Алая королева (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Филиппа Грегори Алая королева

Посвящается Энтони




ВЕСНА 1453 ГОДА

После темноты внутренних помещений свет, исходящий от безоблачного неба, кажется ослепительным. Я невольно зажмуриваюсь и слышу рев множества голосов. Но это не моя армия зовет меня, странный шепот, перерастающий в рокот, — не голос моего атакующего войска, не мои воины грохочут мечами по щитам. И на ветру хлопают не мои знамена с вышитыми на них ангелами и лилиями, такие красивые на фоне небес, — увы, то на победоносном майском ветру шелестят знамена проклятых англичан. И рев их войска совсем не похож на то, как горланят гимны наши солдаты; скорее он напоминает вой толпы, жаждущей смерти. Моей смерти.

Передо мной возвышается огромная груда дров, к которой прислонена лестница с кое-как приколоченными грубыми перекладинами. Перешагнув тюремный порог, я выхожу на городскую площадь и направляюсь к месту собственной казни. Я тихо прошу: «Крест. Можно мне крест?» Потом требую чуть громче: «Крест! Дайте мне крест!» Какой-то незнакомец — мой враг, англичанин, один из тех, кого мы называем «проклятыми» из-за их бесконечного богохульства, — протягивает мне самодельное деревянное распятие, вырезанное ножом; мгновенно забыв о гордости, я выхватываю у него распятие и крепко сжимаю в руках. Но меня уже подталкивают к костру, тащат по лестнице наверх, мои ноги цепляются за неровные перекладины, и вот я стою на шатком настиле, прибитом прямо над грудой дров на высоте человеческого роста. Стражники грубо разворачивают меня, заводят мне руки за спину и привязывают к столбу.

Все происходит так медленно, что у меня возникает чувство, будто время остановилось и сейчас ко мне с небес спустятся ангелы. Случались ведь и куда более удивительные вещи. Разве ангелы не пришли за мной, когда я мирно пасла в поле овец? Разве не меня называли они по имени? Разве не я возглавила армию, освободившую Орлеан? Разве не мною был коронован дофин и обращены в бегство англичане? Неужели все это сделала я? Простая девушка из Домреми, внимавшая советам ангелов.

Растопку, разложенную по периметру гигантского костра, поджигают; дым вьется на ветру, разлетаясь клубами. Потом занимаются дрова; облако жара окутывает меня, я кашляю и моргаю, из глаз ручьем текут слезы. Огонь уже лижет мои босые ступни. Я невольно переступаю с ноги на ногу — это, конечно, глупо, но мне кажется, что так легче перенести страдания, — и все вглядываюсь, вглядываюсь сквозь дым в надежде: вдруг кто-то бросится ко мне с ведром воды, вдруг кто-то крикнет, что монарх, коронованный мною, запретил эту казнь; или же англичане, выкупившие меня у того солдата, решат, что я вовсе не нужна им, и раздумают сжигать меня; или же моя церковь признает меня хорошей девушкой, доброй христианкой, которая не повинна ни в чем, кроме страстного желания служить Господу и исполнить Его волю.

Увы, в кипящей вокруг толпе нет моего спасителя. Ее гомон словно распухает, невероятно усиливается, сливается в оглушительный вопль, в чудовищную смесь благословений и проклятий, молитв и непристойностей. А я все смотрю вверх, в голубые небеса, все жду, когда ко мне спустятся ангелы… Но уже занимаются верхние поленья в костре, помост накреняется, и сноп искр окутывает меня, прожигая одежду. Эти искры, точно светлячки, опускаются мне на рукав, горло жжет от сухого жара, и я, как в раннем детстве, шепчу: «Дорогой Боженька, спаси меня, дочь Твою. Протяни мне руку Твою. Дорогой Боженька, спаси верную служанку Твою…»


Раздался какой-то грохот; я больно стукнулась головой и очнулась в полной растерянности, сидя на полу в собственной спальне и прижимая руку к ушибленному уху. Моя гувернантка, открыв дверь и увидев меня на полу, совершенно одурелую, рядом с упавшей на бок молельной скамеечкой, раздраженно воскликнула:

— Леди Маргарита! Отправляйтесь наконец в постель! Вам давно уже пора спать. Вряд ли Пресвятая Дева Мария одобрит ваше поведение. Да и Господу нашему вовсе не угодны молитвы непослушных девочек. Излишнее усердие попросту вредно. И матушка ваша желает, чтобы утром вы вставали пораньше. Нельзя же молиться всю ночь без сна! Это же чистое безумие!

После этой тирады она сердито захлопнула дверь; я услышала, как она приказывает служанкам немедленно уложить меня в кровать и кому-то из них остаться в моей комнате, чтобы я не поднялась среди ночи на молитву. Они вечно мешали мне соблюдать канонические Часы и вести жизнь святую и непорочную, утверждая, что я еще слишком юна, что мне просто необходимо больше отдыхать, а кое-кто даже осмеливался предполагать, что я просто рисуюсь, а то и давлю на жалость. Но я-то знала точно: я призвана Господом и мой долг, мой высший долг, — служить и подчиняться Ему.

Теперь, даже если бы я получила возможность молиться всю ночь, я все равно не смогла бы вернуть то видение, что совсем недавно так ярко предо мной предстало. Однако несколько минут, несколько священных минут я все-таки провела там, чувствуя себя Орлеанской Девственницей, святой Жанной Французской.[1] И я прекрасно понимала, на что способна простая девушка, кем она может стать. Мне так и не дали полностью погрузиться в переживания, в который раз грубо опустили с небес на землю и опять выбранили, словно самую обычную девчонку. Ну и разумеется, все испортили!

«Направь меня, Пресвятая Дева Мария! Ангелы небесные, вернитесь ко мне!» — шептала я, в мыслях вновь пытаясь оказаться на той площади перед жаждущей казни толпой, ощутить пронзительный ужас и восторг тех мгновений. Но увы, видение не повторилось. Я поднялась с пола, держась за опору своего роскошного полога, чтобы не упасть, так сильно кружилась голова от бесконечных постов и ночных молитвенных бдений. Я машинально потерла ноющую коленку, которую ушибла, свалившись на пол, и ощутила на ней странную шероховатость. Задрав подол ночной рубашки, я внимательно осмотрела оба своих колена и нашла, что они одинаково загрубелые и красные от частого стояния на полу во время молитв. Это было поистине замечательно! Я просто поверить не могла своему счастью — неужели и у меня теперь колени святой?[2] Да, это так, хвала Господу! У меня колени святой! Я так много молилась, стоя коленями на жестких досках, что кожа на коленях напоминала твердую мозоль, какие бывают на пальце у английских лучников. Боже мой, мне еще и десяти лет не исполнилось, а у меня уже колени святой! Это что-нибудь да значит! Хоть моя старая гувернантка и порицала в присутствии моей матери мое чрезмерное — а по ее словам, даже «театральное», — молитвенное рвение, но я своего добилась: у меня колени святой! Мозоли на коленях — мои стигматы; я заработала колени святой многочасовыми молитвами. Слава Тебе, Господи! Теперь я смогу противостоять любым нападкам и завершу жизнь так, как и подобает настоящей святой!

И я послушно легла в постель, поскольку послушание — даже если тобой командуют такие глупые и грубые женщины — это добродетель. Я думала о том, что, может, я и дочь величайшего полководца Франции, одного из сыновей знатнейшего семейства Бофор и, следовательно, одного из прямых наследников короля Англии Генриха VI, однако мне, словно самой обыкновенной девчонке, приходится подчиняться указаниям не только матери, но и гувернантки. Хотя от рождения мне уготовано одно из высочайших мест в нашем государстве, ведь я — кузина самого короля. Дома-то ко мне относились без малейшего уважения, на меня вообще почти не обращали внимания, к тому же заставляли слушаться какую-то глупую старуху, которая вечно засыпала на проповеди, а во время молитвы сосала засахаренные сливы. Впрочем, теперь я все это воспринимала как свой личный крест, который вынуждена нести; я даже молилась за свою противную гувернантку.

Мне было очевидно, что я могу спасти ее бессмертную душу, несмотря на все ее недостатки, поскольку мои молитвы особенно угодны Богу. С раннего детства, уже лет с пяти, я понимала: Господь выделяет меня среди прочих детей. Я долго считала, что обладаю особым даром — способностью ощущать Его присутствие, а порою я слышала тихое благословение Богородицы. Однажды — это было в прошлом году — к дверям нашей кухни подошел за милостыней какой-то старый солдат, пешком возвращавшийся из Франции в родной приход. Я как раз снимала с молока сливки, когда он попросил у нашей молочницы дать ему поесть и обмолвился, что он не простой солдат, что ему довелось видеть настоящие чудеса и ту девушку, которую теперь называют Орлеанской Девственницей.

— Пусть он войдет, — велела я и моментально сползла с высокой табуретки.

— Он же грязный, — возразила молочница. — Дальше крыльца ни за что его не пущу.

Шаркая ногами, солдат поднялся на крыльцо, скинул с плеч ранец и тоскливо проскулил:

— Если вы, маленькая госпожа, дадите немного молока и еще, может, краюшку хлеба несчастному солдату, воевавшему за своего правителя и свою страну…

— Что ты там говорил об Орлеанской Девственнице? — прервала я. — И о чудесах?

Служанка у меня за спиной, что-то сердито бормоча себе под нос, отрезала краюху ржаного хлеба, налила в грубую глиняную кружку молока и подала солдату. Тот с жадностью схватил еду, одним глотком опустошил кружку и снова жалобно посмотрел на молочницу.

— Рассказывай! — потребовала я.

Молочница утвердительно кивнула, давая ему понять, что он в первую очередь обязан повиноваться именно мне. Тогда солдат повернулся ко мне, поклонился и поведал вот что:

— Я служил у герцога Бедфорда[3] во Франции, когда до нас донеслись слухи о какой-то девушке, которая верхом на коне возглавляет французское войско. Одни считали ее ведьмой, другие были уверены, что она в сговоре с самим дьяволом. Но та французская шлюха, которую я…

Служанка щелкнула пальцами, и солдат, поперхнувшись непристойностью, тут же осекся и начал снова:

— Но та молодая особа, с которой я водил знакомство, — она была француженкой — сообщила мне, что эта девушка из Домреми по имени Жанна вроде бы давно слышит голоса ангелов и утверждает, что вскоре на голове дофина водрузится корона Франции и что ее заботами он займет трон, принадлежащий ему по праву. Речь шла о самой обыкновенной деревенской девушке. Однако моя знакомая была убеждена, что ангелы обратились к ней с призывом спасти свою страну от нас, англичан.

— Этой Жанне действительно являлись ангелы? — в страшном возбуждении воскликнула я.

Он льстиво мне улыбнулся.

— Да, маленькая госпожа. Еще когда она была совсем девочкой, не старше тебя.

— Но как же она заставила людей прислушаться к себе, заставила понять, что она особенная?

— О, так ведь она скакала верхом на большом белом коне и носила мужскую одежду и даже доспехи! И у нее было собственное знамя с лилиями и ангелами, а потом, когда она все-таки добилась своего и попала во дворец, то сразу узнала французского дофина среди целой толпы придворных.

— Она носила доспехи? — в изумлении отозвалась я.

Мне казалось, что передо мной перелистывают страницы моей жизни, а не жизни какой-то странной французской девушки. Интересно, думала я, а кем бы стала я, если бы люди наконец поняли, что и со мной беседуют ангелы, как с этой Жанной?

— Да, носила доспехи и сама вела воинов в атаку, — подтвердил солдат. — Я видел это собственными глазами.

— Принеси ему мяса и налей кружку эля, — распорядилась я, махнув служанке рукой.

Та побежала в кладовую, а я вышла из молочной, спустилась с крыльца и направилась к каменной скамье возле задней двери. Солдат тут же последовал за мной и прямо-таки рухнул на скамью — было заметно, что он страшно измучен долгой дорогой и очень голоден. Я же осталась стоять и ждала, пока не вернулась служанка и не опустила к его ногам тарелку с едой; он тут же подхватил тарелку и прямо руками принялся запихивать угощение в рот. Он ел, словно изголодавшийся пес, без всякого достоинства, но, как только покончил с едой и осушил большую кружку эля, я немедленно возобновила допрос.

— Где ты впервые ее видел?

— Ах, — вздохнул он и с некоторым сожалением вытер рот рукавом. — Мы осадили французский город, который называется Орлеан, и не сомневались в победе — мы тогда одерживали их одну за другой. К тому же у нас на вооружении имелся большой лук, какого у них не было, так что мы могли запросто срезать их со стен, для нас это было все равно что сбивать бочки на стрельбище. Я тоже был среди лучников… — Он вдруг запнулся, словно устыдившись своей похвальбы, и поправился: — Ну, то есть я стрелы делал. Но наши лучники выигрывали для нас одно сражение за другим…

— Это все неважно. Что там насчет Жанны?

— Так о ней и речь. Но тебе, маленькая госпожа, надобно уяснить, что у них, у французов, не было ни малейшего шанса на победу. Куда более мудрые и храбрые воины, чем Жанна, отлично понимали, что проиграли. Да они каждое сражение проигрывали…

— А она? — прошептала я.

— Она настаивала, что слышала голоса. Якобы ангелы велели ей отправиться к тому французскому принцу — вообще-то он был полным ничтожеством, пустышкой, — и заставить его взойти на трон и сделаться королем, а потом, собравшись с силами, изгнать нас, англичан, из наших же владений во Франции. И ведь она действительно сумела добраться до этого принца! Сказала ему, что он должен принять королевскую корону, а ее поставить во главе французской армии. Ну, дофин, наверно, и решил: а что, если девица и впрямь обладает даром провидения? Хотя, конечно, сомнения у него имелись. Впрочем, терять ему было нечего. Тем более что очень многие в эту Жанну поверили, особенно воины. Она хоть и была самой обыкновенной деревенской девчонкой, но носила мужское платье и рыцарские доспехи, и у нее было собственное знамя с вышитыми на нем лилиями и ангелами. А еще она отправила в одну церковь человека, точно указав ему, где спрятан меч какого-то знаменитого крестоносца, и этот меч действительно нашли, причем именно там, где она указала. Меч, никем не обнаруженный, пролежал в церкви много-много лет.

— Все действительно так и было?

Солдат хрипло рассмеялся, закашлялся и сплюнул комок мокроты.

— Кто его знает? Может, и есть в том доля правды. Моя-то знакомая шл… то есть та француженка… так вот, она считала эту Жанну святой и все повторяла: «Сам Господь призвал ее спасти нашу Францию от англичан» — ей казалось, что Жанну ничем нельзя сразить, даже мечом, поскольку она, ну, как маленький ангел.

— А какая она была, эта Жанна?

— Да обыкновенная девушка, вроде тебя. Маленькая, ясноглазая. И сразу видно, что себе на уме.

Сердце у меня чуть не выпрыгнуло из груди.

— Вроде меня?

— Очень даже похожа.

— Неужели и ей тоже все время указывали, как поступить? Укоряли, что она ничего не понимает?

Он покачал головой:

— Нет-нет, это она всеми командовала! И действовала по своему разумению. Я же говорю, она была очень даже себе на уме. И хорошо знала, что именно должна сделать. Она возглавила армию более чем в четыре тысячи человек и обрушилась на нас совершенно неожиданно, когда мы расположились лагерем у стен Орлеана и приготовились к осаде. И наши лорды не сумели поднять людей в атаку: все боялись сразиться с ней; да что там, всех нас просто ужас охватывал, стоило нам ее увидеть. Так что никто и меч против нее поднять не осмелился. Все мы были убеждены: победить ее невозможно. В итоге мы снялись с места и двинулись к Жаржо, а Жанна со своим войском преследовала нас по пятам и постоянно атаковала. Постоянно! В общем, перепугались мы до смерти и готовы были поклясться, что это настоящая ведьма.

— Так все-таки кто она: ведьма или святая, исполняющая волю Бога? — задала я самый важный вопрос.

— Я видел ее в Париже, — ответил солдат с улыбкой. — Ничего дьявольского в ней не было. И никакого зла тоже не чувствовалось. А выглядела она так, словно сам Всевышний посадил ее на красивого белого коня. Мой господин называл ее цветком рыцарства.

— Значит, она была хорошенькой? — уточнила я.

Сама-то я красотой отнюдь не блистала, что, судя по всему, стало большим разочарованием для моей матери, но не для меня: я была выше тщеславия.

Покачав головой, солдат произнес именно те слова, которые мне хотелось услышать:

— Нет, хорошенькой она не была. Никто, пожалуй, ее хорошенькой не назвал бы. Да она и на девушку-то не особенно походила. Казалось только, будто от нее свет исходит.

Я кивнула. Именно в тот миг я и поняла… все-все!

— Она что же, до сих пор сражается?

— Господь с тобой, глупышка! Конечно же нет! Она давно мертва. Уж… лет двадцать с тех пор минуло.

— Она погибла?

— После Парижа удача от нее вроде как отвернулась; победа ее была близка, однако мы сумели отбиться и отогнали ее от самых городских стен. Ты только подумай, маленькая госпожа: она ведь чуть не взяла Париж! А потом ее предали. Какой-то бургундский солдат прямо во время боя стащил Жанну с ее белого коня и продал англичанам. — Нищий ветеран помолчал и сухо добавил: — Мы, англичане, ее и казнили. Сначала обвинили в ереси, потом сожгли.

Я была в ужасе.

— Но ты же сказал, что она следовала указаниям ангелов!

— Да. Жанна до самой смерти уверяла, что слышит их голоса и следует их советам, — каким-то бесцветным голосом подтвердил он. — Ее осмотрели с ног до головы и были вынуждены признать, что она и впрямь девственница. Та самая Девственница Жанна. И она все правильно понимала; она видела, что во Франции нас ждет поражение. А теперь мы, по-моему, окончательно проиграли войну.[4] Она сделала королем этого жалкого французского дофина и превратила разрозненные отряды в настоящую армию. О, это была необычная девушка! Вряд ли когда-нибудь появится подобная ей. Огонь в ее душе вспыхнул задолго до того, как ее возвели на костер. И огонь, что горел в душе Жанны, был поистине священным. Он был зажжен самим Святым Духом…

— И я такая же, — судорожно вздохнув, прошептала я.

Увидев мое восхищенное лицо, солдат рассмеялся.

— Нет, маленькая госпожа, это всего лишь старые сказки. У такой девочки, как ты, нет ничего общего с Жанной. Она мертва и вскоре будет забыта. Даже прах ее развеяли по ветру, чтобы никто не мог собрать его, упокоить в усыпальнице и поклоняться ей как героине.

— Но Господь действительно говорил с ней, с простой девушкой, — возразила я. — Не с королем, не с юношей — с нею, с девушкой!

— Да, — согласно кивнул старый воин, — полагаю, она-то была совершенно в этом убеждена. Не сомневаюсь, что она действительно слышала голоса ангелов. Наверняка слышала! Иначе никогда бы не сумела совершить ни одного из своих подвигов.

Тут гувернантка пронзительным голосом позвала меня с парадного крыльца, и это на минутку меня отвлекло. Тем временем старый солдат успел поднять свой ранец и забросить на плечо.

— Но ведь все это правда? — допытывалась я, нагоняя его и пытливо заглядывая ему в глаза, когда он, чуть прихрамывая, уже шагал через конюшенный двор к воротам, что выходили на проезжую дорогу.

— Солдатские байки, — равнодушно обронил он. — Можешь все это забыть. И ее тоже. А уж меня-то, видит Бог, и вовсе вряд ли кто вспомнит.

В общем, я отпустила его. Но Жанну не забывала и никогда не забуду. Каждый раз я обращалась к ней в своих молитвах и просила указать мне путь, а порой, крепко зажмурившись, тщетно старалась представить ее себе. С того дня любой солдат, останавливавшийся у ворот нашего Блетсо и просивший милостыню, получал тарелку еды, и ему непременно велели дождаться маленькой леди Маргариты, которая захочет с ним побеседовать. За мной посылали, и я действительно всегда выясняла у каждого такого солдата, довелось ли ему побывать в орлеанских фортах Огюстен и Турель и в самом Орлеане, в Жаржо, в Божанси, в Пате, в Париже. Мне были известны все без исключения места, где Жанна выигрывала бои, известны так же хорошо, как названия соседних с Блетсо деревень у нас в Бедфордшире. Некоторые из забредавших к нам солдат действительно участвовали в этих сражениях, а кое-кому посчастливилось видеть и саму Жанну. Но все описывали ее одинаково: хрупкая девушка верхом на огромном белом коне, над головой развевается знамя с вышитыми на нем лилиями. Она всегда мелькала именно там, где битва была наиболее жестокой и яростной; эта девушка вела себя точно принц, восходящий на престол и поклявшийся принести мир и победу в свою страну; она отдала жизнь служению Богу; она была самой обыкновенной девушкой, вроде меня, но стала настоящей героиней.


На следующее утро за завтраком выяснилось, почему мне запретили молиться по ночам: мать велела мне готовиться к путешествию, к долгому путешествию, как сказала она.

— Мы отправляемся в Лондон, ко двору короля Генриха.

Предвкушая эту поездку в столицу, я пришла в страшное возбуждение, но сдерживалась, стараясь ничем не выдать своего восторга, — все-таки я не какая-то там тщеславная гордячка! Я лишь смиренно склонила голову и прошептала:

— Как вам будет угодно, госпожа матушка.

На самом деле эта поездка представлялась мне лучшим из того, что могло случиться в моей скучной жизни. Здесь, в Блетсо, в сердце тихого графства Бедфордшир, у меня не было ни малейшей возможности проявить свою стойкость и умение сопротивляться опасностям и соблазнам светского общества, а также не было нужды преодолевать различные, еще не ведомые мне искушения; здесь меня окружали только наши слуги и мои сводные братья и сестры, которые были старше меня и считали, что на такую «мелочь», как я, можно просто не обращать внимания. В своем воображении я часто рисовала, как Жанна д'Арк пасла отцовских овец у себя в Домреми, такой же деревушке, как и Блетсо, затерянной среди бескрайних лугов и пашен. Она и тогда не жаловалась на однообразие, а терпеливо ждала, внимая голосам ангелов, призвавших ее в итоге к великим свершениям. Вот и мне следовало вести себя точно так же.

Однако мне не давала покоя мысль о том, что решительное намерение матери отправиться в Лондон связано как раз с той вестью, которой я постоянно ждала. «Что, если именно с этого момента мне суждено идти навстречу своему величию?» — думала я. И не находила причин сомневаться в этом. Ведь теперь нам предстояло жить при дворе доброго короля Генриха VI, который наверняка обрадуется моему приезду — в конце концов, я его кузина, одна из ближайших его родственниц. Наши с ним деды были сводными братьями,[5] а это очень близкое родство, и оно особенно много значит, если один из братьев становится королем, а второй нет; кстати, еще дед Генриха подписал указ о признании нас, Бофоров, своими законными родственниками, хотя и не наследниками престола. И потом, конечно, от короля не укроется, что от меня, как и от него самого, исходит свет святости, а значит, он непременно признает во мне не только свою кровную родственницу, но и родственную душу. Но вдруг он решит оставить меня при дворе? Что ж, почему бы и нет? Может, он пожелает включить меня в число своих советников? Ведь сделал же тот французский дофин своей советницей Жанну д'Арк. А я кузина короля, и мне уже почти являются в видениях разные святые, хотя мне всего девять лет. И я почти научилась слышать голоса ангелов и готова молиться ночи напролет, только бы мне не запрещали. Вот если б я родилась мальчиком, то, наверное, стала бы уже принцем Уэльским. Иногда мне очень любопытно, сильно ли они жалеют, что я не мальчик? Может, они именно из-за этого отказываются замечать тот внутренний свет, что от меня исходит? А может, обладая чрезмерным тщеславием и чрезмерной греховной гордостью из-за своего знатного происхождения, они горюют лишь о том, что я родилась девочкой, и попросту игнорируют величие моей божественной святости?

— Хорошо, госпожа матушка, я все поняла.

— Что-то ты не больно обрадована, — промолвила мать. — Разве тебе не интересно, почему мы туда отправляемся?

Я заставила себя разлепить губы.

— Интересно. Вы не могли бы объяснить мне?

— К сожалению, вынуждена тебе сообщить, что ваша помолвка с Джоном де ла Полем должна быть расторгнута. Когда мы заключали ее, это считалось весьма хорошей партией — тебе, правда, было тогда всего шесть лет, — но теперь от этого брака следует отказаться. В общем, когда королевские судьи спросят тебя, хочешь ли ты расторгнуть эту помолвку, ты скажешь «да», вот и все. Ты поняла меня?

— А что же мне отвечать на их расспросы? — встревожилась я.

— Тебе не нужно будет отвечать ни на какие расспросы, ты лишь согласишься с необходимостью расторгнуть эту помолвку. Просто скажешь «да».

— А вдруг они станут допытываться, не кажется ли мне, что эта помолвка заключена по воле Божьей? Или что она была послана Всевышним на мои молитвы?

Мать тяжко вздохнула: судя по всему, я изрядно надоела ей своими колебаниями и сомнениями.

— Поверь мне, никто ни о чем таком тебя не спросит.

— А что будет потом?

— Потом наш король милостиво назначит тебе нового опекуна и сам выберет подходящего жениха.

— Значит, я снова буду с кем-то помолвлена?

— Разумеется.

— А нельзя ли мне просто уйти в монастырь? — еле слышно пролепетала я, хоть и представляла заранее ее реакцию; никто в семье не желал принимать во внимание мои духовные способности! — Ведь когда я освобожусь от той помолвки, мне уже ничто не помешает стать монахиней, верно?

— Господи, какой еще монастырь, Маргарита! Не говори глупостей. Твой долг — родить сына и наследника семейства Бофор и всего дома Ланкастеров, юного родича короля Англии. Видит Бог, этим Йоркам мальчиков и так достаточно. А нашему дому непременно нужен наследник. И ты подаришь его.

— Но мне кажется, у меня призвание…

— Твое призвание — стать матерью наследника дома Ланкастеров, — резко прервала меня мать. — Это достаточно высокая цель для любой девушки. А теперь ступай и готовься к отъезду. Служанки уложат твою одежду; главное, свою куклу взять не забудь.

Конечно, я захватила с собой и куклу, и старательно переписанный от руки молитвенник. Я хорошо читала и по-французски, и по-английски, но ни латыни, ни греческого не знала; мать ни за что не соглашалась взять мне учителя, полагая, что девочке образование ни к чему. Я прямо-таки мечтала прочесть Евангелия и псалмы на латыни, но, увы, этими языками я совершенно не владела, а рукописные копии на английском были крайне редки и очень дороги. Мальчиков почему-то учили и латыни, и греческому, и многим другим предметам, а девочек — в лучшем случае! — только чтению и письму; желательно было, впрочем, чтобы девочки умели шить, вести хозяйство, следить за порядком в доме и играть на каком-нибудь музыкальном инструменте. Приветствовалось также их умение восторгаться поэзией. А вот если бы я стала аббатисой, то наверняка имела бы доступ к какой-нибудь большой библиотеке и могла бы приказать переписчикам копировать для меня любые тексты, какие угодно. Я бы заставляла послушниц целыми днями читать мне вслух и стала бы по-настоящему образованной, в отличие от всех прочих невежественных и глупых молодых девиц.

Если бы мой отец остался жив, он, возможно, позволил бы мне изучать латынь. Я слышала, что он и сам был большим любителем книг и даже кое-что сочинял. Несколько лет ему пришлось провести в плену во Франции, и он старался каждый день чему-нибудь учиться. К сожалению, он умер, не дожив всего несколько дней до моего первого дня рождения. Впрочем, мое появление на свет, видимо, представлялось ему событием весьма малозначимым; когда гонец сообщил ему, что у его жены, моей матери, начались схватки, он и не подумал спешить домой, а предпочел остаться во Франции, где руководил очередной военной кампанией, тщетно пытаясь вернуть утраченное богатство. Дома он появился еще лишь раз, незадолго до того, как мне исполнился год, и вскоре умер, так что не успел толком познакомиться ни со мной, ни с моими распрекрасными талантами.

Мне было известно, что до Лондона три дня пути. Мать, естественно, намеревалась ехать на своем коне, а мне предстояло торчать на седельной подушке позади одного из наших грумов; его звали Уот, и он считал себя самым обаятельным парнем на кухне и в конюшне. Он постоянно мне подмигивал, словно вообразил, что я способна унизиться до дружеского общения с каким-то простолюдином. На его подмигивания я отвечала хмурым взглядом и всячески старалась ему напомнить, что принадлежу к знатному семейству Бофор и он по сравнению со мной никто. Когда я, усевшись позади него, была волей-неволей вынуждена ухватиться за его кожаный пояс, он обратился ко мне: «Ну что, держишься крепко? Как у нас говорится, обними меня покрепче, да смотри не отпускай!»; я лишь холодно кивнула, словно предупреждая, что не желаю вступать с ним в беседы и всю дорогу до Амптхилла слушать его глупую болтовню.

Тогда он стал петь, и это оказалось ничуть не лучше болтовни; он, не умолкая, исполнял самые разные песни, любовные и трудовые, — так обычно поют крестьяне на лугу, убирая сено. Впрочем, пел он весело и довольно приятным тенором, и в итоге вся наша охрана, ехавшая рядом с нами, дабы в случае чего защитить нас от вооруженных бандитов, которые в те дни так и рыскали по всей Англии, начала ему подпевать. Мне очень хотелось, чтобы мать велела им умолкнуть, а если уж петь, то, по крайней мере, псалмы, но, судя по всему, ей и самой это пение приносило удовольствие. Она с наслаждением подставляла лицо теплым лучам весеннего солнышка, а потом, поравнявшись со мной, спросила с ласковой улыбкой:

— Устала, Маргарита? Ничего, недолго осталось. Сегодня переночуем в аббатстве Лангли, а завтра отправимся прямиком в Лондон.


Я оказалась совершенно ни к чему в жизни не подготовленной; те, кто должен был обо мне заботиться, даже не научили меня скакать верхом! Более того, мне не разрешили самостоятельно сидеть на лошади, которую вел бы кто-то из слуг, и, когда мы въехали в Лондон, я самым позорным образом тряслась на седельной подушке позади нашего грума. Было совершенно очевидно, что прибыли мы из глубокой провинции; сотни людей на улицах, на рыночных площадях и у входов в лавки останавливались и с изумлением глазели на полсотни наших сопровождающих самого что ни на есть крестьянского вида. Господи, думала я, какая же из меня героиня, спасительница Англии, если меня, точно какую-то деревенскую замарашку, отправившуюся на ярмарку продавать гусей, заставляют ехать позади этого Уота, крепко вцепившись в его ремень? Уж во всяком случае, в эти минуты на наследницу дома Ланкастеров я точно не походила. И остановиться нам пришлось в гостинице, а не в королевском дворце и даже не во дворце герцога Саффолка, моего бывшего опекуна, который долгое время пребывал у короля в жесточайшей немилости, а недавно и вовсе умер. Молясь на ночь, я пожаловалась Пресвятой Деве Марии, что у нас даже своего приличного дома в Лондоне нет, и сразу же вспомнила, что и Ей пришлось мириться с захудалой гостиницей в Вифлееме, хотя у царя Ирода нашлось бы во дворце сколько угодно свободного места. Да уж, там точно имелось куда более подходящее помещение, чем хлев. Особенно если учесть, кем была Она. Поразмыслив об этом, я устыдилась своих суетных желаний и решила, что впредь постараюсь быть такой же смиренной, как Дева Мария.

По крайней мере, утешала я себя, у меня вскоре появятся лондонские наряды. Прежде чем отправиться ко двору и расторгнуть мою помолвку, мать пригласила прямо в гостиницу закройщиков и швей, и они изготовили для меня одно чудесное платье. От них я узнала, что теперь придворные дамы носят высоченные головные уборы, и приходится приседать или наклонять голову, чтобы пройти в дверь, даже если дама семи футов росту! Еще они рассказали, что наша королева, Маргарита Анжуйская, очень любит красиво одеваться, и недавно ей сшили новый наряд, цвета рубина, из шелка, окрашенного какой-то небывалой краской; такого платья, алого, как кровь, больше ни у кого нет. Моя мать для контраста заказала мне второе платье — белоснежное, как у ангела, а по подолу велела расшить его красными ланкастерскими розами, которые напомнят всем: я наследница великого дома, хоть мне всего лишь девять лет. И только когда наши новые наряды были наконец готовы, мы смогли сесть на барк и отправиться вниз по Темзе к королевскому дворцу, где я должна была познакомиться с королем и объявить о расторжении своей предыдущей помолвки.

Сам процесс расторжения вылился для меня в большое разочарование. Я была уверена, что действительно предстану перед королевским судом, мне будут задавать вопросы, а я смущенно, но твердо дам понять, что сам Господь указал мне на невозможность заключения брака между мной и Джоном де ла Полем. И я уже предвкушала, что потрясу своим выступлением воображение высоких судей, подобно тому, как юный Иисус потряс своей рассудительностью ученых мужей в Храме.[6] Я придумала, например, историю о вещем сне, где мне был приказ свыше не выходить замуж за этого человека, поскольку у меня более высокое предназначение: сам Господь избрал меня для спасения Англии! А потому я непременно стану английской королевой и буду подписывать свои письма «Margaret R.» — королева Маргарита. Но ни малейшей возможности обратиться к высокому суду с блистательной речью мне так и не подвернулось. Все было решено и подписано еще до нашего прибытия во дворец; единственное, что мне позволили, — это произнести: «Я отрекаюсь» — и подписаться под своим отречением, то есть попросту вывести имя Маргарита Бофор. Дело было сделано. А моим мнением никто даже не поинтересовался.

Некоторое время мы ждали у дверей большого парадного зала, но вскоре оттуда вышел кто-то из королевских придворных и выкрикнул: «Леди Маргарита Бофор!»; все стали озираться и искать меня глазами. Вот тут-то и наступил самый счастливый для меня момент — было поистине чудесно сознавать, что все смотрят на меня, однако я не забыла должным образом опустить глаза долу и отвергнуть мирское тщеславие. Так, с потупленными очами, моя мать и ввела меня в тронный зал.

Король восседал на высоком троне под государственным флагом; рядом был еще один трон, почти такой же высокий, на нем сидела королева. По-моему, она была очень хорошенькая — светловолосая, темноглазая, с пухлым округлым личиком и красивым прямым носом, — только слишком избалованная. Король с ней рядом, со своими блеклыми, какими-то бесцветными волосами, напоминал бледную тень. Если честно, при первом взгляде на него я не заметила хотя бы проблеска того божественного света, который, с точки зрения многих, от него исходил.[7] Он выглядел как самый обычный человек. И милостиво мне улыбнулся, когда я, едва войдя в зал, склонилась в глубоком реверансе. Королева же, едва скользнув глазами по красным розам у меня на подоле и по маленькой короне на моей голове, удерживавшей легкую вуаль, тут же равнодушно отвернулась, словно решив, что я совершенно не заслуживаю ее внимания. И тогда я рассудила: разве может эта француженка понять, кто я? Хотя вообще-то ей уже должны были разъяснить: если она так и не родит ребеночка, то дому Ланкастеров придется подыскать себе другого наследника, и это, вполне возможно, будет именно мой сын. Если бы она это понимала, то, наверное, проявила бы ко мне куда больший интерес. Но нет, слишком уж она была светской и тщеславной. Эти французы вообще все такие, насколько я успела понять из прочитанных мною романов. Я не сомневалась, что она не заметила бы и того света, который исходил от самой Орлеанской Девственницы! Совершенно не удивительно, что она не проявила ко мне участия.

Рядом с королевой сидела невероятно красивая женщина, таких красавиц я в жизни своей не видела. На ней было голубое платье, расшитое серебряной нитью, из-за чего чудесная ткань переливалась как вода. А порой казалось, что она с ног до головы покрыта сверкающей чешуей, точно рыбка. Заметив, что я не могу оторвать от нее глаз, она ласково мне улыбнулась, и от этой улыбки все ее лицо вспыхнуло теплым светом и стало еще краше, словно солнечный зайчик сверкнул на поверхности воды летним днем.

— Кто это? — спросила я у матери.

Она ущипнула меня за руку, напоминая, что я должна молчать, и тихо ответила:

— Жакетта Риверс,[8] и немедленно перестань на нее пялиться.

Мать еще раз меня ущипнула, заставляя вернуться к действительности. Будто очнувшись от чар, я снова низко склонилась в реверансе и с улыбкой посмотрела на короля, который как раз обратился к моей матери:

— Опекунами твоей дочери я назначаю своих сводных братьев Эдмунда и Джаспера Тюдоров, нежно мною любимых. Впрочем, до брака она может по-прежнему жить с тобой.

Королева слегка повернулась к Жакетте Риверс и что-то тихо промолвила; та слушала ее, чуть наклонившись вперед, словно ива над ручьем; легкая вуаль, спадавшая с ее высокого головного убора, усиливала это впечатление. Мне показалось, что королева отнюдь не в восторге от решения своего супруга, ну а меня и вовсе оно ошеломило. Я все-таки надеялась, что и моего согласия кто-нибудь спросит, и тогда я попыталась бы объяснить, что не хочу никакой новой помолвки, что мне предначертана совсем иная жизнь, святая и благочестивая, но мое мнение не учитывалось. Мать, выслушав короля, просто поклонилась и отступила на шаг назад. Вперед тут же вышел кто-то другой, и я поняла: рассмотрение моего дела закончено. Собственно, король едва успел на меня взглянуть, но так ничего обо мне и не узнал; во всяком случае, теперь он знал обо мне не больше, чем до моего появления в этом зале. Однако преспокойно передал меня новому опекуну, человеку, совершенно мне чужому. Неужели даже король не догадался, что я особенная и что мне свойственна особая святость? Неужели у меня так и не будет возможности поведать ему о том, что и у меня колени святой?

— А можно мне сказать несколько слов? — прошептала я матери.

— Конечно нет, — отрезала она.

Но как же король узнает, кто я, если даже Господь не спешит открывать ему правду?

— И что теперь будет? — не отставала я от матери.

— Теперь мы подождем, пока король не пообщается с прочими подателями петиций, и пойдем обедать, — тихо отозвалась она.

— Нет, я имею в виду, что теперь будет со мной?

Мать посмотрела на меня как на дурочку; ее явно удивило, что я так и не поняла главного.

— Ты снова помолвлена, — пояснила она. — Разве ты сама не слышала? Надо быть более внимательной, Маргарита. Это куда более выигрышная партия: твоим опекуном, а затем и мужем станет Эдмунд Тюдор, сводный брат короля по матери. Эти Тюдоры — сыновья королевы Екатерины Валуа от ее второго брака с Оуэном Тюдором. Их двое, Эдмунд и Джаспер, и обоих король очень любит. Они оба наполовину королевской крови,[9] и оба считаются фаворитами Генриха. Твоим мужем станет старший, Эдмунд.

— А разве он не захочет сначала со мной познакомиться?

— Зачем ему это?

— Ну, вдруг я не понравлюсь ему?

Покачав головой, мать честно сообщила:

— Да им нужна вовсе не ты, а сын и наследник, которого ты выносишь и родишь для них.

— Но ведь мне только девять лет!

— Ничего, он может подождать, пока тебе не исполнится двенадцать.

— И тогда мне придется выйти за него замуж?

— Ну естественно! — бросила мать с раздражением, словно мой вопрос являлся несусветной глупостью.

— А сколько ему самому будет тогда лет?

С минутку подумав, мать заключила:

— Двадцать пять.

— И где же он будет спать? — удивилась я, испуганно захлопав глазами.

Мне казалось, что в нашем доме в Блетсо просто не хватит свободных комнат для такого взрослого молодого мужчины, для его свиты, да еще и для его младшего брата.

— Ох, Маргарита, — рассмеялась мать, — тогда ты будешь жить уже не со мной в Блетсо, а у него в Уэльсе, в замке Ламфи. Вместе с ним и его братом.

Я еще больше испугалась.

— Госпожа матушка, неужели, как только мне исполнится двенадцать, вы отошлете меня из дома? Совсем одну? В далекий Уэльс? Чтобы я поселилась там с двумя взрослыми мужчинами?

Она пожала плечами, словно говоря этим жестом: мне очень жаль, но тут ничего не поделаешь, и ответила:

— Эдмунд Тюдор для тебя — прекрасная партия. Вы оба королевской крови, и если у тебя родится сын, он станет одним из наиболее вероятных претендентов на престол. Ты кузина короля, твой будущий муж — его сводный брат. Так что твои сыновья, сколько бы ты ни родила, навсегда поставят преграду между троном и Ричардом Йорком. Думай в первую очередь об этом, а не о каких-то пустяках!

АВГУСТ 1453 ГОДА

Хотя мать и обещала, что время пройдет быстро, этого не случилось. Дни тянулись один за другим, не было им конца, и ровным счетом ничего интересного в нашей жизни не происходило. Мои сводные братья и сестры — от первого брака моей матери с Иоанном — даже теперь, когда я уже была помолвлена с одним из братьев Тюдоров, выказывали мне уважения не больше, чем когда я считалась невестой де ла Поля. Наоборот, они постоянно надо мной насмехались и пугали, что Уэльс, куда я скоро поеду, населен в основном ведьмами и драконами, а дорог там вообще нет, лишь огромные мрачные замки высятся среди густых темных лесов. Там, говорили они, волшебницы, подвластные богине вод, поднимаются со дна рек и озер и опутывают своими чарами простых смертных; там полно огромных страшных волков, которые собираются в большие стаи и охотятся на людей, и так далее, и тому подобное. В общем, все шло своим чередом, пока однажды вечером за семейной молитвой мать не произнесла имени нашего короля с какой-то особой преданностью, а потом заставила всех нас лишних полчаса провести на коленях и молиться за здоровье Генриха VI, поскольку, как она сказала, для него наступили трудные времена. Мать велела нам также помолиться Богородице с просьбой: пусть защитит дитя, которое королева носит под сердцем, и сделает так, чтобы это оказался мальчик, наследный принц дома Ланкастеров.

Я, конечно, помолилась вместе со всеми за здоровье королевы, но «аминь» добавлять не стала: уж больно неприязненно она тогда отнеслась ко мне. И потом, я уже понимала, что каждый ребенок, который родится у королевы, все дальше будет отодвигать меня в долгой череде наследников ланкастерского трона. Разумеется, я не стала желать зла ее будущему младенцу, ведь это явно было бы проявлением враждебности и зависти, то есть двойным грехом, но полагала, что Царица Небесная и так поймет, отчего я проявляю столь мало рвения в молитвах о королевском отпрыске; я не сомневалась, что Ей отлично известно, как это трудно — иметь не меньше прав на трон, чем все прочие наследники, но при этом быть всего лишь девочкой. Было ясно, что как бы ни сложилась моя судьба, мне все равно никогда не стать королевой, этого попросту никто не допустит. А вот если у меня родится сын, то уж у него-то будут все основания претендовать на монарший престол. У Пресвятой Девы Марии тоже был сын и тоже именно такой, какого все и хотели; благодаря этому Она стала Царицей Небесной и могла бы подписываться «Mary R.» — Mary Regina.[10]

Дождавшись, когда из часовни уйдут все мои сводные братья и сестры, которые, естественно, спешили к обеденному столу, я спросила у матери, почему вдруг потребовалось с особым рвением молиться за здоровье нашего короля. Что она имела в виду под словами «для него наступили трудные времена».

— Видишь ли, — отозвалась мать с весьма озабоченным видом, — сегодня я получила письмо от твоего нового опекуна Эдмунда Тюдора, и он сообщает, что король снова впал в транс. Молчит, совершенно не двигается, а только сидит, уставившись в землю; ничто не способно вывести его из этого состояния.

— Может, с ним беседует Господь?

— Кто его знает? — с легким возмущением фыркнула мать. — Ну кто может это знать? Твоя набожность, Маргарита, безусловно, делает тебе честь, но ты должна понять: если с нашим королем сейчас беседует Господь, то Он выбрал для этого не самое лучшее время. Прояви Генрих хоть малейшую слабость — и герцог Йоркский не преминет воспользоваться этим и захватит власть. Королева уже обратилась к парламенту с требованием на время болезни Генриха все королевские полномочия передать ей, только парламентарии никогда не окажут доверия этой француженке и, скорее всего, назначат регентом именно Ричарда, герцога Йоркского. Когда нами действительно станут править Йорки, ты сама увидишь, как быстро наша судьба изменится к худшему.

— Что же тогда произойдет?

— Ну, если король так и не выздоровеет, то править нами будет не он, а Ричард Йоркский вместе со всем своим семейством, и он будет иметь полное право наслаждаться властью регента до тех пор, пока младенец, которого королева носит в чреве, не достигнет возраста, когда его можно будет короновать. За эти полтора десятка лет Йорки вполне успеют захватить все самые лучшие должности, в том числе и церковные, и не только в Англии, но и во Франции. — Мать была настолько раздражена, что, как пришпоренная, мчалась в сторону обеденного зала, невольно обгоняя меня. — Я, кстати, вполне готова даже к тому, что они придут ко мне и заявят об отмене твоей помолвки с Тюдором. Во-первых, так они воспрепятствуют усилению дома Ланкастеров, во-вторых, им гораздо выгоднее твое замужество с представителем дома Йорков, наследником которого и станет тогда твой сын. Что ж, в таком случае мне придется открыто выразить свое неповиновение, потому что мне хочется, чтобы благодаря твоему браку с Тюдором дом Ланкастеров продолжал не только существовать, но и укрепляться. Однако я отдаю себе отчет: если я не подчинюсь воле Ричарда Йорка, то неизбежно навлеку его гнев на себя и свою семью, что означает годы и годы неприятностей.

— Но почему? Почему этому придается такое значение? — не понимала я; мне приходилось почти бежать, чтобы не отставать от матери, которая, сама того не замечая, прямо-таки летела по длинному коридору. — Почему наши семьи должны соперничать? Ведь все мы принадлежим к одному королевскому роду. Все мы Плантагенеты, и наш общий великий предок — король Эдуард Третий. Все мы родственники, и Ричард, герцог Йоркский, такой же кузен[11] королю, как и я.

Мать так резко остановилась и повернулась ко мне, что подол ее платья, прошелестев по полу, поднял целую волну лавандового аромата от рассыпанных по коридору трав.

— В том, что мы происходим от одного общего предка, и есть причина нашей вражды. Все мы соперники на пути к престолу. Как известно, нет ничего хуже ссор между ближайшими родственниками. Да, мы, возможно, и близкие родственники, но одни из нас принадлежат к дому Йорков, а другие — к дому Ланкастеров. Никогда не забывай об этом! Мы, Ланкастеры, прямые потомки Эдуарда Третьего, дети его законного сына Джона Гонта, герцога Ланкастерского. Прямые потомки! Тогда как Йорки могут проследить свое родство с Джоном Гонтом только через его младшего брата Эдмунда. Они потомки младшего из сыновей Эдуарда Третьего, а не его законного наследника. Они могут претендовать на трон Англии только в том случае, если в семьях здравствующих Ланкастеров не будет ни одного сына. Итак, подумай, Маргарита, увеличиваются ли их шансы, если король то и дело пребывает в невменяемом состоянии, а его ребенок — неизвестно, кстати, будет ли это мальчик! — еще и на свет не появился? О чем, как ты считаешь, могут мечтать Йорки, зная, что ты прямая наследница дома Ланкастеров, но, увы, всего лишь девочка и пока еще незамужняя? Я уж не говорю о том, что ты, выйдя замуж, вполне можешь родить сына.

— Им хочется выдать меня замуж за кого-то из своих, да? — растерянно промолвила я, несколько ошарашенная вполне возможной перспективой очередной помолвки.

— Вот именно, — усмехнулась мать. — А если уж честно, они предпочли бы и вовсе увидеть тебя мертвой.

Подобное предположение заставило меня примолкнуть. Мысль о том, что такое огромное семейство, как дом Йорков, способно желать моей смерти, была довольно пугающей.

— Но ведь король наверняка вскоре придет в себя, и тогда все опять будет хорошо. У него вполне может родиться мальчик, который станет законным наследником дома Ланкастеров, и тогда проблема разрешится в высшей степени удачно, — скороговоркой протараторила я.

— Вот и моли Бога, чтобы наш король как можно скорее пришел в себя, — отрезала мать. — Хотя, на мой взгляд, тебе стоило бы молиться о том, чтобы у королевы вообще не было детей, способных занять то место, которое полагается тебе по праву. А еще, дочь моя, молись, пусть Господь поможет тебе поскорее выйти замуж и родить сына. Только тогда мы почувствуем себя в относительной безопасности от происков этих честолюбивых Йорков.

ОКТЯБРЬ 1453 ГОДА

Но король продолжал с улыбкой грезить наяву. А я, пребывая в одиночестве у себя в комнате, все старалась ему уподобиться — во всяком случае, мне говорили, что он ведет себя именно так: я сидела, уставившись в пол и мечтая, чтобы мне явился Господь, как является Он нашему святому королю. Я старалась отвлечься от шума конюшенного двора, находившегося как раз под окнами моей комнаты, от громкого пения, доносившегося из прачечной, от шлепков мокрого белья по стиральной доске; я пыталась от всего отрешиться, позволить душе воспарить и отлететь прямиком к Богу. Я надеялась почувствовать тот всепоглощающий покой, должно быть царивший в душе нашего короля, по слухам, не замечавшего ни встревоженных лиц советников, ни лица жены, ни новорожденного сынишку, которого она клала ему на руки, умоляя очнуться и поздороваться с маленьким принцем Эдуардом, наследником английского трона. Не слышал король и криков супруги, которая, испытывая порой раздражение, сердито требовала, чтобы он немедленно вернулся в реальность, иначе дом Ланкастеров окончательно падет.

Я тоже пыталась поймать то божественное состояние, в которое погружен был наш король, но мне вечно кто-нибудь мешал — барабанил в дверь комнаты или громко звал, требуя немедленно спуститься и заняться делом; меня насильно втягивали в повседневную жизнь, возвращали в наш привычный греховный мир, и мои благие намерения, разумеется, тут же улетали прочь. Вся Англия ломала голову над тем, как заставить короля выйти из транса, ведь пока он, несмотря на все усилия, сидел вот так, безучастный, внимавший лишь голосам ангелов, тот, кто сам себя назначил регентом Англии,[12] — Ричард, герцог Йоркский, — взял бразды правления в свои руки и стал распоряжаться всем от имени монарха. Нашей королеве Маргарите Анжуйской ничего не оставалось, как только собрать своих друзей и сторонников и просить их в случае необходимости защитить новорожденного принца. Одни лишь эти ее опасения уже пробудили в обществе тревогу. По всей стране стали проходить смотры вооруженных сил; аристократы раздумывали, продолжать ли им поддерживать королеву-француженку, которую ненавидит большая часть англичан, хоть она и стала матерью самого настоящего английского принца, или же лучше принять сторону красивого и всеми любимого истинно английского лорда Ричарда Йоркского и помочь ему реализовать его собственные честолюбивые планы.

ЛЕТО 1455 ГОДА

Наконец-то он пришел, день моей свадьбы. Я стояла у дверей церкви в своем самом лучшем платье; подвязанный под грудью широкий кушак плотно обхватывал мои ребра, а мои еще по-детски худенькие плечи и руки совершенно тонули в нелепо широких рукавах. Что же касается головного убора, то он был так тяжел — высоченный конус с проволочным основанием, — что моя бедная голова невольно клонилась вниз, а легкая вуаль, ниспадавшая с его верхушки, совершенно скрывала мое бледное обиженное лицо. Мать находилась рядом со мной; именно ей предстояло подвести меня к моему новому жениху и покровителю Эдмунду Тюдору, который решил, как это сделал бы, несомненно, и любой другой мудрый опекун, что наилучший способ соблюсти мои интересы — это вступить со мной в брак. Конечно, именно себя он считал наиболее подходящим кандидатом на роль моего супруга.

— Мне страшно, — шепнула я матери.

Она с высоты своего роста быстро окинула меня полупрезрительным взглядом. Я и впрямь была маленькой и головой доставала ей всего лишь до плеча. В двенадцать лет я еще выглядела ребенком: грудь плоская, как доска, а на теле, спрятанном под бесчисленными слоями одежды, не заметно никаких признаков растительности. Служанкам пришлось набить лиф моего платья кусками холстины, создавая видимость бюста. Я не просто выглядела, но и действительно была настоящим ребенком, которого не только отсылают из родного дома, но и заставляют исполнять женский, супружеский долг.

— Нечего тебе бояться! — бросила мать довольно сердито.

Тогда я предприняла новую попытку объясниться с ней и даже слегка дотронулась до ее рукава, желая хоть на минуту привлечь к себе ее внимание.

— Я надеялась, что мне позволят остаться девственницей, как Жанна д'Арк. Вы же знаете, госпожа матушка, как сильно я этого хотела. Всегда хотела. Я всегда мечтала уйти в монастырь. И сейчас моя мечта не изменилась. Возможно, там мне удалось бы услышать глас Божий. Что, если сам Господь призывает меня на монашеский путь и на служение только Ему? Нам бы стоило внять совету нашего священника. Может, спросить у него прямо сейчас, пока еще не слишком поздно? Ведь если мы нарушим волю Божью, мой брак станет настоящим богохульством…

Мать повернулась ко мне, крепко сжала в ладонях мои ледяные руки и с самым серьезным видом произнесла:

— Маргарита, ты должна наконец уяснить: ты никогда не сможешь сама выбирать свой жизненный путь. Ты девушка, а у девушек, по сути, нет никакого выбора. К тому же ты из королевской семьи, так что не сможешь сама найти себе мужа: тебе его, так или иначе, подыщут другие. У членов королевской семьи не принято вступать в брак по собственной прихоти, и ты это прекрасно знаешь. И самое главное: ты принадлежишь к дому Ланкастеров, уже одно это навсегда определяет, кому тебе хранить верность и кого любить. Ты должна служить своему дому, своей семье и своему мужу. Раньше я до определенной степени потворствовала твоим фантазиям и даже позволяла тебе читать разные книги; но теперь настало время забыть о глупых легендах и глупых детских грезах. Пора исполнить свой долг. Не думай, что тебе удастся от этого увильнуть, как сделал твой отец, воспользовавшись лазейкой, достойной только труса. Ты не сможешь так поступить.

Меня потрясло столь неожиданное упоминание об отце. Мать старалась никогда не говорить о нем, своем втором муже, разве что в форме смутных намеков и самых общих фраз. Я уже готова была полюбопытствовать, что это за лазейка, «достойная разве что труса», с помощью которой мой отец ускользнул от исполнения долга, но тут двери церкви распахнулись, и мне пришлось сделать несколько шагов вперед, принять руку моего жениха, а затем дать у алтаря клятву быть ему верной женой. Я чувствовала, как крепко крупная рука Эдмунда Тюдора сжимает мою ладонь, слышала его густой бас взрослого мужчины, когда он отвечал на вопросы священника; сама же я едва шептала. Затем Эдмунд как-то неловко надел мне на палец тяжелое кольцо из уэльского золота, и я невольно крепко сжала пальцы в кулак — иначе бы кольцо свалилось: оно было мне велико. Я удивленно посмотрела на своего жениха: неужели он считает, что все идет как по маслу? Ведь это обручальное кольцо слишком велико для моей детской руки. Да и сам он слишком велик для меня, двенадцатилетней девочки: в два с лишним раза старше, сильный взрослый мужчина, закаленный в боях и полный честолюбивых планов, человек суровый, даже жесткий, принадлежавший к семье, которая всегда страстно стремилась к власти. А я была еще совсем ребенком, жаждала жизни духовной и молилась об одном: пусть люди поймут, что я не такая, как все, что я особенная, что во мне есть свет Господень. Но, кажется, абсолютно всем, кроме меня, было на это наплевать.


Итак, отныне мне предстояла жизнь замужней дамы в замке Ламфи, в Пембрукшире, в самом сердце этого ужасного Уэльса. Впрочем, в первые месяцы мне некогда было даже скучать по матери и родным — столь сильно все вокруг отличалось от того, к чему я привыкла. Мне пришлось почти всему учиться заново. Большую часть времени я проводила в обществе служанок и разнообразных «помощниц», подвизавшихся в замке. Мой муж и его брат дома появлялись редко; порой они налетали подобно грозовой туче и вскоре снова исчезали. Вместе со мной в Ламфи прибыли только мои гувернантка и камеристка; все прочие обитатели замка были мне совершенно незнакомы. К тому же вокруг все говорили только на валлийском языке и недоуменно пялились на меня, когда я пыталась попросить у них по-английски стакан легкого эля или кувшин воды для умывания. Я так тосковала по родному гнезду, по дружеским лицам наших слуг, что была бы рада, наверно, увидеть даже Уота, нашего грума.

Замок был расположен весьма уединенно, вокруг — только высокие горы да хмурое небо. Я часто наблюдала, как из-за гор, подобно тяжелому влажному занавесу, наползают дождевые облака, которые полчаса спустя проливались холодными струями на серые сланцевые крыши и покрытые грязными потеками стены замка. Тамошняя часовня была на редкость холодной и неуютной; она казалась какой-то заброшенной, да и священник, по-моему, весьма пренебрежительно относился к своим обязанностям и крайне редко туда заглядывал; судя по всему, он и не заметил моего религиозного рвения, хотя я очень часто ходила туда молиться, но по большей части в полном одиночестве. В часовне всегда царил полумрак; разве что через высокое западное окошко туда попадала полоса света — прямо на мою склоненную голову; впрочем, до этого тоже никому не было дела. Лондон находился в девяти днях тяжкого пути верхом, мой родной Блетсо — примерно на таком же расстоянии. Весточки от матери я получала в лучшем случае на десятый день, да и писала она крайне редко. Иногда мне казалось, что меня на поле боя взяли в заложники и теперь держат в ожидании выкупа на вражеской территории, как некогда держали во французском плену моего отца. Вряд ли кто-то в чужой стране мог бы чувствовать себя более одиноким и несчастным, чем я.

Но хуже всего было то, что после первой же брачной ночи у меня совершенно прекратились видения со святой Жанной. Все послеполуденное время я проводила на коленях, закрывшись в своих покоях и притворившись, будто занята шитьем. Каждый вечер я отправлялась в нашу сырую холодную часовню и несколько часов молилась. Увы, не помогало ничего, Жанна больше не являлась! Теперь передо мной не представали ни позорный столб, ни костер, ни сражения, ни даже то знамя с ангелами и лилиями. Я молила Пресвятую Богородицу послать мне видение Жанны Девственницы, однако и Царица Небесная, похоже, не желала более со мной общаться. Каждый раз после молитвы, уже выпрямив усталую спину и усевшись на пятки, я много времени проводила в часовне, размышляя о том, что особая святость, наверное, была мне свойственна, лишь пока я оставалась девственницей.

А теперь, став обыкновенной мужней женой, я утратила это свойство; ничто на свете не могло быть для меня страшнее и горше подобной утраты. Мне с пеленок вбивали в голову, что я дочь великого человека и наследница королевского семейства, и я сознавала это, но втайне гордилась совсем иным: своей уверенностью в том, что со мной беседовал Господь, послав мне видение святой Девственницы Жанны. Я не сомневалась: это Он направил ко мне ангела в обличье того нищего солдата, дабы я могла подробнее узнать о Жанне. Это Он назначил моим опекуном Уильяма де ла Поля, чтобы тот — ведь он собственными глазами видел Жанну д'Арк! — смог и во мне заметить ту же святость, которую все видели во французской героине. Но потом Господь по какой-то причине позабыл о Своем прежнем разумном плане и позволил отдать меня в руки грубого мужлана, которому моя святость была совершенно ни к чему и который в первую же брачную ночь самым жестоким образом лишил меня не только девственности, но и самого для меня дорогого: моих видений. И теперь я никак не могла уяснить, отчего Бог сначала вроде бы сделал меня Своей избранницей, а затем от Себя отринул? Разумеется, я никогда не ставила под сомнение волю Божью, но все же не могла не задаваться вопросом: зачем Он дал мне надежду, если отныне я обречена коротать свои дни в ненавистном Уэльсе, одинокая и всеми забытая? Если бы Он не был Богом, я бы решила, что Он попросту недостаточно хорошо все продумал. Мне казалось, что я абсолютно никак не могу изменить свою жизнь к лучшему; во всяком случае, в замке меня точно никто не воспринимал как живой светоч благочестия. Здесь было даже хуже, чем в Блетсо: там всех не устраивало то, что я слишком много молюсь, а здесь меня попросту никто не замечал, и я опасалась, что так и погасну, точно свеча под сосудом,[13] и никогда никому не смогу служить путеводным маяком.

Муж мой, насколько я могла судить, был и храбр, и весьма недурен собой, но виделись мы нечасто. Он вместе с братом целыми днями где-то пропадал, стремясь поддержать и сохранить установленный королем Генрихом мир, а для этого то и дело приходилось подавлять десятки местных бунтов и мятежей. Эдмунд всегда действовал первым, а Джаспер, его младший брат, не отставая ни на шаг, тенью следовал за ним. У них даже походка была одинаковая, только Эдмунд всегда шагал впереди, а Джаспер позади. И хотя между ними имелась разница в один год, когда я впервые увидела их вместе, то решила, что они близнецы. У обоих были рыжие волосы — а, как известно, этот цвет приносит несчастье — и одинаково длинные тонкие носы. Оба были высокими и стройными, но я подозревала, что вскоре они изрядно раздадутся в талии. Они часто хором произносили одно и то же или один начинал фразу, а другой заканчивал, и они постоянно смеялись каким-то своим, только им одним понятным шуткам, а со мной почти не разговаривали и никогда не пытались объяснить мне, отчего им вдруг так смешно. Оба страшно любили оружие и весь вечер могли обсуждать то, как лучше натягивать тетиву какого-нибудь лука. И сколько я ни старалась, я никак не могла понять: чем тот или другой могут быть полезны Господу в Его промысле?

