оставил или мать кому-то проболталась?

— Нет, — честно отвечаю я. — Следов ты не оставил. И мать никому не сказала. Так что доказательств нет. Но я вычислил. В тот день тебя не было в колонии. А Бодзячек, ты его, наверное, знаешь, сказал, что видел твою мать с кем-то на террасе, но было уже темно, так что он не знает, с кем она стояла. Какая-то тень, как он выразился. Тень, которая потом исчезла в саду. Но прежде, чем тень исчезла, твоя мать нежно ее обнимала. Вот я и подумал: в том обществе, что собралось в тот вечер в Джежмоли, не было никого, кому Иоланта Кордес хотела бы броситься на шею. Да никто и не выходил из дому и не исчезал в темноте. Так что это мог быть только ты. Но если ты мне ничего не скажешь, я и дальше ничего не буду знать.

Я заметил, что он слушает с интересом. Такие, как он, не любят, когда им лгут. Но я говорил правду и этим завоевал его доверие. Он задумался надолго, а я не мешал ему и не торопил его. Он взял сухую веточку, валявшуюся под скамейкой, оборвал листья и стал чертить на песке у своих ног. Полукруглая борозда появилась вокруг его старых кедов. Он словно бы пытался очертить круг, в который никто не имеет права войти. В борозду свалился муравей, тащивший сухое крылышко какого-то жучка. Анджей поднял ветку и подождал, пока муравей перевалится через „окоп“ вместе со своей ношей, и ветка снова монотонно зачертила по песку. А муравей пополз дальше. Я поглядывал на Анджея, на его руки, огрубевшие от физического труда. Он улыбнулся. Не знаю, мне или муравью — за то, что тот такой работящий и упрямый.

Он поднял на меня глаза, очень синие, с черными ресницами. Хотелось подумать: не может быть, чтобы этот ребенок кого-то убил. Но я знал, что это возможно. Мысль погасла, не успев возникнуть.

— А вы хотите знать, пан капитан? — спросил он серьезно, без тени насмешки. Он давал мне понять, что серьезно и по-деловому относится к нашему разговору.

— Конечно. Для меня это очень важно. Это моя работа: знать.

— Я бы всю жизнь молчал, как могила, но раз уж дело касается моей матери… И отца. Чтобы его в это дело не впутали.

Он снова замолчал, но я не торопил его. Я считал, что все идет как надо. И был прав. Он глубоко вздохнул, как пловец перед прыжком в воду, и начал совершенно спокойно:

— Между предками давно уже дела шли неважно. Я пока был маленький, не понимал этого, а как стал соображать, то и увидел, что они друг друга терпеть не могут. Я бывал дома у моих друзей, там все было не так. А у нас — мать или ругалась все время, или молчала целыми днями. И с работой у нее как-то там не получалось, дома вечный хаос. Сколько раз я шел в школу голодным. На домработницу или денег не было, или попадались такие, что лучше и не вспоминать. Все они мать ни во что не ставили. К отцу, конечно, подлизывались, глазки строили, как же, знаменитый актер, но мать им и слова не смела сказать… Это я у них научился относиться к ней с пренебрежением, и из-за этого начались наши ссоры. Она говорила, что во всем виноват отец и что из-за него я ее не слушаюсь. А мне просто надоели их вечные склоки и скандалы. Отец орал на мать из-за дырявых носков и хвастался, какие за ним девицы бегают, и что каждая была бы счастлива выйти за него замуж. А мать жаловалась, что она загубила свой талант, что домашнее хозяйство отнимает у нее все силы и вдохновение. Отец из-за этого злился, он любит, чтобы все вокруг него прыгали и восхищались им, поэтому он, чтобы еще больнее насолить матери, говорил, что никакого таланта и не было, и никогда ничего не выйдет из ее писанины, лучше бы суп варить научилась.

И так каждый день, каждый день, долгие годы. Вот я и убегал из дому при каждом удобном случае. У меня были разные друзья, хорошие и плохие. Но мне было лучше с плохими. Потому что у хороших были настоящие, хорошие дома. Семьи, где все любили друг друга или хоть относились друг к другу по-человечески. Я с ума сходил от зависти и злобы. Мне-то нечего было рассказать о моей семье, хотя многие мне завидовали. Конечно, отец — знаменитый актер, мать — журналистка, такие забавные рассказики пишет. Они думали, что я знаком со всякими знаменитостями. Нормальные люди представляют себе жизнь таких, как мои родители, сплошной идиллией. Не понимают, что ведь по-разному бывает. Да к нам мало кто приходил. Мать не умела принимать гостей, поэтому родители встречались со своими друзьями где-нибудь в городе. Вот я и предпочитал плохих друзей, им я не завидовал. У них дома было то же самое или еще хуже. Это были ребята, у которых отцы пили, дрались с женами, а то и в тюрьме сидели. Этим парням, у которых часто не было даже на мороженое, я казался богатым и счастливым. Они веселились на мои деньги, но когда воровали по мелочам, я не хотел быть трусливее… Мы всякие шутки устраивали, иногда очень злые. Я был умнее их всех, потому что много читал, часто ходил в кино, кое-что видел и слышал, у меня были всякие забавные идеи, я лучше ориентировался в трудных ситуациях, и в конце концов собрал свою шайку. Потом всякое было, одни уходили, другие прибивались к нашей компании, но это именно с ними я был, когда…

Это дело я знал из документов следствия, с которыми предусмотрительно познакомился перед поездкой в колонию. Я прервал Анджея:

— Об этом ты мне расскажешь как-нибудь в другой раз.

Он кивнул как бы с облегчением. Помахал веточкой и продолжал свой рассказ:

— Потом приехала тетка Вожена, и тогда уже все пошло совсем наперекосяк. Немножко стало легче, когда она уехала к бабушке в Кельце, а потом вышла замуж за Барса. Это она уговорила дядю Славека, чтобы он снял фильм по маминому рассказу, который мне совсем не нравится. Ничего там нет, только эти двое хороводятся и много говорят, и ничего из этого не получается. Но мама тогда ожила и очень изменилась. Красивая стала, повеселела. Я уж думал, что теперь все будет хорошо, так нет же! Появился этот поганец, Нечулло. Это же не человек, пиявка, честное слово. Гадина такая. Никогда матери не прощу, что она с ним связалась. Я простил ей то, что она не могла удержать отца, не умела ему понравиться. Но бросить такого шикарного парня, как мой отец, — из-за этой гниды?! Отец ведь неплохой человек, конечно, иногда смешно бывает смотреть, какие он рожи строит, ну так что? У каждого свои причуды. Я тогда решил, что мать меня совсем не любит. Из-за этого Нечулло. Дурак я был и одного не понимал: что ей обязательно нужен кто-нибудь, кто в нее верит. Кто ей скажет, что она красивая. Что она талантливая, что рассказы ее хорошие и интересные. Чтобы она заразилась этой верой и сама поверила в свои силы. Теперь-то я знаю, как это бывает. Почувствовал на собственной шкуре. У нас есть такие учителя и воспитатели, которые только и обзывают нас придурками и хулиганами: А директор — нет. Это он меня убедил, что я еще смогу что-то сделать в жизни, хоть и напортил себе как следует. С матерью было то же самое. Отец над ней всегда посмеивался, а Нечулло — нет. Нечулло к ней подлизывался и восхвалял ее, как только мог. Он отнял ее у нас, у отца и у меня. Она нужна была ему, потому что он жил за ее счет. Разве я не видел, как он шарил у нее по карманам и деньги вытаскивал? Разве я не слышал, как он жаловался, что у него не получается, и она писала за него то одно, то другое, а потом уж и разговору никакого не было, что это она — куда там, Нечулло ходил и хвастался, и пыжился, и выпендривался, какой он прекрасный сценарий написал, да как всех удивил. А когда мамы не было, приводил разных девиц. Это когда мы уже вместе с ним жили. То есть он с нами. Я матери ничего не говорил, думал: так тебе и надо. Нашла себе такое дерьмо. Я тогда возненавидел ее. Это я вам сейчас, пан капитан, говорю, когда все прошло. Отец и Мариолка все время звали меня к себе. Я и пользовался. Я ведь знал, что мать это доводит до бешенства. Ну, и бродяжничал с ребятами. Тоже назло матери, потому что, когда ей приходилось вытаскивать меня из милиции, мне-то было приятно, что хоть в этот момент она обо мне думает. А что Мариолка и отец меня „развратили“, как мать говорила? О, господи! Да я тогда уже столько всякого знал! Еще Мариолку мог бы поучить. Смешная она у меня, мама… Я тогда не знал, что так будет… ну, как-то так… когда я ее долго не увижу. С тех пор, как здесь сижу, ничего не могу с собой поделать. Иной раз — решетку бы вырвал, ворота вышиб, лишь бы… Вот так и не выдержал в тот день. Еще когда я был на свободе и в школу ходил, мы всегда уже в первых числах сентября, уже когда занятия начинались, ходили с матерью по магазинам. Это ничего, что она всегда все покупала слишком поздно, конечно, можно было походить по магазинам на каникулах, когда очередей нет и все товары свободно. Это ничего, что брюки, которые она покупала, всегда были или малы, или велики. И всегда ей денег не хватало. Но зато мы бродили с ней по всему городу, обедали в „Грандотеле“, искали, где самое вкусное мороженое, и так было весело, будто только в эти дни мы могли себе позволить такие радости. И вот сейчас, здесь, когда нам все дают вовремя и сколько требуется, и учебники, и тетради… Я почувствовал, что не могу. Не выдержал. Удрал. Я колотил в дверь квартиры, будто горело там. Из соседней двери выглянула какая-то женщина и сказала, что она их домработница, а мою мать знает, потому что иногда убирается у нее. И еще сказала, что слышала, как моя мать договаривалась с кем-то по телефону и сказала, что пятого прийти не может, потому что едет к Барсам в Джежмоль. А это было как раз пятое, так что она посоветовала мне искать ее в Джежмоли, раз у меня такое срочное дело, что я чуть дверь не вышиб. Это немного меня остудило, но я, если что задумал, всегда довожу дело до конца.

Я хотел увидеть мать, хотел сказать ей то, что не говорил уже давно, и я должен был увидеть ее, в Джежмоли, в пекле, где угодно. Все равно. Только она тогда была нужна мне. Какая есть, со всеми ее достоинствами и недостатками. Я поехал в Джежмоль зайцем. Конечно, боялся, что меня заберут. Но ничего, все сошло нормально, я перебегал из одного вагона в другой. А когда же добрался до виллы Барсов, то спрятался в кустах, потому что не хотел, чтобы меня кто-нибудь увидел. Не любил я эту компанию. Они хуже моих ребят, которые воруют у бабулек на базаре или взламывают киоски с сигаретами. Эти, Барсовы друзья, могут украсть то, что у человека в сердце. И мозги воруют. И ничего не боятся, потому что нет против них законов, а против нас есть. И еще я не хотел, чтобы кто-нибудь испортил мне встречу с матерью. Я ее так ждал, сто раз представлял в мыслях. Ну, увидел я ее только поздно вечером, она ходила по террасе, туда и обратно, расстроенная и задумавшаяся. Я позвал ее так тихо, как только мог. Мы спрятались в месте, куда не доходил свет и где никто не мог нас увидеть. Не знаю почему, но, когда я наконец увидел ее и когда хотел сказать все, что передумал и приготовил, у меня вдруг все слова пропали, все, все я забыл. И ничего ей не сказал, так она и не узнала… Мы вообще почти не говорили. И она будто и не удивилась, что я там появился, что мы с ней стоим, спрятавшись в темноте. Не спросила, откуда я взялся, не сбежал ли я из колонии, есть ли у меня увольнительная. Как будто все это было неважно. Я что-то стал бормотать, глупо и нескладно, но она закрыла мне рот рукой, сказала: „Не надо“. И засмеялась тихонько, этим своим смехом, которого иногда и не слышно совсем было, и только те, кто ее хорошо знали, понимали, что это у нее означает смех. „Ты уже на полголовы выше меня, — прошептала она. — Как же мне поцеловать тебя в лоб или погладить по голове?“ Ее рассмешило, что я так вырос, а она и не заметила. „Я хочу быть с тобой“, — сказал я. Она ответила: „Ты всегда был и всегда будешь со мной“. Я думал, что она не поняла и сказал по-другому: „Я хочу, чтобы теперь все было иначе“. Она обняла меня, а я ее. Я почувствовал, что лицо у нее мокрое. Она плакала. Я с трудом разобрал слова, два слова, которые вырвались, словно бы причинив ей страшную боль: „Слишком поздно“. Потом она оттолкнула меня, посмотрела так, будто в первый раз в жизни меня видела, и сказала: „Иди, сынок. А то рассердятся на тебя. Иди через сад, за фонтаном есть дыра в заборе, выйдешь прямо на дорогу к станции“. Она еще подождала, пока я перепрыгнул через перила, и ушла. Я видел из кустов, как она вошла в салон. А потом сделал так, как она мне велела. Ну, вот и все, пан капитан. Все.

Мы долго молчали. Анджей был измучен своей длинной исповедью и отдыхал. Я размышлял, о чем мне еще надо спросить, какая деталь была бы полезна в моем расследовании. И вспомнил:

— Скажи мне, дружище, вот какую вещь. Ты как-то подарил одной девушке, с которой совсем не был знаком и которую случайно встретил, ценное кольцо. Где ты его взял?

Он взглянул на меня, как ребенок, которого неожиданно разбудили. С обидой и страхом. Может быть, слишком резок и груб был переход от сентиментальных воспоминаний к прозаической реальности. Может, не этого, не такой реакции он ожидал от меня. Однако не отступил, ответил честно, хотя и с мучительным смущением, которое пытался скрыть под маской бесшабашности:

— Ох… Это было в старые, плохие мои времена. Я как-то застукал Нечулло, когда он рылся в шкафах матери. Он как раз держал в лапах шкатулку с драгоценностями, которые ей достались от отца, и разглядывал их. Матери не было дома, она была в редакции на собрании, а я в тот день рано пришел из школы, он и не ожидал, что его кто-нибудь застанет за этим занятием. Он выбрал это колечко и сказал: „Бери, это тебе. Подари своей подружке. У тебя ведь есть подружка, а? А нет, так пропей с друзьями и купи что-нибудь для себя. Только не говори нашей красавице, что я заглядывал в эту коробку. И придержи язык… Если что, я тебе устрою веселую жизнь. Я ведь о тебе кое-что знаю“. Того, что он там обо мне знал, я не боялся. Да ему и не надо было запугивать меня. Я понял — что он хочет свистнуть у матери кое-что из этих побрякушек. А я… вы понимаете, пан капитан, я вовсе не имел ничего против. Я эти драгоценности ненавидел. Мне тогда казалось, что за них мать продала отцу наше счастье. Ну, как бы это сказать… Наш дом. То — что мы были одной семьей, а теперь — стали каждый сам по себе. Я ненавидел эти финтифлюшки. Я радовался, что Нечулло их украдет, и представлял, какое у мамы будет лицо, когда она не найдет их в шкатулке. А потом был жуткий скандал, когда она хотела продать драгоценности, потому что у нас совсем не было денег. Оказалось, что они фальшивые. Сначала я никак не мог понять. Как это? Кольцо, которое мне дал Нечулло за молчание, было настоящее. Один мой дружок проверил, который работает помощником у ювелира. А остальные, с такими же камнями, были фальшивые? Что-то тут было не в порядке. Теперь, когда я об этом думаю, мне кажется, что Нечулло украл у матери настоящие драгоценности и подложил подделки. А подделки — это, конечно, Лилиана устроила, больше некому. Тоже мне большая трудность — перерисовать пару безделушек, а потом подделать их. Лилька — она способная баба. Она сама как-то хвасталась, что смогла бы подделать даже корону английской королевы. Теперь-то мне страшно неприятно вспоминать обо всем этом. Какой я дурак был. Бедная моя мама, не везло ей все время. И так глупо погибла. А вы, пан капитан, выясните, как это произошло?

Его синие глаза смотрели на меня с таким доверием, с такой убежденностью, что я горячо заверил его:

— Конечно. Я уже многое знаю. А то, что ты мне сегодня рассказал, очень поможет мне.

Анджей расслабился. На его лице снова заиграла хитрая, ироническая улыбка. Он бесцеремонно вытянул из-под полы моего плаща магнитофон.

— Ничего маг, — буркнул он, — габариты подходящие. Импортный? Лучше всего японские. В наручных часах умещаются. А когда вам эта запись уже будет не нужна, отдадите мне, ладно? На память.

— Нет, не отдам, — ответил я со смехом. — Зато могу прислать тебе новую пластинку с песнями Окуджавы. У вас, наверное, в клубе есть проигрыватель.

Не знаю почему, но я был уверен, что Анджей должен любить горькие и вызывающие баллады Окуджавы. Я не ошибся: он даже присвистнул от радости.

Анджей проводил меня до самых ворот. Мы шли молча, он — немного мрачный, я — не то смущенный, не то недовольный собой. Мне казалось, что я не совсем выполнил свою задачу. Было что-то половинчатое в нашем вдруг оборвавшемся разговоре.

И вдруг я понял, в чем дело. Мне давно бы уже следовало привыкнуть и не принимать близко к сердцу судьбы людей, с которыми меня сталкивала работа. Закончить следствие, выяснить все необходимое для дела и отослать документы в архив или прокуратуру. И чувствовать удовлетворение от хорошо сделанной работы. А если встретится кто-то через несколько месяцев или несколько лет, то не вспоминать человека, жизнь которого стала известна тебе до мельчайших подробностей. И ему мое лицо покажется лишь странно знакомым. И это было бы нормально. Но у меня все бывает как раз наоборот. Судьбы людей, в жизнь которых мне однажды пришлось вмешаться, надолго поселяются в моей памяти. Мало того, я не только помню о них долгие годы, но меня интересует и их дальнейшая судьба. Как сложилась их жизнь, что с ними теперь?

Вот и Анджей. Я понял, что не могу уйти отсюда, не узнав, какие планы на будущее строит этот молодой человек под влиянием столь уважаемого им директора.

— Что ты будешь делать, когда выйдешь отсюда? — спросил я напрямик.

— Когда я выйду, у меня будет свидетельство об окончании техникума. И неплохо бы, если бы меня взяли в армию. Я хочу поступить в Военно-техническую академию. Меня интересуют реактивные двигатели, ракеты. Вообще высокие скорости. А таких, как я, туда берут?

Я ответил уклончиво, чтобы он не думал, что дорога его будет усыпана розами:

— Не знаю. Многое зависит от тебя. В армии и служба, и работа — дело ответственное. Сумасброды там не нужны. Но знаешь что? Твой отец сказал мне, что хотел бы взять тебя к себе и что он будет хлопотать о досрочном освобождении тебя из колонии.

Он хмуро буркнул:

— А зачем? Тут не курорт, ясное дело. Но мне нужна железная дисциплина, иначе я сразу распущусь. У папаши и Мариолки своя жизнь, на кой черт я им нужен? Пока была жива мать, я был для них игрушкой — ей назло. Но теперь матери нет, игры кончились.

Не знаю, правильно ли я поступил, посвящая Анджея в планы его отца. Но я считал, что рано или поздно он и так обо всем узнает. Так пусть у него будет время обдумать ситуацию.

— Ты не совсем прав. Наверняка не знаешь, что у тебя есть сводная сестра. Агнешке семь лет, она дочь твоего отца и тети Вожены. С самого рождения она воспитывается в детском доме, мать от нее отказалась. Твой отец хочет взять Агнешку к себе. Он думает, что вы будете воспитываться вместе, вы же брат и сестра. Твой отец хочет иметь детей.

— О, ч-черт!.. — вскрикнул он и остановился как вкопанный, потрясенный моим сообщением. — Ну и стерва эта Вожена! Конечно, она на такое способна. Я всегда ее терпеть не мог. И что же, эта Агнешка даже не знает, что у нее есть родственники?

Я кивнул. Мне было очень интересно, как он отреагирует. Он склонил голову набок — совсем как Иоланта. Я проследил за его взглядом. Он смотрел в глубину темной, густо заросшей аллеи, которая осталась у нас за спиной. Далекое светлое пятно в конце ее казалось киноэкраном. На нем — разноцветная, веселая картинка: мальчишки, играющие в мяч в ярких лучах солнца.

Анджей нахмурил брови. О чем он думал? Огорчала ли его перспектива разлуки с ребятами, среди которых он уже нашел себе друзей? А может, он думал, как это получилось, что и эти мальчишки, и он, и Агнешка лишились семьи?

Он сердито буркнул:

— Чтоб она провалилась, такая жизнь. Почему я все время должен расхлебывать кашу, которую заварили взрослые? Скажите мне, пан капитан, почему? Ну, если все так, как вы говорите, то, понятное дело, все мои планы к черту. Кто-то же должен заняться этой сопливкой. Не Мариолка и не мой отец, конечно. Они бы ее воспитали, не дай господи!»

15

Я устала читать. Поэтому с удовольствием начала рассматривать следующую подборку — она гораздо тоньше предыдущих. В ней собрано то, что осталось от протоколов допросов остальных полусвидетелей-полуподозреваемых после того, как Хмура вырезал фрагменты, уже известные мне по главам «Откуда взялся цианистый калий на когтях Йоги» и «Симпатии и антипатии кота Йоги».

Я бегло просматриваю эти страницы и убеждаюсь, что тут нет ничего интересного. То, что важно и как-то по-новому освещает уже известные обстоятельства дела, Хмура подчеркнул красным карандашом, облегчив мне работу. Обрывки протоколов сложены беспорядочно, я не вижу в этом ни системы, ни какой-то цели — ни по датам, ни по тому, кто дает показания.

Сверху лежит то, что осталось от допроса домработницы супругов Барсов, гражданки Катажины Налепы.

Осталось от него немного. Во всяком случае, можно узнать, что Катажина Налепа родилась в деревне Казимеровка 59 лет назад, что она вдова. До войны работала у одной знаменитой актрисы, но та, как уехала в сентябре тридцать девятого со своим покровителем, или, как Катажина его называла, «ихним другом из правительства», так больше и не вернулась. Это не отбило у Катажины Налепы охоту вращаться в артистических кругах. Наоборот. Унаследовав оставшуюся от актрисы квартиру со всей мебелью и добром, она организовала там во время войны нечто вроде пансионата, а официально это называлось «частная столовая с домашними обедами». Она давала кров и пропитание многим коллегам своей бывшей хозяйки, а если кто был без гроша за душой, кормила в кредит. Сегодня она была бы богатой дамой, ведь дела все-таки шли неплохо, но все это хозяйство сгорело во время восстания. А ее как раз первого августа понесло на другой конец города, в Волю, где один знакомый заколол поросенка и обещал ей недорого уступить хороший кусок. Так что домой она уже не вернулась, и даже сбережения ее, которые в железной коробке были подвешены в трубе на веревке, пропали. Весь дом сгорел и рухнул. Катажина считала это исключительной подлостью судьбы, а в образе этой судьбы выступала, по ее мнению, бывшая хозяйка. Ведь это от нее получила Катажина все, что имела, так кто же другой мог и отнять? Сглазила — из мести. Видно, донес ей кто-то там, за границей, что Каська в ее шляпе с пером и лисьей перелине по воскресеньям в костел ходит и в первом ряду садится, чтобы видели все, с кем она раньше на черной лестнице сплетничала, какие туалеты были у актерки…

Думаю, что Хмура со всей знаменитой стоической терпеливостью выслушал Касины откровения только затем, чтобы в самом конце узнать, за что Катажина Налепа ненавидит Божену Норскую.

Правда, к Иоланте Катажина относилась хорошо. Вот что она говорила:

«Пани Иоланта — простой была человек. Приходила ко мне на кухню, смотрела, что я делаю, и все дивилась, как это ладно у меня получается. Говорила, что сама не умеет хозяйство вести. Жалко мне ее было. Уж такая была бестолковая, ну — ни рыба ни мясо. К примеру сказать, как мука из прорости. Извиняюсь, пан капитан знает, что это такое? Галушки из нее сделаешь — тянутся, как резина. Пирог испечешь — что твоя подошва, тьфу. Ну, а они ее завсегда дурой выставляли. Только она за дверь — тут же шу-шу-шу да хи-хи-хи. Сколько раз сама слышала. В тот вечер она тоже ко мне пришла. Я ей крепкого чаю заварила, такого, какой она любила. Села она за кухонный стол и так долго сахар размешивала, что я уж думала, она дырку в стакане провертит. А на руке у нее, смотрю, блестит что-то. „Красивая, — говорю, — у вас браслетка. Я в этом разбираюсь, моя довоенная хозяйка любила разными побрякушками обвешаться, как рождественская елка“. Пани Иоланта протянула мне руку, чтобы я поглядела как следует. Веточки ландышей там были, хитро придумано: стебельки серебряные, листочки зелеными камушками выложены, а цветочки из бриллиантиков, и все держится на широком золотом двойном обруче. „Ого, — говорю, — чудная вещь и дорогая, видать…“ Засмеялась она, да странно так засмеялась, будто плакать ей, а не смеяться хотелось. И говорит: „Эх, милая пани Кася, если бы это было настоящее… Фальшивое. Подделка, понимаете?“ Чего уж тут не понять. Я когда после войны денежки на старость копила, то одно, то другое покупала, и приходилось смотреть как следует, чтобы медь да стекляшки не подсунули. А все мне казалось, что я где-то такую же браслетку видела… И вспомнила! Вот и говорю: „Видать, мода такая пошла теперь, потому что точь-в-точь такая браслетка есть у нашей хозяйки, у пани Барс, значит“. — „А вы откуда об этом знаете?“ — спрашивает пани Иоланта. Отвечаю: „Я как-то вошла в ее спальню, чтобы убраться там. А она сидит перед зеркалом и примеряет, да только там не одна браслетка была, а больше: и бусы, и сережки. Как увидела меня, сразу сняла и в ящик туалетного столика швырнула. И давай на меня кричать: „Катажина, не видишь, что я одеваюсь? Стучать надо, когда входишь!“ Тоже мне, барыня важная…“ А пани Иоланта слушала, слушала, да вдруг вся и побелела, будто стенка. „Плохо вам, — говорю. — Видать, лишнего выпили. Сейчас капель дам“. Она только головой покачала, что, мол, ничего не надо, и выскочила из кухни, будто гнался за ней кто.»

Этот фрагмент показаний Катажины Хмура обвел красной чертой. Другой отрывок касался отношения Катажины к ее хозяйке, он заинтересовал Хмуру, а значит, и меня тоже.

«Пани Барс? Какая там она пани! Я настоящих дам видела, знаю, умею даму от дамочки отличить. Один раз ей педикюрша нечаянно палец порезала, так эта „дама“ таз с водой, в которой ноги мочила, на голову бедной девушке опрокинула. Потом бедняжка у меня на кухне сушилась и горькими слезами плакала. Ни одна настоящая дама так бы не сделала. А уж как мой хозяин, пан Барс, с ней мучается! Ведь из-за всякого пустяка она ему скандалы устраивает. И зачем ему было жениться? Так нам было хорошо и спокойно вдвоем, хозяин да я. Все, бывало, сделаю, приготовлю, все вовремя, как надо. И всегда говорил, что больше уже не женится. По-настоящему-то он только первую жену любил. Бывало, поставит перед собой ее фотографию и смотрит, смотрит… Красивая была женщина, только в войну в концлагере здоровье потеряла и недолго потом жила, бедняжка. А вторая, грех жаловаться, вежливая была, да и не встревала в хозяйство. Первое дело, что и не разбиралась ни в чем, телятины от говядины не умела отличить, а второе, времени у нее не было, она только сигала с одного собрания на другое. Все ничего, вот только если бы еще „товарищем“ меня не звала! „Товарищ, можете подавать обед“. Какой я ей товарищ?! Я с ней гусей не пасла. Ну, и учила меня день и ночь, что Маркса надо читать, а когда кто звонил по телефону, то надо было пана Барса звать „товарищем“: Я ей на это, что лучше бы она мне где-нибудь „Прокаженную“ нашла, была у меня эта книжка, от первой еще довоенной хозяйки осталась, и всю войну я эту книжку читала. Только сгорела она, когда восстание было. Вот это была книга! Другой такой на свете нет. Она мне говорит, что я несознательная пролетариатка. А я ей: „Какая там несознательная, вдова же“. Только один раз вот так и поругались с ней. А с „товарищем“ что вышло. От постоянных ее поручений все у меня в голове перепуталось, аж язык стал заплетаться. Позвонил кто-то, а я и говорю: „Мой товарищ хозяин ушел, будет только к обеду“. Так мне потом запретили к телефону подходить… Ну, разошлись они, мой хозяин и его товарищ жена. И сколько лет мы одни жили. Пан Барс говаривал: „И что бы я без тебя делал, Кася? Кроме тебя, никто мне не нужен на всем белом свете. А как умру, все тебе оставлю. Мой дом — это твой дом до самой смерти“. Да что там, мужик он и есть мужик. Окрутила его эта потаскушка, вот и все. Вот тебе и все обещания. Я ее терпеть не могу, стерву такую, прямо в ложке воды бы утопила! И вместе с котищем этим, который на нее был похож…»

Последние две фразы Хмура подчеркнул красным карандашом. На полях приписка:

«Неприязнь к актрисам! Способна ли Катажина на убийство в надежде получить наследство после Барса?»

Вопросительный знак, поставленный Хмурой в конце этой приписки, так велик и внушителен, что уже сам по себе является ответом. Катажина Налепа принадлежит к тому типу женщин, которые сводят счеты зонтиком, а не ядом. А скорее всего — язычком, острым, как нож у хорошей хозяйки.

Второй протокол в этой подборке — показания Мариолы Прот.

С Мариолой Хмура обращается мягко. Видимо, у него к ней слабость. Я вспоминаю, как он сказал Проту: «Я поклонник таланта вашей жены», или что-то в этом роде. Все наиболее важные фрагменты, касающиеся цианистого калия и кота Йоги, уже вырезаны, я их прочитала в другом месте. Но есть еще два интересных вопроса, которые Хмура подчеркнул, как всегда, красным карандашом.

Первый вопрос касается Михала Прота. Хмура поинтересовался, что там на самом деле случилось с его матерью. Действительно ли он был таким плохим сыном?

Мариола отвечает:

«Неправда. Ситуация с матерью — это была трагедия для Михала. Он ее очень любил. А она не любила Иоланту, не знаю, почему. Может, считала, что ее сыну нужна более красивая и умная жена, во всяком случае, более хозяйственная. Потому что мать обожала Михала и была уверена, что ее гениальному сыну полагается от жизни все самое лучшее. Она жила вместе с Протами, но не чувствовала себя дома. Похоже, ей куда лучше было в ее комнатушке без удобств где-то там на Праге или Таргувеке. Она стеснялась друзей и знакомых Михала, они были для нее „важные господа“, она не знала, о чем ей с ними говорить. Обычно она закрывалась в своей комнате, когда они приходили, или убегала на кухню, и не было такой силы, которая вытащила бы ее оттуда. После нескольких попыток, неудачных и оставивших тяжелые воспоминания, он отказался от идеи приучить мать к новой жизни. Потом старушка заболела. Склеротический процесс протекал у нее в острой и тяжелой форме. Он привел к психическим расстройствам, к тяжелой мании преследования. Случалось, она настежь открывала окно и кричала на весь двор, что ее убивают. Когда соседи прибегали на помощь, оказывалось, что она в квартире одна-одинешенька и ничего ей не угрожает. Как-то она даже вызвала милицию. Иоланте пришлось объяснять, что ее свекрови ничего не грозит и что никто ее пальцем не тронул. Или вот, например: она любила ходить по соседям и жаловаться, что она голодает, что сын и невестка ее не кормят. Но ведь она сама вела хозяйство и могла есть, сколько хотела. В конце концов пошли разговоры, что старушку надо отдать в клинику на лечение, потому что к врачу она ходить не хотела, а когда вызвали врача домой и тот прописал ей какое-то лекарство, она стала кричать, что ее хотят отравить. Однажды она подслушала один из таких разговоров и впала в отчаяние: она, мол, не переживет такого сраму, если родной сын, такой знаменитый, такой богатый, отдаст ее в богадельню. Что она под трамвай бросится или утопится в Висле. Но под трамвай она попала случайно. Переходила дорогу в неположенном месте».

На полях замечания Хмуры:

«Меня интересует, что за человек Прот. Мариола не знает, что написал Бодзячек, ей обо всем этом рассказывал Прот. Надо спросить еще кого-нибудь, что на самом деле говорила Иоланта на эту тему. Потому что если Прот действительно обращался с матерью так, как рассказывала Иоланта — по версии Бодзячека, то он может быть способен и на убийство человека, который встал у него на пути. Например — Иоланты или Барса, который перестал давать ему главные роли. Или Мариолы, которая открыто изменяет ему с Трокевичем. Кто-то лжет, но кто? Бодзячек? Мариола? Иоланта?»

После этих размышлений Хмуры снова идет фрагмент показаний Мариолы:

«Зачем я пошла в спальню Божены? Н-ну… Я могла бы наплести, пан капитан, каких-нибудь обычных женских пустяков. Что-де хотела поправить макияж и прическу. И вы бы мне поверили. Кто-то якобы услышал, что я крикнула: „Вот увидишь, я убью тебя!“ — или что-то в этом роде. Так вот, этот „кто-то“ плохо слушал. Я сказала: „Если не прекратишь, я убью себя“. „Себя“, а не „тебя“. А сказала я так потому, что до меня дошли слухи, будто Божена уговаривает Михала, чтобы он уехал за границу вместе с ней и с Барсом. Она клялась, что устроит ему приглашение на лучшие киностудии. Откуда мне знать, зачем она тянет его с собой? Может, потому, что Михал как актер куда талантливее ее, ей легче было бы втереться на западные киностудии, опираясь на него. И еще я думаю, что если бы им удалось уехать, то Божена сразу же бросила бы Барса, а Михала на какое-то время оставила при себе. Она ведь вурдалак — ей надо питаться чьей-то кровью. А я люблю Михала. И вовсе не хочу, чтобы мы расстались и он стал жертвой Божены. И еще. У Михала есть сын, Анджей. Это трудный мальчик, но я люблю трудные проблемы. Люблю преодолевать препятствия, потому что после каждой маленькой победы чувствую, будто снова на свет родилась. Я очень привязана к Анджею и хочу воспитать его иначе, лучше, чем его воспитывала Иоланта. Я хочу, чтобы он был моим сыном, потому что своих детей у меня не будет. Так сказали врачи. Михал все время хотел обратиться в суд с заявлением, чтобы ребенка отобрали у Иоланты и отдали нам. То есть ему, Михалу. И вот Божена хочет отнять у меня мое счастье! И Михала, и Анджея, обоих сразу?! Ведь без Михала никто не отдал бы мне Анджея. Я сказала Божене, что хочу поговорить с ней, и мы вместе пошли наверх, чтобы можно было говорить свободно, без свидетелей. Она подтвердила мои догадки. Да, сказала она, она хочет отнять у меня Михала — и отнимет. Потому что Барс ей уже надоел. У нее теперь такая слава, что Барс ей больше не нужен. Она высмеяла меня и мои „материнские заходы“. „Это пережиток варварства — предрассудок, что будто бы материнство — самое важное дело в жизни женщины“, — так она сказала. „А из Медвежонка я сделаю за границей идола женщин всего мира…“ И тут я крикнула ей, наверное, громко крикнула, раз было слышно даже на улице, что я убью себя, если она это сделает. Она проворчала: „Так убей себя и отстань от меня“. И стала искать по углам Йоги. Я не могла больше видеть ее. Хлопнула дверью и сбежала вниз».

Густав Нечулло — собеседник неразговорчивый. На вопросы он отвечает лаконично: «Да», «Нет», «Возможно», «Не помню». Чаще всего: «Не помню». Интересно, как он с такой короткой памятью умудряется снимать фильмы? Ведь режиссер должен помнить о стольких вещах одновременно! Снимая конец, помнит ли он, о чем шла речь в первых эпизодах? А может, он просто живет по принципу: короткая память — долгая жизнь?

Сговаривался ли он с Бодзячеком против Барса? Нет. Правда ли, что он «взял на время» драгоценности Иоланты, которые она получила от Прота, чтобы сделать копии, а потом, возможно по ошибке, вернул Иоланте подделки вместо оригиналов? Нет. Обещал ли он Михалу Проту дать хорошую роль, если ситуация в «Вихре» изменится и он, Нечулло, займет место Барса? Не помнит. Но ведь он гулял по саду вместе с Протом в тот вечер? Возможно. Мучила ли его ревность, когда Бодзячек демонстративно ухаживал за Лилианой Рунич? Ничего подобного! Обвиняла ли Иоланта Михала Прота в издевательстве над собственной матерью? Не помнит. Правда, тут он оказался более разговорчив и добавил пренебрежительно:

— Кажется, что-то она плела на эту тему. Но ничего там страшного не было. Только то, что он мало заботился о старушке. Думаю, что если бы он послушался ее совета и отдал мать в дом для престарелых, то она не попала бы под трамвай.

Кто первый посмеялся над танцующей Иолантой? Барс.

Может ли он описать события вечеринки в одной из варшавских гостиниц, когда погибла некая девушка? Он не помнит, был слишком пьян.

Я знаю, что Хмура не любит таких «молчунов». Он предпочитает даже неудержимо болтливых, которые готовы замучить следователя своей разговорчивостью. А таких, как Нечулло, готов подозревать в самом наихудшем. На полях этого протокола нет никаких замечаний Хмуры: явный знак его разочарования и плохого настроения.

Лилиана Рунич более откровенна. Она без особого смущения признается, что уже некоторое время является любовницей Нечулло, но и не скрывает, что эта связь ее уже раздражает. До такой степени, что в ближайшее время она намерена сменить партнера, но замуж пока не собирается. Хочет пожить для себя.

Однако она, кажется, порядочная девушка и понимает, что в жизни — игра, а что — серьезно. Жульничества она не одобряет. Вот что Лилиана Рунич сообщила по поводу драгоценностей:

«Как-то Густав принес мне комплект очень красивых ювелирных изделий. Настоящие старинные украшения. Он сказал, что Иоланта хочет, чтобы я сделала для нее точные копии. Изделия очень тонкие, хрупкие, она боится повредить или потерять их, потому что очень рассеянна. Так что она будет носить копии, а оригиналы станет хранить в каком-нибудь тайнике. Еще она якобы опасается приятелей Анджея, среди которых есть и такие, что могут без зазрения совести присвоить забавные побрякушки. Аргументы эти показались ясными и убедительными. Я сделала копии, как можно более точные. Они получились такие, что я сама чуть было не перепутала их с оригиналом, когда положила рядом. Правду я узнала лишь на приеме у Барсов. Когда Иоланта бросила мне в лицо обвинение, я только одного хотела — убежать оттуда куда глаза глядят. Я чуть не сгорела со стыда. В прихожей меня догнал Густав. Я помню, там какое-то время был Михал Прот, он искал шаль для Мариолы. При Михале Густав нес какие-то глупости, что нехорошо так уходить, не попрощавшись, и все такое. Но когда Михал ушел, он объяснил мне, в чем дело. Что мне нечего стыдиться, в их среде и не такое бывает, и никто не стесняется. Когда я потребовала объяснений, он признался, что Иоланта никаких копий не заказывала, он сам взял драгоценности, когда Иоланты не было дома. А потом копии подложил на место, а оригиналы послужили ему в одном очень важном деле. Через какое-то время Иоланта обнаружила, что у нее лишь подделки. Сначала она обвиняла Прота, потом, когда оказалось, что ее сын подарил случайной знакомой дорогое кольцо, стала подозревать мальчишку. Она только не могла понять, откуда взялись копии, кто ему помог. А это кольцо, объяснил Нечулло, он сам дал Анджею, который застал его с драгоценностями в руках. Как плату за молчание и для того, чтобы бросить подозрения на мальчишку, у которого и так репутация была не самая лучшая. Это ему удалось. И вообще, я должна держать язык за зубами, нахально заявил он. И ни в чем не признаваться. Потому что теперь Иоланта подозревает Божену Норскую. „Но почему Божену?“ — удивилась я. „Потому что сейчас драгоценности у Божены, Иоланта узнала об этом сегодня от этой сплетницы Каськи. Я сам был свидетелем того, как Иоланта подошла к Божене еще перед танцами и сказала ей об этом“. Я все никак не могла понять этого странного перемещения драгоценностей. Густав разозлился и стал кричать на меня: „Я сделал это для нас, для нашей пользы, пойми ты! Божена прямо рехнулась из-за этих драгоценностей, когда увидела их у Иоланты. Считается, что я ей драгоценности продал, а фактически даром отдал. Она заплатила мне гроши, третью часть настоящей стоимости. Но зато поклялась, что выманит Барса из Польши, увезет его за границу, навсегда. А когда Барс уедет, я буду руководителем объединения. Нашего „Вихря“ или что там организуют вместо него. А как художественный руководитель кинообъединения, ты знаешь, сколько я буду зарабатывать?! У тебя будет такая же Джежмоль, как эта, а не клетушка на Старувеке. Ну, увидишь! Эта комбинация нам окупится“… Нет. Это уж было слишком! Я влепила ему пощечину. И убежала бы со всех ног, если бы не тот страшный крик Иоланты, который я вдруг услышала. Мы вбежали в салон и увидели ее, лежащую на полу около открытого окна, а над ней стоял разъяренный Бодзячек с поднятой рукой.»