В нашем замке то и дело объявляли тревогу, поскольку вокруг развелось множество вооруженных банд, состоявших из бывших солдат, крайне недовольных своей участью. Эти банды то и дело совершали грабительские налеты на близлежащие деревни. Происходило именно то, чего сразу стала опасаться моя мать, когда наш король впервые впал в транс: в стране воцарился беспорядок. Теперь повсюду в Англии было неспокойно, но здесь, в Уэльсе, это ощущалось сильнее, чем где-либо еще, поскольку это были еще довольно дикие края. И ничего особенно не менялось, даже когда королю на какое-то время становилось лучше, хотя простому люду в таких случаях и приказывали бурно радоваться; впрочем, вскоре король снова заболевал, и кое-кто утверждал, что так и будет всегда: придется нам жить при таком монархе, на которого ни в чем нельзя положиться, который настолько погружен в свои грезы, что абсолютно ничего не соображает. Что, конечно, было серьезным недостатком для правителя страны. Это понимала даже я, двенадцатилетняя девочка.

В общем, то и дело вспыхивали мятежи, люди брались за оружие, не желая находиться в подчинении у полубезумного короля. Они жаловались на налоги, непомерно возросшие из-за бесконечных войн с французами, и на то, что, хоть эти войны теперь и закончены, мы потеряли слишком многое из некогда завоеванного прежними и куда более храбрыми правителями Англии — отцом нынешнего короля и его дедом. И разумеется, все дружно ненавидели королеву, шептались о том, что король полностью под каблуком у жены, «этой француженки», которая и держит в своих руках страну, и выражали мнение, что было бы куда лучше, если б нами правил Ричард, герцог Йоркский.

Каждый, у кого имелась обида или иной повод для недовольства своим соседом, не упускал возможности чем-либо ему навредить — обрушить ограду у него на поле, или всласть поохотиться в его угодьях, или незаконно вырубить часть его строевого леса; естественно, сразу же возникала очередная междоусобица. И Эдмунду, хозяину этих обширных земель, приходилось выезжать в то или иное селение и вершить суровый и скорый суд. Появляться на дорогах стало чрезвычайно опасно — по ним, как я уже упоминала, бродили банды бывших солдат, воевавших во Франции, которые теперь взяли привычку не только грабить жителей местных деревень, но и похищать их ради выкупа. Так что если я выезжала верхом — конечно, сидя позади грума! — хотя бы в ту маленькую деревушку, что прилепилась к стенам нашего замка, со мной на всякий случай отправлялся целый отряд вооруженной охраны, которая окружала меня со всех сторон. В деревнях было много голодных людей с бледными лицами и запавшими глазами, и никто из них никогда даже не улыбнулся мне, хотя вроде бы эти люди должны радоваться, что молодая хозяйка замка проявляет к ним какой-то интерес. Да и кто мог стать для них посредником на земле и на небесах, если не я, особа благочестивая и добродетельная? Но хуже всего было то, что я не могла разобрать ни слова, когда ко мне пытались обратиться, поскольку все жители использовали лишь валлийский язык, которого я не знала. А если они осмеливались приблизиться ко мне, моя охрана тут же наставляла на них острые пики и требовала отойти назад. Впрочем, мне было совершенно очевидно, что никаким светочем ни для этих невежественных крестьян, ни для обитателей нашего замка я не являюсь. Мне было уже двенадцать лет, и я понимала: раз люди до сих пор не увидели, что я есть свет в этом царстве тьмы, то вряд ли они сумеют это разглядеть в будущем. Да и что там вообще можно разглядеть в этом жалком Уэльсе, где из-за вечных дождей и грязи вообще ничего толком не видно?

Считалось, что брат Эдмунда Джаспер живет в замке Пембрук в нескольких милях от нас, но на самом деле он бывал там крайне редко. Он находился либо в королевском дворце, пытаясь как-то удержать в равновесии крайне болезненные отношения представителей Йорков и Ланкастеров, заключивших некое временное соглашение, гарантирующее Англии мир и стабильность, либо попросту жил у нас. Уезжал ли Джаспер в столицу повидаться с королем или, наоборот, возвращался домой с мрачным от тревоги лицом, потому что король в очередной раз погружался в нездоровое забытье, но он всегда ухитрялся проехать путем, ведущим через Ламфи, и всегда оказывался у нас точно к обеду.

За обедом мой муж и Джаспер беседовали исключительно друг с другом. Со мной ни тот ни другой и словечком не перекинулись, однако я все-таки была вынуждена оставаться за столом и слушать их болтовню. Обоих весьма тревожило, что герцог Ричард Йоркский при поддержке своего всесильного советника Ричарда Невилла, графа Уорика, вот-вот захватит в стране и трон, и власть. По мнению братьев Тюдоров, эти двое, Уорик и Йорк, слишком честолюбивы, чтобы подчиняться какому-то спящему королю. И потом, в стране немало людей, которые уверены: мы не можем считать, что находимся в безопасности, пока Англией правит всего лишь регент, и если король в ближайшее время так и не очнется, нам попросту не продержаться двенадцать лет и не дотянуть до поры, когда можно будет короновать принца. Кому-то придется взойти на престол, ведь нельзя допустить, чтобы нами управляли спящий король и новорожденный младенец.

— Англия не вынесет еще одного затяжного регентства, нам необходим настоящий король, — горячился Джаспер. — Клянусь Господом, мне жаль, что ты еще несколько лет назад не женился и не обрюхатил ее! Тогда, по крайней мере, мы в этой игре многих успели бы обставить!

Вспыхнув, я уставилась в свою тарелку, где по-прежнему высилась целая гора пережаренных кусков какой-то совершенно неведомой мне дичи. Охотиться у братьев явно получалось куда лучше, чем распоряжаться собственными земельными владениями; во всяком случае, у нас в замке во время каждой трапезы к столу в неимоверных количествах подавалось жаркое из тощей птицы или лесного зверя. Так что мне оставалось только мечтать о скорейшем наступлении постных дней, когда на обед готовят рыбу; кроме того, я сама назначала себе дополнительные посты, стремясь избежать той липкой жирной пищи, которую здесь было принято стряпать. Братья ели неопрятно: каждый накалывал кинжалом на общем блюде тот кусок, который пришелся ему по вкусу, а жирный соус подхватывал краюхой хлеба. Руки они вытирали о штаны, а рты — о рукав. Даже во время торжественных обедов мясные кушанья подавали на хлебных тарелках, которые под конец трапезы, естественно, тоже съедались; настоящих тарелок на стол не ставили вовсе. Салфетки здесь, видимо, считались чем-то «слишком французским»; братья полагали, что куда более патриотично вытирать рот рукавом, как это делают невежественные крестьяне, и приходить повсюду с собственной ложкой; свои ложки братья оберегали, словно драгоценное наследство, и, утолив голод, совали в голенище сапога.

Я осторожно отделила кусочек мяса и стала потихоньку жевать, хотя от запаха пережаренного жира меня уже тошнило. Но мне нужно было чем-то занять себя, поскольку теперь Эдмунд и Джаспер принялись — прямо в моем присутствии, словно я глухая и немая! — рассуждать, достаточно ли я плодовита и смогу ли в ближайшее время родить; упомянули они и о том, что если королеву удастся изгнать из Англии или же ее младенец умрет, то именно мой сын окажется одним из наиболее вероятных претендентов на престол.

— И ты думаешь, что наша королева допустит такое? — засмеялся Эдмунд. — Что Маргарита Анжуйская не станет сражаться за английский трон? Не смеши меня, ей отлично известны свои права и обязанности. Между прочим, кое-кто утверждает, что она и в иных случаях ведет себя очень даже решительно и ее спящему мужу не под силу остановить ее. Ходят слухи, что она и ребенка-то заделала без его помощи. Закрутила с каким-то молодым конюхом, вот он немного и поскакал на ней верхом, чтобы королевская колыбель не пустовала, пока король грезит наяву.

Я прижала ладони к горящим щекам. Нет, это было просто невыносимо! Но они даже не замечали, как неприятно мне слушать подобные речи.

— Довольно, — прервал моего мужа Джаспер. — Королева — великая женщина, и я боюсь за нее и маленького принца. А ты лучше сам поскорее заведи наследника и не повторяй мерзких сплетен о ней в моем присутствии. Между прочим, самоуверенность Йорка с его выводком из четырех сыновей растет с каждым днем. Надо бы умерить их спесь, доказать, что и у нас есть свой, настоящий ланкастерский наследник трона. У Стаффордов и Холландов наследники уже имеются, но где же наш, из семейства Тюдоров-Бофоров?

Коротко хохотнув, Эдмунд налил себе еще вина и воскликнул:

— Так я же стараюсь! Ей-богу, стараюсь каждую ночь! Не беспокойся, положись на меня. Я свое дело знаю. И помню о долге перед семьей. Она, правда, и сама-то еще ребенок, так что это дело ей совсем не по вкусу, но я честно исполняю все, как полагается.

И Джаспер вдруг впервые бросил на меня заинтересованный взгляд, словно ему захотелось выяснить, каково мое отношение к столь бесстыдному и бесцветному описанию супружеской жизни. До боли стиснув зубы, я смело посмотрела ему прямо в глаза: ни за что на свете я не позволила бы ему жалеть себя! Свой брак я воспринимала как жертвоприношение, как тяжкое испытание. Пусть моя жизнь с Эдмундом Тюдором в этом грязном, точно крестьянский хлев, замке, затерянном в горах проклятого Уэльса, станет моим мученичеством! Это мученичество я принимала добровольно, поскольку была уверена, что когда-нибудь Господь непременно меня наградит.


Эдмунд, собственно, поведал брату сущую правду: наша супружеская жизнь была ужасна. Каждую ночь супруг приходил ко мне в спальню, чуть пошатываясь от чрезмерного количества выпитого вина, которое за обедом вливал себе в глотку бокал за бокалом, точно горький пьяница. Каждую ночь он забирался ко мне в постель и, заграбастав в ладонь ночную сорочку, словно она была не из тончайшего батиста, который я собственноручно обшила драгоценным валансьенским кружевом, сдирал ее с меня и отшвыривал прочь, а меня рывком прижимал к себе, и я, скрипя зубами от боли, но молча, не протестуя, ни разу даже не застонав, терпела, пока он грубо, яростно овладевал мной. А через несколько минут он уже вставал с постели, набрасывал на плечи свой теплый халат и покидал спальню, так и не издав ни звука, не поблагодарив, даже не попрощавшись. Я ничего не говорила ему, ни единого словечка, и он тоже с начала и до конца все делал молча. Если б моя ненависть к нему — ненависть жены к своему мужу — не противоречила закону, я бы честно призналась, что с первого же дня возненавидела его как насильника. Но известно, что ненависть пагубно действует на будущего ребенка, и я изо всех сил отгоняла это разрушающее чувство к Эдмунду, хотя втайне, пожалуй, все же ненавидела его. Стоило ему удалиться, как я выбиралась из постели, опускалась на колени у кровати, по-прежнему ощущая и в комнате, и на своем теле мерзкий запах его пота, а между ногами жгучую боль, и молилась Пресвятой Богородице. Ей, на мой взгляд, здорово повезло: ведь Она-то была избавлена от подобных отношений благодаря милостивому вмешательству бестелесного Святого Духа. Я молилась и просила Ее простить Эдмунда Тюдора за то, что он так мучает меня, Ее дочь, осененную особой благодатью, меня, безгрешную и начисто лишенную похоти и порочной страсти. Уже несколько месяцев я была замужем, но плотская страсть осталась для меня столь же неведомой, как и в раннем детстве; мне казалось, что нет более действенного способа излечить женщину от порочного сластолюбия, чем замужество. Теперь-то я понимала, какой смысл вложил в свою фразу святой, когда заметил, что лучше вступить в брак, чем гореть в аду. На своем горьком опыте я успела убедиться: если уж станешь мужней женой, то гореть в аду точно не будешь.

ЛЕТО 1456 ГОДА

Целый долгий год я сносила одиночество, боль и отвращение, но все же обрела его, это долгожданное бремя, оказавшееся столь тяжким. Старой няньке Эдмунда буквально не терпелось, чтобы в семействе Тюдоров родился еще один мальчик, а потому она каждый месяц навещала меня с вопросом, были ли у меня месячные, словно я — любимая кобыла, которая должна произвести на свет племенное потомство. Нянька прямо-таки мечтала о том дне, когда я наконец-то отвечу «нет», и ей разрешат ощупать меня своими толстыми старыми пальцами и убедиться, что ее драгоценный «мальчик» свой долг перед семьей действительно выполнил. Но я в течение долгих месяцев вынуждена была разочаровывать старуху и наблюдать, как мрачнеет ее морщинистое лицо. И вот в конце июня ее желание исполнилось; когда я призналась, что месячные у меня не пришли, она прямо в спальне рухнула на колени и стала горячо благодарить Господа и Пресвятую Богородицу за то, что теперь у Тюдоров будет свой наследник, который спасет Англию, поскольку Ланкастеры вновь воцарятся на троне.

Сначала я решила, что старуха то ли невероятно глупа, то ли просто спятила, но когда она бегом бросилась сообщать моему мужу и его брату Джасперу о моих «успехах», они оба тут же примчались ко мне, похожие на чрезвычайно возбужденных мальчиков-близнецов, и принялись громко меня поздравлять. А потом постоянно спрашивали, не хочу ли я поесть чего-нибудь особенного, тихонько прогуляться по двору или лишний часок отдохнуть, не стоит ли послать за моей матерью. И я поняла: для них это зачатие — спасение всего нашего дома и первый шаг к королевскому величию.

В ту ночь, только я преклонила колена для молитвы, ко мне снова явилась Жанна. Наконец-то! И все предстало так ясно, будто это был сон наяву, и только солнце показалось мне слишком ярким, каким оно бывает во Франции, а не тусклым и скрытым серой пеленой, как в Уэльсе. Мне привиделась Жанна не в тот момент, когда она шла к эшафоту; нет, это была поистине чудесная картина: моя возлюбленная героиня была в полях, в дни ее юности, когда Господь призвал ее к величию. Я словно стояла рядом с ней и ощущала мягкую траву под ногами, меня слепила синева чистых небес. Раздался колокольный благовест; колокола звучали для меня, точно живые голоса. Затем я услышала пение ангелов, увидела яркий мерцающий свет и, закрыв глаза, уронила голову на свое роскошное покрывало на постели, но тот слепящий свет по-прежнему жег мне глаза словно изнутри. Я была совершенно уверена, что наблюдала, как Жанну призвал Всевышний, а вместе с нею — и меня. Господь хотел, чтобы Жанна служила Ему, а теперь Он хочет, чтобы и я Ему послужила. Настал мой час, и Жанна, моя возлюбленная героиня, указала мне путь. Я вся дрожала от страстной жажды святости, и то жжение, что возникло у меня под веками от яркого божественного света, охватило теперь все тело; я прямо-таки горела в этом святом огне, и он, несомненно, достиг и моего чрева, где рос мой ребенок, где душа его пробуждалась навстречу жизни.

Сложно сказать, как долго я простояла на коленях, шепча слова молитвы. Никто меня не прерывал, и мне показалось, что я целый год провела так, охваченная этим священным огнем; когда же наконец я осмелилась открыть глаза, то, изумленно моргая, обнаружила перед собой лишь пляшущее пламя свечи. Я медленно поднялась на ноги и прислонилась к столбику кроватного полога, чувствуя слабость в коленях, вызванную этим откровением и внезапным ощущением собственной святости. Потрясенная до глубины души, я присела на краешек постели и стала гадать, каковы же истинная природа и цель моего призвания. Жанна была призвана спасти Францию от завоевателей и посадить на трон истинно французского короля. Должна же быть какая-то причина того, что я оказалась рядом с ней в полях Домреми, что всю жизнь я видела ее во сне и мечтала о подобной участи. Может, и я призвана спасти свою страну, как она спасла Францию? Может, и я призвана спасти Англию — от опасности, от нестабильности, от бесконечных войн — и посадить на трон истинно английского короля? И я поняла: когда наш король Генрих умрет, то, даже если его сын и сумеет выжить, именно мой мальчик, тот, что растет сейчас у меня в животе, унаследует трон Англии. Теперь я твердо это знала. И твердо знала, что у меня будет мальчик. Теперь я поняла смысл своего видения. Да, именно мой сын взойдет на английский престол. И благодаря его правлению ужасы бесконечных войн с Францией останутся в прошлом. Родив его, я возведу его на трон и стану руководить им и направлять его от имени Господа нашего, я научу его любить и понимать слово Божье. Это предначертано мне свыше: я должна сделать своего сына королем Англии, и тогда те, кто смеялся над моими видениями и сомневался в моей избранности, будут называть меня «ваше высочество», «королева-мать». И я буду подписываться «Margaret Regina» — королева Маргарита.

Положив руку на свой живот, по-прежнему совершенно плоский, как у девочки, я тихо промолвила:

— Король… Ты станешь королем Англии.

Я была уверена: ребенок меня слышит и понимает, что ответ за его судьбу, а вместе с тем и за судьбу всей Англии мне держать перед самим Господом, который отныне назначил меня хранительницей будущего короля.


Твердая убежденность в том, что мой сын, которого я ношу в чреве, станет королем и тогда каждый будет почтительно склонять предо мною голову, очень поддерживала меня в первые месяцы беременности, когда по утрам меня мучили тошнота и слабость, а потом весь день я ощущала себя совершенно разбитой и глубоко несчастной. Стояла жара; Эдмунд каждый день объезжал поля, где крестьяне занимались уборкой сена, и отгонял от границ наших владений тех, кто нагло хотел чем-то поживиться или нанести нам иной урон. Например, Уильям Херберт, яростный сторонник Йорка, полагал, что сможет безнаказанно прибрать к рукам весь Уэльс, пока король Генрих погружен в свои загадочные сновидения. Херберт со своим войском прошелся по нашим землям и собрал налоги, ссылаясь на то, что якобы регент Йорк именно его назначил теперь правителем Уэльса. И он, кстати, действительно был поставлен на эту должность своим старым приятелем графом Уориком, однако задолго до этого сам король Генрих поручил нам, Тюдорам, править Уэльсом, и мы с той поры и по сей день честно исполняли свой долг независимо от того, пребывает ли король в сознании или по-прежнему спит. Получалось, что и Херберт, и Тюдор имеют право называть себя законными правителями Уэльса, поскольку оба действительно оказались назначенными на эту должность, хотя и в разное время; но, если судить по справедливости, Тюдорам эта привилегия была дарована королем и принадлежала им по праву, а Херберту — нет. Господь тому свидетель; и я чувствовала, как Он улыбается в ответ на мои здравые рассуждения.

Эдмунд и Джаспер пребывали в состоянии перманентной глухой злобы из-за постоянных налетов на наши земли, совершаемых Хербертом и другими сторонниками Йорков. Братья не раз писали об этом своему отцу, Оуэну Тюдору, и даже планировали совместную военную кампанию; их отец, в свою очередь, неоднократно выезжал со своими людьми грабить земли Йорков. Все происходило в точности так, как и предрекала моя мать. Правитель страны, Ланкастер, крепко спал, находясь на королевском троне, зато регент Англии Йорк был чрезвычайно бодр и деятелен. Теперь большую часть времени Джаспер пропадал во дворце, хлопоча над нашим спящим королем, точно встревоженная наседка над тухлым яйцом. Он рассказывал, что королева практически совсем забросила мужа и уехала из Лондона в более безопасное место — город-крепость Ковентри, мощные стены которого легко выдержали бы даже натиск целой армии; судя по всему, она предполагала, что именно из Ковентри ей и придется править Англией, держась подальше от предательского Лондона. Джаспер утверждал, что лондонские купцы и половина населения южных графств горой стоят за Ричарда Йорка, надеясь на восстановление мира и возможность спокойно заниматься торговлей, делать деньги и не беспокоиться ни о присутствии на троне истинного короля, ни о воле Господней.

Тем временем буквально каждый лорд готовил свой отряд к войне и выбирал, на чьей стороне сражаться; Джаспер с Эдмундом ждали лишь конца сенокоса, собираясь затем тоже приказать своим подданным вооружиться косами и топорами и выступить против Уильяма Херберта, дабы проучить его и показать, кто на самом деле хозяин Уэльса. Наконец этот день настал, и я спустилась к воротам замка помахать им на прощание и пожелать успеха. Джаспер велел мне жить спокойно и ни о чем не беспокоиться, он заверил меня, что не пройдет и двух дней, как они одержат над Хербертом победу, захватят его замок Кармартен и вернутся домой — как раз к уборке урожая. Однако минуло два дня, потом еще два, а от них по-прежнему не было никаких вестей.

Мне было предписано каждый день после полудня ложиться отдыхать. Моя гувернантка, которой поручили заботиться о моем здоровье пуще родной матери, поскольку я, возможно, ношу под сердцем будущего наследника королевского трона, задергивала шторы на окнах, чтобы я ни в коем случае не вздумала читать тайком при свече или, что еще хуже, молиться, преклонив колена, и устраивалась возле моей постели. Я должна была лежать и размышлять о чем-нибудь приятном и веселом — тогда ребенок родится крепким и спокойным. Зная, что мне предстоит быть матерью будущего короля, я подчинялась этим требованиям и старалась думать о крепких конях и красивых одеждах, о магии рыцарских турниров, о пышном королевском дворе и о королеве в невероятном платье цвета рубина. Но в тот день я услышала за дверью какой-то странный шум и мгновенно села на постели. Обнаружив, что моя гувернантка крепко спит в кресле, а не следит за мной в оба глаза, как за драгоценным сосудом, в котором содержится будущий король Англии, я тихонько поднялась и подошла к двери. Когда я приоткрыла ее, то увидела нашу горничную Гвинет; ее лицо было белым как мел, в руке она держала какое-то письмо.

— Мы не сумели разобрать, кому оно адресовано, — пролепетала горничная. — Читать-то никто из нас не умеет.

— Ладно, давай сюда, — ответила я. — Видишь, моя гувернантка спит.

И глупая служанка тут же протянула мне письмо, хотя адресовано оно было именно моей гувернантке, на нем даже стояла пометка «лично в руки». Послание было запечатано перстнем Джаспера Тюдора; я сломала печать и развернула лист. Джаспер писал из замка Пембрук.

Уильям Херберт ранил и взял в плен Эдмунда; его держат в замке Кармартен. Приготовьтесь к вражескому нападению и постарайтесь как можно лучше организовать оборону, а я попробую вытащить брата. Не впускайте в замок чужих людей! Вокруг свирепствует чума.

— Что там написано? — осведомилась Гвинет, глядя на меня с испугом.

— Ничего особенного, — обронила я; эта ложь так легко сорвалась с моих губ, что ее, должно быть, вложил в мои уста сам Господь, желая помочь, а значит, она и ложью-то считаться не могла. — Джаспер сообщает, что они еще немного задержатся в замке Пембрук и вернутся позже, чем рассчитывали.

После этого я закрыла дверь у нее перед носом, а сама вернулась в постель, поглаживая свой вздувшийся живот, уже довольно большой и отчетливо выступавший у меня под платьем. «Ладно, слугам я передам эти новости позже, вечером, — думала я. — Сначала надо решить, что и как сказать им и как мне самой поступить».

И я прибегла к верному способу: стала прикидывать, как на моем месте поступила бы Жанна д'Арк. Пожалуй, сейчас самое главное для меня — позаботиться о судьбе сына, будущего короля Англии. А Эдмунд с Джаспером сами о себе позаботятся. Я же должна обеспечить безопасность своему малышу, укрывшись за стенами неприступной крепости, чтобы, по крайней мере, — даже если Черный Херберт и впрямь сюда прискочит и предъявит права на земли Тюдоров, — суметь сохранить жизнь ребенку.

Но при одной лишь мысли о том, как Уильям Херберт идет против меня со всем своим войском, мне стало не по себе. И я, соскользнув на пол и опустившись на колени, начала молиться Пресвятой Богородице, шепотом вопрошая:

— Как же мне быть? — Пожалуй, никогда в жизни мне так не хотелось услышать прямой и ясный ответ. — Ведь здесь мы и защитить себя толком не сможем, вокруг замка Ламфи даже настоящей крепостной стены нет, да и воинов-то у нас раз-два и обчелся. А в Пембрук ехать нельзя, потому что там, по словам Джаспера, свирепствует чума, да я толком и не знаю, где этот Пембрук находится. Но если Херберт все-таки нападет на нас, как же нам спастись? А вдруг он возьмет меня в заложницы и потребует выкуп? Может, нам все-таки попробовать добраться до Пембрука? Но вдруг по дороге меня прихватит? Вдруг начнутся роды? Или путешествие плохо скажется на будущем ребенке?

Но я так и не услышала ни слова в ответ.

— Пресвятая Дева Мария, помоги мне, посоветуй, подскажи! — молила я.

Ничего. И эта тишина показалась мне на редкость тягостной.

Вздохнув, я снова задумалась: а как поступила бы Жанна д'Арк, если бы находилась перед столь опасным выбором? Что бы она сделала на моем месте? Или, будь я Жанной, обладай я ее мужеством, как я повела бы себя?

Осторожно поднявшись с колен, я решительно подошла к спящей гувернантке и с наслаждением тряхнула ее за плечо так, что она моментально проснулась.

— Вставайте, — велела я. — У нас много дел. Мы отправляемся в замок Пембрук.

ОСЕНЬ 1456 ГОДА

Мой муж домой так и не вернулся. Уильям Херберт даже выкуп за него не потребовал, а ведь Эдмунд был наследником семейства Тюдор и отцом моего будущего ребенка. В те времена всеобщая неуверенность была столь сильной, что никто не мог бы определить, сколько стоит Эдмунд Тюдор. Кроме того, как мне стало известно, мой муж был болен. Херберт держал его в замке Кармартен как пленника. Мне Эдмунд не написал ни строчки — видно, не нашел, что сказать жене, которую считал почти ребенком; я тоже ему не писала, и мне сказать было нечего.

В замке Пембрук я в полном одиночестве ждала осады; мы не пускали к себе никого из города, опасаясь заразы. Я отлично понимала, что мне, возможно, придется удерживать этот замок под натиском врагов, даже не догадываясь, куда послать за помощью, поскольку Джаспер постоянно переезжал с места на место и был неуловим. У нас, правда, имелось вдоволь и еды, и оружия, и воды. Ложась спать, я клала под подушку ключ от разводного моста и опускной решетки в крепостных воротах, но вряд ли в полной мере представляла, как мне поступить в случае военных действий. Я ждала возвращения мужа, надеялась, что он хотя бы намекнет мне, что делать, но от него по-прежнему не было никаких известий. Мне не терпелось увидеть хотя бы Джаспера, потом я стала мечтать, что меня спасет мой свекор, Оуэн Тюдор, случайно проезжая мимо. Но на самом деле меня не покидало ощущение, что все мои планы и надежды разбиваются о глухую, неколебимую стену, и я, оказавшись за этой стеной, теперь всеми на свете забыта. Я молила Пресвятую Деву Марию направить меня, указать, что мне делать, ведь и ей во время беременности довелось пережить немало тяжких испытаний, вот только ко мне и не думал являться Святой Дух, дабы объявить всему миру, что я есть сосуд Божий. Я рассудила, что, судя по всему, никакого Благовещения у меня не будет. И действительно, все слуги в доме, даже наш священник, даже моя гувернантка были поглощены только собственными бедами и тревогами, все только и говорили о том, что странный сон нашего короля так и не кончается, а борьба за власть между королевой и регентом становится все более яростной. Это двоевластие давало возможность негодяям всех сортов совершать кражи и другие преступления, поскольку в стране, по сути, не имелось законного правителя. В Уэльсе тоже было неспокойно: сторонникам Херберта стало известно, что братья Тюдоры потерпели поражение, Эдмунд взят в плен, его брат Джаспер скрывается, а его молодая жена, полумертвая от страха, в полном одиночестве торчит в фамильном замке Пембрук.

В ноябре мне наконец доставили послание, адресованное лично мне, леди Маргарите Тюдор. Письмо было от моего деверя, Джаспера Тюдора; впервые в жизни он сподобился мне написать. Дрожащими руками я развернула листок, однако там было всего несколько строк, никаких лишних слов.

С превеликим сожалением вынужден сообщить, что твой муж и мой возлюбленный брат Эдмунд умер, заболев чумой. Любой ценой удержи наш замок. Я скоро приеду.

Я встречала Джаспера у ворот, и мне сразу бросилось в глаза, как сильно он изменился. Он потерял брата, почти близнеца, которого любил больше всего на свете. Он спрыгнул с коня столь же легко и грациозно, как делал это Эдмунд, но теперь по каменным плитам двора простучала лишь одна пара подбитых железом сапог. И мне стало ясно: всю оставшуюся жизнь Джаспер будет прислушиваться, не раздастся ли поблизости знакомый звук шагов брата, но ответом будет лишь тишина. Лицо моего деверя было мрачным, запавшие глаза смотрели печально, когда он впервые, как взрослой даме, поцеловал мне руку. А потом опустился передо мной на колени и молитвенно сложил руки, словно давая мне клятву верности.

— Я потерял брата, ты — мужа, — тихо произнес Джаспер. — Клянусь, если у тебя родится мальчик, я стану заботиться о нем, как о своем родном сыне, и всегда буду беречь и охранять его. Я готов жизнью своей заслонить его от опасности. Ради покойного брата я сделаю все, чтобы его сын взошел на английский престол.

Мне даже стало немного не по себе, поскольку глаза Джаспера были полны слез, и этот огромный взрослый мужчина по-прежнему стоял передо мной на коленях.

— Благодарю тебя, — промолвила я и огляделась, по-прежнему испытывая крайнюю неловкость.

Однако рядом не было никого, и некому было подсказать мне, как поднять Джаспера с колен. А мне было неизвестно, как в таких случаях полагается себя вести. Однако я все же заметила, что он ничего не пообещал мне на тот случай, если у меня родится девочка. И, вздохнув, я просто стиснула его руку в своих ладошках в знак признательности; кажется, впрочем, он именно этого и хотел. Но честное слово, если бы не Жанна д'Арк, я бы в эти мгновения окончательно уверилась в том, что все девочки на свете — существа совершенно никчемные!

ЯНВАРЬ 1457 ГОДА

В начале месяца мне, согласно традиции, пришлось затвориться в своих покоях. Окна в моей спальне закрыли ставнями, защищая меня даже от серого зимнего света. Трудно было себе представить, чем это хмурое небо, которое и голубым-то никогда не бывает, или солнце, которое в этих краях никогда толком не светит, могут настолько раздражать будущую мать и ее младенца, что от них нужно непременно скрываться, однако моя повитуха настаивала на том, что перед родами я на целый месяц должна погрузиться во тьму, и Джаспер, бледный от волнения, убедил меня все сделать так, как она велит, чтобы ребенку ничего не угрожало.

Повитуха считала, что ребенок появится раньше срока. Ощупав мой живот, она заявила, что плод лежит неправильно, но, возможно, к родам все же повернется как полагается. Иногда, пояснила она, ребенок поворачивается только в самый последний момент, и очень важно, чтобы он шел головкой вперед, но я так и не поняла почему. Джасперу она никаких подробностей о предстоящих родах не сообщила, однако мне было известно, что каждый день он меряет шагами коридор перед дверями моей спальни. Было слышно, как скрипят половицы, когда он на цыпочках бродит туда-сюда, волнуясь больше, чем иной любящий супруг. Оказавшись запертой в своих покоях, где мне нельзя было видеться ни с одним мужчиной, я испытала огромное облегчение, хотя мне очень хотелось сходить в церковь и помолиться. Здешний священник отец Уильям был прямо-таки до слез тронут, выслушав мою первую в Пембруке исповедь, и заметил, что никогда еще не встречал такой набожной молодой женщины. И мне было чрезвычайно приятно, что наконец-то нашелся хоть один человек, который меня понял. Отцу Уильяму разрешалось молиться вместе со мной, только он сидел по одну сторону ширмы, а я по другую, однако это совсем не напоминало молитву в церкви в присутствии множества прихожан, где каждый мог меня видеть.

Через неделю я стала испытывать ужасные страдания — у меня болела буквально каждая косточка, особенно когда я пыталась пройтись по узкому пространству спальни. Нан, моя повитуха, а также старуха, которую она привела с собой в качестве помощницы, — старуха эта удивительно напоминала ворону, даже имя ее звучало точно воронье карканье, а по-английски она не понимала ни слова, — дружно решили, что мне лучше лежать и вообще не вставать с постели. Но боли усиливались, порой мне казалось, что у меня внутри сами собой ломаются кости. Что-то явно шло не так, как надо, и никто не понимал почему. Повитухи, конечно, задавали вопросы нашему врачу, но, поскольку ему, мужчине, нельзя было лично меня осмотреть, он мог ориентироваться лишь через повитух, спрашивая меня, что я сама думаю о причине появления болей. В общем, так мы, конечно, никаких ощутимых результатов достигнуть не сумели. Хотя мне уже исполнилось тринадцать, для своего возраста я была довольно мелкой. Да и о реальной жизни знала очень мало. И понятия не имела, что там у меня внутри может твориться. Повитухи постоянно уточняли, действительно ли я чувствую, будто кости мои сами собой ломаются, и когда я отвечала утвердительно, они опасливо переглядывались; судя по всему, они боялись, что так оно и есть на самом деле. Но я никак не желала верить, что могу умереть родами. Зачем же тогда Господь потратил столько усилий — привел меня в эти дикие края, в Уэльс, и сделал так, что я забеременела младенцем, которому суждено стать королем? Нет, вряд ли мне на роду написано умереть до того, как мой сын появится на свет!

Повитухи твердили, что надо бы послать за моей матерью, но она находилась слишком далеко от Пембрука, а на дорогах теперь стало так опасно, что вряд ли она смогла бы приехать, да и в недуге моем она вряд ли разобралась бы лучше этих опытных женщин. Никто не мог понять, что со мной происходит. Теперь повитухи все чаще как бы невзначай замечали, что я, дескать, слишком юна и тело у меня слишком хрупкое для нормальных родов, хотя все эти рассуждения вообще-то несколько запоздали, ведь я уже пребывала на пороге родов, то есть от подобных «утешений» толку было мало. Я, кстати, так и не осмелилась поинтересоваться, как же все-таки ребеночек выберется наружу из моего живота. И больше всего боялась, что попросту лопну, как перезрелый стручок гороха, и тогда, конечно, истеку кровью до смерти.

Сначала я думала, что хуже этих предродовых болей нет ничего на свете; я уже с трудом могла их терпеть, но однажды ночью я с криком проснулась от такой чудовищной муки, что сразу поняла: вот и настал мой смертный час. Мне казалось, что мой вздувшийся и странно окаменевший живот вот-вот треснет, и при этом внутри у меня то и дело поворачивалось что-то острое, разрывавшее внутренности. Услышав мои пронзительные вопли, обе повитухи мигом вскочили со своих раскладных кроватей; затем в комнату вбежали моя гувернантка и горничная; в один миг в комнате ярко вспыхнуло множество свечей. Кто-то принес горячей воды, кто-то — дров для камина; вокруг царила невероятная суматоха, однако на меня никто даже не взглянул, хотя я отчетливо чувствовала, что из меня так и хлещет горячая жидкость, и была совершенно уверена: я истекаю кровью и скоро моя погибель.

Наконец на меня все-таки обратили внимание. Причем набросились сразу, всем скопом, и тут же сунули мне в рот какие-то удила, велев закусить их зубами, а мой вздувшийся живот обвязали священным поясом. Отец Уильям прислал мне из часовни в дароносице гостию, и ее повесили на мое распятие, чтобы я сосредоточилась на распятом Христе. Должна признаться, в тот момент, когда меня терзали родовые схватки, мучительная казнь на кресте производила на меня куда менее сильное впечатление, чем прежде. Вряд ли, думала я, кто-то испытал более сильную боль, чем та, что разрывает мое тело. Я, как и все, горевала из-за того, что Спасителю нашему пришлось претерпеть такие страдания, однако в те минуты мне казалось, что, если бы Ему довелось испытать тяжелые роды, Он бы понял, какова настоящая мука.

Повитухи старались заставить меня лежать, а когда боли становились особенно сильными, позволяли подтягиваться, ухватившись за натянутую над кроватью веревку. Один раз я даже потеряла сознание от боли, и повитухи дали мне выпить какой-то хмельной напиток; в результате у меня закружилась голова, меня затошнило, но те страшные тиски, что продолжали сжимать мой живот, вгрызаться в него и разрывать меня на части, так никуда и не исчезли. Мучения эти продолжались много часов, с рассвета до темноты, а потом я услышала, как повитухи бормочут друг другу, что больно уж долго ребеночек не появляется на свет, что роды, видимо, все-таки преждевременные, что теперь, по словам одной из них, им придется подбрасывать меня на одеяле, заставляя ребеночка выйти.

— Что? Как это подбрасывать? — пробормотала я сквозь стиснутые зубы.

Я была настолько оглушена болью, что не сразу поняла, зачем они помогают мне сползти с постели на одеяло, расстеленное на полу. Я надеялась лишь, что им удастся хоть как-то облегчить мои невыносимые страдания, заставлявшие меня орать так, что перехватывало дыхание. В общем, я покорилась, повитухи уложили меня на одеяло, потом позвали служанок и вшестером приподняли одеяло, так что я повисла в воздухе, точно мешок картошки, и стали с силой встряхивать. Я то взлетала вверх, то снова падала на одеяло. Я уже упоминала, что в свои тринадцать лет была довольно мелкой и легкой, и эта ужасная процедура не составила для них особого труда. При каждом взлете и падении у меня болезненно замирало сердце, затем все мое тело вновь охватывала страшная боль, но они продолжали трясти меня, иной раз не останавливаясь и десять раз подряд; я громко кричала, умоляя их прекратить это мучение. Наконец они закончили, снова взгромоздили меня на кровать и уставились на меня с таким видом, словно ожидали, что я немедленно и самым существенным образом «исправлюсь». А я, свесившись с края кровати, лишь плакала от бессилия, давясь неудержимой рвотой.

Потом на несколько благословенных мгновений все вдруг прекратилось, я притихла и лежала совершенно спокойно, надеясь, что самое страшное уже позади; глаза мои были прикрыты от усталости. И вдруг во внезапно наступившей тишине я отчетливо услышала, как моя гувернантка говорит повитухам: «Вы что, не поняли? Вам было приказано в первую очередь спасать не ее, а ребенка! Особенно если это мальчик».

Я пришла в немыслимую ярость при одной лишь мысли о том, что Джаспер разрешил моей гувернантке и повитухам дать мне умереть, но велел спасти его племянника, если придется делать подобный выбор. Злобно сплюнув на пол, я, как мне показалось, завопила:

— Ну и кто это посмел отдать подобный приказ? Я леди Маргарита Бофор, наследница дома Ланкастеров!

На самом деле мой голос был столь слаб, что никто меня даже не услышал; ни одна из них не обернулась на мой «вопль».

— Оно, конечно, верно, — закивала головой Нан, — но маленькой госпоже и так нелегко пришлось…

— Это приказ ее матери, — отрезала гувернантка.

Мне сразу же расхотелось разбираться с повитухами. Значит, эти женщины не виноваты? Значит, это моя мать, моя родная мать распорядилась передать гувернанткам, чтобы они в случае крайней опасности спасали ребенка, а не меня?

— Бедная девочка. Бедная, бедная малютка, — пробормотала Нан.

Сначала я решила, что она имеет в виду ребенка, что на свет все-таки появилась девочка, но потом догадалась: речь идет обо мне, тринадцатилетней девочке, чья мать дала бы ей умереть, только бы она родила сына, наследника знатного семейства.


Двое суток младенец с огромным трудом, мучительно выбирался из моего чрева наружу, однако я не умерла, хотя в течение многих часов и молила Бога послать мне смерть и избавить от этих невыносимых страданий. Сына мне показали, когда я, истерзанная болью, уже засыпала; у него были каштановые волосы и прелестные крошечные ручки. Я потянулась к нему, хотела его хотя бы коснуться, но то хмельное снадобье, которым меня снова напоили, и пережитые муки совершенно лишили меня сил; усталость навалилась тяжкой волной, все потемнело перед глазами, и я лишилась чувств.

Когда я очнулась, было уже утро; одна ставня на окне была приоткрыта, и желтое зимнее солнце просвечивало сквозь желтоватые оконные стекла; в комнате было очень тепло, в камине жарко горел огонь. Ребенок лежал в колыбельке, крепко привязанный к специальной дощечке. Когда кормилица подала мне его, я даже тельца его толком нащупать не смогла, так туго бедного малыша стянули свивальником с головы до ног. Кормилица пояснила, что младенца полагается привязывать к дощечке, чтобы он не мог двигать ни ручками, ни ножками, чтобы его головка лежала совершенно неподвижно; это, по ее словам, необходимо, для правильного развития его маленьких косточек, для формирования прямых и крепких ножек и ручек. Кормилица сказала, что увидеть своего сына целиком, голенького, я смогу только в полдень, когда его станут перепеленывать, и пока я лишь немного подержала его, спящего, на руках, словно неподвижную куклу. Свивальник туго обхватывал его голову и шею, позволяя шее оставаться прямой, и завершался небольшим узлом на темечке. За этот узел женщины из бедных семей порой подвешивают своих туго спеленатых младенцев к потолочной балке, когда заняты готовкой или иной домашней работой. Впрочем, моего мальчика, наследника дома Ланкастеров, никто к балке подвешивать не собирался; я понимала, что над ним будут хлопотать многочисленные няньки и кормилицы.

Положив сына на постель рядом с собой, я долго разглядывала его крохотное личико, малюсенький носик и изогнутые, точно в улыбке, розоватые веки. Он не был похож на живое существо, скорее на маленькое резное изображение ребенка; такие вырезанные из камня фигурки можно увидеть в церкви, их кладут возле такой же мертвенно-неподвижной каменной матери. Это просто чудо, думала я, что такое крошечное существо было зачато, выросло у меня внутри и появилось на свет почти исключительно моими усилиями (мне казалось, что вряд ли можно считать «помощью» мерзкие действия пьяного Эдмунда). Значит, этот маленький мальчик, миниатюрный человечек — плоть от плоти моей, мое создание, и он целиком и полностью принадлежит мне!

Вскоре малыш проснулся и заплакал. Надо заметить, плакал он невероятно громко, и я была даже рада, когда прибежали няньки, забрали его у меня и передали кормилице. Мои маленькие груди ныли от желания покормить сына, однако грудь мне туго-натуго перебинтовали, в точности как и моего малыша. Казалось, нас обоих крепко связывают для того, чтобы мы оба исполнили свой долг: ребенок должен вырасти прямым и стройным, ну а я, молодая мать, ни в коем случае не должна, нарушив запрет, кормить собственного ребенка. Кстати, кормилица, когда ей предложили перебраться в замок и занять столь почетную должность, своего родного ребенка оставила дома. Теперь она могла питаться значительно лучше, чем в течение всей своей предшествующей жизни; ей также разрешалось пить сколько угодно эля. Ей, собственно, не приходилось даже заботиться о моем сыне, она, словно дойная корова, должна была лишь производить для него молоко. Мальчика приносили к ней, только когда наступала пора его кормить; все остальное время им занимались няньки в детской. Кормилица, правда, кое-что для него стирала — подгузники, пеленки — и немного помогала нянькам делать в детской уборку. Однако она даже на руки моего сына не брала, разве что во время кормления. Для этого и всего прочего у малыша имелись две няньки и даже свой личный врач, который навещал его не реже чем раз в неделю; да и обе повитухи должны были оставаться у нас до тех пор, пока я не пройду в церкви обряд очищения, а мальчик не будет крещен. В общем, при нем было гораздо больше слуг, чем при мне, и я вдруг отчетливо осознала: ведь он действительно гораздо важнее для окружающих, чем я, его мать, леди Маргарита Тюдор, урожденная Бофор из дома Ланкастеров, кузина самого английского короля, хоть его и называют «спящим»! Однако мой сын был наследником не только Тюдоров, но и Бофоров. Он с обеих сторон был королевской крови. Уже от рождения он имел титул графа Ричмонда, принадлежал к королевскому дому Ланкастеров и считался основным наследником трона, следовавшим сразу за принцем Эдуардом, сыном самого короля Генриха.

Дверь в мою спальню приоткрылась, и на пороге показалась моя гувернантка.

— Ваш деверь Джаспер, — начала она, — спрашивает, не согласитесь ли вы назвать ребенка именем, которое он выбрал. Он собирается написать королю и вашей матушке и сообщить им, что хочет назвать племянника Эдмунд Оуэн в честь его отца и деда.

— Нет, — решительно возразила я. — Нет, Эдмундом ни за что его не назову!

У меня не было ни малейшего желания давать сыну имя человека, из-за которого я так жестоко страдала, который не принес мне ничего, кроме боли и унижения. Впрочем, имя его глупого отца меня тоже совершенно не устраивало.

— Но Эдуардом вы не сможете его назвать, — заявила гувернантка. — Эдуардом уже зовут нашего принца, королевского сына.

Тут я вспомнила о нашем «спящем» короле: вдруг он очнется ради мальчика из рода Ланкастеров, которому дали имя в его честь? Хотя рождение собственного сына-принца, которого назвали Эдуардом, он так и проспал.

— Я назову его Генри. Это самое что ни на есть королевское имя. Самые лучшие и самые храбрые короли Англии звались Генрихами. Вот и мой мальчик, став королем, будет носить имя Генрих Тюдор. — И я еще раз с гордостью повторила: — Да, он будет Генрихом Тюдором!

А про себя подумала: «Когда «спящий» король Генрих Шестой умрет, мой сын займет его место и станет Генрихом Седьмым».

— Но ваш деверь просил назвать мальчика Эдмундом Оуэном, — упрямо твердила гувернантка, словно я была глухой или совсем тупой.

— А я сказала, что дам ему имя Генри, — настаивала я. — И я уже называла его так. Отныне таким будет его имя. И покончим с этим. Я давно уже называла его Генри в своих молитвах. Теперь его осталось только окрестить.

Услышав в моем голосе звенящую решимость, гувернантка изумленно подняла брови и пробормотала:

— Им это не понравится.

Затем она вышла из комнаты — отправилась жаловаться моему деверю, что девчонка заупрямилась и наотрез отказывается назвать сына в честь своего покойного мужа, что она сама выбрала имя для младенца и теперь разубедить ее невозможно.

А я устало откинулась на подушки и закрыла глаза. Мой мальчик будет зваться Генри, и, кто бы там что ни говорил, он станет королем Генрихом Тюдором!

ВЕСНА 1457 ГОДА

После родов мне пришлось провести в своих покоях еще целых шесть недель, и лишь затем я смогла наконец отправиться в часовню и пройти обряд очищения от греха деторождения. А когда я вернулась, ставни в моих комнатах уже были открыты, темные занавеси с окон сняты, на столе стояли кувшины с вином и тарелки с пирожками. Джаспер навестил меня и поздравил с появлением сына. Няньки передали мне, что Джаспер каждый день заглядывает в детскую, словно это он — счастливый отец, и сидит у колыбельки, если малыш спит, нежно касаясь пальцем его щечки или поддерживая ладонью его туго спеленатую головенку. Если же младенец бодрствует, Джаспер наблюдает, как его кормят или как перепеленывают, и восхищается его прямыми ножками и сильными ручками. По словам служанок, Джаспер часто просит подольше не завертывать ребенка в свивальник, чтобы еще полюбоваться его маленькими кулачками и толстенькими ножками. Впрочем, няньки считали, что Джаспер поступает не по-мужски, что это не дело, когда молодой мужчина постоянно болтается возле детской колыбели, и я, пожалуй, была с ними согласна, однако знала: Тюдоры всегда поступают именно так, как нравится им самим.

Войдя ко мне, Джаспер осторожно улыбнулся и поинтересовался:

— Ты хорошо себя чувствуешь, сестра?

— Да, вполне хорошо, — ответила я и тоже улыбнулась.

— Слышал, что роды были очень трудные.

— Да, очень.

Джаспер кивнул и продолжил:

— Я получил послание от твоей матери, адресованное тебе. Впрочем, она и мне написала.

Он передал мне листок бумаги, сложенный вчетверо и скрепленный печатью моей матери — гербом Бофоров в виде решетки крепостных ворот. Я аккуратно сломила печать и пробежала глазами по строчкам. Мать писала по-французски; она велела мне встретиться с ней в замке Гринфилд, город Ньюпорт, графство Гвент.

Больше там не было ни слова. Ни капли любви или беспокойства о моем новорожденном сыне, ее внуке. Я помнила, как она приказала повитухам, если придется выбирать между мальчиком и матерью, спасать мальчика, а мать может и умереть. Решив не обращать внимания на холодный тон послания, я повернулась к Джасперу.

— Она, случайно, не написала тебе, зачем мне ехать в Ньюпорт? Дело в том, что мне она не потрудилась этого объяснить.

— Написала, — кивнул он. — Мне надлежит доставить тебя туда в сопровождении вооруженного эскорта. А сын твой пока останется здесь. Тебе предстоит встреча с герцогом Хамфри Бекингемом. Это его замок.

— Но зачем мне встречаться с ним? — удивилась я. — Может, его назначили моим новым опекуном? Кстати, Джаспер, не мог бы ты сам взять надо мной опеку?

У меня сохранились какие-то весьма смутные воспоминания об этом герцоге, который возглавлял одно из самых богатых и знатных семейств королевства. Мы, кстати, и с ним тоже были дальними родственниками.

Брат моего покойного мужа потупил взор.

— Нет. Дело совсем не в этом… — Он попытался улыбнуться, но все равно его взгляд был печальным и жалостливым. — Тебе предстоит снова выйти замуж, сестра. За сына герцога Бекингема, сэра Генри Стаффорда. Как только закончится год твоего траура по моему брату. Но брачный контракт должен быть подписан прямо сейчас, и обручение тоже должно состояться немедленно. Так что теперь ты станешь женой сэра Генри.

Я посмотрела на него и по его глазам поняла, какой ужас отразился на моем лице.

— Значит, я снова должна выйти замуж?! — не сдержавшись, выкрикнула я так пронзительно, что даже смутилась.

Дело в том, что я моментально вспомнила недавно пережитые родовые муки и поняла: еще одни роды наверняка меня убьют.

— Скажи, Джаспер, могу ли я отказаться и не ехать? — взмолилась я. — Нельзя ли мне остаться здесь, с тобой?

Он покачал головой.

— Боюсь, это невозможно, сестра.

МАРТ 1457 ГОДА

Я — посылка. Меня, словно посылку, перевозят с места на место, передают из одних рук в другие, то разворачивают, то снова заворачивают, как кому заблагорассудится. Еще меня можно назвать сосудом для вынашивания сыновей, и совершенно неважно, для какого именно влиятельного господина. Никто, никто не замечает, что на самом деле я — молодая женщина из очень знатной семьи, что я в родстве с самим королем, что я обладаю исключительной набожностью и прочими несомненными достоинствами, которые, видит Бог, заслуживают хоть какого-то признания. Но на мои личные качества всем наплевать. Сначала меня отправили в замок Ламфи, а теперь мне пришлось тащиться верхом на толстой кобыле в Ньюпорт. Сидя позади грума, я даже дорогу перед собой толком не могла разглядеть; лишь украдкой, мельком между ногами бегущих рядом коней вооруженной охраны, я успевала ухватить глазом раскисшие поля и блеклые пастбища. Охранники были вооружены копьями и дубинками, на воротниках — герб Тюдоров. Впереди на боевом коне скакал Джаспер; он заранее предупредил всех, что нужно быть готовыми к вероятной засаде, которую вполне способны устроить люди Херберта, или к иным неприятностям вроде столкновения с бандой грабителей. А по мере приближения к морю Джаспер все сильнее тревожился из-за того, что на нас могут напасть морские пираты. Вот меня и защищали со всех сторон. Что ж поделать, такова была страна, в которой я жила и которой так не хватало настоящего, сильного правителя.

Решетка ворот Гринфилд-хауса была уже поднята; мы проехали под ней, и решетка тут же с грохотом опустилась. Пока мы спешивались во дворе перед замком, на крыльце появилась моя мать и пошла мне навстречу. Я не видела ее почти два года — помнится, в день моей свадьбы она уверяла меня, двенадцатилетнюю девочку, что мне нечего бояться. Когда она приблизилась к нам, я тут же смиренно потупилась и опустилась перед ней на колени, испрашивая благословение, поскольку поняла: как только она увидит мое лицо, то сразу догадается, что я все знаю — и то, как ужасно она солгала мне в день свадьбы; и то, что мне пришлось лицом к лицу встретиться со смертью; и то, что мне известно о ее готовности принести меня в жертву ради своего внука и наследника. Ей-то, впрочем, нечего было меня опасаться — она и тут во всем чувствовала себя правой. Зато у меня причин для опасений хватало.

— Ах, Маргарита, — тихо промолвила она и благословляющим жестом положила руку мне на голову, затем подняла меня с колен, церемонно расцеловала в обе щеки и воскликнула: — Как же ты выросла! И выглядишь просто замечательно!

Мне подумалось, что лучше бы она обняла меня покрепче и просто сказала, как сильно соскучилась, но это было равносильно тому, чтобы желать себе другую мать, под опекой которой и я бы, разумеется, выросла другой. Моя мать и не собиралась обнимать меня; она лишь с холодным одобрением осмотрела меня с ног до головы и тут же отвернулась, поскольку на крыльце в эту минуту показался герцог.

— Вот и моя дочь, — обратилась она к нему. — Леди Маргарита Тюдор. Маргарита, это наш родственник, герцог Бекингем.

Я склонилась в низком реверансе. По слухам, герцог невероятно пекся о своем положении в обществе; поговаривали, что он даже предложил парламенту узаконить его идею об установлении строгого порядка следования в зал заседаний — то есть определить раз и навсегда, кто должен входить туда первым, а кто последним. Меня он встретил радушно: приподнял с земли, расцеловал в обе щеки и произнес:

— Добро пожаловать в мой замок, детка. Ты, должно быть, замерзла и устала после такого долгого путешествия? Давай-ка пройдем поскорее в дом.

Замок был убран с роскошеством, о котором я почти позабыла за годы, проведенные в таких дырах, как Ламфи и Пембрук. Толстые ковры согревали каменные стены; деревянные балки под потолком были позолочены или расписаны яркими красками. И повсюду виднелись золоченые изображения фамильного герба Бекингемов. Травы, разбросанные по полу, были свежими и ароматными, так что в комнатах царил легкий запах лаванды и других растений; в каждом из огромных каминов жарко горели дрова; из зала в зал, от камина к камину постоянно курсировал молодой истопник, то и дело подбрасывая еще топлива. Даже этот мальчишка-истопник был одет в ливрею. Также, насколько я слышала, у герцога имелась собственная маленькая армия, всегда пребывающая в полной готовности исполнить любой боевой приказ своего командующего. Заметив, что парнишка-истопник обут в хорошие прочные башмаки, я вспомнила босоногих, неряшливых слуг в замке моего мужа и, глядя на все это великолепие, стала более спокойно и даже благосклонно относиться к предстоящей помолвке — по крайней мере, благодаря ей я оказалась в доме, содержащемся в чистоте, где слуги одеты как подобает.

Герцог предложил мне стакан теплого, чуть подслащенного легкого эля, чтобы я немного согрелась после поездки в такую промозглую погоду, и, пока я потихоньку прихлебывала эль, порог гостиной переступил Джаспер, а с ним еще какой-то мужчина, на мой взгляд, довольно пожилой. Во всяком случае, виски у него были седые, на лице имелись морщины, так что ему, пожалуй, никак не могло быть меньше сорока. Я вопросительно посмотрела на Джаспера, надеясь, что он представит мне незнакомца, но, увидев строгое выражение его лица, сразу обо всем догадалась, и у меня даже дыхание перехватило: значит, этот старик и есть Генри Стаффорд! Значит, передо мной тот, кто станет моим новым супругом! На сей раз это не мальчишка моих лет, каким был Джон де ла Поль, мой первый жених, и не молодой мужчина вроде Эдмунда Тюдора; но, видит Бог, для меня этот человек слишком стар и слишком суров! Да он вполне мог бы быть моим отцом или даже дедом! Неужели на этот раз они выбрали мне в мужья кого-то из разряда предков? Я была в ужасе: ему же все сорок, а то и пятьдесят или даже шестьдесят! Я вдруг поняла, что совершенно неприлично на него пялюсь, что даже поклониться ему забыла, и мать, разумеется, не упустила случая немедленно мне об этом напомнить. «Маргарита!» — бросила она резко, и я, пробормотав «Извините меня», низко склонилась в реверансе перед этим пожилым мужчиной, который теперь будет заставлять меня спать с ним, когда ему заблагорассудится, и с моей помощью непременно заделает еще одного наследника дома Ланкастеров, хочу я этого или нет.

Джаспер с хмурым видом изучал носки своих сапог, однако он, как всегда весьма любезно, поздоровался с моей матерью и учтиво поклонился герцогу.

— Знаю, как преданно ты заботился о безопасности моей дочери в столь тяжкое для нее время, — сказала ему моя мать.

— Я бы столь же преданно заботился и о безопасности всех вверенных мне уэльских владений, если б мог, — заверил Джаспер. — Впрочем, сейчас мы наконец-то несколько укрепили свои позиции. Мне уже удалось отбить некоторые замки, захваченные йоркистами, да и сам Уильям Херберт ныне в бегах. Если же он снова объявится в Уэльсе, я непременно его поймаю. Мы, Тюдоры, пользуемся там куда большей любовью, так что кто-нибудь непременно выдаст его.

— И что потом? — спросил герцог Бекингем. — Что потом?

На это Джаспер пожал плечами. Он полностью отдавал себе отчет, что дело вовсе не в судьбе Уильяма Херберта и даже не в судьбе всего Уэльса. Этот вопрос — «а что потом?» — задавал себе тогда каждый англичанин. Разве может страна продолжать нормальное существование, если королевский двор столь непопулярен, что даже не осмеливается оставаться в Лондоне? Разве может страна жить под управлением монарха, который то и дело погружается в многодневный сон, оставляя бразды правления своей жене, которую почти все ненавидят? Какое будущее нас ждет, если единственный королевский наследник — маленький и слабый младенец? Разве можем мы чувствовать себя в безопасности, пока королевская власть неуклонно утекает в руки наших врагов Йорков?

— И Ричарда Йорка, и его советника графа Уорика я пытался воззвать к разуму, — ответил Джаспер. — Вам же известно, сколько сил я положил, пытаясь убедить их в необходимости сотрудничества с королевой. И с самой королевой я тоже не раз говорил. Но она ужасно боится этих людей: ей кажется, что они могут напасть на нее и на принца, когда короля свалит очередной приступ его странной болезни. А Йорк и Уорик, в свою очередь, опасаются, что Маргарита может их уничтожить, как только его величество придет в себя настолько, что сможет исполнять ее требования. В общем, выхода я не вижу.

— А нельзя ли выслать их из страны? — предложил Бекингем. — Допустим, Уорика в Кале, а Йорка в Дублин?

— Я бы не смог спокойно спать ночью, зная, что они со своими немалыми армиями находятся в такой близости от наших берегов, — заметил Джаспер. — Гарнизон Кале способен полностью держать под контролем ситуацию в проливе, то есть тогда ни один из наших южных портов не будет в безопасности. Ну а в Дублине Ричард Йоркский вполне может собрать еще одну армию и с этим огромным войском двинуться на нас. Эти ирландцы и так уже считают его своим правителем.

— Но может, на этот раз король Генрих все-таки проболеет не так долго? — с надеждой в голосе предположила моя мать.

И по тому неловкому молчанию, которое за этим последовало, я догадалась, что болезнь короля на самом деле крайне серьезна.

— Может быть, — только и обронил герцог Бекингем.


Тратить время на ухаживания Генри Стаффорд не стал. Собственно, времени решили не тратить даже на то, чтобы дать нам хоть немного познакомиться друг с другом. Да и с какой стати? Пусть мою кандидатуру изучают те, кому поручено заботиться о благосостоянии Стаффорда, — его юристы и управляющие. Все остальное ни для кого не имело ни малейшего значения. Нашей родне было бы совершенно безразлично, даже если б мы с сэром Генри с первого взгляда друг друга возненавидели. И уж разумеется, никакой роли не играло то, что я вовсе не желаю обзаводиться супругом, что я боюсь нового брака, боюсь грубых совокуплений, боюсь родов, боюсь всего, что называют обязанностями жены и матери. Никто даже не поинтересовался, по-прежнему ли я ощущаю себя призванной, хотя это чувство я испытывала с раннего детства; никто не задал вопроса, по-прежнему ли я мечтаю служить Всевышнему и быть монахиней. Никому не было никакого дела до моих мыслей и чувств. Со мной обращались как с обыкновенной молодой простолюдинкой, которая годится только для того, чтобы выйти замуж и рожать детей. Поэтому ничто не мешало моим покровителям действовать без промедления.

Итак, брачный договор был составлен; мы его подписали, а затем направились в часовню и в присутствии свидетелей и священника дали клятву быть верными друг другу. Наш брак мог быть заключен не ранее января, поскольку не прошел год траура по моему первому супругу, и мне еще долго предстояло оплакивать то замужество, принесшее так мало радости и так скоро и нелепо закончившееся. Ко времени очередной свадьбы мне должно было исполниться четырнадцать, а моему будущему мужу не совсем сорок, но все же очень много: тридцать три. Мне он по-прежнему представлялся почти пожилым.

После обручения все вернулись в замок. Мы с матерью устроились на застекленной галерее поближе к камину, где жарко горел огонь; вокруг расположились наши фрейлины, играли музыканты. Я придвинула свою скамеечку поближе к матери, собираясь в кои-то веки с ней пооткровенничать.

— Помнишь, что ты сказала мне перед свадьбой с Эдмундом Тюдором? — начала я.

Она покачала головой и отвела глаза: ей явно не хотелось углубляться в эту тему. Я была совершенно уверена, что она все прекрасно помнит и просто не желает слышать мои упреки, ведь она заверяла меня тогда, что бояться мне нечего, а сама приказала моей гувернантке в случае чего позволить мне умереть, но спасти выношенного мною ребенка.

— Нет, конечно, я ничего не помню, — быстро ответила мать. — У меня вообще такое ощущение, что это случилось много лет назад.

— Ты сказала, что мой отец воспользовался лазейкой, достойной только труса.

Мать вздрогнула, хотя я всего лишь упомянула о человеке, давно уже покоившемся в могиле.

— Вот как?

— Да, это твои слова.

— Даже представить себе не могу, о чем я тогда думала.

— Ну так что же все-таки совершил мой отец?

Отвернувшись, она делано рассмеялась и воскликнула:

— Неужели ты столько времени ждала, чтобы попросить объяснить какую-то глупость, которая случайно вырвалась у меня на пороге церкви?

— Да, мне любопытно услышать твое объяснение.

— Ох, Маргарита, ты такая…

Она осеклась, а я терпеливо ждала, что она все-таки уточнит, какая же я, раз это заставляет ее вот так резко качать головой и хмуриться.

— Ты какая-то чересчур серьезная, — наконец закончила она.

— Да, — согласилась я, — это правда. Я действительно очень серьезная, госпожа матушка. И по-моему, теперь уже это ясно всем. Хотя вообще-то я всегда была очень серьезной и очень прилежной девочкой. А ты тогда сказала о моем отце нечто такое, о чем я, по-моему, имею полное право знать. Мне нужно понять, что там было на самом деле. Для меня это очень важно.

Поднявшись, мать подошла к окну и на некоторое время застыла перед ним, словно любуясь вечерними сумерками. Несколько раз она невольно пожала плечами, будто испытывая раздражение от столь неуклюжих вопросов, которые задала я, ее единственная дочь от Джона Бофора. Одна из фрейлин подняла голову и с готовностью на нее посмотрела, полагая, что ей что-то понадобилось, и я заметила, как они с матерью переглянулись. В их глазах читалось одно: до чего все-таки несносна эта девчонка! Мне стало так неловко, что я даже покраснела. А моя мать, тяжко вздохнув, промолвила:

— Ах, все это было так давно. Тебе сейчас сколько? Тринадцать? Ради бога, Маргарита, вспомни: твой отец скончался двенадцать лет назад!

— Тем легче тебе будет о нем говорить. Я уже достаточно взрослая и вправе знать, что с ним случилось. А если ты не ответишь, тогда мне, конечно, придется выслушать версии других людей. Ты, наверное, не захочешь, чтобы я расспрашивала слуг?

По тому, как вспыхнуло ее лицо, мне стало ясно, что уж этого она точно не хочет; впрочем, я понимала: слугам давным-давно настрого приказано не обсуждать со мной моего отца. Но что же все-таки случилось двенадцать лет назад? Почему мать так стремилась об этом забыть? И почему она с таким усердием скрывает от меня правду? Видимо, это нечто постыдное?

— Как он умер? — не сдавалась я.

— Он покончил с собой, — быстро и тихо произнесла мать. — Раз тебе так уж необходимо докопаться до истины. Раз ты так жаждешь узнать о его позоре. Он оставил тебя, оставил меня и совершил постыдное самоубийство. В это время я была беременна и потеряла ребенка. Я была настолько потрясена, что у меня случился выкидыш, а ведь это мог быть мальчик, наследник дома Ланкастеров. Только твоему отцу и мое будущее дитя, и мы с тобой были совершенно безразличны. Он наложил на себя руки всего за несколько дней до того, как тебе исполнился год; ему было настолько наплевать на нас обеих, что он не пожелал дождаться и посмотреть, как ты встретишь свой первый день рождения. Вот почему я вечно твердила, что твое будущее — в твоем сыне. Мужья приходят и уходят; муж может бросить тебя по каким-то своим соображениям или причинам. Например, решит отправиться на войну, или заболеет, или вздумает покончить с собой, как твой отец; но если ты все сделаешь для того, чтобы твой сын принадлежал только тебе, если он будет твоим собственным творением, тогда ты в безопасности. Твой сын — вот самый лучший твой хранитель. Если бы ты родилась мальчиком, я бы всю свою жизнь посвятила тебе. Ты бы стала моей судьбой…

— Но раз я родилась девочкой, ты никогда меня не любила, а мой отец даже не дождался моего первого дня рождения, верно?

Она посмотрела мне прямо в глаза и спокойно повторила эту ужасную фразу почти дословно:

— Верно. Поскольку ты родилась девочкой, я, разумеется, не могла так сильно любить тебя. Поскольку ты родилась девочкой, то годилась лишь служить мостиком к следующему поколению, лишь средством, благодаря которому наше семейство может обрести наследника.

Возникла короткая пауза, во время которой я пыталась уразуметь, до какой степени моя мать считает меня бесполезной и ненужной.

— Ясно. Все ясно, — довольно спокойно отозвалась я. — Мне еще повезло: меня, пусть даже отчасти, оценил наш Господь, хоть для тебя я никакой ценности и не представляла. Как и для моего отца.

Мать кивнула, словно все это было само собой разумеющимся. Она по-прежнему совершенно меня не понимала, и я знала, что никогда не поймет; ей никогда и в голову не придет приложить для этого даже самое маленькое усилие, и в голову не придет, что я вполне заслуживаю понимания. Для матери я, как она только что весьма недвусмысленно выразилась, являюсь лишь неким средством для достижения главной цели, «мостиком».

Однако я решила продолжить допрос и заставить ее вспомнить, что она, невольно допустив оплошность, была со мной откровенна.

— Итак, вернемся к моему отцу. Почему все-таки он совершил самоубийство? Зачем он взял на душу такой грех? Ведь его душа после этого отправилась прямиком в ад. Должно быть, тебе стоило огромных усилий похоронить его в святой земле. Нелегко было, наверное, плести эту паутину лжи?

Отойдя от окна, мать устало опустилась на скамью возле жарко горевшего камина и тихо сказала:

— Ты права; я сделала все, что могла, защищая наше доброе имя. Так поступил бы любой представитель столь знатного семейства. Твой отец, вернувшись из Франции, только и делал, что хвастался своими победоносными сражениями, но вскоре в народе пошли нехорошие слухи. Люди говорили, что он вел себя неподобающим образом, что не совершил ровным счетом ничего полезного и, чтобы сохранить английские владения на территории Франции, присвоил армию и средства, столь необходимые верховному командующему, Ричарду Йоркскому, который и в самом деле воевал как истинный герой. Ричард Йорк успешно вел наступление, а твой отец только мешал ему: например, осадил один город, но совершил непростительную ошибку, поскольку выяснилось, что этим городом владеет герцог Бретани, наш союзник, и город пришлось вернуть. Из-за этого безумного поступка мы чуть не лишились союза с Бретанью, а это могло дорого нам стоить. Но твой отец, конечно, об этом не думал. Он установил налог, желая собрать как можно больше денег с завоеванных французских территорий, надо заметить, совершенно противозаконный, но гораздо хуже было то, что все собранные средства он оставлял себе. Он утверждал, что у него есть план величайшей военной кампании, а в действительности водил людей за нос, и они вернулись домой и без победы, и без добычи. Можешь себе представить, как они были против него настроены; да они открыто называли своего лорда и военачальника обманщиком. Наш король очень любил его, но даже королю не удалось представить дело так, будто твой отец отлично справляется с порученной задачей. В Лондоне провели судебное расследование, затем должен был состояться суд, и он сумел избежать позора, лишь совершив самоубийство. А ведь все вполне могло закончиться даже тем, что его отлучил бы от церкви сам Папа Римский. Твоего отца должны были обвинить в предательстве, при таком исходе он закончил бы свою жизнь на плахе, а ты потеряла бы все свое состояние. Мы были бы лишены всех прав, уничтожены, но ему все-таки удалось избавить нас от этого — увы, лишь тем, что он нашел спасение в смерти.

— Значит, ему грозило отлучение от церкви? — спросила я; эта перспектива ужаснула меня больше всего.

— Люди сочиняли о нем песенки! — с горечью воскликнула мать. — Они смеялись над его глупостью и наслаждались нашим унижением. Ты представить себе не можешь, какой это был стыд! Я оградила тебя от всего этого — от позора, связанного с именем твоего отца, — но не получила ни малейшей благодарности. Ты еще абсолютное дитя, и тебе неведомо, что он прославился как величайший для своего времени пример редкостной переменчивости фортуны, каждый поворот колеса которой сопряжен с жестокостью. А ведь твой отец от рождения имел самые лучшие перспективы, самые лучшие возможности, но ему вечно не везло, не везло фатально. Во время своего первого боя — это было на территории Франции — он еще совсем мальчишкой сражался в конном строю, и его взяли в плен, где он провел целых семнадцать лет. Наверное, это его навсегда и сломило. Все эти годы он думал только о том, что никому нет до него дела, что никто не намерен его выкупать. Возможно, мне давно уже следовало не обращать внимания на твою тягу к знаниям, на твою страсть к чтению, к наставникам, к занятиям латынью, а прежде всего преподать тебе этот урок, научить тебя одному: постараться никогда не быть невезучей, не быть такой, каким был твой отец.

— И все знают об этом? — пролепетала я, будучи в ужасе от того позора, который, сама того не ведая, получила в наследство. — Например, Джаспер? Джаспер знает, что я дочь труса?

Мать пожала плечами.

— Все знают. Хотя мы, конечно, уверяли, что он был просто измучен бесконечными военными походами и умер, находясь на службе у своего короля. Но ведь людям рот не заткнешь; они все равно говорят то, что считают нужным.

— Неужели мы действительно такая несчастливая семья? — вздохнула я. — Как по-твоему, я тоже унаследовала отцовскую невезучесть?

Этот вопрос мать проигнорировала; она поднялась и молча оправила юбку, стряхивая с нее то ли кусочки золы, то ли свое горькое невезение.

— Мы действительно такие невезучие? — снова попыталась я. — Скажи мне, матушка, прошу тебя.

— Ну я-то нет! — ответила она довольно резко, словно обороняясь. — Я урожденная Бошан, я из другого семейства, а после смерти твоего отца я снова вышла замуж и переменила фамилию. Так что теперь я Уэллес. Но ты, возможно, и унаследовала от него невезучесть. Возможно, невезение свойственно вообще всем Бофорам. Впрочем, ты, пожалуй, еще сумеешь переломить судьбу, — равнодушно добавила она. — В конце концов, тебе уже повезло: ты родила мальчика. И теперь твой сын — наследник дома Ланкастеров.


Обед подали очень поздно; герцог Бекингем следовал тем же обычаям, что и при дворе короля, и его ничуть не заботила дороговизна свеч. По крайней мере, мясо здесь было приготовлено как полагается, не то что в замке Пембрук, и среди угощений имелось еще немало всякой всячины: сластей и печенья. Я обратила внимание на то, что за этим столом, где все так красиво и изысканно, манеры Джаспера весьма изменились, став вполне куртуазными; и впервые я поняла, что он живет двойной жизнью: в своем приграничном замке на самой окраине королевства он ведет себя как грубый и простой воин, но, оказавшись в доме знатного лорда, тут же превращается в настоящего придворного. Джаспер заметил, что я слежу за ним, и подмигнул мне, словно призывая вместе хранить тайну того, каким становится наше поведение, когда нам не нужно показывать себя с наилучшей стороны.

Мы отлично пообедали, а после трапезы нас развлекали шуты, жонглеры и молодая певица. Затем мать кивнула мне и велела отправляться спать, словно я все еще ребенок; спорить с ней в присутствии столь знатной компании я не могла, и мне осталось лишь поклониться и уйти. Удаляясь, я снова бросила быстрый взгляд на своего будущего мужа. Он, прищурившись, сверлил глазами девушку, по-прежнему развлекавшую нас пением, и по губам его блуждала улыбка. Увидев, как он смотрит на нее, я почувствовала, что мне уже и самой хочется поскорее исчезнуть. Меня просто тошнило от этих мужчин! Да, мне были настолько отвратительны все мужчины на свете, что я даже себе самой боялась в этом признаться!

На следующий день оседланные лошади уже били копытами на конюшенном дворе; я должна была опять отправиться в замок Пембрук и оставаться там до окончания моего годичного траура, а потом снова выйти замуж — за этого чужого человека с такой противной улыбкой. Мать пришла попрощаться со мной и стояла рядом, наблюдая, как грум подсаживает меня на седельную подушку позади старшего конюха, служившего у Джаспера. Самому Джасперу предстояло скакать впереди вместе с небольшим отрядом охраны. Остальные сопровождающие ждали, когда я буду готова тронуться в путь.

— После того как ты станешь женой сэра Генри, тебе придется оставить сына на попечение Джаспера Тюдора, — заявила вдруг мать, словно эта мысль посетила ее голову только что, в самую последнюю минуту.

— Нет! — сердито бросила я. — Мой мальчик поедет к сэру Генри вместе со мной. Я ни за что не расстанусь с ним. Он должен быть со мной. Он мой сын. Где же ему еще быть, как не со своей матерью?

— Но это невозможно, — решительно возразила она. — Все уже решено. Он должен остаться с Джаспером. Джаспер обеспечит его всем необходимым. С ним твой сын будет под надежной охраной.

— Но это мой сын!

Мать только улыбнулась.

— Ты и сама еще почти ребенок и не можешь должным образом воспитывать наследника нашего дома и гарантировать его защиту. А времена сейчас трудные, Маргарита. Тебе пора бы уже это понять. Твой сын для нас чрезвычайно ценен. Вдали от Лондона его будет подстерегать куда меньше опасностей, к тому же власть пока в руках этих Йорков. Уверяю тебя, в Пембруке ему будет гораздо спокойнее, чем где-либо еще. В Уэльсе любят Тюдоров. И Джаспер станет беречь его, как родного сына.

— Но он мой родной сын, а вовсе не Джаспера! Он принадлежит мне одной!

Сделав пару шагов, мать положила руку мне на колено.

— Тебе лично ничего не принадлежит, Маргарита. Ты и сама являешься собственностью своего мужа. Мне удалось снова подыскать тебе хорошего супруга, весьма близкого к короне, родственника Невиллов и сына самого могущественного герцога в Англии. Будь благодарной, детка. А о твоем сыне и без тебя отлично позаботятся; и в будущем у тебя будут еще сыновья, на этот раз от Стаффорда.

— Я и в первый-то раз чуть не умерла! — вырвалось у меня.

Мне было наплевать на то, что передо мной, понурив плечи, сидит конюх Джаспера и притворяется, будто не слышит нашего разговора.

— Знаю, — спокойно отозвалась мать. — И это цена того, чтобы называться женщиной. Твой муж исполнил свой долг и умер. Ты тоже исполнила свой долг и осталась жива. Мы уже обсуждали, что тебе повезло, а твоему мужу нет. Будем надеяться, что и впредь тебе будет только везти.

— А если в следующий раз мне все-таки не повезет? Вдруг и меня тоже преследуют неудачи Бофоров? Вдруг в следующий раз повитухи послушаются тебя и позволят мне умереть? Что, если они поступят так, как ты велела им в прошлый раз: вытащат твоего внука живым из мертвого тела твоей дочери?

Но мать и глазом не моргнула.

— Всегда следует спасать в первую очередь ребенка, а не мать. Так и Святая церковь советует, и тебе это прекрасно известно. Я всего лишь напомнила тем женщинам об их долге. И совершенно необязательно принимать каждое слово на свой счет, Маргарита. Ты все превращаешь в свою личную трагедию.

— По-моему, это и есть моя личная трагедия, если ты, моя мать, приказываешь повитухам спасать ребенка и позволить мне умереть.

Она лишь слегка пожала плечами и отступила на шаг.

— Таков риск, на который приходится идти любой женщине. Мужчины часто погибают в бою, а женщины — в родах. Битва, впрочем, куда опасней. Так что шансы на победу у тебя значительно выше.

— Но что, если мои шансы окажутся слишком малы? Что, если мне не повезет? Что, если я умру?

— Тогда ты должна быть довольна тем, что уже родила одного сына, наследника дома Ланкастеров.

— Мама, клянусь Господом… — начала я, и голос мой дрогнул от сдерживаемых слез. — Клянусь, мне просто необходимо верить, что в этой жизни у меня есть иное, более высокое предназначение, чем быть просто чьей-то женой да еще и переходить из рук одного мужчины в руки другого, надеясь при этом не скончаться в родах.

Мать покачала головой и улыбнулась так, словно эта вспышка гнева — всего лишь жалкий каприз маленькой девочки, недовольной своими куклами.

— Нет, моя дорогая, — произнесла она спокойно и твердо. — Никакого иного предназначения в этой жизни у тебя нет. Так что смири сердце и исполняй свой долг. Увидимся в январе на твоей свадьбе с сэром Генри.


В замок Пембрук я возвращалась в мрачном молчании; мне не приносили радости даже явные приметы наступающей весны. Я отворачивалась от диких нарциссов, золотом и серебром сверкавших на зеленеющих горных пастбищах, и была глуха к настойчивому веселому пению птиц. Мне было безразлично, что чибис низко парит над вспаханным полем, словно пытаясь пробудить меня своим резким посвистом. Да и бекас, камнем падая с неба и издавая звуки, более всего напоминавшие раскатистую барабанную дробь, звал не меня. Я же размышляла о том, что жизнь моя, увы, не будет посвящена Богу и ни в коей мере не станет жизнью избранных. Я буду подписываться всего лишь «Маргарита Стаффорд», я ведь даже герцогиней не стану. Так и буду существовать дальше, точно воробышек, примостившийся на ветке зеленой изгороди, пока меня не убьет ястреб-перепелятник, но смерти моей никто не заметит, и никто не станет меня оплакивать. Мать сама призналась, что моя жизнь не стоит ничьих усилий, что я в лучшем случае могу надеяться лишь на одно: избежать ранней смерти в родах.

Только показались высокие башни Пембрука, как Джаспер пришпорил коня, а потом сам встретил меня в воротах замка с моим малышом на руках.

— Он уже умеет улыбаться! — крикнул мне Джаспер, прямо-таки лучась от счастья, еще до того, как моя лошадь остановилась. — Правда умеет. Я наклонился над колыбелькой, собираясь взять его на руки, а он увидел меня и улыбнулся. Я уверен, что улыбнулся. Вот уж не надеялся, что он так рано начнет улыбаться. Но это точно была улыбка. Возможно, он и тебе улыбнется.

Мы оба с надеждой уставились в темно-голубые глаза младенца. Он все еще с головы до ног был стянут свивальником, точно саваном, и двигать мог только глазами; он даже головы не мог повернуть, бедняжка, полностью лишенный возможности шевелиться.

— Ничего, он тебе потом улыбнется, — успокоил меня Джаспер. — Смотри, он и мне тоже больше не улыбается.

— Это совершенно неважно, — уныло ответила я. — Все равно в конце этого года мне придется оставить его здесь, а самой уехать и выйти замуж за этого сэра Генри Стаффорда. И рожать ему сыновей, хотя, скорее всего, я в первых же родах умру. Так что у моего сыночка нет повода улыбаться; может, он уже чувствует, что останется сиротой.

Шагая со мной рядом, Джаспер свернул к парадным дверям замка; ребенок уютно устроился у него на руках.

— Но тебе же позволят его навещать, — попытался утешить меня Джаспер.

— Наверное. Однако воспитывать его будешь ты. И я подозреваю, что ты давно уже об этом знал. Вы ведь все это вместе придумали, верно? Ты, моя мать, мой отчим и мой будущий муж-старик.

Джаспер быстро заглянул мне в лицо и обнаружил, что я готова расплакаться.

— Твой сын — Тюдор, — осторожно заметил он. — И он мой племянник, сын моего брата. И единственный наследник нашей фамилии. Ты не нашла бы для него лучшего опекуна, чем я.

— Но ты не отец ему! — в раздражении бросила я. — Почему его должен воспитывать ты, а не я?

— Милая моя сестрица, пойми, ты и сама еще совсем ребенок, а времена сейчас очень опасные.

Я резко повернулась к нему и даже топнула ногой.

— Зато я достаточно взрослая, чтобы меня уже дважды выдали замуж! Я достаточно взрослая, чтобы ложиться в постель с мужчиной, который не проявляет ко мне ни капли нежности, ни капли сочувствия! Я достаточно взрослая, чтобы, лицом к лицу встретившись со смертью во время тяжких родов, выяснить, что моя родная мать — да, родная мать! — приказала спасать ребенка, а не меня! Полагаю, всего этого достаточно, чтобы считать меня взрослой. Я успела родить ребенка, побывала замужем, овдовела, а теперь снова помолвлена. Я будто рулон материи в лавке, которую торговец постепенно разматывает и, отрезая от нее по куску, распродает разным людям на модные платья. Мать рассказала мне, что мой отец совершил самоубийство и что мы — семья невезучая. В общем, теперь я считаю себя взрослой женщиной. Да и сами вы обращаетесь со мной как с взрослой женщиной, когда это вам выгодно, так что вряд ли вам удастся снова превратить меня в ребенка.

Слушая меня, Джаспер согласно кивал и, судя по всему, воспринимал мои слова вполне серьезно.

— Ты права, у тебя и впрямь есть причины жаловаться на жизнь, — задумчиво произнес он. — Но так уж устроен наш мир, милая моя леди Маргарита; мы не можем сделать для тебя исключение.

— А следовало бы сделать! — воскликнула я. — Именно об этом я твержу с раннего детства. Вам бы следовало сделать для меня исключение. Ведь со мной говорит сама Дева Мария, мне является сама святая Жанна, я знаю, что меня избрал Всевышний, и я должна стать истинным светочем благочестия. Я просто не могу снова выйти замуж за самого обычного человека и жить в каком-то медвежьем углу. Моя мечта — заложить монастырь и стать там аббатисой. Ах, братец Джаспер, сделай это! Ты повелеваешь всем Уэльсом. Подари же мне монастырь, я так хочу присоединиться к святым сестрам и основать свой орден!

Но Джаспер, крепко прижимая к себе малыша, отвернулся от меня и молчал. Мне показалось, что его до слез тронула моя речь, исполненная праведного гнева, но потом я заметила, что лицо его покраснело, а плечи трясутся: от смеха!

— Боже, — еле выдавил он. — Ты прости меня, Маргарита, но ты же сущее дитя! Да-да, сущее дитя. Ты почти такая же, как наш маленький Генри. Ничего, теперь я стану заботиться о вас обоих.

— Не надо никому обо мне заботиться! — выкрикнула я. — Вы все заблуждаетесь на мой счет. А ты просто дурак, что надо мной смеешься. Обо мне заботится сам Господь! И замуж я больше ни за кого не выйду. Я намерена стать аббатисой.

Джаспер перестал смеяться и перевел дыхание, но в глазах у него по-прежнему прыгали веселые искорки.

— Аббатисой? Ну конечно. Но вы, надеюсь, не откажетесь пообедать с нами сегодня, преподобная мать?

Я хмуро на него взглянула и сурово ответила:

— Пусть обед подадут в мою комнату. Мы с тобой, возможно, никогда больше не будем обедать вместе. И передай, пожалуйста, отцу Уильяму, пусть зайдет ко мне. Мне нужно исповедаться: я невольно перешла все границы в отношении тех, кто давно уже перешел все границы в отношении меня.

— Непременно пошлю его к тебе, — ласково заверил Джаспер. — И велю отнести к тебе в комнату самые вкусные кушанья. Но завтра, надеюсь, ты все же согласишься встретиться со мной на конюшенном дворе? Тебе нужно непременно научиться скакать верхом. Дама, занимающая столь важное положение в обществе, должна иметь собственную лошадь; и ей, конечно, следует ездить верхом самостоятельно и на красивой лошадке. По-моему, когда ты снова отправишься в Англию, тебе стоит последовать моему совету.

Поколебавшись, я предупредила его:

— Меня невозможно соблазнить лестью. Я твердо намерена стать аббатисой, и ничто не собьет меня с этого пути. Вот увидишь! Вы все увидите! И поймете, что со мной нельзя обращаться как с вещью, которую то и дело обменивают или продают. Я сама буду распоряжаться собственной жизнью.

— Ну конечно, — самым любезным тоном промолвил Джаспер. — Только ты не права, считая, будто все мы относимся к тебе именно так. Я, например, люблю и уважаю тебя, как и обещал когда-то. Ладно, пойду выберу тебе самую лучшую и дорогую лошадку; ты прекрасно будешь на ней смотреться, и все станут восхищаться тобой. И то, о чем ты только что рассуждала, возможно, уже не будет иметь для тебя никакого значения.


Ночью мне снились белые оштукатуренные стены монастыря и огромная библиотека, где на столах, прикованные цепью, лежат украшенные цветными рисунками книги, а я каждый день могу ходить в эту библиотеку, читать книги и узнавать что-то новое. Мне снился наставник, который проводит меня сквозь дебри латыни, греческого и даже древнееврейского, чтобы я могла читать Библию на том языке, который ближе всего к языку ангелов, и все понимать. Во сне моя жажда познания и мое страстное желание стать избранной становились более тихими, смиренными. Мне казалось, что если б я имела возможность учиться по-настоящему, то и в душе обрела бы покой. Если бы каждое утро я смогла просыпаться навстречу строго установленному монастырскому распорядку и проводить дни в изучении различных наук, то, наверное, ощущала бы, что моя жизнь угодна теперь не только Богу, но и мне самой. И тогда мне было бы все равно, что думают обо мне люди, считают ли они меня избранной, или особенной, или благочестивой. Мне было бы достаточно того, что я действительно веду образ жизни благочестивой женщины-ученого, исполненной милосердия к ближнему. Я мечтала стать такой, какой кажусь себе. Конечно, я лишь пыталась демонстрировать окружающим, будто и впрямь избрана Господом и обрела особую святость, но ведь я и правда хотела стать такой. По-настоящему хотела!

Утром я проснулась, оделась и еще до завтрака отправилась в детскую взглянуть на своего малыша. Он лежал в колыбельке и тихонько ворковал или покряхтывал, точно утенок, вольно плавающий по тихому пруду. Я наклонилась над ним, чтобы получше его рассмотреть, и он улыбнулся мне. Да, действительно улыбнулся! По выражению его темно-голубых глаз я сразу поняла, что он узнал меня. Улыбка у него была забавная, какая-то треугольная, и он сразу же переставал напоминать хорошенького кукленка и становился самым настоящим, крошечным человечком.

— Ну что, Генри, — сказала я.

Его улыбка стала еще шире, словно ему было известно и свое имя, и мое, и то, что я — его мать, словно он был уверен: мы оба с ним счастливы, у нас есть все блага и сокровища мира, и впереди у нас полная обещаний и надежд жизнь, а не просто жалкое существование.

Мой сын еще некоторое время улыбался мне, потом что-то отвлекло его, на крохотном личике сначала появилось удивленное выражение, а через секунду он и вовсе расплакался; няньки, конечно, тут же бросились к нему, оттеснили меня в сторону, извлекли его из колыбельки и потащили к кормилице. Я позволила им унести моего мальчика, а сама спустилась в обеденный зал, собираясь за завтраком сообщить Джасперу, что маленький Генри улыбался и мне тоже.


Джаспер ждал меня на конюшенном дворе. Рядом с ним, опустив голову, стоял огромный гнедой жеребец и помахивал хвостом.

— Это для меня? — оробев, спросила я.

Изо всех сил я старалась скрыть от Джаспера охватившее меня волнение, но этот жеребец явно предназначался для меня и был действительно очень крупным, а мне до сих пор доводилось самостоятельно кататься только на маленьких пони, да и то их обычно вел в поводу конюх или грум, а во время дальних путешествий я всегда тряслась позади кого-то из грумов на седельной подушке.

— Его зовут Артур, — ласково произнес Джаспер. — И хотя он весьма велик, но отличается на редкость уравновешенным и покладистым нравом; отличная лошадь для обучения верховой езде. Артур был боевым конем моего отца, но теперь он слишком стар даже для турниров. Однако он совершенно не пуглив и послушно отправится туда, куда ты прикажешь.

Конь поднял голову и посмотрел на меня; было что-то настолько надежное в смиренном взгляде его темных глаз, что я смело приблизилась к нему и протянула руку. Огромная голова склонилась ниже, широкие ноздри обнюхали мою перчатку, и Артур нежно пощипал губами мои пальцы.

— Если я пойду рядом с тобой, он будет вести себя совершенно спокойно, — пообещал Джаспер. — А теперь я подсажу тебя в седло.

Джаспер приподнял меня и помог вставить ноги в стремена. Когда я благополучно устроилась в седле, он одернул подол моего платья, и теперь тот ровно спадал с обеих сторон, прикрывая мои башмаки.

— Ну вот, — удовлетворенно заметил он. — А теперь держи ноги неподвижно и чуть сожми коленями бока коня. Так он поймет, что ты вполне уверенно держишься в седле. Бери-ка поводья.

Когда я взяла поводья, Артур тут же вскинул свою крупную голову, встревоженный моим движением.

— Он ведь сам никуда не пойдет? — нервно уточнила я.

— Он пойдет, только когда ты слегка толкнешь его коленями в бока, посылая сигнал, что готова. А если захочешь его осадить, легонько потяни за повод. — И Джаспер переложил повод в моих руках, пропустив его между пальцами. — Теперь позволь ему сделать пару шагов, так ты убедишься, что можешь заставить его и поехать, и остановиться.

Я осторожно стиснула конские бока обеими ногами и была просто ошеломлена, когда эта махина послушно, чуть покачиваясь, ступила вперед; но стоило мне чуть натянуть повод, и Артур тут же застыл как вкопанный.

— Получилось, — задыхаясь, прошептала я. — Он слушается меня! Он ведь меня слушается, да? Он остановился, потому что это я велела?

Джаспер улыбнулся.

— Он будет делать все так, как ты пожелаешь. Просто давай ему ясные команды, он должен понимать, что именно тебе нужно. Артур отлично служил моему отцу. А мы с Эдмундом на нем готовились к участию в турнирах. Теперь он станет и твоим наставником. Надеюсь, он проживет еще достаточно долго, чтобы и маленький Генри гоже смог на нем учиться скакать верхом. Ну, теперь давай выведи его со двора и сделай круг перед замком.

Уже более уверенно я тронулась с места и на этот раз позволила Артуру провезти меня значительно дальше. Его мощные плечи двигались при ходьбе, но спина была так широка, что я сидела на ней совершенно спокойно. Джаспер шел рядом с конем чуть впереди, но поводьев не касался. Я совершенно самостоятельно заставила огромного коня обогнуть просторный двор и выехать за ворота на дорогу.

Джаспер, словно на прогулке, шагал рядом со мной широко и спокойно. Ни на меня, ни на Артура он не смотрел. Казалось, он просто идет рядом с наездницей, отлично владеющей конем, составляя ей компанию. Только после того, как мы уже довольно далеко удалились от замка, он спросил:

— Ну что, может, пора назад, к дому?

— А как мне развернуть его?

— Просто поверни его голову. Чуть натяни повод с одной стороны, и он сразу поймет, чего ты хочешь. Потом слегка сожми ему бока коленями, и он двинется куда надо.

И едва я слегка коснулась поводьев, как огромная голова тут же послушно повернулась, а затем и сам Артур аккуратно развернулся и устремился к дому, с легкостью поднимаясь вверх по склону холма. Затем я направила его через двор к конюшням, и он без всяких указаний с моей стороны самостоятельно подошел к сажальному камню и остановился в ожидании, когда я с него слезу.

Джаспер помог мне спешиться, потихоньку сунул мне в руку краюшку хлеба — угощение для коня — и показал, как ровно держать руку, чтобы Артур смог взять хлеб своими мягкими губами. Потом Джаспер велел мальчишке-конюху забрать коня и обратился ко мне:

— Ну что, будешь завтра еще кататься? Я мог бы составить тебе компанию; мой конь шел бы рядышком, и ты вполне могла бы попробовать и подальше проехать. Пожалуй, даже до реки.

— С удовольствием! — воскликнула я. — Ты теперь куда? В детскую?

Джаспер кивнул.

— Малыш обычно к этому времени просыпается, и мне позволяют его распеленать и дать ему немножко побрыкаться. Ему это очень нравится. Да и полезно ему полежать на свободе.

— Ты очень любишь его, верно?

— Он — это единственное, что у меня осталось… от Эдмунда, — ответил Джаспер, застенчиво запинаясь. — И потом, Генри — последний из Тюдоров. Самое дорогое, что есть у меня в этом замке. Кто знает, вдруг когда-нибудь он станет самой большой драгоценностью и для всего Уэльса, а может, и для всей Англии?


Я сразу поняла, что в детской Джаспер желанный и частый гость. У него там было даже собственное кресло, в котором он сидел, наблюдая, как малыша медленно распеленывают, снимая тугой свивальник. Он не морщился от запаха испачканных подгузников и не отворачивался, когда ребенку вытирали попку. Наоборот, он наклонялся ближе и внимательно изучал голенькое тельце мальчика — вдруг там появилось раздражение или вскочили прыщики. Няньки заверяли Джаспера, что следуют его приказу и часто протирают тело ребенка кожным овечьим жиром, и он удовлетворенно кивал. Затем, когда малыш был приведен в порядок, няньки приносили теплое шерстяное одеяло, Джаспер расстилал его у себя на коленях и укладывал ребенка на спинку. Он легонько щекотал крошечные ступни своего племянника, дул ему в голенький животик, и маленький Генри радостно сучил ножками и вовсю брыкался, пользуясь долгожданной свободой.

Наблюдая за ними, я чувствовала себя в этой детской странно чужой и какой-то совершенно неуместной. Это был мой ребенок, но у меня не получалось вот так легко и просто с ним обращаться. Я неуклюже опустилась на колени рядом с Джаспером, взяла маленькую ручонку сына и стала разглядывать крохотные ноготки, складочки на пухлой ладошке и очаровательные перевязочки на запястье.

— Он такой красивый, — с изумлением промолвила я. — Неужели ты не боишься его уронить?

— А с чего мне ронять его? — удивился Джаспер. — Тогда уж надо другого бояться: что я могу избаловать его, уж больно много внимания я ему уделяю. Твоя гувернантка, например, считает, что ребенка следует подольше оставлять одного и не играть с ним каждый день.

— Она что угодно скажет, лишь бы иметь возможность подольше посидеть за обеденным столом или подремать в любимом кресле, — ядовито заметила я. — Это ведь она, опасаясь лишней работы, убедила мою мать, что мне совершенно ни к чему осваивать латынь. Я ни в коем случае не хочу, чтобы она учила и моего сына тоже.

— О нет, — откликнулся Джаспер. — Мы найдем ему другого наставника, самого лучшего. Пригласим кого-нибудь из университета. Возможно, из Кембриджа. Это будет человек, который сможет дать нашему Генри хорошие знания по всем основным предметам. Я думаю, это может понадобиться нашему мальчику. Пусть ознакомится и с современными науками, и с классическими; пожалуй, география и математика пригодятся ему не меньше риторики.

И Джаспер, наклонившись к Генри, запечатлел сочный поцелуй на его тепленьком животике. Малыш засмеялся от удовольствия и замахал ручонками.

— Вряд ли он станет наследником трона, — напомнила я Джасперу, хотя сама была совершенно уверена в обратном, — так что ему вовсе не обязательно быть образованным, как принц. Наш трон пока занят законным королем, а затем его унаследует принц Эдуард; да и королева наша еще молода и легко может родить других сыновей.

Но Джаспер, казалось, меня не слушал; он увлеченно играл с племянником в прятки: накрывал ему личико полотняной салфеткой и быстро ее снимал. Мальчик был в таком восторге, что даже слегка взвизгивал каждый раз, когда Джаспер проделывал этот трюк. Было совершенно очевидно, что оба хоть целый день готовы столь замечательно проводить время.

— Ты не понял меня? — продолжала я. — Скорее всего, Генри никогда не унаследует трон и останется лишь одним из королевских родственников. И тогда все твои заботы о каком-то там особом образовании для него будут напрасны.

Джаспер прижал к себе ребенка, согревая его под теплым одеяльцем, и воскликнул:

— Никогда никакие заботы о нем я не сочту напрасными! Для меня этот малыш дороже всего на свете. Ведь он — сын моего брата, внук моего отца, Оуэна Тюдора, и моей матери, благослови ее Господь, а она, между прочим, была королевой Англии.[14] Он дорог мне еще и потому, что это твой сын — я не забыл и никогда не забуду тех страданий, которые ты перенесла в родах. И он поистине драгоценен для всех Тюдоров. Что же до всего остального, то будущее наше известно лишь Господу, и только Он, если пожелает, приоткроет нам завесу этой тайны. Но если когда-нибудь Англии понадобится такой наследник, как Генри Тюдор, все увидят, что я сумел не только должным образом вырастить и воспитать его, но и сделал все возможное, чтобы подготовить его к управлению своей страной.

— Зато обо мне точно никогда не вспомнят, — раздраженно буркнула я. — Никогда я никому не понадоблюсь. Все считают, что я пригодна только заключать браки и рожать детей. И хорошо еще, если при этом я вообще останусь жива.

Джаспер внимательно, без улыбки посмотрел на меня. Выражение его глаз было таким, что я впервые в жизни почувствовала: кто-то все же сумел хорошенько меня разглядеть.

— Ты — наследница Бофоров, — медленно произнес он. — Именно кровное родство с тобой и дает Генри право претендовать на трон. Именно родство с тобой, Маргаритой Бофор. И Господу нашему ты тоже поистине дорога, уж это-то тебе и самой, полагаю, известно. Я, например, никогда не встречал женщины, более преданной Богу. Да ты и с виду куда больше напоминаешь ангела, чем обычную девушку.

Я вспыхнула, точно простолюдинка, которую похвалили за красоту.

— Не знала, что ты заметил.

— Заметил, заметил. И мне кажется, у тебя действительно призвание. Ясно, конечно, что аббатисой тебе никогда не стать, но божественное призвание у тебя, по-моему, действительно есть.

— Но ответь мне, Джаспер, что хорошего в моем призвании и моей преданности Богу, если я не могу служить примером всем прочим верующим? Если единственное, что меня ждет, — это замужество, брак с человеком, которому я, скорее всего, буду совершенно безразлична, а затем — ранняя смерть в родах?

— Времена теперь наступили тяжелые, опасные, — задумчиво промолвил Джаспер, — и трудно понять, как тебе действовать в первую очередь. Вот я считал, что мой долг — служить достойным помощником моему брату и поддерживать порядок в Уэльсе во имя короля Генриха. Но теперь мой брат мертв, а поддержание порядка в Уэльсе именем короля выливается в необходимость вести непрерывные войны с теми, кто не желает ему подчиняться; к тому же всякий раз, как я прибываю ко двору, королева твердит мне, что я должен следовать ее указаниям, а не распоряжениям короля. Она уверена, что спасение Англии именно в ней, что только она способна привести нас к миру и союзу с Францией, нашим величайшим врагом.

— Как же ты решаешь, что именно тебе делать в том или ином случае? — поинтересовалась я. — Может, Господь направляет тебя?

Правда, мне казалось совершенно невероятным, что Бог решил вдруг пообщаться с рыжим Джаспером, который даже сейчас, в марте, был с ног до головы покрыт веснушками.

Он рассмеялся.

— Нет, Господь Бог не ведет со мной бесед. Просто я стараюсь сохранить веру в свою семью, в своего короля и в свою страну — именно так, в таком порядке. Я готовлюсь к новым трудностям. И надеюсь на лучшее.

Придвинувшись ближе, я совсем тихо спросила:

— А как ты считаешь, Ричард Йорк осмелится отнять у короля трон, если Генрих продолжит болеть? Если его величеству так и не станет лучше?

— По-моему, это более чем вероятно, — кивнул Джаспер с унылым видом.

— Но что тогда делать мне? Если ты будешь далеко, а трон захватит лжекороль?

— Говори уж честно: если король Генрих скончается, а следом за ним и его сынок, — отозвался Джаспер, задумчиво посмотрев на маленького Генри.

— Не дай Бог!

— Аминь. Но предположим все же, что король и принц действительно умрут один за другим. Тогда именно твой малыш окажется первым среди претендентов на престол.

— Это мне и самой прекрасно известно.

— А тебе не кажется, что именно в этом твое призвание? В том, чтобы оградить свое дитя от опасностей, научить его управлять государством, подготовить к исполнению наивысшей миссии — быть уважаемым правителем этой страны, королем и помазанником Божьим? Разве тебе не хочется увидеть, как он станет не просто мужчиной, а монархом, человеком, обладающим почти небесной властью над подданными?

— Всю жизнь мечтала об этом, — еле слышно пролепетала я. — Мне это даже снилось. С момента его зачатия мне снилось, что я должна непременно сберечь его, выносить и благополучно родить, что это и есть мое призвание, подобно тому как Жанна д'Арк была призвана короновать в Реймсе французского дофина. Но раньше я открывала эти помыслы только Богу в своих молитвах.

— Полагаю, ты была совершенно права, — заявил Джаспер, и из-за того, что он тоже шептал, мы оба словно оказались во власти неведомых чар. — А это значит, что мой брат погиб не напрасно — его смерть превратила нашего мальчика в графа Ричмонда. Благодаря его семени Генри стал членом славного семейства Тюдоров, а значит, племянником короля Англии, хоть мы с его величеством и сводные братья. Ты же приходишься Генри матерью, которая выносила и родила его, дала ему имя Бофоров, прямых наследников английского трона. По-моему, самой судьбой тебе предназначено пройти сквозь все трудные испытания и непременно возвести своего сына на трон! Разве ты сама не надеешься на это? Разве сама не чувствуешь этого?

— Не знаю, — неуверенно произнесла я. — Мне всегда казалось, что у меня более высокое предназначение. Что когда-нибудь я стану матерью настоятельницей…

— Да какая там мать настоятельница, раз ты можешь стать матерью английского короля? — с улыбкой перебил меня Джаспер. — Что может быть выше этого?

— И как меня в таком случае будут называть?

— Что? — не понял Джаспер.

— Как меня будут называть, если мой сын станет королем Англии? Ведь сама я коронована не буду.

Джаспер нахмурился, прикидывая в голове варианты.

— Возможно, тебя станут называть «ваша милость» или «ваше высочество». Твой сын, наверное, даст твоему мужу титул герцога, и тогда подойдет обращение «ваша светлость».

— Мой муж станет герцогом?

— Ну, только так ты сможешь стать герцогиней. Насколько мне известно, женщина не имеет права сама получить титул.

Я покачала головой.

— Но с какой стати так возвышать моего мужа, если всю работу проделаю именно я?

Джаспер хмыкнул, с трудом подавив смешок.

— И какой титул ты хотела бы получить?

На минуту я задумалась, потом решительно заявила:

— Пусть все называют меня «ваше высочество, миледи королева-мать». Да, пусть ко мне обращаются «ваше высочество королева-мать», и я стану подписывать свои письма «Margaret R.».

— «Margaret R.»? Ты стала бы подписываться «Margaret R.»? То есть величала бы себя королевой?

— А почему бы и нет? — пожала я плечами. — Я буду матерью короля. Значит, почти королевой Англии.

И Джаспер, поклонившись мне с насмешливой церемонностью, подтвердил:

— Да, миледи, вы станете называться «королева-мать», и всем придется выполнять любой ваш каприз!

ЛЕТО 1457 ГОДА

Больше мы с Джаспером не обсуждали ни мое будущее, ни будущее страны. Он был слишком занят и порой не появлялся в замке по нескольку недель подряд. А в начале лета вернулся вместе со своим боевым отрядом; люди были измождены, одежда их превратилась в лохмотья, да и сам Джаспер был весь в синяках и ссадинах, но на лице его сияла улыбка. Он сообщил мне, что наконец-то настиг и взял в плен Уильяма Херберта. Таким образом, мир в Уэльсе был восстановлен, и бразды правления снова оказались у нас в руках. Снова в Уэльсе правили Тюдоры из дома Ланкастеров.

Джаспер отослал Херберта в Лондон, объявив его предателем, и вскоре до нас донеслись слухи, что Херберта посадили в Тауэр и пытали как предателя. Меня невольно охватила дрожь, когда я услышала об этом: я вспомнила вдруг своего прежнего опекуна, Уильяма де ла Поля, который как раз был заключен в Тауэре, когда меня, еще совсем девочку, заставили расторгнуть нашу с ним помолвку.

— Все это не так и страшно, — попытался успокоить меня Джаспер; он был таким усталым, что едва ворочал языком и за обедом то и дело зевал. — Прости меня, сестра, но, если хочешь, поговорим об этом после, я совершенно вымотан и завтра, наверное, весь день просплю. Херберт избежит плахи, хотя вполне ее заслуживает. Мне сама королева сказала, что Генрих наверняка простит его и отпустит с миром; не сомневаюсь, что этот Херберт не только останется жив, но и снова пойдет на нас войной. Попомни мои слова. Наш король — мастер прощать и готов простить даже того, кто поднял против него меч. Он простит и того, кто против него всю Англию поднимет. В общем, Херберта вскоре выпустят на свободу, со временем он снова вернется в Уэльс, и опять начнутся наши сражения из-за нескольких замков. Генрих прощает Йорков и их сторонников, надеясь, что они станут жить с ним в мире и исповедовать милосердие, что, безусловно, свидетельствует о величии души нашего короля. Ты ведь и сама, Маргарита, стремишься к святости; по-моему, это стремление в крови у всех Ланкастеров, во всяком случае, у Генриха оно точно есть. Сердце его полно величайшей доброты и величайшего доверия. Он никогда не ворчит, никогда никого не бранит, в каждом человеке он видит грешника, стремящегося стать праведником, и делает все возможное, чтобы ему помочь. Таков уж он, наш король; остается только восхищаться им и любить его. Кстати, его врагов всегда можно отличить по тому, как они пользуются его кротостью и милосердием, как воспринимают дарованное им прощение — как разрешение продолжать свои корыстные и даже богомерзкие деяния. — Джаспер помолчал и прибавил: — Да, Генрих — великий человек, но, возможно, слабоват как правитель. Духовно он, безусловно, выше всех нас, но от этого нам, всем остальным, только труднее. А простой люд и вовсе видит лишь слабость там, где на самом деле существует величие духа.

— Но сейчас наш король выздоровел, верно? И вместе со своим двором снова вернулся в Лондон? Мне известно, что и королева теперь с ним, своим супругом, а порядок в Уэльсе отныне поддерживаешь ты. Возможно, король еще соберется с силами, да и сын у него, по-моему, мальчик крепкий. И потом, они с Маргаритой вполне могут родить еще одного ребенка. Тогда Йорки, конечно, успокоятся и заживут под властью великого короля, как и подобает представителям столь знатного рода. Они же должны знать свое место, в конце концов.

Джаспер только головой покачал. Он молча положил себе на тарелку еще целую гору мясного рагу, взял толстый ломоть мягчайшего белого хлеба и снова принялся за еду. Было видно, что он сильно изголодался за эти несколько недель, пока с вооруженным отрядом объезжал границы своих владений, не имея возможности толком подкрепиться.

— Если честно, Маргарита, вряд ли Йорки успокоятся, — наконец ответил он. — Они часто встречаются с королем и даже, пожалуй, изо всех сил стараются порой с ним сотрудничать, однако не могут не замечать, как он слаб; даже когда Генрих хорошо себя чувствует, он все равно выглядит точно зачарованный. Если бы я не принадлежал к числу его сторонников, не был бы связан с ним сердцем и душою, мне, наверно, тоже трудно было бы хранить ему верность. Меня бы тоже обуревали сомнения по поводу нашего будущего. Так что, если честно, я не могу винить Йорков за то, что они надеются взять в свои руки верховную власть. Я никогда не сомневался в Ричарде Йоркском. Полагаю, он хорошо знает нашего короля и любит его, но прекрасно помнит, что и сам принадлежит к королевскому роду и достоин управлять страной, хотя пока что не является ее законным правителем. А вот Ричарду Невиллу, графу Уорику, я бы не поверил ни на секунду, ведь он способен предать даже за те краткие мгновения, пока вдали исчезает выпущенная из лука стрела. Он настолько привык повелевать у себя на Севере, что даже не сомневается в своей способности повелевать всей Англией. Но пока что, слава богу, ни Йорк, ни Уорик и пальцем не осмелятся тронуть законного короля и помазанника Божия. И все же каждый раз, как короля одолевает его загадочный недуг, возникает вопрос: когда же наконец он поправится? И как нам быть в долгие — увы, слишком долгие! — недели и месяцы его болезни? И лишь один вопрос никто никогда не задает вслух: что нам делать, если король не поправится никогда? Но хуже всего то, что королеве Маргарите никакой закон не указ. И если король умрет, мы моментально превратимся в корабль без руля и ветрил, а королева станет тем ветром, который способен дуть в любом направлении. Если бы Жанна д'Арк была не святой девственницей, а ведьмой, я бы решил, что это ее рук дело, что она прокляла нас, англичан, послав такого короля, который более всего верен собственным снам и мечтам, и такую королеву, которая в первую очередь верна Франции.

— Не говори так! Не говори! — воскликнула я.

Мне даже этих слов хватило, чтобы тут же начать защищать Жанну и отвести от нее какое бы то ни было подозрение в колдовстве. Пытаясь заставить Джаспера умолкнуть, я накрыла ладонью его руку, и на несколько секунд наши пальцы крепко переплелись и сомкнулись; затем он ласково отнял свою руку, словно показывая, что мне нельзя касаться его даже столь невинным жестом, каким сестра вполне может касаться своего брата.

— Я сейчас с тобой так откровенничаю, поскольку уверен, что все это останется между нами, — сказал Джаспер, — и ты будешь поминать наши общие тревоги лишь в своих молитвах. Однако с будущего января, когда ты снова выйдешь замуж, я стану обсуждать с тобой только дела нашей семьи.

Но мне было очень больно оттого, что он вот так убрал руку, не позволяя мне до себя дотронуться, и потому я тихо промолвила:

— Джаспер, с будущего января в мире не останется ни одного человека, который хоть немного любил бы меня.

— Неправда, я по-прежнему буду любить тебя, — столь же тихо возразил он. — Как брат, как друг, как опекун и хранитель твоего сына. И ты всегда сможешь написать мне, и я всегда отвечу — как брат, как друг и как хранитель твоего сына.

— Но с кем я буду просто разговаривать по душам? Кто увидит меня такой, какая я есть на самом деле?

— Некоторые из нас с рождения обречены на одинокое существование, — заметил Джаспер, пожав плечами. — Ты снова выйдешь замуж и, скорее всего, будешь по-прежнему очень и очень одинока. Но знай: я буду постоянно думать о тебе, о том, как ты там проводишь время, в Линкольншире, в этом огромном доме, в браке с Генри Стаффордом. А сам буду жить здесь без тебя, и этот замок покажется мне безмолвным и чужим. Эти каменные лестницы и старая часовня будут скучать по твоим шагам, эти двери — по твоему смеху, а стены — по твоей тени.

— Зато у тебя останется мой сын! — напомнила я, как всегда ревнуя.

Он кивнул.

— Да, останется, и я буду беречь его как зеницу ока, хотя Эдмунд и ты навсегда для меня потеряны.

ЯНВАРЬ 1458 ГОДА

Верные своему слову, моя мать, сэр Генри Стаффорд и герцог Бекингем в январе явились-таки в Пембрук, несмотря на частые снегопады и ледяные туманы, чтобы забрать меня и сыграть свадьбу. Мы с Джаспером просто сбились с ног, пытаясь приготовить дом к их приезду: нужно было хорошенько протопить для каждого отдельную спальню и сделать достаточно большой запас дров на все время пребывания в замке гостей; кроме того, нам пришлось отнять у наших крестьян немало мяса и птицы для свадебного пира, хотя им и без того нелегко было пережить голодную зиму. В итоге мы решили плюнуть на то, что к праздничному столу удастся подать не более трех мясных блюд и всего два десерта (в доме нашлось лишь немного засахаренных фруктов и несколько плошек с марципанами). Это, конечно, было совсем не то, чего мог ожидать герцог от свадебного пира, но, увы, большего изобилия наш Уэльс в студеное зимнее время предоставить не мог; и мы с Джаспером пришли к выводу, испытывая даже некую мятежную гордость, что и без того сделали больше, чем могли. А если это будет недостаточно хорошо для его светлости или для моей матери, то пусть себе возвращаются в Лондон, где бургундские купцы готовы хоть каждый день поставлять им всевозможные деликатесы, раз они настолько тщеславны и так любят понапрасну сорить деньгами.

Однако гости, по-моему, толком и внимания не обратили на скудость нашего стола, поскольку пробыли у нас всего два дня. Они привезли мне меховой плащ с капюшоном и перчатки — одежду для долгого путешествия, и мать разрешила мне хотя бы часть пути самостоятельно проехать верхом на Артуре. Мы должны были отправиться в дорогу рано утром и ухватить как можно больше светлого времени, столь непродолжительного в эти зимние дни; мне пришлось подняться практически ночью и ждать на конюшенном дворе, чтобы не показаться неучтивой по отношению к новым родственникам и в первую очередь к моему молчаливому жениху. Сначала нам предстояло совершить обряд бракосочетания в поместье моей матери, а затем я и мой новый супруг собирались к нему в Линкольншир; он сказал, что это место называется Бурн, но я даже не слышала о таком. Меня терзали мысли о том, что у меня появится очередной муж, что мне снова предстоит войти в совершенно незнакомый дом и оказаться в чужих краях, хотя я еще никогда и нигде не чувствовала себя по-настоящему дома, никогда и нигде не имела ничего своего, принадлежащего мне по праву.

Когда все были готовы к отъезду, я побежала по лестнице наверх, в детскую, попрощаться с сыном; Джаспер поднялся туда вместе со мной. За этот год Генри перерос и свои свивальники, и свою колыбельку и спал теперь в специальной кроватке с высокими решетками. Он вот-вот должен был пойти, и мне невыносимо грустно было с ним расставаться. Он уже умел хорошо стоять, крепко упершись в пол своими чудесными, крепкими, чуть кривоватыми ножками и держась за скамеечку для молитв или за низенький табурет; затем, наметив себе следующую надежную опору, он осторожно перемещался к ней, порой делая неверный шажок и шлепаясь на попку. Если он видел, что я готова с ним возиться подольше, то вцеплялся в мои руки и, заставляя меня сгибаться пополам, несколько раз проходил через всю комнату туда и обратно. Стоило в детской появиться Джасперу, как Генри радостно вскрикивал, будто молодой петушок: он уже точно знал, что Джаспер будет покорно, точно дрессированный пес, играть с ним и держать его за ручки, пока он топает на своих толстеньких ножонках по комнате.

Но тот волшебный миг, когда мой сын все-таки пойдет самостоятельно, еще не наступил; я молилась, чтобы это произошло до моего отъезда, но позднее стала понимать: теперь, конечно, он сделает свой первый шаг без меня. И каждый последующий шаг в своей жизни тоже. Горше всего мне было сознавать, что меня не будет рядом с сыном, когда он пойдет сам.

— Я непременно напишу тебе, как только это случится, — пообещал мне Джаспер.

— Да, напиши, — кивнула я, — и еще напиши, когда он станет есть мясо. Он растет, не может же он всю жизнь питаться одной кашей.

— Буду писать тебе обо всем. И непременно буду сообщать тебе о каждом новом прорезавшемся зубике.

Я потянула Джаспера за руку, и он повернулся ко мне.

— Послушай, если он заболеет, — прошептала я, — тебе, конечно, посоветуют ничего не писать мне, не тревожить меня понапрасну. Только я все равно буду тревожиться, если не буду знать, здоров он или болен. Поклянись, что сразу же известишь меня, если Генри хоть немного заболеет или если с ним случится какая-нибудь беда.

— Клянусь, — отозвался Джаспер. — Не беспокойся. Я все сделаю, чтобы он был здоров и вне опасности.

Мы посмотрели на детскую кроватку. Генри стоял в ней, крепко держась за высокие перила, и лучезарно нам улыбался. За его кроваткой было небольшое зарешеченное окошко, и на мгновение в стекле передо мной мелькнуло наше с Джаспером отражение. Мне вот-вот должно было исполниться пятнадцать, Джасперу — двадцать семь. Отражаясь в темном окне, как в зеркале, мы выглядели словно молодые родители этого чудесного малыша, словно красивая семейная пара…

— Я обязательно навещу его, как только мне позволят, — с отчаянием произнесла я.

Мой маленький Генри не понимал, конечно, что я пришла с ним попрощаться, и все тянулся ко мне, требуя взять его на ручки.

— Я буду делиться с тобой всеми подробностями его жизни каждый раз, как буду приезжать в Англию, — заверил Джаспер.

Он наклонился и вынул мальчика из кроватки; Генри тут же прильнул к нему, прижался щечкой к его шее. Чуть отступив, я смотрела на них обоих, пытаясь запечатлеть в памяти эту картину — мой сын на руках у своего опекуна — и представлять ее, когда, закрыв глаза, стану за них молиться. Я знала, что так и будет, знала, что в течение всего остального дня и по ночам, когда я буду лежать без сна, страстно мечтая увидеть их обоих наяву, сердце мое будет мучительно ныть от тоски по ним.

— Не спускайся во двор, — со слезами на глазах попросила я Джаспера, — не надо меня провожать. Скажу, что ты кому-то срочно понадобился по делу. Мне этого не вынести.

Его лицо застыло от внутреннего напряжения. Он посмотрел на меня и сурово заявил:

— Конечно же я спущусь и сына твоего возьму. Было бы в высшей степени странно, если бы я, твой деверь и опекун твоего сына, не вышел с тобой проститься. Теперь ты снова вступаешь в брак, Маргарита, и должна заботиться о том, как выглядишь в глазах света и своего будущего мужа.

— Полагаешь, сегодня мне небезразлично, как я выгляжу в его глазах? — возмутилась я. — Сегодня, когда я должна расстаться с тобой, когда я должна расстаться со своим маленьким сыном? Ты считаешь, мне не все равно, что он подумает обо мне? У меня ведь сердце разрывается!

Но Джаспер был непоколебим.

— И сегодня, и во все последующие дни ты должна вести себя очень осторожно и всегда учитывать его мнение. Отныне он будет распоряжаться всем твоим имуществом и всеми твоими землями. Твое доброе имя поручено его заботам; и именно ему предстоит решать вопрос о наследстве твоего сына. Если ты не сможешь быть для него любящей женой… — Джаспер поднял руку, не давая мне возразить, — то хотя бы веди себя так, чтобы ему не в чем было тебя упрекнуть. Его семья одна из знатнейших в нашей стране. Он унаследует огромное состояние. Если он умрет, какая-то часть этого наследства достанется тебе. Постарайся быть для него такой супругой, на которую он ни в чем не сможет пожаловаться, Маргарита. Это самый лучший совет, какой я могу дать. Ты станешь его женой, а значит — его служанкой, его собственностью. А он станет твоим господином. И тебе же будет лучше, если он всегда будет тобой доволен.

Я не приблизилась к Джасперу ни на шаг, не прикоснулась к нему. После того случая за обедом, когда я невольно накрыла рукой его ладонь, а он поспешно ее отдернул, я больше никогда до него не дотрагивалась. Может, я и была всего лишь четырнадцатилетней девчонкой, но у меня имелась своя гордость. И потом, некоторые вещи, как известно, значат так много, что их невозможно выразить словами.

— По крайней мере, позволь мне хоть сейчас честно признаться: я не хочу выходить замуж за Стаффорда и покидать замок, — ровным тоном промолвила я.

Глядя на меня поверх круглой головенки моего сына, Джаспер улыбнулся, но глаза его потемнели от боли.

— Знаю, — кивнул он. — Я тоже могу тебе признаться: душа моя наполнится тоской, когда ты уедешь. Я буду очень скучать по тебе.

— Но ведь ты любишь меня как сестру!

Я была упряма и словно бросала ему вызов, пыталась вывести на эмоции.

Джаспер отошел в сторону, потом встал на прежнее место. Генри вертелся у него на руках и все тянулся ко мне, считая, что все происходящее — просто игра. Теперь Джаспер находился всего в полушаге от меня, так близко, что я чувствовала на щеке его теплое дыхание, так близко, что мне достаточно было повернуться — и я бы оказалась в его объятиях. Если бы я осмелилась повернуться.

— Ты прекрасно понимаешь, что сейчас я ничего не могу ответить, — сдавленным голосом произнес он. — Через неделю ты станешь леди Стаффорд. Но, уехав отсюда, помни: я буду думать о тебе каждый раз, беря на руки твоего сына, каждый раз, опускаясь на колени для молитвы, каждый раз, приказывая привести своего коня. Каждый час и каждый день я буду думать о тебе. Есть слова, которые, блюдя свою честь, не могут сказать друг другу граф Пембрук и леди Стаффорд, так что я оставлю их при себе. А тебе придется удовлетвориться тем, что уже сказано.

Резким движением я вытерла глаза и обнаружила, что мои руки мокрые от слез.

— Но ты же так ничего и не сказал мне! — воскликнула я в сердитом отчаянии. — Ничего по сравнению с тем, что могла бы я сказать тебе! И совсем не то, что я желала бы от тебя услышать!