Под протоколом Хмура дописал:

«Что-то не сходится. Рассмотрим все факты по очереди. Иоланта, которая подозревала в подмене драгоценностей сначала Прота, а потом Анджея, узнает от Катажины, что они находятся в руках Божены Норской. Она говорит об этом Божене, но мы не узнаем, что ей ответила Божена, потому что Божена вообще от всего отопрется, а Нечулло скажет: „Не помню“. В таком случае, почему Иоланта в своей обвинительной речи указывает пальцем на Лилиану Рунич и объявляет, что та подделала ее драгоценности. Следует сделать два вывода. Либо Норская сказала ей об этом, чтобы направить ярость Иоланты на Лилиану, либо Иоланта сама обо всем догадалась, восстановила недостающие элементы этой истории. И вот третий вывод: Иоланта вовсе не была такой растяпой, какой ее все считали. Или даже все они прекрасно понимали, что она не глупа, а наоборот, может быть, она была умнее их всех. И они боялись ее глаз, ее критики, ее таланта. Поэтому они преследовали ее, травили, распускали слухи о ее глупости и бездарности…»

Тут я нахожу в подборке совершенно случайную бумажку, которая попала сюда из какой-то другой пачки документов. Она должна лежать вместе с другими отчетами экспертов, где-нибудь в самом начале. Это одно из заключений отдела криминалистики. В нем перечисляются методы, при помощи которых исследовали отпечатки пальцев на подоконнике мастерской Барса, а также на экзикаторе, то есть на том сосуде, в котором Барс умертвлял своих пленниц, бабочек. Из заключения следует, что на экзикаторе обнаружены отпечатки пальцев только Славомира Барса. Зато на подоконнике и прилегающей к нему нижней части оконной рамы:

«…Имеются отпечатки пальцев и даже ладоней нескольких человек. Удалось идентифицировать отпечатки: Божены Барс-Норской, Мариолы Прот, Иоланты Кордес, Тадеуша Фирко и Ромуальда Дудко».

Иоланта мертва. Божена и Мариола как-нибудь выкрутятся. Но что делали Фирко и Дудко у окна мастерской Барса? Думаю, Хмура не забыл спросить их об этом.

Ромуальд Дудко, кинокритик и внештатный редактор кинообъединения, давно находившийся в дружеских отношениях со многими сотрудниками «Вихря», не исключая и самого Славомира Барса, автор трогательного репортажа из Джежмоли и трубадур организованной травли Иоланты Кордес. Ему тридцать восемь лет, он не женат. Как он умудрился остаться холостяком в таком возрасте, это его тайна.

Себастьян Хмура подчеркивает, что Ромуальд Дудко, видимо, один из всей компании присутствовал в салоне при финальной сцене укрощения Иоланты Кордес Павлом Бодзячеком. Что он может рассказать об этом? Что такого сказала или начала говорить Иоланта Кордес о делишках Бодзячека, чтобы он, забыв правила хорошего тона, ударил ее по лицу? Мужчина — женщину. В приличном обществе. Как это случилось?

Ромуальд Дудко, к сожалению, не может исчерпывающе ответить на этот вопрос.

«Не повезло, пан капитан. Просто не повезло. У меня, видите ли, почки… того… не совсем в порядке. Перепью — приступ. Переволнуюсь — то же самое. А у Барсов мы пили, как черти. Да еще мешали одно с другим. Пока Иоланта изливала свою желчь, я еще как-то держался. Потом уже не мог больше терпеть. Надо было сбегать в туалет, притом быстро. И так уж получилось, что мне приспичило именно в тот момент, когда Иоланта накинулась на Бодзячека. Я могу доказать, что все именно так и было. Я вышел в дверь, ведущую в прихожую, потому что там есть проход в коридорчик, из которого можно пройти или на кухню, или в туалет. За мной в прихожую вышел Прот и стал рыться в пальто и плащах, не знаю, чего он там искал, а может, прятал что-то. Потом влетела Лилиана, а за ней Густав. Они меня не видели, а я их слышал. Я могу слово в слово повторить их разговор. Вы, пан капитан, скажете, что тем хуже для меня, потому что из прихожей можно выйти на террасу и я, конечно же, мигом облетел вокруг дворца принца Барса, чтобы швырнуть кота с отравленными когтями на кудлатую, немытую башку Иоланты. Только это неправда. Мне не нужны были такие фокусы, чтобы обезвредить эту язву. Мне не надо было ни бить ее, как Бодзячек, ни травить, как… как не знаю, кому. Я просто мог бы обляпать грязью еще пару раз, как говорится, „на страницах прессы“. И все. Точка. Конец Иоланте. Так вот и вышло, пан капитан, что я ничего не знаю о последних словах нашей незабвенной мастерицы пера… И вообще, я понятия не имею, что такого придумала или пронюхала о делишках Бодзячека Иоланта. Она еще раньше говорила, что его приятели делятся с ним гонораром, а он пропихивает их сценарии в „Вихре“. Тоже мне, сенсация! Она должна была знать что-то посерьезнее. Но что?.. Мне и самому интересно…»

Этот фрагмент Хмура тоже обвел красной чертой, но пунктирной. Это значит, что Хмура заинтересовался показаниями и принял их во внимание, но в них нет ничего нового, что продвинуло бы расследование вперед. Затем Хмура спросил, действительно ли Нечулло и Бодзячек были заодно в желании выжить Барса из объединения. И вообще, что думает Дудко, человек в «Вихре» посторонний, об отношениях в объединении. Этот фрагмент протокола обведен двойной красной линией. Похоже, Хмура почувствовал себя рыбаком, на удочку которого попалась не плотва, а, по крайней мере, щука. И крупная щука. Дудко говорит:

«Я знаю, что Бодзячек и Нечулло затевают что-то против Барса. Вроде бы они собираются представить в соответствующие инстанции докладную, в которой не только обвинят Барса в руководстве феодальными методами, помещичьем образе жизни, зажимании молодых талантов, сползании на ревизионистские позиции и пропаганду „чистого искусства“, но и изложат свои предложения по оздоровлению польской кинематографии вообще и кинообъединения „Вихрь“ в частности. Однако это временный союз. Как только удастся спихнуть Барса, они тут же перегрызутся. Нечулло не семи пядей во лбу, но все-таки не такой дурак, чтобы оставить у себя в объединении главным редактором человека, который гораздо, гораздо умнее его. Он знает, что Бодзячек — опасный тип. Бодзячек охотится только из засады. Чтобы никто никогда не мог доказать, что это именно он выстрелил. Нет, нет и нет. Нечулло никогда не пойдет на постоянное сотрудничество с Бодзячеком, на зависимость от него. Откуда я это знаю? Да хотя бы оттуда, что Нечулло уже предлагал кое-кому место главного редактора в своем будущем объединении. Кому? Мне. Потому что он знает, что я ему не опасен. Я еще не вошел в самый центр этого круга, я еще хожу себе с краешку. Я был бы второй скрипкой. Имел бы ровно столько, сколько Нечулло позволит взять. Так что еще не знаю, соглашусь ли. Надо подумать. Знает ли Барс об интригах своих дорогих друзей? Думаю, что знает. Это хитрая лиса. У него везде связи, везде свои люди. Он без борьбы не сдается. Знаете, что мне пришло в голову? Что Барс затеял этот прием для каких-то своих целей. Это был ход в его игре. Ведь это он пригласил Иоланту, разъяренную, обиженную на всех Иоланту. Он знал, что достаточно пустяка, чтобы вывести ее из себя. Это он натравил ее на нас. Может, и сам кое-что сообщил ей. Ее руками он надавал нам всем оплеух. Зачем? Чтобы показать нам, какие мы, чтобы мы поняли, что ни один из наших грешков не останется в тайне, что мы все у него в руках. И еще чтобы мы все перегрызлись между собой. И чтобы иметь аргументы в случае серьезных нападок на „Вихрь“: „Смотрите, кто на меня клевещет!“ Он мог бы сказать тогда: „Разве можно верить таким людям? Кому вы хотите передать наследие Барса?“»

Я думаю, что протокол точно передает страсть и вдохновение речи Дудко. Интересно — как изменился стиль, лексика в тот момент, когда его действительно задело за живое. Он перестал иронизировать, снял маску циника и мелкого мошенника, предстал проницательным наблюдателем человеческих характеров, конфликтов и поступков. Может, эта маска служит ему защитой в ежедневной борьбе за место под солнцем? Может, не будь этой маски, с ним поступили бы так же, как с Иолантой? Как долго он будет носить эту маску? Не изуродует ли она его настоящее лицо, не срастется ли с ним навсегда?

Меня ожидает еще один сюрприз. Еще одна метаморфоза Ромуальда Дудко. Это произойдет в тот момент, когда Хмура спросит его о том страшном и щекотливом деле — о девушке, выпавшей из окна во время вечеринки. И вот что он рассказал:

«Нечулло тогда закончил съемки фильма „Отголоски бури“. Фирко пристал к нему, что надо „обмыть“ по традиции. Старый пьяница, он ни одного случая не пропустит. Барсов не было в Польше. Проту не до того было, он разводился и женился. Нечулло не хотел один пить с Фирко и пригласил меня с моей девушкой, двух молодых актеров и трех девиц, каких-то начинающих актерок или певичек. Мы весь вечер колобродили, меняя рестораны. В Варшаве их, впрочем, не так уж много. В одних было скучно, в других грязно, третьи уже закрывались, потому что время было позднее. Одна из девиц пригласила нас к себе, у нее еще не было квартиры в Варшаве, и она обреталась в гостинице, благодаря протекции портье. Мы купили в дежурном гастрономе выпивку и закуску, ну, и веселье пошло как следует. Я редко пьянею, но в ту ночь напился, как никогда в жизни. Если бы не это, я не допустил бы того, что произошло. В какой-то момент я потерял сознание, мне казалось, что я тону, что бреду куда-то впотьмах на ощупь, как во сне, все было окутано туманом, я что-то видел и слышал, но не понимал, что это и где. Из этого транса меня вырвал чей-то крик. Кто-то звал меня по имени и просил о помощи. Я очнулся и увидел на фоне открытого окна мою девушку, полуголую, в разорванном платье. Она вырывалась из рук Фирко, который выглядел страшно. Он и вообще-то не красавец, а как выпьет — может напугать и человека с крепкими нервами. Ему помогали два молодых актера, их фамилий я предпочел бы не упоминать. Они тоже были совершенно пьяные. Две девицы, видимо, сбежали, потому что их в комнате не было, а Нечулло спал в объятиях хозяйки комнаты. Из транзистора доносились звуки песенки. Все это я вижу, как тогда, так ясно и подробно, что аж мурашки по спине ползут. Моя девушка, Кама, любила эту мелодию, а когда ей случалось немного выпить, она начинала капризничать и твердить, что хочет летать, как птица. Наверное, и на этот раз так было, потому что они толкали ее к открытому окну, гнусно хохотали, ржали, как кони, и бормотали: „Полетай, полетай, ну, покажи, как ты умеешь порхать…“ Не знаю, что со мной было тогда, потому что я все видел и слышал, как самый трезвый человек на свете, а двинуться не мог. Меня словно парализовало, я не мог ни рукой, ни ногой пошевелить. И они ее столкнули. Она упала, страшно крича. А я, словно падая с ней на тротуар с пятого этажа, провалился в черную пропасть…

Подробностей я вам рассказывать не буду, вы уж меня простите, пан капитан. Не могу. Погодите… Вы же наверняка слышали об этом деле. В свое время это была сенсация. Следствие установило, что произошел несчастный случай. Все три джентльмена в один голос твердили, что Кама была пьяна и в полубессознательном состоянии подошла к окну, перевалилась через подоконник и потеряла равновесие. Моих показаний никто не принял во внимание, потому что меня так долго пришлось приводить в сознание, что казалось неправдоподобным, чтобы человек в таком состоянии мог что-то видеть и слышать. Барс, конечно, пустил в ход свои связи, это было бы не в его стиле — допустить скандал, в котором был бы замешан кто-нибудь из ЕГО объединения. У одного из этих молодых людей отец занимал высокий пост, другой был талантлив. Говорили, что жаль ломать им жизнь и карьеру. Дело замяли. Никто не ответил за смерть моей Камы. А я до сих пор не пришел в себя. Кама была для меня самым близким человеком на свете. Она была удивительно красива и обаятельна. Фирко… я бы и сегодня удушил его своими руками. Так почему же я продолжаю жить в этом кругу, почему не порвал с людьми, которые вызывают у меня только ненависть и отвращение? Видите ли, я занят своим делом в кино. Здесь мое мнение, мое слово, моя рецензия что-то значат. А в любом другом жанре журналистики я был бы ничто, нуль. Так что если я хочу удержаться на каком-то уровне в своей работе, мне нельзя ссориться с Барсом и его людьми. Я попал бы в „черный список“. Да, этот список существует, хоть и неписаный. Никто — не только из людей Барса, но и Трокевича, и другие — не прислал бы мне приглашения на премьеру, не дал бы интервью, не пустил бы на съемочную площадку… Меня бы выставили за дверь нашего кинематографического храма, как выставляют из ресторана гостя, который дебоширил. А так — все в порядке. Они милы со мной, потому что у них еще остался какой-то стыд и они помнят, что натворили когда-то. Я предатель? Что ж, это правда. А кто бы не стал им на моем месте? Я видел людей, „выпавших из обоймы“, и здоровый инстинкт самосохранения советует мне не повторять их судьбу. Но… пан капитан, не заставляйте меня описывать эту сцену: Бодзячек бьет Иоланту по лицу на фоне открытого окна, за которым видно ночное небо. Даже если бы мне не пришлось в ту минуту выйти из салона, я все равно ничего не мог бы рассказать вам. Потому что глаза мои смотрели бы на Иоланту, а видели Каму. Я глядел бы на Бодзячека, а видел Фирко. А то дело, к сожалению, не вы расследовали, пан капитан».

Из всего этого довольно большого фрагмента Хмура отметил лишь одну фразу своим красным карандашом: «Фирко я и сегодня удушил бы своими руками». Однако не снабдил этот протокол никакими комментариями. Тему Камы он, видимо, считал исчерпанной, потому что больше не возвращался к этому вопросу на допросе Тадеуша Фирко, директора кинообъединения «Вихрь», вдовца, 58 лет. С Фирко Хмура обсуждал главным образом финансовые проблемы «Вихря», потому что именно Фирко знает их лучше, чем кто бы то ни было другой.

Фирко говорит много, нудно, сыплет профессиональными терминами и цифрами. Не знаю, следил ли Хмура внимательно за его рассуждениями — я лишь бегло проглядываю страницы протокола и останавливаюсь в двух местах, которые кажутся мне важными для следствия:

«Можно ли утверждать, что „Вихрь“ находится на краю банкротства? Слишком резко сказано, но довольно близко к правде. Во всяком случае, банк заморозил наш счет и отказывается производить выплаты…»

«Почему вы спрашиваете меня о результатах ревизии и выводах комиссии? Они вам известны. Прежде, чем кинообъединение „Вихрь“ будет ликвидировано, необходимо установить степень личной финансовой ответственности лиц, руководивших объединением и работавших в нем… Очень неприятная ситуация. Но, слава богу, не для меня. У меня на все есть документы, счета, квитанции, расписки, приказы и так далее с подписями Барса и Бодзячека. Особенно Барса. Он велел платить, я платил. Мне-то ничего не грозит. А он пусть объясняется».

Не знаю, будет ли в самом деле так, как представляет это себе Фирко, и удастся ли ему уйти от ответа. Сомневаюсь, хотя, как видно, водка еще не убила в нем умения пользоваться юридическими крючками, которые часто помогают укрыть истинное положение дел.

Видно, что Хмуре он омерзителен, потому что, как ни странно, он не расспрашивает Фирко ни про Мариолу, которой он якобы приходится родным отцом, ни про неприязнь к Божене и Проту, ни про многое другое, о чем, мне кажется, должен был спросить. Может быть, Хмуре все ясно и понятно? И говорить уже не о чем? Лишь к одному вопросу упрямо возвращается Хмура, повторяет его снова и снова, расспрашивает подробно и долго: какую роль в объединении играет Бодзячек и каковы его отношения с Барсом?

Фирко, несомненно, будет одним из первых дезертиров разбитой армии Барса, поскольку он и не скрывает своего мнения о двух этих джентльменах:

«Если Барс кого-нибудь когда-нибудь и боялся, то только Бодзячека. Он давно уже хочет избавиться от него любой ценой, но до сих пор это ему не удавалось. Бодзячек хоть и кланялся ему, хоть и изображал из себя преследуемого и обиженного, но свое дело делал и не сдавался. В последнее время он плел интриги вокруг меня. Может, рассчитывал на то, что я поддержу его, может, хотел что-то у меня вывёдать. Он как-то разоткровенничался со мной и объявил о своем намерении уйти из объединения и опубликовать большую критическую статью о положении в нашем кино и, в частности, в „Вихре“. Я подозреваю, что он хочет успеть напечатать эту статью до того, как будет готова докладная, которую он вроде пишет для вышестоящих инстанций вместе с Нечулло. Нечулло знает факты, так что без него Бодзячек ничего бы не написал. Но под статьей он подпишется один, без Нечулло. А докладная — это ведь для внутреннего пользования, о ней общественность не узнает. Таким образом Бодзячек обскачет Нечулло. Вышел бы в авангард спасителей польского кино и безупречных стражей морали. Рыцарь без страха и упрека. Эта роль ему очень нравится. Отомстить всем, всем напакостить, только это ему и нужно. Место Барса он в любом случае занять не может, он ведь не режиссер, а литератор. Правда, со мной у него ничего не получилось. Я ему отсоветовал публикацию, а Барса предупредил о намерениях Бодзячека. Этого требовали мои отношения с Барсом — как с руководителем объединения и моим старым другом. Хотя, честно говоря, я всегда осуждал легкомысленное отношение Барса к государственным средствам и даже подал соответствующее заявление инспектору высшей контрольной палаты. Нечулло я тоже предупредил об интригах Бодзячека. Весь вечер он смотрел на Павла как на злейшего врага. Но мне важно разбивать все их альянсы. Они не сожрут меня до тех пор, пока грызутся между собой…»

Вот и получается, что одним выстрелом можно убить не двух, а трех и даже четырех зайцев. Фирко хорош для Бодзячека, хорош для Барса, для Нечулло — и даже для высшей контрольной палаты, хотя все эти четыре «зайца» преследуют совершенно противоположные цели. Нет, я недооценивала Фирко. Это серьезный игрок.

Протокол допроса Славомира Барса Хмура положил в самом конце подборки. Не знаю, случайно это вышло или нет. Скорее всего специально — чтобы испытать мое терпение, чтобы только теперь, в самом конце, я узнала, почему Павлу Бодзячеку необходимо было любой ценой заставить замолчать Иоланту.

Целые страницы рассуждений Славомира Барса Хмура пропускает мимо ушей. Его красный карандаш повисает над долгими размышлениями маэстро о непорядочности Прота, об ошибках Божены в юные годы, о двойной игре, которую ведут некоторые сотрудники объединения… Карандаш нигде не опускается, не оставляет даже черточки. Так летчик с высоты бесстрастно глядит на шахматную доску полей, лесов и лугов, на дороги и реки, вьющиеся ниточками, едва замечает крохотные точки — а ведь это люди с их большими и малыми проблемами. Но все это — не цель его полета. И только когда внизу замаячит аэродром, пилот снижает свой самолет, и вот уже выпущены шасси, и колеса чертят на посадочной полосе длинный, резкий след.

Хмура жадно бросается на фрагмент показаний, которые сам же и спровоцировал вопросом: о чем разговаривал Славомир Барс с Иолантой Кордес целый час до начала приема? Тут уж его карандаш приземляется и не расстается с показаниями Славомира Барса до последнего слова, чертит на полях сверху вниз жирную, вызывающе красную черту.

Славомир Барс рассказывает:

«Жена была обижена на меня за то, что я пригласил Иоланту на прием. К сожалению, другого выхода не было. Иоланта позвонила мне. Это был обыкновенный шантаж. Она сказала, что знает о предстоящем приеме и хочет, чтобы я ее пригласил. А если не приглашу, она все равно придет. Ей надо поговорить со мной об одном очень важном деле. Кроме того, ей надо встретиться с определенными людьми, которые наверняка у нас будут, ей было бы удобно как бы случайно столкнуться с ними. Я предложил, чтобы мы встретились где-нибудь в кафе, если уж она не хочет прийти в объединение. Отказалась. Она якобы заканчивает роман, и ей необходимо отдать его в издательство в срок, так что до пятого сентября она будет страшно занята, но как раз пятого — она совершенно свободна, и этот день идеально ей подходит для обсуждения проблем, которые и меня тоже касаются. Она даже сказала, что проблемы эти гораздо более касаются меня, чем ее. При этом она упомянула Бодзячека. Этим и объясняется мое решение. Я согласился на то, чтобы она приехала в Джежмоль. В конце концов, подумал я, главный прием мы сможем перенести на другое время, ничего страшного. Я сказал об этом Божене. Я не ожидал, что она выкинет такой фокус — пригласит Протов. Можно было заранее предвидеть, что из встречи Иоланты с ними ничего хорошего не выйдет.

Иоланта приехала на час раньше, так мы с ней договорились. Мы пошли ко мне в мастерскую, чтобы нашей беседе не помешали. Никто не имеет права входить туда без моего разрешения. Иоланта очень жаловалась на безденежье. Она написала какой-то роман, это должен был быть ее дебют, ведь до сих пор она писала только статейки и рассказики. Однако она не была уверена, что издательство примет ее произведение, поскольку, как она сказала, слишком много в нем „чернухи“ и пессимизма. Работая над романом, она забросила другие свои дела, и вот оказалась прямо-таки на краю нищеты. Она еще раз вернулась к вопросу об этом несчастном фильме „Их двое и ничто“. Она требовала, чтобы я поделился с ней деньгами, которые заработал на этом фильме как сценарист. Она сказала: „Ты должен вернуть то, что украл у меня“. Она показывала мне разные документы, какое-то заключение Союза кинематографистов, какую-то ревизию члена конфликтной комиссии Союза писателей, кстати, это ее старый знакомый. Она заявила, что подаст на меня в суд и устроит показательный процесс, что она сделает все, чтобы это дело стало крупным прецедентом. Короче, грозила скандалом. Честно говоря, мне легко было бы поставить ее на место. Слишком высоко мое положение, я слишком известен, чтобы опасаться происков какой-то Иоланты Кордес. Я бы выиграл дело. Наверняка. Но ведь она была психопатка. И что я мог бы объяснить сумасшедшей, которая хочет воевать, как Дон Кихот, с ветряными мельницами? Впрочем… признаюсь вам, пан капитан, я в данный момент нахожусь в сложном положении. Мы, люди творческие, не имеем необходимой свободы у нас в стране. Мы связаны тысячью инструкций и запретов. А если хочешь создать нечто по-настоящему великое — нельзя считать каждый грош. Гениальный скульптор испортит не одну глыбу мрамора, прежде чем из-под его долота выйдет статуя, которая обессмертит его имя. А у нас считают каждый метр пленки, якобы „бесполезно“ истраченной, каждую мелочь в реквизите. И делают это люди, совершенно не разбирающиеся в нашей работе. Например, я снимал исторический фильм. Мне нужны были старые сабли. Много сабель, я хотел показать грандиозную атаку конницы. И вот один из таких проверяющих умников говорит мне: „А может, хватит и трех-четырех? Наездники могли бы передавать их из рук в руки…“ Вот так. Снимай тут исторические эпопеи. Но извините, пан капитан. Я отвлекся от темы нашего разговора, хотя и не так сильно, как могло показаться. Дело в том, что как раз сейчас у меня в объединении сидят ревизоры, именно такие умники, как тот, о котором я только что рассказал, да еще вдобавок очень меня не любящие, а как может серый чиновник любить знаменитого художника? Тут ведь дело еще в заработках, которые в кино выше, чем у людей других профессий. Ну и, как говорится, они на нас „зуб имеют“. Да если бы они знали, как эта работа выглядит, если бы они хоть раз испытали на своей шкуре, какая это каторга — съемки фильма… Еще раз извините, я возвращаюсь к непосредственной теме нашей беседы. Так вот, ни к чему мне было бы именно в этот момент публичное выступление Иоланты с ее претензиями. Ревизоры роются у меня в мусорных ведрах и считают листы бумаги, которые мы истратили, а тут вдруг еще один аргумент против нашего объединения, добрая слава которого мне дороже всего. В связи с этим я решил утихомирить нашу разгневанную графоманку. Я прежде всего напомнил ей, что купил в свое время ее дурацкий рассказик только благодаря усиленным просьбам Вожены да потому, что у Иоланты и тогда были какие-то финансовые трудности. Я это сделал из милости. Благодаря мне она поднялась на ступень выше в своей литературной карьере. Так неужели она могла надеяться на что-либо большее, чем то, что в титрах фильма будет указано ее имя как автора рассказа, по которому — или по мотивам которого — сделан сценарий и сам фильм? Она что же, в самом деле считала, что я, Барс, стану снимать фильм по сценарию никому не известной репортерши? Что я вообще опущусь до того, чтобы снимать фильм по чьему бы то ни было сценарию, кроме моего собственного? Она молчала, подавленная моими аргументами, с довольно кислой физиономией. Тут я сделал паузу, потому что ни добивать ее, ни загонять в угол не собирался. Я объявил ей, что, несмотря на все это, понимаю ее положение и готов помочь ей, но не потому, что чувствую какую-то свою вину, а лишь потому, что мне ее жаль. Я сказал, что, конечно же, ни о каком „дележе“ гонорара и речи быть не может, это просто смешно. Однако предлагаю ей следующее: я куплю у нее любую киноновеллу, любой рассказик, да вот хоть бы этот роман, о котором она упоминала. Я не знаю, пан капитан, разбираетесь ли вы во всех этих тонкостях, что это такое — купить рассказ, или повесть, или вообще литературное произведение для кино. Это значит, что мы покупаем как бы тему, саму идею. Платим за это несколько тысяч злотых, и автор уже не имеет права предъявлять какие-либо претензии, вмешиваться в работу сценариста, который делает по его материалу что хочет. Иногда автор является и сценаристом, но только в том случае, если мы имеем дело с опытным специалистом. Люди, не имеющие опыта работы в кино, дилетанты, практически не способны написать мало-мальски приличный сценарий. За него полагается более высокий гонорар. Чаще всего сценарий пишут сценарист и режиссер фильма в соавторстве, это естественно, потому что режиссер уже тогда закладывает основу концепции своего фильма. Я мог, ничем не рискуя, купить у Иоланты любой ее рассказ в качестве материала для будущего фильма. Дело в том, что сам факт покупки не обязывает нас использовать это произведение, мы не обязаны снимать его. Иногда литературный материал лежит у нас в объединении год, два, а то и дольше, пока не найдется кто-нибудь, кому эта тема интересна, кто ею „загорится“. А иногда купленные произведения остаются мертвым грузом. Что поделаешь. Нелегкое это дело — формировать тематический план кинообъединения, работающего на таком высоком художественном уровне, как наш „Вихрь“. Иоланту мое предложение оскорбило. Она истерически взвизгнула: „Ты хочешь швырнуть мне подачку! Я не милостыни прошу, я требую то, что принадлежит мне по праву! Нет, я поняла: ты не подачку мне хочешь дать, а заплатить за молчание. За то, чтобы я успокоилась и все забыла. А я не возьму, понимаешь?!..“ — „Не хочешь — не надо“, — холодно ответил я. „Ты еще пожалеешь“, — процедила она, и на этом наш разговор закончился. Мы пошли в сад, где уже собрались гости.»

Под этими показаниями Барса в протоколе виднеется дыра: тут были фрагменты, касающиеся Йоги и цианистого калия.

Видимо, Хмуру поразило то же, что и меня: тот факт, что разговор, как его передал Барс, никак не мог продолжаться целый час. Ну, хорошо, полчаса занял скандал из-за полагающейся Иоланте «доли», а дальше что? Что они делали еще тридцать минут? Делились семейными сплетнями, расспрашивали друг друга о здоровье? При той ненависти, которую они испытывали друг к другу, такая светская болтовня была бы невозможна. Похоже, Хмура тоже думал об этом, потому что он возвращается к этой проблеме на следующем допросе.

Однако прежде, чем в лоб атаковать Славомира Барса, Хмура выясняет непонятное обстоятельство: как могли появиться на подоконнике мастерской отпечатки пальцев Ромуальда Дудко и Тадеуша Фирко? Интересно, почему Хмура не спросил у них самих? Или он им не доверяет?

Неожиданно оказывается, что Барс может помочь Хмуре в этом деле. Он вспоминает:

«Когда я препарировал ночного мотылька, Дудко заглянул в окно, опершись руками на подоконник. Он вовсе не интересовался моей работой. Это Божена, не зная, что я в мастерской, просила его найти меня и привести к гостям. Он искал меня в саду, потом увидел освещенное и открытое окно мастерской, подошел и позвал меня. А Фирко… Что там было с Фирко?.. Ах, да! Когда остальные танцевали, мы разговорились о наших делах, о проблемах нашего объединения. Фирко сейчас собирает материал, который послужит опровержением вывода ревизоров. Музыка нам мешала, и мы вышли на террасу и разговаривали там стоя, опершись на перила, а потом прогуливаясь туда и обратно. Вдруг мне показалось, что стукнуло окно моей мастерской. Сам не знаю почему, но я испугался. Видимо, уже тогда меня мучило предчувствие, что случится что-то недоброе. Мы подошли к окну — оно было широко открыто, а ведь я прикрыл его, уходя из мастерской. Ни ветра, ни сквозняка не было. „Может, там внутри кто-то есть?“ — сказал Фирко. Я подал ему маленький карманный фонарик, который всегда ношу с собой — японский, величиной с зажигалку, настоящее чудо. Иногда летом я сажусь на скамейку в саду и включаю его. Ночные бабочки слетаются на свет, а я разглядываю их, нет ли экземпляров, которые пока еще отсутствуют в моей коллекции. Фирко взял у меня фонарик и закрыл окно. Видимо, тогда он и оставил на раме отпечатки своих пальцев. Я отвернулся от окна, и тут мне вдруг показалось, что кто-то шевелится у меня за спиной и вздыхает. На фоне темных деревьев маячило какое-то белое пятно. Это Йоги сидел на перилах террасы. Он казался испуганным, шерсть у него стояла дыбом. Я протянул к нему руку, но он злобно фыркнул, и я оставил его в покое. Я подумал, что Вожена забыла закрыть его, а плохое настроение кота объясняется шумом и присутствием чужих людей в доме. Я не связал тогда открытого окна со странным поведением Йоги. Сейчас, размышляя об этом, я все больше убеждаюсь в том, что все-таки Йоги, ища убежища в моей мастерской, наступил нечаянно на открытый экзикатор, на дне которого еще оставался цианистый калий. Фирко, по-моему, вообще не обратил внимания на кота. Он взял меня под руку и сказал: „Идем, нам пора вернуться в салон и посмотреть, что там творится. Мне не нравится поведение Иоланты. А о наших возражениях ревизорам поговорим завтра на работе“. Мы вернулись как раз в тот момент, когда Иоланта начала свой безумный танец…»

Из протокола видно, что Хмура не возражает против наивных выводов Барса о прогулках кота Йоги по дну экзикатора. Он удовлетворяется объяснением по поводу отпечатков пальцев Дудко и Фирко на подоконнике мастерской и переходит к вопросу, в котором он видит ключ к разгадке. На этот раз я читаю очень внимательно и не только ответы Барса, но и вопросы Хмуры, окружающего противника.

Хмура: Я хотел бы вернуться к вашим предыдущим показаниям о разговоре с Иолантой Кордес в вашей мастерской.

Барс: Вот как… Но вам придется напомнить мне, что я там говорил. Ведь это происходило уже две недели назад, а у меня сейчас столько важных дел, что вряд ли я смогу точно припомнить каждое слово.

Хмура: Вы разговаривали в течение часа. Иоланта предъявила свои претензии, а вы, в виде компенсации, предложили купить у нее какое-нибудь произведение в качестве материала для сценария.

Барс: Ах, да, конечно. Помню. Я это говорил. Так оно и было тогда. А вы, пан капитан, в чем-то сомневаетесь? Или вам нужны какие-то дополнительные подробности того разговора?

Хмура: Вот именно. Я хотел бы, чтобы вы более подробно рассказали о вашей беседе.

Барс: Да мне и добавлять-то больше нечего, я все сказал. Эта «беседа», как вы ее называете, была довольно краткой.

Хмура: Если так, она не могла продолжаться час. Двадцать, ну, тридцать минут, никак не больше. Я провел маленький эксперимент: расписал ваш разговор на два голоса, даже принял во внимание паузы, минуты задумчивости и так называемое «тяжелое молчание». А потом мы с нашей сотрудницей прочитали это здесь, в комендатуре. Мы делали все, что было в наших силах, чтобы тянуть время. Так вот: весь разговор не занимает и получаса.

Барс: Не возражаю. Видимо, так и было.

Хмура: Но ведь вы утверждаете, что никаких других тем вы не касались. Так что же вы делали оставшиеся полчаса, прежде, чем появились в саду среди гостей? Видимо, разговаривали. Но о чем? Я хотел бы знать это.

Барс: Не помню. Кажется, какие-то ничего не значащие любезности.

Хмура: Сомневаюсь. Никто не спрашивает во время поединка о здоровье противника. Между вами разгорелся конфликт, слишком острый, чтобы отпускать друг другу светские комплименты. Если вы не хотите говорить, то я сам скажу, о чем вы беседовали — и даже дольше, чем полчаса. Речь шла о Павле Бодзячеке.

Барс: Это дела настолько личные, что мне не хотелось бы их затрагивать. Я считаю, что они не имеют ничего общего со следствием. А откуда вы знаете, пан капитан? Разве нас кто-нибудь подслушивал?

Хмура: Имеют ли эти «личные дела» что-нибудь общего со следствием или нет, позвольте решать мне. А откуда я это знаю… тайна следствия.

Барс: Ну что ж, раз такое дело, мне не остается ничего другого, как только признать, что вы правы. Да. Мы с Иолантой говорили о делах Павла Бодзячека.

Хмура: И что же такого она вам рассказала? Вспомните, вы же сами навели меня на этот след. Вы же якобы согласились встретиться с Иолантой, когда она сказала, что у нее есть для вас новости о Бодзячеке.

Барс: Сдаюсь. И расскажу все, что говорила Иоланта. Но я прошу вас, пусть это останется между нами. Неприлично было бы мне распускать порочащие слухи о человеке, с которым у меня плохие отношения. Иоланта понимала, что ее положение слишком ничтожно, чтобы к ее обвинениям кто-нибудь прислушался. Она искала во мне союзника. И напрасно.

Хмура: Я приму это во внимание. Итак, я вас слушаю.

Барс: Я постараюсь повторить все, что говорила Иоланта о Бодзячеке, как можно точнее. Она сказала так: «Бодзячек под тебя копает, и ты это знаешь. Я случайно узнала об одной его афере. Вспомни начало писательской карьеры Бодзячека. Никому не известный молодой литератор, перебивающийся рецензиями на детские книжки и случайными газетными статейками, вдруг поражает всех великолепным романом „Подземная река“. Помнишь, это же было событие! Новый, острый взгляд на период оккупации, на подполье и партизанское движение. А стиль, а язык! Это было не похоже на все, что до сих пор писали. Когда он получил литературную премию за эту книгу, кто-то даже сказал: „Вот родился новый польский писатель, надежда и будущее нашей литературы“. А еще кто-то сравнивал этот удивительный стиль, казалось бы, сухой и сдержанный, на самом деле прямо-таки кипящий эмоциями и страстными спорами, — именно с глубокой рекой, скованной льдом. Да чего только тогда не писали о Бодзячеке и его „Подземной реке“! Я подняла все эти статьи, все прочитала, целыми днями сидела в библиотеке Союза журналистов. „Подземную реку“ переиздавали много раз, ее перевели на десятки языков, сделали радиоспектакль и, наконец, сняли по ней фильм. Именно тогда Бодзячек и стал работать в кино, разве не так? Вот ты киваешь головой, значит, хорошо помнишь… Ну, а что дальше? Что еще написал Павел Бодзячек? Через несколько лет, когда все доходы от „Подземной реки“ исчерпались, он написал „Здравствуй, солнечный день“. О колхозе и о несчастной любви доярки Марыси к классовому врагу — сыну бывшего помещика. Это было ужасно и не имело ничего общего с первой книгой Бодзячека. Не понятно было — то ли плакать, то ли смеяться. Великие критики сгорели со стыда, когда их фаворит так подвел их. Чей-то одинокий голос похвалил его за тему, да и тот, застеснявшись, умолк. Книгу просто обошли молчанием, потому что молчание — это была лучшая услуга, которую можно было оказать автору. Что же еще написал и опубликовал наш Бодзячек? Книгу путевых заметок о поездке по странам Европы, сборник слабеньких рассказов. И все. Все! Говорят, он готовит книгу своих фельетонов. Во всяком случае, автор „Подземной реки“ не стал настоящим писателем. А почему? А потому, что это не он написал „Подземную реку“. Что, не ожидал? Доказательства? У меня есть доказательства. В одной библиотеке — не скажу, в какой, потому что ты или кто-нибудь из твоих прихлебателей обязательно все мне испортите — в архиве одного знаменитого, ныне покойного писателя я искала какие-нибудь интересные, малоизвестные подробности его биографии для юбилейной статьи и случайно наткнулась на черновик, написанный от руки. Это была рукопись романа „Река подземная“, который написал некий Стефан Воймир, что следовало из письма, приложенного к рукописи. Письмо было датировано январем 1944 года, а роман был написан в период оккупации. Воймир просил знаменитого писателя оценить его дебют. И сохранить у себя рукопись, потому что молодой человек по некоторым причинам вынужден был покинуть город. Можно предположить, что Воймиру предстояло участие в какой-то опасной акции, и он не мог и не хотел забирать с собой таких вещей, как рукопись романа. В этой диверсионной акции он и погиб, кажется, это был налет на немецкий эшелон. Я сравнила „Реку подземную“ и „Подземную реку“. Слово в слово. Ты понятия не имеешь, сколько труда и времени мне стоило найти кого-нибудь из родственников Воймира. Некоторые автобиографические подробности книги дали мне нить. В маленьком городке на побережье я нашла жену и дочь Воймира. Жена его рассказала мне: „Во время оккупации мы были очень молоды и одиноки. Всю семью Стефана убили гитлеровцы. Он не хотел подвергать меня опасности, поэтому никогда не посвящал в свои дела. Я догадывалась, что он был связан с подпольем, знала, что он пишет. Но мы никогда не говорили на эту тему. Стихи он мне иногда читал. Прекрасные стихи. Жаль, что все они сгорели во время восстания. Он словно стыдился того, что писал. Он, видимо, не был уверен, что это чего-то стоит. А я была занята работой и ребенком. Я и не знала до сегодняшнего дня, что он послал свой роман этому писателю. Может, этот пан и искал меня после войны, но у меня в тех кругах знакомых нет, откуда ему было знать, куда я делась. После восстания я была на принудительных работах в Германии, потом вернулась и поселилась здесь, в тех местах, где родился Стефан. Только один раз, через несколько лет после войны, меня навестил приятель Стефана, его товарищ по школе и потом по подпольной работе, Павел Бодзячек. С ним Стефан во время войны часто виделся, этот Павел даже жил у нас какое-то время. Он спросил у меня, не осталось ли после Стефана каких-нибудь рукописей, заметок, дневников. Говорил, что он с радостью попытался бы опубликовать все это. И тогда я его спросила, не оставлял ли ему Стефан чего-нибудь на хранение, потому что Стефан как-то сказал мне: „Если со мной что-нибудь случится, обратись к Павлу. Я отдал ему кое-что, что может пригодиться тебе после войны“. Но Бодзячек ответил мне, что у него нет ничего от Стефана, что у него вообще все сгорело во время восстания, так же, как и у меня. И все, уехал, и больше не показывался. Вы спрашиваете, читала ли я эту „Подземную реку“. Нет. Милая пани, вы же видите, у меня швейная мастерская. Сразу после войны мне пришлось работать день и ночь, чтобы прокормить Хеленку. Да разве у меня было время читать книжки!“

Вот что рассказала мне пани Воймир. Значит, один экземпляр своего романа Воймир послал писателю, мнением которого он дорожил, а второй оставил Бодзячеку, на всякий случай. Не знаю, известно ли было Бодзячеку о втором экземпляре, думаю, что нет, потому что он постарался бы изъять его из архива. А почему наш знаменитый писатель не вмешался в это дело? Да потому, что когда вышла „Подземная река“ под именем Павла Бодзячека, писателя уже не было в живых, а родственники передали весь его огромный архив на хранение в библиотеку. Обработка такого архива длится долгие годы. Так что, если бы не я, через сто лет исследователи польской литературы ломали бы себе голову — может быть, Воймир и Бодзячек это одно и то же лицо. А если нет, то кто же на самом деле написал „Подземную реку“? Ну, что скажешь?» Вот и все, пан капитан. Я повторил как можно точнее слова Иоланты.