— Так надо, Маргарита. Зато теперь тебе не в чем будет каяться ни мужу, ни священнику на исповеди. Как, впрочем, и мне. — Джаспер помолчал. — А теперь идем.

Я первой спустилась во двор, где уже ждали лошади. Мой жених тяжело спрыгнул на землю и, подсадив меня в седло, шепотом заметил, что путь дальний и что вскоре мне, возможно, захочется пересесть на седельную подушку или же на носилки; и я в очередной раз сообщила ему, что неплохо умею ездить верхом, что мне это нравится, что мой конь Артур, которого Джаспер подарил мне на свадьбу, чрезвычайно надежен и я готова хоть весь день провести в седле.

Наша вооруженная охрана, вскочив на коней, выстроилась в ряд и склонила знамена перед графом Пембруком, который держал на руках маленького графа Ричмонда, моего сына. Сэр Генри тоже отсалютовал ему, довольно, впрочем, небрежно. Несколько секунд мы с Джаспером неотрывно смотрели друг на друга, затем я тронула поводья и поскакала прочь от Пембрука, прочь от этого замка и его владельца, и даже не стала оборачиваться и выяснять, смотрит ли Джаспер мне вслед: я и так знала, что смотрит.


Вскоре после того, как мы прибыли в Блетсо, в имение моей матери, там, в маленькой часовне, и состоялось мое второе бракосочетание, на котором присутствовали мои сводные сестры. Теперь я уже не задавала матери вопрос, можно ли мне избежать замужества, да и она не подбадривала меня лживыми обещаниями. Я украдкой поглядывала на своего нового мужа и надеялась, что поскольку он в два раза старше меня, то, возможно, способен будет проявить ко мне больше сочувствия, чем мой первый, более молодой муж. Опустившись у алтаря на колени, дабы получить благословение священника, я от всего сердца молила Господа сделать так, чтобы мой пожилой муж и вовсе оказался импотентом.

Для нас был устроен свадебный пир, затем нас отвели в спальню, и снова я, опустившись на колени у изножья кровати, стала просить Бога помочь мне вытерпеть эту первую брачную ночь, а моего мужа лишить и сил, и желания. Сэр Генри вернулся в спальню еще до того, как я закончила молиться, и тут же скинул с себя халат, ничуть не смущаясь, что я вижу его обнаженным.

— О чем ты молишься? — осведомился он, стоя передо мной и словно не подозревая, что меня пугает его нагота.

И я, с ужасом глядя на его широченную голую грудь и голую задницу, невольно выпалила:

— Чтобы меня пощадили! — Но тут же испуганно прижала пальцы ко рту и стала извиняться: — Ох, простите меня, простите! Я хотела сказать, что прошу Господа избавить меня от страха.

Удивительно, но он не проявил ни малейшего раздражения. И, судя по всему, ничуточки на меня не рассердился. Только беззлобно рассмеялся и улегся в постель, по-прежнему совершенно голый.

— Бедная девочка, — приговаривал он, устраиваясь поудобнее. — Бедное дитя. Со мной тебе нечего бояться. Я постараюсь не причинять тебе боли и всегда буду добр к тебе. Но ты все-таки должна научиться держать язык за зубами.

Побагровев от стыда и собственной бестактности, я тоже забралась в постель. Он нежно привлек меня к себе и, обхватив одной рукой, опустил мою голову себе на плечо, словно лежать вот так, обнявшись со мной, было для него абсолютно естественным. Никто никогда так не обнимал меня. Я застыла от страха, ощущая рядом его тело, его запах, и все ждала, что вот сейчас он грубо овладеет мной, как всегда делал Эдмунд, однако ничего подобного не происходило. Мой новый муж вообще почти не двигался, а его спокойное дыхание навело меня на мысль о том, что он, возможно, уснул. Постепенно и я немного расслабилась, стала дышать спокойнее, а потом вдруг поняла, что с удовольствием отдыхаю на этой мягкой постели под тонкими простынями. Мужчина рядом со мной был теплым и очень большим, и в его огромности, в том, как тихо он вел себя, было что-то успокаивающее. Он чем-то напоминал Артура, моего коня, тоже очень сильного, крупного и доброго. И я поняла, что Господь внял моим мольбам: мой новый муж в свои тридцать три года уже настолько стар, что лишился всей своей мужской силы, а иначе почему он лежит так спокойно и почти неподвижно, лишь слегка поглаживая мою спину? «Благодарю Тебя, Пресвятая Богородица», — повторяла я про себя, не чувствуя в этом человеке ничего мужского. Находиться с ним рядом было уютно и безопасно — в общем, почти чудесно. Он не шевелился, не издавал никаких неприятных звуков, лишь порой тихонько вздыхал. Постепенно все мои тревоги и волнения улетели прочь, и я крепко уснула в его объятиях.

ЛЕТО 1459 ГОДА

Уже полтора года я была замужем, когда наконец снова увидела Джаспера. Ожидая его в гостиной нашего огромного дома в Линкольншире, я испытывала странное смущение, словно немного стыдилась той легкой приятной жизни, которую вела, будучи женой сэра Генри. Я не сомневалась, что Джаспер найдет меня сильно изменившейся, потому что я действительно изменилась. Я уже не была той запуганной девочкой, которая твердила, что никакого брака не хочет; теперь я чувствовала себя гораздо счастливее той юной особы, которую так возмущали слова матери, утверждавшей, что у женщины нет иной доли, кроме замужества и удовлетворения мужского сладострастия. За эти восемнадцать месяцев я убедилась, что мой муж отнюдь не страдает половым бессилием, что он очень добрый человек и ко мне относится с большой теплотой. Его неизменная ласка и сердечность вызвали в моей душе ответную нежность, и теперь я, пожалуй, вынуждена была признать, что как жена ощущаю себя счастливой и удовлетворенной.

Сэр Генри в нашей совместной жизни предоставлял мне почти полную свободу; он, например, позволил мне посещать часовню сколь угодно часто; по сути дела, я сама распоряжалась и часовней, и священником. Я, например, велела священнику соблюдать церковные часы, как в монастыре, и сама присутствовала на большей части служб даже в ночное время, особенно в дни церковных праздников; и муж ни словом не возражал против этого. Кроме того, он был весьма щедр и даже поощрял мое увлечение чтением, выделяя любые средства на покупку новых книг. Я даже начала составлять свою собственную библиотеку из переводов и рукописных изданий; порой по вечерам сэр Генри сидел рядом со мной и читал мне из Евангелия на латыни, а я следила за текстом английского перевода, который он же и скопировал для меня, и уже понемногу начинала понимать смысл латинских фраз. В целом муж обращался со мной скорее как со своей юной воспитанницей, чем как с женой; он заботился и о моем здоровье, и о моем образовании, и о моих религиозных интересах.

Как я уже говорила, он был очень добр ко мне, старался окружить меня уютом и комфортом. И ни разу вслух не выражал сожалений по поводу того, что до сих пор мы так и не сумели зачать ребенка; да и во время исполнения супружеского долга он всегда был в высшей степени ласков и обходителен.

И вот теперь, ожидая встречи со своим деверем Джаспером, я испытывала странный стыд, как если бы обрела здесь некий спасительный рай, самым позорным образом сбежав от опасной и трудной жизни в Уэльсе. Вскоре на дороге поднялось облако пыли, послышался стук копыт, бряцание оружия и доспехов, и на конюшенный двор въехал Джаспер с отрядом из пятидесяти вооруженных всадников, у которых были такие мрачные лица, словно они готовились к войне. Мы с сэром Генри рука об руку вышли поздороваться с гостем, и если до этого я еще питала надежду, что Джасперу, возможно, захочется взять меня за руку или поцеловать в губы, то надежда эта полностью испарилась, стоило мне понять, что ему не терпится поговорить с моим мужем, а вовсе не со мной. Теперь я снова чувствовала себя никому не нужной. Сэр Генри, стиснув Джаспера в крепком мужском объятии, встревоженно спросил:

— На дороге не было неприятностей?

И тот, дружески хлопнув его по спине, ответил:

— Да нет, встретилась банда разбойников с белой розой Йорков на плащах, только и всего. Они, правда, попытались напасть на нас, но мы так им наподдали, что им пришлось удирать сломя голову. А у вас какие новости?

Мой муж поморщился.

— Линкольншир почти целиком за Йорка; Хартфордшир, Эссекс и вся Восточная Англия также за него или за его союзника Уорика. К югу от Лондона то же самое; Кент, как всегда, готов к восстанию. Тамошние жители страдают от французских пиратов и вечных помех в торговле; а в Кале графа Уорика и вовсе воспринимают как своего спасителя; уж они-то никогда не простят нашей королеве, что она родилась француженкой.

— Как ты думаешь, мне удастся спокойно добраться до Лондона? Я собираюсь выехать послезавтра. Не знаешь, много ли вооруженных банд на главной дороге? Может, стоит пойти в обход?

— Пока Уорик остается в Кале, вам, скорее всего, придется познакомиться разве что с самыми обыкновенными грабителями. Но, судя по слухам, он в любой момент может высадиться на английском побережье и прямиком устремиться в Ладлоу на встречу с Йорком; вот тогда ваши пути вполне могут пересечься. Так что лучше пошли вперед разведчиков, а сам с отрядом следуй за ними. Если ты столкнешься с Уориком, то так или иначе окажешься втянутым в сражение, которое, возможно, станет первым в очередной войне. Ты ведь отправляешься к королю?

Они повернулись и зашагали к крыльцу, а я потащилась за ними, поскольку лишь считалась хозяйкой — в доме по-прежнему всем заправляли слуги сэра Генри, а я ощущала себя почти гостьей.

— Нет, король выехал в Ковентри, спаси и сохрани его Господь. Он намерен призвать к ответу тамошних лордов-йоркистов и заставить их признать его законное право на управление страной. Это станет для них проверкой. Если же они откажутся явиться, им будет официально предъявлено обвинение в измене. Королеву и маленького принца король взял с собой ради их же безопасности. А мне приказано окружить Вестминстерский дворец и любой ценой удержать Лондон. В общем, мне предстоит готовиться к осаде. И к войне.

— Учти, никакой помощи от столичных купцов и аристократов ты не получишь, — предупредил сэр Генри. — Они все за Йорка, потому что у них торговля стоит, поскольку король не может сохранить мир в стране. А торговля и прибыль — единственное, о чем они способны думать.

— Да, я тоже слышал об этом, — кивнул Джаспер. — Ничего, постараюсь с ними справиться. Мне велено собирать вооруженные отряды и рыть траншеи. Именем короля Генриха Ланкастера я превращу Лондон в настоящую крепость, чего бы там ни хотели его жители!

Сэр Генри и Джаспер прошли во внутренние покои, и я последовала за ними. Мой муж плотно прикрыл за собой дверь, надежно прячась от посторонних ушей, и сказал:

— Очень немногие в нашей стране стали бы отрицать, что у Йорка есть все основания взойти на трон. Впрочем, тебе и самому прекрасно известно, что он предан его величеству сердцем и душой. Но поскольку королем, по сути дела, управляет его жена, пребывающая, между прочим, в тайном сговоре с герцогом Сомерсетом, то ни сам Йорк, ни его ближайшее окружение не будут знать ни мира, ни покоя. — Сэр Генри помолчал, явно колеблясь, но все же прибавил: — И если честно, то и все мы тоже. Да и кто из англичан может чувствовать себя в безопасности, если всем в стране распоряжается французская королева? А что, если она вздумает предать нас? Сдать французам?

— Но она все-таки по-прежнему королева Англии, — без особой уверенности возразил Джаспер, — и мать принца Уэльского. И первая леди дома Ланкастеров, нашего дома. Мы присягали ей на верность и являемся ее преданными слугами, где бы она ни родилась, кто бы ни числился у нее в друзьях, что бы она ни приказала нам.

Мой муж улыбнулся своей вялой улыбкой, столь хорошо мне знакомой; я уже полтора года провела в его обществе и прекрасно усвоила, что эта улыбка означает: такова была его обычная реакция на чью-то чересчур простодушную или попросту глупую фразу.

— Даже если это и так, ей все же не следовало бы командовать своим мужем, законным правителем Англии, — заметил он, — как не следовало бы подменять собой Королевский совет. А вот королю как раз стоило бы прислушаться к Йорку и Уорику. Это крупнейшие фигуры в его стране, настоящие вожди, и народ охотно пойдет за ними. Именно они должны стать его советчиками.

— Можно рассмотреть их членство в Королевском совете, как только исчезнет угроза со стороны самого Йорка, — нетерпеливо произнес Джаспер. — Сейчас у нас просто нет времени обсуждать это. Ты, кстати, отдал распоряжение своим вассалам вооружаться?

— Я?

Джаспер быстро посмотрел в мою сторону; он был явно озадачен.

— Да, сэр Генри, именно ты! Наш король призвал всех, кто верен ему, готовиться к войне. Я собираю армию. И прибыл сюда в надежде увидеть твое войско. Так ты пойдешь со мной защищать Лондон? Или предпочтешь пешим маршем двинуться в Ковентри и присоединиться к своему королю?

— Ни то ни другое, — спокойно заявил мой муж. — Мой отец действительно созывает своих людей, и мой брат намерен отправиться вместе с ним. Под их началом будет небольшая армия, которая станет воевать на стороне короля; по-моему, от нашего семейства этого вполне достаточно. Впрочем, если отец велит мне сопровождать его, я, разумеется, с ним поеду, исполняя сыновний долг. А если сюда пожалуют люди Йорка, я, конечно же, дам им отпор, как дам отпор любому, кто вздумает топтать мои поля. То же самое будет и с Уориком, если он попытается здесь самоуправствовать; в любом случае я стану защищать свои земли, но сейчас, да и в течение ближайшего месяца, я по собственной воле дом не оставлю.

Наш гость отвернулся, а я покраснела от стыда: значит, когда прозвучал сигнал к бою, мой муж предпочел отсидеться в тепле у камина?

— Мне очень жаль слышать это от тебя, — снова подал голос Джаспер. — Я всегда считал тебя верным ланкастерцем. Никогда бы не подумал, что ты способен на такое!

Сэр Генри с легкой улыбкой взглянул в мою сторону.

— Боюсь, и моя жена теперь не лучшего мнения обо мне. И все же, будучи в здравом рассудке, я не намерен ехать куда-то и убивать своих соотечественников, защищая право какой-то молодой глупой француженки на то, чтобы давать своему мужу королю дурные советы. Король должен слушаться советов лучших мужей своего государства, а Йорк и Уорик как раз таковыми и являются, это доказанная и очевидная истина. Если же он превратит их в своих врагов, то они, возможно, и впрямь пойдут против него. Хотя на данный момент я уверен: они всего лишь хотят, чтобы король их выслушал, всего лишь хотят принять участие в Королевском совете и донести свое мнение до всех его членов. И поскольку я расцениваю их требования как вполне уместные, то не могу, будучи в твердом уме, против них сражаться. Их цели ясны и справедливы. И они действительно имеют право советовать королю, а королева такого права как раз не имеет. И ты, Джаспер, знаешь это не хуже меня.

Джаспер вскочил и быстрым, нетерпеливым движением, как бы отметая доводы моего мужа, воскликнул:

— Честно говоря, у тебя нет выбора! Ты должен сражаться, потому что тебя призывает король, глава твоего дома! И если ты действительно считаешь дом Ланкастеров своим, то обязан откликнуться на этот призыв!

— Я не гончий пес тявкать при первых же звуках охотничьего рога, — спокойно возразил мой муж, словно повышенный тон Джаспера ничуть не задел его. — И не брошусь, высунув язык, исполнять любую команду хозяина. Я не стану яростно лаять, почуяв дичь, и пойду воевать, только если сочту, что за цель этой войны можно и умереть — и никак не меньше. Но я действительно восхищаюсь твоим, э-э-э… боевым духом, Джаспер.

Тот побагровел до корней своих рыжих волос, таким тоном это было сказано.

— Полагаю, тут не над чем смеяться, сэр Генри! Я в течение двух лет бился за моего короля и дом Ланкастеров, и мне дорого это стоило, осмелюсь напомнить. У стен Кармартена я потерял любимого брата, наследника нашей фамилии, цветок нашего дома, первого супруга Маргариты, которому так и не суждено было увидеть сына…

— Знаю, знаю, я и не думал смеяться. Не забывай, что я тоже потерял брата. Эти бесконечные войны — настоящая трагедия для Англии, а отнюдь не повод для веселья и шуток. Ладно, довольно. Пора наконец пообедать и забыть о наших разногласиях. Я молил и молю Бога отвести от нас новую войну. По-моему, и ты должен молиться о том же. Англии нужен мир, если мы хотим снова сделать свою страну сильной и богатой. Нам ведь и Францию удалось завоевать только потому, что ее жители оказались столь разобщены. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы с нами произошло то же самое; нельзя становиться худшими врагами самим себе в своей собственной стране.

Джасперу явно хотелось спорить, но мой муж взял его под руку и повел в обеденный зал, где уже сидели воины Джаспера — по десять человек за каждым столом — и ждали, когда подадут блюда. Увидев Джаспера, его люди застучали по столешницам рукоятями кинжалов — это заменяло им приветственные аплодисменты, — и я с восторгом подумала о том, как это замечательно, какой он великий полководец, как подчиненные любят его и уважают. Он казался мне рыцарем из старинной легенды, а эти люди, судя по всему, считали его настоящим героем. Слуги моего мужа, как и его вассалы, всегда лишь склоняли головы и снимали шляпы, выражая молчаливое почтение, если Генри Стаффорд проходил мимо. Но никто никогда бы не догадался приветствовать его радостным гулом, подбрасывать к потолку или вот так колотить по столу рукоятью кинжала.

Сопровождаемые глухим шумом голосов, мы уселись за главный стол, и только теперь я заметила, как Джаспер поглядывает на меня — с сожалением, словно сокрушаясь, что я стала женой человека, который отказывается сражаться и защищать свою семью. Я стыдливо потупилась: теперь всем известно, что я не только дочь труса, но еще и жена труса, и мне до конца дней своих придется нести бремя этого позора.

Пока слуга поливал нам из кувшина на руки и заботливо подавал полотенце, сэр Генри с самым добродушным видом обратился к Джасперу:

— Своими рассуждениями я совершенно отвлек тебя от самого главного, того, что в первую очередь интересует мою жену. Как здоровье маленького Генри? Как он поживает?

Повернувшись ко мне, Джаспер сообщил:

— Твой сын молодец. На редкость здоровый и сильный мальчик. Как я и писал тебе, у него уже вылезают коренные зубы; из-за этого у него, правда, несколько дней был жар, но теперь все позади. Он не только хорошо ходит, но и вовсю бегает. И очень много болтает, не всегда разборчиво, зато целыми днями. Его нянька считает, что он чересчур своенравный, однако проявляет упрямство только в тех случаях, когда отстаивает свою позицию и свое право среди ровесников. Я велел ей не быть с ним слишком строгой. Все-таки он граф Ричмонд; не следует подавлять его душевные порывы и ущемлять волю, он имеет полное право собой гордиться.

— А обо мне ты рассказываешь ему? — спросила я.

— Конечно, рассказываю! — с улыбкой воскликнул Джаспер. — Говорю, что его мама — знатная английская дама, что скоро она приедет в гости, а он подбежит к ней и закричит: «Мама!» В общем, примерно в таком роде.

Я рассмеялась — так хорошо он изобразил пронзительный голосок двухлетнего малыша.

— А какого цвета у него сейчас волосы? — задала я следующий вопрос — Такие же рыжие, как у Эдмунда?

— Увы, нет, — ответил Джаспер с явным разочарованием, которого я, впрочем, совершенно не разделяла. — У нас в роду вообще далеко не все такие рыжие, как мы с Эдмундом. Волосы у него очень красивые, вьющиеся, светло-каштановые. Его нянька уверяет, что летом они еще больше посветлеют — выгорят на солнышке, ведь тогда он будет гулять гораздо дольше; но они точно не имеют нашего, тюдоровского, медного оттенка.

— А во что он любит играть? И знает ли молитвы?

— Чаще всего он играет с мячом и битой; готов хоть целый день так развлекаться, если кто-то согласится бросать ему мяч. И молитвы он учит, «Отче наш» и все такое. Твой большой друг отец Уильям каждое утро заглядывает к нему для общей молитвы, а нянька каждый вечер велит ему вставать на колени в изножье кроватки, молиться и поминать в молитвах твое имя.

— А друзей для него вы завели? — вмешался мой муж. — Хотя бы среди соседских детей?

— Наш замок стоит очень уединенно, — пожал плечами Джаспер. — Рядом с нами нет ни одного столь же родовитого семейства. А значит, нет и подходящих для него друзей. Все-таки он граф Ричмонд, родня королю. Я не могу позволить ему постоянно общаться с деревенскими детьми. И потом, я боюсь, что он чем-нибудь от них заразится. Чаще всего он играет со своими няньками. Или со мной. Да ему никто другой и не нужен.

Я кивнула. Мне тоже не слишком хотелось, чтобы мой сын водился с деревенскими детьми, которые могут научить его всяким грубостям и непристойностям.

— Ты не прав, ребенку просто необходим контакт со своими ровесниками, — возразил мой муж. — Только так он поймет, каково его истинное место в обществе, даже если это общество — всего лишь дети крестьян или арендаторов.

— Подумаю об этом, когда придет время, — сухо отозвался Джаспер. — А пока что ему не нужны другие товарищи. Хватит и тех, кого я сам для него выбираю.

Возникла неловкая пауза.

— А хорошо ли он кушает? — осведомилась я.

— Аппетит у него отменный, — успокоил меня Джаспер. — Спит он крепко, целыми днями играет и бегает. И растет отлично. Полагаю, он будет высоким, как Эдмунд, и таким же сильным и стройным.

— Мы непременно приедем его навестить, как только на дорогах станет чуть меньше бандитов, — пообещал, глядя на меня, сэр Генри. — Но как по-твоему, Джаспер, в Пембруке мальчик действительно в безопасности?

— В Уэльсе не осталось ни одного йоркиста, способного собрать войско, которое могло бы захватить даже нашу деревню Пембрук, о замке я вообще молчу, — сказал Джаспер. — Кстати, Уильям Херберт теперь тоже перешел на сторону короля и с тех пор, как Генрих его простил, полностью сменил обличье: стал ярым сторонником Ланкастеров. Нет, уверяю вас, в Уэльсе наследнику дома Ланкастеров куда безопаснее, чем в Англии. В данный момент именно я контролирую там все ключевые крепости и дороги. Так что в моем доме мальчику ничто не угрожает. Как я и обещал, я всегда буду на страже его покоя.


Джаспер провел у нас всего два дня. И практически не слезал с коня, вместе с нашими вассалами собирая воинов, готовых сразу отправиться с ним в Лондон и защищать столицу именем нашего короля. Впрочем, таких оказалось немного. Хоть мы и считались членами дома Ланкастеров, но этого было недостаточно, поскольку живущим близко от Лондона было прекрасно известно, что творится во дворце. Все отлично понимали: стоит хорошенько подумать, прежде чем отдавать свою жизнь за короля, который, по слухам, почти свихнулся, и за королеву-француженку, особу весьма решительную, но себе на уме.

На третий день Джаспер собрался в путь, и я вышла на конюшенный двор с ним попрощаться.

— А ты, как я погляжу, кажешься вполне счастливой, — тихо промолвил он, наклоняясь ко мне, пока его люди седлали коней.

— Да, у меня все замечательно. Муж очень добр ко мне.

— Хорошо бы тебе все-таки убедить его поучаствовать в нашем походе на Лондон.

— Постараюсь. Я сделаю все, что в моих силах, только вряд ли он станет меня слушать. Конечно, сэр Генри должен служить своему королю, но, Джаспер, он гораздо старше меня и уверен, что лучше во всем разбирается.

— Нашему королю, возможно, придется сражаться за право управлять государством, — заметил Джаспер, — и если твой муж — настоящий мужчина, то он должен ринуться в бой плечом к плечу со своим королем. Человеку из дома Ланкастеров не следует ждать, пока его призовут на службу; а уж если призвали, такой призыв нельзя игнорировать.

— Да, это верно. Непременно поговорю с ним еще раз. А ты передай маленькому Генри, что я обязательно его навещу, как только по дорогам можно будет проехать без опаски.

— Без опаски по нашим дорогам нельзя будет проехать до тех пор, пока Йорк и Уорик не подчинятся своему законному королю! — раздраженно бросил Джаспер.

— Это я знаю, — начала я, — но сэр Генри…

— Что?

— Он стар, — закончила я со своих позиций шестнадцатилетней девочки. — Ему не понять, что, если Господь дает нам шанс, нужно за него непременно ухватиться. Вот Жанна д'Арк понимала! Порой перед нами на мгновение как бы приоткрывается наша судьба, и тогда мы должны услышать призыв Всевышнего и следовать ему.

Теплая улыбка осветила лицо Джаспера.

— Да, Маргарита, — согласился он. — Все так и есть. Порой нужно просто откликнуться на призыв Господа. Даже если кто-то и сочтет тебя лишь глупым гончим псом, готовым вскочить и мчаться на звуки охотничьего рога.

Джаспер поцеловал меня, как и подобало деверю — едва коснувшись губ, — и на мгновение задержал мою руку в своих ладонях. Я закрыла глаза, и мне показалось, что я взлетаю и плыву по воздуху; от его прикосновения у меня даже голова закружилась, но он тут же выпустил мою руку и, повернувшись ко мне спиной, вскочил в седло.

— Хорошо ли служит тебе наш старый Артур? — спросил он веселым тоном, словно отгоняя от нас обоих мысли о том, что мы снова расстаемся, что ему опять предстоит мчаться навстречу опасности.

— Да, очень! — воскликнула я так же весело. — Почти каждый день я катаюсь верхом. С Богом, Джаспер, да хранит тебя Господь.

Он кивнул.

— Господь будет хранить меня, ведь наше дело правое. И даже оказавшись в самой гуще схватки, я буду уверен: Господь не оставит меня; Он всегда защитит того, кто преданно служит своему королю.

И, пришпорив коня, он во главе своего отряда устремился на юг, к Лондону, чтобы любой ценой обеспечить безопасность Вестминстерского дворца, а может, и удержать его под натиском врага.

ОСЕНЬ 1459 ГОДА

И больше я ничего о Джаспере не слышала до середины сентября, пока домой не вернулся один из тех наших вассалов, которых Джаспер убедил последовать за ним в Лондон. Несчастный был изувечен так, что не мог сам держаться в седле и был к нему привязан; вместо одной руки у него висел жуткий гноящийся обрубок, а сам он был бледен как смерть; казалось, над ним уже витает запах смерти. Его жена, совсем молоденькая, чуть старше меня, громко закричала от ужаса, когда ее мужа принесли к порогу родного дома, и рухнула без чувств. Выходить его сама она, разумеется, не могла, да и не знала, как ей быть с этими гниющими останками молодого мужчины, с которым они поженились по большой любви. В общем, раненого перенесли в наш просторный дом, где ему могли обеспечить лучший уход, чем в его жалкой грязной лачуге. Свободную комнату в молочном сарае я превратила в настоящую больничную палату, понимая, что вскоре домой вернется еще немало таких же несчастных из поспешно набранного Джаспером отряда. Этот безрукий доброволец по имени Джон рассказал моему мужу, что отец Уорика, граф Солсбери, со своей армией направлялся в Ладлоу, где должен был объединиться с войском герцога Йоркского, но на уэльской дороге, в Маркет-Дрейтоне, наши сторонники лорд Дадли и лорд Одли устроили ему западню. Их силы вдвое превосходили армию графа; по словам Джона, воины Йорка падали в поле на колени и целовали землю, думая, что там их и настигнет конец.

Однако армии Йорка удалось проделать весьма ловкий трюк; этот трюк получился у графа Солсбери только потому, что его люди ради него были готовы на все: отступить, удерживать позиции, пойти в атаку. Вот он и приказал им прекратить сражение и сделать вид, будто они отступают. Наша кавалерия, решив, что враг сдается, бросилась вперед, преследуя войско противника, но как раз в тот момент, когда она вброд переправлялась через реку, выяснилось, что она попросту угодила в ловушку. Люди графа Солсбери резко повернули назад, точно змея, готовая нанести удар, и, окружив нашу кавалерию, застыли на месте. Нашим воинам, чтобы подняться на высокий берег реки, пришлось буквально прорубаться сквозь вражеские ряды; земля была вся истоптана и изрыта конскими копытами, когда наши артиллеристы, тщетно погоняя измученных животных, пытались заставить их двигаться вперед да еще и тащить наверх тяжеленные пушки под градом стрел, которыми беспрепятственно осыпали их сверху лучники йоркистов, целясь прежде всего в лошадей; люди падали на землю, и конские копыта втаптывали их в грязь под неумолчный свист стрел и грохот пушечных залпов. Джон вспоминал, что вода в реке стала красной от крови раненых и умирающих; воины, пытавшиеся перейти реку вброд и спастись, казались вымазанными красной краской.

Когда на землю спустилась ночь, стало ясно, что мы, ланкастерцы, окончательно проиграли битву; многие наши раненые так и остались погибать на поле брани. Командовавший войском Йорка граф Солсбери успел ускользнуть, прежде чем к месту сражения подошли основные части нашей армии, однако и тут он не обошелся без хитростей: оставил свою пушку и заплатил какому-то монаху-предателю, чтобы тот всю ночь не переставая палил по нашему войску. Когда на рассвете у реки появилась наконец королевская армия, готовая к бою и рассчитывавшая, что отряд йоркистов, стрелявших из этой пушки, будет не так уж трудно уничтожить, к своему удивлению она обнаружила лишь одного-единственного пьяного монаха, который и суетился возле пушки, то заряжая ее, то поджигая запал; именно он и стрелял из нее всю ночь. Весело смеясь, монах сообщил королевским офицерам, что Солсбери, одержав победу над двумя ланкастерскими лордами, давно уже скачет по направлению к Ладлоу.


— Значит, бой все-таки состоялся и был проигран, — мрачно изрек мой супруг.

— Но король в нем даже не участвовал, — возразила я. — Если бы он сам возглавил армию, то, конечно же, одержал бы победу! Йоркисты просто сразились с войском двух ланкастерских лордов, а не с королевской армией.

— Ну да, на самом-то деле они сразились с одним-единственным монахом в потрепанной рясе, — ехидно заметил мой муж.

— Не сомневаюсь, наши лорды одолели бы йоркистов, если бы те боролись честно, — упрямилась я.

— Возможно, только теперь один из наших лордов мертв, а второй попал в плен. Нет, безусловно, в первом сражении победа осталась за нашим противником.

— Но ведь будут и еще битвы. И потом, наша армия может перегруппироваться! Вот когда Жанне д'Арк не удалось взять Париж, она не сдалась и…

— Ах да, я и забыл про Жанну, — устало вздохнул мой муж. — Но если уж пользоваться ее примером, то надо идти до конца. Впрочем, успешное мученичество манит, не так ли? Тут ты права. И у нас, конечно, еще будут битвы с Йорком. Уж в этом-то можно не сомневаться. В стране сейчас две почти равные силы и две армии, которые кружат, точно бойцовые петухи в яме, готовясь поразить противника и высматривая наиболее удобный момент для нападения. Можешь быть уверена: новая схватка не за горами; а там и еще одна, и еще, пока у кого-то из соперников не иссякнут силы и его армия не будет полностью обескровлена или же он не потерпит несколько сокрушительных поражений подряд.

Но я будто не слышала в его голосе ядовитого сарказма.

— Муж мой, а не пора ли и тебе отправиться на войну? Не пора ли послужить своему отечеству? Теперь это особенно важно, ведь мы уже проиграли первое сражение. Ты, наверное, и сам понимаешь, что нужен королю. По-моему, в такой час каждый честный и благородный человек должен…

Мрачно на меня взглянув, сэр Генри прервал мою пылкую речь:

— Когда мне придется идти воевать, я пойду. Но никак не раньше.

— Каждый настоящий англичанин пойдет воевать, только ты один останешься дома! — возмущенно бросила я.

— В таком случае там будет очень много настоящих англичан, и слабодушный трус вроде меня им вовсе не понадобится.

И, не прибавив больше ни слова, сэр Генри встал и покинул комнату. Я так и не успела ничего ответить.


После этого наши с сэром Генри отношения стали значительно холоднее; я даже не сообщила ему о том, что получила весточку от Джаспера — мятый листок бумаги, на котором знакомыми остроконечными каракулями была нацарапана всего пара строк:

Не бойся. Король принимает на себя командование армией. Вскоре мы выступаем.

Дж.

Дождавшись, когда после обеда мы с мужем остались наедине — он задумчиво перебирал струны лютни, даже не пытаясь, впрочем, исполнить какую-либо мелодию, — я спросила:

— Нет ли новостей от твоего отца? Он, наверное, сейчас в армии?

— Да, — подтвердил мой муж, по-прежнему не выпуская лютни из рук, — они пытаются отогнать йоркистов назад, к замку Ладлоу. Отец писал, что королю удалось собрать двадцатитысячную армию. Судя по всему, большинство англичан уверены, что победа будет за нами, а Йорка либо возьмут в плен, либо убьют, хотя наш мягкосердечный король уже заявил, что простит всех, если они сдадутся добровольно.

— Как ты думаешь, будет еще битва?

— Да, конечно. Если только Йорк не решит вдруг, что никак не может сразиться в открытом бою с самим королем. Великий грех — убивать своих друзей и родственников, но куда больший — приказать своим лучникам стрелять, целясь в королевское знамя и в самого короля, над головой которого это знамя развевается. Что, если его величество будет убит на поле брани? Что, если сам Йорк обрушит меч на его священную голову?

В ужасе я закрыла глаза: неужели наш король, этот почти святой человек, погибнет мученической смертью от руки своего подданного, который когда-то присягал ему на верность?

— Нет, конечно же нет! — воскликнула я. — Не может герцог Йоркский поднять руку на своего короля! Да ему даже мысль такая в голову не придет.

ОКТЯБРЬ 1459 ГОДА

Как выяснилось позже, я была права: Йорк действительно не смог поднять руку на короля.

Столкнувшись лицом к лицу с армией под предводительством самого Генриха, он понял, что ни он сам, ни его вассалы не могут заставить себя пойти в атаку. Весь день я провела на коленях, моля Бога, чтобы воины Йорка отошли под прикрытие орудий и повозок и смотрели на королевские штандарты с холма близ Ладфордского моста. Весь день продолжались переговоры, и все это время я своими молитвами пыталась помочь обеим сторонам избежать кровопролития. Ночью же греховная смелость и спесь Йорков дали трещину, а потом и вовсе их оставили, и они бежали с поля боя, бежали как настоящие трусы. Утром наш король — святой, но, слава богу, не мученик! — лично въехал в расположение войск своего противника, увидел простых солдат, которых бросили командиры, и, проявив наивысшую милость, простил их всех и отослал по домам. Жена Ричарда Йорка, герцогиня Сесилия,[15] вынуждена была ждать на перекрестке у ворот города Ладлоу и наблюдать, как туда рекой вливается королевская армия, жаждущая добычи; в руке герцогиня сжимала ключи от замка; рядом с ней стояли двое малолетних сыновей Георг и Ричард, они дрожали и жались к матери. Ей пришлось сдаться королю и отправиться вместе с сыновьями в тюрьму, так и не узнав, где ее муж и двое старших сыновей.[16] Должно быть, она чувствовала себя опозоренной до предела. Итак, великое восстание Йорка и Уорика против своего короля, освященного церковью монарха, закончилось тем, что замок Ладлоу был разграблен, а сама герцогиня угодила в темницу вместе со своими юными сыновьями-предателями, которые, припав к ее груди, горько оплакивали поражение своего отца.

— Они трусы, — шептала я, молясь в своей часовне перед статуей Богородицы, — и Ты наказала их позором как трусов. Я так хотела, чтобы они проиграли, я так усердно молилась, и Ты, вняв моим просьбам, жестоко унизила их.

Когда же, поднявшись с колен, я покинула часовню, то вдруг ощутила, будто стала выше ростом, и поняла, что Господь благословил мой дом, во главе которого находится не просто король, а поистине святой человек, что наше дело правое и потому мы одержали победу, не выпустив почти ни одной стрелы.

ВЕСНА 1460 ГОДА

— Однако это не победа в полном смысле слова, — ехидно заметил мой муж. — Нет ни договора с Йорком, ни реакции на выраженное им недовольство. Солсбери, Уорик и оба старших сына Йорка сейчас в Кале, и уж они времени даром терять не будут. Сам Ричард Йорк бежал в Ирландию, где тоже будет собирать новое войско. Королева настояла на привлечении их всех к суду как предателей, а теперь еще требует у графств Англии предоставить ей списки всех дееспособных мужчин. Она, кажется, считает, что имеет право непосредственно завербовать в свою армию любого.

— Да нет, — возразила я, — она наверняка всего лишь намерена обратиться к лордам, чтобы те, как обычно, призвали своих подданных воевать на ее стороне.

Муж покачал головой.

— Нет, она собирает армию по французскому образцу. И уверена, что ей можно напрямик командовать своим народом. Для этого ей и понадобились списки молодых мужчин из каждого графства. Она планирует самостоятельно призвать их под свои знамена, словно она — французский король. Только у нас никто ее не поддержит, простые воины откажутся за нее сражаться. Да и с какой стати им лезть в пекло, если она не их законный сеньор? Ну а лорды воспримут ее поведение как прямое им противодействие, как пренебрежение их положением и властью. Пожалуй, они даже заподозрят королеву в том, что у них за спиной она пытается сговориться с их же вассалами. Каждый увидит в этом попытку установить в Англии французскую тиранию. Действуя так, королева сделает своими врагами даже тех, кто является ее естественными союзниками. Видит Бог, она сама виновата в том, что многим так трудно хранить верность нынешнему королю.

Выслушав эти мрачные предсказания, я поспешила на исповедь и призналась священнику в том, что совершаю грех, подвергая сомнениям правильность суждений своего супруга. Будучи человеком весьма осторожным, священник не стал расспрашивать меня о происхождении этих сомнений — в конце концов, именно моему мужу принадлежала эта часовня, он же оплачивал труд самого святого отца, а также все заупокойные службы и торжественные мессы, которые здесь служили. Так что священник просто велел мне десять раз прочесть «Ave Maria» и провести час на коленях в покаянной молитве. Я послушно опустилась на колени, не испытывая при этом ни малейших угрызений совести, поскольку мне уже начинало казаться, что мой муж не просто трус, а куда хуже: что он тайный сторонник Йорков. Я, пожалуй, сомневалась теперь и в его верности королю. Я по-прежнему держала в руках молитвенные четки, когда эта мысль окончательно сформировалась у меня в голове. Но что я могу сделать? Как мне следует поступить? Как мне жить с мужем-предателем? Если мой супруг более не верен ни королю, ни своему дому, то как мне оставаться верной женой? Может, сам Господь призывает меня бросить мужа? Но куда мне в таком случае податься? Ведь Всевышний наверняка желает, чтобы я пошла к тому человеку, который сердцем и душой предан нашему делу. Господи, неужели мне следует отправиться к Джасперу?

Но вскоре, уже в июле, все то, о чем предупреждал мой муж — о подготовке гарнизона Кале к высадке на английский берег, — внезапно стало ужасающей реальностью: Йорк высадился со своим войском в Сэндвиче, на полпути к Лондону, и пешим порядком устремился к столице. И при появлении его войска не захлопнулась ни одна дверь, не было сделано ни единого выстрела. Да простит Бог жителей Лондона, которые настежь распахнули для него городские ворота! Йорк вошел в столицу и предъявил на нее свои права, словно освобождал ее от узурпатора. Его величество со своим двором в это время находился в Ковентри, но едва узнал о высадке Йорка, как по всей стране разнеслась весть, что он готов сам повести в бой армию и призывает всех своих сторонников оказать ему поддержку. Итак, Лондон был захвачен Йорком, и дом Ланкастеров был просто обязан подняться на защиту своего короля.

— Ну, теперь-то ты пойдешь на войну? — спросила я у мужа, отыскав его на конюшенном дворе.

Он проверял состояние упряжи и седел и выслушивал пожелания своих людей. «Наконец-то он готовит свое войско, — подумала я. — Он понял, что над королем нависла серьезная угроза и что его необходимо уберечь».

— Нет, — отрезал муж. — Хотя мой отец уже в королевской армии, да хранит его Бог среди всего этого безумия.

— Неужели ты даже к отцу не присоединишься в такую страшную минуту?

— Нет, — повторил он. — Я люблю своего отца и, конечно же, помогу ему, если он позовет; но пока я не получал от него такого приказа. Он пойдет в бой под знаменем Бекингемов, но пока не хочет, чтобы и я воевал под этими знаменами.

Мое лицо пылало, выдавая гнев, но, встретившись взглядом с мужем, я не отвела глаз.

— Как ты можешь так поступать? Как можешь в такое время отсиживаться дома?

— Я не уверен в необходимости этой войны, — честно признался муж. — Если король действительно желает вырвать Лондон у захватчика, то, насколько я представляю, существует единственный способ сделать это без кровопролития: отправиться в столицу и обсудить условия мира с герцогом Йоркским. Королю вовсе нет нужды штурмовать собственную столицу; ему нужно лишь согласиться на переговоры с противником.

— Да ему следовало бы отрубить этому Йорку голову как предателю! — с невероятной горячностью воскликнула я. — А тебе следовало бы находиться рядом со своим королем!

Сэр Генри вздохнул и произнес с кривой усмешкой:

— Что-то ты, жена, слишком торопишься послать меня навстречу смертельной опасности. Должен заметить, мне было бы куда приятнее, если бы ты умоляла меня остаться дома.

— Я всего лишь умоляю тебя исполнить свой долг, — гордо произнесла я. — Вот если б я была мужчиной, то тут же вскочила бы на коня и поскакала на помощь своему королю. Если б я была мужчиной, то сейчас была с ним рядом.

— И поступила бы в точности как Жанна д'Арк, не сомневаюсь, — негромко промолвил супруг. — Но я-то видел сражения и хорошо знаю, какова их цена. Именно поэтому я и считаю своим главным долгом удержать наших подданных от участия в войне, сохранить наши земли, обеспечить нашим людям мир и защиту, пока другие дерутся, удовлетворяя собственные амбиции, и рвут свою страну на куски.

Я пришла в такую ярость, что даже утратила дар речи, а потому просто повернулась на каблуках спиной к мужу и отправилась туда, где в стойле стоял мой верный Артур. Старый боевой конь ласково наклонил ко мне свою крупную голову; я погладила его по шее, почесала за ушами и прошептала ему на ухо, что нам с ним пора в путь — быстрее ветра домчаться до Ковентри, отыскать Джаспера, который наверняка уже там, и вместе с ним драться за нашего короля.

10 ИЮЛЯ 1460 ГОДА

Но даже если б мы с Артуром и впрямь выехали со двора, мы все равно не успели бы к началу боя. Король велел своему войску окопаться у стен Нортгемптона и выставить острые пики с целью сразу сбить натиск первых рядов кавалерии; тем временем новенькие, только что выкованные пушки должны были незамедлительно открыть по йоркистам огонь. Армия Йорка под командованием этого мальчишки Эдуарда, графа Марча, и предателей Фауконберга и Уорика, разбившись на три отряда, двинулась в атаку под проливным дождем. Уорик возглавлял центральный отряд, Эдуард Йорк и лорд Фауконберг зашли с флангов. Земля под копытами лошадей моментально превратилась в непролазную кашу, и атака кавалерии захлебнулась, чуть не утонув в жидкой грязи. Небеса разверзлись, поливая мятежников как из ведра; казалось, они вот-вот утонут в ими же созданной трясине. Юному Эдуарду Йорку пришлось собрать все свое мужество, чтобы поднять людей в атаку под градом ланкастерских стрел. И его атака наверняка потерпела бы неудачу, а сам он утонул бы в болотной жиже, если бы не измена одного из наших полководцев. Лорд Грей Ратинский не только помог йоркистам преодолеть заграждения, но и, развернув коня, направил своих людей врукопашную против тех, с кем они только что бились бок о бок. Из-за этого чудовищного предательства наши войска были вынуждены отступить к берегам реки Нин, и многие утонули в ее водах, что позволило Уорику и Фауконбергу предпринять наступление.

Предвкушая победу, они были поистине безжалостны. Простых людей, впрочем, они отпускали, но любого рыцаря в латах убивали без права выкупа. И хуже всего было то, что они сумели не просто ворваться в наш лагерь, но и отыскать там королевский шатер. Генрих VI сидел в глубокой задумчивости и молился, словно в собственной часовне; казалось, он только и ждет, когда его схватят и возьмут в плен, как самый высший приз этого гнусного сражения.

И, как ни ужасно, его действительно взяли в плен.


Через два дня вечером, когда я переодевалась к обеду, сэр Генри переступил порог моей комнаты и коротко приказал горничной оставить нас наедине. Она, заметив, как потемнело его лицо, быстро взглянула на меня и мгновенно удалилась.

— Мой отец погиб, — без всякой преамбулы сообщил муж. — Я только что узнал об этом. В грязи под Нортгемптоном Англия потеряла великого человека, а я — горячо любимого отца. Своего деда, опекуна и защитника потерял и его наследник, мой племянник, маленький Генри Стаффорд.

Я охнула, из меня словно разом вышибли весь воздух.

— Ох, мне так жаль, Генри! От всей души жаль!

— Отца изрубили на куски прямо там, на поле, покрытом жидкой грязью, когда он пытался вскочить на коня, — продолжал муж, даже не пытаясь что-то скрыть или хотя бы просто пощадить меня. — Убили не только его, но и графа Шрусбери, и лорда Бомонта, и лорда Эгремонта… Великий Боже! Да можно перечислять бесконечно! Мы потеряли целое поколение благороднейших аристократов. Такое ощущение, что правила войны совершенно переменились и отныне в Англии не берут в плен и не платят выкуп. И предложения сдаться в плен тоже больше не существует. На поле боя правит закон меча, каждая схватка ведется не на жизнь, а на смерть. Но это закон дикарей!

— А король? — пролепетала я. — Они ведь не осмелились его тронуть?

— Король в плену. Его увезли в Лондон.

— В плену? — воскликнула я, просто не веря своим ушам.

— Именно так.

— А королева?

— Исчезла вместе с сыном.

— Исчезла?

— Во всяком случае, не убита. Полагаю, она успела бежать. Господи, во что превращается эта страна! Мой отец…

Сэр Генри судорожно сглотнул, словно пытаясь проглотить собственное горе, отвернулся и уставился в окно, на пышные зеленые кроны деревьев и обширные поля за ними, где уже золотилась пшеница. Видя эту идиллическую летнюю картину, трудно было представить поле, покрытое жидкой грязью, размешанной конскими копытами, и моего свекра, этого тщеславного аристократа, которого озверевшие солдаты бьют по голове дубинками и рубят топорами, пока он пытается вскочить на лошадь и спастись.

— Сегодня я обедать не буду, — глухим голосом произнес мой супруг. — А ты, если хочешь, можешь спуститься в зал или распорядиться подать обед в свои покои. Я же на рассвете отправлюсь в Нортгемптон за телом отца.

— Мне так жаль… — снова чуть слышно пробормотала я.

— Сотни сыновей проделают тот же путь, — сказал он. — И все мы, мчась туда с разбитым сердцем, будем думать о мести. Вот чего я всегда боялся; вот что приводило меня в ужас. Война отнюдь не так прекрасна и благородна, как тебе всегда казалось; она совсем не такая, какой ее воспевают в балладах. Война — это всегда чудовищная неразбериха и греховная, совершенно напрасная потеря людей. Уже погибло столько достойных граждан нашей страны, а вскоре погибнет еще больше.


Разумеется, я скрыла от мужа, уехавшего верхом по опасной южной дороге, тот страх, что охватывал мою душу при одной лишь мысли о Джаспере. Не нависла ли над ним угроза? Ведь он наверняка был именно там, где развернулся наиболее жестокий бой. Я ни секунды не сомневалась: любому, кто попытался бы проникнуть в шатер короля, Джаспер преградил бы дорогу собственной грудью. Разве мог он остаться в живых, если короля взяли в плен? Если погибло так много благородных людей?

Ответ на все эти вопросы я получила еще до того, как муж успел вернуться домой.

Сестра, я увез одну очень-очень знатную даму и ее сына в тайное место, теперь они скрываются вместе со мной. Не стану уточнять, где именно, — вдруг это письмо случайно попадет в руки предателя. Во всяком случае, теперь я в безопасности; и твоему сыну, когда я с ним прощался, тоже ничто не грозило. Упомянутая дама будет находиться под моей охраной, пока у нее не появится возможность покинуть убежище. Мы потерпели поражение, но нашей борьбе далеко не конец, и та, кого я защищаю, исполнена мужества и уже вновь готова сражаться.

Дж.

Лишь через несколько секунд до меня дошло: Джаспер спас нашу королеву и теперь охраняет ее. Видимо, ему удалось тайно вывезти ее с поля боя и спрятать где-то в Уэльсе. Стало быть, хоть наш король и в плену, но Маргарита Анжуйская на свободе, то есть у нашей армии есть командующий, а также, пока ее сын вне опасности, есть у нас и законный наследник престола. Джаспер, как и всегда, стоит на страже нашего дела, он сумел сберечь самое дорогое. В моей душе не было ни малейших сомнений, что с ним нашей королеве ничто не грозит. Он спрячет ее в одном из своих замков — в Пембруке или в Денби — и будет неустанно о ней заботиться, и она, конечно же, будет бесконечно благодарна ему за спасение и защиту. Он станет ее верным рыцарем, будет служить ей, преклонив колено, и она будет ездить, сидя позади него на седельной подушке и держась своими нежными ручками за его ремень. Ну что ж, подумала я, теперь мне остается только пойти в часовню и открыть священнику, что сердце мое разрывается от греховной ревности; однако я ни за что не признаюсь, кого и к кому я ревную!


Мой муж вернулся домой в весьма мрачном настроении; он уже успел похоронить отца и поручить своего племянника заботам нового опекуна. Маленькому Генри Стаффорду, новому герцогу Бекингему, было всего пять лет, бедняжке. Отца он потерял еще во младенчестве, тот погиб, сражаясь за Ланкастеров, а теперь мальчик лишился и любимого деда. Мой муж тяжело переживал трагедию, постигшую его семью, но я была не в силах ему сочувствовать. Да и кого в первую очередь следовало винить в этом поражении, как не его самого и всех тех, кто предпочел отсидеться дома даже в минуту крайней опасности, когда королева призывала их всех под свои знамена? Мой свекор пал в бою, но разве не виноват в этом его сын, отказавшийся воевать с ним бок о бок? Муж рассказывал мне, что, когда герцог Йоркский вошел в Лондон, а рядом с ним в качестве его пленника ехал король, их встретило ошеломленное молчание. Жители Лондона оказались лишь отчасти предателями, и когда Йорк возложил руку на мраморный трон и провозгласил себя правителем страны, он не получил особой поддержки.

— Да и откуда же этой поддержке взяться? — удивилась я. — Ведь у нас уже есть король. Это знают даже самые ненадежные из лондонцев.

Муж только вздохнул, словно его несколько утомила моя убежденность, и я заметила вдруг, каким усталым и старым он выглядит. Между бровями пролегла глубокая морщина — наверное, горе и ответственность за всю семью тяжким бременем легли ему на плечи. Если король Генрих в плену, если власти Ланкастеров настал конец, значит, кто-то может сделать заложником и маленького герцога Бекингема — к примеру, ради того, чтобы прибрать к рукам его земельные владения. Я размышляла о том, что, если бы с моим мужем одинаково считались и Ланкастеры, и Йорки, он мог бы выступить в защиту своего племянника, будущего главы семейства Стаффорд. Если бы он воспользовался своим авторитетом и совершил бы единственное и, в общем, не слишком обременительное усилие, то сейчас был бы одним из величайших людей в государстве. Но он предпочел остаться дома, и теперь его интересы никто не станет учитывать. Он сам превратил себя в ничтожество! Великие решения будут приниматься без него, а он и свои-то владения сохранить вряд ли сможет, хоть и обещал.

— Они договорились, — буркнул супруг.

— Кто договорился? С кем? — не поняла я.

Швырнув дорожную шляпу слуге, он рухнул в кресло и жестом приказал мальчишке-пажу снять с него сапоги. Мне даже показалось, что он болен, таким серым и усталым было его лицо, я еще подумала, что он уже немолод, все-таки тридцать пять лет, и такие путешествия просто ему не под силу.

— До конца своей жизни Генрих останется на троне, но следующим королем будет Йорк, — кратко пояснил он, мельком посмотрел на меня и отвернулся. — Я так и предполагал, что тебе это не понравится. Впрочем, тревожиться пока рано: этот договор, скорее всего, ничего не значит.

— То есть принц Уэльский лишен своего законного права? — Я с трудом подбирала слова, настолько новость шокировала меня. — Но как это возможно: быть принцем Уэльским и не стать королем? Как вообще кто-то догадался убрать с дороги наследного принца?

Генри пожал плечами.

— Вы все будете лишены законных прав, все те, что стояли в очереди на наследование престола. Ты сама больше не принадлежишь к правящему дому. И сын твой уже не родня королю, уже не один из его наследников. Теперь править будет Йорк, Йорк и его потомки. Да, — кивнул муж, глядя в мое потрясенное лицо, — Йорк завоевал для своих сыновей то, чего ему никто бы не дал. И трон в будущем унаследуют его сыновья. И новой правящей династией будет дом Йорков. А Ланкастерам уготована участь королевских родственников, не более. Вот о чем они договорились. Вот какие условия поклялся выполнить наш король.

Сэр Генри поднялся и, резко повернувшись, прямо в чулках направился в свои покои.

Я остановила его, положив руку ему на плечо, и возбужденно воскликнула:

— Но ведь это именно то, что видела Жанна! Когда ее короля попытались предать забвению, а его наследство отписать другому! Это именно то, что она видела, то, что заставило ее привести дофина в Реймс и устроить его коронацию, несмотря на богопротивный сговор о недопустимости его восшествия на престол! Она видела, что этим сговором нарушается воля Божья, и боролась за восстановление справедливости в отношении настоящего наследника престола. Именно это и вдохновило ее на великие подвиги. Она видела, кто истинный наследник, и сражалась за него.

На устах моего мужа появилась его обычная, чуть насмешливая улыбка.

— И что дальше? — спросил он. — Или ты надеешься доставить Эдуарда, принца Уэльского, в Лондон и устроить там его коронацию? Несмотря на то, что Ланкастер потерпел поражение, несмотря на то, что он заключил с Йорком позорное соглашение? Или, может, ты хочешь возглавить разгромленную армию Ланкастера и снова повести ее в бой? Мечтаешь стать английской Жанной д'Арк?

— Кто-то же должен ею стать! — страстно отозвалась я. — Нельзя допустить, чтобы нашего принца лишили трона. Разве можно было пойти на такое условие? Как мог король заключить подобный договор с Йорком?

— Кто знает, о чем он думал, бедняга? — промолвил муж. — Кто знает, много ли он вообще теперь понимает, способен ли воспринимать реальность? Но если он снова погрузится в свои сны или, не дай бог, умрет, трон достанется Йорку. Что ж, во всяком случае, Йорк уж точно способен поддерживать в стране мир.

— Дело совсем не в этом! — вскричала я. — Господь не призывал Йорка на правление государством. Йорк не принадлежит к старшей линии потомков Эдуарда Третьего. Он вообще не имеет отношения к королевскому дому. К нему имеем отношение только мы, Ланкастеры. Я, например. И мой сын. Так что наш король пренебрег сейчас моей судьбой. — Судорожно всхлипнув, я смахнула навернувшиеся слезы и продолжила: — Я появилась на свет для воплощения в жизнь того, что предначертано мне судьбой; и мой сын был рожден для этого. Генрих не может превратить нас в жалких королевских родственников; мы рождены положить начало королевской династии.

Сэр Генри некоторое время смотрел на меня с высоты своего роста; его карие глаза в кои-то веки отнюдь не казались добрыми, они даже потемнели от гнева.

— Довольно, — наконец отрезал он. — Ты просто глупая молодая женщина, тебе всего-то — сколько там? — семнадцать, и ты еще ничего толком не смыслишь. Тебе бы лучше помолчать, Маргарита. То, что сейчас происходит, вовсе не баллада, не сказка и не роман. Это величайшее несчастье, и каждый день оно весьма дорого обходится жителям нашей страны. Но никакого отношения к Жанне д'Арк все это не имеет, как, впрочем, и к тебе самой. И с Богом, да не даст Он соврать, это тоже никак не связано.

Слегка оттолкнув меня, муж стал с трудом подниматься по лестнице в свои покои. Его ноги после долгой езды верхом явно затекли, он даже немного прихрамывал, опираясь на внешнюю сторону ступни, отчего казался кривоногим. Я с ненавистью смотрела ему вслед, прижав к губам пальцы, чтобы подавить рвущиеся из груди рыдания. Жалкий старый дурак! Уж я-то лучше знала, что на самом деле угодно Господу; Всевышний всегда был за нас, Ланкастеров.

ЗИМА 1460 ГОДА

И я оказалась права, а мой муж, хоть и был поставлен надо мной, был старше и умнее, ошибся. Уже в Святки мы получили тому яркое доказательство: герцог Йоркский, считавшийся блестящим, чуть ли не гениальным полководцем, был взят в плен у стен своего замка Сандал вместе с небольшим отрядом вооруженных воинов, среди которых оказался и его сын Эдмунд, граф Рэтленд. Оба Йорка были жестоко умерщвлены. То есть с тем, кто попрал закон, собирался стать монархом и предъявлял свои права на продолжение королевского рода, было покончено.

Королевские солдаты забрали исколотые тела и привезли в Йорк. У ворот города выставили на посмешище обезглавленный труп герцога Йоркского и его голову, надетую на пику и украшенную короной из золоченой бумаги, чтобы он мог видеть свое королевство, прежде чем вороны и стервятники выклюют его мертвые глаза. Это была страшная смерть, смерть предателя, и вместе с Ричардом Йорком умерли все надежды его сторонников. Хотя кто из них еще остался? У его могущественного союзника графа Уорика были только бесполезные дочери, а трое живых сыновей самого Йорка — Эдуард, Георг и Ричард — были еще слишком юными, чтобы самостоятельно командовать армией.

В присутствии супруга я постаралась скрыть свое ликование; мы с ним условились жить спокойно, не задевая друг друга, и теперь праздновали Рождество вместе с нашими вассалами, арендаторами и слугами, словно мир вовсе не раскачивало из стороны в сторону, словно в нем не царили полнейшая нестабильность и неуверенность в завтрашнем дне. Мы с мужем больше не говорили о том, что королевство раздирают противоречия, и он, постоянно получая какие-то письма от купцов и деловых людей из Лондона, не делился со мной новостями, которые ему сообщали. Впрочем, он не упоминал и о том, что, по твердому мнению его семьи, он просто обязан отомстить за смерть отца. Генри знал, что Джаспер регулярно шлет мне весточки из Уэльса, но ни разу не заинтересовался историей о том, как Джаспер отвоевал свой замок Денби, не спросил у меня, как Джасперу удалось столь смело осуществить эту маленькую военную операцию.

В подарок на Рождество я послала своему сыну Генри игрушечную повозку на деревянных колесиках, которую можно возить за веревочку, а мой муж передал для него серебряный шиллинг на ярмарочные гостинцы. В свою очередь я вручила супругу серебряный шестипенсовик для маленького Генри Стаффорда, герцога Бекингема. Но мы по-прежнему ни словом не обмолвились о грядущей войне и о том, что королева Маргарита двинулась на юг, возглавив пятитысячное войско, состоявшее из настоящих головорезов — шотландцев, которые, точно кровожадные охотники, уже запятнали себя кровью мятежного Йорка. И еще один момент мы не обсуждали, а именно то, что моя уверенность в поддержке Господом правящего дома Ланкастеров имела все основания, поскольку, согласно Его воле, этот дом вновь одержал блистательную победу и, опять же согласно Его воле, в течение следующего года окончательно закрепит ее, и никак иначе.

ВЕСНА 1461 ГОДА

Мне казалось, как и всем, кто обладал хоть каплей здравого смысла, что смерть герцога Йоркского положила конец бесчисленным войнам. Его восемнадцатилетний сын Эдуард остался в полном одиночестве где-то на границе с Уэльсом, где почти все население можно было причислить к сторонникам Джаспера Тюдора и дома Ланкастеров. А супруга покойного герцога, герцогиня Сесилия, сознавая свое окончательное поражение, облачилась в траур и отослала своих младших сыновей Георга и Ричарда во Фландрию, подальше от опасности, к герцогу Бургундскому, предполагая, возможно, что, прибыв в Лондон с целой армией диких шотландцев, королева решит и ей отомстить за тот неудавшийся мятеж. Своего старшего сына герцогиня, правда, спасти не сумела; да и второму ее сыну, Эдуарду, грозил, по всей видимости, скорый конец на уэльской границе, в бою за безнадежно проигранное дело своего отца, поскольку армия его была слишком мала по сравнению с войском противника.

Я была уверена, что мой деверь Джаспер вместе со своим отцом Оуэном Тюдором будут защищать правое дело. И уж они-то никак не уступят какому-то мальчишке, который только что лишился старшего брата и отца и командовал теперь их армией. Послание, полученное от Джаспера, подтвердило мои предположения.

Нам придется убить детеныша. Надо вырвать жало у всей семейки. Слава богу, самого старого льва больше нет на свете. Мы с отцом сейчас как раз проводим смотр войск перед битвой с новым герцогом Йоркским, юным Эдуардом; через несколько дней нам предстоит встретиться с ним на поле боя. Твой сын находится в полной безопасности в замке Пембрук. Не тревожься и ничего не бойся: победить в этой схватке будет наверняка легко.

— По-моему, вскоре состоится еще одно сражение, — осторожно сообщила я, когда муж заглянул ко мне в спальню.

Он сразу скинул халат в изножье кровати и забрался в постель, а я еще некоторое время продолжала сидеть у камина.

— Твоя постель всегда такая уютная, — похвалил он. — Может, у тебя простыни тоньше, чем у меня?

Я хихикнула и на мгновение отвлеклась от своих воинственных мыслей.

— Вряд ли. Ведь постельное белье заказывает твой управляющий. Что касается моих простыней, я привезла их с собой из Уэльса, но, если угодно, могу распорядиться, чтобы их и тебе стелили, раз они кажутся тебе мягче.

— Нет, мне нравится наслаждаться мягкостью этих простыней здесь, вместе с тобой. И давай сейчас не будем вспоминать о тех бедах, что постигли нашу страну.

— Но я получила письмо от Джаспера…

— Расскажешь о нем утром.

— Но я думала, это важно.

— Ну хорошо, — вздохнул муж. — И что же он пишет?

Я вручила ему листок, и он быстро пробежал глазами по строчкам.

— Да. Я знал об этом. Слышал, что они собирают армию в Уэльсе. Ваш старинный враг Уильям Херберт вновь сменил обличье.

— Не может быть!

— Уверяю тебя, это так. Теперь он снова нацепит белую розу и станет драться за этого мальчишку Йорка. Он давно уже порвал дружбу с ланкастерцами. И Джаспера, должно быть, это весьма раздражает.

— Да у этого Херберта ни чести, ни совести! — возмутилась я. — Как он может! Ведь сам король даровал ему прощение!

Муж только плечами пожал.

— Неизвестно, почему человек выбирает ту или иную сторону. Благодаря кузену я выяснил, что те, кто сейчас в войске королевы, сначала планируют очистить территорию, дабы избежать угрозы со стороны йоркистов, а затем с победой войти в столицу.

— Мы сможем поехать во дворец, когда королева вернется в Лондон? — спросила я.

— Хочешь принять участие в праздничном пире? — сухо и как-то неприязненно произнес сэр Генри. — Впрочем, у меня, конечно, найдутся дела в парламенте. Половина английских лордов будет названа предателями и лишена земельных владений. А вторая половина получит эти земли в качестве уплаты за участие в убийстве.

— Ну да, а нас не будет ни среди тех, ни среди других! — сердито бросила я.

— Я бы предпочел отказаться от земель человека, которого обвинили в предательстве только потому, что он попытался дать королю толковый совет, — спокойно возразил мой более опытный супруг. — Могу с полным основанием заверить тебя: добрая половина этих земель будет возвращена их владельцам, как только король придет в себя, вновь окажется на троне и начнет раздавать помилования. Разумеется, он простит всех врагов и вернет их в родные дома. А его союзники сочтут, что за верную службу вознаградили их плоховато, что они не получили ни особой выгоды, ни особой чести, последовав за таким правителем.

Я крепко сжала губы, изо всех сил сдерживая негодующие возражения. Это все-таки мой муж. И его слово — закон для всего нашего дома. Он от Бога мой супруг и повелитель. И не имеет смысла вслух спорить с ним. Хотя в душе я снова назвала мужа предателем.

— Иди же ко мне, — ласково сказал он. — С какой стати тебе так беспокоиться о тех или других, если ты и твой сын в безопасности? А уж твою безопасность, Маргарита, я обеспечу. Я не допущу, чтобы война вторглась на мою территорию, и второй раз не сделаю тебя вдовой, отправившись сражаться ради славы. Так что забирайся в кровать и поскорее улыбнись мне.

И я легла в постель исполнять супружеский долг, но мужу так и не улыбнулась.


А потом я получила от Джаспера самые плохие, самые страшные из всех возможных новостей. До сих пор я считала его совершенно неуязвимым, но выяснилось, что это совсем не так. Я всегда полагала, что Джаспер просто не умеет проигрывать. Но, как это ни прискорбно, оказалось, что проиграть он вполне способен.

Сестра, мы потерпели поражение. Мой отец мертв. Он шутя взошел на эшафот, до самого конца не веря, что они способны это сделать; но они отрубили ему голову и выставили ее на столбе у ворот Херефорда.

Твоего мальчика я собираюсь переправить из Пембрука в замок Харлек; там мы будем в большей безопасности. Не бойся за меня, но я думаю, что мы проиграли, по крайней мере, на целое поколение, а возможно, и навсегда. Маргарита, я вынужден сообщить тебе нечто поистине ужасное: здесь, в Мортимерс-Кроссе, было знамение, и оно свидетельствовало отнюдь не в пользу нашего дома. Господь показал нам в небесах три солнца Йорка, они горели прямо над полем брани; и тот из сыновей Йорка, что возглавлял войско, оставил после себя сущую пустыню.

Я видел все собственными глазами. Над армией Йорка пылали три одинаково ярких солнца, их лучи легко проникали сквозь густой туман. Да, Маргарита, солнц было три, и взошли они одновременно, и все три светили прямо на боевое знамя Эдуарда. Повторяю, я все видел собственными глазами, это чистая правда. Не представляю, каков смысл этого знамения, и, конечно, буду продолжать бороться, поскольку считаю свое дело правым, до тех пор, пока не пойму, что говорил нам Господь. Но я по-прежнему верю, что Он не оставит нас, хотя совершенно точно знаю: в тот день Его не было с нами. И свет своей поддержки Он даровал Йорку, как бы благословляя явлением трех солнц трех сыновей Ричарда. Я непременно снова напишу, как только мы с Генри благополучно прибудем в Харлек.

Дж.

Мой супруг в это время находился в Лондоне; мне пришлось несколько дней ждать его возвращения и не терпелось рассказать о письме Джаспера и о том, что война, по мнению моего деверя, закончена и проиграна. Едва поздоровавшись с мужем, я тут же, прямо на конюшенном дворе, выпалила все новости, а он в ответ на мои возбужденные речи лишь покачал головой и произнес:

— Тише, Маргарита. На самом деле все обстоит гораздо хуже. Тебе еще не известно, что молодой Эдуард Йорк предъявил свои права на трон и лондонцы, а также большая часть аристократов, совершенно утратив разум, провозгласили его королем.

Я тут же испуганно замолкла и огляделась, словно это могло сохранить случившееся в тайне.

— Королем?

— Да. Ему предложили занять трон и объявили его законным королем и наследником престола. И теперь ему даже не нужно ждать смерти его величества Генриха, он и так стал правителем. Эдуард намерен изгнать из Англии бывшего монарха с его супругой, а затем устроить себе чин коронации, совершить помазание на царство и надеть корону. Я приехал домой, только чтобы собрать своих людей. Мне придется воевать за короля Генриха.

— Тебе? — не веря собственным ушам, отозвалась я. — Наконец-то!

— Да. Мне. Наконец-то.

— Но почему именно сейчас?

Он вздохнул.

— Видишь ли, дело уже не в том, что некий подданный пытается возражать своему королю и даже противодействовать ему — тогда бы было время медлить и надеяться, что этот подданный действительно даст своему королю дельный совет, идущий вразрез с дурными советами его приближенных. Но теперь это не что иное, как открытый мятеж, мало того, выдвижение лжекороля одновременно с существованием короля истинного. Я не могу этого допустить и должен действовать, хотя до сих пор у меня не возникало такой необходимости. Теперь Йорк борется во имя предательства, и я обязан сразиться с теми, кто это предательство защищает.

Я прикусила язык, опасаясь, что с него сорвется упрек: вот если б муж раньше отправился на войну, столь ужасных последствий, возможно, удалось бы избежать.

— На поле брани должен быть хоть один Стаффорд, бьющийся за своего короля. Там должен развеваться наш боевой штандарт. Первым в этой бесконечной сваре погиб мой бедный брат, затем мой досточтимый отец, и вот настала моя очередь. Теперь я пойду под знаменами Стаффордов, пойду, возможно, без особого восторга и, пожалуй, даже с некоторой неуверенностью, но в данный момент я старший в семье Стаффорд, так что сражаться придется мне.

Вообще-то я не слишком прислушивалась к доводам супруга: они казались мне совершенно неинтересными.

— Но где же король? — осведомилась я.

— Королева держит его при себе. Сейчас он в безопасности. После победы при Сент-Олбансе[17] она вновь взяла его под свое крыло.

— Неужели армия Йорка потерпела поражение? — растерянно сказала я. — Но мне казалось, они все время побеждают.

Генри покачал головой.

— Нет, это была всего лишь небольшая стычка в центре города Сент-Олбанс между людьми Уорика и сторонниками королевы, а тем временем Эдуард Йоркский с триумфом входил в Лондон. Прежде Уорик держал короля при себе, но после того, как йоркисты отступили, ланкастерцы нашли своего правителя под дубом, он сидел и наблюдал за боем.

— И он был невредим? — уточнила я.

— Да, в течение всего боя его хорошо охраняли два йоркиста, лорд Бонвиль и сэр Томас Кириел, которые вполне обеспечили его безопасность. Король был тихий и спокойный, точно ребенок. Затем его передали супруге, и теперь она держит его при себе вместе с сыном.

— А он… — Я помедлила, подбирая слова. — Он в своем уме?

— Вроде да. По крайней мере, пока.

— Так в чем же дело? Почему ты так мрачен?

— Из-за одной истории, которую мусолят в лондонских тавернах. Возможно, все это и неправда. Очень хотелось бы на это надеяться.

— Что за история?

— Якобы те лорды-йоркисты, что в течение всего сражения охраняли короля и берегли его от опасности, были доставлены к королеве и предстали перед ней и ее маленьким сыном, принцем Эдуардом, которому всего семь лет.

— И что?

— Говорят, она спросила у мальчика, как следует поступить с этими людьми, лордом Бонвилем и сэром Томасом Кириелом, которые так заботились о его отце во время битвы, а затем честь по чести передали короля верным ему людям. И принц велел отрубить им головы. Просто по собственной прихоти! И обоих несчастных обезглавили по приказу семилетнего мальчишки! А затем его самого за проявленное мужество посвятили в рыцари. Судя по всему, сынок Маргариты Анжуйской и впрямь постиг искусство ведения войны. Вот только сможет ли он править страной в мирное время?

Я колебалась, не зная, как реагировать, но, увидев искаженное горем и гневом лицо мужа, все-таки воскликнула:

— Это просто отвратительно!

— А еще ходят слухи, что королевский сынок так же злобен, как и его мать. И теперь, кажется, весь Лондон уже за Йорков. Никто не желает, чтобы на трон взошел нынешний принц Уэльский.

— И что же теперь будет?

Генри покачал головой.

— Возможно, эта схватка станет последней. Король и королева снова вместе и намерены возглавить свою армию. Против них выступают молодой Эдуард Йоркский и Уорик, друг его отца Ричарда. Вопрос о том, кто именно должен давать советы королю, больше даже не возникает. Теперь эти двое будут драться за право владеть короной. А мне все-таки придется встать на защиту моего короля.

Вдруг я почувствовала, что меня трясет.

— Никогда не думала, что ты отправишься на войну, — пробормотала я, и мой голос дрогнул. — Я всегда была уверена, что ты откажешься сражаться. Нет, я никогда не думала, что ты тоже туда отправишься!

Муж улыбнулся, словно это было просто горькой шуткой.

— Ну да, ты считала меня трусом, а теперь отчего-то не испытываешь никакой радости, когда я решил проявить храбрость? Забудь об этом. Мой отец сложил голову за короля, но даже он примкнул к армии лишь в самый последний момент. Теперь, видно, настал мой черед; придется и мне поучаствовать в битве. Как и отец, я тоже оттягивал эту необходимость, пока было возможно. Если мы проиграем, королем станет Йорк. На троне будут вечно сидеть его наследники, и дом Ланкастеров никогда уже не станет королевским. Так что это даже не вопрос справедливости, а вопрос того, на чьей стороне я родился. Королем должен быть настоящий король; и мне придется бороться за это. Иначе твоему сыну никогда уже не быть в трех шагах от престола; лишившись титула, земельных владений и принадлежности к королевской фамилии, он станет самым обычным ребенком. А нас с тобой в собственной стране будут считать предателями. Возможно, даже наши земли передадут кому-то другому. Я просто не представляю, как много мы в таком случае потеряем.

— Когда ты выезжаешь? — срывающимся тоненьким голосом спросила я.

Он улыбнулся, но на этот раз в его улыбке не было ни иронии, ни теплоты.

— Боюсь, мне придется выехать прямо сейчас.

ПАСХА 1461 ГОДА

Когда утром они проснулись, вокруг стояла тишина. Весь мир, казалось, укрыла волшебная пелена кружащегося снега. Было очень холодно. Мелкий густой снег начался еще на рассвете, и весь день пурга завивала свои пряди вокруг боевых штандартов. Армия Ланкастеров, занявшая близ селения Таутон командную высоту в длинной цепи холмов, откуда идеально просматривались все окрестные поля и возвышенности, внимательно следила за раскинувшейся внизу долиной, где, прячась за вихрем снежных хлопьев, затаилась армия Йорков. Для артиллерийской стрельбы было слишком сыро, а ланкастерских лучников слепила метель, да и тетивы на луках отсырели. Стреляли они почти вслепую, целясь куда-то в белую пелену, скрывавшую подножие холма; время от времени оттуда тоже взлетала туча стрел, но Йоркским стрелкам попасть в цель было куда легче, поскольку они вполне отчетливо видели силуэты вражеских лучников на фоне светло-серого неба.

Казалось, сам Господь позаботился о том, чтобы из-за погоды в это Вербное воскресенье армии сошлись врукопашную. Это было самое жестокое из всех сражений долгой войны; впоследствии поле, на котором оно состоялось, назвали Кровавым лугом. Ряд за рядом падали ланкастерские новобранцы под градом стрел, прежде чем командиры разрешили им пойти в атаку. Тогда, побросав бесполезные луки, они выхватили мечи, топоры и ножи и лавиной ринулись вниз по склону холма навстречу армии, которой управлял восемнадцатилетний мальчишка, возжелавший стать королем и изо всех сил старавшийся удержать своих людей в строю, несмотря на стремительную атаку ланкастерцев, ревевших: «Долой Йорка!», «Долой Уорика!»

Наконец обе армии слились в рукопашной. Два долгих часа, пока снег не покраснел у них под ногами, они гремели и скрежетали оружием, точно плуги, вгрызавшиеся в каменистую землю. Генри Стаффорд, погнавший коня вниз по склону и врезавшийся в самую гущу схватки, почти сразу получил удар клинком в ногу и почувствовал, что конь под ним зашатался. Он успел соскочить с седла, прежде чем конь рухнул на землю, но и сам тут же споткнулся и упал на что-то мягкое — оказалось, на тело умирающего воина, который неотрывно смотрел на него и еле слышно молил о помощи окровавленными губами. Стаффорд рывком поднялся и поспешно отбежал в сторону, низко клонясь, чтобы избежать удара боевым топором, потом заставил себя выпрямиться во весь рост, крепко уперся ногами в землю и выхватил меч.

Ничто — ни турнирная арена, ни яма для петушиных боев — не подготовило бы человека к дикой ярости того сражения. Брат и впрямь шел на брата.[18] Ослепленные снегом, утратив разум от жажды крови, наиболее сильные воины кололи кинжалами, били дубинками, пинали ногами и топтали упавших врагов, а те, что послабее, старались вырваться за пределы рукопашной схватки и поскорее умчаться куда глаза глядят, спотыкаясь и падая в тяжелых доспехах. Зачастую закованный в доспехи рыцарь настигал такого дезертира и одним ударом булавы вдребезги разносил ему голову.

Весь день снег кружил над полем брани, точно пух в лавке торговца битой птицей; весь день обе армии атаковали и теснили друг друга, но ни одна из сторон так и не сумела добиться превосходства и, судя по всему, не имела даже надежды на победу. Казалось, люди угодили внутрь какого-то кошмарного сна, полного бессмысленной ненависти. Упавших тут же заменяли людьми из резерва, и те ступали прямо по телам мертвых и раненых, чтобы снова и снова вонзать клинки в тела врагов. Лишь когда стало смеркаться, когда потемнело волшебное марево серо-белых небес и весеннего снега, передовые отряды ланкастерцев начали постепенно сдавать позиции. Это мгновенно вызвало новую ожесточенную атаку противника, и королевскому войску пришлось еще больше отступить; вскоре и на флангах ланкастерцев начали пятиться, почувствовав, что страх перед неуклонно наступающим врагом пересилил ярость.

Вдруг сразу всем стало легче, поскольку люди Йорка тоже как будто ослабили натиск и даже немного замешкались. Пользуясь временным затишьем, Генри Стаффорд немного постоял, опираясь на меч, и обвел глазами поле.

Было хорошо видно, что передний край ланкастерской армии начинает сильно прогибаться, словно ряд косарей в поле, которым надоело махать косой и они решили пораньше отправиться домой.

— Эй! — закричал Стаффорд. — Стойте! Остановитесь! Защитите своего лорда Стаффорда! Защитите своего короля!

Но воины только прибавили ходу и на него даже не оглянулись.

— Коня! — скомандовал он, понимая, что непременно должен догнать и остановить солдат; нужно было прекратить это дезертирство, пока все войско ланкастерцев не обратилось в бегство.

Сунув перепачканный землей меч в ножны, Генри Стаффорд, сильно прихрамывая, бросился туда, где находилась его конница, но на ходу посмотрел вправо, да так и замер, охваченный ужасом.

Армия Йорка не только не начала отступать, но даже не устроила той краткой передышки, которые часто случаются во время сражения. Выйдя из рукопашной, кавалеристы со всех ног помчались к своим коням, да и те, кто прежде дрался в пешем строю, яростно атакуя и валя на землю ланкастерских рыцарей, теперь вступили в бой, сидя в седле, и безжалостно теснили противника. Они одним ударом булавы разбивали врагам голову, направо и налево рубили широкими мечами и наносили смертельные удары копьем в не защищенное доспехами горло. Стаффорд невольно сделал шаг в сторону, споткнулся об умирающего коня, упал на землю ничком и спрятался за тушу животного, поскольку в этот миг прямо над ним просвистела в воздухе головка кистеня. Услышав какое-то испуганное ворчание, он с изумлением узнал свой собственный голос; тут же раздался оглушительный стук подков — это пошла в атаку кавалерия. Кони неслись прямо на него, и он, извиваясь всем телом, точно перепуганный червяк, приник к брюху стонущей лошади. Над ним мелькнули конские копыта; какой-то всадник одним прыжком перемахнул и через павшего коня, и через прильнувшего к нему человека. Стаффорд успел ощутить лишь порыв ветра и невольно вздрогнул, когда в него полетели комья грязи и мокрого снега; забыв о гордости, он еще плотнее прижался к умирающему коню.

Когда грохот первого броска кавалерии несколько стих, сэр Генри осторожно приподнял голову. Рыцари Йорка, точно охотники дичь, гнали ланкастерских рыцарей в тяжелых доспехах вниз, к реке; те, впрочем, неслись быстрее лани к мосту над Кок-Бек, небольшой речушкой, огибавшей поле боя и в данный момент служившей последней надеждой на спасение. Пехота Йорков, поддерживая свою кавалерию радостными кличами, ринулась с фланга, желая нагнать врага, прежде чем тот достигнет моста. Через несколько минут мост оказался забит дерущимися, безжалостно рубящими друг друга людьми; ланкастерцы отчаянно стремились на тот берег, пытаясь пройти прямо по телам убитых и раненых товарищей по оружию, а воины Йорка теснили их и наносили удары в спину. Мост трещал и качался под напором множества сражавшихся воинов; лошади, понукаемые седоками, сталкивали людей за перила в ледяную воду, а многих просто затаптывали копытами. Пехотинцы, видя наступающих рыцарей с огромными обоюдоострыми мечами, которыми те размахивали, точно косами, видя, как боевые кони этих рыцарей встают на дыбы и топчут железными подковами людей, стали сами прыгать в реку, где еще барахтались те, кого прежде туда столкнули. Кто-то прямо в воде пытался освободиться от тяжелых доспехов, кто-то пробирался к берегу, опираясь о головы и плечи соседей и топя их в реке, вода в которой покраснела от крови.

Пошатываясь, Стаффорд поднялся и, охваченный ужасом, закричал, понимая, впрочем, что никто уже не будет выполнять его команд:

— Вернитесь! На берег! Немедленно перегруппируйтесь!

Тут раздался жуткий скрежет, заглушаемый грохотом и воплями яростной битвы: это трещали бревна, из которых был сложен мост.

— Немедленно сойти с моста! Немедленно! — во все горло заорал Стаффорд и поспешил к берегу, с трудом расчищая себе путь и громко предупреждая об опасности.

Однако люди по-прежнему не слышали его и продолжали колоть друг друга клинками и рубить топорами, хотя и сами должны были почувствовать, что мост под весом толпы начинает крениться и шататься. Кое-кто, поняв, что мост вот-вот упадет, попытался вырваться из гущи сражения, но тут перила окончательно сломались, затрещали деревянные опоры, и мост разом рухнул, сбрасывая с себя людей, лошадей и тела мертвецов — все это полетело в реку.

— Берегись бревен! — снова крикнул Стаффорд с берега, увидев, что многие упавшие в воду уже начинают тонуть, и повторил почти нормальным голосом: — Берегись бревен.

Кричать уже не имело смысла.

На мгновение ему показалось — поскольку снегопад все продолжался, а люди все погружались в быструю реку, выныривали, звали на помощь и снова под тяжестью доспехов и оружия уходили под воду, — что вокруг все вдруг затихло и единственный, кто остался в живых, это он сам. Он огляделся, но и впрямь не увидел больше никого, стоящего на ногах. В реке, правда, еще были живые: кто-то еще цеплялся за доски и бревна развалившегося моста, кто-то пытался даже нападать на врага, нанося удары по пальцам, цеплявшимся за спасительные деревяшки; но многие тонули прямо у Стаффорда на глазах, или же их, еще живых, уносило водой, алой от крови; да и поле боя было завалено неподвижными телами, которые постепенно заносило непрекращавшимся снегом.

Стаффорд почувствовал холодное дыхание ветра и прикосновение снежинок к разгоряченному, потному лицу; ему страшно хотелось пить, и он, точно ребенок, открыл рот, с наслаждением ощущая, как снежные хлопья тают на губах и на языке. Вдруг из белой круговерти медленно появился какой-то человек, более всего напоминавший привидение. Стаффорд усталым движением вытянул из ножен меч, готовясь к новой схватке, хоть и не был уверен, что у него достанет сил даже удержать в руках тяжелый клинок. И все же он понимал: надо собрать все свое мужество и постараться убить очередного врага — и своего соотечественника.

— Мир, — совершенно бесцветным голосом промолвил незнакомец. — Мир, дружище. Все кончено.

— И кто победил? — поинтересовался Стаффорд.

А рядом с ними река все перекатывала трупы, унося их вдаль. На заснеженном поле повсюду начинали шевелиться те, кто казался мертвым; люди с трудом поднимались на ноги и шли или даже ползли в ту сторону, где, по их представлениям, находилась их армия. Но большая часть лежавших на поле воинов так и осталась неподвижной.

— Какая разница? — отозвался незнакомец. — Я знаю только, что потерял весь свой отряд.

— Ты ранен? — спросил Стаффорд, заметив, что незнакомец покачнулся.

Тот отвел в сторону руку, которой зажимал рану под мышкой — ее, видимо, нанесли мечом, ударив в щель между доспехами, — и оттуда сразу ручьем хлынула кровь, пятная грязный снег.

— Я, наверное, скоро умру, — спокойно сообщил он.

Только теперь Стаффорд обратил внимание, что лицо у мужчины белое как снег, покрывавший его плечи.

— Идем со мной, — предложил Стаффорд. — У меня тут лошадь неподалеку. Думаю, мы сумеем добраться до Таутона; привяжу тебя к седлу, чтоб не упал.

— Сомневаюсь, хватит ли у меня сил.

— Идем, — настаивал Стаффорд. — Попытаемся хоть мы выбраться отсюда живыми.

Ему вдруг показалось невероятно важным, чтобы вместе с ним выжил в этой бойне пусть даже один человек, вот этот самый незнакомец.

Держась друг за друга, шатаясь и прихрамывая, они медленно потащились на холм, где прежде располагалось войско Ланкастера. Вдруг незнакомец остановился, зажимая кровоточившую рану, и хрипло хохотнул.

— В чем дело? — посмотрел на него Стаффорд. — Идем же. Ты сможешь! Да говори же, в чем дело?

— Значит, мы с тобой поднимаемся на холм? И твой конь где-то там, наверху?

— Да, верно.

— Так ты за Ланкастера?

И он вдруг так тяжело осел, что Стаффорд пошатнулся под его весом.

— А ты разве нет?

— Я за Йорка. Стало быть, ты — мой враг.

Так они и стояли, обнявшись, как братья, и гневно друг на друга поглядывая, потом оба бессильно рассмеялись, и незнакомец продолжил:

— Откуда мне было знать, что ты из их лагеря? Великий Боже! Да мой родной брат воевал против меня! Я просто предположил, что ты тоже за Йорка. Как тут точно определить?

— Да я и сам толком не знаю, за кого я, — качая головой, ответил Стаффорд. — Одному Господу известно, что с нами будет дальше и кем придется вскоре стать; Он не даст мне соврать: такими сражениями ничего ни решить, ни добиться невозможно.

— А ты прежде участвовал в этих войнах?

— Нет, никогда, и если смогу, то и впредь постараюсь их избегать.

— Тебе придется лично предстать перед нашим королем Эдуардом и сдаться ему, — заявил незнакомец.

— Король Эдуард! — с горечью воскликнул Стаффорд. — Впервые слышу, что этого мальчишку Йорка называют королем.

— И все же он — наш новый король, — уверенно сказал незнакомец. — Я сам попрошу его простить тебя и отпустить домой. Думаю, он будет милостив. А вот если бы все сложилось иначе, если бы ты отвел меня к вашей королеве и вашему принцу, то, клянусь, мне бы точно не поздоровилось. Всем известно, что она, в отличие от нас, убивает даже безоружных пленных. А уж ее сынок — настоящее чудовище.

— Ну что ж, тогда идем к вашему королю, — согласился Стаффорд.

И они влились в длинную вереницу ланкастерских воинов, ожидавших возможности вымолить у нового короля прощение и пообещать ему, что они никогда более не станут поднимать против него оружие. Среди этих людей были и представители таких знатных ланкастерских семей, с которыми Генри Стаффорд был знаком всю жизнь; там, например, молча стояли, стыдливо опустив головы, лорд Риверс и его сын Энтони.[19] Ожидая своей очереди, Стаффорд вычистил меч и приготовился вручить его победителю. А снег все шел и шел. От долгого стояния рана на ноге у Стаффорда разболелась, и он довольно сильно прихрамывал, когда медленно поднимался на вершину холма, где по-прежнему торчало голое древко боевого штандарта Ланкастеров; вокруг него лежали мертвые ланкастерские знаменосцы, а рядом стоял высокий юноша — тот самый мальчишка Йорк, нынешний король Англии.


Мой муж вернулся с войны отнюдь не героем. Он был как-то подозрительно тих и молчалив, я не услышала от него ни рассказов о боях, ни историй о рыцарских подвигах. Дважды или трижды я пыталась задавать ему вопросы, полагая, что, возможно, и это сражение напоминало те битвы, которые вела Жанна д'Арк, когда именем Господа поднимала армию за своего короля, помазанника Божьего. Я очень надеялась, что моему супругу удалось увидеть небесное знамение — вроде тех трех солнц, означавших победу Йорков, — и это знамение указало нам, что Господь не оставил нас, что мы потерпели лишь временное поражение. Но ничего такого супруг не говорил, да и вообще отказывался это обсуждать; он вел себя так, будто в войне нет ровным счетом ничего величественного и славного, будто она отнюдь не является воплощением Божьей воли и испытанием, ниспосланным свыше. Вот то единственное, что он пожелал сообщить мне: король, королева и принц Уэльский благополучно бежали в Шотландию, и глава моего дома, Генри Бофор,[20] бежал вместе с ними. Мой муж предполагал, что там они наверняка начнут восстанавливать свою потрепанную в боях армию. Он также считал, что Эдуарду Йоркскому, должно быть, принесла удачу его белая роза, цветущая на зеленых изгородях Англии, поскольку он, ожесточенный горькой утратой, выиграл оба сражения — и в густом тумане у Мортимерс-Кросса, и на заснеженных холмах близ Таутона, — и теперь стал коронованным правителем Англии, признанным своим народом.


Лето мы провели очень тихо, будто от кого-то скрывались. Может, король и простил моего мужа за то, что тот воевал против него, но никто в Англии, судя по всему, не забывал, что мы принадлежим к одному из знатнейших семейств и тесно связаны с домом Ланкастеров, а мой сын имеет право претендовать на утраченный Ланкастерами трон. Сэр Генри то и дело ездил в Лондон с целью выяснить, что там происходит, и однажды привез мне очень красивый манускрипт на французском, название которого я перевела как «The Imitation of Christ».[21] Мужу казалось, что я вполне способна и целиком перевести эту книгу на английский, хотя бы в качестве упражнения. Я понимала, что он старается отвлечь меня от размышлений о поражении королевского дома, от отчаяния, которым охвачено пол-Англии, и была очень благодарна ему за сочувствие; я даже начала изучать этот манускрипт, однако душа моя почему-то совсем к нему не лежала.

Я с нетерпением ждала вестей от Джаспера, воображая, что и он терзается тем же великим горем, какое каждое утро, едва проснувшись, испытывала я. Каждый новый день я встречала с мучительной мыслью, что наш король, мой кузен, теперь в ссылке — кто знает где? — а на троне Англии сидит враг всего нашего дома. Целыми днями я молилась, преклонив колена, но Господь так и не послал мне знака, который свидетельствовал бы, что эти тяготы даны нам лишь в испытание, что со временем законный король вновь займет подобающее ему место. И вот однажды утром к нам на конюшенный двор вдруг на полном скаку влетел запыленный всадник верхом на невысоком уэльском пони; я сразу догадалась: он привез мне весточку от Джаспера.

Так оно и оказалось; Джаспер, как всегда, был весьма краток.

Уильям Херберт получит весь Уэльс — в том числе все мои земли и замки! — в качестве вознаграждения за то, что сумел вовремя переметнуться на сторону Йорка. Новый король уже сделал Херберта бароном, и теперь новоиспеченный барон станет охотиться на меня, как когда-то я охотился на него. Сомневаюсь, правда, что мне удастся получить у нового короля прощение, как это удалось в прошлом Херберту, когда правил еще наш мягкосердечный Генрих. Видимо, мне придется покинуть Уэльс, так что тебе, пожалуй, лучше приехать и забрать нашего мальчика. Я готов встретиться с тобой в замке Пембрук через месяц. Ждать дольше у меня попросту не будет возможности.

Дж.

Прочитав письмо, я тут же набросилась с вопросами на нашего конюха:

— Где мой муж? Где сэр Генри?

— Они с управляющим объезжают поля, госпожа, — сообщил конюх.

— Быстро седлай Артура, — велела я. — Мне необходимо сейчас же поговорить с мужем.

Коня тут же привели; чувствуя мою спешку, он тоже принялся нетерпеливо потряхивать головой, мешая конюхам его взнуздывать, а я все повторяла:

— Скорее, скорее!

Как только Артур был готов, я вскочила в седло и галопом помчалась в сторону наших ячменных полей.

Еще издали я увидела сэра Генри, который неторопливо ехал по краю поля и что-то сосредоточенно обсуждал со своим управляющим; пришпорив Артура и заставив его перейти на быструю рысь, я на такой скорости подлетела к мужу, что его конь испуганно шарахнулся и даже немного поскользнулся в грязи.

— Спокойно, — сказал сэр Генри, натягивая поводья. — В чем дело?

Вместо ответа я сунула ему письмо и махнула управляющему рукой, приказывая отъехать подальше и не прислушиваться к нашей беседе.

— Нам надо срочно забрать оттуда моего Генри! — выпалила я. — Джаспер готов встретиться с нами в замке Пембрук, но сам должен вскоре уехать. Так что придется поторопиться.

Медлительность мужа порой приводила меня в бешенство. Он без суеты открыл письмо, пробежал строчки глазами, затем, развернув коня, шагом двинулся к дому, на ходу снова перечитывая послание Джаспера.

— Мы должны сейчас же отправиться в путь, — добавила я.

— Отправимся, как только станет достаточно безопасно.

— Но я должна забрать из Пембрука своего сына. Тем более Джаспер сам просит об этом.

— Суждения Джаспера далеко не всегда идеальны, возможно, теперь ты тоже это заметила. Дело его проиграно, сам он спасается бегством — не знаю уж, куда он бежит: во Францию, в Бретань или во Фландрию, — а твой сын остается без опекуна.

— Но Джаспер вынужден так поступить.

— Это уже неважно. Так или иначе, но он уезжает. Его советы и требования лишены реальной основы. Хорошо, я велю подготовить достойное сопровождение и, если дороги будут достаточно безопасны, сам поеду, возьму Генри и привезу его к нам.

— Ты поедешь? — недоверчиво уточнила я.

В тот момент я страшно волновалась, мне не терпелось поскорее увидеть сына, так что я даже не сумела скрыть свое давнее презрение к мужу и сама себя выдала.

— Да, я. Или ты считаешь меня слишком дряхлым для того, чтобы быстро добраться до Уэльса?

— Но на тамошних дорогах ты можешь столкнуться с вооруженными солдатами. Например, с войском Уильяма Херберта. Сейчас он распоряжается почти всем Уэльсом; вполне возможно, именно его воины преградят вам путь.

— В таком случае будем надеяться, что преклонные года и седина в волосах послужат мне защитой, — улыбнулся муж.

Но я даже толком не заметила его шутливого тона и озабоченно произнесла:

— Тебе все равно придется как-то проехать. Иначе Джаспер будет вынужден оставить моего мальчика одного в Пембруке, и тогда его заберет Херберт.

— Знаю.

На конюшенном дворе сэр Генри о чем-то тихо и быстро переговорил с Грэмом, нашим старшим конюхом, а через несколько минут из дома высыпала вся наша дружина, и в часовне зазвонил колокол, созывая вассалов на службу лорду. Войско было собрано так быстро и ловко, что я впервые по-настоящему поняла, как хорошо мой муж умеет командовать своими людьми.

— Возьми и меня с собой, — попросила я. — Ну пожалуйста, дорогой! Это мой единственный сын. И я так хочу благополучно доставить его домой.

Генри задумался.

— Это будет очень нелегкое путешествие.

— Тебе же известно, что я сильная.

— Там может быть опасно. Грэм уверяет, что поблизости от нас нет ничьих армий, но ведь предстоит пересечь почти всю Англию, а потом почти весь Уэльс.

— Я не боюсь. И во всем буду полностью тебе подчиняться.

Супруг молчал.

— Умоляю тебя! — не сдавалась я. — Мы женаты уже три с половиной года, но вспомни: я ни разу ни о чем тебя не просила.

— Ну что ж, хорошо, поехали вместе, — наконец согласился он. — Ступай и быстро собери свои вещи. Но с собой ты можешь взять только седельную сумку. Кстати, прикажи положить туда смену белья для меня. И пусть слуги приготовят дорожные припасы для пятидесяти человек.

Если бы я сама распоряжалась в доме, я бы, конечно, все сделала лично, но я по-прежнему чувствовала себя гостьей. Так что, едва спешившись, я побежала к нашему дворецкому и сообщила ему, что мы с сэром Генри и отрядом охраны отправляемся в путь и нам необходим запас еды и питья. Затем я велела своей горничной и камердинеру Генри собрать нам в дорогу сумку на двоих, а сама вернулась на конюшенный двор и стала ждать.

Уже через час все было готово; муж вышел из дома, неся на руке дорожный плащ, и обратился ко мне:

— Ты захватила свой теплый плащ? Наверное, нет. Впрочем, можешь взять мой, вот этот, а я воспользуюсь своим старым. Пусть его привяжут к седлу.

Артур стоял как вкопанный, когда я садилась на него — словно чувствовал, что нам предстоит трудное дело. Подъехав ко мне, Генри тихонько меня проинструктировал:

— Если увидим поблизости вооруженный отряд, тогда ты вместе с Уиллом и его братом немедленно поскачешь прочь. И будешь делать все, что они скажут. В крайнем случае им дана команда как можно скорее отвезти тебя домой или в какое-то ближайшее место, где ты будешь в безопасности. Помни: они лично отвечают за тебя передо мной, и ты должна во всем их слушаться.

— А что, если это окажется наше войско? — уточнила я. — Что, если мы встретим на дороге армию королевы?

— Никакой армии королевы мы не встретим, — поморщился Генри. — Нашей королеве нечем даже одному лучнику заплатить, я уж молчу о целом войске. Ее, конечно же, не будет здесь до тех пор, пока ей не удастся заключить союз с Францией.

— Ну, так или иначе, я обещаю слушаться своих стражей, — заверила я, глядя на Уилла и его брата, — и подчиняться им, раз это необходимо.

Мой муж с мрачным видом кивнул и, развернув коня, тронулся во главе нашего маленького отряда — нас было около пятидесяти человек, но лишь некоторые были вооружены по-настоящему: мечами и боевыми топорами. Итак, нам предстоял неблизкий путь на запад, в Уэльс.


Более десяти дней с рассвета до заката мы упорно продвигались вперед, выбирая самые заброшенные, окольные дороги, и сделали довольно длинную петлю, огибая город Уорик. Нам очень не хотелось встречаться с какой-либо армией, дружеской или вражеской. Но из-за этого нам каждый вечер приходилось заезжать в деревню или аббатство и искать — порой даже в пивной — человека, который мог бы в течение следующего дня служить нам проводником. Здесь, в самом сердце Англии, люди в основном не видели ничего дальше границ своего прихода. Генри был вынужден высылать разведчиков на добрую милю, велев им при первом же появлении любых вооруженных всадников галопом мчаться назад, чтобы успеть нас предупредить и вместе с нами свернуть с дороги и спрятаться в ближайшем лесу. Я никак не могла поверить, что нам необходимо скрываться даже от нашей собственной, ланкастерской армии. Но хоть мы и были ланкастерцами, та армия, которую привела с собой наша королева для борьбы с собственным народом, в итоге оказалась совершенно неуправляемой. Мы пробирались по таким глухим местам, что порой нашим людям доводилось ночевать в амбаре или в сарае, если нас с Генри соглашался приютить какой-нибудь небогатый фермер. Иногда, впрочем, мы все же решались снять номер в гостинице, а один раз даже ночевали в аббатстве; там оказалось более дюжины свободных гостевых комнат, и все давно привыкли к подобным путникам: у них то и дело останавливались небольшие вооруженные отряды, направлявшиеся то к одному месту сражения, то к другому. Нас там даже спрашивать не стали, какому лорду мы служим, но я заметила, что в тамошней церкви нет ни золота, ни серебра. Они наверняка зарыли все свои сокровища в каком-то тайном месте, молясь об одном: о скорейшем наступлении мирных времен.

Мы никогда не отдыхали ни в крупных поместьях, ни в замках, которые порой возвышались на холмах близ дороги или были окружены лесом. Йорк окончательно победил; мы и намекнуть боялись, что едем за моим сыном, наследником дома Ланкастеров. Только теперь до меня начинало доходить то, что мой муж Генри уже давно пытался мне втолковать: наша страна разорена и истерзана не только самими войнами, но и постоянной угрозой войны. Даже семьи, в течение долгих лет жившие по соседству, даже бывшие добрые друзья теперь опасались и избегали друг друга. Даже я, направляясь в земли, некогда принадлежавшие моему первому мужу, которого в Уэльсе по-прежнему помнили и любили, была исполнена страха и очень надеялась не встретить никого из своих прежних знакомых.

Зато за время этого путешествия, бывая порой, особенно под конец, настолько измученной, что у меня болела, казалось, каждая косточка, я поняла, как на самом деле Генри Стаффорд любит меня и заботится обо мне — без лишних слов, не упрекая, что я слабая женщина и мне не следовало ехать. Он сам снимал меня с коня, когда мы делали передышку, и приказывал напоить меня водой с вином. Если же стоянка была более долгой, допустим, на обед, он лично приносил мне поесть, прежде чем еду подавали ему самому, а затем расстилал свой широкий плащ, заставлял меня прилечь, укрывал и просил хоть немного поспать. С погодой нам повезло, в течение всего пути дождя не было ни разу. А по утрам сэр Генри всегда скакал рядом со мной и учил всяким солдатским песенкам, довольно-таки непристойным, в которых он специально для меня заменял некоторые особенно соленые словечки.

Муж веселил меня этими глупыми песенками, много рассказывал о своем детстве и о том, как его, младшего сына знатнейшего семейства Стаффорд, отец собирался отдать в священники и как он умолял отца избавить его от этой участи. Впрочем, отец вряд ли отказался бы от заранее намеченного плана, если бы сам Генри на исповеди не открылся духовнику, что, кажется, одержим дьяволом. После этого все страшно встревожились за его бессмертную душу и отказались от прежнего намерения посвятить его церкви.

Я же, в свою очередь, поведала мужу, как с раннего детства мечтала стать монахиней и в какой восторг пришла, обнаружив у себя колени святой. Он громко хохотал, слушая мою историю, а потом накрыл мою руку своей и, называя меня «мое дорогое дитя», стал вдруг говорить, как я дорога ему и как он любит меня.

Раньше я считала его трусом, особенно когда он не желал идти на войну, да и потом, когда вернулся с полей сражений таким молчаливым и подавленным; но я ошибалась. Мой муж был просто очень осмотрительным человеком и по-настоящему не верил ни во что — ни в Бога, ни в черта. Его ведь и карьера священника не привлекала именно потому, что он не смог бы полностью отдаться служению Богу. И он был искренне рад, что не родился старшим сыном в семье, потому что никогда не хотел становиться герцогом и главой всего их знатного дома. Он, как и я, был из рода Ланкастеров, но свою королеву не только не любил, но даже опасался. Будучи врагом дома Йорков, он все же был весьма высокого мнения о графе Уорике и восхищался мужеством юного Эдуарда Йорка; признавая свое поражение, он по собственной воле отдал Эдуарду свой меч. В отличие от Джаспера мой супруг никогда не помышлял о том, чтобы отправиться в ссылку: слишком сильно он любил свой дом и свои земли. Он никогда не стремился объединиться с кем-то из лордов в этой бесконечной борьбе за власть; он всегда все решал самостоятельно, всегда был сам по себе. И только теперь я поняла, что он имел в виду, когда в беседе с Джаспером сказал: «Я не гончий пес тявкать при первых же звуках охотничьего рога». Сэр Генри все рассматривал с точки зрения справедливости и разумности — как для себя самого, своей семьи и своего ближайшего окружения, так и для всей страны. Ему было несвойственно с головой погружаться в какую-то сиюминутную страсть. В этом отношении он совсем не походил на Джаспера. И, на мой взгляд, именно поэтому совершенно не годился для нашей эпохи бурных страстей и горячих нравов.

— Немного осторожности, — заявил он с улыбкой, наблюдая, как Артур, спокойно и уверенно рассекая воду, переходит вброд реку Северн, называемую также «воротами Уэльса». — Мы родились в трудное время, когда мужчина или даже женщина вынуждены выбирать не только свой собственный путь, но и то, кому на этом пути хранить верность. Человеку всегда следует проявлять осторожность и сначала думать, а уж потом действовать.

— Раньше мне казалось, что делать нужно то, что правильно, — заметила я. — И только это.

— Да, но раньше ты мечтала стать святой, — снова улыбнулся муж. — А теперь ты мать, у тебя есть сын, так что теперь тебе в первую очередь приходится решать, что лучше — поступить правильно или обеспечить защиту своему ребенку и себе тоже. И тебе, конечно же, важнее всего на свете уберечь сына от угрозы. Возможно, его безопасность теперь значит для тебя даже больше, чем воля Божья.

Некоторое время я озадаченно молчала, потом ответила:

— Но ведь воля Божья, наверное, в том и заключается, чтобы мой невинный сын пребывал в безопасности. Мой малыш безгрешен и по рождению принадлежит к королевскому семейству, к тому королевскому дому, который является единственным по-настоящему законным. Так что Господь не может не хотеть безопасности для моего сына, дабы мой мальчик впоследствии послужил королевскому дому Ланкастеров. Тут мое желание и желание Господа полностью совпадают.

— Неужели ты и впрямь думаешь, что Господь, пребывая в Царствии Небесном и с начала времен ожидая с ангелами Судного дня, только и делает, что смотрит вниз на тебя и маленького Генри Тюдора, поддерживая в тебе мысль, что любое твое деяние соответствует Его, Божьей воле?

Это звучало почти как богохульство.

— Да, я действительно так думаю, — неуверенно отозвалась я. — Сам Иисус Христос утверждал, что я не менее для Него драгоценна, чем полевые лилии.[22]

— И это действительно так, — мягко промолвил муж, словно желая утешить меня этой евангелической притчей.

Наш разговор заставил меня погрузиться в себя и надолго замолчать. И лишь вечером, когда муж помогал мне спешиться во дворе какой-то маленькой грязной гостиницы, стоявшей на обочине дороги в Кардифф, я спросила:

— Но неужели ты считаешь, что найдется немало таких, как ты, кто не отдал свое сердце ни той ни другой стороне?

Ласково потрепав Артура по темной гриве, мой супруг спокойно произнес:

— Убежден, что большая часть людей предпочтет тот дом, который сумеет обеспечить им мир, благополучие и защиту. Хотя существует, конечно, такое понятие, как верность монарху, и никто не может отрицать, что Генрих — коронованный правитель Англии и помазанник Божий. Но как быть, если он не в состоянии руководить страной? Как быть, если он опять заболеет и окажется недееспособен? Как быть, если им станет командовать королева и этой королеве будут давать дурные советы? Разве можно в таком случае счесть преступлением простое желание посадить на трон вместо беспомощного короля следующего законного наследника престола? И тоже из королевской семьи? Мало того, близкого родственника короля, его кузена? Человека, который имеет не менее веские основания претендовать на престол, чем сам Генрих?

Я настолько устала, что невольно прислонилась к широкому удобному плечу Артура; заметив это, муж притянул меня к себе, нежно обнял и добавил:

— Ты сейчас не думай об этом и не тревожься. Самое главное для нас — без проблем добраться до Пембрука и убедиться, что твой сын в безопасности. А уж потом можно и порассуждать, кто, с твоей и с Божьей точки зрения, больше годится для управления нашим государством.


На десятое утро нашего путешествия, когда мы уже ехали по узким каменистым тропам горного Уэльса, муж обронил:

— К полудню, пожалуй, мы должны быть на месте.

При мысли о том, что я так скоро увижу своего мальчика, у меня перехватило дыхание. На всякий случай к замку были высланы разведчики — убедиться в том, что нам можно спокойно к нему приблизиться. Но казалось, вокруг было тихо. Мы ждали в укрытии возвращения разведчиков, и сэр Генри обратил мое внимание на то, что ворота замка открыты и мост опущен; а чуть позже оттуда вышла девушка-служанка и погнала к реке стаю гусей.

— Выглядит вполне мирно, — осторожно заметил муж.

Спрыгнув с коня, он помог спешиться и мне. Затем мы оба, будто гуляя, тоже направились к реке, но с другой стороны. Гуси неторопливо плавали возле берега, копаясь желтыми клювами в иле, а девушка сидела на лугу и плела кружево.

— Милая девушка, — окликнул ее мой муж, — не скажешь ли, кто хозяин этого замка?

Она испуганно вскочила, потом неловко присела в реверансе и сообщила:

— Нашим хозяином был граф Пембрук, да только сбежал он, отправился воевать.

У нее был такой ужасный валлийский акцент, что даже я с трудом ее понимала.

— И что, замок с тех пор так никто и не занял?

— Не-ет, что вы, господин! Мы все очень надеемся, что наш хозяин и сам объявится. Вы, случайно, не знаете, где он?

— Нет, не знаю. А тот маленький мальчик, что жил в замке, по-прежнему здесь?

— Наш маленький граф? Конечно здесь. Я-то ведь еще и за курами присматриваю, так что каждое утречко для него свеженькое, только что снесенное яичко в детскую посылаю.

— Вот как? — Я была не в силах сдержать радость. — Значит, он каждый день получает на завтрак свежее яйцо?

— Ага! Няньки говорят, что еще он очень любит кусочек жареной курочки на обед.

— А вооруженных людей в замке много? — осведомился мой муж.

— Примерно сотня, — ответила девушка. — Да сотни три рыцарей наш Джаспер Тюдор с собой увел. Вот только больше он здесь не показывался. Вроде в той войне их наголову разбили. А еще я слыхала, сам Господь зажег в небе три солнца в знак того, что проклинает наше войско. Так что теперь, наверное, три сына Йорка всю нашу страну проклянут.

Мой муж кинул словоохотливой девице монету, и она ловко ее поймала. Затем мы вернулись туда, где за поворотом дороги прятались наши люди, и снова вскочили на коней. Сэр Генри велел развернуть наше знамя и медленно двигаться вперед, а потом по его сигналу остановиться и ждать.

— Совершенно лишнее, чтобы нас встретили градом стрел, — пояснил он мне. — На всякий случай ты с Уиллом и Стивеном поедешь в арьергарде.

Мне отчаянно хотелось первой войти в ворота замка, который некогда был и моим домом, но я сделала так, как велел Генри, и мы неспешно тронулись вперед. Вскоре со стен послышался оклик часового, почти сразу следом раздался лязг цепей, и тяжелая решетка упала, закрывая проход. Мой муж и его знаменосец, приблизившись к самым воротам, громко назвали свои имена офицеру на крепостной стене. Решетка ворот снова со скрежетом поползла вверх, и мы наконец ступили во двор.

Мой конь тут же устремился к знакомому «сажальному камню»; я без посторонней помощи слезла с седла, отпустила поводья, и Артур самостоятельно направился в свое старое стойло, словно все еще чувствовал себя боевым конем Оуэна Тюдора. При появлении Артура конюх радостно вскрикнул, а я взбежала на крыльцо, и слуга тут же распахнул передо мной тяжелую парадную дверь, явно узнав меня, хотя, как мне казалось, за это время я сильно изменилась и повзрослела. Слуга с поклоном поприветствовал меня:

— Добро пожаловать, госпожа.

— Где мой сын? — быстро спросила я. — В детской?

— Да, — подтвердил он. — Я сейчас распоряжусь, так его мигом к вам приведут.

— Не надо, я сама к нему поднимусь.

Взлетев по лестнице, я ворвалась в детскую и увидела сына.

Он обедал. Для него по-настоящему накрыли на стол, дали ложку и нож и прислуживали, как и полагается прислуживать истинному графу. Когда я появилась, он повернул ко мне головку, но не узнал меня. У него были вьющиеся каштановые волосы, как и говорил Джаспер, а глаза чуть светлее, цвета ореховой скорлупы. Личико было все еще по-детски округлым, но сам он младенцем уже не выглядел; это был настоящий мальчик, маленький мальчик четырех лет от роду.

Генри слез со стула — для этого ему пришлось воспользоваться приставной лесенкой — и подошел ко мне. Вежливо поклонившись — Джаспер хорошо его воспитал! — он произнес:

— Добро пожаловать в замок Пембрук, мадам. — В его чистом высоком голосе чувствовался легкий валлийский акцент. — Я граф Ричмонд.

Я упала на колени, чтобы мое лицо оказалось вровень с его личиком. Мне безумно хотелось обнять его и прижать к себе, но я старалась не забывать, что для него я пока лишь незнакомка.

— Твой дядя Джаспер наверняка рассказывал обо мне, — начала я.

Лицо малыша вспыхнуло от радости.

— А он здесь? С ним ничего не случилось?

Я помотала головой.

— Нет, его, к сожалению, здесь нет. Но насколько мне известно, с ним все в порядке.

Губки у него задрожали. И я, испугавшись, что он сейчас разревется, протянула к нему руку, но он моментально выпрямился, его подбородок затвердел: он явно сдерживал слезы. Прикусив нижнюю губу, он задал новый вопрос:

— А дядя вернется?

— Конечно, вернется. И очень скоро.

Он кивнул, моргнул, и одна предательская слезинка все-таки скатилась у него по щеке.

— Меня зовут леди Маргарита, я твоя мама, — наконец представилась я. — И я собираюсь забрать тебя.

— Вы моя мама?

Мальчик был потрясен. Я попыталась улыбнуться, но у меня перехватило дыхание.

— Да. Почти две недели я добиралась сюда верхом. Мне нужно было убедиться, что тебе ничто не грозит.

— А мне ничто и не грозит, — важно заявил он. — Я просто жду, когда мой дядя Джаспер вернется домой. Так что я никак не могу поехать с вами. Он велел мне оставаться тут.

Дверь у меня за спиной приоткрылась, и в детскую неслышно ступил сэр Генри.

— Это мой муж, сэр Генри Стаффорд, — сообщила я своему маленькому сыну.

Малыш еще немного отступил от стола и церемонно поклонился — Джаспер просто отлично его обучил.

— Добро пожаловать в замок Пембрук, сэр.

Мой муж, тая улыбку, тоже учтиво поклонился и ответил:

— Благодарю вас, граф. — Потом быстро на меня взглянул, успел заметить слезы у меня в глазах и мое раскрасневшееся лицо и с легкой тревогой добавил: — У вас все в порядке?

Я лишь беспомощно махнула рукой, как бы говоря этим жестом: да, все в порядке, вот только мой сын обходится со мной так вежливо, будто я простая незнакомка. Единственный человек, которого он действительно хочет видеть, это Джаспер, но его теперь считают предателем, и он, возможно, будет вынужден всю жизнь пребывать в ссылке. Муж кивнул мне с таким видом, словно ему было достаточно одного взгляда на меня, чтобы все понять, и снова повернулся к мальчику.

— Мои люди проделали верхом весьма долгий путь из Англии в Уэльс, и кони у них отменные. Не желаете ли посмотреть на них в упряжи, пока их не отпустили пастись в поля?

— А сколько человек у вас в отряде? — моментально оживился Генри.

— Пятьдесят рыцарей, несколько слуг и разведчики.

Мальчик кивнул со знанием дела. Он родился в воюющей стране и был воспитан одним из блестящих полководцев, так что настоящий вооруженный отряд волновал его куда больше, чем какой-то там обед.

— Да, сэр, я бы с удовольствием на них посмотрел. Подождите, я только оденусь.

И он убежал в спальню. Нам было слышно, как он зовет горничную и требует подать самый лучший колет, поскольку он собирается инспектировать охрану своей матери.

А Генри с улыбкой сказал мне:

— Отличный мальчуган.

— Только он не признал меня! — Я с трудом сдерживала слезы, и они явственно звучали в моем дрожащем голосе. — Он понятия не имеет, кто я такая. Я совершенно для него чужая…

— И это естественно. Ничего, вскоре он во всем разберется, — попытался утешить меня супруг. — Он познакомится с тобой поближе, и ты еще успеешь стать ему настоящей матерью. Ему ведь всего четыре, ты пропустила только три года и вполне можешь наверстать упущенное. Кстати, воспитан он очень хорошо и довольно эрудирован для своего возраста.

— И все-таки он скорее сын Джаспера, чем мой, — ревниво заметила я.

Муж продел мою руку себе под локоть и произнес:

— А ты постарайся сделать его своим сыном. После того как он оценит моих всадников, покажи ему Артура, объясни, что это боевой конь его деда Оуэна Тюдора, а теперь на нем ездишь ты. Вот увидишь, ему захочется выяснить все подробности, и ты сможешь открыть ему немало интересного.


Пока моего сына готовили ко сну, я молча сидела в детской. Старшей была та же нянька, которую Джаспер назначил на эту должность сразу после рождения Генри; и все эти четыре года она заботилась о моем мальчике. Я испытывала жгучую ревность, наблюдая, как легко она находит с ним общий язык, как дружески с ним обращается, как, усадив к себе на колени, расстегивает на нем рубашку, как фамильярно щекочет, надевая на него ночную сорочку, как притворно сердится и бурчит, что он извивается, как севернский угорь. И маленький Генри тоже держался с ней восхитительно просто и совершенно свободно; впрочем, он то и дело вспоминал о моем присутствии и застенчиво мне улыбался — не забывал, что именно так полагается вести себя вежливому ребенку в присутствии незнакомого человека.

— Не желаете ли послушать, госпожа, как он молится перед сном? — предложила нянька, когда Генри отправился в спальню.

И я, кивнув, нехотя поплелась за ней, чувствуя себя гостьей в собственном доме. Мой сын стоял на коленях в изножье просторной кровати с балдахином и, молитвенно сложив ручки, вслух повторял «Отче наш» и другие вечерние молитвы. Нянька вручила мне молитвенник, переписанный весьма убого, и я прочла вслух все молитвы, которые полагалось прочесть за день, а также повторила вечернюю молитву и вскоре услышала его звонкое «Аминь». Затем Генри перекрестился, поднялся и направился к няньке за благословением. Она, сделав шаг в сторону, жестом указала на меня, его мать, и я заметила, как обиженно поползли вниз уголки его губ, однако он послушался, опустился передо мной на колени, и я положила руку ему на голову со словами: «Спаси и сохрани тебя Господь, сын мой». Затем он вскочил на ноги, хорошенько разбежался и, ловко запрыгнув на кровать, принялся скакать там до тех пор, пока нянька не поймала его, набросив на него простыню, и не заставила лечь, а затем привычно наклонилась и поцеловала его на ночь.

Я ощущала себя чрезвычайно неловко; мне казалось, что я совершенно чужая в детской собственного сына, и он как будто не очень-то рад меня видеть. Но все же я подошла к нему, наклонилась и тоже поцеловала. Щечка у него была теплой, плотной и бархатистой, как персик, и от него пахло свежими булочками.

Пожелав ему спокойной ночи, я отступила от постели. Нянька, убрав подальше от балдахина горящую свечу, подтащила свое кресло к огню, явно собираясь сидеть здесь, пока ее воспитанник не уснет, как, наверное, делала каждую ночь со дня его появления на свет. Генри и впрямь мгновенно уснул под негромкое поскрипывание ее кресла-качалки, зная, что, пробудившись, всегда увидит в слабом свете камина привычное и любимое лицо той, что с рождения была рядом. Мне же там совершенно нечего было делать; своему маленькому сыну я была не нужна.

— Спокойной ночи, — прошептала я няньке и тихонько покинула комнату.

Закрыв за собой дверь, я остановилась на лестничной площадке и взглянула на ведущие вниз каменные ступени. Вообще-то я собиралась спуститься и поискать мужа, но вдруг услышала, что где-то наверху, в башне, тихонько отворилась дверь. Эта дверь выходила на крышу; Джаспер порой пользовался ею, чтобы полюбоваться звездами или, особенно в тревожное военное время, осмотреть окрестности. Сначала я испугалась, что это Черный Херберт заслал кого-то из своих шпионов в наш замок и сейчас этот человек крадется по лестнице, держа наготове нож и намереваясь впустить своих сообщников через заднюю дверь. Я прижалась спиной к двери в спальню Генри, готовая мгновенно заскочить внутрь и запереться. Я обязана была во что бы то ни стало уберечь своего мальчика от опасности! Я уже прикинула, что можно будет поднять тревогу, высунувшись из его окна. Я даже готова была, если понадобится, отдать за Генри жизнь…

Раздались тихие шаги, затем снова заскрипела дверь, ведущая на крышу, щелкнул ключ в замке. Я затаила дыхание, надеясь заранее, по шагам, вычислить, кто это там почти бесшумно спускается из башни по каменной винтовой лестнице.

И мгновенно, словно и впрямь распознав по шагам, я догадалась: да это же Джаспер! Отлепившись от двери, я вышла из тени и тихо позвала: «Джаспер, Джаспер!» Прыжком преодолев три последние ступеньки, он бросился ко мне и крепко обнял. Я тоже обхватила руками его широкую спину, и некоторое время мы молча сжимали друг друга в объятиях, словно были не в силах хоть на мгновение расстаться. Затем я чуть отпрянула, подняла к нему лицо и тут же ощутила на губах его губы; он целовал меня, и все мое существо охватило такое горячее желание, такая всепоглощающая страсть, какая возникает, когда особенно исступленно молишься и Господь отвечает, объятый пламенем.[23]

Вспомнив о Господе, я сразу же отстранилась от Джаспера и вырвалась из его объятий; впрочем, он и сам отпустил меня.

— Прости, я не хотел…

— Не стоит извиняться.

— Я думал, ты сейчас обедаешь или сидишь где-нибудь на галерее. Мне надо, не привлекая ничьего внимания, поговорить с тобой и твоим мужем.

— Я была у сына…

— Ну и как, он обрадовался вашей встрече?

Я только отмахнулась.

— Нисколько. Зато его весьма тревожит твое отсутствие. Он очень скучает по тебе. А ты давно здесь прячешься?

— Примерно неделю я скрывался поблизости от замка, в холмах, но заходить в сам замок считал слишком рискованным. Я опасался шпионов Херберта — и не только из-за себя, но и из-за вас. Я просто наблюдал за Пембруком, ожидая, когда ты появишься.

— Мы тронулись в путь сразу, как только смогли, но добирались довольно долго. О, Джаспер, неужели тебе так необходимо отправиться в ссылку?