Хмура: Что вы посоветовали Иоланте?

Барс: Чтобы она это дело не трогала и не поднимала шум. Хотя, скажу честно, мне было бы очень выгодно, если бы Бодзячека открыто обвинили в плагиате. Если у меня и бывают какие-то неприятности в объединении, то только из-за него.

Хмура: Я вам не верю, к сожалению. Мне очень неприятно говорить вам это, но я не верю вам.

Барс: Я вас не понимаю.

Хмура: Я просто не верю, что в тот день вы именно так вели себя с Иолантой Кордес, как только что рассказали.

Барс: Интересно.

Хмура: Лучше не иронизируйте. Теперь я вам расскажу мою версию происшедшего. Думаю, она будет гораздо ближе к правде, чем ваша.

Барс: Я весь внимание.

Хмура: Так вот, начнем сначала: это вы позвонили Иоланте, а не она вам. Вы — опытный режиссер, знаток психологии и здравомыслящий человек — прекрасно знали характер Иоланты и могли заранее спланировать представление. Вы безошибочно предусмотрели реакцию и поведение всех действующих лиц. Вы позвонили Иоланте сразу же после того, как пани Божена затеяла свой грандиозный прием. Вы сказали Иоланте, что хотите как-то урегулировать ваши спорные дела. Иоланта была недоверчива, но обрадовалась. Вы говорили с ней так любезно, что она отважилась намекнуть, что может отплатить вам за вашу доброту, сообщив интересные новости о Бодзячеке. Пани Божена отреагировала именно так, как вы и предвидели. Она терпеть не могла сестру, боялась слишком явного скандала, но не могла отказать себе в удовольствии — отомстить вам за вашу «бестактность». И вместо того, чтобы вообще отменить прием, ограничила его кругом ваших так называемых близких друзей. Когда Иоланта пришла к вам, вы сразу же вытянули из нее все, что она узнала о некрасивой истории с Бодзячеком. И тут вы резко сменили тон. Не было уже и речи ни о каком компромиссном решении вопроса о гонораре. Вы решили разозлить ее, разъярить, предложив ей подачку или, как она это назвала, плату за молчание. Она вышла от вас, пылая жаждой мести. Быть может, вы сами в конце разговора подсунули ей эту идею, которую она и реализовала на приеме. Может быть, вы сказали ей так: «Мне было бы очень на руку, если бы ты при всех сказала Павлу, что ты о нем знаешь. Дай себе волю, скажи им всем, что ты о них думаешь. Я буду лишь благодарен тебе за это. Я тоже сыт по горло их пакостями. Но ты обижена больше всех и несправедливее всех, так что ты имеешь право бросить им в глаза горькую правду. Если ты сделаешь это, то можешь рассчитывать на меня. Может быть, не Бодзячек, не Дудко, а именно ты станешь главным редактором в новом объединении, которое я организую, когда это благополучно распадется…» Обещание ваше было лживым, но кто вам мог помешать обещать что угодно! А потом уже достаточно было дать Иоланте водки немного больше, чем следовало. И спровоцировать общий смех — когда Иоланта забылась в своем одиноком танце. Ведь это вы рассмеялись первым, правда? И вы достигли своей цели. Вы разворошили осиное гнездо — руками Иоланты. Вы отомстили всем за их интриги, никто не ушел чистеньким. И вдобавок вам теперь есть на кого сваливать все большие и малые грехи «Вихря». А может, вы, не мешкая, донесли Бодзячеку сразу же на приеме о том, какие слухи распускает о нем Иоланта? Разве не так было? Разве не это принудило Бодзячека броситься на Иоланту в последнюю минуту, чтобы заткнуть ей рот?

Барс: Я слишком устал от всего этого, пан капитан, чтобы возражать. Но одного я не предвидел. Смерти Иоланты. Клянусь, пан капитан, это не я ее убил.

На этом кончается протокол допроса Славомира Барса капитаном Себастьяном Хмурой. Кончается и толстая красная черта на полях. Хмура приземлился. Он заставил Барса сделать нечто весьма для него неприятное: открыть карты. Но нашел ли Хмура на этой болотистой посадочной площадке то, что искал, что было целью упорного блуждания по лабиринтам «Вихря»? Похоже, нет — в конце протокола пан Себастьян приписал:

16 Кто и зачем убил Иоланту Кордес?

Итак, мы вернулись к исходному пункту всего следствия. Хмура тоже понял это и пришел к выводу, что пора подвести итоги. Я откладываю подборку протокола и принимаюсь за стопку листочков, исписанных почерком Хмуры. Это уже его личные размышления, его догадки, его выводы. Видно, что заметки эти писались в разное время, может быть, дома, по ночам, то карандашом, то авторучкой, на полях — завитушки, цветочки, птички, женские головки и путаница линий, то и дело изображающих кота с выгнутой спиной.

Вот его заметки:

«Бодзячека больше не буду допрашивать. Сил моих нет. Врет на каждом шагу. Не упомянул, например, о том, что Дудко разговаривал с Барсом через окно, а ведь он должен был видеть это. Приберег эту информацию для себя. Я не сомневаюсь, что он опубликует под псевдонимом сплетню об этом преступлении в серии сенсационных книжек издательства „Искры“ или в какой-нибудь газете.


Меня мучают сомнения. Если кто-то покушался на жизнь Иоланты, то каким образом мог он предвидеть, что в нужный момент она встанет именно у этого, а не у другого окна? Что пошатнется после пощечины Бодзячека и локтем заденет окно, а оно откроется от этого? И дорога для Йоги будет свободна? И что Йоги прыгнет на Иоланту? Разве что преступник просто ждал удобного момента. Если бы все произошло иначе, подкинул бы кота на колени Иоланте чуть позже. Но все равно — не вижу в этом никакого смысла.


Божена Норская не имеет никакого понятия о морали. Не аморальна, а просто не имеет никакого понятия. Я прихожу к этому выводу, допросив всех, кто замешан в этом деле. В каждом есть какая-то человеческая черта. В ней — ничего. Я не удивился бы, если бы это она…

Наверняка никто не собирался отравлять кота назло Божене. Все знали, что для нее это всего лишь игрушка.


Барса я припер к стене. И очень рад. Тем более что никаких доказательств, что между ним и Иолантой все было именно так, а не иначе, у меня нет. Я блефовал — но оказалось, что я был прав. Но если это Барс натравил Иоланту на всех остальных, то он более других заинтересован в ее неожиданной смерти. Мертвый не может разоблачить организатора всей интриги. Барс стоял за окном. Так, может быть, именно он бросил кота на Иоланту?

Этой версии противоречит страх на лице Барса, который заметил Бодзячек. Это было в тот момент, когда его напугал Йоги.

А может быть, это не Иоланта толкнула раму, а кто-то стоявший снаружи распахнул окно? Это мог сделать любой, кроме Мариолы и Бодзячека, которые в ту минуту были в салоне.


Не собирался ли Барс уже раньше убить Иоланту? Может быть, она слишком много знала о нем? И, может быть, поэтому он пригласил ее на прием, где были все, ненавидевшие ее, — затем, чтобы подозрение в убийстве могло пасть на каждого из них?

Почему я все время возвращаюсь к Барсу?


Нет, слишком много этих моих „может быть“. Необходимо систематизировать все версии. Сведем все к двум общим знаменателям. Первый: кто-то хотел убить Иоланту и убил ее. Второй: кто-то хотел убить другого человека, но по ошибке убил Иоланту.

Знаменатель первый: Иоланта как цель.

Числитель первый: Славомир Барс. Мотив: Иоланта хотела скомпрометировать его судебным процессом о плагиате. Разносила сплетни о его намерении сбежать за границу, о финансовых злоупотреблениях в „Вихре“. Контраргумент: Барс слишком большой человек. Он справлялся и не с такими, как Иоланта. Если даже „Вихрь“ ликвидируют, он без работы не останется, потому что Славомир Барс — это „надежная фирма“. За границу он может ездить сколько угодно и возвращаться, когда захочет, и там для него работа тоже найдется. Наивно было бы подозревать его в убийстве Иоланты.

Числитель второй: Божена Барс-Норская. Мотив: Иоланта выдала тайну ее романа с Протом и факт рождения ребенка. Хуже: факт отказа от этого ребенка. Иоланта напала на след украденных у нее драгоценностей, которые оказались в руках Божены. Контраргумент: Божена уже не нуждается в Барсе, как раньше. Теперь у нее свое положение в кино, своя репутация и популярность, и она может себе позволить капризничать и ссориться с ним. А кого в наше время компрометирует внебрачный ребенок? Никого. Если бы ситуация стала для нее достаточно опасна, она просто забрала бы Агнешку из детского дома, наняла для нее няньку и фотографировалась бы с ней, изображая нежную мать. Агнешка сразу же начала бы выступать на телевидении как дочь своей знаменитой мамы. А Барс бегал бы по магазинам, покупая каждый день новые игрушки. Драгоценности: все улики свидетельствуют против Нечулло. Божена могла и не знать происхождения украшений, которые купила у него. Об обещании, которое она дала Нечулло в обмен на драгоценности, Барс до сих пор ничего не знает. Иоланта не была опасна Божене. Болтает, ну и что? Пусть болтает. Нет. Божена не убивала Иоланту.

Числитель третий: Михал Прот. Мотив: Иоланта выставляет его перед всеми как альфонса, обвиняет в жестоком обращении с матерью. Открывает Барсу его закулисные переговоры с режиссером Трокевичем. Контраргумент: мало ли сейчас на свете мужчин, которые живут за счет своих жен, любовниц и матерей? Мы привыкли и не обращаем на это внимания, а Прот всегда может сказать: просто я имею успех у женщин, они так любят меня, что на все ради меня готовы. Я пытался выяснить, каковы на самом деле были отношения Прота с матерью. Я разговаривал с соседями, с участковым, с врачом-психиатром, лечившим старушку. Все подтверждают, что у нее были психические отклонения и мания преследования. Похоже, Мариола права. Иоланта из ненависти к Михалу искажала факты. Так что это не повод для Прота убивать свою бывшую жену. Точно так же для него не представляло опасности и то, что Иоланта объявила Барсу о его интригах с Трокевичем. У Барса ли, у Трокевича — он еще долго будет играть главные роли, потому что публика любит его и пойдет на любой фильм с его участием. Очевидно, Прот совершенно не годится в этом деле на роль убийцы.

Числитель четвертый: Мариола Прот. Мотив: смерть Иоланты позволяла ей присвоить Анджея и укрепить свое положение как жены Прота. Иоланта оскорбила ее, публично разгласив женскую тайну и обвинив в неверности мужу — флирт с Трокевичем. Контраргумент: у Прота и так была возможность вернуть себе сына при помощи судебного процесса, тем более что Иоланта показала себя плохой матерью, не способной как следует воспитать Анджея. О флирте с Трокевичем Прот знал, это „открытие“ не имело бы никаких последствий для Мариолы. Публичное объявление о бесплодности женщины действительно не очень приятно, и Мариола отреагировала криком: „Молчи, или я убью тебя!“ Но это я объясняю ее вспыльчивостью и буйным темпераментом. Люди с таким характером действительно могут убить в приступе гнева. Но они не способны хладнокровно планировать преступление, они не совершают преднамеренных убийств. А ситуация с котом Йоги была тщательно обдумана заранее. Мариола вообще была в выигрышной ситуации: она имела Прота и могла иметь Анджея. Что дала бы ей смерть уже побежденной соперницы?

Числитель пятый: Анджей Прот. Прежде чем я с ним познакомился, я готов был предположить, что он в полудетской истерике покушался на жизнь матери, житейская беспомощность которой лишила его семьи, родительского дома и толкнула на плохую дорожку. А теперь я вообще не считаю нужным рассматривать эту версию.

Числитель шестой: Густав Нечулло. Мотив: Иоланта могла доказать, что он украл драгоценности, и привлечь его к уголовной ответственности. Контраргумент: чтобы избежать такого скандала, Нечулло мог бы договориться с Боженой выкупить у нее драгоценности и вернуть их Иоланте. Только и всего. Убивать Иоланту было совершенно ни к чему. Такие карьеристы, как он, осознающие свою посредственность, как огня избегают ситуаций, которые могут привести их к катастрофе. Они иногда идут на риск, но никогда не ставят на карту все. Одно дело — кража, другое дело — убийство.

Числитель седьмой: Лилиана Рунич. Мотив: Иоланта могла доказать, что Лилиана изготовила фальшивые украшения. Но Лилиана не имела никакой корысти от всей этой аферы с поддельными драгоценностями. Уже само ее поведение во время следствия является контраргументом.

Числитель восьмой: Ромуальд Дудко. Мотив: обвинение в смерти Камы. Иоланта с тех пор, как задумала роман из жизни своего круга, „раскапывала“ прошлое своих знакомых. Она вспоминала о девушке, которая выпала или — как говорили — была выброшена из окна гостиницы. Во время обыска в квартире Иоланты я нашел магнитофонную кассету. Иоланта разыскала свидетелей, которых в свое время, к сожалению, по разным причинам не допросил следователь, занимавшийся этим делом. Их показания, записанные Иолантой на магнитофон, рассказы горничной, соседей по гостиничному номеру, случайных прохожих — все это доказывает, что это был не несчастный случай, а убийство. Но Дудко твердит то же самое, так что он скорее был бы союзником Иоланты в стремлении до конца выяснить эту трагедию. Вот и контраргумент. Дудко не убивал Иоланту.

Числитель девятый: Тадеуш Фирко. Мотив: Иоланта рассказывает всем и всюду о его алкоголизме. Иоланта и его обвиняет в гибели девушки. Контраргумент: о пьянстве Фирко и так все знают, а в нашем обществе этот порок не вызывает особого возмущения, о чем, впрочем, приходится сожалеть. От финансовых злоупотреблений в „Вихре“ Фирко отопрется, тут обвинения Иоланты оказались бы голословными. Смерть девушки в гостинице была в свое время замята влиятельным Барсом. Никто сегодня — кроме Иоланты и Дудко — не был заинтересован в вытаскивании на свет этой старой истории. Не думаю, что Фирко до такой степени опасался Иоланты, что ему выгодно было бы убивать ее.

Числитель десятый: Павел Бодзячек. Мотив: Иоланта раскрыла его тайну, касающуюся настоящего автора „Подземной реки“. Из всех подозреваемых только Бодзячек имел серьезную причину заставить Иоланту молчать — любой ценой. Я считаю, что для совершения преступления, подобного тому, какое имело место в Джежмоли, надо иметь живое воображение. Я имею в виду ту творческую фантазию, которая присуща, например, писателям и режиссерам. Бодзячек, человек пишущий, вдобавок имеющий опыт работы в кино, то есть в искусстве обдумывать интриги и закручивать сюжет, несомненно, имел все данные для того, чтобы спланировать именно такое оригинальное убийство: отравить жертву цианистым калием, находящимся на кончиках кошачьих когтей. И были обстоятельства, которые могли облегчить осуществление его замысла. Он долгое время находился в саду один, так что мог увидеть и поймать Йоги. Он видел, как Барс препарировал ночного мотылька у окна мастерской. Он мог заметить, что Барс оставил все на подоконнике и ушел в салон. Ведь он не упоминает в своем „отчете“ о Дудко, с которым Барс разговаривал через окно, вот что интересно. Но такое упоминание свидетельствовало бы о том, что он очень внимательно следил за тем, что происходило в мастерской, вот он и умолчал об этой детали. Это более правдоподобное объяснение его молчания, чем намерение впоследствии шантажировать Дудко. Бодзячек — чертовски умен, он помнит обо всем. И о том, чтобы не оставить отпечатков на окне, когда он берет цианистый калий из флакона или экзикатора и натирает им когти Йоги. Может быть, он занимается этим в перчатках, в своих толстых кожаных перчатках, которые он якобы потерял где-то, как объяснила мне по телефону его жена, которую я спросил об этом. Далее: когда Иоланта произносит свою обвинительную речь, Бодзячек видит кота, притаившегося на перилах террасы или на подоконнике окна салона. Он вмешивается в нужный момент, когда Иоланта уже перешла все границы и добралась даже до него. В салоне никого нет, только Мариола всхлипывает в кресле, ни на что не обращая внимания. Бодзячек толкает Иоланту к окну. Если бы кот не прыгнул на нее, скорее всего, Бодзячек сам схватил бы его и швырнул на Иоланту — с тем же результатом.

И вот я детально рассмотрел эту версию и размышляю над ней. Так ли было на самом деле? Не подтасовываю ли я факты? И прихожу к выводу, что реализация этого плана требовала бы огромной точности и совпадения слишком многих случайных обстоятельств. Но совершенно отвергать эту версию не стоит. Хотя… уж очень все это сложно. Уж очень тонко и хитро.

Контраргумент: у Иоланты не было никаких шансов публично обвинить Бодзячека в плагиате. Слишком многие, спасая честь польской литературы, приложили бы все силы, чтобы замять дело. Так говорит Барс и добавляет, что от него ожидала она помощи и поддержки в борьбе с Бодзячеком. На этом этапе Иоланта не была так уж страшна Бодзячеку, что надо было прямо-таки убить ее, чтобы заставить замолчать. Да и дело бы на этом не кончилось. Вдова Воймира уже все знает от Иоланты и, возможно, потребует расследования. Бодзячек мог бы заткнуть Иоланте рот и другим способом, не прибегая к яду. С ней и так уже никто не считался. Много ли было надо, чтобы совершенно уничтожить ее? Издательство не приняло бы ее книгу, ее статьи лежали бы в редакциях неделями, а потом возвращались сокращенными до неузнаваемости. Ее творчеством могли бы заняться пародисты и авторы язвительных рубрик типа „Нарочно не придумаешь“, которые выискивают и высмеивают всякие ошибки, нелепости и ляпсусы. Старые знакомые и коллеги стали бы избегать ее, и не нашлось бы никого, кто одолжил бы ей сто злотых в трудную минуту. Она задыхалась бы в атмосфере намеков, умолчаний, недоверия и безликой клеветы. Она умерла бы для своего круга. Не стало бы журналистки и писательницы Иоланты Кордес. Вот такое убийство — гораздо более в духе Бодзячека. Ведь, честно говоря, своему убитому на войне другу он устроил повторные похороны: ограбил его как писателя, украв посмертную славу и единственное произведение, а у его жены и ребенка — принадлежащие им деньги. Это он руководил бы из-за кулис интригой против Иоланты. В конце концов оказалось бы, что это Иоланта украла драгоценности, что ее обвиняют в плагиате — это была бы прекрасная эпитафия на ее могилу.

Я мог бы предъявить обвинение Бодзячеку. Это он убил Иоланту Кордес. Но — он не убивал ее с помощью яда на кошачьих когтях. А мое расследование касается, к сожалению, лишь таких конкретных фактов.

Я подвожу итоги всего, что до сих пор написал. Зачеркиваю числители, поставленные над чертой. Знаменатель, которому я придал значение „Иоланта — как цель“, остается одиноким, потому что над чертой — ноль. Я не вижу никого в этой компании, у кого были бы достаточно важные причины, чтобы убить Иоланту Кордес. Более или менее справедливый взрыв гнева Иоланты мог приоткрыть грязные тайны ее круга, но был слишком слаб, чтобы разрушить какую-либо из крепостей, в которых расположились представители этого мирка. Можно, пожалуй, сказать, что она чуть-чуть поцарапала одну из стен, которыми окружают себя те, которые считают, будто им все можно. Кирпичи в этих стенах — деньги, связи, слава, заслуженная или раздутая, круговая порука, о которой писал Павел Бодзячек в своем трактате. Теперь я понял это. Аморальность прячется в темных углах, не освещаемых нашим уголовным кодексом. Обвинительная речь Иоланты не могла сама собой превратиться в речь прокурора на суде. Каждый, кого обвинила Иоланта, вышел бы сухим из воды.

Я вычеркиваю знаменатель „Иоланта — как цель“. Никто из присутствовавших на приеме 5 сентября 1966 года в Джежмоли не собирался физически уничтожить Иоланту Кордес.

Рассмотрим другой вариант: кто-то хотел убить другого человека и по ошибке убил Иоланту. Вариант этот напоминает дерево с развесистыми переплетенными ветвями. Придется отказаться от математики. Мне пришлось бы решать уравнения бог знает какой степени.

Итак: Божена хочет избавиться от Барса, а Мариола хочет избавиться от Божены. Барс терпеть не может Прота, но еще больше ненавидит Бодзячека. Барса с удовольствием сжил бы со света Нечулло, который мечтает занять его место в объединении. Бодзячек делает все, чтобы уничтожить Барса, а поскольку это идет туго, мог бы прибегнуть и к более радикальному решению вопроса. Дудко ненавидит Тадеуша Фирко, а Фирко — Прота. Лилиана Рунич для Нечулло — опасный свидетель его манипуляций с драгоценностями Иоланты и становится опаснее с тех пор, как он узнал, что Лилиана намерена его бросить.

Даже у маленького Анджея Прота есть свои счеты в этом мирке. Пожалуй, он не раз думал: „Убил бы этого подонка Нечулло, раздавил бы, как клопа…“ Я, наверное, неисправимый романтик. Или идеалист. Мне хочется, необходимо верить во что-то. И вот я хочу — что бы там ни было — верить в юного Анджея Прота. А если так, я исключаю его из круга подозреваемых. И к нему я больше не вернусь, даю себе слово.

Зато я возвращаюсь к делам людей взрослых, и глазам моим предстает нечто вроде полонеза, в котором пары сходятся, расходятся и снова сходятся, причем в некоторых сложных фигурах партнеры меняются своими дамами.

А Михал Прот, добродушный, снисходительный Медвежонок — в самом ли деле он так спокойно смотрел на роман Мариолы с режиссером Трокевичем? Может быть, меня обманула его маска „любимца наших дам“? Ведь он актер, менять обличья — его профессия…

Полонез, полонез. Именно так. Я навязал себе этот образ и теперь он мучает меня, что-то напоминает, ассоциируется с чем-то, что снова уведет меня от желанной цели: закончить наконец это проклятое расследование. Число танцующих должно до конца оставаться неизменным, чтобы все шло, как полагается. Правда, можно убрать одну пару, или две, или больше. Но не одного танцора. Потому что тогда смешаются ряды. И танец придется прервать.

Так и из пирамиды Барсова королевства нельзя убрать ни одного кирпичика, чтобы не разрушить целое. Все эти люди необходимы для общего существования. Не только друг друга, но и враг врага. Вот, к примеру, Нечулло. Или Бодзячек. Они ненавидят Барса, из кожи вон лезут, чтобы уничтожить его, но именно эта деятельность является смыслом их существования, основой их положения, надеждой на продвижение вверх. Сам Нечулло — ничто. Но Нечулло, который победит Барса, станет чем-то. Барс необходим ему как воздух, потому что только в борьбе с ним он может выдвинуться в первые ряды. То же самое и с Бодзячеком. Кто из его коллег обратился бы к нему, просто Бодзячеку, второсортному литератору? Но через него можно выйти на Барса. На самого Барса. Великого — пока еще — Барса. Фирко и Барсу нужен Михал Прот, потому что ему к лицу и любовь, и меланхолия, и шлем с забралом, и цилиндр — а им нет, и что поделаешь, они главной роли 6 фильме не сыграют. Наверное, даже лошадь бы рассмеялась, если бы Барс попытался взобраться в седло, а Прот это делает с неподражаемой лихостью. Ромуальд Дудко нуждается в Тадеуше Фирко. А Фирко и всему „Вихрю“ необходим такой Дудко, который пишет как надо и где надо. Божене нужен „Вихрь“ и Барс, как трамплин, без которого она не прыгнет в бурные воды западного кино. Может, и есть тут какие-то исключения: не каждый каждому нужен для счастья и карьеры, но в конечном счете движутся они по нашему свету, по нашим дням, как танцоры в полонезе, тесно сплетя руки. Они будут капризничать в танце, как дети, будут наступать друг другу на ноги, но будут танцевать, пока музыка играет. „Я — среди своих“, — пишет в своем трактате Бодзячек. Их взаимные интересы, их корысть так сплетены, все они так зависят друг от друга, что…

…Что, ей-богу, не вижу никого, кто мог бы убить другого, не испортив этим своих дел.

Я вдруг вспомнил, откуда взялся этот образ полонеза. Ну, конечно же, из интервью, которое Дудко взял у Барса в Джежмоли, еще до приема, кончившегося так трагически. Тогда Барс рассказывал о своих намерениях экранизировать „Пана Тадеуша“. Фильм должен был кончаться полонезом. Полонезом в метели, рядом с кладбищем, на котором неизвестно кто похоронен…

Эк меня занесло! Прямо будто собираюсь писать сценарий для Барса и его „Вихря“. Нет, я просто хотел обосновать еще один вывод: второй знаменатель со значением: „Кто-то хотел убить другого человека, а по ошибке убил Иоланту“, — тоже остается голый, без числителя, с нулем над чертой. Значит, и его я должен зачеркнуть.

Никто никого не хотел убить, хотя случайно оказалась убита Иоланта Кордес.

Совершенный абсурд. Ведь кто-то же сделал это, раз Иоланта Кордес мертва.

Посмотрим, не поможет ли мне разгадать эту тайну бедный кот Йоги, жертва человеческого безумия.

То, что участники приема рассказали о симпатиях и антипатиях кота Йоги, дает весьма противоречивую картину. Я не буду тут припоминать конкретные имена и фрагменты показаний, а лишь сопоставлю кошачьи симпатии и антипатии.

Итак, если верить их показаниям, кот Йоги не любил Божену и любил Божену. Не любил Барса и любил Барса. Терпеть не мог Мариолу и любил Мариолу. Любил Прота и не любил его. Ненавидел Катажину — и она его терпеть не могла. Анджей Прот любил Йоги, но неизвестно, взаимно ли. Йоги решительно терпеть не мог Фирко, Нечулло, Бодзячека и Дудко. Любил Лилиану Рунич. Любил Иоланту — и не любил Иоланту. Боялся ее и избегал ее — и в то же время она прогуливалась по лужайке с Йоги на плече…

Из этих противоречивых показаний я должен выбрать те, которые кажутся мне более правдоподобными. Это будут те, в которых несколько раз повторяется одно и то же имя — как среди симпатий, так и среди антипатий кота Йоги. Этот отбор дает следующий результат: более всего кот ненавидел Бодзячека. Среди своих симпатий Йоги особенно выделял Барса и Иоланту.

Что это нам дает?

Исключает Бодзячека как потенциального убийцу. Йоги не дался бы ему в руки. Но если бы кто-то хотел убить Бодзячека — имел бы шанс. Существует вероятность того, что выведенный из равновесия кот бросится именно на того, кого не переносит. Да, но мы уже пришли к выводу, что никому не было выгодно убивать Павла Бодзячека, одного из „своих“.

Допустим, речь идет о Барсе. Барс мог взять кота на руки и натереть ему когти цианистым калием. Однако: „Никто никого в этой веренице…“ — и так далее. А если бы кто-то хотел убить Барса? Йоги, уже с ядом на когтях, мог прыгнуть на Барса, и когда тот с Фирко закрывал окно мастерской и заметил Йоги, притаившегося на перилах террасы, и когда Барс и Фирко стояли на террасе у двери в салон, совсем рядом с окном, через которое Йоги прыгнул на Иоланту. Барс был ближе и ничем не защищен. Почему же Йоги прыгнул не на него, а на Иоланту?

Прыгнул на Иоланту, которую любил. Прыгнул на ее плечо, на котором наверняка часто сиживал, довольно мурлыча и потираясь о ее щеку, как это любят делать коты. И впился когтями в это плечо. Случайно или намеренно?

А может быть, Иоланта хотела кого-то убить? Давайте рассудим.

Бодзячек видел ее у окна мастерской. Кот Йоги, выскользнувший из комнаты Божены или просто выпущенный Иолантой, бродит по террасе. Он охотно идет на руки к Иоланте. Иоланта перегибается через подоконник, достает яд. Кот сначала протестует, вырывается и оставляет следы когтей на подоконнике и раме. Иоланта натирает кошачьи когти цианистым калием, который находится в открытом экзикаторе, столь легкомысленно оставленном на подоконнике Барсом. А может, берет яд из флакона. Она использует для этого, например, марлевую салфетку из тех, что употребляет Барс в своей работе. Иоланта отпускает кота, или кот сам вырывается и убегает. Иоланта в бешенстве, что ей не удалось довести дело до конца и направить кота прямо на предполагаемую жертву. Отсюда и ее истерический взрыв после безумного танца.

Да, все укладывается в логическое целое.

Но только кого же и зачем хотела убить Иоланта Кордес?


Прошло уже несколько дней с тех пор, как я пришел к этому странному выводу, такому, что мне даже не хватило духу поделиться им с кем-нибудь из коллег. Я все никак не могу ответить самому себе на один вопрос: кого и зачем хотела уничтожить Иоланта. Ситуация парадоксальная: ведь не хотела же она убить саму себя. Есть другие, более удобные способы самоубийства.

Но я уже знаю, где искать ответ на этот вопрос. В романе, который написала Иоланта Кордес. Если она его действительно написала, если это не блеф.

Я усиленно ищу роман Иоланты Кордес. Я еще раз обыскал ее квартиру. Никаких следов. Нет даже черновиков, каких-либо записей или копий.

Я обзвонил все варшавские издательства, их отделы прозы и секретариаты. Подписывало ли какое-нибудь из них договор с Иолантой Кордес на роман? Нет, никто такого договора не подписывал. Кому бы пришло в голову подписывать договор с Иолантой Кордес? Другое дело, если бы она принесла что-нибудь готовое… Тогда можно рискнуть хоть бы прочитать рукопись и, возможно, отдать на рецензирование.

Я не могу отыскать и след некой фантастической подруги Иоланты, работающей в издательстве. Не спрашивать же у Бодзячека, не было ли у них с Иолантой какой-нибудь общей знакомой. Он вполне способен ночью взломать письменный стол этой пани и уничтожить рукопись Иоланты, если она там случайно окажется…

Очаровательный Медвежонок не помнит подруг своей бывшей жены. Наверное, она была такая же некрасивая и занудная, как Иоланта, — эта подруга, работающая в издательстве. Поэтому он и не обратил на нее внимания.

Наконец, я нахожу человека, который может помочь мне. Я звоню Ромуальду Дудко. Он не в восторге от моего звонка, он предпочел бы вообще забыть, что какой-то там Хмура существует на белом свете. Но он оттаивает, когда узнает, в чем дело. Это же такой пустяк:

— Конечно, помню. „Кошачью энциклопедию“ Иоланта хотела писать для „Луча“.

Я еду в издательство „Луч“. Долго блуждаю по лабиринту коридоров, прежде чем попадаю в темную комнатушку, где сидит редакторша, которую я так долго искал.

Да, это ей предлагала Иоланта книгу о кошках. Но из этого ничего не вышло. У Иоланты часто бывали великолепные идеи, но она не умела реализовать их. Чего ей не хватало? Она была такая непрактичная. А при написании книг это тоже важно. Надо уметь упорядочить материал, основательно нарастить его на скелет идеи. Редакторша, явно доброжелательно относящаяся к Иоланте, охотно рассказывает мне:

— Я знала Иоланту еще со школы в Кельцах. Но потом мы долго не виделись и встретились только в Варшаве, недавно. Она жаловалась, что жизнь ее не удалась. Я пыталась как-то помочь ей. Она рассказывала мне о разных аферах и темных делишках, которые творятся в ее кругу, а точнее, в кругу ее бывшего мужа. И тогда я предложила ей: „Слушай, опиши все это. Прекрасная тема, это был бы захватывающий роман на современном материале, только ты еще придумай какую-нибудь интригу, чтобы поинтереснее закрутить сюжет. Сделай из этого детектив, легче пройдет. Детективы у нас всегда пользуются успехом“. Она на меня тогда так посмотрела, будто я ей глаза открыла. Но только я ее предупредила, что мы не сможем подписать с ней договор под заявку. План на этот год давно уже готов, полиграфические трудности у нас ужасные, так что единственный выход — принести уже готовый роман, настолько потрясающий, что его впихнут в план в качестве бестселлера. Она несколько раз звонила мне и говорила, что пишет. В последний раз сказала, что роман закончен и что она отдала его машинистке на перепечатку. У нее машинка была маленькая и несколько копий не брала. Она обещала принести рукопись шестого сентября. Мы договорились на двенадцать часов. Не пришла и не принесла. А потом я узнала, что случилось. Это ужасно…

И опять нет текста. Кому, какой машинистке отдала Иоланта на перепечатку свою рукопись? Почему эта пани не сочтет нужным отдать роман хотя бы в издательство, чтобы оно занялось поисками родственников покойного автора?

И снова проходит несколько дней. Шеф подгоняет: „Что с Джежмолью?“ А я сижу и жду, как рыбак над речкой, жду погоды. А чего еще мне ждать?


Сегодня утром мне позвонила редакторша из „Луча“. Просит, чтобы я пришел.

И снова я мечусь по коридорам и закоулкам, и снова та же комнатушка, так не соответствующая названию издательства. На письменном столе лежит очень толстый конверт, собственно, даже не конверт, а пакет, перевязанный шнурком. На пакете большими буквами старательно выведено: „Для пани Иоланты Кордес“.

Что такое? Гномы принесли? Узнали, что у Хмуры неприятности? А я всегда хорошо относился к гномам.

Редакторша объясняет мне:

— Представьте себе, что за история. Иоланта отдала роман на перепечатку машинистке, которая когда-то работала у нас в редакции, но теперь уже на пенсии. Эта пани договорилась с Иолантой, что оставит перепечатанную рукопись у дворничихи, в пакете, адресованном Иоланте. Дело в том, что она уезжала на три недели в Болгарию. Иоланта не пришла, и пакет лежал себе у дворничихи. Когда машинистка вернулась, дворничиха отдала ей пакет, сказав, что хозяйка бумаг не появилась. Машинистка знала, что Иоланта писала этот роман для нас, и сегодня принесла его мне… Я не вскрывала, ждала вас.

Я разворачиваю — один слой оберточной бумаги, другой… Внутри — оригинал, исчирканный, переправленный, и четыре экземпляра, чистенькие, старательно напечатанные. На титульном листе — фамилия автора: Иоланта Кордес, а ниже, по центру — название: „Кто выпьет этот бокал?“

Мы понимаем друг друга без слов. Темноглазая женщина берет один экземпляр, я другой. И воцаряется напряженная тишина.

Я перелистываю страницы. Конечно же, дома, вечером, я засяду на всю ночь (чем ужасно рассержу Марианну) со стаканом крепкого чая, который все же не так вреден, как кофе, — и проштудирую все досконально, слово за словом. Но я уже все понял и узнаю всех. Самовлюбленного Барса, который здесь называется Лепешко (Не знаю — зачем? Чтобы было смешнее?), бессердечную эгоистку Божену, которая носит имя Мажены, неверного Нечулло, переделанного в Пачулло, Михала и Мариолу Протов, которым автор дала фамилию Страхотов… Ну, конечно же, послушный, словно пластилин, журналист-кинокритик Рудзик — это Дудко, эксцентричная художница Зуза — это Лилиана Рунич, а демонический интриган, хладнокровный подлец с манерами английского лорда и вечной трубкой в зубах, Зволень, — это Павел Бодзячек. Есть и сама Иоланта, которая назвала себя здесь Иоанной. И даже кот Йоги. Только здесь он не сиамский, а персидский — пушистый, черный, и зовут его Калиф.

Все здесь, и, насколько я могу понять, перелистывая страницы, те же отношения и интриги между ними. Все, что я узнал в процессе следствия.

Голос редакторши вырывает меня из задумчивости:

— Пан капитан, обратите внимание на последнюю страницу!

Вот что значит профессионал! Пани редактор уже добралась до конца. А может, роман был знаком ей и раньше. Может, только финал до сегодняшнего дня составлял для нее загадку?

Я беру в руки эту последнюю страницу рукописи и читаю:

„Нет, я не жалею, что пригласила их всех на свой день рождения. Кто-нибудь мог подумать: вот сумасшедшая, вместо добрых друзей созвала одних врагов. Нет среди них ни одного, кто не сделал бы мне какой-то подлости, не причинил боли, которую не забывают до конца жизни. Я презираю их: маленькие, злые людишки, и каждый из них готов подставить ногу другому. Я могла бы плюнуть им в лицо и пойти, куда глаза глядят, — библиотекаршей в какой-нибудь сельский клуб или кухаркой в дом отдыха „Солнышко“. Но моя ненависть скоро привела бы меня обратно. Я должна быть среди них, потому что — лишь тогда я живу по-настоящему, когда наблюдаю, как они бредут от одной подлости к другой. Я ненавижу их за то, что они со мной сделали. А еще больше за то, чего я не сделала, чего не написала, чем не стала — из-за них. Ведь это они „обкатали“ меня, наклеили этикетку посредственности, подавили все живые мысли и чувства, приговорили к жалкому существованию. Я ненавижу их за мою неудавшуюся жизнь.

Ненависть моя такова, что мне мало бросить им в лицо все те страшные, ядовитые слова, которые они заслужили. С какой радостью я убила бы их всех — но я этого не сделаю, не стоят они того, чтобы платить за их смерть жизнью за решеткой. Я убью кого-нибудь из них. Трудно будет установить, кто совершил преступление: между ними клубится столько конфликтов! Здесь каждый может хладнокровно убить каждого, и есть за что. Никто не заподозрит меня, хозяйку дома, скажет: „Это абсурд, не настолько она глупа…“ Я не стану выбирать жертву. Я с удовольствием рассчиталась бы с каждым, и мне все равно, у кого отнять его подлую, жалкую жизнь. Моя изощренность доходит до того, что я хочу, чтобы они сами выбрали. Чтобы сами решили, кто из них умрет через минуту. Кто бы это ни был — я того и хотела.