Его рука снова обвила мою талию, и я прильнула к нему, не в силах противиться желанию. Теперь я стала выше ростом, так что голова моя доставала ему до плеча и уютно устроилась в ложбинке у шеи. Мне вообще было хорошо с ним, казалось, что я прямо-таки создана для него, что наши тела, подобно резным фигурам головоломки, полностью совпадают друг с другом всеми выпуклостями и впадинами. У меня было такое ощущение, что душевная боль никогда меня не покинет, если нашим телам не суждено будет слиться воедино… И тут Джаспер снова заговорил:

— Я вынужден бежать, Маргарита, любовь моя единственная. За мою голову назначили немалую цену, да и Херберт, конечно, не забыл, что за мной кровавый должок. Но я непременно вернусь. Я соберу армию во Франции или в Шотландии и вернусь сразиться за истинного короля. Можешь в этом не сомневаться. Я непременно вернусь, дорогая; этот замок снова будет моим, и король Ланкастер снова взойдет на трон. Победа будет за нами!

Я почувствовала, что невольно льну к нему все сильнее, судорожно за него цепляясь, и заставила себя разнять сомкнутые руки, выпустить его из своих объятий, а потом немного от него отступила. И это расстояние между нами — не более фута шириной — вдруг показалось мне непреодолимой пропастью.

— Ну а ты-то как? Ты здорова? — Его голубые глаза с пристрастием осматривали мое лицо и тело. — Не беременна?

— Нет, — кратко ответила я. — Кажется, этого не случится. Не знаю почему.

— Муж хорошо с тобой обращается?

— О да. Он позволяет мне сколько угодно молиться в часовне и всячески поощряет мое стремление к знаниям. А еще он отдает мне все те деньги, которые в качестве налога получает с моих земель. Это действительно очень щедро! И всякие книги он достает для меня, и с латынью помогает.

— Да уж, это большое удовольствие, — саркастически заметил Джаспер.

— Для меня — большое! — тут же ощетинилась я.

— А какие у него отношения с королем Эдуардом? — полюбопытствовал Джаспер. — Опасность вам не грозит?

— Думаю, нет. Хотя мой муж при Таутоне сражался за короля Генриха…

— Так он все-таки поехал на войну?

Я с трудом удержалась, чтобы не захихикать.

— Вот именно! Поехал! И по-моему, ему там не слишком понравилось. Но он сумел получить прощение Эдуарда, которое и мне послужит прикрытием. Мы перевезем маленького Генри к себе и заживем очень тихо. А когда наш законный король Генрих вновь сможет править страной, мы поддержим его. Вряд ли Эдуарда Йорка будет в дальнейшем интересовать судьба нашего семейства. У него имеются куда более серьезные враги, не правда ли? А сэр Генри важной роли в светских делах и интригах никогда не играл и всегда предпочитал тихий и спокойный быт у себя в поместье. Мне кажется, ему удалось стать фигурой настолько несущественной, что никто о нас даже не вспомнит.

Джаспер усмехнулся; уж он-то был рожден для участия во всех великих делах государства и был решительно неспособен к тихой поместной жизни.

— Возможно. Впрочем, я рад, что он сумеет обеспечить тебе и мальчику охрану, пока меня здесь не будет.

И снова я не сумела противиться желанию. Я шагнула к Джасперу, взяла его за лацканы колета, притянула к себе и внимательно посмотрела в его глаза. Он тут же обвил мою талию и крепко меня обнял.

— Как долго тебя не будет? — спросила я.

— Я же сказал: вернусь, как только соберу такую армию, с которой можно отвоевать Уэльс для нашего законного короля. Это моя земля! И мой долг — ее защищать. Мой отец и брат сложили за это головы, и я не допущу, чтобы их гибель оказалась напрасной.

Я молча кивнула, сквозь колет чувствуя жар его тела.

— Только не дай им убедить себя, что этот Йорк по праву занимает трон, — продолжал Джаспер настойчивым шепотом. — Можешь преклонять перед ним колено, делать ему реверансы и улыбаться, но всегда помни: королевский дом — это дом Ланкастеров, и, пока жив Генрих Шестой, у нас есть король. И пока жив его сын Эдуард, у нас есть принц Уэльский. И пока жив твой сын, у нас есть еще один наследник трона. Только не изменяй себе.

— Да, я никогда не изменю себе, — пообещала я, — и никогда в моей жизни не будет никого, кроме…

Где-то внизу по ступеням лестницы простучали каблуки, и я осеклась; этот звук заставил нас обоих вздрогнуть и отпрянуть друг от друга. А также напомнил, что мне давно следовало бы находиться за обеденным столом.

— Может, ты спустишься вместе со мной и пообедаешь с нами? — предложила я.

— Нет, — отказался Джаспер. — Будет лучше, если никто не увидит меня. Стоит Херберту узнать, что я здесь, и он окружит замок; не желаю подвергать тебя и ребенка опасности. Я поем в детской — мне принесут обед прямо туда, — а затем непременно приду на галерею поговорить с тобой и твоим мужем; ну а завтра утром мне пора в путь.

Тут я изо всех сил в него вцепилась.

— Но почему так скоро? Ведь необязательно уезжать завтра. Я и наглядеться-то на тебя толком не успела! Да и Генри наверняка захочет с тобой пообщаться…

— Я должен ехать. Чем дольше я остаюсь здесь, тем большей опасности подвергаетесь вы и тем больше вероятность того, что меня поймают. Теперь, когда мальчик с тобой, я могу оставить его с чистой совестью.

— А меня ты можешь оставить?

Он усмехнулся.

— Ах, Маргарита! Все то время, что мы знакомы, ты была женой другого мужчины. Вот и получается, что мне уготована роль всего лишь куртуазного любовника. Трубадура, воспевающего недоступную прекрасную даму. Но я не прошу о большем. Мне достаточно твоей улыбки и того, что ты поминаешь мое имя в молитвах. Я привык любить тебя издали.

— Но теперь получится как-то чересчур издали! — с детской обидой воскликнула я.

Джаспер промолчал, лишь нежно провел пальцем по моей щеке, стирая с нее одинокую, упавшую с ресниц слезинку.

— Как же я буду жить без тебя? — прошептала я.

— А я? — мягко отозвался он. — Но я никогда не позволю себе ничем тебя опозорить. Клянусь, Маргарита, на это я попросту неспособен. Ты вдова моего любимого брата; твой сын носит нашу славную фамилию. Я должен любить тебя и служить тебе, как подобает деверю. И в данном случае я лучше всего послужу тебе, если окажусь подальше отсюда, постараюсь собрать армию, отвоевать земли, по закону принадлежащие твоему сыну, и от его имени управлять ими, чтобы одержать победу над теми, кто прочит гибель его дома.

Прозвучал горн, извещая, что обед подан, и гулкое эхо, взлетевшее по каменной лестнице, снова заставило меня вздрогнуть.

— Тебе пора, ступай, — добавил Джаспер, слегка подтолкнув меня. — Позднее мы непременно встретимся на галерее. А мужу можешь потихоньку сказать, что я уже здесь.

Я начала спускаться по лестнице, но остановилась, оглянулась и увидела, что он уже вошел в детскую. Тогда я догадалась: старшая нянька маленького Генри и есть его доверенное лицо; теперь она принесет ему поесть, пока он будет сидеть у постели моего спящего сынишки. И ревность вновь уколола меня в самое сердце.


После обеда Джаспер действительно присоединился к нам в галерее.

— Завтра чуть свет я покину замок, — сообщил он. — У меня тут есть несколько человек, на которых я могу полностью положиться; они проводят меня в Тенби, где уже готов к отплытию корабль. Херберт ищет меня на севере Уэльса и вряд ли успеет сюда добраться, даже если сегодня кто-то доложит ему, что я здесь.

Быстро взглянув на мужа, я спросила Джаспера:

— А нельзя ли и нам составить тебе компанию? Я бы с удовольствием тебя проводила.

Он вежливо промолчал, ожидая, пока на мой вопрос ответит сэр Генри.

— Как пожелаешь, — спокойно произнес тот. — Если, конечно, сам Джаспер считает, что это безопасно. Возможно, было бы неплохо, если б и мальчик смог проводить тебя и удостовериться, что ты благополучно сел на корабль; судя по всему, он очень тоскует по тебе.

— Это вполне безопасно, — кивнул Джаспер. — Правда, я сначала решил, что Херберт висит у меня на хвосте, но выяснилось, что он взял ложный след.

— В таком случае встретимся на рассвете, — любезным тоном завершил нашу краткую беседу мой муж; он поднялся и предложил мне руку. — Идем, Маргарита.

Но я колебалась. Больше всего на свете мне хотелось остаться у камина наедине с Джаспером. Ведь он завтра уедет! И у нас больше не будет возможности пообщаться! Неужели мой муж не понимает, как для меня важно еще хоть немного побыть с ним, с другом моего детства, с опекуном и хранителем моего сына?

К сожалению, на Генри я даже не смотрела, иначе его усталая улыбка подсказала бы мне, что он прекрасно это понимает. И не только это.

— Идем, жена, — мягко повторил он, и в его голосе я уловила приказные нотки.

Джаспер тут же сориентировался в ситуации, встал и почтительно склонился над моей рукой. В общем, пришлось мне отправиться в супружескую постель, оставив моего дорогого, моего сердечного, моего единственного друга в одиночестве у камина, хотя это был его последний вечер в родном замке, некогда служившем домом нам обоим.


Утром я просто не узнала своего сына, настолько этот живой и веселый мальчик отличался от вчерашнего маленького напыщенного лорда. Лицо его светилось восторгом; он превратился в тень своего любимого дяди и бегал за ним всюду, точно веселый щенок. Впрочем, вел он себя безупречно, манеры его были поистине восхитительны — ведь за ним наблюдал дядя Джаспер, — в каждом его движении сквозила радость, и он был просто счастлив, когда, подняв глаза, ловил одобрительную улыбку своего опекуна. Генри с гордостью заменял Джасперу пажа: подавая перчатки, мальчик стоял перед дядей навытяжку; когда конюх протянул поводья коня, Генри поспешно вышел вперед; он даже остановил грума, несущего хлыст, со словами:

— Лорд Пембрук не любит этот хлыст. Принеси тот, что заплетен в косичку.

И грум с поклоном кинулся выполнять это распоряжение.

Они с Джаспером бок о бок прошествовали вдоль выстроившейся во дворе охраны, которая должна была сопровождать нас до Тенби. Генри во всем старался подражать своему дяде — шагал, крепко сплетя руки за спиной, и внимательно заглядывал в лица людей, хотя для этого ему приходилось довольно высоко задирать голову. Время от времени он, как и Джаспер, останавливался и хвалил кого-то за особенно хорошо заточенный клинок или ухоженного коня. В общем, мой сынишка казался уменьшенной копией своего дяди, прославленного полководца, и то, с каким важным видом он осматривал охрану, более всего напоминало один из уроков, какие обычно дают маленькому принцу.

— Каковы планы Джаспера на будущее? — тихо обратился ко мне супруг. — Сдается мне, он тут воспитывает настоящего маленького тирана.

— Он полагает, что вскоре снова будет править Уэльсом, как это делали его отец и дед! — с некоторым вызовом бросила я. — И это еще самое меньшее.

— А что самое большее?

Я отвернулась и промолчала, поскольку знала, каковы в действительности амбиции Джаспера, насколько серьезно его намерение вырастить из моего сына настоящего наследника королевского престола.

— Если бы у его охраны было оружие или хотя бы сапоги, зрелище было бы несколько более впечатляющим, — прошептал мне на ухо муж.

Тут я впервые обратила внимание на то, что многие из людей действительно босы, а из оружия у них только серпы да крючья для обрубки веток. По сути, это был отряд кое-как вооружившихся крестьян, а не настоящих солдат. И я поняла: большая часть закаленного в битвах и хорошо экипированного войска Джаспера полегла в боях под Мортимерс-Кроссом, когда в небе вспыхнули три солнца Йорков, ну а остальные — под Таутоном.

Добравшись до конца выстроившейся шеренги, Джаспер щелкнул пальцами, требуя коня, и маленький Генри мгновенно повернулся к груму, жестами веля поторопиться. Мой сын явно собирался залезть в седло впереди дяди и отправиться в дорогу вместе с ним; и по тому, как уверенно Джаспер вскочил в седло, а затем наклонился и протянул руку Генри, я догадалась, что так они ездили очень часто. Мальчику пришлось встать на цыпочки, чтобы ухватиться за сильную, крупную ладонь Джаспера, но затем он прямо-таки взлетел в седло и, сияя от гордости, уютно устроился в надежных объятиях своего дяди.

— Вперед, — тихо скомандовал Джаспер. — За Господа нашего и Тюдоров.


Я думала, что Генри станет плакать, когда мы доберемся до рыбацкой деревушки Тенби. Джаспер ссадил его на землю и сам спрыгнул с коня, но никуда не ушел, а опустился рядом с мальчиком на колени; его медно-рыжие волосы смешались с каштановыми локонами Генри. Затем Джаспер быстро поднялся, выпрямился и сказал:

— Как настоящий Тюдор, да, Генри?

— Как настоящий Тюдор, сэр! — откликнулся мой маленький сын, с обожанием глядя на дядю.

Они обменялись торжественным рукопожатием, и Джаспер от избытка чувств так хлопнул племянника по спине, что тот чуть не упал. Затем, повернувшись ко мне, Джаспер воскликнул:

— Ну что ж, пожелай мне счастливого пути! Не люблю долгих прощаний.

— Счастливого тебе пути, — произнесла я дрогнувшим голосом, не осмелившись в присутствии мужа и охраны прибавить хоть что-нибудь.

— Я сразу же напишу, — пообещал Джаспер. — А ты береги нашего мальчика, только смотри не испорти его.

И я вдруг разозлилась: с какой стати он указывает мне, как я должна обращаться со своим собственным сыном? Некоторое время я не могла вымолвить ни слова, потом, прикусив губу, все же сухо ответила:

— Да, конечно. Буду его беречь.

Но Джаспер уже прощался с моим мужем.

— Спасибо, что приехал, — искренне благодарил он. — Я рад, что передаю Генри в руки человека, который сможет не только обеспечить его безопасность, но и — в этом я ни капли не сомневаюсь — стать ему настоящим опекуном.

Мой муж поклонился и тихо произнес:

— Желаю удачи. Не тревожься, я позабочусь о них обоих.

Джаспер резко повернулся и хотел уже идти на корабль, но вдруг замер, подошел к Генри, подхватил его на руки и крепко прижал к себе. Затем так же быстро выпустил мальчика, осторожно поставив на землю. Я успела заметить, что голубые глаза Джаспера полны слез. Более не медля, он взял коня за повод и стал осторожно сводить его по сходням на борт судна; за ним последовали еще человек десять. Остальные ждали нас в сторонке; было видно, что они сильно огорчены отъездом своего господина и боевого командира. Оказавшись на палубе, Джаспер сразу крикнул шкиперу, что можно отплывать.

Убрали чалки, подняли паруса. Сначала мне показалось, что судно не тронулось с места, но потом паруса встрепенулись и захлопали. Ветер и сила прилива относили корабль все дальше от небольшой каменной пристани. Шагнув вперед, я обняла за плечи моего маленького сына и почувствовала, что он весь дрожит, как новорожденный жеребенок. Он же, ощутив мое прикосновение, даже головы не повернул, а все продолжал смотреть вслед удалявшемуся судну, надеясь напоследок разглядеть на корме своего любимого дядю. И лишь когда корабль превратился в едва различимую точку на горизонте, он судорожно вздохнул и поник; его плечи под моими ладонями вздрагивали от затаенных рыданий.

— Хочешь поехать вместе со мной на Артуре? — тихонько предложила я сыну. — Ты можешь сидеть впереди, как с Джаспером.

— Нет, миледи, спасибо, — учтиво отказался он, подняв на меня глаза.


Все последующие недели, которые мы провели в замке Пембрук, я полностью посвящала себя сыну. Встреча на большой дороге с вооруженным отрядом солдат вряд ли намного лучше встречи с бандой обыкновенных разбойников, а потому мой муж справедливо рассудил, что в это неспокойное время лучше не торопиться домой, а немного переждать в Пембруке, пока все солдаты не разбредутся по своим городам и деревням — не стоит увеличивать свои шансы на столкновение с ними. Дни напролет я проводила со своим маленьким Генри; я сидела рядом, пока он занимался с учителем, которого пригласил для него Джаспер, а по утрам мы вместе катались верхом, после чего я наблюдала, как он тренируется, нанося удары маленьким копьем по мишени, специально установленной Джаспером в поле за конюшнями. Мы вместе ездили на Артуре к реке, вместе ловили рыбу, а потом велели слугам разводить на берегу костер и жарить наш улов на огне, насадив его на палочки. Я подарила Генри множество игрушек, настоящую книгу и нового пони, я старательно перевела с латыни на английский и собственноручно переписала для него все необходимые дневные молитвы. Я играла с ним в прятки и в карты, пела ему детские песенки и читала по-французски. Я лично укладывала его спать, а потом весь вечер придумывала, чем бы развлечь его завтра. Утром я будила его с улыбкой и никогда не наказывала — эту возможность я предоставила его учителю. Я ни разу не бранила его за то, что он весь перепачкался, и не посылала немедленно переодеться, считая, что уж об этом-то вполне может позаботиться и его нянька. Я была для него идеальным товарищем по играм, всегда веселым, всегда готовым к новым затеям, я всегда с радостью предоставляла ему право самому выбирать занятие, всегда с улыбкой позволяла ему побеждать. И каждый вечер, когда он преклонял колена в молитве, я опускалась с ним рядом. Но каждый вечер, что бы мы с ним ни делали в течение дня, он молил Бога вернуть ему дядю Джаспера и позволить им быть вместе.

— Почему ты так сильно скучаешь по Джасперу? — спросила я, подтыкая под сыном одеяло и очень стараясь, чтобы голос мой звучал беззаботно и в нем не чувствовалось ни капли ревности.

Личико Генри на белой подушке сразу осветилось при упоминании о дяде — любое слово о Джаспере вызывало у сына улыбку.

— Он мой господин, а я его слуга, — пояснил Генри с простотой и достоинством рыцаря. — Я всегда буду с ним рядом, мы будем вместе скакать верхом, когда я достаточно подрасту. Для начала мы хотим установить в Англии прочный мир, а когда сделаем это, то вместе отправимся в Крестовый поход. Мы с ним ни за что не расстанемся. Когда я буду взрослым, то присягну ему на верность и стану для него сыном, которого у него никогда не было. Дядя всегда будет моим господином, а я — его верным подданным.

— Но я твоя мать, — заметила я. — И теперь, когда Джаспера нет, взяла на себя обязанность заботиться о тебе.

— Мы с дядей очень любим тебя! — пылко воскликнул мой сын. — И называем нашим светочем. И всегда за тебя молимся, и за моего отца Эдмунда тоже.

— Но я-то сейчас с тобой, — настаивала я, — а твой отец Эдмунд никогда тебя даже не видел. Разве это одно и то же? По-моему, его вообще можно не принимать в расчет. А дядя Джаспер пока в ссылке. Так что я единственная, кто смог приехать к тебе.

Генри повернулся на бок; глаза у него уже закрывались, и густые темные ресницы касались розовых щек.

— Мой дядя, лорд Пембрук, рад приветствовать тебя в замке, — тихо пробормотал он, засыпая. — Мы оба рады приветствовать тебя…

И, не окончив фразу, он погрузился в сон. Я обернулась и обнаружила, что мой муж молча стоит в дверях, прислонившись к каменному косяку.

— Ты это слышал? — обратилась я к супругу. — Он только и думает, что о Джаспере! Он молится в равной степени и за меня, и за своего отца, которого даже не видел, который умер еще до того, как он появился на свет. Я так же далека для него, как наша королева.

Муж положил руку мне на плечо, и я, вдруг страшно обрадовавшись этой ласке, прижалась к нему. Он обнял меня и, пытаясь утешить, сказал:

— У мальчика светлая голова, просто ему нужно время получше с тобой познакомиться. Ты не должна торопить его. Он так долго прожил с Джаспером, что Джаспер для него — весь мир. Ничего, скоро он будет больше знать о тебе, больше тебя понимать, только сама будь терпелива. И потом, разве это плохо — быть для него королевой? Ты ему мать, а не нянька. Почему бы тебе действительно не быть для него светочем, маяком, той, что направляет его на путь истинный? Он уже научился у Джаспера искусству любить тебя на расстоянии. И это ему понятно. Зачем же тебе становиться для него кем-то еще, кто уже не будет освещать ему дорогу?

ОСЕНЬ 1461 ГОДА

Нас разбудил гром набата, и я, испуганно вскочив с постели и набросив халат, побежала в детскую. Мой сын уже натягивал штаны и громко требовал принести ему сапоги. Старшая нянька в страхе подняла на меня глаза.

— Ох, госпожа, что это?

Я пожала плечами и выглянула из окна. Решетку ворот как раз торопливо с лязгом опускали; стражники, конюхи и грумы с криками метались по двору. Среди них я заметила сэра Генри; он спокойно и уверенно шел к сторожевой башне, возвышавшейся над воротами замка.

— Я иду вниз, — сообщила я няньке.

— И я с тобой! И я! — пронзительно завопил маленький Генри. — Только мне нужно взять мой меч.

— Меч тебе пока не понадобится, — возразила я, — но пойти со мной я разрешаю, если ты дашь слово, что ни на шаг не отойдешь от меня.

— А можно мне тоже с маленьким графом, госпожа? Ну пожалуйста! — стала просить нянька.

Она явно считала, что я не сумею справиться с мальчиком и он непременно от меня удерет; я даже покраснела от досады, но все же кивнула ей, и мы втроем помчались по каменной лестнице в башню. Мой муж и капитан стражи были уже там; они осматривали крепостную стену, возле которой вился на ветру флаг Уильяма Херберта, а вдоль дороги, ведущей в замок, растянулось его небольшое войско.

— Храни нас Бог, — прошептала я.

Маленький Генри, схватив няньку за руку, потащил ее в дальний угол, откуда было хорошо видно, как внизу поднимают мост над оборонительным рвом.

Заметив испуг на моем лице, мой муж улыбнулся и мягко произнес:

— Вряд ли нам грозит какая-то опасность. Нет сомнений, что Херберт просто получил в дар и этот замок, и, возможно, титул графа. Так что он собирается лишь потребовать то, что причитается ему по праву. А мы для него просто неожиданные гости.

— И что же нам делать?

— Мы передадим ему замок.

— Передадим замок? — Меня настолько потрясли предательские намерения супруга, что я так и уставилась на него с открытым ртом. — Просто возьмем и вручим ему ключи от замка Джаспера? Просто откроем двери и пригласим пообедать?

— Скорее, это он пригласит нас. Если пожелает, — поправил меня муж. — Если, конечно, я и сам не ошибся и этот замок теперь действительно принадлежит ему.

— Неужели ты собираешься просто впустить его?

— Естественно. Именно это я и собираюсь сделать. Если король Эдуард подарил Пембрук Уильяму Херберту, а также доверил ему управление Уэльсом, то мы обязаны вести себя как законопослушные граждане и добровольно передать Херберту то, что ему уже и так принадлежит. Кесарю кесарево, как говорится.

— Этот замок принадлежит нам, Тюдорам! — гневно воскликнула я. — Джасперу Тюдору, а в его отсутствие мне и Генри. Это дом моего сына! Это мой замок!

Супруг лишь покачал седой головой.

— Нет, моя дорогая. Ты забываешь, что на троне новый король, который наверняка будет раздавать и новые поместья, и новые жалованья, и новые должности. Ланкастеру больше не принадлежат ни трон, ни Уэльс, ни даже замок Пембрук. И хоть этот замок действительно был когда-то твоим домом, Йорк все равно подарит его тому, кто успел доказать ему свою преданность. Прежде я считал, что новым хозяином Уэльса будет, возможно, Уильям Гастингс или Уорик, но, как мы видим, повезло Уильяму Херберту. — Сэр Генри взглянул с крепостной стены вниз и добавил: — Они уже почти у ворот.

— Джаспер организовал бы оборону! — продолжала я возмущаться. — Он сражался бы и защищал свою собственность. Да он скорее умер бы, чем собственными руками отдал свой замок такому, как этот Херберт! Уж он-то не сдался бы, подобно трусливой женщине. Херберт — предатель, и я ни за что не впущу его в замок Джаспера!

Улыбка исчезла с лица моего мужа, и он серьезно на меня посмотрел.

— Маргарита, тебе известно, как поступил Джаспер, какой выбор он сделал. Когда стало ясно, что битва проиграна, он бросил и свой замок, и твоего сына, и тебя. Он оставил тебя и ни разу не обернулся. Он предостерег тебя, что не любит долгих прощаний, и скрылся в далеких странах, спасая свою жизнь. Однако он сам сообщил мне, что ждет, когда появится Херберт и предъявит свои права на Пембрук; он сам выразил надежду, что мы уступим ему. Он сам признался, что был бы очень благодарен нам, если б мы еще немного задержались и передали замок Херберту, предварительно убедившись, что здешним слугам ничего не грозит. Пойми, любая осада или оборона приведут лишь к напрасной гибели людей. А если мы попытаемся оказать сопротивление, то лучше уж сразу спрятаться за границей, как это сделал Джаспер. Битва за трон проиграна. Окончательно проиграна еще при Таутоне. И Джаспер сразу все понял, потому и бежал.

— Он не бежал! — с пылом возразила я.

— Но ведь его сейчас здесь нет, не правда ли? — Сэр Генри наклонился над парапетом и крикнул: — Приветствую вас, сэр Уильям!

Огромный мужчина во главе вооруженного отряда натянул поводья и, качнув штандартом в знак приветствия, проревел:

— Да, я сэр Уильям, лорд Херберт. С кем имею честь говорить? Уж не вы ли это, сэр Генри Стаффорд?

— Да, это я. А рядом моя жена леди Маргарита и ее сын граф Ричмонд.

— А где же Джаспер Тюдор? Где этот предатель, где бывший граф Пембрук?

Сын дернул меня за руку, и я, наклонившись к нему, услышала его шепот:

— Мой дядя по-прежнему граф Пембрук, правда? Почему этот плохой дядька сказал «бывший граф»?

— Это неправильно, и мы так никогда не будем называть Джаспера, — пообещала я сыну. — В наших молитвах он всегда будет графом Пембруком. Одни лишь Йорки думают иначе. Они все лжецы.

— Джаспера Тюдора здесь нет, он давно уехал, — ответил сэр Генри. — Даю вам слово чести. Его нет ни в замке, ни поблизости.

— Король Эдуард, храни его Господь, пожаловал мне этот замок и управление Уэльсом! — сердито заявил Херберт. — Так может, вы все-таки откроете ворота и впустите меня в мой замок?

— Конечно, сэр Уильям, — весело отозвался сэр Генри и кивнул капитану стражи. — Ворота сейчас откроют.

Два человека со всех ног кинулись к воротам, и я, не веря собственным глазам, увидела, как поднимают решетку и опускают надо рвом мост. Флаг Тюдоров со своим знаменитым красным драконом, точно трус, скользнул с флагштока вниз и моментально исчез, будто никогда и не вился над замком Пембрук.

Уильям Херберт, отсалютовав стражникам в воротах, с радостным и самодовольным видом въехал во двор отныне принадлежавшего ему замка и спешился у моего сажального камня, словно камень только и делал все эти годы, что ждал его!


В тот вечер за обедом я с трудом сдерживала душившую меня злобу и не могла вымолвить ни слова, зато мой муж весьма охотно болтал с лордом Хербертом о новом короле, о возможности вторжения французов и об опасности, грозящей Англии со стороны Шотландии, словно шотландцы были нашими врагами, а не спасителями. Все в моем супруге — его легкость в общении с Хербертом, его отменные манеры — вызывало во мне жгучую ненависть; я почти не поднимала глаз от тарелки, а рот открывала только в том случае, если мне был задан прямой вопрос. Собственно, лорд Херберт почти не обращал на меня внимания, и лишь когда я встала из-за стола, быстро взглянул на сэра Генри и произнес:

— Мне необходимо обсудить с вами обоими судьбу юного Генри Тюдора. Может, после обеда на галерее?

— Конечно, — поспешно согласился мой муж, тем самым успев предотвратить мой отказ. — Не сомневаюсь, леди Маргарита выберет отличное вино и прикажет подать фрукты, когда мы присоединимся к ней на галерее.

Я поклонилась и оставила мужчин пить вино и дружески беседовать, а сама села в кресло у камина и стала ждать. Впрочем, я не слишком долго оставалась в одиночестве. Вскоре сэр Уильям и сэр Генри вошли в комнату, теперь уже рассуждая об охоте. Мой муж вовсю нахваливал дичь, которую можно подстрелить поблизости от замка, словно все эти годы Джаспер не оберегал и эти леса, и эту дичь, словно все это не было наследством моего сына, словно этого Херберта не сочли бы браконьером, если б он вздумал охотиться на нашу дичь!

— Я буду краток, — начал лорд Херберт, устраиваясь прямо перед огнем и обогревая свой зад с таким видом, словно все здесь, даже дрова в камине, принадлежит ему. — Мною получено право на опеку малолетнего Генри Тюдора, отныне ему предстоит жить со мной. Король подтвердит, что после Рождества именно я стану его опекуном.

Я нервно вздернула голову, а вот мой муж, не выразив ни малейшего удивления, миролюбиво уточнил:

— Вы поселитесь здесь, в Пембруке?

Как будто только это имело значение!

— Нет, в Раглане, — сообщил сэр Уильям. — Там и замок гораздо лучше, да и жене моей там нравится. Генри будет расти вместе с нашими детьми и получит образование, соответствующее его высокому положению в обществе. Вы же сможете в любое время навещать его, мы всегда будем вам рады.

— Вы, право, очень великодушны, — поклонился мой муж и, поскольку я по-прежнему молчала, прибавил: — Уверен, что и леди Маргарита очень вам благодарна.

Он выразительно на меня посмотрел, требуя, чтобы я выдавила из себя хоть какие-то слова признательности, но я была не в силах этого сделать и лишь бесцветным голосом сказала:

— Мой сын должен быть со мной.

Лорд Херберт покачал головой.

— Нет, миледи, этого никто никогда не допустит. Ваш сын — наследник знатного рода и огромного состояния. Кто-то обязательно должен взять его под свою опеку и временно распоряжаться его имуществом. Вам еще очень повезло, что его опекуном буду именно я. Вряд ли, впрочем, вы сейчас способны это понять, но если бы его прибрал к рукам Невилл, ему пришлось бы не только жить очень далеко отсюда, но и среди совершенно чужих людей. Со мной же он останется в Уэльсе, где ему все хорошо знакомо, и сможет пригласить с собой своих слуг. Моя жена — женщина в высшей степени добросердечная; она будет воспитывать его как родного вместе с нашими детьми. Уверяю вас, все могло сложиться гораздо хуже.

— Но Генри — мой сын! — воскликнула я. — Он наследник дома Ланкастеров, он…

— Мы очень благодарны вам, сэр Уильям, — поспешно перебил мой супруг.

Но Херберт внимательно посмотрел на меня и все же счел нужным пояснить:

— Видите ли, миледи, родство вашего сына с Ланкастерами имеет и оборотную сторону. Во всяком случае, я бы на вашем месте не стал очень уж этим хвастаться. Ваш кузен, наш бывший король Генрих, находится в ссылке и вместе с врагами Англии готовит против нас заговор. А бывший опекун мальчика, его дядя и глава этого дома Джаспер Тюдор, также бежал из страны, и за его поимку назначена высокая цена, поскольку он объявлен предателем. Я уж молчу о том, что и дед ребенка, Оуэн Тюдор, был обезглавлен за предательство. А отца мальчика, помнится, я собственноручно взял в плен. Да и конец вашего собственного отца, миледи, вряд ли можно назвать славным. Так что на вашем месте я бы, пожалуй, радовался тому, что мальчик вырастет в законопослушной семье, верной своему королю Эдуарду Йорку.

— Она очень благодарна вам, сэр Уильям, — повторил мой муж.

Подойдя ко мне, он протянул мне ладонь, помогая подняться. И мне пришлось покориться. Я встала и взяла его под руку, словно пребывая с ним в полном согласии. Муж между тем продолжал:

— Утром, когда Генри проснется, мы объясним ему ситуацию и сообщим, что вскоре возвращаемся к себе домой в Англию. Нужно лишь, чтобы охрана и лошади немного отдохнули, прежде чем пускаться в долгий путь.

— Да нет, останьтесь подольше, — радушно предложил сэр Уильям. — Побудьте здесь, пока мальчик не привыкнет к мысли о переезде ко мне в Раглан. Живите здесь так долго, как вам будет угодно. А мы с вами, сэр Генри, можем пока отлично поохотиться на оленей, которых Джаспер всегда так заботливо охранял.

Херберт засмеялся, и мой муж — предатель, сума переметная! — засмеялся вместе с ним.


Назад в Линкольншир мы скакали в ледяном молчании. Прибыв домой, я полностью посвятила себя молитвам и научным занятиям. Супруг попытался было отпустить несколько шутливых замечаний, но ответа на них не дождался; затем он спросил, не хочу ли я вместе с ним отправиться в Лондон, — словно не понимал, что у меня нет ни малейшего желания посещать столицу, празднующую свой позор! — но я по-прежнему молчала, и тогда он полностью переключился на управление своими обширными земельными владениями и на поддержание связей с лондонскими торговцами. Решимость нового короля во что бы то ни стало сохранить мир в стране означала большее количество рабочих мест для здешнего джентри, и моему супругу приходилось теперь бороться с корыстолюбием и коррупцией местных чиновников, жировавших при вялом правлении короля Генриха. Залы суда теперь должны были открыться для всех, и судить там должны были по справедливости, а не в соответствии с тем, можешь ли ты дать взятку судебным чиновникам. Новый король Эдуард созвал парламент и заявил, что твердо намерен жить своими трудами и не обременять государство чрезмерными налогами. Он также распорядился любыми средствами обеспечить безопасность на дорогах и существенно уменьшить все частные армии, а также незамедлительно отдавать под суд всех разбойников и преступников и особенно следить за тем, что творится в пивных и на больших дорогах. Подобные реформы приветствовали почти все, предвкушая в скором времени процветание Англии под эгидой славного сына Йорка, твердо намеренного вести свою страну по мирному пути. Казалось, все прямо-таки влюблены в юного красавца Эдуарда. Все, но только не я.

Королю Эдуарду было девятнадцать лет, то есть всего на год больше, чем мне; как и я, он пережил смерть отца; как и я, мечтал о величии. Однако он-то сумел добиться своего: он возглавил армию и, чувствуя себя главой своего дома, захватил английский трон, тогда как я не сделала ровным счетом ничего. Это он, Эдуард, стал для Англии настоящей Жанной д'Арк, а вовсе не я! Я даже не сумела удержать при себе собственного сына! И потом, этот мальчишка Эдуард, которого все вокруг называли «чудеснейшей розой Англии», ее «волшебным белым цветком», славился своей красотой, храбростью и силой, тогда как я представляла собой сущее ничтожество. Женщины обожали Эдуарда и готовы были без конца петь ему хвалы, восторгаясь его внешностью и обаянием. А я даже у него при дворе не могла появиться. Я была никому не известна, точно растение, что напрасно источает свой дивный аромат в воздухе пустыни. Новый король даже никогда не видел меня. И никто не посвятил мне ни одной, даже самой крошечной, баллады; ни один художник не вызвался написать мой портрет. Я была женой человека, полностью лишенного каких бы то ни было амбиций; человека, который отказывался отправляться на войну, пока обстоятельства не вынудили его это сделать. Я была матерью ребенка, которому в опекуны назначили моего врага; я была возлюбленной — «возлюбленной на расстоянии»! — мужчины, потерпевшего жестокое поражение и вынужденного отправиться в ссылку. Я тратила свою жизнь — которая день ото дня казалась мне все короче, словно в тот несчастный год вечерние сумерки начинались уже с утра, — на бесконечные молитвы. Преклонив колена, я просила Бога об одном: пусть поскорее кончатся эти темные зимние дни, пусть падет ненавистный дом Йорков, пусть на трон вернется законный король, король Ланкастеров.

ОСЕНЬ 1470 ГОДА

Но миновала не одна темная холодная зима, а почти десять зим, прежде чем Господь освободил меня и мой дом от тяжкого унижения, от ощущения ссылки в родной стране. Девять долгих лет я прожила с мужем, не имея с ним ничего общего, кроме нашего нового дома в Уокинге. Да, у нас был общий дом, общие земли и даже общие интересы, однако я чувствовала себя одинокой и безумно скучала по сыну, который воспитывался в семье моего врага; к тому же я должна была притворяться, что Херберт — не враг мне, а друг. Мы со Стаффордом так и не сумели зачать ребенка; винить в этом следовало, по-моему, тех повитух, что принимали у меня первые роды; ничего не поделаешь, мне приходилось терпеть великодушие мужа, делавшего вид, что он смирился с моей неспособностью подарить ему наследника, и никогда меня не упрекавшего. Мы оба были вынуждены полностью подчиниться Йоркам, которые носили королевскую мантию из горностая так, словно в ней родились. Еще в первые годы своего правления наш молодой король Эдуард женился на одной незнатной особе, не имевшей в обществе никакого веса; большинство людей были уверены, что эта Елизавета Вудвилл просто околдовала его, прибегнув к помощи своей матери Жакетты Риверс, настоящей ведьмы и близкой подруги королевы Маргариты Анжуйской. Впрочем, теперь эта Жакетта переметнулась на сторону Йорка и стала поистине править при дворе своего зятя. А ее дочь, эта алчная сирена Елизавета, называвшая себя королевой Англии, умудрилась поймать в свои сети даже племянника моего мужа, малолетнего герцога Генри Стаффорда. Отняв у нас мальчика, хотя мой супруг был его родным дядей и последним его близким родственником, оставшимся в живых, она обвенчала его со своей сестрицей Екатериной Вудвилл, которая по происхождению и воспитанию годилась в лучшем случае пасти кур в Нортгемптоне. И теперь эта девица Вудвилл стала новой герцогиней и главой семейства Стаффорд. Мой муж, правда, и не думал протестовать против подобного похищения юного Генри, утверждая, что таков наш новый мир и необходимо привыкать к его законам. Но я привыкать не желала. И не могла. И знала, что никогда не привыкну.

Раз в год я навещала сына, живущего в показной роскоши дома Хербертов. Я видела, как он растет и мужает; видела, что он чувствует себя своим среди этих предателей-йоркистов. Я замечала, что Анна Девере, жена Черного Херберта, искренне любит моего мальчика, а Уильям, сын Херберта, и вовсе является его лучшим другом, они вместе играют и занимаются различными науками и искусствами. Также я замечала, что мой сын весьма нежен с Мод, дочерью Хербертов, которую они — конечно, не намекая на это и словом — явно прочили ему в жены.

Каждый год я честно исполняла свой долг: ездила к сыну и подолгу разговаривала с ним о его любимом дяде Джаспере, по-прежнему находившемся в ссылке, и о его кузене короле Генрихе, которого Эдуард Йорк заключил в лондонский Тауэр.[24] Мальчик слушал меня внимательно, его карие глаза улыбались и были покорны. Казалось, он готов слушать меня сколь угодно долго, всегда очень спокойный и обходительный, никогда со мной не споривший и никогда не задававший никаких вопросов. Поэтому-то я и не была уверена, действительно ли он понимает смысл моих страстных, искренних проповедей, но без конца повторяла следующее: он должен блюсти себя и терпеливо ждать, твердо зная, что ему, пока еще мальчику, в будущем надлежит стать избранником Божьим, что мы с ним наследники дома Бофоров и дома Ланкастеров, что я чуть не умерла, давая ему жизнь, что нас обоих спас Господь во имя великой цели, что он родился не для того, чтобы радоваться любви таких, как Уильям Херберт. И разумеется, мне совершенно не хотелось получить в невестки такую девицу, как Мод Херберт.

Я твердила сыну, что ему надо вести себя в семье Херберт как шпиону в стане врагов. Ему надлежит быть в высшей степени вежливым и учтивым, но в душе стремиться к отмщению. Он должен преклонять пред ними колено, мечтая, однако, пойти против них с мечом. Но он вовсе не желал идти против них. Да и не мог желать. Все-таки он был еще слишком мал и жил в их семье как ребенок, сердце которого открыто всему миру; сначала ему исполнилось пять лет, затем шесть, семь… До тринадцати лет он находился под их опекой и успел стать юношей, все это время окруженный их, а не моей заботой. В какой-то степени именно они создали его. Он действительно стал для них сыном. Причем любимым. А моим сыном он никогда себя не ощущал, да и я никогда не была ему настоящей матерью — именно этого я не могла простить тем, кто нас разлучил.

Почти девять лет я нашептывала Генри на ушко ядовитые слова, стараясь подорвать авторитет его опекуна, которому он полностью доверял, и жены Херберта Анны Девере, которую он любил всем сердцем. Я видела, как он расцветает благодаря их стараниям, как он умнеет благодаря их наставничеству. Они нанимали для него лучших мастеров фехтовального искусства, лучших преподавателей французского языка, математики и риторики. Они ничего для него не жалели и не только старались дать ему знания по тем или иным наукам или искусствам, но и ненавязчиво направляли на путь истинный, пробуждая в его душе желание стать умнее и образованнее. В семье Херберт мой сын получил такое же воспитание, как и их собственные сыновья, а с их старшим мальчиком он вместе учился и очень дружил. Нет, у меня не было причин жаловаться на них. И все же я с трудом душила в сердце безмолвный вопль гнева и возмущения, никогда, впрочем, не позволяя ему вырваться на волю. Ведь это все-таки мой сын, наследник английского трона, прямой потомок рода Ланкастеров! Отчего же, скажите на милость, он живет не со мной, а в доме отъявленных йоркистов, да еще и чувствует себя там совершенно счастливым?

Ответ на этот вопрос был мне ясен. И я прекрасно понимала, почему его отдали именно в этот дом: из моего сына тоже выращивали верного йоркиста. Мне было хорошо известно, как ему нравится роскошь и удобства замка Раглан; я не сомневалась, да что там, я могла бы поклясться, что все это он, безусловно, предпочтет святой простоте нашего с сэром Генри нового дома в Уокинге — если бы, конечно, ему хоть раз разрешили нас навестить. Моего сына согревала нежная, но не слишком навязчивая набожность Анны Девере, а мои жесткие требования — например, обязательно вызубрить все необходимые дневные молитвы — казались ему чрезмерными, и я прекрасно знала об этом. Он искренне восхищался решительностью и мужеством Уильяма Херберта, хотя по-прежнему любил Джаспера и регулярно писал ему. И все же в своих посланиях он по-детски хвастался и восхвалял своего опекуна, которого считал образцом благородного рыцаря и добропорядочного землевладельца, но который при этом был старинным недругом его любимого дяди.

А для меня хуже всего было то, что в глазах сына я выгляжу женщиной, неспособной примириться с поражением; да, он был именно такого мнения обо мне. Он не сомневался: раз я помню, как свергли моего короля, раз в одной из этих войн я потеряла своего первого мужа и отца своего единственного сына, а брату моего мужа пришлось бежать из страны, значит, все эти беды и разочарования заставили меня окунуться в религию. Он полагал, что я, как и любая другая женщина, ищу утешения у Бога, потерпев крах собственной жизни, и мне никак не удавалось убедить его, что в моей любви к Богу как раз и заключена моя сила и моя будущая слава. У меня не получалось доказать ему, что нам еще рано сдаваться, что я не считаю себя поверженной, что даже сейчас уверена: долго Эдуард Йорк на престоле не засидится, мы снова одержим победу и вернем себе трон. Но сколько я ни объясняла это сыну, сколько ни повторяла все снова и снова, я ни разу не получила доказательств того, что мои слова достигли цели; и его растерянная улыбка, а также то, как покорно он склонял передо мною голову, еле слышно произнося: «Да, госпожа матушка, наверное, вы правы», свидетельствовали столь же явно, как если бы он это озвучил: на самом деле он думает, что я заблуждаюсь и что мои речи совершенно неуместны.

Да, именно я родила его на свет, но провела рядом с ним лишь год, самый первый год его жизни. С тех пор мы встречались пару раз в год, редко чаще, и я напрасно тратила время, отведенное мне на общение с ним, пытаясь заставить его быть верным делу, проигранному почти десять лет назад. Ничего удивительного, что он отнюдь не льнул ко мне. И, становясь взрослым, должно быть, находил мои устремления все более безнадежными и глупыми.

Но я не в силах была измениться. Видит Бог, если б я только могла как-то примириться со своей судьбой, с обществом человека, который был всего лишь посредственностью, со страной, где правят король-узурпатор и королева, которая, на мой взгляд, во всех отношениях ниже меня; если б я обращалась к Господу нашему лишь раз в день в вечерних молитвах, я бы действительно постаралась утешиться тем, что имею, и жить как все. Но меня не устраивала реальность. Мне хотелось иметь супруга, не только обладающего мужеством и решительностью, но и способного играть значительную роль в государственных делах. Мне хотелось, чтобы моей страной руководил законный монарх, и об этом я молила Бога по пять раз на дню. Такой уж я уродилась и пойти против себя не могла.

Уильям Херберт был, разумеется, во всех отношениях человеком короля Эдуарда. И в его семье мой сын, мой родной сын, этот цветок дома Ланкастеров, учился говорить об узурпаторе с почтением и восхищаться так называемой неотразимой красотой его жены, этой низкородной Елизаветы Вудвилл, брак с которой был заключен так поспешно и тайно.[25] Мало того, моего сына учили просить Господа даровать проклятому дому Йорков наследника! Королева Елизавета была плодовита, как подзаборная кошка, каждый год рожала и рожала, но пока только девчонок. Судя по всему, она сама была в этом виновата. Недаром ходили слухи, что она женила на себе Эдуарда с помощью колдовства. Всем было известно, что многие женщины в ее роду баловались магией, и теперь она оказалась способна производить на свет лишь новых маленьких ведьмочек, которые годились разве что для костра; а вот подарить королю принца никак не получалось, тут ее магические способности ни капли ей не помогали.

Вполне возможно, что, если бы им несколько раньше удалось зачать и произвести на свет наследника престола, наша история развивалась бы иначе; однако наследника они так и не произвели, а свойственная всем Йоркам способность к предательству медленно, но верно разрушала изнутри их необычайно разросшийся дом. Знаменитый советчик и наставник Эдуарда граф Уорик переметнулся в стан врага, хотя сам же некогда помог этому мальчишке взобраться на трон, а брат Эдуарда Георг, герцог Кларенс, объединился с Уориком и стал плести интриги против короля, которому присягал на верность.

Зависть — фамильное проклятие Йорков — отравила ту второсортную кровь, что текла в жилах Георга Кларенса. И он, чувствуя, что Уорик все больше отдаляется от его старшего брата Эдуарда, старался сам поближе подползти к этому «делателю королей», мечтая о его благосклонности и такой же «услуге». Уорик в свою очередь тоже размышлял о том, что подобный трюк можно бы и повторить, попросту заменив на престоле одного брата другим. Для начала Уорик вполне успешно женил Георга на своей дочери Изабелле, а затем, подобно змею в садах Эдема, принялся с легкостью искушать своего зятя, призывая перестать поддерживать брата и крепко задуматься о том, чтобы самому узурпировать трон узурпатора. В итоге им даже удалось схватить короля Эдуарда, точно тот был короной на вершине майского шеста, и некоторое время продержать его в плену.[26] Вот тогда я решила, что путь для меня открыт.

Мне было известно, что честолюбие и неверность свойственны всем Йоркам с колыбели. Разлад внутри этого семейства был мне только на пользу, и в упомянутом выше хитросплетении заговоров я преследовала свою собственную цель. Ведь Йорки отняли у меня все, даже титул моего сына, титул графа Ричмонда, который присвоил себе Георг Кларенс. Через нашего общего духовника я передала Георгу письмо, где обещала ему свою дружбу и содействие, если он вернет моему сыну титул, и особо подчеркнула: мой дом окажет ему помощь только в том случае, если я дам соответствующее распоряжение. Впрочем, он и сам прекрасно знал — тут мне не было нужды хвастаться, — сколько людей может в любой момент оказаться у меня под началом. Так что я была вполне откровенна: если он готов вернуть моему сыну титул графа Ричмонда, то может прямо называть свою цену, и я непременно поддержу его в борьбе против Эдуарда.

Все это я сделала, конечно, втайне от своего мужа, и, думаю, не напрасно, поскольку вскоре стало ясно — особенно когда Эдуарду удалось сбежать от этих предателей, своего бывшего друга и своего брата, и с триумфом вернуться в Лондон, — что королевскую благосклонность мы утратили. Обещанный королем титул графа Уилтшира мой муж так и не получил; этим титулом Эдуард наградил своего младшего брата Джона за верность — намой взгляд, показную. Создавалось ощущение, что при этом правителе нам уже не подняться. Нас терпели, но без всякого к нам расположения. Это было несправедливо, однако кто же решится оспаривать королевскую волю, так что моему мужу, видимо, до конца своих дней суждено было оставаться лишь «сэром». Он и мне не мог дать никакого титула, кроме «леди». Я понимала: мне никогда не стать графиней. И хотя сэр Генри ни словом не упрекнул меня, по его поведению я догадывалась: он кое-что знает о моих суетных намерениях и, в частности, о том, что я предложила дружбу Георгу Кларенсу. Я чувствовала, что супруг молча обвиняет меня в неверности — и ему самому, и королю Эдуарду. И, если честно, он был совершенно прав в отношении меня.

Но вскоре — кто мог бы предсказать такое? — все опять переменилось. Королева Маргарита, наша драгоценная Маргарита Анжуйская, в полном отчаянии скрывшаяся во Франции, исчерпала почти все свои ресурсы и, не имея собственной армии и пребывая в полной растерянности, согласилась заключить союз с этим змеем Уориком, своим старинным недругом и в недавнем прошлом злейшим врагом всех Ланкастеров. Но что еще более поразительно, она позволила своему единственному сыну и наследнику Эдуарду, принцу Уэльскому, жениться на младшей дочери Уорика Анне. Устроив это брак, родители молодоженов моментально договорились о совместном вторжении в Англию, намереваясь, очевидно, устроить своим детям кровавую баню по случаю медового месяца, а затем попытаться возвести их, сына Ланкастера и дочь Уорика, на английский престол.

Итак, с неизбежностью заката солнца близился конец правления Йорка. Граф Уорик и герцог Георг Кларенс, высадившись на английский берег, двинулись на север. Уильям Херберт тут же созвал своих вассалов и поспешил на помощь королю, но встретиться с армией Эдуарда не успел: близ Банбери, на Эджкот-хилл, он заметил вражеское войско, и ему стало ясно, что бой неизбежен. К сожалению, в тот день его сопровождал мой сын — никогда не прощу этого Херберту, хотя он всего лишь исполнял свой долг. Как и подобает благородному лорду, он взял с собой подопечного, чтобы дать юноше почувствовать вкус войны и насилия, дать ему урок настоящей битвы; все это вполне соответствовало традиции, но ведь то был мой сын, мой драгоценный сын, мой единственный сын! Мало того — мне невыносимо даже вспоминать об этом, но это чистая правда, — в тот день мой сын впервые надел воинские доспехи, впервые взял в руки копье. А потом… вскочил на коня и отправился сражаться за Йорка. Да, мой сын сражался за нашего врага Йорка, бок о бок с моим заклятым врагом Хербертом!

Все, впрочем, завершилось очень быстро, как бывает всегда, если во время схватки осуществляется воля Божья. Уорик и Георг выиграли бой благодаря численному превосходству, и Уорик сполна насладился властью, беря в плен всех подряд, в том числе и самого Уильяма Херберта. Собственно, Уорик и без того уже был запятнан кровью, и без того прослыл флюгером, так что очередное совершенное им преступление никого не удивило. Он приказал обезглавить Уильяма Херберта прямо на поле брани, и, вполне возможно, мой сын собственными глазами видел, как убивают его опекуна.

Меня, впрочем, гибель Херберта даже обрадовала. Я ничуть не сожалела о нем. Он не только отнял у меня сына, но и воспитал его так, что Генри полюбил его, как родного отца. Во всяком случае, Херберт явно был ему гораздо дороже меня. И я понимала: этого я тоже никогда не прощу! Так что, повторяю, я была даже рада, что он умер.

— Нам надо забрать Генри к себе, — сказала я мужу, когда новость о гибели Херберта достигла наконец наших ушей, правда в виде различных сплетен и слухов. — Бог знает где сейчас мой мальчик. Если у графа Уорика, то безопасность ему наверняка обеспечена. С другой стороны, если бы он был там, Уорик, конечно же, известил бы нас, верно? А что, если Генри вынужден скрываться? Или ранен? Или…

Голос у меня сорвался. Этого выговорить я просто не смогла, хотя мне показалось, что страшное слово все же прозвучало — беззвучно, но так ясно, будто было начертано в воздухе.

— Ничего, вскоре все будет известно, — попытался успокоить меня муж. — Не волнуйся, если бы Генри погиб или был ранен, нам бы немедленно сообщили. Ведь о гибели Херберта мы услышали очень быстро.

— Нам надо забрать Генри, — настаивала я.

— Хорошо, я съезжу за ним, — согласился супруг. — Но тебя на этот раз с собой не возьму: слишком много на дорогах вооруженных людей; одни бегут с полей сражений, другие просто ищут наживу. Этот Уорик вновь принес в Англию тревогу, опасность и беспорядки, и теперь один Бог ведает, когда все это закончится. Тебе, дорогая, придется посидеть дома. Мало того, я еще и дополнительную охрану здесь оставлю на тот случай, если вдруг поблизости объявится какая-нибудь банда.

— Но мой сын…

— Херберт наверняка объяснил мальчику, как вести себя, если битва завершится не в их пользу. И наверняка велел кому-нибудь позаботиться о Генри в случае чего. Так что я поскачу прямиком к леди Херберт и постараюсь все выяснить, а уж затем, если будет нужно, отправлюсь в Эджкот. Не тревожься, Маргарита, я непременно отыщу твоего сына.

— Да, отыщи его и поскорее привези сюда!

Сэр Генри помолчал, явно колеблясь, потом все же продолжил:

— Не уверен, что мы сможем поселить его здесь. Все будет зависеть от того, кого назначат его новым опекуном. Мы не можем просто так забрать мальчика себе.

— Но раз Йорк потерпел поражение, кто теперь будет это решать?

— Ланкастер, я полагаю, — улыбнулся муж. — Вспомни, победа теперь на вашей стороне. Теперь всем на свете будет распоряжаться твой дом. И Уорик, я думаю, с той же легкостью вернет Генриха на трон, с какой некогда его оттуда скинул; потом, пожалуй, именно Уорик и станет править страной, пока принц Эдуард не достигнет совершеннолетия. А может, и дольше.

— Значит, победа теперь на нашей стороне? — неуверенно уточнила я.

Мой сын пропал, его опекун был казнен, так что ощущения победы у меня не было, скорее — ощущение усилившейся опасности.

— Ну да, — подтвердил муж, однако и в его голосе не чувствовалось радости. — Так или иначе, выиграл Ланкастер, то есть, очевидно, и мы тоже.

Ранним утром, когда мой осторожный муж уже собирался выехать из дома, мы получили письмо, и я узнала каракули Джаспера.

Твой сын у меня; впрочем, он и до этого был в полной безопасности, находясь вместе с семьей леди Херберт в доме ее покойного супруга. Я собираюсь отправиться с нашим мальчиком в Лондон и представить его нашему королю, ведь теперь Генрих опять на троне. Не угодно ли и вам прибыть туда и встретиться с нами? Хвала Господу, Англия снова у нас в руках! Твои молитвы, Маргарита, были услышаны!

Все, что происходило дальше, казалось мне сном, таким же светлым и ярким, какие бывали у меня в детстве, когда я до исступления молилась, мечтая о видении Господа или Богоматери. Мы плыли на барке Стаффорда вниз по Темзе; гребцы равномерно вздымали весла под негромкий рокот барабана; мой сын, стоя на носу судна, во все глаза смотрел, как толпы людей на берегу приветствуют наш развевающийся на ветру штандарт. Люди старались получше разглядеть моего сына, понимая, что именно он — следующий законный наследник престола. Мы миновали Вестминстер; видя окна его нижних этажей, находившиеся почти на уровне воды, я думала о том, что где-то там, в жалком убежище, прячется от своих врагов бывшая королева Англии Елизавета Вудвилл, знаменитая красавица и жена Эдуарда Йорка, и гадает, встретится ли она когда-нибудь со своим мужем. У нее отняли трон и власть, она одинока и не знает, доведется ли ей обнять супруга. Жестокая фортуна бросила ее вниз, зато меня снова подняла. А что, если сейчас Елизавета наблюдает в одно из этих темных маленьких окошек, как мимо проплывает судно с моим штандартом? Я даже вздрогнула при мысли об этом, словно почувствовав на себе ее взгляд, взгляд злой колдуньи, и, пожав плечами, постаралась стряхнуть с себя эти безосновательные страхи. Я — дочерь Божья, Его избранница, я принадлежу к дому, который Он благословил, так что Елизавета Вудвилл может оставаться в своем убежище, пока не сгниет! Мне безразличны и ее судьба, и судьбы ее красавиц дочерей!

Мой сын Генри, по-прежнему стоявший на носу судна, обернулся ко мне с застенчивой улыбкой.

— Помаши людям рукой, — предложила я. — Им будет приятно, что наша семья сумела вернуть себе и честь, и славу, и былую власть. Покажи им, что и тебе нравятся их радостные приветствия.

Слабо махнув рукой, он тут же смущенно отступил назад, под навес, над которым развевалось знамя Стаффорда, расшитое алыми розами Ланкастеров, и, потупившись, сказал:

— Госпожа матушка, ты всегда и во всем была права, но я не понимал этого и должен теперь просить у тебя прощения.

Сердце мое забилось так сильно, что я невольно прижала руку к груди.

— И в чем же это во всем я была права?

— В том, что мы — члены великой семьи, а король Генрих — наш истинный король. Раньше я совершенно не понимал этого. Ты много раз говорила об этом, госпожа матушка, но я отказывался понимать. Зато теперь понимаю.

— Господь никогда не оставлял меня, — искренне призналась я, — неизменно руководил моими помыслами и поступками, а я всего лишь следовала Его мудрым советам. Но ответь, хочешь ли ты, чтобы впредь тобой руководила именно я?

И мой мальчик низко мне поклонился и торжественно воскликнул:

— Да, моя госпожа! Я горд и счастлив быть не только твоим сыном, но и твоим верным вассалом!

Я даже слегка отвернулась, скрывая от него, каким победоносным восторгом вспыхнуло мое лицо. Если королю Генриху удалось отвоевать Англию, то мне удалось отвоевать собственного сына. Ему всего тринадцать лет, но он уже принес мне присягу верности. Теперь он навечно мой! Невольные слезы навернулись мне на глаза, и я тихо промолвила:

— Я принимаю твою присягу.

Вскоре наш барк ткнулся носом в причал, матросы спустили сходни, и мой сын Генри продемонстрировал, какого учтивого кавалера сделал из него Херберт: он галантно подал мне руку и помог сойти на берег. Мы шли через сад, и мне казалось, что все вокруг улыбаются от радости, что вместе с нами ликует вся страна, что люди наконец-то взялись за ум, что теперь каждый вновь окажется на своем месте. И вот — наконец-то! — мы снова увидели нашего короля. Он восседал на высоком троне, бледное лицо его так и светилось от счастья, хотя я с трудом узнала в этом изможденном человеке прежнего Генриха, ведь он пять лет провел в заточении в Тауэре. Над королем распростерлось знамя Ланкастеров, расшитое красными розами; вокруг находились его придворные — все было в точности так, как в моем детстве, когда мать впервые привезла меня ко двору. И мне казалось, что я снова стала ребенком, что ко мне вновь вернулись мои детские восторги, что мы сумеем все начать заново.

А рядом со мной стоял мой сын, уже почти юноша, широкоплечий, красивый, с густой гривой каштановых волос, подстриженных по плечи; по-моему, за последние дни он успел еще больше вырасти. В эти минуты он был очень хорош собой, прекрасный сын прекрасной семьи. И с ним опять был его любимый дядя Джаспер. Нас полностью восстановили в правах, Джаспер снова стал графом Пембруком, а моего сына наконец-то поручили моим заботам. И я надеялась, что Англия вновь приходит в себя вместе со своим королем, очнувшимся от долгого сна.

— Ну как тебе? — тихонько спросила я, наклоняясь к сыну. — Теперь ты понимаешь? Я всегда свято верила в моего короля, моего кузена, и вот он вновь восседает на троне! Господь ни на миг не оставлял меня, я всегда чувствовала себя Его избранницей; не оставит Он и тебя. Я знала, что правление Йорка будет недолгим, знала, что все мы вновь займем в обществе подобающее нам место.

Посмотрев поверх плеча Генри, я заметила, как король кивнул Джасперу, явно подавая сигнал, что настала очередь моего сына.

— Ступай, — подтолкнула я своего мальчика. — Король желает видеть тебя, своего кузена.

Генри вздрогнул, но тут же с достоинством развернул плечи и направился к королевскому трону, держась с истинным благородством и спокойной уверенностью. Я не удержалась и шепнула мужу:

— Ты только взгляни, как он идет.

— Ну да, не хромает и ставит обе ноги, как полагается, одну за другой, — сухо и насмешливо произнес муж. — Вот уж действительно чудо.

— Он держится как настоящий аристократ, как принц, — поправила я его и даже чуть подалась вперед, чтобы не пропустить ни слова.

— Значит, это и есть мой кузен, юный Генри Тюдор? — обратился король к Джасперу.

Тот кивнул и пояснил:

— Да, это сын моего покойного брата Эдмунда. Его мать вторично вышла замуж, теперь она — леди Маргарита Стаффорд.

Затем Генри опустился перед королем на колени, и тот, наклонившись, благословляющим жестом коснулся его каштановых кудрей.

— Ну вот, — сказала я мужу, — теперь, надеюсь, моему сыну благоволит сам король. Мне кажется, он понимает, что у моего мальчика великое будущее, что он особенный. Король наш не зря считается святым; он имеет способность предвидеть и чувствует в моем Генри Божью благодать, как чувствую я.


Штормовой ветер, который после сокрушительного поражения на Эджкот-хилл помог бежать узурпатору Эдуарду с сообщниками и унес от английского берега их жалкое суденышко, дул почти всю зиму, заваливая наше побережье снегом и поливая дождями. Графство Суррей было почти полностью затоплено, да и во многих других местах приходилось копать канавы для отвода воды и даже строить дамбы для защиты от разлившихся рек. Арендаторы повсеместно запаздывали с уплатой налогов, неубранный урожай в полях промок насквозь. Моего мужа все это настроило на весьма пессимистичный лад; он был недоволен положением дел в стране и, кажется, связывал эти дожди и общее недовольство англичан с тем, что бывший узурпатор Йорк лишился власти.

Судя по слухам, королева Елизавета Вудвилл, которую любящий супруг бросил одну с детьми, а сам позорнейшим образом сбежал, по-прежнему пребывала в святом убежище Вестминстера и готовилась снова стать матерью. Но даже столь грубое нарушение законов церковного убежища, столь явное проявление полнейшего неуважения наш святой король Генрих ей простил; он не только не позволил изгнать ее из Вестминстера, но и послал к ней повитух и придворных дам, потребовав заботиться о ней должным образом. Меня не переставало удивлять, как этой женщине удается в любой ситуации привлечь к себе всеобщее внимание! Когда я, например, рожала своего сына Генри, мне помогали лишь две повитухи, которым, кстати, моя родная мать приказала в случае чего спасать ребенка, а мне позволить умереть. Зато эта Елизавета Вудвилл, скрываясь в убежище как предательница, получила помощь не только повитух, но и королевских врачей; кроме того, к ней допустили даже ее мать!

И она по-прежнему вызывала всеобщее восхищение, хотя, по-моему, давно уже никто не видел ее красоты, изрядно, на мой взгляд, поблекшей. Мало того, до меня дошел слух, что жители Лондона и фермеры Кента постоянно снабжают ее провизией, а Эдуард, находясь во Фландрии, поспешно собирает армию, намереваясь вызволить супругу. Я просто зубами скрежетала от злости, что свергнутая с трона Елизавета Вудвилл купается во всенародной любви. Мне казалось странным, как люди не понимают, что всю жизнь она только и пользовалась своим смазливым личиком и красивым телом, расставляя силки мужчинам и ухитрившись поймать в них даже самого короля. Подобное поведение никак нельзя было назвать ни благородным, ни благочестивым, и все же люди продолжали считать ее своей любимой королевой!

Но наиболее отвратительным было то, что Елизавете все-таки удалось родить Эдуарду сына. Этот мальчик не мог унаследовать трон, столь поспешно оставленный его отцом, но тем не менее был сыном Эдуарда Йорка; к тому же в его появлении на свет многие легковерные люди увидели руку Провидения: ведь семейству Йорк даже в тюрьме был дарован наследник.

Если бы я была монархом, то вряд ли стала бы столь щепетильно соблюдать законы священного убежища в отношении подобной персоны! Да и как осмелилась женщина, которую все считали ведьмой, просить защиты Святой церкви? Как могли рассчитывать на святое убежище дети такой женщины? Разве допустимо, чтобы целое семейство предателей продолжало преспокойно жить в самом сердце Лондона и пользоваться абсолютной неприкосновенностью? Пусть наш король действительно святой, но должны же были найтись рядом с ним люди, способные принимать разумные и взвешенные решения, способные вовремя посоветовать нашему слабохарактерному правителю, как именно лучше поступить. А эту Елизавету Вудвилл вместе с ее матерью Жакеттой Риверс, про которую теперь точно было известно, что она не только самая настоящая ведьма, но и предательница, следовало бы погрузить на корабль и отправить во Фландрию: пусть бы они там плели свои чары и торговали собственной красотой. Пожалуй, этим иностранцам они скорее пришлись бы по вкусу.

Испытанное в детстве изумленное восхищение Жакеттой Риверс, матерью Елизаветы Вудвилл, довольно быстро сменилось в моей душе откровенной неприязнью, когда я узнала, какого эта женщина сорта и какими способами помогает своей дочери подняться наверх, к королевскому трону. Вскоре у меня не осталось ни малейших сомнений, что ее красота и изящество, приведшие в восторг девятилетнюю девочку, — лишь маска, скрывающая самую что ни на есть греховную натуру. Ведь именно Жакетта позволила своей дочери стоять на обочине дороги, когда мимо проезжал молодой король; именно она была одной из немногих свидетелей их тайного венчания; именно она стала впоследствии первой дамой и, по сути, долгое время возглавляла двор Эдуарда Йорка. Ни одна женщина, обладающая понятиями о верности и чести, ничего подобного не стала бы делать. Как эта особа, ранее так преданно служившая Маргарите Анжуйской и считавшаяся ее лучшей подругой, могла затем преклонять колено перед своей собственной легкомысленной дочерью? Жакетта была герцогиней[27] королевской крови, она вместе с английской армией побывала во Франции, однако, овдовев, вышла замуж за бывшего оруженосца своего мужа, причем сделала это с шокирующей поспешностью. Наш добросердечный король простил ей столь неосторожное поведение, свидетельствовавшее лишь о ее похотливости, и вскоре новый муж Жакетты, Ричард Вудвилл, уже мог называть себя лордом Риверсом,[28] приняв этот титул в качестве дани старинным языческим традициям ее семьи, в которой издавна почитали за свою прародительницу богиню рек и ручьев. С тех пор скандалы и слухи о том, что Жакетта водится с самим дьяволом, преследовали ее, подобно водам, стекающим с вершины холма. И дочь такой женщины думала, что может быть королевой Англии! Ничего удивительного, что мужа Жакетты, Ричарда Вудвилла, постигла страшная смерть,[29] а ее дочь вместе со своими детьми была не только сброшена с трона, но оказалась почти в тюрьме. Пожалуй, лучше б она воспользовалась своей черной магией и улетела прочь или призвала на помощь воды реки и уплыла по ним навстречу спасению.

ВЕСНА 1471 ГОДА

С сэром Генри я, разумеется, не обсуждала свои мысли; он и без того был чрезвычайно мрачен в те темные ветреные дни января и февраля; порой мне даже казалось, что он печалится по поводу вынужденной ссылки короля Эдуарда. Однажды вечером за обедом я не выдержала и спросила, уж не болен ли он.

— Нет, — ответил супруг, — просто испытываю сильную тревогу.

— Неужели наш Генри в опасности? — тут же всполошилась я.

Но муж с усталой улыбкой заверил меня, что моему сыну ничто не угрожает.

— Я первым делом сообщил бы тебе, если б получил от Джаспера дурные вести. Нет, они оба сейчас в Пембруке, и мы, пожалуй, могли бы навестить их, как только завершатся эти бесконечные дожди и дороги немного просохнут. Если, конечно, не возникнет еще каких-нибудь неприятностей.

— Неприятностей? — эхом откликнулась я.

Муж оглянулся на виночерпия у себя за спиной, обвел глазами просторный зал, полный слуг и вассалов, и, понимая, что они могут прислушиваться к нашей беседе, тихо произнес:

— Обсудим это чуть позже.

Я едва дождалась момента, когда мы наконец остались наедине у меня в спальне. Мой супруг, приказав подать нам горячего вина, сдобренного специями, отпустил слуг и уселся у камина. И я, внимательно посмотрев на него, подумала, что сегодня вечером он, пожалуй, выглядит куда более старым и усталым, чем на свои сорок пять. Я понимала, что сейчас он как раз в таком возрасте, когда мужчина способен из любого пустяка сделать массу нелепых выводов. Но ведь если мой сын Генри здоров и на троне по-прежнему король Генрих, то о чем же нам беспокоиться? Каких еще неприятностей ждать?

— Мне, право, очень жаль, что ты так сильно встревожен, — начала я. — Прошу, расскажи мне: в чем дело? Может, вместе мы придем к выводу, что это и яйца выеденного не стоит?

— Я получил письмо от одного человека, который по-прежнему верен Йорку и считает, что я тоже верен ему, — с мрачным видом промолвил сэр Генри. — Это вызов.

— Вызов? — не сразу сообразила я, решив сначала, что он имеет в виду вызов в суд. И только потом до меня дошло: Йорк опять собирает армию и призывает своих прежних сторонников. — Господи помилуй! Неужели затевается очередной мятеж?

Сэр Генри кивнул.

— Значит, Йорк снова плетет заговор и обратился к тебе за помощью? — уточнила я.

— Да.

Мой муж тяжко вздохнул, а я, на мгновение совершенно позабыв о страхе и опасности, с трудом подавила желание рассмеяться. Тот, кто прислал ему письмо с подобным предложением, вряд ли достаточно хорошо его знает, раз так уверен, что он как верный йоркист незамедлительно подчинится первому же распоряжению Йорка, снова соберет своих солдат и с готовностью отправится за него сражаться. Мой супруг никогда не отличался воинственностью и был из числа самых что ни на есть ленивых вояк. На мой взгляд, в нем и в помине не было ничего героического.

— Эдуард планирует вторжение и твердо намерен вернуть свое королевство, — продолжал муж. — Значит, опять начнутся эти бесконечные баталии.

Теперь тревога охватила и меня. Вцепившись в подлокотники кресла, я сердито бросила:

— Это вовсе не его королевство!

Муж только плечами пожал.

— Чье бы оно ни было, Эдуард намерен за него побороться.

— Ох, нет! — вырвалось у меня. — Неужели снова война? Неужели он рассчитывает на победу? Генрих только что вновь утвердился на троне… Всего каких-то месяцев пять назад, верно?

— Мой друг, который просил меня поддержать Эдуарда, сообщил и еще кое-что. Это весьма важные сведения — ведь он не только человек, преданный Эдуарду, он еще и друг его брата Георга, герцога Кларенса.

Я напряженно ждала от мужа дальнейших подробностей. Я прекрасно понимала: Георгу Кларенсу ничего не стоит в очередной раз переметнуться на сторону победителя. Однако сейчас он, пожалуй, слишком многое поставил на кон: превратился во врага собственному брату и в марионетку Уорика, женившись на его дочери. Но самое главное, он числился вторым среди наследников престола после принца Уэльского. Не говоря о том, что Георг был ключевой фигурой королевского двора, любимым кузеном короля Генриха. Нет, рассуждала я, герцог Кларенс сжег свои корабли и теперь, порвав с братом, вряд ли сможет вернуться назад. Да Эдуард его и не примет.

— И что же Георг Кларенс? — осведомилась я.

— А Георг Кларенс хочет вновь под крыло старшего брата, — ответил мой муж. — Таким образом, трое сыновей Ричарда Йорка опять объединятся.

— Ты обязан немедленно доложить об этом королю! И Джасперу тоже, — потребовала я. — Они должны знать; они должны быть готовы!

— Я уже отослал письма и в Уэльс, и в королевский дворец, — кивнул муж. — Но вряд ли я поведал им нечто такое, о чем они не слышали. Всем известно, что Эдуард собрал во Фландрии армию и вооружает ее, дабы вскоре снова явиться сюда и потребовать назад свой трон. А Генрих… Не уверен, что ему сейчас есть хоть какое-то дело до всего этого. Полагаю, кроме собственной души, его в настоящее время ничего не интересует. Если честно, он, по-моему, был бы даже рад передать Эдуарду трон и удалиться в монастырь, где с полным удовольствием целые дни проводил бы в молитвах.

— Но ведь сам Господь призвал его на царство! — возразила я.

— В таком случае Господу придется как-то помочь ему, — пожал плечами сэр Генри. — Впрочем, королю мало будет одной лишь Божьей помощи; его надо поддерживать со всех сторон, если он действительно хочет оказать сопротивление Эдуарду.


Весть о том, что королю необходима помощь, вскоре разнеслась по всей Англии, и мой кузен Эдмунд Бофор, герцог Сомерсет, собрался к нам с визитом. Готовясь к его приезду, я отправила слуг не только в Гилдфорд, но и на побережье за всякими деликатесами. Так что пока его светлость гостил у нас, мы каждый день устраивали маленький пир. Герцог даже особо поблагодарил меня за радушие, когда мы вечером сидели у камина в моей гостиной. Сэр Генри как раз на минуту вышел по каким-то своим делам. Выслушав похвалы Бофора, я с улыбкой поклонилась ему, хотя совершенно точно знала: он здесь отнюдь не с целью лакомиться устрицами из Суссекса или вишнями в горшочках из Кента.

— Вы принимаете меня просто по-королевски, — заметил герцог, пробуя засахаренные сливы. — А что, эти сливы из вашего сада?

— Да, урожай прошлого года, — подтвердила я. — Тот год был на редкость удачным для фруктов.

Хотя на самом деле и наш фруктовый сад, и все наше хозяйство были мне в высшей степени безразличны.

— Тот год был на редкость удачным для всей Англии, — подхватил герцог. — Наш король вернулся на трон, а узурпатора наконец-то изгнали из страны. Клянусь, леди Маргарита, нам ни в коем случае нельзя допустить, чтобы эти мерзавцы снова сюда заявились. Нельзя позволить им вновь свергнуть нашего доброго короля.

— Да, я полностью с вами согласна, — спокойно произнесла я. — Кому, как не мне, понимать такие вещи. Ведь моего сына, племянника самого короля, отняли у меня и отдали под опеку предателя! Но теперь, слава Богу, он снова со мной, и мне удалось воскресить в нем веру в справедливость подобно тому, как Господу нашему удалось вернуть к жизни умершего Лазаря.[30]

— Ваш супруг, леди Маргарита, повелевает большей частью Суссекса, его влияние распространяется и на Кент, — гнул свое герцог, не обратив ни малейшего внимания на мое упоминание о Лазаре. — У него целая армия вассалов, готовых воевать за него, если он прикажет. Флот Йорка, вполне возможно, направится как раз к вашим берегам. Мы должны знать, останется ли ваш муж верным своему королю, призовет ли своих вассалов на его защиту. Боюсь, у меня есть веские причины сомневаться в этом.

— Мой муж более всего дорожит миром, — весьма некстати вставила я.

— Мир всем нам дорог, — ответил герцог, — однако мужчины порой просто вынуждены охранять свою собственность. А сейчас все мы должны встать на защиту своего короля. Если Йорк высадится на английском побережье со своей армией фламандских наемников и ему удастся одержать над нами победу, никто из нас никогда уже не сможет чувствовать себя в полной безопасности — даже на своих землях и при всех своих титулах. Это же касается и наших наследников. Как вы, например, отнеслись бы к тому, если бы вашего сына вновь стал воспитывать закоренелый йоркист? А потом если бы этот йоркист воспользовался его наследством? И женил бы его на какой-нибудь подходящей особе, допустим, на одной из дочерей Эдуарда Йорка? Разве вам никогда не приходило в голову, что Елизавета Вудвилл — если, конечно, ей удастся снова завладеть короной, — вполне может обратить взгляд своих алчных серых глаз на вашего сына и его наследство? Она уже провернула подобное с вашим племянником, юным герцогом Бекингемом, женив его на своей сестре Екатерине, что было весьма для нее выгодно. О, это поистине шокирующий мезальянс! Неужели вы надеетесь, что, вернув себе трон, Елизавета упустит такую прекрасную возможность и не женит вашего сына на одной из своих бесконечных дочек?

Я встала, подошла совсем близко к камину и некоторое время задумчиво смотрела на пламя. Жаль, думала я, что у меня нет того дара провидения, каким обладает бывшая королева Елизавета Йоркская. Неужели ей известно заранее, что ее муж вскоре явится сюда спасти из заключения в Вестминстере и ее, и новорожденного сына? Неужели она способна уже сейчас предугадать, победит Эдуард или проиграет? Обладает ли она способностью призывать ветер свистом и просить его о помощи, дабы корабли ее мужа могли беспрепятственно пристать к английскому берегу? Если верить слухам, именно свистом она и вызвала тогда тот ветер, что так помог Эдуарду бежать отсюда.

— Я бы с удовольствием сказала, что мой муж непременно поддержит вас и мечом, и золотом, и вассалами, — наконец тихо промолвила я, — но я могу лишь попытаться убедить его выступить на стороне короля. Впрочем, я и так уже это делаю. Попробую сама поговорить с нашими вассалами и ясно дам понять, что буду весьма ими довольна, если они, объединившись в боевые отряды, пойдут воевать за настоящего короля. Сэр Генри всегда очень долго колеблется и размышляет, он не любит сразу переходить к активным действиям. Право, я бы и хотела пообещать вам нечто большее, кузен, но, увы, к своему стыду, не могу этого сделать.

— Неужели он не понимает, что так вы можете потерять все? Не понимает, что у вашего сына будут снова отняты и титул, и богатое наследство?

— Да нет, все он понимает, но на него оказывают сильное давление и лондонские торговцы, и другие его деловые партнеры. Все они считают, что только Йорк способен установить и поддерживать мир в стране, только он способен заставить наши суды работать так, чтобы любой мог добиться истинной справедливости. Кроме того, мой супруг прислушивается к мнению некоторых своих вассалов, наиболее знатных, разумеется, и кое-кого из наших соседей-аристократов. Ведь далеко не все, кузен, думают так, как мы с вами. Многие действительно предпочитают Йорка и утверждают, что именно он принес в Англию мир и справедливость, а с тех пор, как его вынудили бежать, в стране вновь воцарились беспорядки и неуверенность в завтрашнем дне. Многим кажется, что Эдуард, молодой и сильный, действительно хорошо управляет страной, тогда как король Генрих, болезненный и слабовольный, полностью под каблуком у жены.

— Не могу этого отрицать, — раздраженно бросил герцог. — И все же Эдуард Йоркский ненастоящий король! Будь он хоть самим пророком Даниилом,[31] осуществляющим правосудие, будь он хоть самим Моисеем,[32] устанавливающим прекрасные законы, все равно он был и остается предателем. А нам надлежит следовать за истинным нашим королем, иначе мы и сами станем предателями.

В этот момент дверь отворилась и вошел мой супруг. Улыбаясь во весь рот, он извинился:

— Прошу прощения, но у нас в конюшне случилась небольшая неприятность: какой-то дурак перевернул жаровню, поднялась страшная суматоха, все носились туда-сюда, пытаясь справиться с огнем, так что мне пришлось спуститься и проверить, все ли потушено. Было бы ужасно, если бы наш благородный гость сгорел в собственной постели из-за чьей-то дурацкой оплошности!

Он еще раз любезно улыбнулся герцогу, и в эту минуту по его улыбке, такой искренней и теплой, по его доброжелательной манере, начисто лишенной страха, исполненной уверенности в себе и собственной правоте, мы с герцогом, кажется, оба поняли: сэр Генри не поедет на войну и не будет защищать короля Генриха.


Через несколько дней мы получили известие о том, что Эдуард Йоркский со своим войском высадился на английском берегу, но не там, где ожидали, а значительно севернее. Ветер, вызванный королевой-ведьмой, помог его судам войти в безопасную бухту. Оттуда Эдуард пешим маршем добрался до Йорка и попросил жителей города открыть ворота, но не как королю, а якобы для того, чтобы снова стать главой герцогства. Горожане, проявив невероятную глупость, позволили себя одурачить и открыли ворота. Разумеется, туда сразу же слетелись сторонники Йорка, и всем стали ясны его истинные предательские планы. Причем на его стороне снова оказался Георг Кларенс, эта сума переметная, которому даже при его недалекости и легковесности не потребовалось много времени понять, что его будущее как сына Ричарда Йорка и брата Эдуарда Йорка будет куда более светлым, если трон вновь займет Эдуард. Георг снова стал признаваться в любви к своему брату и поспешил объявить во всеуслышание, что присяга, которую он принес королю Генриху и своему тестю Уорику, была его величайшей ошибкой. Из этого я сделала только один вывод: теперь мой сын наверняка лишится и титула, и наследства, так как все снова перейдет к братьям Йорк; и сколько бы писем я ни отправила герцогу Кларенсу, он ни за что не вернет моему Генри титул графа Ричмонда. Мне казалось, что в одно мгновение все вокруг залил яркий солнечный свет — это над Англией опять всходили три солнца Йорка. И зайцы в полях скакали, точно безумные, сражаясь друг с другом, да и вся страна, судя по всему, сошла с ума, как эти мартовские зайцы.

Удивительно, но Эдуард достиг Лондона, не встретив на пути ни единого препятствия; жители городов, всячески выражая свою любовь, настежь распахивали перед ним ворота. И вскоре он благополучно воссоединился со своей женой и детьми, словно его совсем недавно не гнали, как дикого зверя, словно ему не пришлось бежать из родной страны за море, спасая свою жизнь.

Услышав о его успехах от посланного Сомерсетом гонца, который прибыл к нам совершенно измученный на загнанной лошади, я скрылась у себя в спальне и долго молилась, преклонив колена и размышляя о Елизавете Вудвилл, которую до сих пор все продолжали называть красавицей. Я представляла себе, как она, держа на руках младенца сына и собрав вокруг себя целый выводок дочерей, вдруг резко вскочила, когда дверь с грохотом открылась и Эдуард Йоркский широкими шагами вошел в комнату, неизменно победоносный. Я провела на коленях два долгих часа, но не могла молиться ни за победу моего короля, ни за мир. Лишь одна картина стояла у меня перед глазами: с какой радостью Елизавета бросается в объятия Эдуарда, зная, что он, ее муж, — самый смелый и деятельный человек в королевстве; как она демонстрирует ему новорожденного сына и как льнут к отцу окружившие их дочери. Пытаясь прогнать это видение, я взяла четки и снова попробовала молиться. Я просила о спасении моего короля, но на самом деле думала лишь о том, что безумно завидую этой женщине, которая, будучи куда менее знатной и куда хуже образованной, чем я, и, несомненно, куда менее угодной Богу, может вот так кинуться к мужу и показать ему долгожданного наследника, испытывая при этом твердую уверенность: уж ее-то супруг наверняка будет биться за свою жену и детей и защитит их от любой напасти. Почему, рассуждала я, эта женщина, определенно не являющаяся избранницей Божьей и (в отличие от меня) не отмеченная никакими признаками Его благосклонности, должна быть королевой Англии? Почему, по какой таинственной причине — видимо, слишком значительной, чтобы у меня хватило ума ее постичь, — Господь упустил из виду меня?

Когда я покинула спальню, то обнаружила, что мой супруг с мрачным лицом сидит в большом зале за столом, а около него стоит его управляющий и подкладывает на подпись одну бумагу за другой. Рядом возился какой-то клерк — топил воск и ставил на документы печать сэра Генри. Мне и минуты хватило по всем этим признакам определить: начинается подготовка к военным действиям. Значит, мой муж все-таки решил сражаться и призвал своих вассалов! Сердце мое взвилось и затрепетало, точно жаворонок в небе; слава богу, наконец-то он осознал свой священный долг! Лицо мое светилось радостью, когда я, подойдя к столу, сказала:

— Да благословит Господь тебя и твою работу, муж мой.

Но он не улыбнулся, лишь устало на меня посмотрел; глаза его были печальны, а руки продолжали двигаться, почти машинально выводя: «Генри Стаффорд». Когда он расписался на последнем листе, клерк капнул воском, приложил печать и вручил свернутый и вложенный в футляр документ секретарю.

— Отошлите все немедленно, — велел мой супруг.

Резко оттолкнув стул, он поднялся из-за стола, шагнул ко мне, крепко взял за руку и куда-то повел — видимо, подальше от управляющего и клерка, старательно собиравших бумаги, чтобы отнести их на конюшенный двор, где уже ждали гонцы.

— Жена, мне нужно кое-что тебе сообщить, и, боюсь, тебя это расстроит, — начал сэр Генри, когда мы остались одни.

Я покачала головой. Я думала, он собирается сообщить, что отправляется на войну с тяжелым сердцем, поскольку опасается оставлять меня одну. Поэтому после недолгой паузы я стала заверять его, что ничего не боюсь, раз он поступает согласно воле Божьей.

— Честное слово, муж, я даже рада…

Но он, нежно коснувшись моей щеки, прервал мою пламенную речь:

— Я созываю своих людей вовсе не для службы королю Генриху. Отныне я намерен служить королю Эдуарду.

До меня даже как-то не сразу дошел смысл этих простых фраз. Но потом душу мою сковал такой ужас, что я не могла издать ни звука. Из-за моего упорного молчания сэр Генри решил, будто я не расслышала, и повторил:

— Я намерен отныне служить королю Эдуарду Йоркскому, а не Генриху Ланкастеру. Мне очень жаль, если я разочаровал тебя этим известием.

— Разочаровал?

Он признался, что стал предателем, и теперь его заботит, не разочарована ли я?

— Мне очень жаль, если это так.

— Но мой кузен специально приезжал к нам убедить тебя воевать за…

— И в результате я лишний раз убедился, что нам необходим сильный король, который навсегда прекратит войны. Иначе герцог и ему подобные так и будут уничтожать друг друга, пока не разорвут Англию на куски. Когда твой кузен заявил, что готов сражаться бесконечно, я понял: так или иначе, а ему не миновать поражения.

— Но Эдуард по закону не должен быть королем! И никакого мира он в страну не принесет.

— Дорогая моя, тебе самой прекрасно известно, что это не так. Ведь единственный мирный период за последние десять лет — это период его правления, а теперь к тому же у него есть сын и наследник. Если будет на то воля Божья, Йорки надолго останутся у власти и наконец-то прекратят эти вечные междоусобицы.

— Но он же бастард![33] — вскричала я, вырывая свою руку у мужа. — Он не наследник короля. Его персона не является священной. Он просто узурпатор. И ты призываешь служить этому предателю не только своих вассалов, но и моих? Моих вассалов с моих земель? Ты поднимешь и мой штандарт со знаменитой «решеткой» Бофоров, выступая на стороне Йорка?

Сэр Генри кивнул и смиренно пробормотал:

— Я догадывался, что тебе это не понравится.

— Да я скорее умру, чем стану спокойно смотреть на это!

Он ласково улыбнулся и покачал головой, словно я попросту по-детски все преувеличиваю.

— Ну а если ты проиграешь? — спросила я. — И прославишься как хамелеон, как предатель, решивший поддержать Йорка? Неужели ты надеешься, что Генрих снова призовет ко двору твоего пасынка — моего сына — и вернет ему титул графа Ричмонда? Что он, как раньше, благословит моего мальчика, если выяснится, что ты опозорил не только себя, но и меня?

Выслушав эту гневную тираду, сэр Генри поморщился, но продолжал гнуть свою линию.

— Я уверен, что поступаю правильно. И не сомневаюсь в победе Йорка.

— В битве с Уориком? — усмехнулась я. — Да Уорика ему никогда в жизни не одолеть. В прошлый раз, между прочим, у него ничего не вышло, Уорик заставил его спасаться бегством. А еще раньше, еще до того, как он сбежал из Англии, Уорик даже взял его в плен. Твой Эдуард — ученик Уорика, а не его учитель.

— В тот раз Эдуарда попросту предали, — возразил мой муж. — Он оказался практически в одиночестве, с малочисленным отрядом, вдали от своей основной армии. Но теперь он прекрасно знает всех своих врагов, да и верных людей успел призвать на помощь.

— То есть, по-твоему, он победит? — уточнила я, запинаясь от охватившего меня отчаяния. — Значит, ты готов посадить Эдуарда на трон, который по праву принадлежит моей семье? А ты подумал, что станется со мной? С моим сыном? С Джаспером? Неужели ему снова придется скрываться и жить в ссылке, потому что ты решил переметнуться в лагерь нашего врага? Неужели ты станешь причиной того, что мой сын и его дядя будут изгнаны из Англии? Или, может, ты хочешь, чтобы и я тоже навсегда покинула родину?

Он вздохнул и ответил:

— Если я буду преданно служить Эдуарду, если он будет доволен мной, он, конечно же, наградит меня. И возможно, снова пожалует твоему Генри титул графа Ричмонда. Пойми, Маргарита, жена моя любимая, английский трон больше не будет принадлежать Ланкастерам. И если честно, это семейство — твое семейство — не заслуживает того, чтобы им владеть. Наш король давно и тяжело болен; он попросту безумен и совершенно неспособен управлять страной. А королева, это кошмарное существо, является воплощением тщеславия и болезненного честолюбия. Что же касается их сына, то он прирожденный убийца. Можешь ты представить себе, как нам, да и всем в Англии, придется страдать, если нынешний принц Уэльский когда-нибудь окажется на престоле? Такому принцу и такой королеве я служить отказываюсь! В стране действительно нет лучшего правителя, чем Эдуард. А принцип наследования по старшинству — это в данном случае…

— Что? — вскричала я.

— Недальновидность, — заключил он просто, — и полная безнадежность. Наш король святой, но руководить страной не в состоянии, а его сын — настоящий дьявол, и уж он-то править Англией никак не должен.

— Если ты так поступишь, я никогда тебе этого не прощу, — поклялась я и, чувствуя, что слезы текут у меня по щекам, сердито смахнула их. — Никогда не прощу тебе, если ты будешь воевать против нашего законного короля, моего кузена. И никогда больше не назову тебя мужем; запомни: ты для меня умрешь.

Сэр Генри печально посмотрел на меня, словно я была лишь капризным ребенком, и произнес:

— Собственно, я предполагал, что ты воспримешь это подобным образом. Хотя, на мой взгляд, я поступаю так, как будет лучше для нас обоих. И как будет лучше для всей Англии. Полагаю, лишь немногие способны сказать это в такие смутные времена.

АПРЕЛЬ 1471 ГОДА

Эдуард прислал из Лондона призыв собираться под знамена Йорков, и мой муж во главе своего войска отправился туда поддержать своего нового господина. Он так торопился в путь, что половина его людей оказалась неэкипированной, и он велел старшему конюху проследить, чтобы острое дреколье и только что выкованные мечи погрузили на повозки и отправили вдогонку ушедшему войску.

Я спустилась на конюшенный двор, собираясь присутствовать при построении. Многие из этих людей, участвуя в бесконечных междоусобицах, уже воевали и во Франции, и в Англии. Это было поколение, привыкшее к битвам, привыкшее к опасности и слишком хорошо знакомое с жестокостью. На какое-то мгновение у меня мелькнула мысль: «Вот почему мой муж так стремится к миру!» Но затем я опять вспомнила, что он решил поддержать не того короля, и мой гнев разгорелся с новой силой.

Сэр Генри вышел из дома в своих лучших сапогах и в том самом теплом дорожном плаще, который отдал мне, когда мы ездили на свидание с моим сыном. Тогда я была безмерно благодарна ему за доброту и внимание, но с тех пор он так сильно меня разочаровал, что теперь при его появлении мое лицо застыло как камень, и я лишь холодно взглянула на него, хотя прекрасно видела, с какой собачьей преданностью он на меня смотрит.

— Ты, конечно, простишь меня, если, когда мы победим, я привезу домой твоего мальчика? — с надеждой спросил муж.

— Вы с ним будете по разные стороны баррикад, — ледяным тоном возразила я. — Ты будешь бороться за одного короля, а мой сын и мой деверь — за другого. Или, по-твоему, я должна выразить надежду, что моего деверя Джаспера убьют в бою? Ведь только в этом случае моему сыну потребуется новый опекун. Нет, я отказываюсь на это надеяться.

Муж вздохнул.

— Пожалуй, ты права. Но может, ты хотя бы благословишь меня?

— Как же я могу благословить тебя, если ты проклят из-за собственного нечестивого выбора? — изумленно воскликнула я.

На этот раз он даже не сумел заставить себя улыбнуться.

— Ну что ж, жена… Будешь ли ты молиться, чтобы я уцелел во время сражений?

— Да, буду молиться — но за то, чтобы ты хотя бы в пылу схватки понял истинный смысл происходящего и незамедлительно перешел на другую сторону, — заявила я. — Правда, ты мог бы сделать это и раньше, а потом приложить все усилия, чтобы твоя сторона победила. Вот тогда я действительно стала бы молиться за твою победу.

— Но это была бы уже полная беспринципность с моей стороны, — мягко заметил муж.

Преклонив предо мной колено, он взял мою руку и поцеловал ее, однако я застыла как вкопанная, упрямо не желая коснуться его головы благословляющим жестом. Вздохнув, он поднялся и молча направился к сажальному камню. Я услышала, как он что-то проворчал, с некоторым трудом забираясь в седло, и мне вдруг стало жаль этого уже немолодого человека, который всегда так сильно любил свой дом и всегда с такой неохотой его покидал. Но вот жарким весенним днем ему пришлось этот дом покинуть для участия в совершенно ненужной ему войне.

Развернув коня, сэр Генри отсалютовал мне поднятой рукой и сказал:

— Прощай, Маргарита. И я все-таки добавлю: «Да хранит тебя Бог», хотя сама ты не желаешь произнести эти слова.

Наверное, с моей стороны было очень нехорошо стоять, точно каменное изваяние, опустив руки по швам и насупив брови. Однако я не послала уезжающему на войну мужу воздушного поцелуя, не благословила его и даже не попросила вернуться назад целым и невредимым. Я отпустила его без единого звука или жеста любви, поскольку считала, что раз он собирается воевать на стороне моего врага, то и сам стал моим врагом.


О муже я услышала всего через несколько дней. Его второй оруженосец поспешно вернулся, потому что забыл кольчужный подшлемник, и привез мне завещание супруга, написанное, видимо, в страшной спешке; скорее всего, перед началом боя.

— Но зачем ему понадобилось составлять завещание? — холодно осведомилась я, когда оруженосец передал мне документ. — Или он уверен, что погибнет?

— Сэр Генри пребывает в крайне мрачном расположении духа, — честно признался юноша. — Не хотите ли, госпожа, передать ему письмо и немного его приободрить?

— Никакого письма, — отрезала я и отвернулась.

Ни один из тех, кто сражается под знаменем Йорка, а значит, и против интересов моего сына, не получит от меня ни слова надежды или ободрения! Да и как я могу поддерживать этих предателей? Нет, в моих молитвах иные просьбы: Йорк должен потерпеть поражение и навсегда лишиться трона; и все они, в том числе и мой супруг, должны оказаться среди проигравших. Я, конечно, не буду просить Господа, чтобы моего мужа убили в бою, но, клянусь, большего я сделать для него не в силах.


Всю ту ночь до самого утра я простояла на коленях, моля Бога даровать победу дому Ланкастеров. Наш слуга принес слух, что в пригородах Лондона собирается огромное войско, намеренное вступить в схватку с королевской армией, численность его превышает несколько тысяч, а битва, скорее всего, состоится неподалеку от Оксфорда. Эдуард планировал двинуться со своим войском по западной дороге навстречу противнику, и я очень надеялась, что Уорик сумеет его одолеть, даже если ему придется сражаться сразу со всеми сыновьями Ричарда Йорка — Георгом Кларенсом, Ричардом Глостером и их старшим братом, которого они оба поддерживают. Уорик считался в Англии одним из самых опытных полководцев; собственно, именно он и обучил братьев Йорк военному искусству. К тому же сейчас в распоряжении Уорика была куда большая армия, чем у этих Йорков, да и боролся он за правое дело. Наш король, помазанник Божий, святой человек, находился в плену, заключенный в Тауэр по приказу узурпатора. Разве мог Господь допустить, чтобы этот узурпатор снова пришел к власти? Мой муж, возможно, был сейчас там, среди воинов Йорка, и я понимала, что должна молиться и за его поражение. Я должна молиться за победу Ланкастера, за победу Джаспера, за победу моего сына Генри!


Каждый день я посылала в Гилдфорд гонца выведать новости. Я очень надеялась, что к нам заедет кто-нибудь из Лондона и расскажет о событиях на полях сражений; но никто к нам не заезжал, мы так толком и не знали, что там творится, пока не вернулся один из наших вассалов. Он примчался верхом на украденном коне (а вскоре за ним последовали и все остальные) и сообщил, что сэр Генри тяжело ранен и близок к смерти. Я слушала его, стоя в полном одиночестве посреди конюшенного двора, пока кто-то не догадался послать за одной из моих фрейлин; та мигом примчалась и поддерживала меня все время, пока этот человек говорил о битве, кляня переменчивость фортуны и царившую на поле боя неразбериху. Оказалось, в густом тумане их обошли с фланга, затем граф Оксфорд переметнулся на сторону противника, или, по крайней мере, кто-то решил, что переметнулся, и возникла паника. Особенно когда граф напал на своих,[34] а чуть погодя из тумана, точно призрак или даже сам дьявол, появился Эдуард. Он так решительно повел свое войско в атаку, что армия Ланкастера вынуждена была отступить.

— Я немедленно поеду и заберу мужа домой. Приготовьте повозку и все необходимое, — приказала я управляющему сэра Генри, — да положите туда перину, одеяла и тому подобное. Ну и конечно, бинты и лекарства.

— Сейчас же разыщу врача и велю непременно отправиться с вами, — ответил управляющий.

Я восприняла это как упрек, ведь сама я за ранеными никогда не ухаживала и в целебных травах совершенно не разбиралась.

— Хорошо. И еще пригласите священника, — строго произнесла я.

Управляющий вздрогнул, видимо, подумал, что его хозяин при смерти и ему нужно будет исповедаться.

— Мы тронемся в путь как можно скорее, — прибавила я сухо. — Сегодня же.

Сама я скакала верхом, следом за мной тащилась довольно неуклюжая крытая повозка. Путешествие оказалось трудным, дороги раскисли, и мы достигли Барнета, когда уже сгущались весенние сумерки. Повсюду вдоль дороги мы встречали людей, которые умоляли нас помочь им добраться домой; некоторые просто тихо лежали на земле под зеленой изгородью и умирали от ран, потому что не нашлось ни друзей, ни родных, которые могли бы о них позаботиться. А порой нам приходилось уступать дорогу, поскольку ее преграждали отряды вооруженных людей, спешивших воссоединиться с той или иной армией. Я видела множество страшных вещей: человека, у которого мечом была отрублена половина лица; несчастного, который все пытался как-то подвязать рубахой живот и не дать собственным внутренностям вывалиться наружу; а двое израненных воинов, обнявшись и шатаясь как пьяные, брели по направлению к дому, хотя на двоих у них было всего три ноги. То и дело я съезжала с дороги и ехала по бездорожью, срезая углы, лишь бы быть подальше от этих ужасных страданий, этих истерзанных, умирающих людей; а если кто-то из них вдруг направлялся прямо ко мне, я, стараясь не смотреть на него, пришпоривала коня и скорей проносилась мимо. Повсюду поля были усеяны брошенным оружием и телами погибших — казалось, война вырастила там свой жуткий урожай.

Нам встретилось немало женщин; они, точно стая ворон, облепляли раненых и обшаривали их карманы в поисках денег или драгоценностей. Порой к моему коню трусцой подбегала перепуганная лошадь без седока и жалобно ржала, словно прося взять ее с собой или хотя бы утешить. Видела я и трупы тех рыцарей, которых сначала стащили с коня, а уж потом, на земле, прикончили; одного из них столь хорошо защищали доспехи, что он так и умер внутри них; его лицо под шлемом и опущенным забралом превратилось в кровавую кашу; а когда один из мародеров потянул за шлем, желая снять его, вместе со шлемом с плеч снялась и голова. Заметив, что сквозь щели шлема течет мозговая жидкость, я до боли стиснула четки, без конца повторяя про себя «Ave Maria» и стараясь усидеть в седле. Я вообще с трудом подавляла обморочную слабость и подступавшую тошноту; даже мой конь ступал осторожно и осмотрительно, будто и его тоже отвращал запах крови, будто и он понимал, как здесь опасно. Но все-таки Артур был опытным боевым конем, а я-то прежде и не догадывалась, до чего страшны последствия любой битвы. Я вообще понятия не имела, что такое война и поле брани.

И я никак не могла поверить, что и на долю Жанны д'Арк выпали те же испытания. Она мне всегда представлялась безупречно чистой, в сверкающих доспехах, верхом на белом коне и под развевающимся флагом с вытканными на нем лилиями и ангелами. Я никогда не думала о том, что ей не раз приходилось скакать сквозь кровь и грязь кровопролитных сражений, что она тоже, как и я, видела ужасные последствия войны. Я размышляла о том, что если все это делается по воле Господа, то какие же порой странные, чудовищные формы принимает Его воля. Я и не догадывалась, как на самом деле злобен бог войны. И никогда не предполагала, что святое божество способно призывать к свершению таких жестокостей и обрекать людей на подобные мучения. Мне казалось, что мы движемся по долинам царства смерти, да и сами напоминаем безжалостных вестников смерти — мы даже водой ни с кем не делились, хотя многие умоляли нас об этом, тянули к нам руки и указывали на свои окровавленные рты с выбитыми зубами. Если честно, мы просто боялись останавливаться, ведь если бы мы дали напиться кому-то одному, все они тут же бросились бы на нас. Нашему старшему конюху, ехавшему впереди, приходилось расчищать путь кнутом и криками: «А ну разойдись! Дорогу леди Маргарите Стаффорд!», и раненые, с трудом волоча ноги, расступались и давали нам проехать, закрывая лица от свистящего в воздухе бича.

Отправленный вперед слуга вернулся и сообщил, что отыскал моего мужа в одной из гостиниц селения Ветстоун. Гостиница эта, расположенная на грязной улочке, представляла собой обыкновенную деревенскую пивную с парой комнат для путников. Я не решалась спешиться: мне было страшно находиться рядом с этими ходячими мертвецами; но потом я все же слезла с коня и вошла в гостиницу. Я очень боялась, что муж окажется столь же ужасно изуродованным, изрубленным боевым топором, как и те люди на дороге. Но, зайдя в одну из задних комнат, я обнаружила, что он в чистой рубахе лежит на походной кровати, а живот его аккуратно и туго перетянут шарфом. На шарфе, впрочем, все сильнее расплывалось большое кровавое пятно, и я поняла, что рана у него действительно очень серьезная. Когда я появилась, Генри повернулся ко мне и даже сумел изобразить некое подобие улыбки.

— Ах, Маргарита, — с трудом вымолвил он, — не стоило тебе приезжать.

— Ничего, я добралась вполне благополучно. За мной следует крытая повозка; мы заберем тебя домой.

При одном лишь упоминании о доме его лицо осветилось радостью.

— Это хорошо; я буду рад вернуться. Порой мне казалось, что я уже никогда не увижу наш с тобой дом.

Я колебалась, но потом все же спросила:

— Очень тяжело было? И победа за Йорком?

— Да, — отозвался супруг. — Мы одержали великую победу! Они были на холме, а мы внизу, в густом тумане; нам пришлось подниматься туда, зная, что их войско в два раза больше нашего. Никто, кроме Йорка, не осмелился бы сражаться в таких условиях. Мне кажется, он поистине неуязвим.

— Значит, теперь все кончено?

— Нет. Королева Маргарита высадилась со своей армией где-то в Девоншире. И там к ней примкнули все, кто еще держался на ногах. Так что Эдуард поехал туда и, насколько мне известно, совершает невероятные по скорости марш-броски, чтобы не позволить королеве получить подкрепление из Уэльса.

— Из Уэльса?

— Ну естественно! Узнав, что ее союзник Уорик мертв, а его армия разгромлена, она направится к Джасперу. И если ей удастся с ним воссоединиться, то с помощью его войска уэльских рекрутов она еще вполне сможет продолжить борьбу.

— То есть Эдуард еще может потерпеть поражение? Но тогда все это… — Я осеклась, вновь живо представив тех несчастных, что ползли вдоль дороги на юг, громко крича от боли и умирая на обочине. — И тогда окажется, что эта бойня была напрасной?

— Бойня всегда напрасна, — заметил мой супруг. — Неужели ты до сих пор не поняла? Каждая смерть на войне — смерть бессмысленная; каждого кровопролитного сражения следовало бы избегать. И все же если Эдуарду удастся победить королеву и посадить ее к мужу в тюрьму, тогда войне, пожалуй, действительно придет конец.

За окном послышался конский топот — прибыл врач; я впустила его к мужу и спросила — без особого, впрочем, энтузиазма:

— Мне остаться? Вам нужна моя помощь?

— Нет, ты уходи, — немедленно заявил Генри. — Не хочу, чтобы ты на это смотрела.

— А что, твоя рана так страшна?

— Наверное. Меня рубанули мечом поперек живота. Ты ступай. Вели нашим людям устраиваться на ночлег прямо в поле, за гостиницей. Да непременно проверь, пусть выставят охрану и хорошенько стерегут тебя и твое имущество. Нет, лучше бы ты все-таки не приезжала!

— Я должна была приехать, — возразила я. — Кто же, если не я?

Он улыбнулся своей вялой улыбкой и произнес:

— На самом деле мне приятно тебя видеть. Знаешь, я ведь настолько струхнул в ночь перед боем, что даже составил завещание.

Я попыталась ободряюще улыбнуться, но, боюсь, по выражению моего лица муж догадался, что в душе я считаю его трусом и предателем.

— Ладно, — добавил он, — что сделано, то сделано. А теперь иди, Маргарита. Да спроси у хозяина гостиницы, сможет ли он приготовить тебе пристойный обед.


Разумеется, я не стала беспокоиться об обеде, как посоветовал супруг. Пока он валялся в этой грязной гостинице, пока привезенный мной врач заботливо осматривал его рану, а сам он чувствовал себя героем, пострадавшим за дело Йорка, королева Англии со своей армией пыталась добраться до Уэльса, где находились мой сын и Джаспер, мой единственный настоящий друг! Королева Маргарита была уверена: Джаспер, конечно, собрал и вооружил войско и планирует поскорее с ней воссоединиться. Вот и я медлить не стала. Я позвала одного из своих охранников, парня молодого и преданного мне, зная, что уж он-то окажется быстрым гонцом, и вручила ему короткое письмо, адресованное Джасперу. Затем я приказала без передышки мчать на запад и постараться как можно быстрее отыскать тех, кто под знаменами Ланкастера скачет в Уэльс с целью примкнуть к армии Джаспера Тюдора. Я велела своему молодому помощнику по-дружески обратиться к этим людям и попросить их незамедлительно передать мое послание графу Пембруку, пообещав достойное вознаграждение. Вот что было в письме:

Джаспер!

Мой муж перешел на сторону врага и сам стал нашим врагом. Незамедлительно сообщи лично мне, как у тебя со средствами и в безопасности ли мой сын. Эдуард выиграл сражение при Барнете и теперь намерен захватить в плен тебя и королеву. Короля он уже заключил в Тауэр. Лондон полностью в его руках. Ему известно, что королева высадилась на английском побережье и направляется в Уэльс, к тебе. Мне остается только молиться, чтобы Господь спас и сохранил моего сына и моего деверя. Джаспер, сбереги нашего мальчика! Сбереги его даже ценой собственной жизни!

У меня не было ни воска, ни печати, так что я лишь дважды сложила листок. Было неважно, прочтет ли мое письмо кто-то посторонний; куда важнее было получить на него ответ. И лишь после того, как я отправила к Джасперу гонца, я подумала, что пора наконец поесть и найти место для ночлега.

ЛЕТО 1471 ГОДА

Благополучно доставить моего мужа домой оказалось нелегко, хотя он не жаловался и все умолял меня ехать вперед. Но я как верная жена решила до конца исполнить свой долг по отношению к нему, хотя он-то своего долга по отношению ко мне не исполнил. В то лето мне вообще пришлось несладко, особенно когда выяснилось, что произошло после встречи армии королевы с армией Эдуарда под Тьюксбери. Королева вместе со своей новоиспеченной невесткой Анной Невилл, младшей дочерью Уорика, укрылась в монастыре и ждала вестей с поля боя, как ждали все остальные женщины Англии.

Битва была долгой и тяжкой; солдаты обеих армий оказались одинаково измучены и слишком быстрыми переходами, и сильной жарой. И все-таки Эдуард победил, будь он проклят и трижды гори в аду! На поле брани погиб принц Уэльский — точно полевой цветок, невольно срезанный косарем вместе с колосьями пшеницы. Его мать, королеву Маргариту Анжуйскую, взяли в плен, а вместе с ней и Анну Невилл. Зато Эдуард Йоркский вернулся в Лондон победителем, оставив позади поле, насквозь пропитанное кровью. Даже церковный двор в Тьюксбери пришлось отскребать от запекшейся крови и заново освящать после того, как Йорк разрешил своим воинам расправиться с теми ланкастерцами, что укрылись в церкви, испросив святого убежища. Но как известно, для Йорка не было ничего святого. Он позволил осквернить даже дом Божий! Моего кузена Эдмунда Бофора, того самого герцога Сомерсета, который приезжал к моему мужу, пытаясь убедить его сражаться на стороне Ланкастера, волоком вытащили из собора Тьюксбери и прямо на рыночной площади разрубили на куски, объявив, что такая смерть ждет каждого предателя.

Эдуард вошел в Лондон во главе победоносной процессии; королева Маргарита Анжуйская следовала за ним как пленница; а той же ночью король Генрих, наш законный и единственно возможный король Генрих Ланкастер, был убит в своих покоях в Тауэре. Хотя, конечно, всем сообщили, что он умер от старой затяжной болезни. Но я-то не сомневалась: он погиб как мученик под ударами клинков этих узурпаторов Йорков!


На весь июнь я, отпросившись у мужа, удалилась в Бермондсейское аббатство и четыре недели провела на коленях, молясь о спасении души моего короля и его сына, а также о спасении моей королевы, которая, увы, потерпела столь сокрушительное поражение. Я просила Господа о мести дому Йорков и самому Эдуарду; просила отнять у Эдуарда маленького сына, чтобы и он, и его жена — эта безжалостная, успешная, красивая, а теперь еще и торжествующая Елизавета — тоже познали тот ужас утраты единственного наследника, какой довелось испытать королеве Маргарите. Я не могла заставить себя вернуться домой до тех пор, пока в одну из долгих темных ночей, проведенных в молитвах, Господь не шепнул мне, что я обрету отмщение, но нужно быть терпеливой, научиться ждать и тщательно все планировать. Поверив, что победа все-таки будет за мной, я наконец поехала домой и вновь стала улыбаться своему мужу, делая вид, что теперь в душе моей воцарился покой.

Джаспер сумел до сентября продержаться в Уэльсе, а затем написал мне, что, по его мнению, им с Генри лучше покинуть страну — так безопаснее. И он был прав. Если уж Эдуард воевал с теми, кто укрылся в святом убежище, невзирая на мольбы самого настоятеля храма в Тьюксбери и его попытки хоть чем-то помочь несчастным, то ему, нашему нынешнему правителю, ничего не стоит уничтожить и моего сына, все «преступление» которого сводится к тому, что он носит фамилию Тюдор и обладает огромным состоянием. Итак, принц Уэльский, спаси, Господи, его душу, сложил голову в битве при Тьюксбери, и это означало, что ближе всех к трону теперь я, прямая наследница Ланкастеров, и мой единственный сын. Так что если в ближайшие годы понадобится найти среди родни Ланкастеров законного претендента на английскую корону, то им окажется не кто иной, как Генри Тюдор. Я всегда знала, что моему сыну уготована именно такая судьба, хотя на пути таится немало опасностей; решающий час все ближе — чувствовала я. В тот момент главенствующую позицию в расстановке сил занимал, конечно, Эдуард Йорк, и вряд ли что-то могло изменить или поколебать данную расстановку. Но мой Генри был все-таки еще очень молод и спокойно мог подождать, имея все права на престол. Так что нужно было в первую очередь обеспечить его безопасность и, кроме того, подготовить его к войне с Эдуардом.


Войдя в спальню мужа, я заметила, как удобно он устроился. Рядом с широкой, аккуратно застеленной кроватью на столике стоял кувшин с легким элем; там же, в ящике, были его любимые книги и стопка бумаги для записей. Окружив себя всем необходимым, он полулежал в кресле, поскольку живот его по-прежнему приходилось туго перебинтовывать. Утомленный затянувшимися страданиями, он казался бледнее обычного и выглядел старше своих лет, но мне улыбнулся, как всегда, радостно.

— Я получила известия из Уэльса. От Джаспера, — ровным тоном сообщила я. — Он отбывает за границу, в ссылку.

Генри молчал, ожидая, видимо, что я как-то поясню свои слова.

— Моего сына он берет с собой, — храбро продолжала я. — В Англии наследнику дома Ланкастеров оставаться слишком опасно.

— Согласен, — спокойно отозвался мой муж, — хотя мой племянник Генри Стаффорд неплохо чувствует себя при дворе Йорка. Он даже присягнул Эдуарду на верность. Может, и твоему сыну стоило бы обратиться к королю и предложить свою службу?

— Нет, — отрезала я. — Они поедут во Францию.

— Чтобы собрать новое войско и опять готовить вторжение?

— Чтобы им ничего не угрожало! Неизвестно, что еще может случиться. Слишком уж смутные настали времена.

— Я мог бы позаботиться о том, чтобы для тебя они не были столь смутными, — ласково произнес сэр Генри. — И я бы очень хотел, чтобы ты посоветовала Джасперу избегать неприятностей и самому не создавать их.

— Я никогда не ищу неприятностей на свою голову, как, кстати, и Джаспер. У меня к тебе тоже есть просьба: разреши мне съездить в Тенби и попрощаться с ними перед отплытием судна. Я хочу сказать своему единственному сыну «до свидания».

Муж ответил не сразу. Некоторое время он молчал, и я злобно думала: «Да какое право он имеет мной распоряжаться, сума переметная, трус, уютно развалившийся в мягкой постели! А что, если он не пустит меня? Хватит ли у меня смелости нарушить его запрет?»

— Ехать туда — значит подвергать себя опасности, — наконец заметил он.

— Но я должна проститься с Генри, прежде чем он надолго покинет страну. Кто знает, когда он сможет спокойно сюда вернуться? Сейчас ему уже четырнадцать, он станет совсем взрослым, пока я снова увижу его.

Генри вздохнул, и я поняла, что одержала победу.

— Хорошо. Но ты возьмешь с собой отряд вооруженной охраны?

— Конечно.

— И поскачешь назад, если дороги окажутся перекрыты?

— Хорошо. Поскачу.

— Что ж, тогда отправляйся, простись с сыном, но не давай ему никаких обещаний. Особенно тех, что касаются будущего Ланкастеров. При Тьюксбери они потерпели сокрушительное поражение; армия Генриха была разгромлена. Отныне с войной покончено. Так что тебе следует уговорить Джаспера и Генри отыскать такие пути, которые позволят им вернуться на родину с миром.

Я с нескрываемым пренебрежением, холодно посмотрела на мужа и заявила:

— Мне известно, что мой дом потерпел сокрушительное поражение. Кто может лучше знать об этом, чем я? Мне абсолютно ясно: дело всей моей жизни проиграно. Пока проиграно. Глава моего дома зверски убит, ранен мой муж, сражавшийся на стороне моего врага, а сын отправляется в ссылку — как я могу после всего этого не понимать, что для моей страны умерла всякая надежда?

СЕНТЯБРЬ 1471 ГОДА. ТЕНБИ, УЭЛЬС

Не веря собственным глазам, я наблюдала, как весело сверкает под солнцем вода в бухте Тенби. Дул приятный легкий ветерок — в такую чудесную погоду одно удовольствие совершать морскую прогулку, а не стоять на берегу, где жутко воняет рыбой, и чувствовать, что сердце твое вот-вот разорвется от горя.

Эта деревушка была необычайно дорога Джасперу, и его там тоже очень любили. Желая проститься с ним, многочисленные торговки рыбой и их мужья-рыбаки, стуча деревянными подошвами грубых башмаков по булыжной мостовой, брели на пристань, где уже покачивалось на волнах маленькое суденышко, которое должно было увезти от меня сына. У некоторых женщин глаза покраснели от слез, они искренне горевали, узнав, что их господин и покровитель отправляется в ссылку; но я не плакала. И никто, глядя на меня, не подумал бы, что я готова прорыдать хоть целую неделю подряд.

Мой мальчик еще больше вырос и возмужал; ростом он уже догнал меня, а на его широких плечах круглились мускулы. Ему, конечно, было всего четырнадцать, и сейчас он не спускал с меня своих карих глаз и был очень бледен, так что рыжие летние веснушки отчетливо проступили у него на носу и на щеках, точно крапинки на теплом птичьем яичке. Я тоже неотрывно смотрела на него и видела в нем не только своего ребенка, но и прекрасного юношу, которому предстоит стать настоящим мужчиной и королем. В нем, пожалуй, уже ощущался некий свет величия. Король Генрих и его сын Эдуард умерли, и теперь единственным законным наследником дома Ланкастеров был мой мальчик. Впрочем, уже и не мой мальчик: он больше не принадлежал мне одной, он должен был стать законным правителем Англии.

— Каждый день я буду поминать тебя в молитвах и буду часто писать тебе, — тихо говорила я сыну. — А ты постарайся обязательно мне отвечать; я буду очень волноваться, как ты там живешь. Обязательно каждый день молись, не забывай. И постарайся хорошо учиться.

— Буду стараться, госпожа матушка, — послушно ответил Генри.

— Не тревожься, я всегда буду с ним рядом, — пообещал Джаспер.

Наши глаза на мгновение встретились, но в них не было ничего, кроме мрачной решимости поскорее закончить это мучительное прощание. Мы оба отлично понимали, что ссылка — это единственная возможность сохранить нашего драгоценного мальчика, обеспечить его безопасность. Я подумала, что Джаспер, наверное, — единственный мужчина, которого я действительно любила, и, скорее всего, так и останется для меня единственным. Но у нас с ним отчего-то никогда не хватало времени сказать друг другу о своей любви; большинство наших кратких встреч являлись одновременно и расставаниями.

— Все еще может перемениться, вдруг настанут иные времена, — заметила я, глядя на Генри. — Сейчас многим кажется, будто Эдуард прочно и навсегда утвердился на троне, ведь наш король в могиле, а принц погиб на поле боя, но я не сдаюсь и никогда не сдамся. И ты тоже, сынок, не сдавайся. Мы, Ланкастеры, рождены править Англией! Я всегда это утверждала и оказывалась права. И не сомневаюсь, что снова буду права. И ты не сомневайся и помни об этом.

— Буду помнить, госпожа матушка.

Джаспер взял мою руку и поцеловал, затем низко мне поклонился и направился к поджидавшему суденышку. Ловко забросив на палубу, прямо под ноги шкиперу, узлы с пожитками, он, осторожно придерживая свой меч, шагнул в маленькую рыбачью лодчонку, чтобы пересечь узкую полоску воды, отделявшую корабль от берега. Он, Джаспер Тюдор, правивший половиной Уэльса, покидал свою страну с пустыми руками! Вот теперь я окончательно убедилась, что это поражение. Джаспер Тюдор вынужден был бежать из родного Уэльса, точно преступник! Сердце мое пылало огнем гнева и возмущения; я безмолвно проклинала узурпатора Йорка.

Генри опустился передо мной на колени, и я, ласково коснувшись его мягких теплых волос, благословила его со словами:

— Господи, спаси и сохрани моего сына.

Потом он встал, а уже через мгновение его не было рядом; он так легко и неслышно пробежал по грязным камням пристани и грациозно, как лань, спрыгнул с каменной лестницы пристани прямо в лодку, которая тут же отчалила от берега, что я не успела больше ничего сказать. Не успела посоветовать, как следует вести себя во Франции; не успела предупредить об опасностях света. Он покинул меня слишком быстро и слишком бесповоротно. И сразу от меня отдалился.

Вскоре судно отошло; ветер трепал поднятые паруса, крепко их надувая. Судно все быстрее отплывало от берега; поскрипывала мачта, паруса полнились воздухом. Мне хотелось крикнуть: «Вернитесь! Не оставляйте меня!» В душе я плакала, точно брошенный ребенок, но не могла позвать их назад, ведь на родине им грозила смертельная опасность. И не могла бежать вместе с ними. Мне пришлось скрепя сердце отпустить своего единственного сына, своего темноволосого, красивого и почти уже взрослого мальчика в далекие страны, за море, в ссылку, и я даже не представляла, когда мы снова встретимся.


Домой я вернулась совершенно отупевшей от слишком долгой езды верхом и бесконечного бормотания молитв; спина у меня болела от неподвижного сидения в седле, глаза были какими-то слишком сухими и воспаленными. Я чувствовала себя совершенно измученной и трудным путем, и разрывающей душу тоской, вызванной расставанием с сыном. По дороге обратно я только и думала о том, где он теперь и когда я снова его увижу, да и увижу ли. Поэтому, узнав, что возле моего мужа снова неотступно дежурит врач, я оказалась неспособна даже изобразить какую бы то ни было озабоченность или заинтересованность. Я заметила на конюшне лошадь врача, а в вестибюле слугу сэра Генри, но и это не вызвало у меня вопросов. С тех пор как после сражения при Барнете я привезла раненого мужа домой, у нас постоянно находилась то одна сиделка, то другая, то сам врач, то аптекарь, то цирюльник-костоправ. Я, правда, сразу догадалась, что боли у Генри усилились и врача пригласили, чтобы как-то облегчить его мучения. Впрочем, к постоянным жалобам мужа я давно привыкла. Та страшная рубленая рана на его животе давно затянулась, остался лишь бугристый шрам, но ему, судя по всему, нравилось обращать на себя наше внимание, он все время говорил о своих страданиях, о том, что он испытал, когда в его плоть вонзилось острие меча, и о тех снах, которые до сих пор преследовали его.