Я иду на кухню, расставляю бокалы на подносе, их десять — столько же, сколько нас. Наливаю хороший французский коньяк. У него сильный аромат и горьковатый привкус. Никто не почувствует цианистый калий, который я бросаю в один из них. Не почувствует, пока не выпьет содержимого. Бокал с ядом я ставлю в центре подноса.

Я вношу поднос в столовую. Они слегка удивлены. Что за манера — приносить уже наполненные бокалы, но я мгновенно делаю гримаску смущенной идиотки, которая никогда не знает, что и как полагается в приличном обществе. Они пожимают плечами. Десять рук протягиваются и берут десять бокалов.

Кто выпьет этот бокал? Мне хочется смеяться: я уже и сама не различаю, в каком из них яд…“

Вот и все. Дальше лишь одно слово, напечатанное вразбивку: К о н е ц.

Я откладываю страницу. Мы с редакторшей молча смотрим друг на друга.»


Сегодня я доложил шефу, что следствие закончено. Резюме было кратким. Вот как я изложил результаты моей работы:

17 Иоланта Кордес убила Иоланту Кордес, использовав сиамского кота

Это последняя страница в папке с материалами по делу «Ночные мотыльки».

Я собираю разбросанные подборки, пачки страниц и отдельные листочки, аккуратно складываю, выравниваю края. Укладываю все обратно в папку, закрываю ее и старательно завязываю черные тесемки бантиком. Отдам ее Хмуре так, как взяла: в самом лучшем виде.

Зачитавшись, я не заметила, что дверь открылась и в кабинет своим быстрым легким шагом вошел Себастьян Хмура. Лицо его выражает усталость. Совещание было долгим и, похоже, нелегким.

Он садится за письменный стол и смотрит на меня выжидающе.

— Это то, что вам было нужно, пани Барбара? — спрашивает он, угощая меня сигаретой.

— Похоже, что так, — отвечаю я неуверенно. — Но у меня такое впечатление, что я прочитала злую сказку с плохим концом. А ведь сказки всегда кончаются победой добра и справедливости. Детективные романы, эти современные сказки для взрослых о борьбе благородного рыцаря со злым духом, тоже обычно кончаются раскрытием и наказанием виновного, преступника, убийцы. Мы, авторы детективов, знаем, что без «хэппи-энда» никак не обойтись. Люди ждут от детективов именно этого, потому что в жизни их, к сожалению, обижают часто и несправедливо, а отомстить они не могут. Вот они и ищут в книгах инстинктивной жажды справедливости. А где же справедливость в истории Иоланты Кордес?

Хмура возражает:

— Пани Барбара, я дал вам материалы следствия, а не готовый роман. А вы уж делайте из этого литературу. Если, конечно, хотите…

Мой консультант по криминальной тематике явно в плохом настроении. Может, у него были какие-то неприятности на совещании. Говорят, он уже несколько месяцев мучается с каким-то сложным делом, которое никак не удается распутать. Но я его об этом не спрашиваю, потому что Хмура не любит рассказывать о текущих делах. Впрочем, он и права не имеет. Служебная тайна.

Мне вдруг показалось, что Хмура заставил меня в течение нескольких часов ломать голову над мистификацией. Может, это учебный материал для подрастающих кадров, проверка их логического мышления и знания психологии? А может, это «проба пера» самого Хмуры? Ведь его коллеги довольно часто берутся за писательское ремесло. Имеют право, материала хватает, а реальные подробности следовательской практики они знают гораздо лучше нас, писателей. Однако, поразмыслив, я прихожу к выводу, что такая шутка была бы не в характере Хмуры.

— Мне хотелось узнать от вас несколько деталей этого дела, — осторожно начинаю я.

— Я вас слушаю.

— Почему же Йоги не погиб сразу, как только Иоланта натерла его когти цианистым калием?

— Коготь состоит из ороговевших клеток, они не гигроскопичны, поэтому яд не мог сквозь поверхность когтей проникнуть в организм. Кот не втягивает когти до конца. И вы, любительница животных, знаете, какая это сила — инстинкт самосохранения. Йоги понимал или чуял, если хотите, что с ним произошло что-то страшное, что угрожает его жизни. Человеку обычно бывает надо проявить немалую хитрость и коварство, чтобы заставить собаку или кошку проглотить яд. Йоги чуял «что-то», но боялся это «что-то» попробовать. Он подавлял естественный рефлекс и ничего не слизывал с когтей. Он сделал это, только почувствовав кровь.

— А как считаете, Йоги бросился на Иоланту совершенно случайно? Может, он охотился именно на нее?

— Да никакой случайности, думаю, не было. Охотился, как вы сказали, а точнее, выжидал. Ждал, притаившись на террасе. Ждал подходящей минуты, чтобы броситься на нее.

— Несмотря на то, что любил ее?

— Именно поэтому. Тем хуже для Иоланты. У животных бывают разные характеры и привычки. Йоги был горд и мстителен. И очень умен, ведь сиамские коты — самые умные из всего кошачьего племени. Я, например, знаю такой случай. Это было в деревне. Один человек хотел избавиться от кошки. Он вынес ее в поле, вокруг не было ни одного дерева, на котором кошка могла бы спрятаться. И натравил на нее собаку. Спасаясь от собаки, кошка прыгнула на человека, как на дерево. Но мало этого. Она отомстила, выцарапав глаза своему хозяину. Человек этот умер в страшных муках. Я вспомнил об этом случае, когда вел расследование, и мне это очень помогло, чтобы понять поведение Йоги.

Я не сомневаюсь в том, что Йоги хотел отомстить Иоланте, отплатить ей за ужас, который он испытал, когда она ему, испуганному, вырывающемуся из ее рук, натирала когти ядом. Ведь ближе всех к нему стояли Барс и Фирко. Он не подошел к Барсу, чтобы пожаловаться на то, что с ним произошло. Не прыгнул на Фирко, которого обычно пугал и преследовал. Он бросился именно на Иоланту, как только она приблизилась к окну. Я думаю, что если бы не этот случай, он выждал бы другого и все равно в конце концов отомстил Иоланте. За то, что она так обманула его доверие.

— А мне жаль Иоланту. Не только люди были жестоки с ней, но даже животное причинило ей зло. Меня не удивляет, что она, затравленная, униженная, хотела отомстить своим обидчикам.

— Ничего не поделаешь, пани Барбара, — философски заметил Хмура, — жизнь бывает жестока и безжалостна к недотепам. По-моему, Иоланта сама во многом виновата. И чего она так упрямо цеплялась за это болото. Ей не хватало силы воли, чтобы уйти из не подходящего для нее круга и найти свое место в жизни. Она держалась за этих людей не столько из ненависти, сколько из зависти, ревности и упрямства. Она плохо рассчитала свои силы. Обычная житейская ошибка. И если бы Иоланта оторвалась от этих людей, то смогла бы еще найти свое счастье. И уж ни в коем случае не заниматься самосудом — на это никто не имеет права.

Я не совсем согласна с Хмурой в его оценке поступков Иоланты. Люди слабые вызывают у меня сочувствие, как в других пробуждают некую разновидность садизма, но я не стала спорить, пусть каждый из нас останется при своем мнении. Хмура заговорил о справедливости, и я спросила его:

— Вот именно. Справедливость. В этом деле было много нитей, и не все они распутаны до конца.

— Например?

— Ну, например, смерть Камы, девушки Ромуальда Дудко, выброшенной из окна гостиничного номера, с пятого этажа — на тротуар… На основании материалов, собранных Иолантой, вы могли бы возобновить расследование.

Хмура поморщился:

— Против кого, пани Барбара? Фирко был признан врачами недееспособным — психическое заболевание на почве алкоголизма. Уже после трагедии в Джежмоли. Впрочем, они с Барсом так и предусмотрели — это одна из возможностей уйти от ответственности за махинации в «Вихре». Барс сделал из него сумасшедшего… Он давно уже находится на лечении в психиатрической клинике, чтобы никто не сказал, что это симуляция. А может, так оно и есть — он ведь страшно пил, мог и в самом деле свихнуться.

— А те два молодых актера?

— Один из них, талантливый, трагически погиб. Второй бросил кино и уехал за границу. Собирался там сделать карьеру, но, как я слышал, пока что моет машины на бензоколонке.

— Значит, виноватых нет. Понимаю. А Божена… она отдала драгоценности Иоланты?

— Да, Прот заставил ее вернуть ему эти побрякушки как опекуну Анджея — наследника Иоланты. Что еще вы хотели бы узнать?

— Бодзячек. Павел Бодзячек…

— Говорят, вдова Стефана Воймира обратилась в Союз писателей с жалобой на Бодзячека. Но я не знаю, что из этого вышло. Думаю, Бодзячек заплатит ей за молчание, и она заберет свое заявление. Скорее всего, так и будет. Тем более что она никогда не придавала большого значения творчеству своего мужа.

Я вздохнула. По крутой дорожке ходит справедливость — и много ям и ловушек подстерегает ее…

18

Я попрощалась с Хмурой и поехала на другой конец города в кафе Союза писателей. У меня появилось непреодолимое желание увидеть кого-нибудь из участников джежмольской трагедии, и я не сомневалась, что застану их там. Писательский клуб притягивает не только литераторов, но и членов других творческих союзов.

Я уселась в уголке, как обычно. Пани Стася принесла мне большую чашку кофе. Я закурила и окинула взглядом оба маленьких зала, объединенных широкой аркой.

В первом — если считать от входа — главное место занимает большой овальный стол с удобными креслами. Здесь всегда располагаются режиссеры и артисты. Я замечаю среди них характерную, сутуловатую фигуру моего любимого актера, который восхищает своей горькой и снисходительной, циничной и трогательной усмешкой над жестокостью этого мира. Рядом — темноволосая, кудрявая голова режиссера, автора популярного телесериала. Длинноногие, эксцентрично одетые девушки. Главный объект их внимания — конечно же, Трокевич. Это он, длинноволосый и небрежно одетый, нераздельно царит в этом кругу. К нему устремляются все глаза, когда он входит. Его творческие планы неустанно всеми обсуждаются. Что снимает? Кого снимает? Он на вершине своей славы и принимает всеобщее поклонение как нечто само собой разумеющееся.

Я знаю, кого уже никогда не увижу за этим столом. Славомира Барса и Божену Барс-Норскую. Их давно уже нет в Польше. Однако я до сих пор ничего не слышала о творческих успехах Барса, и никто толком не знает, где он и чем занимается. Видимо, подвел его мистер Пирсток. Зато о Божене говорят. С усмешкой. Кто-то показывает западный журнал, блестящий, разноцветный, он идет по рукам. Вот где можно увидеть нашу звезду, она рекламирует пудинги и печенье. Божена предстает на снимке солидной дамой, заботливой хозяйкой дома, нежной матерью, она окружена смеющимися детками, которые радостно протягивают ручонки к блюду с пудингом — мама только что испекла это чудо! К лицу Божены приклеена сладенькая, умильная улыбочка…

К столу подсаживается Нечулло. Он по-приятельски приветствует Трокевича, который отвечает на эту фамильярность чуть заметной гримаской раздражения. У Нечулло теперь свое кинообъединение, возникшее на развалинах «Вихря». Он похлопывает по плечу молодую актрисочку, видимо, обещает ей роль, громко приглашает того юного, талантливого актера, которого еще Барс хотел взять в «Вихрь» вместо Прота, — и Нечулло не забыл об этом. Актер смущенно улыбается, отворачивая свое мальчишески-задиристое лицо с совсем еще по-детски пухлыми губами. Он знает, что, если Нечулло приглашает выпить, платить будет приглашенный.

Лилиану Рунич я здесь не встречу. Говорят, она порвала со всеми старыми знакомыми и переживает какой-то нервный кризис. Зато я могу восхищаться ее работами, развешанными на стенах нашего кафе. Такой тут обычай: каждый художник время от времени устраивает маленькую выставку последних работ. На этот раз Лилиана показала эскизы к театральной постановке «Балладины» Словацкого. Декорации великолепны, но есть в них что-то грозное и таинственное. Что интересно, на этих набросках лица Алины и Балладины почти идентичны. Жертва и преступница, которая, совершив убийство, впоследствии сама приговаривает себя к смерти, — один и тот же человек. Так увидела двух этих женщин Лилиана Рунич. У обеих продолговатые лица, обрамленные длинными, гладко спускающимися на плечи волосами, карие глаза, глубоко посаженные, слишком близко к тонкому носу. Я где-то видела это лицо… Я никогда не встречалась с Иолантой Кордес, но в моей памяти сохранился ее образ, запечатленный на фотографии из папки Хмуры. На фотографии, которую она подарила своему мужу, Михалу, в пятнадцатую годовщину свадьбы…

А вот и Михал Прот. Он входит в гардероб, и там сразу начинается суматоха. Ведь он не один. Вместе с ним пришла на обед вся семья: Мариола, Анджей и Агнешка. Работа Мариолы не позволяет ей отдавать много времени домашнему хозяйству, а хозяйство не маленькое: попробуй-ка накорми каждый день четырех человек. Анджей держит за руку Агнешку, которая строит кокетливые рожицы перед зеркалом. Он что-то говорит сестре, сердито хмуря широкие темные брови. Он в этот момент удивительно похож на отца. Агнешка поднимает на него робкий взгляд огромных синих глаз и послушно топает за братом по ступенькам вниз, где в полуподвале разместились два маленьких зала столовой. Анджей явно выполняет обещание, данное Хмуре… Уже снизу доносится до меня громкий, беззаботный смех Михала Прота.

Вот, кажется, и все мои знакомые из Джежмоли, которых я могу увидеть здесь, которым надо здесь бывать — хотя бы время от времени.

Я внимательно осматриваю оба зала, тут большей частью постоянные посетители. В одном углу компания детских писательниц обсуждает какие-то свои проблемы. Кто-то однажды сказал про этих дам: «писательные женщины». Именно так и должны выглядеть писательницы, воспитывающие молодое поколение: они держатся достойно, сдержанно, одеты с солидной элегантностью, старательно причесаны, выхолены. Не то что переводчица, которая сидит недалеко от них и выглядит так, будто в жизни не была у парикмахера. Рассеянная, близорукая, с вечно перекошенной юбкой и перекрученными чулками на худых ногах… В другом углу идет традиционная шахматная баталия. Сражаются старый известный художник и худой брюнет, поэт-цыганолог. Над ними склоняется фигура одного из важных общественных деятелей Союза писателей, записного оратора и страстного спорщика. Кто-то сделал неправильный ход. За эту ошибку ему грозит шах и мат. Оратор багровеет, хотя он всего лишь болельщик. Еще мгновение — и он вырвет фигуру из пальцев игрока! Опомнившись, он тяжко вздыхает, безнадежно машет рукой и отправляется по своим серьезным делам.

Есть в этом зале и еще кое-кто, плохо разыгравший свою партию. В углу, напротив меня, сидит одинокий человек. Со скучающим лицом он попыхивает трубкой и попивает кофе. Это, однако, не значит, что Павел Бодзячек не замечает того, что происходит вокруг него. Его взгляд то и дело останавливается на столиках в центре, которые оккупировала бойкая, болтливая молодежь. Она бесцеремонна, нахальна, жестока и жаждет славы и радостей жизни, она прожорлива, как молодая саранча, она не признает авторитетов и презирает компромиссы. Есть среди них истинные таланты, есть однодневки, прикрывающие затейливой писаниной духовную и интеллектуальную пустоту. Есть те, что не выдержат, и те, что пройдут через все испытания. Те, что опубликовав пару стихотворений, пишут в анкетах: «профессия — писатель», и те, что не брезгуют никакой работой, лишь бы иметь возможность еще и писать. Нигилисты и лирики. Энтузиасты и хладнокровные циники. Разные, разные, но все они молоды, ужасно молоды, и их так много. Это зрелище, должно быть, угнетает Павла Бодзячека, который тоже когда-то был молод и полон надежд, а сегодня он — почти ничто, потому что он — писатель, о котором все забыли. Миновали дни его могущества, он пострадал от того же оружия, которым когда-то сам разил своих врагов: от молчания. Как бы ему хотелось, чтобы молодые с любопытством поглядывали в сторону его столика, жадно прислушивались к каждому его слову — критическому или одобряющему. Как бы ему хотелось, чтобы время от времени кто-нибудь из них, отделившись от ровесников, робко подходил к его столику и присаживался на минуту, чтобы услышать, что думает великий Павел Бодзячек о последней дискуссионной статье в «Культуре». Но им не интересен Бодзячек. Им не важно, что он думает и, вообще, думает ли он. Они даже не знают его фамилии…

Павел Бодзячек отворачивается от молодежи и смотрит в другую сторону, более безопасную. Он ощупывает взглядом зал и останавливается то у столика с людьми из «Культуры», то «Литературы», потом цепляется за «Творчество», задерживается рядом с компанией из «Поэзии» или «Литературного ежемесячника»… Однако нигде он не находит для себя безопасной и радушной пристани. Все крутятся в своих маленьких замкнутых хороводах, как ощетинившиеся гусеницы дубовки, о которых так интересно рассказал Хмуре старый профессор.

А ведь чуть-чуть было не удалось Павлу Бодзячеку залучить себе компаньона на этот вечер, чтобы сообща повздыхать о «трудной ситуации в литературе и безнадежной — в кино». В кафе быстрым шагом влетел Ромуальд Дудко. Оглянулся, ища свободное место и кого-то, с кем договорился здесь встретиться. Павёл Бодзячек уже приподнялся со стула, уже приглашает жестом журналиста за свой столик. Но Дудко улыбается мимолетно и отвечает ему издалека взмахом руки — полуизвиняющимся, полуотрицательным, а в сущности оскорбительным. Что за корысть для Дудко — афишировать свое знакомство с таким человеком, как Бодзячек? Бодзячек проиграл свою партию и опускается все ниже, а Дудко все еще держится на поверхности — как говорят, такое не тонет. С широко раскрытыми объятиями направляется он сначала к киношникам, потом низко кланяется дамам-писательницам, а потом, вроде бы случайно, подсаживается к молодежи. Дудко прекрасно знает, куда и откуда ветер дует, у кого в руках ключ от будущего и с кем лучше всего брататься в такой ситуации. Сегодня он — лучший друг молодежи, советчик и «свой парень».

Лицо Бодзячека становится серым. Не опуская протянутой руки, он меняет характер жеста. Он вовсе не приглашал Дудко за свой столик. Он всего лишь призывал пани Стаею, чтобы заплатить за кофе, ему пора домой.

Он идет к выходу, прямой, надменный, ни на кого не глядя, с выражением горькой задумчивости на благородном лице.

Кто там еще оставался в Джежмоли? Ах, да, Катажина. Я вспомнила о ней, взглянув на Трокевича. Его солнце светит ясно, а солнце Славомира Барса закатилось. Трокевич, правда, не купил Джежмоли, ему стиль не подходит. Зато он унаследовал Катажину. Говорят, она очень довольна своим новым хозяином. Она привыкла к творческим людям, ее не пугают капризы и причуды гения. Тем более что Трокевич ведет холостяцкий образ жизни, он разошелся с женой. Катажина поставила лишь одно условие никаких кошек. И чтобы предотвратить всякие неприятные сюрпризы, добыла где-то пса, не то легавую, не то овчарку. И, говорят, совершенно счастлива.

Виллу в Джежмоли купил некий представитель частной инициативы, производящий пластмассовые амулеты — скелетики, которые трясут костями, если потянуть за веревочку, мордочки чертей, которые высовывают красные язычки, стоит только сжать их пальцами. Новый хозяин выбросил все негритянские, индейские и мексиканские экспонаты, а коллекцию бабочек подарил школе, которая носит имя заслуженного политического деятеля. Он устроил себе дом в старопольском стиле, на стенах — старинные гобелены и кривые сабли, тканые крестьянские пояса, рыцарские щиты с образами божьей матери. У него грандиозная коллекция медной посуды. «Тоже красиво» — как говорят пастухи в Татрах.

Я разглядываю писательское кафе из своего уголка, словно из маленького отдаленного окопа. И думаю: вот с несколькими из них случилась когда-то история, в тайну которой я проникла благодаря капитану Хмуре. Но разве это было какое-то необычное, исключительное происшествие? Разве не знаю я других несчастливых островов, где жить страшно и душно, где один роет яму для другого, где бродят Иоланты, осознающие безнадежность своего положения — и не всегда в этом виноватые… Такая история могла произойти и в какой-нибудь театральной компании, и в литературных кругах, среди музыкантов или ученых. Всюду есть хороводы ядовитых гусениц, и беда тому, кого замкнут они в своем кругу.

Но надо же верить во что-то, как сказал Хмура, вычеркивая Анджея Прота из списка подозреваемых. Во что бы мне тут поверить?

Кафе пустеет. Те, что выпили свой кофе и устроили все свои дела, уходят, толпятся в гардеробе, толкутся вокруг единственного телефона-автомата. Те, что обедали в столовой, приходят выпить кофе или чай.

На пороге полупустого кафе останавливается семья Протов. Мариола, встряхивая гривой смолисто-черных густых волос, бежит, спеша занять удобный столик, который только что освободили актеры. Михал разваливается в кресле, как персидский шах. Агнешка капризничает, хочет мороженого, которое здесь не подают. А ромовую бабу она не хочет, просит маковый торт. Я смотрю на них, и вдруг мои глаза встречаются с глазами — очень синими и очень взрослыми. Анджей Прот спокойно и критически оглядывает зал. В этом мальчике чувствуется какое-то внутреннее равновесие. В этом возрасте? Кого-то это может удивить, а меня — нет. Глаза Анджея словно спрашивают меня о чем-то. Не знаю, смогла бы я ответить на его вопрос, но мне бы очень хотелось, чтобы мы хорошо понимали друг друга. И если человек должен кому-то верить, то я хочу верить именно ему.

Ежи Эдигей Случай в тихом поселке

1 В ноябре

Под утро дождь прекратился.

Но тяжелые свинцовые тучи, набухшие от дождя, а может быть, и от снега, затянули небо. Казалось, они вот-вот зацепятся за вершины росших за кладбищенской стеной тополей.

От дома гроб несли подчиненные и друзья покойного, а также жители Подлешной, которые знали старшего сержанта милиции Владислава Квасковяка и наверняка не раз прибегали к его помощи. Несшие гроб люди менялись часто, каждому хотелось отдать последний долг начальнику отделения милиции в небольшом поселке под Варшавой.

За гробом шли дети: два сына и дочь покойного. Жену, лицо которой скрывала черная вуаль, вел под руку уездный комендант милиции из Рушкова. С другой стороны ее поддерживал светловолосый, прихрамывающий на правую ногу молодой человек. Это был брат покойного — Януш Квасковяк, известный футболист, получивший травму в последнем матче с «Ураганом» из Воломина.

В траурной процессии участвовало человек триста — каждый десятый житель Подлешной был на кладбище, хотя похороны происходили среди недели, в полдень. Ничего удивительного: Владислава Квасковяка здесь знали и любили. Кроме того, похороны жертвы преступления всегда вызывают интерес, в особенности если эта жертва — комендант местного отделения милиции. Ну а зевак всегда хватает, даже если предметом их любопытства является чужое горе.

Гроб пронесли через кладбищенские ворота, траурная процессия остановилась у свежевыкопанной могилы. Началась обычная церемония. Прощальное слово произнес заместитель воеводского коменданта милиции полковник Неголевский. Он говорил о заслугах Квасковяка в борьбе с преступностью, борьбе, за которую старший сержант заплатил жизнью. Полковник выразил уверенность, что преступник будет найден и понесет заслуженное наказание.

Потом говорили председатель поселкового совета Адам Рембовский и от Общества друзей Подлетной доктор Зигмунт Воркуцкий.

Наконец наступила тишина. По крышке гроба застучали комья земли. Могильщики выровняли холмик из желтого песка, уложили на него венки и цветы. К вдове подходили знакомые и незнакомые, произносили обычные слова сочувствия, целовали руку и покидали кладбище.

Немного в стороне от происходящего, невидимый за крестами и памятниками, стоял мужчина в темно-сером плаще. Высокий, волосы с проседью, лицо в морщинах. На вид ему было лет шестьдесят пять, а то и больше. А ведь всего лишь четыре года назад ему исполнилось пятьдесят. Только когда он сделал несколько шагов с целью получше разглядеть окруживших гроб людей, сторонний наблюдатель мог бы заметить пружинистые, энергичные движения, выдававшие человека сильного и тренированного.

Никто из собравшихся на кладбище, за исключением нескольких работников милиции, не знал этого человека. Он один не подошел к открытой могиле, не бросил на гроб символической горсти земли, зато с явным интересом разглядывал присутствовавших. Он вглядывался в каждое лицо, словно стараясь его хорошенько запомнить.

В определенный момент, вслушиваясь в шорох песка о крышку гроба, незнакомец криво усмехнулся и произнес то ли себе под нос, то ли обращаясь к стоявшему рядом с ним молодому человеку:

— Возможно, что и убийца явился на кладбище, чтобы бросить горсть земли на могилу своей жертвы?

— Если и бросил, то — камень, — ответил юноша.

— Камень? Почему именно камень?

— А вы не знаете? — удивился спрошенный. — Еще в средние века считали, что землю на могилу бросают друзья покойного и все, кто к нему хорошо относится, враги же кладут камни.

— И в самом деле, — рассеянно подтвердил незнакомец.

— Но это только у славян, — молодой человек явно хотел похвастать своей эрудицией, — а вот у персов по сей день сохранился обязательный обычай класть камень на каждую могилу, мимо которой проходит человек. Обычай этот возник потому, что надо было надежно укрыть покойника от раскапывавших могилы шакалов.

Незнакомец ничего не ответил. Молодой человек с минуту подождал, но, поняв, что собеседник не намерен продолжать разговор, направился к могиле и бросил горсть песка на крышку гроба.

Люди расходились. Вот уже родные и друзья покойного направились к выходу. На кладбище остался один лишь незнакомец. Он медленно подошел к холмику, усыпанному цветами, и долго вглядывался в него, словно ожидал, что мертвый подаст ему знак или ответит на вопросы, вертевшиеся на языке. Но на кладбище было тихо, а мертвый был уже далеко, за пределами человеческой досягаемости. Майор Бронислав Неваровный, с сегодняшнего дня новый начальник милицейского поста, понимал, что никто не ответит на его вопросы. Ответы на них ему придется искать самому.

Сможет ли он?

Времена блестящих успехов и славы майора, когда ему поручали самые трудные дела и он слыл грозой преступников, давно миновали. Несколько промахов один за другим… А может быть, просто невезение? Несколько нераскрытых преступлений, которые потом раскрыл кто-то другой… И вовсе не потому, что Неваровный что-то упустил в ходе следствия. Просто в его распоряжении было слишком мало данных. Его же преемник воспользовался не только уже собранным материалом, но и новыми уликами, которые появились позднее. Конечно же, ему и приписывались все заслуги.

Изменились условия и методы следственной работы. Когда в 1945 году Бронислава Неваровного прямо из партизанского отряда направили в только что созданное Радомское управление милиции, работать приходилось совершенно иначе. Тогда и слыхом не слыхали об инфракрасных лучах, тончайших методах химического анализа, электронно-вычислительных машинах. Все заменяли собственная интуиция, наблюдательность и прежде всего отчаянная, порой граничащая с бравадой смелость.

Времена менялись, и эпоха «героизма» ушла безвозвратно. «Гениальных» детективов потеснила техника: приборы и ЭВМ. Действия одиночек в борьбе с преступностью сменила коллективная работа целых групп экспертов, имеющих высшее образование, а иногда и ученые степени.

Бронислав Неваровный не смог и не захотел этого понять. Ведя следствие, он больше полагался на собственный инстинкт, чем на все эти «никому не нужные изобретения». Никто не принижал заслуг майора, не забывали и о его былых успехах, но постепенно его стали отстранять от наиболее сложных дел, загружая административной работой. Все это совпало с тяжелыми семейными неурядицами и продолжительной болезнью, явившейся следствием двухлетнего пребывания в партизанском отряде. Сказывалась и серьезная контузия, полученная в схватке с бандитами.

Трудно сказать, оттеснили майора Неваровного от следственной работы или к этому привело его поведение, ясно было одно: в общении с людьми дипломатом он не был, не проявлял гибкости, подчас бывал излишне прямолинеен и неуступчив.

Другого давно бы отправили на пенсию или перевели бы на иную работу. С Неваровным дело обстояло сложнее. О пенсии он не хотел и слушать. Сменить профессию? Ему, человеку, в 1938 году едва получившему аттестат зрелости, сразу после этого надевшему мундир и не снимавшему его тридцать лет? Сначала действительная служба, потом война, бегство из фашистского концлагеря, партизанский отряд под Радомском и наконец годы работы в милиции.

Нет, ни воеводский комендант — кстати, товарищ и друг Неваровного, — ни «высокое начальство» из Главного управления милиции никогда бы ему не предложили этого. Они прекрасно понимали, что нигде больше Неваровный работать не сможет, а уход на пенсию означал бы для него моральный и физический крах. Надо было найти иной выход. И его отыскали.

В управлении некая пани поручик с помощью капрала и двух сотрудниц занималась статистическими исследованиями. Здесь же создали «отдельный сектор» по изучению проблем хулиганства в воеводстве. Отдельный потому, что не может же майор подчиняться поручику. В комнатку поставили еще один стол, на двери укрепили вторую табличку.

Неваровный считал, что это все фикция, необходимая лишь для того, чтобы отстранить его от активной работы. Он еще более замкнулся в себе, стал нервным и вспыльчивым. По утрам он приходил на работу, вешал плащ и, пробурчав нечто вроде приветствия, усаживался за стол. Целый день он просматривал и перекладывал какие-то бумажки, доставляемые ему из разных отделов. Он прекрасно понимал: такую работу мог выполнять любой милиционер без единой нашивки на погонах.

В конце рабочего дня майор брал плащ и, ни с кем не прощаясь, уходил из управления. Уже много лет его не видели ни на торжественных заседаниях, ни на вечерах и концертах, хотя раньше это был веселый и компанейский человек. Теперь же майор сразу же возвращался к себе в квартиру, готовил обед и потом шел прогуляться, всегда один.

Не раз старые приятели старались втолковать Неваровному, что пора сменить образ жизни, бросить чудить, постараться снова сблизиться с людьми. Наиболее энергичные пытались силком затащить его к себе под предлогом какого-нибудь торжества. Если операция удавалась, то они горько об этом жалели: своим постным видом и молчанием майор мог быстро нагнать тоску на любую компанию.

Так было до вчерашнего дня. До того момента, когда зазвонил телефон и майор услышал в трубке голос панны Крыси, секретарши воеводского коменданта:

— Полковник просит вас немедленно зайти к нему по срочному и важному делу.

2 Почему погиб этот человек?

Бронислав Неваровный выслушал переданное секретаршей распоряжение, положил трубку и, поднимаясь из-за стола, сказал сотруднице, занимавшейся статистикой:

— «Старик» вызывает. Когда вернусь, не знаю.

Девушка недоверчиво взглянула на него. Она уже привыкла к тому, что ее сосед целыми днями, словно приклеенный, сидит за своим столом: никто ему не звонит, и он никого не беспокоит. За последние три года ни один начальник не поинтересовался ни им самим, ни его работой. А тут вдруг вызывает сам полковник!

Панна Крыся встретила майора улыбкой, предназначенной только для тех, кто ей нравился или был в хороших отношениях с шефом, и сказала:

— Полковник ждет.

Неваровный направился к двери, обитой коричневым дерматином, услышав вслед:

— Комендант сегодня не в духе.

Однако полковник принял своего подчиненного неожиданно сердечно.

— Садитесь, майор, прошу вас. Может, сигарету?

— Спасибо, не курю, — ответил Неваровный, опускаясь в указанное ему кресло.

— Это хорошо. Я тоже давно хочу бросить. Как ваше здоровье, майор?

— Спасибо. До пенсии, надеюсь, дотяну.

— Давно мы не виделись, — продолжал полковник, — вы так закопались в своих бумагах, что нигде не показываетесь.

— Это не я закопался, а меня закопали. — Майор не собирался церемониться с начальством. — Вы лучше других знаете…

«Старик» переменил тему.

— Вы знаете, майор, Подлешную?

— Я был там раза два-три. В последний раз лет десять назад.

— Прекрасное место. Недалеко от Варшавы. Отличное сообщение: электричкой или поездом от Женсова.

— Обычная пригородная дыра. Несколько домов и, как говорится, лесок да песок.

— Сразу видно, что вы давно там не бывали. Подлешная здорово расстроилась. Много красивых вилл. И живут там интересные люди: художники, литераторы, врачи…

— И разнообразные комбинаторы, купающиеся в неизвестно как заработанных деньгах.

— Есть и такие, — согласился полковник, — как, впрочем, и в любом ином месте.

— В Подлешной их, пожалуй, особенно много.

— Ничего удивительного: местность красивая, здоровая и тихая. Близко от Варшавы: полчаса электричкой, а на собственной машине — и вовсе минут двадцать. У кого денежки водятся, те и строятся там. Есть, конечно, и комбинаторы, но большинство жителей наверняка честные люди. Я лично очень люблю Подлешную.

Майор промолчал, но комендант, ничуть этим не смущенный, продолжал:

— Я думаю, вам понравится в Подлешной.

— Спасибо, но у меня нет денег на виллу, и потом, я не намерен расставаться с Варшавой. На Рашиньской мне совсем неплохо живется.

— Я и не предлагаю вам навсегда расстаться со столицей. Просто в Подлешной климат целебный, а ведь вы болели, и тяжело болели.

— Знаю, что болел и даже побывал неподалеку от Подлешной, в местечке, которое называется, точнее, называлось, «Творки» [1]. Вы это хотели подчеркнуть?

— Оставь, Бронек. Я вовсе не это имел в виду. — Комендант отбросил официальный тон: перед ним был старый друг, еще со времен оккупации.

— Все вы считаете меня чуть ли не сумасшедшим.

— Опять за свое. Я к тебе всей душой, а ты даже не хочешь выслушать.

— Прошу прощения, пан комендант.

Полковник пожал плечами.

— Сидишь тут над своими бумажками, как барсук в норе, а я хочу тебя вытащить. Уверен, что Подлешная тебе подойдет.

— Как это — подойдет?

— Ну… я бы назначил тебя туда, временно, конечно, комендантом местного милицейского поста.

— Что, не хватает сержантов на эту должность?

— Хватает, конечно. Но мне кажется, в создавшейся ситуации ты бы подошел больше.

— Я уже совсем никуда не гожусь! «Майор непригодный», как меня тут называют. — Голос Неваровного дрогнул. — Даже в отделе статистики я вам надоел. Спасибо, что хоть представляете меня на должности капрала в Подлешной, а не каким-нибудь сторожем в доме отдыха, например в «Мазурском дворе» под Элком.

— Ох, Бронек, Бронек! С тобой надо иметь адское терпенье!

— Скажи прямо: я тут лишний, и пора мне убираться ко всем чертям.

— Я даю тебе самую ответственную работу, которая есть сейчас в управлении, а ты брыкаешься.

— Хороша ответственная работа! Четыре человека в штате, и следи по субботам, чтобы никто драки на станции не устроил.

— Ты что, Бронек, ничего не слышал? Газет не читал?

— А что я должен был слышать?

— Комендант милицейского поста в Подлешной был позавчера убит. Преступник не найден. Завтра похороны. Все только об этом и говорят.

— Что-то такое болтали девицы в моей комнате. Говорили об убийстве какого-то Краковяка, но я не слушаю чужие разговоры.

— Не Краковяка, а Квасковяка. Так звали беднягу. Его нашли позавчера утром в лесочке, там, где кончается улица Розовая. Убит ударом по голове. Вероятно, топором или ломом.

— Что установило следствие?

— Немного. Лишь время преступления. Врач определил, что Квасковяка убили между половиной пятого и половиной шестого утра. Тело было найдено в шесть, а жена сержанта сказала, что муж вышел из дому около четырех.

— Так рано пошел на работу?

— Пожалуй, нет. Если не было дежурства или еще каких-нибудь дел, он приходил туда около семи. Перед работой обычно заходил на станцию купить газету и проверить, все ли там в порядке. В Подлешной вокзал — своеобразный центр. Там все встречаются. Там же чаще всего случаются скандалы и кражи. Милиция внимательно следит за этим местом, особенно утром и вечером, когда люди едут на работу и возвращаются домой.

— Зачем же он вышел из дому так рано?

— Вот этого-то мы и не знаем. Его жена твердит, что в последнее время Квасковяк очень часто выходил из дому около четырех утра и через час возвращался. Что делал в это время, об этом он никому не говорил.

— Оружие у него взяли?

— Нет. При нем не было, оружия. Он вышел в тренировочном костюме.

— Занимался спортом?

— Нет, нет.

— Тогда почему же он был в тренировочном костюме?

— В этом деле довольно много вопросов, на которые мы не можем ответить, — сказал полковник. — Нам известно, что бывший комендант поста в Подлешной всегда выходил из дома в тренировочном костюме. Если шел дождь, то накидывал плащ. Возвратившись, брился, завтракал, надевал мундир и шел на службу.

— Далеко от дома его нашли?

— В Подлешной все близко. Розовая — третья улица от Резедовой, на которой жил Квасковяк. Да мы и не уверены, что его убили на Розовой. Есть предположение, что тело перенесли потом, а убийство совершено в другом месте.

— Следы борьбы обнаружены?

— Никаких. Очевидно, его застали врасплох.

— Должно быть, он хорошо знал убийцу и совсем не ожидал нападения с его стороны.

Полковник улыбнулся и заметил:

— Вот так, Бронек, ты злился, когда я предложил Подлешную, а сейчас сам уже включился в следствие. Ты прав, Подлешная — поселок небольшой, там все друг друга знают. Квасковяк проработал в Подлешной восемь лет, дослужился до старшего сержанта и был назначен комендантом поста. Его предшественника направили на переподготовку в Ивичную, а потом перевели в отдел автоинспекции при нашем управлении. За восемь лет Квасковяк наверняка перезнакомился со всеми жителями поселка.

— Но, я думаю, что если бы он встретил кого-то подозрительного, какого-нибудь местного хулигана, то наверняка не стал бы подставлять ему голову.

— И да, и нет, — ответил полковник. — Кто-то мог устроить на него засаду: спрятаться за деревом и ударить сзади, когда сержант проходил мимо.

— Не исключено. Может быть, месть? У коменданта такого местечка наверняка немало врагов.

— Именно в этом направлении ведет следствие капитан Левандовский. Ты ведь его знаешь?

Неваровный поморщился.

— Самоуверенный сопляк. Думает, что если кончил школу в Щитне и стал магистром права, то уж умнее его нет никого на свете.

— Ты слишком строго судишь. В способностях ему не откажешь, да и в работе у него успехи. Но вернемся к Квасковяку. В поселке его любили и уважали. Люди были благодарны ему за то, что он очистил район от всякой мрази.

— А эта мразь его и прикончила?

— Скорее, это были «гастролеры» из Варшавы, Женсова или Рушкова. Там хулиганов хватает. В Подлешной их значительно меньше. Не забывай, что там в основном живет интеллигенция, и довольно состоятельная.

— Зато много «золотой молодежи», разных маменькиных и папенькиных сынков.

— Несомненно, — согласился полковник, — есть и такие, но Квасковяк сумел их прибрать к рукам. Он особо не церемонился ни с ними, ни с их родителями и добился того, что Подлешная стала самым спокойным из окрестных поселков.

— Поэтому у него и было много врагов, которые его убили.

— Если бы это произошло лет пять назад, то ты был бы прав. Мы не исключаем такого варианта, именно над ним работает Левандовский, но мне кажется, что все это не так просто.

Неваровный задумался.

— Да, — согласился он, — утренние прогулки коменданта, да еще в тренировочном костюме, дают повод для размышления. Если бы он кого-то боялся, то не выходил бы без оружия.

— Все говорит за то, что Квасковяк не чувствовал опасности. Время, которое он выбрал для своих странных прогулок, очень удобно для преступника. Темно, холодно, безлюдно. Во всей Подлешной в такую пору вряд ли встретишь хоть одного человека.

— И тем не менее именно в этот час комендант гулял по улицам поселка. Как долго это продолжалось?

— Жена сказала, что уже три месяца. Несколько раз в неделю он ставил будильник на четыре часа утра, вскакивал с постели, надевал тренировочный костюм и выходил. Возвращался он иногда через десять минут, а иногда через час.

— Интересно. И жене он никогда ничего не рассказывал?

— Он не посвящал ее в служебные дела, да она и не спрашивала.

— Хорошее качество для жены милиционера, но только осложняет следствие.

— Я не думаю, — заметил полковник, — чтобы Квасковяк выходил просто проветриться перед рабочим днем. Он наверняка за кем-то следил.

— Но ведь он был обязан сделать какую-то запись в служебном блокноте.

— Не сделал. Мы перетряхнули весь участок, обшарили его дом, но не нашли ни единой заметки на эту тему.

— А свидетели?

— Это тоже любопытно. Мы опросили почти всех жителей улицы Розовой и немало живущих поблизости. Но никто и никогда не видел старшего сержанта во время его утренних прогулок.

— Тот, кто его убил, наверняка видел.

— Если мы случайно допросим и убийцу, то он, конечно же, не сообщит нам о встрече с Квасковяком.

— За два дня проведена огромная работа, — заметил Неваровный.

— Но она не принесла ни малейшего результата. Весь состав уездной комендатуры в Пушкове принимал участие в расследовании этого дела, не говоря уже о нас. Материалы следствия насчитывают несколько сот страниц, но если их хорошенько выжать, то, кроме воды, там ничего не окажется.

— Кажется, капитану Левандовскому достался крепкий орешек. — Неваровный усмехнулся с оттенком удовлетворения. Ведь именно Левандовский принял у него одно дело и блестяще его закончил.

Теперь Неваровный был даже рад: пусть его младший коллега почувствует, каково вести следствие по делу, в котором просто не за что ухватиться.

— Да, дело весьма сложное, — согласился полковник. — И поэтому я очень рассчитываю на тебя.

— На меня? Не понимаю…

— Я хочу, чтобы вы, майор, — полковник снова перешел на официальный тон, — временно взяли на себя обязанности коменданта поста милиции в Подлешной и провели там расследование.

— Но ведь этим занимается капитан Левандовский, вы сами только что сказали.

— Левандовский будет работать в Варшаве, а вы проведете наблюдение на месте, в Подлешной.

— Не пойму, зачем это дублирование? И потом… я не хотел бы работать с капитаном Левандовским… Начнутся споры о компетентности.

— Никаких споров не будет…

— Все же я опасаюсь…

— Просто потому, — закончил полковник, — что каждый из вас будет работать независимо от другого. Левандовский привык вести следствие с целой группой экспертов и помощников. Вы, майор, предпочитаете действовать в одиночку, поэтому в Подлетной у вас будут все возможности доказать, что ваши методы не уступают современным.

— Но при этом каждый из нас проделает массу ненужной работы… Взять хотя бы допросы.

— Допросы в основном закончены. Они нам ничего не дали, вам, майор, не нужно даже просматривать протоколы. Для меня сейчас значительно важнее, чтобы проницательный человек вроде вас присмотрелся к жителям Подлешной, послушал, что говорят об убийстве, посмотрел, как и на какие средства живут люди. Надо почувствовать климат этого места. Левандовскому это не под силу, даже если я дам ему втрое больше помощников, чем сейчас. Зато у вас, как у коменданта, будет значительно больше возможностей познакомиться с обстановкой и людьми. Я абсолютно уверен, что Квасковяк был убит жителем Подлешной.

— Связь убийства с этими таинственными прогулками весьма правдоподобна, — согласился Неваровный. — Но мои возможности в Подлешной вряд ли будут так уж велики. Назначение майора комендантом крохотного отделения, которое недавно возглавлял старший сержант, наверняка насторожит преступника.

— Тот, кто убил Квасковяка, и так прекрасно понимает, что после этого весь наш аппарат будет поставлен на ноги. Даже хорошо, если он будет считать вас единственным следователем. Левандовский останется в тени. Только не думаю, что надолго. Капитан любит вести следствие с размахом: массовые акции, вызовы в управление большого количества свидетелей. И преступник довольно быстро поймет, что вы не так опасны, как тот, из Варшавы. И возможно, он допустит какой-нибудь промах.

— Не думаю. — Неваровного явно не восхищала стратегия начальника. — Какой промах он может допустить? Достаточно просто ничего не делать, сидеть себе тихонько, чтобы не дать нам ни одной зацепки.

— Все это верно, но я боюсь, что преступник не примет такой тактики, просто не сможет ее принять. У него наверняка были очень веские причины избавиться от Квасковяка. В наши дни люди без особой нужды не убивают своих соседей, тем более работников милиции.

— Это могло быть просто хулиганской выходкой какого-нибудь балбеса, приведшей к трагическому концу.

— Теоретически это допустимо, но вот на практике… Очень давно в Подлетной никаких «выходок» не было. А это похоже на убийство из-за угла. Хулиганы такими делами не занимаются. И потом, время убийства: между четырьмя и пятью часами утра. Для хулиганов время неподходящее. Единственное питейное заведение в Подлетной закрывается в десять вечера. Накануне там было абсолютно спокойно. Мы без труда установили это.

— Наверняка там есть и подпольные забегаловки.

— Левандовский выясняет это. Ваши предположения совпадают с концепцией, которой капитан придерживается при расследовании. Но пока до успеха ему далеко. И мне кажется, что он на ложном пути.

Неваровный зашевелился в кресле, откашлялся, словно готовясь что-то сказать, но, видимо, передумал и позволил полковнику продолжать.

— Я думаю, Квасковяк напал на след какого-то серьезного преступления. Сержант был человеком наблюдательным. Имей он среднее образование, я направил бы его в офицерскую школу. Несколько раз уговаривал его взяться за учебу, но он все выкручивался: мол, жена, трое детей, да и возраст уже не тот… И все же Квасковяк был отличным работником. Очевидно, его подозрения не были достаточно обоснованы, потому он и не сделал никаких записей. Но для преступника, а может быть, и для целой банды он уже представлял опасность. И его убрали. Теперь эти люди притихли, сидят, как мыши за печкой. Но так долго продолжаться не может. Поэтому-то очень важно, чтобы у нас в Подлешной был опытный и умный наблюдатель. Такой, как ты. — Полковник снова перешел на дружеский тон.

— Спасибо за комплимент. В последние годы у меня было мало возможностей убедиться, как меня ценят.

— Сам виноват, ты прекрасно об этом знаешь. Характерец у тебя ужасный. Ну так как? Едешь в Подлешную?

— Это приказ, товарищ полковник?

— Нет, — комендант начал злиться, — это лишь дружеское предложение. Если предпочитаешь возиться с бумажками, дело твое. Можешь сидеть над ними, пока…

— Пока меня не выгонят со службы, — закончил Неваровный.

— Опять ты за свое! Тут и святой терпенье потеряет!

— Я уже давно его потерял.

— Бронек, подумай! Я даю тебе прекрасное дело. Оно словно создано для тебя. Неограниченные возможности для инициативы. Другой бы радовался, а ты вспоминаешь старые обиды.

— Все управление умрет со смеху: Неваровный стал комендантом крошечного отделения!

— Мог бы придумать аргумент поумнее. До сих пор я не замечал, что тебя особенно волнует мнение окружающих. Но если это важно для твоего самолюбия, могу отдать приказ, что ты направляешься в Подлешную для ведения следствия.

— Тогда будут говорить, что я подчиняюсь Левандовскому.

— Ну что, прикажешь переименовать Подлешную в уездный город и предлагать тебе должность уже уездного масштаба? Единственное, что я могу и считаю необходимым сделать, — это дать тебе несколько надежных ребят, они там наверняка пригодятся.

— И надолго мне придется застрять в этой дыре?

— Даю слово, в любой момент ты сможешь вернуться в Варшаву.

— А как с жильем?

— Не беспокойся. Если тысячи людей ездят со всех сторон в столицу, то один майор может поездить и в обратном направлении. Отделение в Подлешной располагается в довольно просторном доме. В одну комнату поставишь кровать — вот тебе и спальня. Из будущих твоих подчиненных особенно рекомендую Богдана Михаляка. Парень молодой, в прошлом году стал сержантом. Года через два-три хочу направить его в офицерскую школу. Родом он из Женсова и прекрасно разбирается в местных условиях. Очень развитой. Уверен, он далеко пойдет. Можешь на него положиться.

— Вы так говорите, словно вопрос уже решен.

— А ты еще не решил? Между нами говоря, это твой последний шанс снова стать полноправным сотрудником аппарата. А на прошлом поставим крест. Для меня важно как можно быстрее найти убийцу или убийц Квасковяка, но, откровенно говоря, я буду рад, если это сделаешь ты, а не Левандовский. И не потому, что я его не люблю или недооцениваю его способности, — я просто хотел бы убедиться, что не ошибся в тебе. Итак?

— Придется согласиться. Когда я должен приступить к исполнению обязанностей?

— Завтра в Подлешной похороны. У меня в это время совещание в управлении, поэтому быть там я не смогу, вместо меня поедет полковник Неголевский. Хорошо бы и тебе побывать на кладбище. А послезавтра утром примешь подлешновское отделение. Желаю успеха.

— Судя по всему, работа будет нелегкой…

— Прежде всего ты должен выяснить, зачем старший сержант так рано выходил из дому. В этих странных прогулках кроется ключ к раскрытию загадки.

3 На новом посту

На следующий день после похорон старшего сержанта Владислава Квасковяка майор Бронислав Неваровный на электричке приехал в Подлешную и прямиком направился в отделение милиции. Оно располагалось в вилле довоенной постройки, метрах в четырехстах от станции. Дом отстоял метров на десять от улицы и был окружен выкрашенным в зеленый цвет заборчиком. От калитки вела к дому выложенная бетонными плитами дорожка. Справа и слева от нее, на газонах, — две клумбы, окаймленные красным кирпичом. В центре одной из клумб находилась довольно высокая мачта, выкрашенная в белый цвет, со стальным тросиком на блоках для подъема флага. Отороченное черной каймой бело-красное полотнище свисало с середины мачты: сотрудники Квасковяка прощались со своим комендантом.

Майор открыл калитку, прошел по дорожке и вошел в дом. Коридор делил помещение на две равные части. Лестница вниз, закрытая массивной металлической решеткой, очевидно, вела в помещение для арестованных. На дверях слева висела небольшая табличка: «Пост милиции в Подлешной». Неваровный повернул ручку и оказался в небольшой комнате, перегороженной барьером. С одной стороны барьера находилась широкая деревянная скамья и стояло несколько стульев, с другой — два стола, на них телефон и какие-то книги. На стене — государственный герб.

Один стол пустовал, за другим сидел молодой симпатичный сержант и читал газету.

— Добрый день, — сказал майор.

— Угу, — буркнул сержант, не отрываясь от газеты.

Неваровный уселся на скамью и стал ждать, что будет дальше. Прошло минуты три. Милиционер дочитал отрывок детектива в «Трибуне Мазовецкой» и с сожалением отложил газету.

— Вы по какому делу, гражданин?

— Я из Варшавы. Моя фамилия Неваровный, майор Бронислав Неваровный.

— О боже, ну и влип! — молодой человек вскочил так стремительно, что газета оказалась на полу.

— Если не ошибаюсь, сержант Михаляк?

— Гражданин майор, докладывает сержант Михаляк: в штате отделения пять человек. Один на дежурстве, один убит, трое в патруле. — Михаляк выпалил все это одним духом, вытянувшись по стойке «смирно». Заметив собственную неловкость, он тут же поправился. — Вы меня так напугали, что сам не знаю, что говорю. Нас тут четверо. Я дежурю, а двое ушли в патруль. У четвертого сегодня выходной, он дежурит ночью.

— Хорошо, хорошо. — Майор с трудом сдержал смех. Ему понравился этот симпатичный парень, и только для порядка он добавил. — В следующий раз, когда кто-нибудь входит, не читайте газет.

— Слушаюсь, гражданин майор.

— Получили телефонограмму из воеводского управления? — Неваровный открыл дверку в барьере, прошел в другую половинку комнаты и, не снимая плаща, сел на свободный стул напротив стоявшего навытяжку сержанта. — Садитесь, Михаляк.

— Телефонограммы не было. Но вчера о вас нам говорил уездный комендант из Рушкова. Я думал, что из Варшавы позвонят и предупредят. Мы бы встречали на станции.

— Зачем? Как видите, я прекрасно добрался сам.

— А я вас вчера видел на похоронах. Вы стояли сзади, верно?

— Да, я был на кладбище.

— Вы будете вести следствие по делу об убийстве нашего коменданта?

Скрывать смысла не было, и майор молча кивнул.

— Поймать бы этого сукина сына, я бы из него жилы вытянул!

— Расскажите, как это произошло.

— Это случилось во вторник. Я как раз был на ночном дежурстве. Около шести утра прибежал Ян Раковский и прямо с порога крикнул: «Квасковяк лежит убитый на Розовой!» Я в отделении был один, поэтому запер дом на ключ и пошел с Раковским на место. Розовая, как и большинство улиц в Подлешной, кончается у соснового леса. В нескольких метрах от последнего забора под деревом лежал человек. Было еще совсем темно. Оно и понятно: ноябрь, шесть утра. Подхожу поближе, посветил фонариком. Квасковяк лежал на спине, руки у него были раскинуты. Возле головы красное пятно. Я сразу понял, что комендант мертв. Сказал Раковскому: «Останьтесь тут и следите, чтобы никто не прикасался к телу. А я побегу позвоню в Рушков, в уездную комендатуру». По дороге я заглянул к капралу Мариану Неробису. Он уже не спал, как раз начал одеваться. Я велел ему бежать на Розовую и быть возле Квасковяка. Сам же позвонил в Рушков и доложил о случившемся. Через полчаса оттуда приехала «варшава».

— А кто такой этот Раковский?

— Инженер. Работает на электростанции в Рушкове. Живет на Розовой, почти в самом ее конце, в собственном доме. Он выезжал из ворот на своей «сирене» и в свете фар заметил, что кто-то лежит в лесу под деревом. Сначала он подумал, что это пьяный, но все же вышел из машины проверить, не нужно ли помочь человеку. Квасковяка он узнал сразу и так перепугался, что совсем забыл о машине и прибежал в отделение бегом.

— Не удивительно, — заметил Неваровный.

— Самое скверное то, что мне пришлось сообщить обо всем жене коменданта. Не хотел бы я еще раз оказаться в таком положении. Правда, женщина она мужественная… Я даже подивился ее самообладанию. Бедняжка, осталась с тремя детьми, старшему только двенадцать.

— А что обо всем этом говорят в Подлешной?

— Болтают разные глупости. Будто это хулиганы прикончили коменданта или самогонщики отомстили, а может, гости со свадьбы у Августиняка.

— Не совсем понимаю, — признался майор.

— У нашего коменданта на самогонщиков был глаз наметан. Только в октябре мы конфисковали семь установок, в трех местах взяли и «фабрикантов». Придется им теперь раскошелиться на штраф. В четырех остальных местах никого не застали, но вылили брагу и забрали аппараты. Они до сих пор лежат здесь в подвале. Надо, пожалуй, поломать и сдать в металлолом.

— А что общего имеет с этим свадьба у Августиняка?

— В наш район входит не только Подлешная, но и окрестные деревни. Самогон гонят не в Подлешной, а именно там, подальше, в том лесу, что с трех сторон окружает наш поселок. Больше всего самогона на свадьбах. Квасковяк ловко вылавливал конкурентов государственной винной монополии. Если в какой-нибудь деревне намечалась свадьба, мы приезжали накануне и прямиком к родителям невесты: «Показывайте водку». Если показывали настоящую водку и в достаточном количестве, мы говорили им: «На здоровье. Пусть гости веселятся, только чтоб без скандалов». А если водки не было, или так два-три литра для отвода глаз, то начинали искать самогон. Бывало, и на свадьбу заглянем, вроде случайно.

— А если находили самогон?

— Тогда хозяин в слезы, чтобы не губили его. Квасковяк чаще всего велел выливать самогон и побить бутылки. На том и кончалось. Может, это и не совсем законно, но действенно. Соседи уже боялись покупать самогон на свадьбу.

— А что у этого Августиняка?

— Свадьба была в воскресенье. Мы к нему приехали в субботу после обеда. Обнаружили почти шестьдесят литров. Крестьянин богатый, выдавал дочь замуж, так хотел не ударить в грязь лицом. Все вылили в канаву. Августиняку пришлось до воскресенья привозить водку из Варшавы. Вся деревня над ним смеялась. А гости на свадьбе, говорят, здорово грозили коменданту.

— Вы проверили это?

— Нет.

— Почему? Для следствия это может иметь очень большое значение.

— Совсем вылетело из головы. Мы все были так ошарашены, будто нас самих палкой по голове треснули. Только сейчас, рассказывая вам, я припомнил этот случай.

— Напишите служебную записку и отошлите в воеводское управление капитану Левандовскому.

Неваровный вовсе не думал, что причиной убийства могли стать несколько литров вылитого на землю самогона и не собирался вести расследование в этом направлении, но все же считал своим долгом поставить в известность капитана Левандовского. У него больше людей и возможностей проверить этот след.

— Слушаюсь, товарищ майор.

— А что говорят о хулиганах?

— Болтают, что это дело Черного Ромека и его дружков. Только я в это не верю.

— Что это за Черный Ромек?

— Есть тут такой тип. Мать торгует овощами. Он вроде бы ей помогает, но, по правде говоря, больше торчит у пивного ларька с несколькими такими же, как он. Они не раз безобразничали на станции. Сам же Ромек полгода просидел за избиение местного жителя. Вышел на свободу два месяца назад. А в прошлую субботу снова пошумел. Пришлось привести его в отделение, а дело направить на коллегию. О Ромеке я докладывал капитану Левандовскому, когда он приезжал к нам по этому делу, — быстро добавил Михаляк.

— А что обо всем этом думаете вы?

— Не знаю, пан майор, только мне кажется, что коменданта убили не на Розовой, во всяком случае, не там, где его нашел Раковский.

— Почему?

— Разве он лежал бы так навзничь, с раскинутыми руками? И что ему было делать там, в конце улицы?

— Он был в тренировочном костюме. Может, бегал по утрам?

Михаляк рассмеялся.

— Он и за весь день мог вволю набегаться. Да вы сами скоро убедитесь, сколько тут работы для четырех человек. Даже служебного мотоцикла нет. Если необходимо поехать в деревню, приходится просить, чтобы кто-нибудь подбросил или дал мотоцикл.

— Тогда зачем Квасковяк по утрам выходил в тренировочном?

— Не знаю. В последнее время комендант стал каким-то таинственным. О его прогулках я узнал от капитана Левандовского, который допрашивал пани Квасковяк.

— А он никогда не упоминал о них?

Михаляк задумался.

— Это было в мои именины — тридцать первого августа. Я холостяк, поэтому принес сюда две бутылки и немного закуски. Выпили мы, но только вечером, когда уже пора было расходиться по домам, только у одного из нас было ночное дежурство, — уточнил сержант. — Да и что это, литр на пятерых?

Неваровный, не веря, однако, что именины могли ограничиться одним литром, все же понимающе кивнул и сержант продолжал:

— Когда компания уже развеселилась, Квасковяк и говорит: «Помяни мои слова, Михаляк, скоро получишь старшего сержанта. Все мы получим повышение, по всей Польше будут о нас говорить. Сам главный комендант нас поблагодарит и вручит награды. Может, и крест».

— А что-нибудь еще он сказал?

— Да мы и не принимали его слова всерьез, видели, что комендант уже навеселе, а он уверял: «Не верите? Сами увидите. У Квасковяка голова на плечах, а не что-нибудь». Кто-то из нас засмеялся: дескать, один комендант и получит повышение, а он возмутился: «Не бойтесь, ребята, ни работа, ни награда вас не минуют». После комендант и словом не вспомнил об этом. Думаю, он тогда просто перебрал. Ему много не надо было, потому он и избегал пить.

— Вы еще говорили, что Квасковяк был убит не там, где его нашли, на Розовой, возле леса…

Сержант открыл шкаф, вынул из него большой план Подлетной, развернул его на столе и пояснил:

— Вот улица Розовая. Тут лежал комендант. Параллельно Розовой идет улица Акаций, а еще дальше — Резедовая. У нас почти все улицы носят названия цветов. Этот дом принадлежит инженеру Раковскому. Вот тут стоит дом, в котором жил комендант. Эти три улицы пересекаются двумя, выходящими к железнодорожным путям. Вдоль путей с обеих сторон — тропинки. Есть тут и незастроенные участки, через которые люди протоптали дорожки с одной улицы на другую. Вот здесь, например, можно перейти с Акаций на Розовую, а тут — с Резедовой на Акаций.

— Ну и что?

— Пани Квасковяк говорила, что муж утром выходил из дома и иногда возвращался через несколько минут, а бывало, и через час. Скорее всего, он за чем-то или за кем-то следил. Верно?

— Да, но место в лесу, в конце улицы — как раз очень удобный наблюдательный пункт. Можно спрятаться за дерево.

— Согласен, — подтвердил Михаляк, — но от этого места до дома Квасковяка добрый километр, даже если идти самым коротким путем. Это значит, в один конец десять минут ходьбы быстрым шагом. И столько же назад. Комендант никак бы не мог вернуться домой через несколько минут.

— Но он возвращался и через час.

— Верно, — согласился сержант. — Квасковяк выходил из дома, чтобы что-то проверить. Это «что-то» должно было находиться значительно ближе, а не в конце Розовой. Может, он наблюдал за какой-нибудь виллой или человеком, жившим поблизости. Когда видел, что ничего не происходит, сразу возвращался домой. Если же замечал что-то интересное, задерживался подольше.

— Что может происходить в пять утра?

— Чтобы поспеть на работу в Варшаву к шести часам, надо встать около четырех, особенно если работаешь на Жерани или на Грохуве. В Подлешной живут и такие. Им приходится выходить из дома в половине пятого — чтобы успеть на электричку без двадцати пять.

— Если предположить, что вы правы и Квасковяк действительно следил, то он всегда возвращался бы домой в одно и то же время: ведь человек, спешащий на электричку, выходит из дома всегда в одно и то же время.

— Случается, люди опаздывают.

— Тогда комендант возвращался бы после отхода следующей электрички. Расписание знаете?

— Следующая отходит в десять минут шестого.

— Значит, Квасковяк, как правило, возвращался бы домой через десять минут, а иногда через сорок. Но ведь было не так. В его возвращениях вообще не было никакой системы.

— Верно, — признался сержант, — что-то тут не вяжется.

— Кто живет в этом районе?

— Это самая богатая часть Подлетной, и самая старая. Солидные виллы, построенные разными промышленниками, торговцами и директорами. Большинство этих людей или их наследники живут тут и сейчас. И зарабатывают, наверняка, не хуже, чем до войны. Одно содержание такой виллы — отопление, свет, газ и телефон — обходится не меньше, чем в тысячу злотых в месяц. А еще ремонты…

— То-то я видел многие дома в плохом состоянии.

— Только не в этом квартале. Тут таких немного. Доктор Воркуцкий, например, в прошлом году не только основательно отремонтировал дом, но и построил большую оранжерею. Если это не обошлось ему тысяч в семьсот, то я просто не умею считать.

— Воркуцкий? Тот, что выступал на похоронах?

— Он. Богатый человек. Врач-хирург. Лечит больных, страдающих расширением вен. Работает в Варшаве, но принимает и на дому. Он председатель Общества друзей Подлешной. Или вот еще пани Розмарович. Владелица магазина дамских пальто на улице Мархлевского в Варшаве. Она живет неподалеку от моих родителей. Торговать начала с лотка, довольно быстро купила себе хороший участок на улице Акаций и построила отличный домик, лучше даже, чем у инженера Белковского. Он тоже построился четыре года назад. До этого снимал две комнаты у Савицких. Теперь ездит в Варшаву на собственном «вартбурге». В столице у него медицинская лаборатория. Сыну купил «БМВ».

— Он фармацевт?

— Нет. Химик. Работает вместе с каким-то магистром. В этой же части Подлешной живет некто Кравецкий. До войны он владел большим строительным предприятием. Во время оккупации неплохо нажился: строил для немцев железные дороги. Тогда же купил себе виллу. Теперь он уже старик, но его сын продолжает заниматься строительством. Он-то и построил дома Розмарович и Белковскому. А на Резедовой живет доктор Лис. Он шесть лет пробыл в Конго. Вернувшись, купил у Малиновского старую развалину и превратил ее в отличную виллу. А те свободные участки, которые я вам показывал на плане, не застроены потому, что или хозяин не хочет их продать, или они просто бесхозные. Об остальных жителях этой части Подлешной трудно что-нибудь сказать. Вроде человек и работает где-то — и должность пустячная, а вилла как дворец. Мебель будто из музея. Откуда? На какие средства? На этот вопрос никто из них не отвечает. Я не говорю, что все это скверно пахнет, просто объясняю, что в Подлешной немало богатых людей.

— А где живут те, кто победнее?

— С другой стороны железной дороги и ближе к Варшаве. Как раз там вы и видели разные развалюхи и дома, построенные своими руками. Часто даже без ведома и согласия местных властей.

— А может, Квасковяк ходил в ту сторону?

— Нет. Слишком далеко. Думаю, что он что-нибудь заметил или на Резедовой, или на Акаций. Могло это быть и на одной из поперечных улиц: Березовой или 15-го Декабря, но не дальше. Если комендант иногда возвращался через десять минут, то дорога в один конец должна была занимать не больше половины этого времени.

— Почему же тело оказалось в конце Резедовой?

— Убийцы не хотели, чтобы коменданта обнаружили возле их дома, потому и отнесли тело в лес.

— Скорее, отвезли. Нести человека опасно, даже ночью. Кто-нибудь мог бы это заметить. Но это противоречит показаниям Раковского. Он утверждает, что встал в половине пятого, но тогда он наверняка бы услышал, если бы мимо его дома проехала машина. Ведь стояла мертвая тишина.

— Это ничего не значит. Могли ехать не по Розовой. Ведь Резедовая и Акация тоже кончаются у леса. Если коменданта убили на Резедовой, возле его дома, то могли на машине довезти до леса, а там пронести сотню метров на руках до того места, где его нашел Раковский.

— Звучит правдоподобно, — согласился майор. — Надо будет проверить, не слышал ли в то утро кто-нибудь из жителей Резедовой или Акаций шума проезжавшего автомобиля.

— Капитан Левандовский уже выяснил это, — сказал сержант.

— Безрезультатно?

— Так точно. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал.

— Как люди относятся к милиции? Точнее, как относились к старшему сержанту Квасковяку?

Михаляк на минуту задумался.

— Честно говоря, — сказал он, — люди вообще-то не слишком любят милицию. Этого не скроешь. Нет, наверное, такого человека, который за свою жизнь ни разу не нарушил бы каких-нибудь предписаний. А мы заставляем их выполнять. И все же жители Подлешной не могли не оценить усилий милиции. Теперь здесь тихо и спокойно, спокойнее, чем в любом другом месте под Варшавой. Я хорошо помню: лет шесть-семь назад тут всякое бывало. Кроме того, Квасковяк не был бюрократом, следящим за буквой закона, и людям это нравилось. Для него главное — порядок и спокойствие в поселке. А методы он применял разные, может, не всегда предусматривамые законами, но зато очень эффективные. Нелегко это ему давалось. Люди тут всякие, у одних средства, у других знакомства. Но комендант со всеми умел поладить. Если надо было, то не глядел ни на чины, ни на звания.

— Врагов у него много было?

— Хулиганы и самогонщики частенько ему грозили. Поначалу, когда он еще не был комендантом, иногда и окна у него били. Но не больше того. Не помню, чтобы у нас кто-нибудь напал на милиционера. Бывает, конечно, когда пьяного тащишь в отделение, он ругается и даже в драку лезет. Зато когда проспится у нас, то просто плачет, чтобы дело на коллегию не отправляли и на работу не сообщали.

— А что в таких случаях делал Квасковяк?

— Чаще всего махал рукой и вместо того, чтобы отправлять на коллегию, давал парню в руки метлу и заставлял несколько часов подметать улицы. Это наказание действовало лучше, чем любые штрафы. Его как огня боялись.

— Еще бы, — заметил Неваровный, — наверное, весь поселок смеялся над таким подметальщиком. И шуточек было немало.

— Если бы вы видели, пан майор! Квасковяк сам проверял, хорошо ли выполнена работа. И все же я не думаю, чтобы кто-нибудь из них поднял руку на коменданта. Если бы его убили в пивной или на станции, тогда другое дело: вдруг кто-то по пьянке вздумал отомстить. Но убийство ночью, из-за угла, — это не укладывается в голове. Тут что-то другое.

Бронислав Неваровный внимательно слушал сержанта. «Старик» не ошибся, обратив внимание майора на этого парня. Он и вправду был сообразителен и толков. Кроме того, что очень важно, прекрасно знал местных жителей.

— Если принять вашу точку зрения, — сказал майор, — то Квасковяка убили метрах в пятистах от его дома. Только с такого расстояния можно вернуться домой за десять минут. А после убийства тело переправили в лес.

— Так мне кажется.

— Отсюда вывод: подозреваться в убийстве могут все, живущие в радиусе пятисот метров от дома Квасковяка. Я прошу вас сделать перечень домов, расположенных в этом радиусе, и подробный список их жильцов. Естественно, исключая женщин и детей. Рана, нанесенная Квасковяку, свидетельствует о том, что убил его мужчина, причем сильный мужчина.

— Когда это сделать?

— Как можно скорее.

— Через час будет готово, — пообещал Михаляк. — Таких фамилий немного. Не более тридцати.

— Вполне достаточно, чтобы было трудно обнаружить того, кого мы ищем. Убийцу! Еще я хотел бы познакомиться с этими людьми, составить о них собственное мнение. А может, и не только с ними.

— Это проще простого. Стоит вам несколько раз заглянуть в «Марысеньку», как вы всех будете знать и все будут знать вас. «Марысенька» — единственное кафе и одновременно клуб Общества друзей Подлешной.

— Далеко отсюда?

— Тут все близко. На соседней улице.

— Частное заведение?

— И да, и нет. Официально — общественный сектор. А на самом деле собственность пани Марии Ковальской. Хитра баба. Вдова какого-то промышленника. У них была двухэтажная вилла. До войны — богатые люди, пожалуй, самые богатые в Подлешной. После войны пани Ковальская испугалась, что к ней кого-нибудь подселят и переделала дом так, что наверху получилась трехкомнатная квартира, а весь низ отдала Обществу друзей Подлешной. Общество же, пытаясь раздобыть средства на существование, добилось от местных властей разрешения на устройство кафе, которое взяла в аренду пани Мария. Отсюда и название.

— А я подумал, что это связано с Марысенькой Собеской, женой короля Яна.

— Нет. Король Собеский, кажется, изъездил всю Польшу, повсюду сажая дубы и липы, но в Подлешной вроде бы не был. Это кафе у нас очень популярно. Кроме «Марысеньки» и кооперативного ресторана, тут просто некуда пойти. Нет такого человека в Подлешной, который хоть раз в неделю не заглянул бы к пани Ковальской если не на чашечку кофе, то просто купить несколько пирожных. А в субботу там дансинг. Тогда можно встретить приезжих. Случается перед кафе стоит машин пятнадцать из Варшавы.

— Что вы делаете сегодня вечером, сержант?

— Ничего особенного. Хотел поехать в Варшаву…

— Прекрасно. Переоденьтесь в штатское и пойдемте вместе в «Марысеньку».

— Лучше всего идти около шести, потом трудно найти свободный столик.

— Прекрасно. А теперь я хотел бы осмотреть отделение, обойти окрестности и познакомиться с вашими коллегами.

4 В кафе «Марысенька»

Это была действительно красивая вилла. Сразу видно, что строил ее человек, которому не приходилось дрожать над каждым грошем, к тому же он обладал хорошим вкусом и сумел найти талантливого архитектора. Как и соседние дома, «Марысенька» была удалена от улицы метров на десять. Широкая лестница вела на крыльцо, откуда через двустворчатые двери открывался вход в просторный холл.

Холл был разделен на две части. В одной устроен гардероб, в другой — приемная для посетителей Общества друзей Подлешной. Соседняя дверь вела в большую комнату, где раньше, по-видимому, был салон богатого промышленника. Теперь от былой роскоши остались только мраморный камин и сильно потертый ковер на полу. В комнате стояло множество разнокалиберных столиков. Стулья и кресла были, наверное, тоже собраны откуда придется, но это даже придавало комнате, превращенной в главный зал кафе, своеобразное очарование. Несмотря на ранний час, большинство столиков было занято. Очень красивая девушка разносила на небольшом подносе чашечки с кофе, пирожные и торты домашней выпечки.

Между этой комнатой и соседней большая часть стены была разобрана. В глубине второй комнаты виднелась стойка, уставленная тарелочками с разнообразными закусками. Позади — целая коллекция вин, коньяков и ликеров. За стойкой царила во всей красоте цветущей пятидесятилетней женщины пани «Марысенька» — Мария Ковальская. Как успел заметить майор, для каждого гостя у нее была припасена любезная улыбка или радушное словечко. Более близкие ей люди удостаивались чести поцеловать ручку у «пани директор».

Неваровный выбрал столик у стены, почти в самом углу зала. Оттуда он мог свободно разглядывать посетителей кафе. Сержант Богдан Михаляк по случаю приезда старшего офицера милиции был одет в лучший вечерний костюм, белую рубашку и серебристый галстук. Майор, как обычно, был в старом, несколько помятом костюме. Впрочем, если бы он даже и захотел, то не смог бы прийти в чем-то ином. Съездить в Варшаву переодеться он бы не успел. Весь день новый комендант провел в знакомстве с местом своей будущей работы.

— Приветствую пана сержанта. Чем могу служить? — прелестная официантка одарила вновь прибывших лучезарной улыбкой.

— Мне кофе, — сказал майор.

— Мне тоже.

— И два раза сырники? — улыбка девушки очаровывала и искушала.

— Если можно, панна Эля, — подхватил Михаляк.

Девушка не отошла, а отплыла, провожаемая восхищенным взглядом сержанта.

— Хорошенькая, — заметил Неваровный.

— Гляжу на нее и не могу налюбоваться, — признался сержант.

— Так в чем же дело? — майора забавляла восторженность младшего коллеги.

— Слишком велика конкуренция и слишком пусто в кармане. Не по зубам простому сержанту. Она — девушка расчетливая. Об ее связи с инженером Белковским известно всем.

— Это тот, что занимается анализами?

— Он самый. Он сидит в соседней комнате, у окна. А худышка рядом с ним — его жена.

Бронислав Неваровный с интересом взглянул в указанном направлении и увидел очень полного мужчину лет шестидесяти с седоватыми, уже сильно поредевшими волосами. Сидевшая рядом женщина была его полной противоположностью. К ней очень подходило определение «кожа да кости».

— Вы же красивее и много моложе его. Не говоря уже о том, что он может быть ей не только отцом, но и дедом.

— Все дело в том, что у этого пана все в порядке с наличностью.

Через минуту официантка поставила на столик две чашечки кофе и два солидных куска сырника с золотистой корочкой.

— Очень приятно, — сказала она, — что пан майор посетил нас. Мы рады новому коменданту и надеемся, что он станет у нас постоянным и желанным гостем.

Делать было нечего. Майор встал, представился и поцеловал протянутую ему руку. Пани Мария Ковальская, наблюдавшая эту сцену из-за стойки, теперь тоже подошла к ним с подносом, уставленным бокалами с красным вином.

— Надеюсь, пан майор позволит, — пани Марысенька буквально таяла в улыбке, — поприветствовать его в нашей милой Подлешной и от имени всех ее обитателей выразить искреннюю радость, что мы приобрели столь энергичного и опытного коменданта милиции. Я счастлива, что именно нам выпала честь первыми приветствовать пана в нашем поселке. Правда, пан Адась?

В «пане Адасе» майор узнал человека, произносившего речь на похоронах у гроба Владислава Квасковяка. Он прощался с ним от имени местного народного Совета. Это был председатель совета Адам Рембовский.

— Конечно, конечно, — раздались голоса гостей из обоих залов.

Майору снова пришлось встать, поцеловать руку хозяйки кафе, а потом пожимать многочисленные руки, тянувшиеся к нему со всех сторон. Столик быстро окружила небольшая толпа.

— Выпьем за здоровье пана майора и за его успехи в работе, — предложила Ковальская.

Бокалов с вином, принесенных пани Марией, хватило только на тех, кто первым подошел к столику. Официантка принесла еще один поднос. Неваровный без конца чокался с совершенно незнакомыми людьми. Жаловаться не приходилось, его желание познакомиться с жителями Подлешной исполнилось почти мгновенно. Кто-то предложил сдвинуть два стола, потом к ним приставили третий, и вскоре через оба зала тянулся длинный стол, во главе которого усадили майора. Тост, предложенный хозяйкой кафе, вылился в целый банкет в честь нового стража порядка в Подлешной.

Неваровный уже много лет не участвовал в таких сборищах, и приходилось делать вид, что ему это нравится. Майор не сомневался, что среди всех этих мило улыбающихся ему людей найдется немало таких, кто от души желал бы, чтобы милиция не совала носа в их дела и документы.

Зато сержант Михаляк веселился от души. Панна Эля присела возле него и явно позволяла за собой ухаживать. Майор поискал глазами инженера Белковского. Химик, как и все, подошел, чтобы представиться офицеру милиции, но не участвовал в общем веселье. Он сидел с женой за своим столиком, и, кажется, собирался уходить.

— Вы нас покидаете? — хозяйка кафе пыталась удержать супружескую пару. — Так рано?

— К сожалению, у меня завтра много работы. — Инженер поклонился всем и вышел, пропустив вперед жену.

— Что это он сегодня не в настроении? — спросил тихонько доктор Воркуцкий пани Ковальскую.

— Разве вам не ясно? — та многозначительно глянула в сторону своей помощницы и красивого милиционера.

Воркуцкий рассмеялся.

— В Подлетной назревает новое преступление.

— Надеюсь, до этого не дойдет.

Офицер милиции сделал вид, что ничего не слышит, но про себя отметил: не исключен и такой мотив убийства — чья-то ревность. Маловероятно, но возможно.

— Я вижу, что вам не очень-то весело. — Женщина, сидевшая недалеко от Неваровного, улыбнулась ему через стол. Это была красивая особа лет тридцати пяти, с большими светло-голубыми глазами и темными, гладко зачесанными назад волосами. Майор припомнил, что раньше она сидела за столиком с председателем поселкового Совета Адамом Рембовским.

— Ну что вы! Совсем напротив. — Неваровный старался быть любезным. — Просто я немного устал, а надо еще вернуться в Варшаву.

В этот момент кто-то отозвал пани Ковальскую, сидевшую рядом с майором. Освободилось место.

— Единственная возможность сесть рядом с героем сегодняшнего вечера, — сказала синеглазая и пересела к Неваровному.

Тот разозлился. Женщина не понравилась ему с первого взгляда. Он признавал, что она красива и одета со вкусом, но тем не менее чувствовал к ней необъяснимую антипатию. Может быть, дело в холодном, проницательном взгляде?

Между тем элегантная соседка придвинула тарелочку с тортом, свой бокал вина и, окинув майора внимательным взглядом, заметила:

— Вы, очевидно, удовлетворены?

— Чем? — майор перестал играть в любезность.

— Ох, конечно, не тем, что я села рядом, — рассмеялась она, — это скорее раздражает вас, вижу по лицу. Зато вы сразу добились цели. Познакомились почти со всеми, кто «имеет вес» в Подлешной. Интересно, есть ли среди них «он»?

— Кто — «он»?

— Убийца.

— А почему не «она»?

— Коменданта ударили по голове молотком, ломом или обухом топора. Череп был пробит.

— А вы неплохо информированы.

— Вам придется привыкнуть к тому, что в Подлетной не бывает тайн. Вам даже и не снилось, какой интерес вызывает ваша персона у местных жителей, особенно у прекрасного пола.

— Вы слишком любезны, — ответил Неваровный и мысленно добавил: «Вот проклятая баба!..»

— Но вернемся к убийству, — продолжала незнакомка. — Поскольку рана на голове Квасковяка свидетельствует, что убийцей был мужчина, то кто же из них? — и женщина обвела взглядом сидевших в кафе.

— А почему не сильная, тренированная женщина? — майор с вызовом посмотрел на нее.

— Отпадает.

— Вы уверены?

— Я слишком далеко живу.

— Не понимаю.

— Я не принадлежу к местной аристократии, я всего лишь допущена в узкий круг местного общества… Не слишком, увы, молода. К тому же разведена… На руках пятнадцатилетняя дочь, Магда. Живу в восточной Подлешной, в двух километрах от Резедовой. Пожалуй, это исключает меня из списка подозреваемых?

Майор с трудом скрывал удивление и недовольство. Его тезис, что убийцей был мужчина, известен всей Подлешной. Соседку явно развлекала растерянность нового коменданта.

— Поживете в Подлешной подольше, — добавила она, — многое поймете. Да, да, майор, мы тут знаем все.

— Даже кто убил?

— Есть и такие. Прежде всего те, кто это сделал.

— Сразу во множественном числе?

— Вы прекрасно знаете, майор, если уж кто-нибудь планирует убийство милиционера, то почти никогда не действует в одиночку. Убивает банда, чтобы избавиться от человека, который слишком много знает. Квасковяк слишком много не знал, но был на верном пути.

— А вы?

— Я предпочитаю ничего не знать. Это удобнее и безопаснее. Надеюсь, никто не найдет меня в лесу с разбитой головой. Что касается вас, пан майор, — голубоглазая огляделась и, склонившись к нему, понизила голос, — советую заинтересоваться нашей «золотой молодежью».

— «Золотой молодежью»?

Еще один взгляд по сторонам.

— Например, доченькой пана доктора Воркуцкого. Или сыночков инженера Белковского. А возможно, двумя любимыми детками нашей милой хозяйки. Есть и другие. Михаляк расскажет вам о них больше, чем я. Впрочем, я могу и ошибаться.

— Как это понимать?

— Я и так уже сказала вам слишком много.

Майор взглянул на часы. Было девять.

— К сожалению, мне пора, — сказал он.

Соседка усмехнулась.

— Жаль. Мы так мило болтали. Надеюсь, мы скоро встретимся и продолжим наш интересный разговор.

— Вы уже уходите? — Марысенька Ковальская была тут как тут. — Ханночка, вы, наверное, плохо развлекали нашего дорогого гостя.

— Я делала все, что могла, но безрезультатно. Никаких шансов на успех.

— Не может быть, пани шутит. — Хозяйка кокетливо глянула на Неваровного. — Вы действительно уходите?

— Мне надо возвращаться в Варшаву, милая пани.

— Но вы можете переночевать у нас, — предложил доктор Воркуцкий, — в клубе Общества друзей Подлешной. Там стоит тахта и есть постельное белье. Часто случается, что кто-нибудь приедет и надо переночевать, мы к этому всегда готовы. Надеюсь, вы совсем переедете в Подлешную?

— Думаю устроить себе жилье в помещении отделения милиции. Сегодня я приехал просто осмотреться.

— Если хотите, — вступила в разговор пани Розмарович, — то в моем доме есть очень удобная комната с отдельным входом. Я с удовольствием предоставлю ее нашему защитнику.

— Большое спасибо. Но мне обязательно надо вернуться в Варшаву. Завтра я должен быть в воеводском управлении.

— Надеюсь, мы скоро увидимся, — пани Ковальская решила больше не удерживать майора и протянула ему на прощанье пухлую руку.

— Конечно, конечно, — майор поцеловал ее со всей возможной для него галантностью.

Сержант Михаляк с явным огорчением поднялся со стула по соседству с хорошенькой официанткой. Он бы с удовольствием остался еще, но чувствовал себя обязанным выйти с начальником.

— Если хотите, можете остаться. Провожать меня не обязательно. — Неваровному стало жаль парня.

— Нет, нет, я провожу вас до станции, — слабо запротестовал сержант.

— Сам доберусь.

— Но…

— За меня не беспокойтесь. Вы же сами говорили, — засмеялся майор, — что Подлешная стала самым спокойным местом во всем воеводстве.

— Но вас тут еще не знают. Вдруг кто-нибудь пристанет.

— Тогда и узнают, и пожалеют об этом. Оружие всегда при мне. — Майор многозначительно похлопал по карману, в котором, кроме сигарет и спичек, ничего не было.

Михаляк, довольный таким оборотом дела, снова уселся за столик. Майор поклонился всем и направился в гардероб. За ним вышли его соседка и пани Ковальская, считавшая своим долгом проводить гостя до дверей. В гардеробе уже одевался Адам Рембовский.

— А со мной вы не захотели попрощаться, — с обидой заметила пани Ханка, — поэтому я вас накажу — выйду вместе с вами.

— Я просто в восторге. — Неваровный сказал это тоном человека, страдающего страшной зубной болью.

— Я тоже ухожу, — сказал Рембовский. — Мы можем пойти вместе.

— Мне кажется, пан председатель, вам в другую сторону. На улицу Акаций?

— Вы впервые в Подлешной, а уже знаете, кто где живет, — рассмеялся Рембовский. — Отличный начальник отделения у нас появился… Я с удовольствием пройдусь до станции и обратно. Что-то голова разболелась. Наверное, от красного вина.

— Я, пожалуй, проеду одну остановку на электричке, — добавила их спутница.

— Если позволите, я провожу вас до дома, — по-рыцарски предложил Рембовский.

— Чтобы местные сплетницы превратили меня в вашу любовницу? Спасибо. Правда, моей репутации это уже не повредит, но ставить под удар вас… — Пани Ханка рассмеялась. — Я прекрасно доберусь до дома одна. И если мы хотим успеть на поезд, пора выходить.

— Мы говорили с доктором Воркуцким, — начал Рембовский, когда они вышли на улицу, — что надо чем-то помочь бедной вдове Квасковяка. Поселковый Совет фондами на подобные цели не располагает, но доктор обещал, что Общество друзей Подлешной выделит некоторую сумму на оказание ей помощи. Труднее ей будет найти работу в поселке. В Подлешной с этим тяжело, особенно для женщин. Попробую поговорить с пани Ковальской. Может быть, она устроит ее у себя в кафе?

— Никому не пожелаю работать с таким человеком, как Марыся. Она только на вид мила и любезна. Это бесцеремонная особа, для которой главное в жизни — деньги. Не удивительно, что ее помощницы меняются каждый месяц.

— Вы преувеличиваете, пани Ханночка, — запротестовал Рембовский. — Ведь панна Эля работает уже почти два года. И, кажется, довольна.

— Знаю, что говорю. Элька держится там так долго потому, что хорошо зарабатывает. Недаром она так глазками стреляет. Любой из вас готов ей оставить «на чай» хоть пару злотых. Кроме того, Марыся Ковальская не хочет ссориться с Белковским, а на поведение Эли смотрит сквозь пальцы. Кому еще она позволила бы сидеть за столиком с гостями, как сегодня? Зато с остальными она не церемонится.

— Со вдовой Квасковяка я еще не успел поговорить, — вставил майор, — но мы ее не оставим в беде. Она получит пенсию на троих детей, а кроме того — страховку за мужа. Что касается работы для нее, то мы постараемся решить и эту проблему. Дети у нее школьного возраста?

— Кроме младшего, Метека. Ему только шесть лет, — ответил Рембовский. — А в Подлешной нет детского сада. Ближайший в Рушкове, да в нем нет мест. Устроить туда ребенка из Подлешной — дохлое дело.

— В ближайшие дни я поговорю с пани Квасковяк и выясню ее планы на будущее. Тем не менее спасибо вам за заботу и внимание.

Подошла электричка. Пани Ханка и майор вошли в почти пустой вагон. Рембовский помахал им на прощание рукой и направился домой.

— Может быть, вас все-таки проводить?

— Спасибо, но в этом действительно нет необходимости. Я ведь местная. Вы же знаете — настоящий вор на своей улице не крадет, то же можно сказать и о наших хулиганах. Зато я в достаточной степени оценила ваше самопожертвование, поскольку чувствую — мое общество не доставляет вам удовольствия, ведь так?

— Ну что вы! — тон майора едва скрывал галантную ложь.

Электричка замедлила ход — приближалась платформа «Подлешная-Восточная». Пани Ханка протянула майору руку:

— Вы уж извините те колкости, что я себе позволила. И не сердитесь. Жизнь меня не очень-то балует. Если бы во мне тут, в Подлешной, не нуждались, да к тому же еще и слегка не побаивались, я бы тут долго не выдержала. До свидания!

Она не позволила майору поцеловать ей руку, ограничилась крепким рукопожатием и быстро вышла из вагона. Поезд тронулся.

5 Темно-зеленый «фиат»

На следующий день майор Бронислав Неваровный явился в воеводское управление милиции и подробно доложил «старику» о своих первых шагах в Подлешной.

Терпеливо выслушав обстоятельный рассказ, полковник заметил:

— Давайте, майор, пригласим капитана Левандовского и вместе проведем небольшое совещание. Вы ведете расследование независимо друг от друга и порой полезно бывает знать, что делает «конкурент».

Предложение пришлось Неваровному не по вкусу, но возразить он не смог. И не потому, что привык соглашаться с начальством, — просто не мог подобрать достаточно весомых аргументов, оправдывающих его нежелание посвящать другого офицера в ход следствия. Ведь сейчас все силы были направлены на раскрытие этого преступления, и ничьи взаимные симпатии или антипатии не принимались в расчет.

Капитан Левандовский, ознакомившись с тем, как идут дела у старшего коллеги, сказал с долей сарказма:

— Боюсь, пан майор, что вы слишком усложняете проблему. Для меня все совершенно ясно: какой-то бандит убил милиционера, чтобы завладеть оружием, а возможно, с целью свести личные счеты. Таинственные прогулки? Я бы не придавал им особого значения. Возможно, это была просто утренняя зарядка? Или он проверял, все ли в порядке в поселке? Мы же знаем, что именно с этой целью он заглядывал после завтрака на станцию.

Неваровный хотел резко ответить, но тут вмешался полковник.

— Возможны и иные версии.

— Возможно, — капитан поспешно поддакнул начальству, — поэтому я считаю абсолютно правильной вашу мысль подключить нас обоих к этому расследованию независимо друг от друга. Поскольку каждый из нас пойдет своим путем в расследовании, то дело от этого только выиграет. Я вам очень благодарен, майор, за информацию о самогоне, Августиняке и разговорах у него на свадьбе. Злопамятные и мстительные люди встречаются довольно часто. Уж я займусь этой компанией. Хотя, думаю, мне известно, кто убийца.

— Кто же?

— Местный хулиган, точнее, начинающий уголовник. Некий Роман Вятковский по прозвищу Черный Ромек. Он и его банда. Недавно Квасковяк снова направил его дело на коллегию, какая-то драка. Случай был не первый, и Ромек боялся, что он, как рецидивист, предстанет перед судом. Имеются свидетели, которые слышали, как он грозил: «Я-то сяду, зато Квасковяк ляжет». С момента убийства никто в Подлетной не видел ни Вятковского, ни его дружков. Уже третий день мои люди разыскивают его по всему воеводству, подключили и столичное управление. Если бы у них не было рыльце в пушку, то они бы не прятались. А как раз накануне убийства вся компания крепко выпила в одном из ресторанов Рушкова. Вот тогда-то Ромек и грозил Квасковяку. Майор снова хотел что-то сказать, но «старик» опять опередил его:

— Очень хорошо, что у нас состоялся такой деловой разговор о методах ведения следствия. Пусть капитан займется «дном», а майор возьмет на себя «сливки» подлешновского общества. Капитан, я вас не задерживаю, а ты, Бронек, останься еще на минуту.

— Самоуверенный выскочка, — заявил Неваровный, как только за Левандовским закрылась дверь. — Не то, что слушать, смотреть на него не могу.

Полковник рассмеялся.

— Готов поспорить, что капитан в эту минуту то же самое говорит или думает о тебе. Поразительная обоюдная нелюбовь с первого взгляда! Но не забывай — это один из лучших наших следователей. Его версии могут тебе не нравиться, но, честно говоря, я еще не знаю, кто из вас прав.

— Конечно, я.

— Я всегда восхищался твоей скромностью, Бронек… Но давай о деле. Уж если ты решил вращаться в «аристократических кругах», то для начала следует хотя бы погладить костюм. А еще лучше — надеть что-то поприличнее.

— Уж не вырядиться ли мне по последней моде?

— Ты не шути. Если хочешь, чтобы тебя приняли как своего человека, то выделяться не следует. Конечно, завоевать доверие будет нелегко, но, возможно, что-то и получится. Я подумал, не обзавестись ли тебе солидной машиной? У нас есть конфискованный «мерседес». Мы обнаружили в нем тайники для перевозки золота и долларов. Иностранец предпочел уплатить залог в пятьдесят тысяч крон и на разбирательство не явился, по решению судебных органов автомобиль конфискован. Машина прекрасная, а для тебя отличная визитная карточка. Все документы оформим на твое имя.

— Уж если разыгрывать автовладельца, то я предпочел бы что-нибудь поскромнее. Может быть, «сирену»?

— И речи быть не может. Чем дороже машина, тем больше уважения. Увидишь, тебе самому понравится.

— Но откуда у простого майора милиции такая дорогая машина?

— Не беспокойся. Мы распустим слух, что у тебя в Америке есть, брат-миллионер. Или, например, твоя сестра вышла замуж за арабского шейха.

— Это уже слишком. Нет у меня никакой сестры. Пусть лучше брат в Америке. Но «мерседес» я не возьму. Те, кого это интересует, наверняка знают мою биографию лучше меня. Мне бы это не помогло, скорее усложнило бы дело.

— Как с жильем? Может быть, воспользоваться предложением этой, как ее там, Розмарович? Сразу окажешься в самом центре местного общества.

— Нет. Тут, кроме достоинств, есть и свои недостатки. Чужой дом, чужие порядки, и потом я бы хотел избежать слишком пристального контроля. Так что отлично устроюсь в одной из комнат милицейского отделения.

— Как хочешь, — согласился полковник. — Надеюсь, что через несколько дней ты сообщишь мне что-нибудь поконкретнее.

Вечером того же дня новый начальник отделения милиции в Подлетной спросил сержанта Михаляка о сыне инженера Белковского.

— О нем многое можно порассказать. Анджею двадцать три года. Учиться он не любил, аттестата не получил. Под судом не был и у нас не зарегистрирован, но родителям от него доставалось. Когда он нуждался в деньгах, то выносил вещи из дома и по дешевке продавал. Даже мне как-то предложил купить материал на костюм — этот отрез отец привез из-за границы. Но инженер никогда не жаловался на сына. Были и скандалы в «общественных местах», но не в Подлетной, а в Варшаве. У Белковского обширные знакомства, дело замяли, все обошлось штрафом, который заплатил отец. Сейчас Анджей увлекся автомобилизмом, хочет участвовать в автогонках. Одну машину он уже разбил. Теперь отец купил ему «БМВ».

— У молодого Белковского были какие-то трения с Квасковяком?

— И не раз. Квасковяк не боялся никого и ничего, тем более каких-то знакомств старого Белковского. Однажды Анджей переночевал у нас в отделении, а утром как миленький мел улицу Акаций.

— Давно это было?

— Два года назад. Позднее, когда в молодом Белковском проснулся «демон скорости», с ним стало легче. А нарушения правил дорожного движения за пределами Подлешной — это уже не наша забота. Кроме того, отец купил сыну квартиру в Варшаве, так что, слава богу, мы его тут нечасто видим.

— Машину он держит в Подлешной?

— Нет. У инженера Белковского свой «вартбург», уже довольно старый и потрепанный. На нем Анджей учился покорять скорость.

— Был ли молодой Белковский в Подлешной накануне убийства Квасковяка?

— Это надо бы проверить. Я его не видел. Его голубой машины тоже.

— У доктора Воркуцкого есть дочь?

— Двое детей. Сын учится в Варшавском университете. Младшая, Янка, ходит в последний класс лицея. В этом году будет сдавать на аттестат зрелости. Только сомневаюсь, что сдаст. Наука ее не интересует. Вместо книг — мальчики, кафе, дискотека. Но доктор Воркуцкий, такой строгий со всеми, дочке позволяет все.

— У этой девицы были какие-нибудь недоразумения с Квасковяком?

— Не знаю. Но боялась она его больше, чем отца. Однажды целая компания, которой верховодила Янка, чересчур распоясалась — сначала в электричке, потом на станции. Шумели, приставали к людям, включали на полную громкость транзисторы. Вроде бы ничего особенного, простые шалости. Но капрал Неробис, он тогда дежурил, никак не мог с ними справиться. Сообщил коменданту. Я был при этом. Квасковяк подошел к ним и спокойно сказал: «Панна Янка, сейчас же идите домой». Пошла как миленькая! Да еще пробормотала какие-то извинения. Кто-то из ее приятелей попытался выступать, так она его быстро осадила. Видимо, комендант что-то знал о ней, если она так его боялась. Даже в лицее учителя жаловались: задиристая, мол, и непослушная. Не будь она дочкой доктора, давно бы ее выставили…

— А сыновья Марии Ковальской?

— Вижу, пан майор, вы хорошо знаете нашу «золотую молодежь». Эти помоложе. Четырнадцати и шестнадцати лет. Но уже распущены. Как-то в электричке пан Ожеховский, сотрудник МВД, живущий в Подлешной, сделал им замечание: плохо, мол, себя ведете, — так на следующий день они выбили три окна в его доме. Уж как только пани Ковальская не извинялась и не упрашивала, чтобы Ожеховский не писал жалобу! В конце концов пан Эдвард махнул рукой, велел пани Ковальской внести тысячу злотых на благотворительные цели и оплатить вставку новых стекол.

— А вы что же? Спокойно смотрели на все это?

— Мы ни о чем не знали. Только потом об этом заговорили в Подлешной.

— А как ребята, исправились?

— Не очень. В конце мая мы искали в лесу самогонщиков и накрыли обоих сынков хозяйки кафе вместе с приятелями. Они так налакались вина — видно, утащили у матери, — что не могли на ногах стоять. Комендант поступил по-своему. Он сказал: «Как хотите: или я вас забираю в отделение, а потом сообщаю родителям и в школу, или ложитесь по очереди на этот пенек». Ясное дело, — рассмеялся сержант, — они выбрали пенек. Комендант снял с себя ремень и всыпал каждому по десять горячих куда следует. А рука у него сильная. Ребята несколько дней сидеть не могли прямо. Но Квасковяк об этой истории никому и не заикнулся. Я первый вам об этом рассказываю.

— Надо сказать, — усмехнулся Неваровный, — у вашего коменданта были своеобразные методы работы.

— Но зато действенные. Что толку тащить в отделение этих ребят да отправлять их на коллегию? Там наложили бы небольшой штраф, родители заплатили, а сынки продолжали бы свое. А после того урока на пеньке молодые Ковальские прониклись таким уважением к коменданту, что кланялись ему за десять метров. И никто из них больше не ругался в электричке и не толкал пассажиров.

— Ковальские ходят в местный лицей?

— Нет. Два года назад матери пришлось забрать их учиться в Варшаве.

После разговора с сержантом Михаляком Неваровный составил отчет, намереваясь завтра же отправить его полковнику. Может быть, капитан Левандовский захочет заняться этим делом? Сам Неваровный относился к собранным данным скептически. Два молодых разгильдяя, получивших от Квасковяка по мягкому месту, задиристая девчонка или даже начинающий автогонщик, разок подметавший улицы, — все это не потенциальные убийцы, хладнокровно планирующие преступление. Милицейская статистика утверждает, что, как ни странно, месть очень редко становится мотивом убийства. Нет, информация, полученная им в кафе от пани Ханки, — ложный след. Она явно ошиблась в своих подозрениях. А может быть, специально пыталась направить его по этому пути?

Майор опасался, что таких следов, ведущих в никуда, будет еще немало. Независимо от того, кто был убийца, маленькое «избранное общество» Подлешной было солидарно в одном: не допускать посторонних в свои дела.

Домик отделения милиции в Подлешной состоял из пяти комнат. Точнее, из четырех комнат и кухни, переделанной под склад и архив. В самой большой всегда дежурил милиционер, здесь же всегда принимали и посетителей. К этой комнате примыкала поменьше — кабинет коменданта. На противоположной стороне коридора располагались три помещения. Одно — уже упомянутый склад, другое — комната милиционеров. Здесь можно было отдохнуть, написать рапорт или отчет. Пятая комната, самая маленькая, особого предназначения не имела и использовалась от случая к случаю.

Вот в этой-то комнате майор и решил устроить себе «квартиру». Поскольку там находился умывальник, можно было предположить, что когда-то она служила ванной. Уборщице было велено убрать из комнаты все лишнее и по возможности приспособить ее для жилья. С мебелью хлопот не было. Нашлись небольшой столик, два стула, узкая кровать и даже старый, полуразвалившийся шкаф, который капрал Неробис, умевший столярничать, пообещал быстро привести в порядок.

Решив квартирный вопрос, майор занялся проблемой питания. Единственная столовая в поселке хорошей кухней не славилась. Основными «блюдами» здесь были водка, селедка и огурцы. На человека, попросившего что-нибудь еще, смотрели как на чудака. В Рушкове, правда, была столовая, но поездки туда занимали бы у Неваровного слишком много времени. Он решил, как и в Варшаве, собственноручно готовить себе обед. Завтрак — молоко с хлебом. Вечера же он собирался проводить в кафе «Марысенька».

Рядом со станцией располагался современный и довольно большой торговый павильон. «Суперсам» — так с гордостью и некоторым преувеличением называли его жители Подлешной. Это был самый большой магазин в поселке. Майор отправился туда за покупками, чтобы приготовить обед. Вечером он собирался в Варшаву, намереваясь привезти личные вещи.

Первым, кого майор увидел в магазине, была пани Ханка Нелисецкая, сидевшая в белом халате за кассой. Она приветствовала офицера сияющей улыбкой:

— Как мило, пан майор, удостоить меня визитом. Я была бы вполне счастлива, если бы не маленькое опасение, что цель вашего прихода не столько моя скромная особа, сколько предметы более прозаические. Тем не менее я сердечно приветствую вас и рада служить.

— Я даже не знал, что вы тут работаете, — честно признался Неваровный.

— Ох, я уверена, если бы вы об этом знали, то прошли бы еще километр до следующего магазина. Но раз уж вы здесь, возьмите, пожалуйста, корзинку: я проведу вас по своим владениям и помогу в покупках. — Нелисецкая обратилась к одной из продавщиц. — Ядзя, пожалуйста, замени меня у кассы.

Неваровный послушно взял корзинку и пошел за провожатой, она тем временем говорила:

— Вы, наверное, хотите купить что-нибудь к обеду, в здешнюю столовую ходить не советую. Рекомендую взять буженину. Электроплитка и сковородка найдутся, наверное, в вашей милиции? Теперь хлеб, сахар и пачка чая. К чаю рекомендую это печенье. Оно вкусное и долго не портится, что немаловажно в вашем холостяцком хозяйстве. И еще осьмушка масла.

Заведующая магазином даже не спрашивала согласия майора, а просто складывала продукты ему в корзинку.

— Вы сегодня возвращаетесь в Варшаву? Значит, поужинаете и позавтракаете дома. А послезавтра… Что вы пьете за завтраком?

— Молоко с хлебом.

— Надо вас записать на доставку молока. Литр или поллитра?

— Пусть будет литр.

— Правильно. Останется на простоквашу. А это очень полезно, особенно после «Марысеньки», где вы, думаю, будете постоянным гостем. Теперь пройдемте к кассе, подведем баланс, а потом я приглашаю вас в свой кабинет. Поболтаем за чашечкой хорошего кофе.

Майор без сопротивления выполнял указания энергичной заведующей. Машинально расплатился, сунул в бумажник длинный узкий чек, но думал при этом о другом. Лишь когда они оказались в маленькой служебной комнатке, офицер спросил:

— Вы доставляете молоко на дом?

— Уже почти два года. До этого носили женщины из деревни. Молоко неизвестного качества, да и посуда не особенно чистая. Я долго боролась за прикрытие этой ненадежной торговли. Труднее всего найти разносчика, здесь это занятие потяжелее, чем в Варшаве. Приходится развозить молоко по всему поселку на ручной тележке. Но в конце концов нашелся желающий. Не разносчик — клад. Работящий, пунктуальный — ни разу не подвел. Если сам не придет, посылает помощника. Каждое утро, как часы, в четыре утра он появляется у магазина. Иногда ему даже приходится ждать машину с молокозавода. Это действительно тяжелая работа. Изо дня в день, при любой погоде. Заработок, правда, неплохой, но не слишком уж большой. Думаю, что он и от клиентов что-нибудь получает, иначе не выдержал бы долго.

Эти слова подтвердили предположения майора. Был, значит, человек, который ежедневно на рассвете проходил со своей тележкой по улицам поселка. Может, он заметил что-нибудь, что могло бы пролить свет на дело об убийстве Квасковяка? Левандовский в свое время допросил множество людей, но о разносчике молока почему-то не подумал.

И снова майор почувствовал некоторое удовлетворение от того, что сумел обнаружить упущение в работе младшего коллеги.

— Я хотел бы поговорить с этим молочником. Кто он такой?

— Стефан Зборковский. Живет неподалеку, за железной дорогой, — заведующая глянула на часы, — вам не придется его искать. Сейчас около двух. Обычно в это время Стефанек, как его тут все называют, заходит узнать, сколько молока надо будет развезти завтра.

— Так ведь заранее известно, кто сколько заказал.

— Это в Варшаве. У нас все более по-домашнему. Случается, кто-нибудь захочет взять на литр больше или вовсе откажется. Кроме того, кафе каждый день заказывает разное количество, в зависимости от ожидаемого спроса. Между прочим, эти изменения и в интересах разносчика, он ведь не из чистой любезности их учитывает. Подождите минутку, я предупрежу в магазине, что Стефанек нам нужен.

Когда заведующая вернулась, майор, потягивая крепкий кофе, спросил:

— Откуда вы знаете, что сегодня я не буду здесь ночевать?

— Очень просто. Достаточно посидеть за кассой и послушать, что говорят люди. В Подлешной практически нет человека, который бы раз в два-три дня не зашел сюда за покупками. Тут все друг друга знают и всем интересуются. Недаром говорят: знает сосед, что у вас на обед. Часов в двенадцать заглянула ваша уборщица. Сказала, что у нее много работы: надо хорошенько прибрать комнату, там будет жить новый комендант, но он еще должен привезти себе постельное белье из Варшавы. Остальное домыслить было нетрудно.

— А насчет убийства Квасковяка вы ошиблись.

— То есть.

— Не дети убили старшего сержанта. Даже не те, самые распущенные, вроде молодого Белковского, Янки Воркуцкой или двух лоботрясов Марысеньки Ковальской.

— Но ведь каждый из них угрожал разделаться с комендантом.

— Возможно. Но от ребячьих угроз до преступления довольно далеко.

— Анджей Белковский не ребенок. Ему двадцать четыре года. И он был в Подлешной накануне убийства.

— Уверяю вас, все будет самым тщательным образом проверено. Разберемся мы и с этим молодым человеком. И все же от подметания улиц два года назад до удара Квасковяка ломом по голове — путь неблизкий. Как по времени, так и по существу. Кроме того, молодой Белковский не живет в Подлетной постоянно, значит…

Майор умолк, поскольку дверь открылась и на пороге появился среднего роста мужчина, одетый в синий, поношенный, но чистый комбинезон. Лицо у него было круглое, гладко выбритое, волосы русые. Он производил приятное впечатление и располагал к доверию. Серые глаза весело смотрели из-под бровей. Мужчина, увидев в комнате незнакомого человека, поклонился и хотел уйти, но пани Ханка удержала его:

— О-о, пан Стефанек! Прошу вас, заходите. Пан майор хотел с вами поговорить. Может, кофе?

— Нет, спасибо. — Зборковский вопросительно глянул на офицера милиции.

— Вы не знакомы? — Пан майор Неваровный, новый начальник нашего отделения милиции, а с завтрашнего дня еще и ваш клиент. А это пан Стефан Зборковский.

Майор встал и пожал протянутую руку.

— Пан майор, вероятно, ведет следствие по делу об убийстве Квасковяка?

— И да, и нет, — ответил Неваровный, — собственно, следствие ведет воеводское управление в Варшаве. А я просто командую местным отделением.

— Понимаю, хотите на месте разобраться в ситуации.

— Пожалуй, так. Именно поэтому я и хотел поговорить с вами.

— Мне надо быть у кассы, — Нелисецкая тактично оставила мужчин наедине.

— Вы разносите молоко?

— Да. Машина с молокозавода приходит около четырех утра. Тогда я и начинаю работу. Поселок у нас большой, поэтому кончаю только часов в семь.

— Вы отправляетесь отсюда, от этого магазина?

— Да, прихожу сначала сюда и узнаю, сколько доставили молока. Если бы весь товар был в одном месте, то я просто не успел бы его развезти, поэтому машина выгружает здесь только часть ящиков с бутылками, остальные оставляет еще в двух местах: на Розовой и на углу Резедовой и Березовой.

— А откуда вы начинаете работу?

— Беру здесь несколько ящиков и еду по Резедовой. По дороге оставляю молоко у дверей домов и уже только с пустыми бутылками доезжаю до Березовой, где меня ждут новые ящики. Заканчиваю Резедовую, еду на Березовую, потом на Акаций, до самого леса и обратно. Снова забираю ящики с бутылками у магазина, проезжаю с ними всю улицу 15-го Декабря и беру остальные бутылки на Розовой. Последней получает молоко Малиновая улица, на которой мы сейчас находимся. Это потому, что, если кто очень спешит, может сам пройти несколько шагов и взять бутылку из ящиков, стоящих у магазина.

— Много ли народу встречается вам по утрам?

— Когда начинаю работу, то почти никого. А когда кончаю, многие уже спешат на станцию.

— Коменданта вам приходилось встречать?

— Бывало. Он тоже мой клиент. Комендант любил вставать рано. Чаще всего сам брал молоко из ящиков на углу Резедовой и Березовой.

— Когда вы встречали Квасковяка, в какую сторону он шел?

Стефанек задумался.

— Встречал я его нечасто. Но, сдается мне, он всегда шел домой.

— А откуда?

— Вроде бы с Березовой, от железной дороги. А может, и наоборот? Не помню.

— Как он был одет?

— По-моему, в тренировочный костюм. Да, точно, в темно-синий тренировочный костюм. Помню, я как-то спросил его, не готовится ли он к спартакиаде. А он рассмеялся и сказал, что слишком стар для этого, но прогуляться и подышать свежим воздухом перед работой очень полезно.

— А в тот день, когда его убили, вы видели Квасковяка?

— Нет. Иначе я пришел бы в милицию. В тот день он сам молока не взял. Перед дверью стояла пустая бутылка, я заменил ее на полную.

— Вы не помните, который был час?

— Не помню. Что-то около пяти, но на часы я не смотрел.

— Может быть, вы видели или слышали, как проезжала машина?

— Машина? — Зборковский задумался. — Да. Проезжала, но не по Резедовой, а по улице Акаций. Я как раз ставил ящики на тележку и собирался ехать по Березовой в сторону Акаций, когда по ней проехала машина.

— В какую сторону?

— Вроде бы в сторону леса, но не поручусь.

— От перекрестка, где вы стояли, до улицы Акаций не более ста метров. Вы разглядели машину?

— Вас интересует, чья это машина? Нет, не знаю.

— А ее марка и цвет?

— Это был польский «фиат» темно-зеленого цвета. Могу это утверждать, поскольку, хотя еще было темно, на углу Березовой и Акаций горел фонарь. Минутку! Когда я развозил молоко на Резедовой, то тоже слышал звук машины, проезжавшей в сторону улицы Акаций, но ее не видел.

— Много ли времени прошло между тем, как проехал «фиат» и вторая машина?

— Нет. Минут десять, не больше. Я уже направился в сторону Березовой, когда услышал звук мотора.

— Больше вы ничего не заметили?

— Нет. Развозил молоко, как обычно. На улицах никого не было. Только позднее, когда я уже вернулся к магазину, на улицах появились люди. Кто-то сказал мне, что в лесу нашли убитого Квасковяка. Потом я встретил сержанта Михаляка и капрала Неробиса. Вокруг них толпились люди, но я не подошел: надо было скорее кончать с молоком.

— Возвращаясь к вашим утренним встречам с Квасковяком: случалось вам видеть его выходящим из дома?

— Нет. Я всего-то встречал его раза три-четыре, и всегда, когда он уже возвращался.

— Со стороны Березовой улицы?

— Да. Один раз я видел его на Березовой, он шел со стороны железной дороги. А в другой раз он поворачивал с Березовой так, словно возвращался с улицы Акаций. Комендант любил порядок и лично проверял, все ли в поселке так, как следует.

— Кто мог его убить, как вы думаете?

— Не знаю. Квасковяк был человеком требовательным, многим он насолил. Но чтоб его за это так стукнуть?!

— А в мундире вам тоже доводилось встречать старшего сержанта?

— Только не утром. По утрам он всегда ходил в тренировочном. Как-то даже сказал, что после таких прогулок и завтрак вкуснее кажется. Часов около семи случалось видеть коменданта, шедшего от станции в сторону отделения. Он всегда заглядывал на вокзал, когда приходили утренние электрички, проверял, не хулиганит ли кто. Вообще, у нас в Подлешной милиция больше всего следит за вокзалом. И правильно, там чаще всего случаются скандалы.

— Спасибо за информацию. Возможно, она поможет следствию. Завтра, когда разнесете молоко, загляните ко мне. Надо составить официальный протокол. А может быть, до утра вспомнятся еще какие-нибудь детали?

— Боюсь, что нет, пан майор. Рассказал все, что знал. Зайду обязательно, но только после восьми.

— Как вам удобнее. Я и сам, наверное, раньше восьми не вернусь из Варшавы.

Зборковский поклонился и вышел, а заведующая вернулась к гостю.

— Может быть, еще кофе, майор? — предложила она.

— Нет, спасибо. Кофе отличный, но одной чашки достаточно.

— Ну, как Стефанек? Узнали у него что-нибудь интересное?

— Пока трудно сказать, — осторожно ответил майор.

— Вы ужасно таинственны.

— Насколько я понимаю, вы и так все скоро узнаете. Большое спасибо за помощь в покупках и за кофе. Мне пора.

Майор попрощался с Нелисецкой и вернулся в отделение.

— Скажите, Михаляк, — спросил он, — у кого в Подлешной есть зеленый «фиат»?

— Только у доктора Воркуцкого, — ответил сержант. — Он купил его в прошлом году.

6 Поиски на ощупь

Прошло несколько дней. Неваровный каждый вечер бывал в кафе «Марысенька», где к нему уже привыкли и считали постоянным клиентом. Майор охотно рассказывал, что он человек одинокий, а теперь судьба забросила его в Подлешную, где нет никого из знакомых. Хозяйка кафе, пани Мария Ковальская, всегда приветствовала гостя любезной улыбкой, а иногда и подсаживалась к его столику. Остальные завсегдатаи обычно ограничивались поклоном или несколькими вежливыми фразами. Можно было сказать, что местное «высшее общество» еще не приняло нового коменданта как своего, но уже мирилось с его присутствием.

Однако в разговоре никто не упоминал об убийстве старшего сержанта Квасковяка. Один лишь раз доктор Воркуцкий сообщил Неваровному, что Общество друзей Подлешной решило установить на могиле бывшего коменданта гранитный памятник. Поначалу, как пояснил председатель Общества, он думал, что это единственная возможность помочь вдове, но потом обнаружилось, что сбор средств в пользу семьи погибшего дал неожиданный результат. Неваровный просто поразился, когда доктор назвал ему сумму. Поскольку майор знал, что пани Квасковяк получила хорошую работу в Рушкове, он больше не беспокоился о судьбе семьи убитого.

Иногда майора просили о той или иной услуге, о вмешательстве с целью ускорения какого-то дела. Майор никогда не отказывался помочь, хотя это не всегда входило в его прямые обязанности. Просто он считал, что таким путем легче и быстрее войдет в местное общество. Все эти люди, в этом майор не сомневался, внимательно следят за каждым его шагом.

Чем больше Неваровный думал о совершенном преступлении, тем больше укреплялся во мнении, что оно имеет связь с местным «избранным обществом». И если большинство его представителей ничего не знают об убийце, то наверняка были и такие, кто мог бы подсказать, где искать преступника и каковы мотивы преступления.

Капитан Левандовский не разделял мнения старшего коллеги. Молодой офицер с огромной энергией искал убийцу среди местных хулиганов и лиц, которым Квасковяк так или иначе насолил. Сотрудники Левандовского периодически появлялись в соседних деревнях. Для самогонщиков наступили тяжелые времена. Каждому из них приходилось доказывать свое алиби. Папки с материалами следствия занимали уже целый шкаф, и протоколов с каждым днем становилось все больше и больше.

Поиски Романа Вятковского по кличке Черный Ромек велись по всей Польше, но пока безрезультатно. И сам он, и его дружки бесследно исчезли. Левандовский был твердо уверен, что поимка этого парня явится поворотным моментом следствия.

Между тем Неваровный снова посетил Зофью Квасковяк, надеясь как-то прояснить вопрос об утренних прогулках ее мужа.

— Не знаю, ничего не знаю, — беспомощно повторяла вдова, — это случилось так неожиданно, так ужасно, что я до сих пор не могу собраться с мыслями.

— Как давно ваш муж стал ходить на утренние прогулки?

— Да уже месяца четыре.

— И всегда так рано?

— Всегда. Он ставил будильник на четыре тридцать.

— А возвращаясь, приносил молоко?

— Обычно молоко уже стояло у дверей, когда Владек выходил из дома, но бывало, что он возвращался с бутылкой.

— Вы никогда не интересовались, куда он ходил?

— Интересовалась, спрашивала его. А он говорил: «Это служебные дела» — и чтоб я в них не совалась. Владек не любил говорить о работе. О том, что творится у них, я чаще узнавала от соседки, жены капрала Неробиса, чем от собственного мужа. Если бы он ходил в другое время, я бы подумала, что он бегает к какой-нибудь бабе.

— Вы никогда не пробовали глянуть, в какую сторону он идет?

— Пробовала. Чаще всего он шел по Резедовой в сторону леса. Иногда сворачивал на Березовую.

— К железной дороге?

— Нет. Я точно не помню, но скорее к улице Акаций.

— А в обратную сторону, к станции?

— Случалось, Владек направлялся и туда, но доходил только до улицы 15-го Декабря и сворачивал направо.

— А по какой улице он возвращался?

— Или по Березовой, или по 15-го Декабря.

— Долго продолжались эти прогулки?

— Обычно через пятнадцать минут Владек возвращался. Но иногда приходил через час, даже полтора.

— Даже так?

— Это было всего два-три раза, такие долгие прогулки.

— Муж всегда выходил рано? Как это началось?

— Владек любил порядок и время от времени проверял, все ли нормально в Подлешной, как несут службу его люди. На такие проверки он выходил рано утром, раза три в месяц. А с июня или июля стал выходить чаще. Сначала раз в несколько дней, а потом почти ежедневно.

— И те длительные прогулки происходили как раз перед его смертью?

— Нет. Недели за три до этого. Последнее время Владек уходил минут на пятнадцать, не больше. А бывало, что и через пять минут возвращался.

— Он выходил в любую погоду?

— Последнее время в любую. Даже в дождь — надевает тренировочный костюм и пошел. Раз я даже разозлилась на него: только пол вымыла, а он пришел мокрый, грязный. А он мне сказал: «Не ругайся, не мы для пола, а он для нас. Еще немного, и все кончится, буду все знать». Вот и узнал!

Негласная проверка Неваровным доктора Воркуцкого не дала ничего интересного. Опытный врач одной из варшавских клиник, имеет частную практику. При операциях ему всегда ассистирует медсестра, приезжающая из Варшавы. У Воркуцкого действительно есть темно-зеленый «фиат», единственная машина такого цвета во всем поселке. Однако никто, кроме разносчика молока, не видел ни ее, ни другой машины на улицах Подлешной в день и час убийства.

Будущий герой автогонок Анджей Белковский был в Подлешной накануне убийства. Он вдребезги разбил красавец «БМВ» и приехал уговаривать папу если не купить новую, то хотя бы отремонтировать эту. Он хотел «при случае» забрать отцовский «вартбург». Кажется, в доме разразился скандал. Анджей не получил ожидаемых денег и поздним вечером на электричке уехал в Варшаву. Это подтвердила кассирша, которая прекрасно запомнила, что продала молодому Белковскому билет на последнюю электричку.

Милиция в Подлешной пока могла похвастаться лишь успехами в кафе «Марысенька», поскольку сержант Михаляк стал заглядывать туда все чаще. Хорошенькая официантка смотрела на него благосклонно и частенько подсаживалась к его столику. Как-то майор видел их обоих, они, держась за руки, шли в сторону станции. Зато инженер Януш Белковский довольно редко показывался у пани Ковальской, и было заметно, что настроение у него неважное. Местные дамы, забегавшие в кафе съесть порцию сырника со взбитыми сливками, получили новую пищу для сплетен.

Заведующая «суперсамом» Ханна Нелисецкая частенько заглядывала в «Марысеньку». Увидев Неваровного, она неизменно замечала: «Пан майор как всегда на посту», — и уверяла нового коменданта, что, несмотря на временные неудачи, он непременно поймает преступника. Подпускала она и другие шпильки. Майор также не скупился на колкости и мечтал отыграться не только в словесном поединке. Но пока для этого не было оснований: Нелисецкая образцово заведовала магазином, выполняя все предписания вышестоящих органов и милиции. Ее просто не на чем было подловить. Как назло, даже дорожки регулярно подметались, а во дворе царил идеальный порядок.

Однажды майор застал в отделении молодого человека. При виде офицера тот встал.

— Гражданин майор, — доложил капрал Неробис, — явился гражданин Роман Вятковский.

— Хорошо, пусть подождет. — Неваровный вошел в свой кабинет.

Через минуту там появился капрал.

— Пан майор, это тот бандит, которого воеводское управление ищет со дня убийства Квасковяка.

— Да, я сразу это понял, как только вы назвали его фамилию.

— Будьте с ним поосторожнее. Оружие лучше держать наготове.

— Зачем?

— Капитан Левандовский уверен, что этот Вятковский убил коменданта, и велел остерегаться его.

— Если даже это сделал он, — усмехнулся Неваровный, — трудно предположить, что теперь он явился, чтобы прикончить меня. Сам пришел?

— Сам. Мы сидели с Михаляком, открывается дверь, и он входит: «Хочу говорить с самим майором».

— Ну хорошо, позовите его.

— Позвонить в Рушков, чтобы за ним прислали машину?

— Успеется. Сначала послушаю, что он хочет сказать.

— Хорошо, пан майор. А я на всякий случай буду стоять за дверью. Если что, крикните.

Роман Вятковский вошел в кабинет и уселся на указанный ему стул. Он молчал, майор тоже. Наконец Черный Ромек не выдержал:

— Пан комендант ни о чем не хочет спросить?

— Это у вас ко мне какое-то дело, а не у меня к вам. Говорите, если хотите, а нет — дверь открыта, я вас не держу.

— Кому вы это говорите! Я-то понимаю что к чему. Не зря фараоны гоняют по Подлешной, Рушкову и Варшаве, чтобы сцапать меня.

— Я за вами не гоняюсь.

— Вы-то нет, а другие. Понимаю, что если я отсюда выйду, то только в браслетах.

— Тогда зачем вы сюда явились? — майора начинала развлекать беседа с хулиганом.

— Зачем? Я знаю, зачем. Рано или поздно вы бы меня все равно накрыли. Слишком много денег надо иметь, чтобы долго отсиживаться. Бедному всегда ветер в глаза.

— Не рассказывайте сказки, Вятковский. Вы же автослесарь. Профессия отличная, да работа вам не по вкусу. Предпочитаете околачиваться у пивных ларьков и скандалить на станции. Было бы у вас все в порядке, никто бы вас не искал.

— К чему эти разговоры, пан комендант. Это все равно, что дрессировать кота молотком. Я же знаю, что вы шьете мне убийство Квасковяка.

— А не вы его убили?

— Чтобы я так жил! Пальцем не тронул! Как бог свят!..

— Тогда зачем же вы прятались, если не виноваты?

— А получилось так, пан комендант. Вы ведь знаете, что Квасковяк взял меня тогда у пивного ларька, когда кто-то немного помял этого типа Малиновского из Западной Подлешной. Вроде бы очки ему разбили.

— Ничего себе, очки! Разбили голову, сломали два ребра. Малиновский две недели лежал в больнице.

— Я-то тут причем. Я его не бил. А Квасковяк прискакал и взял именно меня. Дали мне четыре месяца и вдобавок пять тысяч штрафа влепили. А я не был виноват. Но раз уже вот так, ни за что, пришлось отсидеть, то и дали мне на всю катушку. Когда выпустили — дружки ждут у ворот. Надо же было обмыть это дело, разве нет?

— Вас выпустили за три недели до убийства старшего сержанта.

— Верно, — спокойно согласился Черный Ромек. — Вот я и говорю, что надо было обмыть выход на волю.

— Не слишком ли долго обмывали?

— Ребята порядок знают. Сначала я им поставил, потом все они по очереди мне. Потом я опять не хотел оставаться в долгу. Так и пролетели те деньки.

— А во время выпивки вы угрожали: «Я-то сяду, зато Квасковяк ляжет». Было так? Вы говорили это в Подлешной и накануне убийства в ресторане в Рушкове. Припоминаете?

— Может, и говорил. Если пан майор говорит, что было, значит, было. Я, пан комендант, как приму немного, очень нервным делаюсь. Может, что и болтал по пьянке. Но чтобы башку… извиняюсь, голову Квасковяку развалить, мне такое и не снилось. Что я, глупый? Прикончить легавого — верная вышка! Тут и сам господь бог не поможет!

— Тогда почему вы скрывались?

— Когда я на другой день узнал, что случилось с Квасковяком, то сразу подумал: молол языком, теперь не отвертишься. Ждать было нечего. Я смотался в полдень, а в два за мной уже пришли. Теперь что ни день, кто-нибудь обязательно и дома, и на работе спрашивает, не появился ли я. Сперва посадят, а потом станут давить, чтобы признался. А мне это ни к чему, я не новичок.

— Скажите, Вятковский, — майор не на шутку рассердился, — вас хоть раз ударили на допросе?

— Я не сказал, что будут бить, просто станут часами допрашивать и требовать, чтобы признался.

— Если вы, как утверждаете, невиновны, то в чем же вам признаваться?

— Все равно посадят, — упрямо повторил Вятковский.

— Может, посадят, а может, и нет. И то только до выяснения дела — невиновных в тюрьме не держат.

— Но я действительно говорил, что Квасковяк «ляжет».

— Это я уже знаю. А что было потом?

— Мы крепко выпили. Вышли из ресторана в двенадцатом часу. Еще буфетчица грозилась вызвать милицию, если мы не уйдем. Взяли мы еще литр на дорожку и потопали к Седому Эдзе, в Подлейшую было не на чем возвращаться. Даже если и ходили электрички, кондуктор все равно бы меня не впустил в вагон, и снова была бы заваруха.

— А кто это — Седой Эдзя?

— Эдвард Джевик. Живет в Рушкове, Смольная, пятнадцать.

Офицер милиции записал адрес в лежавший на столе блокнот.

— Дальше.

— У Эдзи снова выпили, немного пошумели. Какая-то баба вызвала милицию. Приехали они, хотели нас забрать, но потом передумали, только записали фамилии. Водка кончилась, деньги тоже — ну, мы и завалились спать. А утром — сами понимаете — болела голова, ну, я и пошел к пивному ларьку на Костельной.

— Который был час?

— А я знаю? Но вроде рано, продавец только открывал.

— Вы что-то говорили о работе. Где работаете?

— У одного частника, в автомобильной мастерской на Вольской. Зовут его Адам Годлевский, работают у него трое. И я, когда прижмет, всегда могу у него подработать. Хорошая мастерская. В Подлешной все владельцы машин там ремонтируются.

— Вот вы говорите, что не убивали Квасковяка. Ладно, поверим. А все же кто его убил?

— Только не мои ребята. Правда, комендант Квасковяк был человек твердый. Если на чем накроет — не спустит. И ведь на коллегию не посылал. Хуже делал. Велел улицу подметать, а потом вся Подлешная издевалась. И ни к одной бабе не подступишься, сразу тебе: «Не подметете ли мне пол, пан Ромек? У вас так здорово получается!» У многих на него зуб был. Но это все чепуха. Даже если он кого из пивной вытаскивал — и то руку на него не поднимали. Нет, клянусь чем хотите, никто из наших на него руку не поднимал.

— Тогда зачем же вы так долго скрывались? Сами себе навредили. Ведь у вас есть свидетель, Седой Эдзя, он подтвердит, что ту ночь вы провели у него.

— Пан майор, Седой Эдзя — старый урка. Кто ему поверит? И жена его не лучше. Тоже не раз сидела. Посадили бы меня как бог свят. И сейчас бы я не пришел, да два дня ничего не жрал. Никто из дружков не хочет помочь: сами от страху…

— Подождите, Вятковский. — Майор вышел из комнаты и вскоре вернулся с тарелкой, на которой лежало несколько ломтей хлеба, густо намазанных маслом. — Ешьте. А я запишу ваши показания.

Вятковский не стал себя уговаривать. Через пять минут полкило хлеба с маслом исчезли без следа. Между тем офицер милиции детально, страница за страницей, записывал пространные показания Черного Ромека. Кончив, прочитал вслух и спросил:

— Все верно? Вы так говорили?

— Так.

— Тогда подпишите.

Вятковский без дополнительных пояснений подписал каждую страницу отдельно и поставил в конце протокола свой несколько корявый автограф.

— Ну, что? — спросил он. — Кто меня доставит в Варшаву, Неробис или Михаляк?

Неваровный достал бумажник и вынул из него сто злотых.

— Сейчас идите домой, а завтра утром — на работу. Вам не разрешается уезжать, не сообщив милиции нового адреса. А эти деньги даю вам в долг, вернете после первой получки. Но помните, случись какой скандал, рука у меня потверже, чем у Квасковяка.

— Вы меня и вправду отпускаете? — Вятковский не верил своим ушам.

— Идите, пока не передумал.

После ухода Черного Ромека Неваровный поехал в Рушков. Показания Вятковского полностью подтвердились. Действительно, в ту ночь вызывали милицию, чтобы успокоить пьяниц в доме Седого Эдзи. Сам Эдвард Джевик подтвердил, что Вятковский ночевал у него. Продавец из пивного ларька тоже запомнил раннего клиента, хулигана из Подлешной, хорошо известного в Рушкове. По словам продавца, Вятковский и утром был в стельку пьян.

Обо всем этом Неваровный составил подробный рапорт в воеводское управление, приложил протоколы допросов и особо подчеркнул, что Вятковский пришел в милицию добровольно. По мнению майора, Роман Вятковский был невиновен в убийстве, и комендант не стал его задерживать, а ограничился подпиской о невыезде, исключая поездки в Варшаву, на работу. Свой рапорт комендант закончил словами: «В отличие от некоторых молодых офицеров, которые сначала арестовывают подозреваемого, а потом выясняют его виновность, считаю, что для лишения человека свободы надо иметь очень серьезные основания, даже если человек этот уже был под судом».

Неваровный, правда, не указал, о каких молодых офицерах идет речь, но надеялся, что капитан Левандовский прекрасно это поймет. В отличном настроении Неваровный ждал реакции на свой рапорт и не ошибся. Через два дня он получил приказ явиться в Варшаву к «старику».

Кроме Неваровного и Левандовского, были приглашены еще несколько офицеров, а также один подполковник из Главного управления.

— Изложите состояние расследования по делу об убийстве Квасковяка. Сначала капитан Левандовский, затем майор Неваровный.

Левандовский говорил довольно долго. Он подчеркнул оперативность милиции, отметил количество допрошенных. Некоторых из них задержали, но потом, из-за отсутствия улик, пришлось отпустить.

— Одним словом, — прервал полковник, — следствие, которое вы ведете, не продвинулось ни на шаг.

Левандовский не пытался защищаться.

— А вы, майор?

— У меня только одно достижение, — ответил Неваровный, — благодаря моим действиям по крайней мере один невиновный избежал ареста. Я говорю о неком Романе Вятковском, прозванном приятелями Черным Ромеком. Но это так, к слову…

Результаты моего расследования явно указывают на то, что старший сержант Квасковяк напал на след какого-то серьезного преступления. Но улик у него еще не было. Он искал их. Преступник же или преступники жили где-то поблизости от Квасковяка. Где-то в радиусе полукилометра. Я составил список таких людей. Один из них — явно убийца.

— Если бы об этом написала Агата Кристи, книжка получилась бы интересной. А в данном издании — вряд ли, — буркнул Левандовский себе под нос, но так, чтобы его все слышали.

— Панове, — вступил в разговор представитель Главного управления, — я понимаю ваши трудности и не хочу вас критиковать, но дело слишком важное. Убит начальник отделения милиции, причем всего в двадцати километрах от столицы. Прошло уже несколько недель, а мы все еще не можем успокоить общественность сообщением о поимке преступника. Сегодня я понял, что следствие стоит на месте. А речь идет не только о поимке преступника, но и о нашем престиже.

— Надо вести следствие и в иных направлениях, — заметил один из офицеров.

— Пожалуйста, — огрызнулся капитан Левандовский, — с удовольствием передам вам дело.

— Спасибо, но я не настаиваю, — поспешно ответил офицер.

— А я теперь никому не отдам этого дела, — заявил Неваровный, — разве что по приказу. Но тогда… подам в отставку!

— Панове! — вмешался полковник. — Я собрал вас не для того, чтобы ссориться, а чтобы сдвинуть дело с места. Считаю, капитан Левандовский и майор Неваровный должны и дальше вести следствие каждый своим методом, хотя, нечего скрывать, они пока немногого достигли. Так что этим невеселым резюме закончим наше совещание.

7 Боксерский матч

К своему великому удивлению, через три дня майор снова увидел Романа Вятковского в отделении милиции. Черный Ромек и на этот раз не спешил пускаться в разговоры в присутствии других милиционеров. Лишь в кабинете коменданта он вынул новенькую стозлотовку.

— Премного вам благодарен. Вы мужик что надо, другой бы упек меня в кутузку до выяснения дела.

— Милиция невиновных не арестовывает.

— Знаю я! — тянул свое Вятковский.

— Работаете?

— Хожу иногда, — неохотно подтвердил Ромек.

Неваровный посчитал, что разговор окончен, но гость уходить не спешил.

— Пан комендант, — начал он неуверенно, — не пришли бы вы ко мне домой сегодня вечерком. Часиков в семь.

— Зачем?

— Болтают, будто Вятковский бездельник, пьяница и хулиган. Но у меня есть свои понятия о чести. Вы меня тогда на честное слово отпустили. Вы и вправду человек что надо. Я кое-что знаю о Квасковяке. Точнее, не я, а один из моих корешей. Он будет у меня, и сам все расскажет. Будьте спокойны, расскажет все, как на исповеди. Вдруг это вам поможет…

— А может, лучше, чтобы этот ваш кореш сюда пришел? Вместе с вами?

— Он не из тех, кто по своей воле приходит в этот дом. Но пану коменданту он все расскажет.

Делать нечего, пришлось Неваровному согласиться на эту странную встречу. Роман Вятковский жил по другую сторону железной дороги, в самом начале Восточной Подлешной, в невзрачном домике, почти развалюхе. Капрал Неробис, которому Неваровный рассказал о предложении Вятковского, предложил на всякий случай сопровождать майора, а когда тот отказался, стал уговаривать хотя бы взять с собой оружие.

— Это, возможно, ловушка, — предостерегал капрал, — я знаю, где живет Вятковский. Надо идти по тропинке через лес, кто-нибудь спрячется за деревом и…

— И стукнет меня, как Квасковяка? Но зачем? Для убийства надо иметь серьезный повод. А у Вятковского и его компании такого повода, по-моему, нет.

— Кто их знает? Я бы ему не верил. Еще раз говорю вам: возьмите пистолет. А мы с сержантом Михаляком пройдемся той дорогой, вроде бы обход совершаем.

— Это ни к чему. Тогда ни Вятковский, ни его дружки слова не скажут. Он же не побоялся прийти сюда, а чем я хуже? Пистолет же мне только помешает.

— Дело ваше, я предупредил. — Капрал был несколько обижен тем, что его забота о начальстве оказалась неоцененной.

Точно в семь вечера Неваровный появился в доме Вятковского. Неробис не преувеличивал: найти этот домик было нелегко, и выглядел он более чем скверно. Поэтому майора особенно поразил его внутренний вид: комната и кухня. Все было скромно, но чисто — несомненно, заслуга старой Вятковской. Черный Ромек жил у «мамочки».

— Просим, просим, пан комендант. — Вятковский вскочил, приветствуя майора.

За столом сидели четверо молодых людей. Перед ними стояли две литровые бутылки водки, одна уже на три четверти опорожненная и кое-какая закуска на тарелке. Тут же стояли шесть банок из-под горчицы, заменяющие в этом доме стаканы.

— Я же говорил, что пан комендант придет! — кричал в восторге Вятковский. — Я знал, что он мужик что надо!

Между тем «мужик что надо» пожимал руки четырем верзилам.

— За здоровье пана коменданта! — Один из них поднял стакан с водкой.

Пять пар глаз уперлись в офицера милиции.

— Ваше здоровье, ребята, и чтоб иначе нам не встречаться. — Неваровный, даже не поморщившись, одним духом осушил стакан.

— Я же говорил, — повторял Черный Ромек и радовался, как ребенок. — Железный мужик!

— А теперь еще по одной. — Один из парней снова наполнил стаканы.

— Нет, панове, — запротестовал офицер, — на этот раз только пригублю. Я ведь на службе.

Никто не стал возражать, и вся компания выпила лишь по небольшому глотку.

— Панове, — кипятился Вятковский, — могу поспорить, что комендант пришел без оружия.

Прежде, чем майор успел открыть рот, два сидевших рядом с ним «кореша» быстро и ловко пробежали руками по его бокам.

— Ей-богу, пушки нет! — заявил один из них.

Неваровный рассмеялся.

— Сразу видно, несмышленыши. Будь у меня пистолет под мышкой на ремне, как носили во времена оккупации, ничего бы вы не нашли, а он сразу бы оказался у меня в руке. И делал бы я с вами, что хотел. — Майор расстегнул пиджак, чтобы показать, что и там нет оружия.

— Еще раз за здоровье коменданта! — напряжение, поначалу охватившее компанию, стало спадать.

— Здоровье хозяина, — вежливо ответил Неваровный, но и на этот раз лишь притронулся к стакану.

— Ну, — сказал хозяин, — размазня, выкладывай. Только правду.

— Я ничего не знаю, — забормотал низенький лысоватый блондинчик с крысиной мордочкой и бесцветными бегающими глазками.

— Выкладывай все, что нам говорил о Квасковяке. Хоть словечко пропустишь, я у тебя из глотки его выдеру. — Вятковский явно красовался перед майором своим авторитетом главаря.

— А ты не пугай, — огрызнулся Размазня, но послушно начал рассказывать. — Было это в июне, нет, в начале июля. Уже светало, но люди на работу еще не шли. Часа четыре было, может, чуть больше. Шел я по улице 15-го Декабря и свернул на Акаций.

— Что вы делали на улице в столь ранний час?

— Я? — Размазня растерялся, не зная, что ответить.

— Я вам объясню, — рассмеялся Вятковский. — Хотел, наверное, что-нибудь стибрить. В июле люди не закрывают окон на ночь.

— Ты болтай, да знай меру. — К рассказчику вернулся дар речи. — От девчонки я возвращался.

— Неужели и на такого, как ты, нашлась охотница?

— Зато за тобой носятся стаями.

— Панове, — прервал майор, — это неважно. Рассказывайте дальше.

— Так вот. Выхожу я на улицу Акаций и вижу: из лесу идет какой-то человек. Вижу — комендант Квасковяк. Не хотелось мне с ним встречаться, сразу начнет выспрашивать: куда, да зачем. Там — пан майор, наверное, знает, — за улицей 15-го Декабря есть маленькая незастроенная площадка. Я свернул, стал за забором и жду, что будет. Куда это Квасковяк топает и видел ли он меня?

— Как он был одет?

— В тренировочные брюки и белую футболку.

— Вали дальше, — подбодрил Вятковский.

— Смотрю, комендант идет прямо по улице Акаций. Я уже хотел дать деру, но Квасковяк прошел Березовую и свернул туда, где растут толстые сосны. Спрятался за одну из них и стоит. С улицы его заслонял толстый ствол, а я-то хорошо видел его белую рубашку. Думаю: хочешь поглядеть, куда иду, а я тебя пережду. Так мы и стояли: я за забором, а он метрах в двухстах от меня за сосной. Минут десять прошло, а комендант все стоит. Тут я усек: не на меня охота. Он бы уже понял, что я его раскрыл. Хотел было рвануть, но любопытство одолело.

— На улице было пусто? — спросил Неваровный.

— Ни души. Так мы стояли с час. Уже люди начали появляться. Кто в магазин за хлебом, кто на электричку. Несколько машин проехало…

— Помните, кто шел или ехал?

— Пани Ковальская со своей кухаркой — видно, в магазин за свежими булочками — «Марысенька» открывается в семь. Адамчик шел к станции. Инженер Белковский проехал на машине в Варшаву. Пани Розмарович перед домом мыла свою машину. К инженеру Кравецкому пришли несколько рабочих. Тот посадил их в своего «жука», и они поехали. Шли еще какие-то две женщины, не помню уж кто.

— А старший сержант?

— Все стоял за деревом, а потом вдруг вышел на улицу и пошел домой.

— Вы уверены?

— Точно. Шел по Акаций в сторону 15-го Декабря и свернул налево. А в ту сторону, где я стоял, даже не глянул. Потом я видел, как он свернул на Резедовую. А там его дом.

— Объясните мне, — Неваровный еще не успел разобраться в топографии поселка, — где растут те большие сосны?

— На месте того дома, что гитлеровцы спалили во время войны. Там жила еврейская семья. Остались лишь фундамент и кусок стены. Рядом старый забор. А сразу за ним — четыре сосны, самые большие во всей Подлешной.

— Чьи дома стоят напротив и рядом?

— Сразу слева — новая вилла пани Розмарович, у нее еще магазин в Варшаве. Напротив дом доктора Воркуцкого. Дальше, к улице 15-го Декабря, стоит дом Савицких, потом инженера Белковского. Следующая халупа Адамкевичей, а рядом пустая площадка, где и стоял Размазня. За домом доктора Воркуцкого, в сторону Березовой, еще две виллы: аптекаря Хрустиска и Марии Ковальской. Дальше уже Березовая. Сад пани Ковальской выходит сразу на три улицы: Березовую, Акаций и Розовую. Хотя вход в кафе с Розовой, на Акаций тоже есть калитка. — Вятковский выкладывал все это, как будто перед ним лежал план поселка.

— Больше ничего не заметили? — обратился майор к Размазне.

— Ничего. За кем тогда следил Квасковяк, не знаю. Стоял, стоял, а потом вдруг пошел.

— Это ценная информация. Большое вам спасибо. Мне пора. Еще раз ваше здоровье. — На этот раз майор выпил до дна. — Но помните, такие дружеские встречи — одно дело, а случись встретиться с вами по службе — совсем другое. Не рассчитывайте тогда на наше знакомство и поблажку. Закон есть закон. До свидания. — Неваровный пожал руку каждому из присутствовавших и направился к двери.

— Я провожу пана коменданта до станции. — Черный Ромек сорвался с места, — чтобы, не дай бог, не случилось чего.

— Не бойтесь за меня.

— Как же иначе! Вы ведь мой гость.

Неваровный уступил. Шли молча, в такой темноте приходилось внимательно следить, чтобы не наступить в грязь или не споткнуться о камень. Только у самой станции они вышли на улицу, освещенную фонарями.

— Спасибо. Дальше я дойду сам.

— И вам спасибо. Если что, всегда можете на меня рассчитывать. И на моих парней тоже. Дайте только знать Черному Ромеку.

Но советы и предостережения Неваровного не очень-то помогли. Два дня спустя, часа в четыре, в отделение прибежала женщина, крича, что хулиганы устроили драку у газетного киоска. В отделении в то время были все три местных милиционера. Вместе с майором они побежали на место происшествия. В ход пошли милицейские дубинки и через несколько минут порядок был восстановлен. Шестеро пылких молодых людей оказались в отделении. И Неваровный совершенно не удивился, узнав среди задержанных трех участников недавней встречи у Вятковского. Не было только Черного Ромека и Размазни.

— Предупреждал я вас? — спросил майор.

— Мы же ничего такого не сделали, — возражал один из задержанных. — Так себе, потолкались немного. А что люди разбежались, так мы не виноваты… Спорт еще никому не вредил.

— Так это вы спортом занимались?

— Так точно, пан комендант!

— Ладно, будет вам спорт! — майор мгновенно принял решение повторить прием своего предшественника. Сначала он связался с районной комендатурой в Рушкове и попросил прислать микроавтобус «Ныса», а потом позвонил в спортклуб «Факел», славившийся на целое воеводство своей боксерской секцией. Не прошло и часа, как милиционеры высадили из микроавтобуса шестерых хулиганов и провели их в боксерский зал «Факела».

— Уважаемый тренер, — сказал майор, — вот шесть молодцов, которые так любят спорт, что боксируют с людьми на улице. Дайте им перчатки и пусть они побоксируют с вашими спортсменами. Эти молодые люди сами утверждали, что не хулиганили, а занимались спортом. Конечно, если они скажут, что это не так, мы направим дело на коллегию, а потом в суд. Они ведь раз уже были задержаны, и теперь их будут считать рецидивистами. Но, раз они утверждают, что это был спорт… Так что, панове, устроим матч: «Факел» против сборной Подлешной?

Никто из хулиганов не произнес ни слова. Тренер и спортсмены молча ждали дальнейшего развития событий. История принимала интересный поворот.

— Матч будет проходить с соблюдением всех спортивных правил, — произнес тренер. — Каждый из «подопечных» майора получит соперника соответственной весовой категории. Схватка продолжается три раунда. На всякий случай — в защитных шлемах.

Через три часа шестеро хулиганов покинули помещение клуба «Факел». Они были в таком состоянии, что передвигались с трудом. Но все происходило согласно спортивным нормам и правилам. Как и предусматривают наставления Польского союза боксеров.

— Может быть, договоримся о проведении матча-реванша? — вежливо предложил тренер, но ответа не последовало.

Майор Неваровный доложил полковнику о своей встрече в доме Вятковского, а также о боксерском матче. «Старик» не мог удержаться от смеха, но быстро посерьезнел.

— Ой, Бронек, Бронек! Ну, даешь! Ведь если кто-нибудь из этих лоботрясов обратится с жалобой к прокурору, туго мне придется.

— Почему? Ведь они же сами заявили, что не приставали к прохожим и никого не били, а просто устроили спортивное состязание. А потом совершенно добровольно согласились попробовать свои силы на ринге. Обычный тренировочный матч.

— Ну ладно, ладно. Надеюсь, что никто не пожалуется.

— Но теперь каждый из них хорошо подумает, прежде чем приставать к кому-нибудь. Что для таких коллегия, штраф или два месяца заключения? А вот это они надолго запомнят.

— Главное, что сказал Размазня. Кстати, кто он такой?

— Вор-рецидивист Тадеуш Грепаньский. Его специальность — влезать по ночам в дома и обкрадывать спящих.

— А почему Размазня?

— Как-то раз ему крепко не повезло. Влез в дом через окно и в темноте наступил на хвост спящего кота. Тот так заорал, что перебудил всех жильцов. А Грепаньский настолько ошалел, что даже и не пробовал бежать.

— Вы ему верите?

— То, что он говорит, похоже на правду. Это подтверждается показаниями Зофьи Квасковяк, которая вспомнила, что в первых числах июля ее муж, действительно, вернулся домой с утренней прогулки через час.

— Из слов Размазни получается, что Квасковяк наблюдал за каким-то домом. Скорее всего, за виллой доктора Воркуцкого, так как он стоял напротив нее.

— Я уже думал, — добавил Неваровный, — не убили ли Квасковяка именно на этом месте? Под одной из сосен. Пробовал искать следы, но безрезультатно. С момента убийства прошло три недели, а в ноябре было много дождей.

— Это совпадает и с показаниями молочника, который видел зеленый «фиат», ехавший по улице Акаций. Опять улики против Воркуцкого. У него именно такая машина, и если он убил старшего сержанта у себя во дворе или под соснами, ему удобнее всего было вывезти тело на машине в лес.

— Да, вроде бы все сходится, — сказал Неваровный.

— Но повод! Каков мог быть повод для убийства? Хорошо зарабатывающий врач. Доходы у него абсолютно легальные. Не может быть и речи о каких-либо налоговых махинациях. Капитан Левандовский, хотя вы его и не любите, очень серьезно отнесся к вашему рапорту и собрал много сведений о Воркуцком. Ничего подозрительного не обнаружено.

— Я тоже старательно проанализировал все сплетни о Воркуцком, — добавил майор. — Говорят, что он любит заработать. Но это еще не грех. Зато никто и никогда не обвинял его во врачебной некомпетентности. Доктор не халтурит в своей работе. В семье отношения нормальные, только дочка страшно избалованная. Словом, все более или менее в пределах нормы.

— Может быть, к Воркуцкому должен был кто-нибудь прийти? Какой-нибудь преступник, за которым следил Квасковяк?

— Можно предположить все, что угодно. Но боюсь, это нас слишком далеко заведет. Во всяком случае, за доктором надо понаблюдать. Дело затягивается, но мы не можем пока предпринимать никаких конкретных шагов.

— Продолжайте, майор, в том же духе. Посмотрим, что из этого выйдет. А что касается местной шпаны, то впредь старайтесь действовать не в духе боксерских правил, а согласно правилам Уголовного кодекса. Хорошо?

— Так точно, гражданин полковник! — Неваровный вскочил и щелкнул каблуками.

Оба офицера рассмеялись.

— Держись, Бронек, да и о себе тоже думай время от времени. Ты слишком много работаешь.

8 Происшествие в школе

Как только майор Бронислав Неваровный увидел входившую в кафе Ханку Нелисецкую, он мгновенно понял, что она подсядет к его столику и скажет что-нибудь неприятное. Предчувствие его не обмануло. Поздоровавшись с хозяйкой кафе, пани Ханка направилась к Неваровному.

— Вы, конечно, мечтали о моем обществе? Можно присесть?

— О, конечно! — ответил майор, да и что он мог сказать?

— Офицеры милиции должны научиться лучше скрывать свои чувства. Ваше лицо светится такой радостью, что… Впрочем, не расстраивайтесь, я на минутку.

— Уверяю вас, в моей жизни случались и худшие моменты.

— К сожалению, жизнь вас ничему не научила.

— Почему же?

— Сидите себе и гадаете на кофейной гуще, кто убил бедного Квасковяка. Или вы надеетесь, что все сами будут приходить к вам, чтобы поделиться своими наблюдениями и сомнениями, а также подозрениями в связи с убийством? Ничего не выйдет. Они вам улыбаются, пожимают руку, случится, пригласят сыграть в бридж или на рюмку водки, но не больше. Вы для них если не враг, то чужой, который только и делает, что шпионит за ними. Они вас никогда не признают своим, разве что через много лет. А пока что вся Подлешная гудит от разговоров, вы же со своей милицией ничего не знаете. Вот какой вы Шерлок Холмс!

— Что случилось?

— Спросите у своих приятелей. О, пришел инженер Белковский, мне надо с ним поговорить. До свидания. Очень приятно было с вами поболтать. — Нелисецкая встала и отошла с довольным видом. «Блефует баба», — решил майор и заговорил с магистром Хрустиском, заведующим местной аптекой, в этот момент зашедшим в кафе. Провизор был человеком разговорчивым, в чем майор уже неоднократно убеждался, а как аптекарь, он знал множество сплетен.

Действительно, рот магистра не закрывался. Понизив голос до шепота, он сообщил собеседнику, что между хорошенькой официанткой и инженером Белковским произошел окончательный разрыв. Причина этого — сержант Михаляк. Он так заморочил голову бедной Эле, что дело, судя по всему, идет к свадьбе. Это вызвало всеобщее удивление: что за партия для красивой девушки стать женой сержанта милиции?! А ведь Белковский очень богатый человек. Это он одел Элю Дорецкую, не говоря уже о том, что купил ей кооперативную квартиру. Правда, он, Хрустиск, не осуждает девушку: сам двадцать семь лет назад женился на красивой бесприданнице и никогда об этом не жалел. Возможно, Эльжбетка поступила правильно, сменив богатого, но старого химика, на красивого мужчину в милицейском мундире.

— Всякое в жизни бывает, — поддакнул майор, чтобы что-нибудь сказать, — у каждого свои заботы.

— Вот именно, дорогой пан, вы это очень верно подметили. Такова, например, Мария Ковальская. Казалось бы, чего ей не хватает для счастья? Отличная вилла, денег хоть отбавляй. Правда, вдова, но ведь и развлечений ей хватает. — Аптекарь многозначительно подмигнул. — И столько хлопот с сынками…

— И в кого они только уродились? — подхватил Неваровный.

— Я тоже об этом думал. Пан Ковальский, мир праху его, был порядочным человеком, а сынки — настоящие лоботрясы. Недавно младший вытащил у матери из сумочки две тысячи злотых и истратил их на пластинки. Старшего снова выгоняют из школы. Уже из третьей или четвертой.

Подобным же способом аптекарь перебрал всех, сидевших в кафе. Но все эти сплетни были давно уже известны майору.

И все же в Подлешной должно было что-то произойти. Посетителей в кафе было значительно больше, чем обычно. За столиками все о чем-то перешептывались. Нелисецкая, наверное, была права: Неваровный выждал момент, когда она осталась за столиком одна, и подошел:

— Можно присесть?

— Не смею отказать. Слишком много глаз на нас смотрят.

— Вы меня действительно заинтриговали.

— Вы и вправду ничего не знаете?

— Даю слово.

— И не узнаете. — Нелисецкая насмешливо улыбнулась. — Ничего не случилось, просто я решила пошутить с начальником милиции.

— Прошу извинить. — Майор встал.

— Где же ваше чувство юмора? Выходите из кафе и подождите меня на станции. Встретимся там минут через десять. Хорошо бы я выглядела, пустись сейчас в разговоры с вами. И так уже на нас смотрят.

Неваровный вернулся за свой столик. Действительно, он заметил, что все наблюдали за его краткой беседой с заведующей магазином. Минут через десять майор демонстративно глянул на часы и попросил счет.

— Надо ехать в Варшаву, — объяснил он свой ранний уход.

Через четверть часа на станции появилась пани Ханна.

— Вы в Варшаву? — спросила она громко.

— Да. Дела.

Подошла электричка. Они сели в вагон.

— Вы меня проводите домой, — решила Нелисецкая, — а я по дороге расскажу, что знаю. Предупреждаю, что знаю я немного.

Через несколько минут поезд остановился на станции Восточная Подлешная. Оба вышли. Нелисецкая взяла майора под руку.

— Теперь, — усмехнулась она, — если нас кто-нибудь увидит, тут же распространится сплетня, что Нелисецкая завела себе нового любовника.

Они свернули в одну из улочек.

— В школе произошла какая-то жуткая история, — начала пани Ханна свой рассказ. — Моей дочери Магде пятнадцать лет. И я стараюсь строить наши с ней отношения на основе дружбы и взаимного доверия. Не как мать, а как старшая подруга. Магда ничего от меня не скрывает, но на этот раз подробности не знает и она. Сказала мне лишь, что в одиннадцатом классе ученица у доски потеряла сознание. Ей ничем не могли помочь. Пришлось вызывать «скорую помощь». Врач определил тяжелое отравление наркотиками и отвез девочку в психиатрическую лечебницу, где ее поместили в отделение для наркоманов и алкоголиков.

— Наркотики? — офицер милиции был искренне удивлен.

— Вас это удивляет? Еще в прошлом году у нас забрали на лечение трех молодых людей. Правда, они уже вышли из школьного возраста. Нюхали что-то одурманивающее. В Подлешной разразился скандал, но его быстро замяли. И теперь все стараются замолчать происшедшее.

— Уж я-то сумею развязать им языки.

— Вам это только кажется. Вы недооцениваете солидарность местного общества. В лучшем случае вам скажут: девочка отравилась по ошибке, приняв слишком большую дозу какого-нибудь лекарства. И все. О том, что произошло в действительности, все будут молчать, опасаясь скандала. Развязать им языки вы сможете, лишь добыв доказательства.

— Что вы посоветуете?

— Для начала поговорить с молодежью. Но не с теми, кто балуется наркотиками, а с теми, кто этому противится. Насколько я знаю, большинство ребят высмеивают наркоманов. Последствия получаются двоякие. С одной стороны, это препятствует расширению наркомании, с другой — укрепляет спайку группки молодых наркоманов, отталкивая их от молодежной среды, что усложняет лечение — физическое и моральное — этого порока. Их легко узнать. Они носят на свитерах черные железные крестики на шнурочке или цепочке. Каждый обладатель такого крестика может рассчитывать на помощь другого, даже если они и не знакомы.

Неваровный припомнил, что ему не раз приходилось видеть в Варшаве и в Подлешной молодых ребят и девушек с такими черными крестиками. Он даже удивился такому приливу религиозных чувств у длинноволосой молодежи. Оказывается, черный крестик не имеет ничего общего с религией, это просто знак хиппи.

— А от вашей дочери я мог бы что-нибудь узнать?

— От Магды? Вам пришлось бы взяться за дело очень аккуратно.

— Надеюсь, она не носит черного крестика?

— К счастью, нет. Впрочем, она еще слишком молода для этого. Наркомания охватила в Подлешной лишь часть учеников старших классов и кое-кого из молодежи, уже окончившей школу. Магда их всех высмеивает.

— Тем более она должна рассказать об этой группке.

— Тут дело сложнее. Вы забываете об ученической солидарности.

— И все же я бы хотел поговорить с вашей дочерью.

— Хорошо. Попробую облегчить вашу работу, хотя боюсь, что от этого будут одни неприятности.

— Я вас очень прошу. — Неваровный поднес к губам руку своей спутницы.

— Оказывается, когда вам что-нибудь нужно, вы можете быть очень милы. У Магды сейчас новое хобби. Она решила выдать меня замуж. Если я расскажу ей, что вы ухаживали за мной в кафе, проводили до самого дома и просили разрешения навестить нас завтра вечером, девочка сделает все, чтобы не спугнуть возможного претендента на мамочкину руку. Может, даже согласится поговорить с вами. Только вам придется хорошенько сыграть свою роль. Если вы сделаете такое «счастливое» лицо, которым обычно встречаете меня в кафе, то ничего не получится.

— Я постараюсь. Мое лицо будет светиться от радости.

— Я живу здесь. — Пани Ханка указала на ближайший дом. — Вижу, моя девочка выглядывает в окно. Теперь мы попрощаемся. Спасибо, что проводили. И не бойтесь, с моей стороны вам ничего не грозит. После счастливых лет первого супружества я не собираюсь повторять этой глупости.

— Я тоже.

— Итак, до свидания. Завтра, часов в семь вечера.


На следующий день Неваровный поехал в Варшаву и после короткого разговора с полковником отправился в Главное управление милиции, где находился отдел по борьбе с наркотиками. Сообщение майора выслушали там безо всякого удивления. Да, им известны прошлогодние события. Им даже показалось странным, что майор ничего об этом не знал.

— За последние два года, — пояснил полковник милиции, занимающийся этими вопросами, — наркомания, в особенности среди молодежи, значительно усилилась. Это еще не эпидемия, как в США или Западной Европе, но уже серьезная опасность. И смертельные случаи у нас бывают. Пора пересмотреть фармацевтический устав, усилить контроль за продажей лекарств и их хранением в аптеках. Надо ввести принудительное лечение, ужесточить наказание за контрабанду, продажу и распространение наркотиков. Необходимо покончить со стыдливым замалчиванием этой проблемы.

— А как с этим случаем?

— Мы непременно им займемся. Спасибо за информацию. Мы просим вас вести расследование и в этом направлении. Оно, возможно, пересекается с вашей главной линией — поисками убийцы старшего сержанта Квасковяка. Кто знает — не здесь ли причина убийства? Наркоман, лишенный наркотика, способен на все. Для такого человека убийство не является моральной проблемой, у него вообще нет морали. Мы обещаем вам помощь.

Майор вернулся в Подлешную, где на него сразу навалились текущие дела. Но вечером он надел свой лучший костюм и ровно в семь позвонил в дверь Ханны Нелисецкой. Ему открыла хозяйка дома, тоже одетая соответственно случаю, а из комнаты с любопытством выглядывала дочь.

— Какие чудесные цветы! Спасибо. А это моя дочь.

Майор поцеловал хозяйке руку, немного задержав ее в своей. Он сделал это специально, чтобы девочка, внимательно наблюдавшая за ними, заметила этот жест. Позднее, когда они сели за стол, майор старался проявить себя в самом выгодном свете. Лет десять назад — прежде, чем на него свалились неприятности на службе, уход жены и собственная болезнь, — он был душой общества, жизнерадостным и всеми любимым. Он умел нравиться и сейчас с удовольствием заметил, что, слушая рассказываемые им всевозможные интересные истории, и мать и дочка замирали от удивления.

Хозяйка дома тоже умело играла свою роль, роль женщины, если не влюбленной, то довольно заинтересованной этим мужчиной и охотно принимающей его ухаживания. Магде же понравился и гость, и перемена в настроении матери.

Когда после ужина майор умело перевел разговор на наркотики, заметив, что «мода» на них стала распространяться среди молодежи, девочка забыла о правиле не посвящать посторонних в школьные дела и с гордостью выпалила:

— У нас в школе тоже есть такие!

— Вы, наверное, преувеличиваете. — Неваровный специально обращался с дочерью Нелисецкой как со взрослой.

— Вовсе нет! — резко запротестовала Магда. — У нас несколько человек. Главным образом мальчишки. Все из одиннадцатого класса. Но и в десятом есть трое. Они такие глупости рассказывают! Говорят, что они дети бога и видят разные чудесные картины. У меня в классе есть подружка, старший брат которой увлекается наркотиками. И ему будто бы является огромная змея, от которой невозможно убежать.

— Этот парень ходит в школу?

— Они все ходят, да учатся кое-как.

— А как же с аттестатом?

— Родители стараются… по знакомству. Лишь бы экзамены кое-как сдали.

— Родители, вероятно, и не догадываются, чем занимаются их дети?

— Наверное, нет, — ответила на этот раз мать Магды. — Обычно эти ребята производят прекрасное впечатление. Все они аккуратно одеты, вежливы. А их плохую успеваемость родители объясняют переутомлением, анемией, слишком напряженной учебной программой или плохим влиянием товарищей.

— Но школьники ведь знают о них. Вот панна Магда, например, знает, и немало.

— В школе труднее сохранить тайну, чем в собственном доме.

— Откуда они берут эту гадость? — спросил майор.

— Никто из них не скажет. Если и хвастаются, что нюхают, то тех, от кого получают зелье, ни за что не выдадут.

— А ведь у вас в школе одна ученица так отравилась, что пришлось отправить ее в больницу, — сказал майор таким тоном, словно знал все подробности происшествия.

— Она проглотила слишком большую порцию «порошка». Одни называют его «порошком», другие «героином».

Майор не разбирался в наркотиках, но знал, что героин из них самый сильный и ведет к самым опасным последствиям. Если молодые искатели острых ощущений дошли до героина, опасность значительно возросла, надо бить тревогу.

А пока Неваровный осторожно сменил тему: девочка могла понять, что он по существу подверг ее допросу и узнал слишком много. Товарищи не простили бы ей такой болтливости. Майор начал развлекать собеседниц рассказами о контрабандистах, вспоминая о времени своей службы на польско-чехословацкой границе. Часов в десять он стал прощаться.

— Большое спасибо. Давно у меня не было такого приятного вечера.

— Правда? Я очень рада.

— Когда вы снова к нам придете? — спросила Магда.

— Наверное, скоро.

— Может, послезавтра? — предложила девочка.

— Не забывайте о нас. — Этими словами Нелисецкая попрощалась с гостем.

По дороге домой Неваровный раздумывал над тем, что он услышал от девочки. Особенно беспокоила его мысль о героине. Если молодые наркоманы в Подлешной умудряются добывать это средство, источник его находится либо здесь же, либо в Варшаве. Тут уж не до шуток.

А может, старший сержант Квасковяк напал на след шайки контрабандистов и поплатился за это жизнью?

9 Тайна белого порошка

На следующий день майор Неваровный не смог попасть в столицу, чтобы повидаться со специалистами по наркотикам из Главного управления милиции. Утром в отделение сообщили о взломе магазина кооперации в одной из соседних деревень. Пришлось немедленно выехать на место происшествия — позаботиться о сохранности следов. Потом он помогал приехавшей следственной бригаде.

Привезенный из Рушкова милицейский пес Град немного покружил по деревне и сразу взял след. Проводник отпустил поводок на всю длину: розыскную собаку нельзя очень уж сдерживать, это может сбить ее со следа.

Потом началась гонка с препятствиями через весь лес. Наконец Град с громким лаем исчез в старом немецком блиндаже. Там воры спрятали основную часть похищенного. В мешках находились кофе, шоколад и бутылки с вином.

Но добросовестный пес не дал отдохнуть и в конце концов привел милиционеров к одному из домов на окраине Подлешной. Здесь Град без колебания ворвался в комнату нижнего этажа и с рычанием атаковал одного из находившихся там мужчин. При обыске были найдены остальные деньги и продукты, украденные в магазине. Арестованных отправили в уездную комендатуру.

Неваровный так устал, что решил не возиться с обедом, а прямиком направился в «Марысеньку».

В кафе было почти пусто, лишь за несколькими столиками сидели завсегдатаи. Среди них майор узнал доктора Воркуцкого и сидевшего с ним инженера Белковского. Они тоже заметили майора, и доктор приглашающе помахал ему рукой.

— Что-то вы неважно выглядите сегодня, — заметил он.

— Если бы вы пробежали, как я, километров десять через поля и леса, тоже лучше бы не выглядели. — И майор рассказал им о своих приключениях.

— Теперь понятно, почему вы так устали. — Инженер покивал головой. — Все-таки хорошо, что я не работаю в милиции. Не для меня это — предпочитаю лабораторию. А пан доктор свой кабинет. Не так ли?

— Пани Иренка, мне кофе, — сказал Неваровный, когда у столика появилась официантка, сменщица Эльжбеты Дорецкой. Ирена Барская тоже была красива, хотя и не так эффектна, как ее подруга.

— Сначала съешьте что-нибудь, — посоветовал доктор Воркуцкий, — например, яичницу с ветчиной.

— Я лишь только теперь, — рассмеялся офицер, — понял, насколько голоден. Если бы не заговорили о яичнице, то до вечера ничего бы не съел.

Пока официантка ходила за яичницей, Неваровный успел рассказать подробности об ограблении магазина и поимке преступников с помощью служебно-розыскной собаки.

— Интересно, как же собака идет по следу? — спросил инженер.

— Это еще до конца не ясно. Существуют различные теории. Проводились многочисленные эксперименты, которые доказали, что дело здесь не только в чутье, а и каком-то еще не исследованном инстинкте.

— Это просто фантастика! — Воркуцкий не переставал восхищаться Градом.

Утолив голод и отхлебнув большой глоток кофе, офицер спросил:

— А не объяснит ли мне кто-нибудь, что такое героин?

Услышав это слово, врач вздрогнул, но тут же овладел собой и ответил:

— Очень сильный наркотик. Раньше его использовали в медицине. В частности, при изготовлении некоторых лекарств. Это все, что я со студенческих лет запомнил о героине.

— А в качестве наркоза при операциях или для снятия боли героин не применяют?

— Конечно, нет, — сказал доктор. — Сейчас даже морфий используется только в исключительных случаях. Я ведь частенько выписываю своим пациентам болеутоляющие средства и перед операцией делаю обезболивающий укол, но никогда не применяю морфий.

— Есть подозрения, — осторожно заметил Неваровный, — что существует контрабандный ввоз героина в Польшу. Вроде бы наши наркоманы в последнее время стали пользоваться этим препаратом.

— Этого не может быть.

— И тем не менее есть данные, что наркомания становится проблемой у нас в стране.

— Возможно, — согласился Белковский, — но героин тут ни при чем. Килограмм этого наркотика стоит четыреста тысяч долларов, а в специально приготовленных для использования дозах — в два раза дороже. В Польше таких богачей нет, что могли бы себе позволить подобную роскошь.

— Это верно, — подтвердил доктор, — я никогда не слышал, чтобы у нас в стране пользовались героином. Морфинисты встречаются, причем стыдно сказать, чаще всего среди врачей и фармацевтов. Практически только они имеют возможность полузаконным путем раздобыть этот наркотик, по рецепту в аптеке. Но и морфий, доставаемый незаконным путем, очень дорог. Вы согласны со мной, пан инженер?

— Безусловно. Подсчитать очень несложно. Если килограмм героина стоит, грубо говоря, четыреста тысяч долларов, то морфий в десять раз дешевле — только сорок тысяч долларов. Для польского кармана это слишком дорого.

— Вы меня убедили, панове, — майор решил сменить тему. Он наклонился и потер лодыжку, сморщившись, словно от боли. — Я столько слышал о вас, доктор, как о первоклассном специалисте в своей области, что, наверно, скоро обращусь к вам за помощью. После сегодняшней прогулки мне это стало ясно.

— Болят ноги?

— Не очень. Но в одном месте у меня слишком выступает вена, большая, размером с пятидесятигрошевую монету.

— И давно это у вас?

— Да уж лет двадцать.

— Тогда особо не расстраивайтесь. Если она будет увеличиваться или боли усилятся, приходите ко мне.

Майор больше не затрагивал тему о наркотиках, его собеседники тоже. Никто из них не упомянул о недавнем происшествии в школе, хотя уж кто-кто, а доктор Воркуцкий должен был об этом что-то знать, если не как врач, то как отец девочки, учившейся в одном классе с пострадавшей.

В воеводском управлении «старик» сообщил Неваровному, что по делу о наркотиках тот должен поддерживать контакт с соответствующим отделом Главного управления, который и поставит его в известность о полученных результатах.

Полковник, с которым Неваровный уже однажды беседовал о проблеме наркомании, порадовал его новостями.

— Теперь нам известно, чем отравилась та школьница из Подлетной, — сказал он.

— Чем же?

— В ее сумочке обнаружены остатки белого порошка. В результате анализа выяснилось, что это смесь различных лекарств.

— Я плохо разбираюсь в медицине.

— Но уж поскольку вы волей-неволей столкнулись с этими проблемами…

— Пожалуйста, пожалуйста, говорите.

— Этими молодыми наркоманами, — сказал полковник, — мы, конечно, займемся, но и вы не теряйте их из виду. Контакт с девочкой, о которой вы говорили, очень важен. Надо его всячески поддерживать. С нами никто из учащихся не будет разговаривать так искренне и откровенно. А для нас это крайне необходимо.

— Не дает мне покоя героин. У меня есть серьезные основания полагать, что это не только миф.

— Исключено! Контрабандный был бы слишком дорог даже для самых богатых. А легально достать героин в Польше просто невозможно, его нет ни в одной аптеке. Ввоз его строго запрещен. Лишь ученые, занимающиеся специальными исследованиями, располагают ничтожными количествами этого вещества, к тому же работы с ним строжайше контролируются.

Вернувшись к себе, майор Неваровный долго размышлял над тем, что услышал в Главном управлении милиции. Не мог он забыть и того, как дрогнуло лицо доктора Воркуцкого, когда было произнесено слово «героин». Доктор что-то знал, но что?

Группа молодых наркоманов интересовала майора лишь постольку поскольку. Знал ли о них Квасковяк? Неваровный считал, что да. Ведь прежний комендант проработал на своем посту восемь лет. Его дети ходили в ту же школу. Должен же он был хоть что-нибудь заметить. И не потому ли погиб?

В последнем майор сомневался. Правда, наркоман, пытаясь раздобыть необходимое ему зелье, не остановится и перед убийством, но вряд ли здешняя молодежь уже дошла до такого психического состояния.

Майору пришла в голову одна мысль, и он решил ее тут же проверить. Он быстро оделся и отправился в «суперсам». За кассой пани Нелисецкой не было, майор нашел ее в кабинете. Заведующая поздоровалась с майором с нескрываемым удивлением.

— Прошу извинить за некоторую навязчивость, но панна Магда была так мила и пригласила меня на сегодняшний вечер. Могу ли я этим воспользоваться?

— Ну что ж… пожалуйста. — Пани Ханка вяло улыбнулась.

— Спасибо. Мне очень нужно еще раз поговорить с Магдой. Это чрезвычайно важно.

— Но учтите, сегодня я работаю до самого закрытия магазина. Выйду не раньше, чем в четверть восьмого. Поэтому не ждите меня. Встретимся на станции или прямо в Восточной Подлешной.

— Хорошо, — согласился майор. — Я буду ждать вас.


Магда была уверена, что майор не забыл о приглашении. Когда он с пани Ханкой вошел в маленькую квартирку Нелисецких, стол уже был накрыт на три персоны. Снова начались рассказы о былых приключениях коменданта милиции. Потом майор сменил тему и заговорил о том, что услышал о наркотиках в Главном управлении милиции. Он подумал, что такая частная беседа может подействовать лучше, чем прочитанная в школе лекция. В какой-то момент он неожиданно спросил:

— Я слышал, что к наркоманам принадлежит и дочка доктора Воркуцкого. Это верно?

— Янка была с ними в прошлом году. Потом, когда троих из их компании отправили на лечение, она вроде бы с ними порвала. Как теперь, не знаю. Я ее несколько раз видела с той девочкой, которую отправили в больницу.

— Если надо, то, я думаю, Магда могла бы узнать…

— Нет, спасибо. Я просто так спросил, из любопытства, — сказал Неваровный и перевел разговор на другое.

Когда он покинул гостеприимный дом Нелисецких, обе хозяйки просили не забывать их. И, кажется, на сей раз мать сказала это вполне искренне.

10 Сомнительный успех

— Вы ко мне? — директриса лицея подняла брови, выражая удивление: начальник отделения милиции осмеливается нарушать учебный процесс. — У меня мало времени, через пять минут начинается урок. Я ведь не только директор, но и преподаватель в выпускном классе.

— Если Магомет не пожелал прийти к горе, то горе пришлось прийти к Магомету. — Майор несколько перефразировал известную поговорку. — Я ждал вас несколько дней и, признаться, огорчен, что не дождался.

Офицер милиции поудобнее уселся в кресле и, не спросив разрешения, закурил сигарету. Он решил вести себя демонстративно невежливо, поскольку понял, что иначе разговора может не получиться.

— А почему это я должна была прийти в милицию?

— В школе творятся скверные дела, а вы еще удивляетесь, почему этим интересуется милиция?

— Не понимаю.

— Вы не знаете, что произошло у вас здесь несколько дней назад?

— Вы имеете в виду девочку, которая заболела во время урока?

— Вы очень изящно определили, — майор специально подчеркнул последнее слово, — заболела.

— Девочка не из лучших учениц. Ей грозит недопуск к выпускным экзаменам. Бедняжка так боялась урока, который мог многое решить, что проглотила слишком большое количество успокаивающих таблеток. Вот и вся история.

— Прекрасно придумано.

— Вы обвиняете меня во лжи? — директриса встала. — У меня нет времени. Я не намерена дискутировать с вами.

— Сядьте, пожалуйста. Уверяю вас, лучше поговорить здесь, чем в милиции или в кабинете прокурора.

— Вы смеете меня обвинять?! Но в чем?

— По меньшей мере — в сокрытии преступления, каким является нелегальная торговля наркотиками, и в снисходительном отношении к наркоманам. Еще в прошлом году было отмечено три серьезных случая наркомании. Пришлось применить принудительное лечение.

— Они не были учениками моей школы.

— Да. Когда они отравились, то не были учениками вашей школы. Уже две недели. А до того? — майор начинал приходить в ярость. — Я знаю, что эту девочку навещали соученики, и не только они. Все уговаривали ее рассказать ту же сказочку, которую я только что услышал. Что за поразительное стечение обстоятельств! И я должен во все это верить?!

— У этой девочки скоро выпускные экзамены, у ее друзей тоже. Мы не хотели ломать им жизнь.

— И спокойно наблюдали, как они делают это сами, подрывая при этом свое здоровье.

— Я… я… — директриса даже стала заикаться, — я и не думала, что это так опасно. Молодые часто делают глупости. Недаром говорится, что разум приходит с годами. Иногда на детские выходки надо смотреть сквозь пальцы, тогда они быстрее проходят. Но если вы считаете, что дело приняло серьезный оборот, то, конечно же, весь педагогический коллектив примет самые энергичные меры, чтобы исправить положение.

— Боюсь, пани директор, что дело слишком далеко зашло, и педагогический коллектив тут мало чем поможет.

— Что же делать?

— Прежде всего надо было прийти ко мне и откровенно обо всем рассказать. Через час после происшествия, а еще лучше — до того. Чтобы милиция не узнавала в последнюю очередь того, что известно даже разносчику молока.

— Виновата, признаю. Недооценила опасности. — Пани директор уже не вспоминала об уроке, на который так спешила.

— Это не первый случай в вашей школе, и, боюсь, не последний. Надо смотреть правде в глаза.

— Вы правы, об этом я не подумала.

Теперь работникам милиции надо было обойти аптеки и проверить рецепты, по которым выдавались лекарства хотя бы последние два месяца. Поначалу «старик» был недоволен тем, что Неваровный занимает столько людей вопросами, непосредственно не связанными с главной задачей, — поимкой убийцы Квасковяка, но потом согласился с тем, что и такой след может привести к цели.

— Мы все ждем, — заметил на совещании, созванном по этому поводу, капитан Левандовский. — А пан майор не очень-то спешит.

— Торопливость, уважаемый коллега, — резко ответил Неваровный, — нужна при ловле блох. Вы очень торопитесь, заполняя камеры предварительного заключения, а что толку?

— Хватит, панове, — оборвал перепалку полковник. — Итак, будем проверять аптеки. А что дальше?

— Посмотрим, что даст проверка. Если обнаружим необходимый материал, арестуем виновного.

— А не лучше ли проследить его контакты? — предложил Левандовский.

— В такого рода делах не менее важен эффект внезапности, — защищал свою точку зрения майор.

— Панове! — «старик» не хотел допускать нового «обмена любезностями» между офицерами. — Сначала проверим наши подозрения, а если они подтвердятся, решим, что делать дальше.

Неваровный не ошибся. Проверка аптек не была бесцельной. Было обнаружено более восьмидесяти рецептов. Специалисты разделили их на три группы. Часть рецептов, несомненно, была написана рукой самого доктора. Но таких оказалось немного. На других кто-то пытался дописать медикаменты, не порекомендованные врачом, или, исправляя цифры, увеличивал количество доз с одной до трех. И, наконец, больше всего было рецептов, в которых и рекомендации врача, и его подпись были подделаны.

Офицеры снова собрались в кабинете полковника.

— Ваша взяла, майор, — отметил «старик», — но только не совсем. Вы целились выше, а попали в кого-то иного. Ну, ничего. Главное, что наркоманы будут оторваны от источника, в котором они получали порошки. Что собираетесь делать дальше?

— Считаю, что милиция должна начать официальное расследование. Произведу обыск. Конфискую запасы лекарств, если найду, допрошу человека, на которого падет подозрение. Составим протокол. Может быть, арестую виновного.

— И на всю Подлешную поднимется страшный крик, — усмехнулся полковник. — Представляете, какие посыплются жалобы. Не забудьте, майор, мы имеем дело со школьниками, да еще перед выпускными экзаменами. Им это не повредит?

— Отдаю себе отчет в сложности положения, но считаю, что настал момент, когда милиция должна проявить твердость. Я за арест виновного. Хотя бы на сорок восемь часов.

— Я тоже. — Капитан Левандовский, кажется, впервые поддержал Неваровного. — А если прокурор не даст санкции на арест за распространение наркотиков, то должен дать ее за подделку рецептов. Преступление ведь налицо.

— Вы говорите так потому, что у вас нет детей этого возраста. — Полковник, казалось, был более терпим к юношеским выходкам. — Теоретически вы правы, но…

— Пан полковник, я не хотел бы никому ни ломать жизнь, ни затруднять сдачу экзаменов. Но наступило время припугнуть доморощенных наркоманов. Посмотрим, как поведет себя виновник. От этого будут зависеть мои дальнейшие шаги. Но и перед арестом я не остановлюсь.

— А потом освободишь по просьбе родителей, — подхватил «старик», — это может дать неплохой результат. Заставит некоторых родителей побольше интересоваться образом жизни своих детей. Хотя бы из страха, что и их может коснуться нечто подобное. Разразится огромный скандал на весь поселок. Ну что ж… Если считаешь нужным. Но если почувствуешь необходимость обратиться к прокурору за санкцией на продление ареста, не делай этого без моего ведома.


Около четырех часов майор Неваровный в сопровождении сержанта Михаляка позвонил в дверь доктора Воркуцкого Им открыла медсестра и спросила, записаны ли они на сегодня.

— Нет, мы по служебному делу. Мне надо видеть доктора.

— Сейчас доложу.

В приемную вышел хозяин дома.

— Добрый день, майор. Вы ко мне? — удивился он.

— К сожалению, да.

Что-то вроде тени беспокойства прошло по лицу доктора, однако он вежливо пригласил гостей в свой личный кабинет.

— Чем могу служить?

Майор вынул из бумажника рецепт.

— Вы писали?

— Подруга дочери жаловалась на сильный кашель. Припоминаю.

— Тройная доза?

— Девочка сказала, что у них дома все кашляют. А в чем дело, майор?

— Думаю, вы прекрасно все понимаете… Достаточно вспомнить недавнее происшествие в школе.

— А что у меня с этим общего?

— Молодая наркоманка отравилась лекарствами. — Говоря это, майор показал другой рецепт. — Здесь сразу несколько лекарств. И тоже тройные дозы. Взгляните.

У доктора, когда он брал листок, слегка дрожали руки. Он внимательно посмотрел рецепт и вернул его майору.

— Такого не помню, — сказал он. — Правда, могло случиться, что кто-нибудь из пациентов попросил меня выписать такие лекарства. В конце концов, тройная доза — это не так и много.

— Согласен. Но взгляните теперь сюда. Тут уже целый набор, причем в максимальных дозах.

— Этого я не выписывал, — заявил Воркуцкий. — Достаточно сравнить эти три рецепта. Это подделка.

— Это очень важное заявление, пан доктор. Можете сделать его письменно?

Врач пожал плечами, но просьбу майора выполнил.

— Возможно, я на минутку вышел из комнаты. Бланки рецептов лежали на столе, и кто-то из пациентов… Впредь буду осторожнее…

— В аптеках мы обнаружили более сорока таких рецептов. Надеюсь, теперь вас не удивляет наш визит?

— Не могу поверить.

— Однако это факт. Все рецепты у меня с собой, в этом бумажнике.

— Невероятно! Кто-то украл целую стопку бланков рецептов с печатями. Причем сделал это так искусно, что я ничего не заметил. Понимаю, что доля вины лежит на мне. Вы хотите привлечь меня к ответственности?

— Нет, не вас. Думаю, что этого урока для вас будет достаточно.

— Спасибо, пан майор.

— К сожалению, — сказал Неваровный, — дело этим не кончается. Я должен поговорить с вашей дочерью.

— С Янкой? О чем?

— О распространении наркотиков в школе.

— Янка?! Не может быть!

— У меня есть ордер прокурора на обыск в вашей квартире. Я не воспользуюсь им в полной мере, осмотрю только комнату панны Янины Воркуцкой. — Офицер милиции показал доктору этот документ.

— Невероятно! Могу ли я при этом присутствовать?

— Конечно, я даже хотел просить вас об этом. Мне очень жаль, что так получилось. Но служба есть служба. Прошу пригласить еще кого-нибудь в качестве свидетеля, хотя бы вашу медсестру.

— Это недоразумение, которое сейчас выяснится! Прошу вас. — Доктор направился в холл, оттуда винтовая лестница вела на второй этаж.

Там он постучал в одну из дверей. Услышав «войдите», трое мужчин вступили в комнату. Янка лежала на тахте и просматривала журнал.

— Яночка, — начал доктор, — панове из милиции. Они имеют разрешение на обыск квартиры и хотят поговорить с тобой.

— Со мной?.. Ничего себе номер, — сказал девушка, не меняя позы.

Неваровный оглядел комнату. На туалетном столике лежала дамская сумочка. Майор подошел и взял ее в руки. Это подействовало на Янку.

— Вы не имеете права! — она вскочила с тахты и подбежала к офицеру.

— Успокойтесь! — тон майора был уже не так вежлив, как в разговоре с доктором, в нем звучали металлические нотки. — А то я прикажу сержанту подержать вас или надеть наручники. У меня имеется ордер на обыск, что я и делаю. Ясно?!

— Вы посмотрите, какой важный! Вышвырнули из Варшавы, а задается!

Майор пропустил грубость мимо ушей и выложил на стол содержимое сумочки. Носовой платок, кошелек, губная помада, духи, записная книжка и два карандаша, а также… пачка рецептурных бланков, уже с печатями. Несколько бланков были заполнены.

— Видите, пан доктор, — сказал Неваровный, — как быстро выяснилась загадка пропажи бланков. Лаборатория криминалистики в Варшаве сравнила надписи на рецептурных бланках с образцами почерка вашей дочери. Обнаружилась полная идентичность.

Доктор Воркуцкий молчал, у него на лбу выступили крупные капли пота.

— Вы нам сами отдадите все лекарства? И те, в аптечной упаковке, и те, уже растертые в порошок и перемешанные, из которых вы делаете то, что называется героином. Или нам лучше произвести в комнате обыск?

— Вы не имеете права. У меня могут быть такие лекарства, которые мне нравятся, а употребляю я их в количествах, которые сама считаю нужным.

— В определенных количествах они становятся наркотиками.

— Ну и что? Ни милиция, ни ваш прокурор ничего не могут сделать. Чихала я на вас! И не пугайте меня принудительным лечением. Почему бы и нет? Будем, по крайней мере, в своем кругу, без нудных родителей, глупых товарищей и еще более глупых учителей.

— Ну что ж, не хотите отдавать добровольно, сам найду. — Офицер милиции стал спокойно расхаживать по комнате и безошибочно находить разные, даже довольно искусные, тайники с лекарствами. На столе вырос целый холмик разноцветных упаковок. Польские и заграничные лекарства, широко распространенные и дефицитные.

— Не одна аптека, доктор, могла бы позавидовать такой коллекции.

— Янка, побойся бога, что ты делала?

— Я вам скажу, — вместо нее ответил майор. — Толкла в ступке, молола в кофейной мельнице. Потом делала смесь, рецепт которой нам известен точно: на дне сумочки отравившейся девушки мы нашли немного этой гадости. Потом смесь упаковывалась и продавалась в школе под видом героина.

— Значит, та девочка отравилась снадобьем, приготовленным моей дочерью? Янка, это правда?

— Она просто дура. Сама виновата. Я ей хорошенько объяснила, как глотать. А она сразу все, да еще на уроке. И потом, я этим не торговала. Давала только тем из нашей компании, которые хотели перейти на порошки.

— Проверим.

— Проверяйте хоть до страшного суда. Надоела мне эта болтовня! — Панна Воркуцкая снова растянулась на тахте. — Оставь меня в покое, отец! Изложи свои поучения внизу.

Неваровный делал вид, что не обращает на нее ни малейшего внимания. Он спокойно сел за стол, вынул из портфеля бланк протокола обыска и не спеша заполнил его, потом прочел вслух и обратился к доктору:

— Все правильно? Если да, прошу подписать.

Воркуцкий молча поставил свою подпись.

— А теперь вы, панна Воркуцкая. Можете даже добавить свои замечания в протокол.

— Я не хочу ничего ни добавлять, ни вообще подписывать.

— Хорошо. Отметим: подозреваемая Янина Воркуцкая отказалась подписать протокол. До выяснения дела вы арестованы. Можете взять с собой полотенце, мыло и немного еды.

— Пан майор… — умоляющим тоном начал доктор.

— А я отсюда не тронусь, и ничего вы мне не сделаете.

— Не вынуждайте меня применять силу.

— Вы только посмотрите, какой он грозный, этот майорчик!

Неваровный потерял терпение.

— Михаляк, — приказал он сержанту, который в полном остолбенении наблюдал эту картину, — наденьте наручники.

— Попробуй только подойти ко мне, скотина, я тебе глаза выцарапаю!

Сержант вопросительно глянул на майора.

Неваровный быстрым движением схватил девушку за руки.

Щелкнули наручники. Майор заставил Воркуцкую встать с тахты.

— Мне очень жаль, пан доктор, — сказал он. — Но иначе мы поступить не могли. Вы сами все видели и слышали.

— Какой из тебя отец, какой из тебя мужчина?! Ты позволяешь этим скотам…

— О боже, боже! — Воркуцкий упал в кресло и закрыл лицо руками.

— Она в наркотическом трансе, — отметил Неваровный. — Пока мы задержали ее на сорок восемь часов по обвинению в распространении наркотиков, краже и подделке рецептов.

— Я, как отец, не буду ее обвинять, — сказал Воркуцкий.

— Если бы она из вашего бумажника вытащила тысячу злотых или даже больше, вмешательство милиции могло бы последовать только в результате жалобы пострадавшего члена семьи. Здесь же речь идет не только о краже, но и о подделке рецептов.

— Ужас! Янка, моя дочь, арестована!..

— Пока только задержана. Принесите для нее в отделение туалетные принадлежности и еду. Идем.

На этот раз Янка Воркуцкая без сопротивления направилась в сторону двери.

После всех событий этого дня майор почувствовал усталость. Он не пошел в «Марысеньку», хотя и знал, что большинство завсегдатаев втайне будут рады тем неприятностям, что постигли «этого надутого Воркуцкого». Но майор также понимал, что он нарушил некое табу. Тесный круг избранного общества Подлешной никогда не простит того, что человек, принятый в него, позволил себе подобную выходку, вместо того, чтобы потихоньку замять дело.

Офицер милиции мог быть доволен, так как быстро отрезал молодым наркоманам доступ к наркотикам, хотя в глубине души он считал, что достигнутый успех весьма сомнителен.

11 Кто любит молоко?

С утра в милицейском отделении началось необычайное движение. Сюда, под самыми различными предлогами, шли люди. И каждый, понизив голос до шепота, задавал милиционерам один и тот же вопрос:

— Правда, что дочку доктора Воркуцкого посадили? А за что?

Но милиция предпочитала не удовлетворять их любопытства.

Звонили и из лицея. Директриса просила освободить свою ученицу, а школа, мол, сама примет соответствующие меры. Майор вежливо, но решительно отказал, сухим тоном добавив, что речь идет не о нарушении школьной дисциплины и дело, в принципе, превосходит компетенцию руководства лицея.

В полдень в Подлешной появился известный варшавский адвокат Мечислав Рушиньский, старый приятель Воркуцкого.

— Я приехал в связи с делом девочки, — сказал Рушиньский коменданту, войдя в его кабинет. — Имею полномочия от ее отца. Не знаю, достаточно ли точно он рассказал мне обо всем. Что это за история? Могли бы вы точно изложить суть обвинения?

Майор рассказал адвокату о группе молодых наркоманов и о результатах обыска в доме врача. Показал протокол.

— Да тут целая аптека! — Адвокат схватился за голову. — Я давно знаю эту девочку, мне известно, что она со странностями. Единственная дочь, ей никогда и ничего не запрещали. Но я не думал, что дойдет до этого. Между нами говоря, даже хорошо, что Янка получила подобный урок. Официально же, как представитель интересов семьи задержанной, я прибыл, чтобы как-то повлиять на ход дела в интересах моей подзащитной. Прежде всего, я хочу поставить вопрос об изменении меры пресечения. У нее же экзамены на носу…

— Именно поэтому мы были вынуждены задержать Воркуцкую и пресечь распространение наркотиков.

— От имени семьи я заверяю вас, пан майор, что отныне Янка не переступит порог ни одной аптеки. Сразу же после освобождения ее осмотрит врач и, если понадобится, отправит ее на лечение…

— Пан адвокат, вы прекрасно знаете, что в этом деле не мое слово является решающим. Воркуцкая совершила два серьезных преступления: подделывала рецепты и распространяла наркотики.

— Не совсем согласен с вами. Это были не наркотики, а лекарства.

— Мне хорошо известны недостатки польского законодательства по части борьбы с наркотиками. Возможно, суд отклонит обвинение. Остается деяние, абсолютно подсудное: подделка рецептов. Кроме того, пан адвокат, ваше вмешательство преждевременно. Вчера девушка находилась в состоянии эйфории, вызванном наркотиками, и ее нельзя было допросить. Вы, очевидно, знаете, как она вела себя дома по отношению к представителям власти и собственному отцу. Сегодня я допрошу панну Воркуцкую и направлю по инстанции материалы дела. Там решат, как поступить с задержанной.

— Материалы вы отправите в уездную комендатуру в Рушкове?

— Нет. В связи с недавним убийством на территории Подлетной — вы наверняка об этом слыхали — я направлен сюда варшавским управлением милиции и подчиняюсь непосредственно ему. Туда и будут направлены материалы.

— Понимаю. Главное ваше задание — поимка убийц Квасковяка. Я как-то говорил об этом с Воркуцким. Мне кажется, следствие не может пока похвастаться крупными успехами.

— Зато попутно мы раскрыли другое дело.

— Я говорил об этом убийстве, — повторил адвокат, — с доктором Воркуцким. Этот человек прекрасно осведомлен обо всем, что происходит в Подлешной. По его мнению, преступников следует искать не среди воров и хулиганов, а скорее, среди людей состоятельных, пользующихся безупречной репутацией. Мой друг только в отношении собственной дочери так ослеплен, а в иных вопросах он мыслит трезво. К вам, пан майор, он относится с большим уважением. В разговоре со мной особо подчеркнул, что вы не составили протокола о сопротивлении его дочери властям. Это стало бы еще одним серьезным обвинением.

— Поведение своей дочери пан Воркуцкий наблюдал лишь дома, но не видел того, что она выделывала на улице. Последние двести метров сержант Михаляк буквально нес ее на руках, чтобы она не выцарапала милиционеру глаза. А как она при этом выражалась! Да любая старая пьянчуга позавидовала бы такому репертуару! Потом она пыталась выломать дверь в помещении для подследственных.

— А теперь?

— Эйфория прошла. Она ведет себя спокойно, но отказывается от еды. Впрочем, пусть поголодает, ей это пойдет на пользу.

— Я вижу, что дело серьезное и о немедленном ее освобождении не может быть и речи. Признаться, я ожидал этого и пришел к вам только по настоятельной просьбе старого приятеля.

— Ну а вы, будучи на моем месте и узнав обо всем этом, освободили бы девушку?

— Нет, — не колеблясь, ответил Рушиньский. — Ей следует преподать хороший урок. В противном случае представляете, что из нее вырастет?

— Я не считаю себя человеком слишком строгим или мстительным, но эта девица меня буквально допекла. Ясно одно: здесь она проведет и следующую ночь. А что делать дальше — подумаем. Я посоветуюсь с начальством. Думаю, что долго ее здесь держать не будем.

— Спасибо и за это. Надеюсь, вы ничего не имеет против, если я поговорю с прокурором, а возможно, и с вашим начальником в воеводском управлении. Я знаком с полковником уже много лет, очень уважаю его и ценю.

— Вы ведь защитник Янины Воркуцкой, это входит в ваши обязанности.

— Очень приятно было познакомиться с вами, — несмотря на провал своей миссии, адвокат любезно попрощался с Неваровным.

Совещание в воеводском управлении на этот раз было бурным. Капитан Левандовский и приглашенный на совещание подполковник из Главного управления милиции считали, что при такой очевидности состава преступления не может быть и речи об освобождении задержанной. Каждый из офицеров мотивировал это по-своему. Подполковник утверждал, что подделка рецептов становится эпидемией и следует принимать самые решительные меры. Левандовский же считал, что освобождение дочери Воркуцкого, дочери человека известного и со связями, может произвести плохое впечатление как в Подлешной, так и в некоторых кругах Варшавы. Снова начнутся разговоры о двух видах справедливости: для слабых и для сильных.

В этих аргументах было, несомненно, немало резонного. Однако майор Неваровный считал: мягкостью и уговорами можно порой достичь больших результатов, чем строгостью и непреклонностью.

— Мне вовсе не хочется, чтобы Янка Воркуцкая не сдала экзаменов. Хочется добраться до остальных «наркоманов», хоть немного добиться их доверия. Пусть они поймут: мы хотим им только добра. Продемонстрировав силу, надо проявить и доброту.

— Мы не можем замять дело, если совершено столь явное преступление.

— Я вовсе не хочу этого делать, — запротестовал Неваровный. — Просто буду вести следствие медленно. Установлю за освобожденной надзор. Могу добровольно согласиться на роль общественного опекуна. Если за этот срок девушка изменит образ жизни, сумеет избавиться от дурных привычек и сдаст экзамены, то, хотя она и предстанет перед судом, мы сами будем просить о смягчении наказания и об условном приговоре. Чем больше я узнаю этот поселок, в котором работаю, тем больше утверждаюсь в мысли, что старший сержант Квасковяк был мудрым человеком.

— Ну так что? — спросил «старик».

— Майор так горячо защищал эту девушку, что сумел убедить меня, — сказал подполковник. К его мнению присоединился Левандовский.

— Значит, даем Неваровному свободу действий, — решил шеф.

— Я рад, что ты «ожил», — сказал «старик», когда они с Неваровным остались одни. — Только бы это проклятое дело стронулось с места.

— Наверняка стронется. Идеальных преступлений не бывает.

— Напал на след?

— Небольшой. Начни я о нем рассказывать, ты опять станешь смеяться. Но чувствую, это верный путь.

— Догадываешься, кто убил Квасковяка?

— Оснований для подозрений у меня нет. Не знаю я и повода, хотя он был, и очень веский. Поиски займут немало времени. Но я уверен, что ищу там, где надо.

— Только помни, никакой бравады.

— Если меня найдут с разбитой головой, тебе станет известно, кто и почему это сделал. Я буду предусмотрительнее Квасковяка: оставлю в столе подробные записи.

На другой день майор Неваровный приказал капралу Неробису привести к нему задержанную. Когда Янка Воркуцкая появилась в дверях кабинета, она ничем не напоминала позавчерашней девицы.

— Садитесь. — Майор указал на стул напротив себя и начал допрос.

На этот раз девушка не пыталась петушиться. Отвечала тихим голосом. Она полностью призналась и в подделке рецептов, и в том, что полученные таким путем лекарства передавала целой группе учеников своей школы.

— Кто в вашей школе нюхал одурманивающие средства и пользовался иными наркотиками? Назовите фамилии.

— Они будут отвечать за