Я настолько привыкла к его нытью и бесконечным просьбам дать успокоительное и помочь поскорее уснуть, что, когда в вестибюле меня остановил лакей, постоянно ему прислуживавший, я думала только о том, с каким наслаждением сниму с себя грязную одежду и вымоюсь. Я бы, пожалуй, прошла мимо, не вникая в то, что там бубнит этот слуга, но он проявил невероятную настойчивость, словно с моим мужем и впрямь было что-то не так. Он стал рассказывать, что аптекарь сейчас тоже здесь, растирает травы в маленькой комнате, а врач и вовсе не отходит от сэра Генри, который так плох, что мне, возможно, следует готовиться к самому худшему. Но даже это не произвело на меня особого впечатления. Рухнув в кресло, я щелкнула пальцами, приказывая пажу стащить с меня сапожки для верховой езды, а настырный лакей все продолжал в чем-то горячо меня убеждать, и в итоге до меня стало доходить: положение и впрямь серьезное. Пока меня не было, врачи пришли к выводу, что рана на самом деле оказалась куда более глубокой, чем мы предполагали; она лишь сверху выглядела поджившей, однако внутреннее кровотечение в полости живота, судя по всему, еще продолжалось. Слуга с похоронным видом напомнил мне, что сэр Генри так ни разу по-настоящему и не поел с тех пор, как вернулся домой после сражения. Хотя, на мой взгляд, муж и теперь ел куда больше меня, поскольку я чуть ли не каждый день постилась, а также отмечала постами дни всех святых и каждую пятницу. Лакей уверял меня, что сэр Генри совсем не может спать и лишь в редкие минуты забывается благодатным сном, — а по-моему, спал он тоже больше меня, ведь я дважды за ночь вставала и долгое время проводила в молитвах, и это каждую ночь! То есть вроде бы ничего особенного не происходило, однако легкая озабоченность у меня появилась. Я махнула слуге рукой, отсылая его поскорее прочь со словами, что через полчаса сама навещу мужа, но слуга все продолжал топтаться возле меня и что-то бормотать. Кстати, уже не впервые все домочадцы метались в тревоге, опасаясь, что сэр Генри на пороге смерти, а потом выяснялось, что он либо съел какой-то перезрелый фрукт, либо выпил слишком много вина. И на этот раз, думала я, все обойдется и эта тревога далеко не последняя.

Никогда не упрекала я супруга в том, что он пожертвовал собственным здоровьем ради восхождения на трон узурпатора; я заботливо, как и подобает хорошей жене, ухаживала за ним; меня не в чем было упрекнуть. Однако мой муж, безусловно, понимал: я виню его в поражении моего короля, а теперь непременно буду обвинять еще и в том, что мне пришлось надолго расстаться с единственным сыном.

Слуга между тем все не умолкал, и я наконец не выдержала. Решительно отодвинув его в сторону, я направилась к себе, мечтая хотя бы умыться и снять насквозь пропылившееся дорожное платье, так что минуло, наверное, около часа, прежде чем я привела себя в порядок и пошла в покои сэра Генри. Войти туда я не успела: врач уже поджидал меня у дверей его спальни.

— Это хорошо, что вы приехали, леди Маргарита, — обратился ко мне врач. — Боюсь, ему недолго осталось.

— Как это — недолго? — отозвалась я, все еще не в силах переключиться.

Мои мысли были полны только сыном, и я продолжала невольно прислушиваться к вою ветра, словно могла уберечь их от бури, способной сбить с курса их жалкое суденышко или даже — Господи, спаси и помилуй! — перевернуть его. В общем, я как-то не сразу поняла, что имеет в виду врач.

— Мне очень жаль, леди Маргарита. — Он вздохнул, подозревая, видно, что я, по-женски страшась смерти, лишилась способности нормально соображать. — Но боюсь, я больше ничего не могу для него сделать.

— Больше ничего не можете сделать? — снова, как последняя дурочка, спросила я. — Но почему? Что случилось? Что вы такое говорите?

Он пожал плечами.

— Рана оказалась гораздо глубже, чем мы думали. Сэр Генри теперь совсем не может принимать пищу; вероятно, желудок и кишечник были задеты, да так и не зажили. Боюсь, ему недолго осталось, — повторил врач. — Сейчас он способен сделать лишь несколько глотков легкого эля или вина, разбавленного водой, а пищи никакой не принимает.

Некоторое время я смотрела на него непонимающим взором, а потом помчалась мимо него в комнату супруга, решительно распахнув двери и громко его окликая:

— Генри!

Лицо мужа на белой подушке казалось пепельным, а губы — почти черными. Он страшно исхудал за те несколько недель, что меня не было дома.

— Маргарита, — с трудом выдавил он и попытался улыбнуться. — Я так рад, что ты наконец вернулась.

— Генри…

— Твой мальчик отплыл благополучно?

— Да, — коротко ответила я.

— Это хорошо, очень хорошо. Ты будешь меньше волноваться, пока он в безопасности. А несколько позже ты вполне можешь подать королю бумагу с просьбой разрешить твоему сыну вернуться. Полагаю, король отнесется к тебе с должным великодушием, когда выяснит, что я…

Сэр Генри замолчал. До меня вдруг дошел смысл этой фразы: когда я стану его вдовой, мне проще будет подать королю апелляцию с просьбой быть милостивым к семье того, кто ради него пожертвовал жизнью.

— Ты была хорошей женой, — ласково промолвил супруг. — Я бы не хотел, чтобы ты горевала обо мне.

Я крепко сжала губы. Нет, я не была ему хорошей женой, и мы оба это прекрасно понимали.

— Тебе следует поскорее снова выйти замуж, — продолжал сэр Генри, начиная задыхаться. — Но на этот раз постарайся выбрать себе мужчину, который послужит тебе и в высшем свете. Тебе необходимо ощущать свою знатность, Маргарита, необходимо признание света. Так что выходи замуж за того, кто пользуется расположением и милостью нынешнего короля Эдуарда Йорка. Тебе не годится муж, который слишком дорожит теплом очага, слишком любит свой дом и земли…

— Не говори так, — прошептала я.

Но он все говорил — хриплым, прерывающимся голосом:

— Я знаю, что разочаровал тебя. И мне, право, очень жаль. Я не создан для этой эпохи. — И он улыбнулся такой знакомой, немного вялой и очень печальной улыбкой. — А тебе в ней самое место. Ты могла бы стать великим полководцем; ты могла бы стать второй Жанной д'Арк…

— Отдохни, — перебила я его. — Может, твое состояние улучшится.

— Нет, думаю, мне конец. Но я благословляю тебя, Маргарита, и твоего мальчика тоже; надеюсь, тебе еще удастся успешно вернуть его домой. Если это вообще будет возможно, то именно ты сделаешь это. Постарайся помириться с Йорками, Маргарита, и твой сын снова будет с тобой. Это мой последний совет тебе. Забудь о том, как мечтала посадить Генри на королевский трон; все кончено, и ты должна это принять. Хлопочи лишь о том, чтобы он просто благополучно приехал на родину — так будет лучше и для него, и для Англии. Не надо возвращать его ради новой войны за власть — пусть он вернется ради долгого мира.

— Я буду молиться за тебя, — пообещала я тихо.

— Спасибо, — ответил муж. — А теперь я, пожалуй, посплю.

Мне показалось, что он уснул, и я тихонько вышла, прикрыв за собой дверь. Велев слуге непременно позвать меня, если сэру Генри станет хуже или же он захочет меня видеть, я отправилась в часовню. Там я опустилась перед алтарем прямо на холодный каменный пол, не воспользовавшись даже специальной подушечкой, и стала молить Господа простить мне столь греховную неприязнь к собственному мужу, а его принять в Царствие Небесное, где нет ни войн, ни соперничающих королей. Я молилась так истово, что не сразу услышала печальный звук колокола; но колокол все звонил и звонил на башне прямо у меня над головой, и я наконец поняла, что провела на коленях всю ночь, что уже наступил рассвет и что мой муж, с которым я прожила целых тринадцать лет, умер, так и не пожелав перед смертью меня увидеть.


В нашей маленькой часовне ежедневно служили заупокойные мессы по душе моего усопшего супруга, но беда, как известно, не приходит одна: менее чем через два месяца в нашем доме появился гонец в шляпе с черной траурной лентой и принес известие о смерти моей матери. Теперь я была одна на всем белом свете. Единственные близкие мне люди — мой деверь Джаспер и мой сын — пребывали в ссылке в чужой стране. Я одновременно и овдовела, и осиротела, а мой единственный был так далеко от меня. Я уже знала, что судно Джаспера и Генри тогда отнесло ветром, они не сумели высадиться во Франции, как мы планировали, и были вынуждены причалить к берегам герцогства Бретань. Впрочем, как писал мне Джаспер, им наконец-то повезло, герцог Бретани встретил их очень гостеприимно и обещал им полную безопасность в своих владениях, что, возможно, и к лучшему. В Бретани им было гораздо спокойнее, чем во Франции, поскольку Эдуард, совершенно не заботясь о чести Англии, намеревался заключить с Францией мирный договор, ведь теперь его единственным желанием было во что бы то ни стало сохранить мир. Я ответила Джасперу сразу же:

Дорогой брат, сообщаю тебе, что мой муж, сэр Генри Стаффорд, умер от ран и я отныне вдова. А потому обращаюсь к тебе, главе дома Тюдоров: скажи, что мне теперь делать?

Немного подумав, я прибавила: «А не приехать ли мне к вам?» Потом зачеркнула это, разорвала и выбросила листок, переписала текст заново и столь волнующий меня вопрос задала иначе: «Нельзя ли мне приехать и повидаться с сыном?» Затем приписала: «Пожалуйста, Джаспер». И закончила словами: «Жду твоего совета».

Отправив письмо с гонцом, я стала ждать весточки от Джаспера.

И все гадала: пошлет ли он за мной? Решит ли наконец, что теперь мы можем быть вместе? Мы и наш мальчик?

ЗИМА 1471/72 ГОДА

В ту зиму я носила траур по мужу и по матери. Большую часть нашего дома я закрыла: теперь, став вдовой, я не обязана была принимать и развлекать соседей; во всяком случае, уж в первый-то год своего вдовства я точно не собиралась этого делать. Впрочем, и ко двору меня приглашать не спешили, хотя я была достаточно знатна и принадлежала к дому Ланкастеров. Да и украсивший свой герб белой розой молодой король Эдуард, как и его не в меру плодовитая жена, явно не испытывали потребности навестить меня, на целых двенадцать месяцев погруженную в глубокий траур. Впрочем, можно было не опасаться, что они окажут мне подобную честь. Вряд ли мне стоило ожидать милости от короля Йорка. Скорее он предпочел бы забыть все, что связано со мной и с домом Ланкастеров. И уж тем более невероятно, если бы Елизавета Вудвилл — а она была значительно старше своего мужа, ей уже исполнилось тридцать четыре! — вдруг пожелала, чтобы король встретился со мной в первый же год моего вдовства. Ведь тогда он увидел бы перед собой привлекательную двадцативосьмилетнюю наследницу дома Ланкастеров, обладающую огромным состоянием и вполне готовую к новому браку. А вдруг он бы тогда пожалел, что женился на таком ничтожестве, как Елизавета Вудвилл?

Однако и Джаспер не звал меня к себе, отговариваясь тем, что мне не стоит бросать безопасную Англию и спешить навстречу той сложной и опасной жизни, которую он ведет в Бретани. Вместо вызова он слал мне заверения в том, что герцог Бретани обещал им с Генри свое покровительство. Нет, он ни разу не попросил меня приехать. И явно не рассматривал мой приезд как нашу единственную возможность быть вместе. Впрочем, я очень хорошо понимала, что означает его молчание. Джаспер посвятил себя моему сыну, хотел воспитать мальчика в полном соответствии с его высоким титулом и богатым наследством и не собирался рисковать всем этим, женившись на мне и тем самым обрекая всех нас на жизнь в ссылке. Ему приходилось поддерживать со мной прежние весьма сдержанные отношения, дабы сохранить наследство Генри, управляя его землями и защищая его интересы в Англии. Я знала, что Джаспер любит меня, но то была, как он сам обмолвился, любовь куртуазная, любовь на расстоянии. И ему, судя по всему, было не так уж важно, сколь велико расстояние между нами.

Мне было возвращено мое приданое — весьма обширные земли; я собирала сведения о них и приглашала управляющих, чтобы компетентные люди объяснили мне, какую прибыль я могу получить. По крайней мере, сразу выяснилось, что мой муж отлично содержал эти земли; он вообще был хорошим хозяином, хотя людьми командовать не умел и делал это неохотно. Он был настоящим английским землевладельцем, но отнюдь не героем, и я совсем не горевала о нем. Зато Анна Девере прямо-таки убивалась по своему супругу Уильяму Херберту и поклялась никогда больше не выходить замуж, а поскорее сойти в могилу и встретиться с ним в раю. Видимо, они действительно любили друг друга, хотя их брак и был заключен по предварительному сговору с подписанием брачного контракта. Наверное, любовь пробудилась в их сердцах уже во время совместной жизни. Порой такое случается, хотя и достаточно редко. Но мне очень хотелось верить, что Херберты не успели привить моему сыну нелепой идеи о том, что муж непременно должен любить жену, ведь тот, кому предстоит стать королем, обязан, вступая в брак, руководствоваться исключительно соображениями выгоды. Да и каждая разумная женщина всегда старается так выйти замуж, чтобы улучшить положение своей семьи. Одни лишь похотливые глупцы каждую ночь мечтают о счастливом браке, заключенном по обоюдной любви.

Сэр Генри, возможно, и надеялся на нечто большее, чем прилежное исполнение мною супружеского долга, но за много лет до того, как мы с ним встретились, моя любовь уже была отдана другим — моему сыну, моей семье и моему Богу. Я с детства стремилась к безбрачию, и ни одному из моих мужей не удалось отвратить меня от этого стремления, заставить забыть о моем высоком предназначении. Генри Стаффорд был человеком весьма добродушным, страсти не кипели в его душе, а ближе к старости он еще и предателем заделался. Хотя, если уж быть до конца честной, надо признаться: теперь, когда он покинул меня навсегда, оказалось, что я очень по нему скучаю, гораздо сильнее, чем могла себе представить.

Мне недоставало его дружбы. Да и сам наш дом отчего-то всегда становился теплее в его присутствии; впрочем, чаще всего он действительно был дома, у камина, точно верный и любимый пес. Мне не хватало спокойного здравомыслия сэра Генри и его чуть суховатых шуток. В первые месяцы своего вдовства я часто вспоминала тот совет, который он дал мне перед смертью: о примирении с сыном Ричарда Йорка, ныне сидящим на троне, и с его внуком, пока лежащим в колыбели. Возможно, войнам на самом деле настал конец; может, мы и впрямь потерпели такое поражение, от которого нам уже не оправиться, и теперь моя главная задача — научиться смирению, научиться жить без надежды. Я, которая всегда пыталась подражать воинственной Орлеанской Девственнице, теперь, очевидно, должна была научиться жить как обыкновенная вдова, как человек, потерявший почти все. Не исключено, впрочем, что такова была воля Божья, и мне оставалось лишь подчиниться.

Но все же на какое-то мгновение — всего лишь на мгновение! — в одиночестве слоняясь по притихшему дому, одетая в черное вдовье платье, я вдруг подумала: а что, если я тоже покину Англию, без всякого приглашения отправлюсь в Бретань и там воссоединюсь со своим сыном и с Джаспером? Я могла бы взять с собой достаточно денег, чтобы мы трое, ни в чем себя не стесняя, спокойно протянули бы на них год или два. Я могла бы выйти замуж за Джаспера, и тогда мы стали бы настоящей семьей, могли бы иметь свой дом и жить достойно, как изгнанники королевской крови, даже не предъявляя претензий на английский трон и не выдвигая Генри в качестве основного претендента.

Но этой мечте я позволила царить в душе не долее нескольких ударов своего страстного сердца. Господь не пожелал даровать мне такую великую радость, как жизнь рядом с моим единственным сыном; Он не позволил мне смотреть, как мой мальчик растет и мужает. Если бы теперь я вышла замуж по любви, это случилось бы впервые в моей жизни и после двух не слишком удачных браков, начисто лишенных этого самого чувства. Впрочем, вряд ли меня ожидала трепетная любовь к мужчине. Я знала одно: Богу угодно, чтобы я оставалась здесь, в Англии, и служила лишь моему сыну и моему дому. Сбежать следом за любимым в Бретань, подобно жалкой цыганке, значило навсегда отказаться от возможности вернуть наследство моего сына и его графский титул, а также от возможности ему самому благополучно приехать на родину и занять подобающее место в высшем свете. Нельзя было забывать и еще одну важную деталь: Джаспер отчетливо дал мне понять, что предпочитает заботу о будущем Генри любовным отношениям с его матерью.

Даже если мой умирающий муж был прав, даже если у Генри действительно не было ни малейшей надежды стать королем Англии, я была обязана хоть попытаться вернуть ему титул графа Ричмонда и законные земельные владения. Именно в этом направлении мне теперь и следовало действовать. И я решила: если я по-прежнему намерена служить своему сыну и своей семье, мне необходимо проникнуть в тесный круг придворных Эдуарда, как бы я ни относилась к нему самому и к его жене-чаровнице. Ничего, я научусь улыбаться своим врагам! Однако нового мужа мне все-таки придется найти. Причем он непременно должен пользоваться значительным влиянием при дворе — тогда я смогу играть одну из ведущих ролей в придворной жизни, — а также обладать достаточным здравомыслием, чтобы в первую очередь блюсти не интересы монарха, а свои собственные. Ну и мои, разумеется.

АПРЕЛЬ 1472 ГОДА

В течение месяца я рассматривала все возможные кандидатуры при дворе Йорка, этого узурпатора, взявшего себе в качестве эмблемы какую-то полудикую розу, цветы которой обычно украшают зеленые изгороди меж сельскими полями. Я пыталась понять, кто из нынешних фаворитов короля более всего подходит для защиты меня и моих земель, кто способен благополучно вернуть домой моего сына. Лучший друг и соратник короля сэр Уильям — ныне лорд Гастингс, после получения дворянского титула, — давно уже был женат; к тому же Гастингс был всем сердцем предан Эдуарду и никогда не стал бы принимать во внимание интересы своего пасынка, если бы они хоть в чем-то противоречили интересам его обожаемого правителя. И уж он-то никогда бы не перешел на сторону врагов Эдуарда. Нет, мне в качестве мужа нужен был человек, который верно служил бы моим целям. Мало того — был бы готов стать предателем. Пожалуй, следовало приглядеться к брату королевы, сэру Энтони Вудвиллу, новому графу Риверсу, но он, к сожалению, был чрезвычайно привязан к сестре, очень ее любил и никогда бы не изменил ей. Впрочем, я и сама вряд ли сумела бы вынести брак с кем-то из этих выскочек Риверсов, дочь которых поймала себе мужа, стоя на обочине, точно шлюха. Но даже если б я и вышла за кого-то из их семейства, я никогда не смогла бы заставить этого человека пойти против королевы Елизаветы и ее драгоценного сыночка: уж больно крепко все они держались друг за друга — будто разбойники из одной шайки, каковыми, собственно, и являлись. Недаром говорили, что Риверсы всегда бегут вместе. И конечно, всегда вниз по склону холма.

Затем я перешла к таким кандидатурам, как братья короля. И вовсе не думала, что замахиваюсь слишком высоко. В конце концов, я считалась прямой наследницей дома Ланкастеров, и со стороны Эдуарда было бы весьма разумно завязать со мной более близкие отношения и постараться залечить раны, нанесенные войной. Георг, средний из братьев Йорков, эта всем известная сума переметная, был женат на дочери Уорика Изабелле, и она наверняка каждое утро вставала с горестной мыслью о том, что отец заставил ее в угоду своим амбициям вступить в брак с этим тщеславным болваном. А вот Ричард, младший из братьев, был пока свободен. Я, правда, была лет на восемь старше его, однако не так уж редко разница в возрасте между супругами бывала и куда более значительной. О Ричарде я знала не много: пожалуй, только то, что он предан своему старшему брату. Однако он был честолюбив, как и все Йорки, так что, женившись на мне и получив в пасынки прямого наследника престола, вряд ли сумел бы устоять перед теми соблазнами, которые открылись бы перед ним.

Но более всего меня терзала досада, что я не могу заполучить в мужья самого короля Эдуарда. Перебирая все прочие кандидатуры, я постоянно думала об этом. Если бы Эдуарда не поймала в ловушку эта красотка Елизавета Вудвилл, теперь он стал бы для меня просто идеальной парой. Сын Йорка и наследница дома Ланкастеров! Вместе мы не только смогли бы сгладить в стране последствия бесконечных войн, но и дать моему сыну возможность взойти на престол. Этот брак объединил бы дома Йорков и Ланкастеров и положил конец их соперничеству. Пресловутая привлекательность молодого короля, впрочем, меня совершенно не трогала, во мне не было ни капли тщеславия и похоти, но мне не давала покоя мысль о том, что подобный брак был бы единственно правильным выходом из сложившегося положения, что именно мне следовало стать женой Эдуарда Йорка и королевой Англии; эта мысль преследовала меня, точно воспоминание об утраченной любви. Если бы не Елизавета Вудвилл, не ее бесстыдство, с которым она заманила в свои силки совсем еще юного Эдуарда, сейчас на ее месте, рядом с ним, могла бы быть я. И тогда я подписывала бы свои письма «Margaret R.». Недаром, видно, ходили слухи, что королева — ведьма, что она околдовала Эдуарда с помощью магических чар, да еще и замуж за него вышла в Майский день;[35] правда это или нет, но мне-то было совершенно ясно: ей удалось перехитрить даже Господа нашего, когда она соблазнила того, кто мог бы сделать меня королевой. Наверное, она и впрямь была до предела безнравственной.

Впрочем, горевать по этому поводу было уже бессмысленно, и, потом, мне вряд ли удалось бы проявить должное уважение к Эдуарду, если бы он все-таки стал моим мужем. Разве можно уважать мужчину, у которого на уме одни развлечения? Разве можно подчиняться такому супругу? Мало ли что он прикажет своей жене? Кто знает, какие пороки скрываются во тьме его души? Удовлетворения каких своих преступных и тайных фантазий он потребует от той, что ляжет с ним в постель? Стоило мне вообразить Эдуарда обнаженным, и меня прямо-таки начинала бить дрожь. Я не раз слышала, что у него нет ни малейшего представления о морали. Да и со своей выскочкой-женой он сначала завалился в постель, а уж после решил на ней жениться (да, скорее всего, именно в такой последовательности), и вот теперь они произвели на свет красивого сильного мальчика, который унаследует трон, что по праву должен достаться моему сыну. Увы, нет ни малейшей надежды на смерть королевы во время родов, пока с ней рядом ее мать, которая всячески ее оберегает и, безусловно, является самой настоящей ведьмой. Нет, тут у меня шансов никаких, разве что удастся достаточно приблизиться к престолу, заинтересовав собой Ричарда, младшего брата короля. Я, конечно, не буду стоять на обочине дороги и пытаться соблазнить его, подобно жене его брата, зато я способна сделать ему такое предложение, от которого он не сможет отказаться…

В общем, я отправила своего управляющего Джона Лейдена в Лондон и приказала ему завести знакомство с управляющим Ричарда Йорка. Не выдавая моих планов, он должен был лишь оценить мои перспективы. В частности, узнать, не намерен ли молодой принц в ближайшее время жениться, и постараться осторожно выяснить, не заинтересуют ли Ричарда мои земельные владения в Дерби. А заодно как бы невзначай шепнуть своему новому знакомцу, что юный Генри Тюдор, одного имени которого достаточно, чтобы править всем Уэльсом, очень даже заслуживает стать чьим-то пасынком. Я велела Джону Лейдену громко восхищаться невероятной преданностью Ричарда своему королю и как бы невзначай полюбопытствовать, неужели эта преданность останется непоколебимой, даже если он надумает жениться на ком-то из вражеского дома Ланкастеров, и жениться чрезвычайно выгодно. Через своего управляющего я надеялась понять, какую цену мог бы назначить молодой Йорк за подобный брак. Лейден также — и опять же «невзначай» — должен был упомянуть, что его госпожа, то есть я, все еще стройна и хороша собой, и ей еще нет и тридцати. Кое-кто, кстати, действительно находил меня весьма привлекательной. Возможно, меня можно было бы даже счесть красивой, хотя мне, конечно, было далеко до той золотоволосой шлюхи, которую выбрал себе в жены Эдуард; впрочем, мне и самой было известно, что во мне есть и женское достоинство, и определенная грация. Мысли об этом заставили меня на мгновение вспомнить, как Джаспер обнимал меня за талию на лестнице в замке Пембрук, как страстно он прильнул к моим губам и как испуганно я отпрянула от него, хотя сама сгорала от страсти.

Управляющий должен был особо подчеркнуть мое чрезвычайное благочестие и добавить, что, наверное, ни одна женщина в Англии не молится столь истово и столь усердно и так часто не посещает святые места. Может, сам Ричард и решит, что это все пустяки (в конце концов, он еще совсем мальчишка, да к тому же недалекий, как все Йорки), но иметь в женах Божью избранницу, которую ведет по дороге судьбы сама Пресвятая Богородица, — это, безусловно, большое преимущество. Дорогого стоит, когда твоим домом руководит женщина, у которой с детства колени святой!

Но все мои усилия оказались напрасными. Джон Лейден вскоре вернулся в Уокинг. Подъехав на своем коренастом гнедом коне к парадному крыльцу нашего дома, он отрицательно помотал головой и посмотрел на меня весьма выразительно.

— Ну что там еще? — сердито рявкнула я, не затрудняя себя приветствием, хотя мой управляющий проделал неблизкий путь по жаре, так что у него все лицо было обожжено ярким майским солнцем.

Паж подбежал к Лейдену с кружкой пенного эля, и тот, опустив туда раскрасневшееся лицо, долго с наслаждением пил, словно я не стояла рядом и не ждала ответа! Словно я не соблюдала усердно каждую пятницу и по святым дням строжайший пост, обходясь без еды и без воды!

— Что случилось? — нетерпеливо спросила я.

— Нам бы, госпожа, надо побеседовать наедине, — смущенно промолвил он.

И я сразу догадалась: новости неважные. Я позвала управляющего в дом, но не в свои личные покои — мне совсем не хотелось вести туда потного, разгоряченного мужчину с кружкой эля в руках, — а в небольшую комнату слева от главной гостиной, где мой муж обычно решал различные земельные вопросы. Лейден закрыл за собой дверь, обернулся и озадаченно поднял брови, поскольку я не села, а осталась стоять перед ним с самым суровым видом.

— Ну, говори же! Что там вышло не так? Тебе удалось встретиться с его управляющим?

— Да, госпожа, удалось, но дело не в этом. Просто сам план был обречен на провал. Он уже женат, — торопливо выпалил Лейден и налил себе еще пива.

— Женат?

— Ну да. Якобы он подцепил Анну Невилл, вторую наследницу Уорика, младшую сестрицу Изабеллы — ну, той, что замужем за Георгом Йорком. А эта Анна — вдова принца Уэльского, то есть Эдуарда, принца Уэльского. Того, который погиб в сражении при Тьюксбери.

— Как же это он сумел? — удивилась я. — Ее мать никогда бы ничего подобного не допустила. Да и как Георг Кларенс проворонил такой лакомый кусочек? Ведь Анна — наследница всех владений Уорика! Георг ни за что не позволил бы своему младшему брату отхватить такую богатую невесту. Ведь теперь Ричарду досталась львиная доля состояния Уорика. И не только земля, но и верность всего Севера!

— Вот уж не знаю, — пробулькал управляющий, не отнимая кружки ото рта. — Вроде Ричард приехал к Георгу и обнаружил у того в доме леди Анну, которая там скрывалась, и не только забрал ее оттуда, но и предоставил ей убежище у себя. Ну а потом быстренько на ней женился, даже не испрашивая разрешения Святой церкви. Так или иначе, а весь двор просто гудит, обсуждая, как ловко Ричард заполучил в жены леди Анну; да только дело сделано, и король, конечно же, его простит. В общем, госпожа, он теперь никак не годится вам в новые мужья.

От подобного заявления я пришла в такую ярость, что не смогла даже выгнать этого глупца вон. Я сама стремглав вылетела из комнаты, оставив его одного — в полном недоумении и по-прежнему с пивной кружкой в руках. Подумать только, пока я рассматривала кандидатуру молодого Ричарда, тот, оказывается, уже вовсю ухаживал за дочкой Уорика и заманивал ее в свои сети! Что ж, теперь семейство Йорк и семейство Уорик крепче крепкого связаны друг с другом, а я окончательно сброшена со счетов. Мне почему-то было ужасно обидно, словно я сама себя предложила Ричарду и была им отвергнута. А ведь я действительно готова была так низко пасть — выйти замуж за кого-то из Йорков! Но теперь все кончено; Ричард уже уложил в постель юную Анну Невилл.

Я пошла в часовню и, упав на колени, стала жаловаться Богородице на свою судьбу; уж Она-то точно понимала, как это оскорбительно, когда на тебя не обращают внимания, когда тебе предпочитают такую жалкую, болезненную особу, как эта Анна Невилл! Я истово молилась, но, наверное, еще в течение часа дикое раздражение в моей душе не утихало; затем на меня все же снизошел покой часовни, а вскоре появился и наш священник для свершения вечернего богослужения, и знакомый ритуал окончательно утешил меня. Шепча молитвы и перебирая бусины четок, я продолжала прикидывать, кто еще из влиятельных людей при дворе Йорка не только подходит мне по возрасту, но и является при этом неженатым. И тут Богоматерь в своей особой заботе обо мне заставила меня вспомнить одно имя — причем в тот самый миг, когда я уже произнесла слово «аминь». Я встала и покинула часовню, прямо на ходу составляя новый план действий. Мне казалось, что я наконец нашла человека, всегда готового с легкостью переметнуться на сторону победителя; я мысленно повторяла его имя: лорд Томас Стэнли.

Лорд был вдовцом; по рождению ему полагалось поддерживать дом Ланкастеров, но он никогда не отличался стойкостью своих пристрастий. Мне помнилось, что еще Джаспер жаловался, как во время битвы при Блор-Хите[36] этот Стэнли клялся нашей королеве Маргарите Анжуйской в верности, и она все ждала, когда же он придет ей на помощь со своим войском в две тысячи человек, ждала и ждала, пока сражение не выиграл Йорк. Джаспер тогда проклинал Стэнли и утверждал, что этот предатель способен прямо посреди яростной схватки вывести из боя всю свою немалую армию, сидеть на холме до тех пор, пока кому-то не улыбнется удача, а потом сразу же присоединиться к победителю. Джаспер называл Стэнли истинным мастером финальной атаки, поскольку, кто бы ни брал верх, всегда получалось так, что триумфатор безмерно благодарил Стэнли за поддержку, оказанную в самый последний, решающий момент. Я понимала, что Джаспер наверняка презирает его, да и сама в иное время выразила бы ему свое презрение. Однако сейчас мне был необходим именно такой человек.

Окончательно переметнувшись во время битвы при Таутоне к противнику и став йоркистом, Стэнли довольно быстро добился значительного расположения короля Эдуарда и стал его главным камергером. Теперь он был так близок к королю, как только возможно, и уже успел получить в награду за верную службу обширные земельные владения на северо-западе Англии, которые могли бы послужить прекрасным дополнением к моим собственным землям и составить в будущем отличное наследство для моего сына. Впрочем, у Стэнли имелись и свои дети, в том числе вполне взрослый сын и наследник. Король Эдуард, судя по всему, полностью доверял этому человеку и даже восхищался им, хотя, на мой взгляд, совершенно напрасно. Я бы никогда так не доверилась Стэнли, разве что в том случае, если бы он постоянно находился в поле моего зрения, да и то, даже доверившись ему самому, я бы на всякий случай не сводила глаз с его брата. Мне была хорошо известна тактика этой семьи: разделиться и примкнуть к противоборствующим сторонам, чтобы точно не упустить своего, ведь та или иная сторона обязательно одержит победу. Я знала также, что Стэнли — человек гордый, холодный и расчетливый. Будь он со мной, я имела бы могущественного союзника. А если он станет отчимом моему сыну, то, пожалуй, можно надеяться на скорое благополучное возвращение Генри домой и восстановление всех его прав и титулов.

У меня не было ни отца, ни матери, которые могли бы похлопотать о моем браке, и я понимала, что мне придется обращаться к потенциальному жениху самостоятельно. Мне, почти тридцатилетней взрослой женщине и дважды вдове, давно уже пора было самой распоряжаться своей судьбой. Конечно, сначала необходимо было выждать год траура по мужу, а уж потом воплощать свой замысел в жизнь, однако я очень опасалась, что королева, преследуя интересы семьи Риверс, опередит меня и женит Стэнли на ком-то из своих родственниц. Нет, этого человека нельзя было надолго оставлять без внимания. И потом, мне хотелось, чтобы Стэнли немедленно начал действовать и помог мне вернуть сына домой. Я отнюдь не была великосветской лентяйкой и не имела склонности годами мусолить задуманный план. Я предпочитала быстроту и решительность. К тому же я, в отличие от нашей королевы, не обладала такими дьявольскими преимуществами, как женская красота и владение магией, так что всю работу мне приходилось делать собственными руками.

Но самое главное — имя Стэнли пришло мне на ум, когда я стояла на коленях в часовне, а значит, его подсказала сама Богородица! Значит, такова Божья воля. Значит, я обрету в нем не только супруга, но и союзника, который поможет моему сыну. На этот раз я не доверила выяснение обстоятельств управляющему Джону Лейдену. Ведь и у Жанны д'Арк не нашлось такого человека, который бы все провернул за нее; она сама вскочила на коня и повела армию в бой. Вот и я проявила самостоятельность: взяла и написала Стэнли письмо, где в самых простых и честных выражениях, на какие только была способна, сообщила ему свой план и предложила вступить со мной в законный брак.

Несколько ночей я почти не спала, опасаясь, что излишняя смелость и откровенность с моей стороны вызовут у него отвращение. Затем, вспомнив, как Елизавета Вудвилл поджидала своего короля под дубом, «чисто случайно» оказавшись на обочине дороги, как она, эта ведьма, наводила на него свои чары из-за зеленой изгороди, я пришла к выводу, что мой способ не так уж плох. По крайней мере, это достойное и честное предложение, а не выпрашивание у мужа влюбленного взгляда, не бесстыдное выставление напоказ своих уже изрядно поношенных прелестей! И вот я получила от Стэнли ответ. Он предлагал нашим юристам встретиться в Лондоне; если обсуждение условий брачного контракта завершится успехом, он будет рад незамедлительно на мне жениться. Все это было передано столь простым, ясным и холодным языком, будто он прислал мне проект договора о купле-продаже. Его письмо даже на ощупь показалось мне таким же холодным, как яблоко из зимней кладовки. «Да мы и впрямь, кажется, почти заключили брачный контракт, — подумала я, — только на брак это совсем не похоже».

Сначала встретились наши камергеры, потом наши управляющие и затем наши адвокаты; в итоге они обо всем договорились, и в июне мы со Стэнли должны были пожениться. Надо заметить, это решение далось мне непросто: впервые в жизни я, став вдовой, обрела полное право распоряжаться своими землями, однако после заключения брака все мое имущество переходило в руки лорда Стэнли. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы оставить за собой хоть что-то, ведь, согласно закону, жена не имела почти никаких имущественных прав. Кое-что мне действительно удалось сохранить, и я не жаловалась, поскольку сознавала, что сама выбрала себе нового хозяина.

ИЮНЬ 1472 ГОДА

Впервые мы встретились за день до свадьбы у нас в Уокинге, в моем доме — хотя отныне это был его дом. Лишь теперь я смогла как следует разглядеть Стэнли и нашла, что он неплохо сложен и недурен собой: темноволосый, с довольно приятным продолговатым лицом, слегка поредевшими волосами и гордой осанкой; одет он был дорого — явно хотел продемонстрировать мне свое богатство, выбрав эти расшитые золотом и шелком одежды. В общем, я смотрела на него и понимала: в нем нет ровным счетом ничего, что заставило бы мое сердце возбужденно забиться; впрочем, подобные душевные волнения мне были совершенно ни к чему. Я нуждалась в мужчине, на которого могла бы рассчитывать в смысле… его откровенного двоедушия. Мне был необходим человек, с виду полностью достойный доверия, но на самом деле доверия никак не заслуживавший. Мне был нужен союзник, сообщник по заговору, который умеет самым естественным образом играть на обе стороны. Увидев прямой взгляд лорда Стэнли, его кривую улыбку и в высшей степени самодовольную физиономию, я сразу сделала вывод: вот тот, кто мне нужен.

Естественно, прежде чем спуститься к нему, я повертелась перед зеркалом и в очередной раз испытала невольное раздражение, вспомнив королеву Елизавету Йоркскую. Я не раз слышала, как красивы ее большие серые глаза, но у меня-то были всего лишь карие. Мне было известно, что она предпочитает высокие головные уборы конической формы, с которых ниспадают бесценные тонкие вуали, и от этого кажется, что она чуть ли не семи футов ростом; я же обычно носила апостольник, точно монахиня. Все вокруг восхищались прекрасными золотистыми волосами королевы, а у меня волосы были каштановые, хоть и густые, как грива шотландского пони. Я приучила себя к благочестивому образу жизни, стремилась к духовности, а Елизавета была полна тщеславия. Но я была такой же высокой, как и она, и весьма стройной благодаря соблюдению бесконечных постов. Кроме того, я была сильной и смелой, а именно эти качества разумный мужчина и должен искать в женщине. Я умела не только читать и писать, но и сделала несколько неплохих переводов с французского языка; я изучала латынь и даже составила собственный небольшой молитвенник, который сама же перевела, переписала и отдала слугам, приказав им читать его утром и вечером. Таких женщин, как я, у нас в стране было очень немного — да вряд ли вообще нашлась бы еще одна женщина, которая могла бы перечислить столько же достоинств! Я была весьма умна и хорошо образована; я принадлежала к королевскому семейству, и сам Господь призвал меня на великие дела; я чувствовала, что сама Богородица не оставляет меня своими заботами; молясь, я постоянно слышала глас Божий.

Однако же я прекрасно понимала: все мои добродетели ничего не значат в обществе, где женщин, подобных нашей королеве, восхваляют до небес лишь за очаровательную улыбку и доступность нежного, напоенного сливками тела. Мне же были свойственны задумчивость, простота и честолюбие. И теперь я засомневалась: а будет ли этих качеств достаточно моему новому мужу? Уж я-то хорошо знала — да и кому было знать, как не мне, которую всю жизнь недооценивали, с которой никогда не считались! — что духовное богатство в нашем мире не особенно ценно.

Обедали мы в большом зале в присутствии моих вассалов и слуг и лишь после обеда смогли спокойно, наедине побеседовать, когда лорд Стэнли навестил мои покои. Я шила там со своими фрейлинами, одна из них читала вслух Библию. Стэнли тихонько вошел и устроился в сторонке, стараясь не прерывать чтение; он внимательно слушал, склонив голову, пока фрейлина не умолкла, добравшись до конца намеченного отрывка. Значит, отметила я, он человек богобоязненный или, по крайней мере, хочет таким казаться. Затем я жестом попросила фрейлин удалиться, и мы с лордом Стэнли пересели поближе к огню, причем он выбрал то самое место, где прежде любил сидеть по вечерам мой муж Генри, болтая со мной о всякой чепухе, щелкая орехи и бросая скорлупу в огонь; на мгновение я почувствовала в сердце острый укол тоски по этому большому и уютному человеку, который, точно невинный ребенок, умел быть счастливым в своей неприметной жизни и довольствоваться малым.

— Надеюсь, я стану для вас вполне подходящей женой, — тихо промолвила я. — Но по-моему, нам лучше сразу все обсудить, чтобы условия устраивали нас обоих, не так ли?

— Рад, что вы подумали об этом, — вежливо отозвался Стэнли.

Тогда, немного помолчав, я задала главный вопрос:

— Надеюсь, мои помощники дали вам ясно понять, что рожать я более не намерена, а значит, общих детей у нас не будет?

Он даже глаз на меня не поднял — возможно, моя прямота его несколько ошеломила — и с ответом не спешил.

— Я догадался, что исполнение супружеских обязанностей в нашем браке не является обязательным, — наконец сказал он. — То есть сегодня ночью мы разделим ложе, дабы окончательно закрепить брачный контракт, однако впредь вы намерены соблюдать нечто вроде обета безбрачия, подобно монахине.

Негромко вздохнув, я уточнила:

— Надеюсь, вас это устраивает?

— Абсолютно, — холодно произнес он, по-прежнему на меня не глядя.

И у меня вдруг мелькнула мысль: а действительно ли я так уж хочу, чтобы он с готовностью согласился лишь считаться моим мужем, но ни в коем случае не иметь со мной любовных отношений? Вот, например, Елизавета, наша королева, будучи на целых шесть лет старше меня, до сих пор предается страстным любовным утехам со своим муженьком, и тот охотно демонстрирует ей свои чувства, так что каждый год у них рождается по ребенку. Наш брак с Генри Стаффордом оказался бесплодным, тем более что мой покойный супруг не слишком часто посещал мою спальню; так, может, мне стоило бы попытать счастья с другим мужчиной? Тем более у Стэнли уже есть дети… Но я сама поставила ему столь жесткие условия еще до того, как нам довелось встретиться.

— Мне кажется, я избрана Господом для более высоких целей, — пояснила я, почти приглашая Стэнли поспорить. — Я обязана подчиняться Его воле и не могу быть одновременно любовницей мужчины и служанкой Бога.

— Это уж как вам угодно, — обронил Стэнли почти равнодушно, будто мои слова не имели для него никакого значения.

А я так надеялась, что он поймет: это мое призвание! И почему-то мне было жаль, что он даже не попытался убедить меня стать ему настоящей женой.

— Это Господу нашему было угодно, чтобы я родила следующего английского короля из дома Ланкастеров. — Я наклонилась к Стэнли и перешла на шепот. — Свою жизнь я отдала сыну; я всегда старалась оградить его от опасности; я поклялась, мало того, дала святой обет, что приложу все силы, но непременно возведу его на трон. Вот почему я могу иметь лишь одного ребенка, вот почему телом и душой я предана только сыну и его успеху.

Стэнли все-таки посмотрел на меня, словно желая убедиться, действительно ли мое лицо светится от столь высокой цели.

— По-моему, я вполне ясно сообщил вашим помощникам, что отныне вам придется служить дому Йорков, — заметил он, — королю Эдуарду и королеве Елизавете.

— Да, и я тоже вполне ясно объяснила вашим людям, что хочу оказаться при дворе. Ведь лишь благодаря благосклонности короля Эдуарда я смогу вернуть сына домой.

— Вас, разумеется, пригласят ко двору вместе со мной. И вы, я надеюсь, не только займете подобающее место в покоях королевы, но и будете всячески поддерживать меня во всех моих делах и обязанностях придворного и одного из наиболее доверенных советников короля. Вы также — хотя бы внешне — обязаны будете полностью соответствовать представлениям о верном и надежном стороннике дома Йорков.

Не сводя глаз с его лица, я кивнула.

— Да, это полностью совпадает с моими намерениями.

— С первого и до последнего дня вашего пребывания в королевском дворце в душах высочайших особ не должно возникнуть и тени сомнения в вашей лояльности, — добавил лорд Стэнли повелительным тоном. — Сделайте все, чтобы внушить им полное доверие.

— Для меня это величайшая честь, — храбро соврала я и по веселому блеску его карих глаз поняла: он догадался, что это ложь.

— Вы мудрая женщина, — промолвил он так тихо, что даже я с трудом его расслышала. — На мой взгляд, король в настоящее время совершенно неуязвим. Пока неуязвим. И нам, как говорится, придется по одежке протягивать ножки. Что ж, будем ждать и внимательно следить за ситуацией.

— Но Эдуард действительно готов принять меня ко двору? — переспросила я.

Мне вспомнилось, какую долгую борьбу пришлось вести королю с Джаспером Тюдором; Уэльс до сих пор еще бунтовал, а Джаспер в Бретани ждал наступления лучших времен и бережно растил моего сына, следующего правителя Англии.

— Йорки стремятся залечить былые раны и отчаянно мечтают обзавестись друзьями и союзниками. Эдуарду хочется верить, что раз уж вы стали моей супругой, то, конечно, тоже войдете в круг его доверенных лиц. Ведь он встретится с вами, когда вы уже будете моей женой, хотя я заранее сообщил ему о намерении жениться на вас. И он пожелал нам счастья. И королева Елизавета тоже.

— Елизавета? Она действительно пожелала нам счастья?

Лорд Стэнли кивнул.

— Должен заметить, что без ее доброй воли в Англии ничего не происходит.

Я заставила себя улыбнуться.

— Полагаю, мне лучше сразу научиться угождать ей.

— Да уж, придется. Мы с вами, возможно, не только проживем жизнь, но и умрем при правлении Йорка. Так что не просто должны пребывать в согласии с ним, но и — что лучше всего — добиться особого королевского расположения.

— И тогда он позволит мне вернуть сына домой?

— Собственно, в этом и заключается мой план, — пояснил Стэнли. — Правда, пока я не поднимал вопрос с вашим сыном и в ближайшее время не собираюсь — во всяком случае, до тех пор, пока вы окончательно не утвердитесь при дворе, пока король с королевой не начнут доверять вам. Впрочем, вы и сами убедитесь, что они оба в высшей степени склонны к доверию и ко всем относятся весьма благожелательно. Порой они просто обворожительны и очень гостеприимны. Пусть пройдет немного времени, и мы посмотрим, что можно сделать для вашего сына. И разумеется, важно, какое вознаграждение за помощь он сам мне предложит. Кстати, сколько ему сейчас лет?

— Всего пятнадцать. — Я даже удивилась, как много тоски прозвучало в моем голосе, ведь я по-прежнему не имела возможности общаться с Генри, не видела, как он взрослеет. — Он живет в Бретани со своим дядей Джаспером, и тот полностью обеспечивает его безопасность.

— А вот с Джаспером ему придется расстаться, — предупредил меня лорд Стэнли. — Боюсь, Эдуард никогда не захочет примириться с Джаспером Тюдором. Но на мой взгляд, король и королева не станут возражать против возвращения вашего сына, особенно если он выразит готовность принести им присягу верности, а мы со своей стороны дадим слово, что мальчик никому не причинит никакого беспокойства и откажется от своих немыслимых претензий.

— Но Георг Кларенс отнял у моего сына титул графа Ричмонда! — ревниво воскликнула я. — Если мой сын приедет домой, ему необходимо обрести все свои прежние права, титулы и земли. Он должен вернуться как граф Ричмонд!

— Георгу Кларенсу тоже придется угождать, — напрямик заявил лорд Стэнли и поморщился. — Но думаю, его можно тем или иным способом соблазнить или дать взятку. Он жаден, как мальчишка, попавший на кухню к кондитеру. И отвратительно корыстен. Впрочем, ему и доверять-то можно не больше, чем кошке. Так что мы, несомненно, сумеем его подкупить, пожертвовав чем-то из нашего совместного имущества. В конце концов — между нами, конечно, — мы с вами весьма крупные землевладельцы.

— А что Ричард, младший брат короля? — спросила я.

— Этот верен королю как пес, — сказал Стэнли. — Точнее, как тот дикий кабан, что изображен у него на знамени. Он душой и телом предан Эдуарду, но королеву ненавидит, и вот тут, пожалуй, единственная трещинка в их взаимоотношениях, если кто-то решит ее найти. Однако потребуется немалая твердость, чтобы попытаться просунуть хотя бы самый кончик кинжала в эту крохотную щель. Ричард любит своего брата и презирает королеву — в точности как Уильям Гастингс, самый большой друг и первый советчик короля. Но какой смысл искать жалкие изъяны в столь прочном строении? У Эдуарда уже есть в колыбели один хорошенький здоровый мальчик, и все свидетельствует о том, что вскоре у него появятся еще сыновья. Елизавета Вудвилл весьма плодовита, так что Йорки заняли трон надолго, и я приложу все силы, чтобы стать для них одним из самых доверенных лиц. А вы в качестве моей жены должны научиться любить их так же, как я.

— По искреннему убеждению? — очень тихо промолвила я.

— Пока что мои убеждения вполне искренни, — ответил Стэнли и, не мигая, точно змея, посмотрел на меня.

1482 ГОД

За эти годы я научилась жить с новым мужем в совершенно ином, чем прежде, ритме, но внутренне абсолютно не переменилась. И хотя супруг требовал от меня с той же отдачей служить королевской семье, с какой я и все мои родичи всегда служили истинным королям, я как раньше презирала этих Йорков, так и продолжала презирать. У нас был огромный дом в Лондоне, поскольку Стэнли желал большую часть осени и зимы проводить в столице, где ему почти каждый день приходилось посещать дворец, исполняя приказы его величества. Он являлся членом Королевского совета, и, надо заметить, те советы, которые он давал королю, всегда были весьма мудры и здравы. Его высоко ценили за вдумчивость и знание света. Кроме того, он старался всегда выполнять свои обещания и был в этом отношении особенно щепетилен. Однажды он уже переметнулся из одного лагеря в другой и теперь хотел быть уверенным, что Йорки полностью убедились в его надежности и считают его преданность королю неколебимой как скала. Он стремился стать для них незаменимым. И хотя его прозвали Лисом, отдавая должное его осторожности, но в преданности его действительно никто не сомневался.

Впервые я прибыла с ним ко двору, когда он решил представить меня правящей чете как свою жену. Поразительно, но я нервничала куда сильнее, чем много лет назад, когда еще девочкой встречалась с настоящим монархом. Однако именно королева Елизавета, считавшаяся женой узурпатора Йорка, а на самом деле всего лишь вдова поместного дворянина, всегда доминировала в моей жизни. Ее состояние неуклонно и весьма существенно увеличивалось, в то время как мне с трудом удалось сохранить свое законное наследство. Мы с ней как бы оказались по разные стороны колеса Фортуны: она постоянно поднималась вверх, а я опускалась все ниже и ниже. Она словно накрыла меня своей тенью. Елизавета жила в роскошных дворцах, которые должны были служить домом мне; носила корону, которая по закону должна была быть моей; украшала себя мехом горностая по той лишь причине, что была красива и соблазнительна, тогда как эти королевские меха по праву рождения следовало бы носить мне. Она была на шесть лет меня старше, но всегда и во всем меня опережала. Она нарочно вышла на обочину дороги, зная, что мимо будет проезжать Эдуард Йорк, и стоило ему увидеть ее, как он влюбился и в тот же год женился на ней, сделав ее королевой. И тогда же я была вынуждена отдать своего сына новому опекуну, моему врагу, и жить с мужем, который не мог стать настоящим отцом моему сыну и так и не сразился за моего короля. Она носила роскошные головные уборы, год от года становившиеся все выше, с которых ниспадали тончайшие кружевные вуали, и заказывала платья, отделанные мехом горностая; она слушала песни, в которых прославлялась ее красота, награждала победителей турниров и каждый год рожала по ребенку. А я часами молилась на коленях в своей часовне и просила Господа об одной лишь милости: чтобы мой сын, отданный на воспитание в дом моего врага, сам не стал моим врагом. А еще я молила Бога не позволить моему мужу сэру Генри при всей его природной трусости превратиться в перебежчика. А Пресвятую Деву Марию я просила дать мне ту силу, какой обладала Жанна д'Арк, чтобы я всегда была верна своей семье, своему Богу и самой себе. Все те годы, пока мой сын Генри воспитывался в семье Хербертов, я чувствовала себя неспособной что-либо изменить, мне оставалось лишь быть доброй женой Стаффорду. А она, эта женщина, постоянно устраивала выгодные браки для своих родственников, плела интриги против соперников и оказывала на своего мужа-короля все большее влияние, сбивая всю Англию с толку.

Даже в те дни, когда она, казалось, пала совсем низко, когда ей вместе с детьми пришлось укрыться в убежище, а моему королю удалось вернуться на трон, она вновь ухитрилась поймать свою славу за хвост. Мы с мужем тогда приплыли на барке в королевский дворец, находившийся ниже по реке, и король Генрих признал моего мальчика как графа Ричмонда. Но вскоре стало известно, что Елизавета в своей темной норе опять родила, на этот раз сына, долгожданного наследника, принца Эдуарда, которого нам отныне следовало называть принцем Уэльским, и тем самым подарила Йоркам надежду.

Всегда и во всем, даже в моменты своего, казалось бы, очевидного поражения, Елизавета умудрялась одерживать надо мной победу! Почти двадцать лет мне пришлось молиться о том, чтобы и она познала истинное унижение и истинные страдания, как познала их Пресвятая Богородица, но я так и не смогла убедиться, что выпавшие на ее долю трудности хоть как-то ее исправили.

И вот теперь она стояла передо мной, та, кого считали самой красивой женщиной Англии. Благодаря своей привлекательности она завоевала трон, управляла обожающим ее мужем и вызывала всеобщий восторг. Я смущенно потупилась, как бы в немом восхищении, но лишь одному Господу было известно: никакого восхищения я не испытывала и твердо знала, что мною эта особа никогда командовать не будет!

— Приветствую вас, леди Стэнли, — любезно произнесла она.

— Ах, ваша милость! — воскликнула я, склонившись в низком реверансе; я с таким трудом заставила себя раздвинуть губы в улыбке, что даже мышцам лица стало больно.

— Добро пожаловать к нам во дворец, — продолжала королева. — Здесь вам будут рады не меньше, чем вашему супругу, а он большой наш друг.

Все это время серые глаза Елизаветы внимательно изучали мое богатое платье, мой простой головной убор, напоминавший апостольник, и мою скромную манеру держаться. Она пыталась по моей внешности что-то во мне понять, и я, стоя перед ней, была вынуждена тщательнейшим образом скрывать свою вполне справедливую ненависть к ней, такой красивой и занимающей столь высокое положение. Я старалась выглядеть любезной и милой, однако в глубине моей гордой души кипели ревность и злоба.

— Мой супруг всегда рад служить своему королю и своей королеве. — Я судорожно сглотнула, смачивая пересохшее горло. — Как и я, разумеется.

Она наклонилась ко мне, словно желая получше расслышать, и мне вдруг стало ясно: ей действительно хочется верить, что и я переметнулась на сторону Йорков, что и я готова преданно их поддерживать. Она явно стремилась подружиться со мной, все же немного опасаясь и понимая, что ей никогда не удастся до конца насладиться покоем, пока она не обретет друзей в каждой семье английских аристократов, пока не сможет с уверенностью сказать, что эти знатные дома больше не поднимутся против нее. Елизавета отлично знала: если она приложит усилия и я полюблю ее, то дом Ланкастеров утратит одну из своих главных предводительниц и свою прямую наследницу. Должно быть, долгое пребывание в убежище разбило ей сердце, да и разум ее отчасти помутился из-за того, что она постоянно испытывала страх за мужа, которому пришлось спасаться бегством, когда мой король вновь воцарился на троне. Она, видимо, была настолько всем этим напугана, что страстно мечтала о любой дружеской поддержке — и особенно моей.

— Мне будет очень приятно отныне считать вас своей придворной дамой и подругой, — промолвила Елизавета, милостиво улыбаясь. — И я буду рада, если вы согласитесь занять место одной из моих фрейлин.

Глядя на нее, любой бы подумал: эта женщина рождена быть королевой, а не жалкой вдовой без гроша в кармане; она была столь же очаровательно легка в общении, что и Маргарита Анжуйская, но излучала куда больше обаяния. А я вновь представила, как она, молодая вдова, стоит на обочине дороги и ждет, когда мимо проедет юный король-сластолюбец, и мне на мгновение стало тревожно: что, если я не сумею скрыть своего презрения и она прочтет его на моем лице?

— Я очень благодарна вам, ваша милость, — ответила я, опустив голову, затем снова присела перед королевой в низком реверансе и поспешила убраться с ее глаз долой.


Ах, до чего же тогда было непривычно улыбаться и кланяться ей, моей главной сопернице, и при этом стараться, чтобы она даже по моим глазам не заметила, как я презираю ее! Но теперь, после десяти лет служения Йоркам, я научилась отлично скрывать эмоции; никто и не догадывался, что я умоляю Бога не забывать обо мне, пребывающей в стане врагов. Теперь я казалась верной фрейлиной и подругой королевы; она действительно с каждым днем испытывала ко мне все большую симпатию и полагалась на меня, как полагаются на близкого человека. Я была в числе тех придворных дам, которые проводят с королевой большую часть дня, по вечерам обедают вместе с ней за дамским столом, а затем танцуют с придворными кавалерами, если во дворце танцы, и по окончании бала сопровождают королеву в ее роскошно убранные покои. Георг Кларенс продолжал плести интриги против собственного брата, и бедняжка Елизавета, чувствуя раскол в семействе мужа, прямо-таки льнула к нам, придворным дамам, и постоянно искала нашего общества. Я была рядом с ней и при иных, весьма неприятных для нее обстоятельствах. Тогда королеву обвинили в колдовстве, одна половина придворных почти открыто смеялась над ней, лишь для приличия прикрывая рот рукавом, а вторая половина испуганно крестилась, если на кого-то из них хотя бы падала ее тень. Я осталась с Елизаветой, когда Георг Кларенс отправился в Тауэр навстречу своей смерти;[37] я прямо-таки ощущала, что королевский двор содрогается от ужаса, видя, как дом Йорков трещит по швам. Я держала Елизавету за руку, когда ее известили о смерти Георга, и она, решив, что теперь избавлена от его враждебных происков, шепнула мне: «Слава богу, он умер», а у меня в голове мелькнуло: «Да, он умер, и титул, который он украл у моего сына, вновь свободен. Так может, попробовать убедить ее, что титул следует вернуть Генри Тюдору?»

Когда на свет появилась принцесса Сесилия, я сновала туда-сюда между спальней роженицы и теми помещениями, где ждали придворные, молясь о здоровье и благополучии королевы и новорожденной девочки. Затем Елизавета попросила меня стать крестной матерью маленькой принцессы, так что именно я поднесла малышку к купели, именно я считалась в тот момент главной фавориткой королевы.

Почти каждый год Елизавета рожала по ребенку, и это ни на минуту не давало мне забыть о том, что и я когда-то родила сына, но мне не позволили ни вырастить его, ни воспитать. В течение этих долгих десяти лет я примерно раз в месяц получала письмо от своего мальчика, который все взрослел, стал юношей, потом молодым мужчиной; однажды я вдруг поняла, что он приближается к зрелому возрасту и ему пора наконец предъявить свои притязания на королевский трон.

Джаспер сообщал мне, что постоянно руководит образованием Генри; кроме того, тот честно исполнял все мои религиозные наставления. Как и подобает молодому рыцарю, Генри участвовал в турнирах, охотился, много скакал верхом, упражнялся в стрельбе из лука, играл в теннис и плавал — все эти занятия должны были сделать его тело здоровым, сильным и готовым к любым баталиям. Джаспер также поощрял интерес моего сына к военным хроникам и каждого гостившего у них ветерана просил не уезжать, пока тот не обсудит с Генри битву, в которой лично участвовал, и не поделится мнением о том, можно ли было ее выиграть или провести несколько иначе. У Генри были отличные учителя; с их помощью он изучал, например, географию Англии и сразу мог определить, где лучше высаживать войска с кораблей; он также изучал юридические науки и традиции своей страны, чтобы в урочный час стать королем поистине справедливым и мудрым. Джаспер никогда не жаловался в письмах, каких трудов и усилий ему стоит дать подобные знания юноше, пребывающему в ссылке, вдали от родины, которую он, возможно, никогда не увидит; как сложно готовить Генри к сражениям, в которых он, возможно, никогда не примет участия. Но самое главное — мы оба, я и Джаспер, начинали чувствовать, что все наши труды напрасны, что у нас нет никаких шансов на успех. И особенно острое разочарование мы испытали, когда король Эдуард IV, отмечая двадцать первый год своего правления, устроил в Вестминстерском дворце невероятно пышное празднование Рождества и на этом торжестве рядом с ним постоянно находился красивый, здоровый мальчик — его сын принц Эдуард Уэльский.

За десять лет моего брака с Томасом Стэнли я почти утратила надежду на возвышение моего сына. Однако Джаспер, находясь далеко в Бретани, был по-прежнему крепок в своей вере; да, собственно, ничего иного ему и не оставалось. Впрочем, в душе и я была глубоко убеждена, что на английском престоле должен находиться только член семьи Ланкастер, и убежденность эта огнем жгла мое сердце. Генри был единственным наследником нашего дома, если не считать моего племянника герцога Бекингема. Но юного герцога женили на сестрице Елизаветы Вудвилл, и он, таким образом, угодил в ярмо Йорков, тогда как мой сын остался преданным нашей мечте и, хотя ему уже исполнилось двадцать пять лет, все еще искренне, пусть и довольно слабо, ожидал победы; кроме того, хоть он и стал взрослым мужчиной, ему еще не хватало независимости мышления и он не мог открыто заявить любимому дяде или мне, его матери, что он отказывается воплощать в жизнь наши давнишние планы, и без того стоившие ему детства и по-прежнему державшие его в плену.

И вот, как раз перед Рождеством, мой муж Томас Стэнли заглянул в мою комнату, которую королева специально отвела мне в своих покоях, и сообщил:

— У меня хорошие новости. Я договорился с королем, твой сын сможет вскоре вернуться на родину.

Священная Библия выскользнула у меня из рук, но я все же успела подхватить ее, и она не упала на пол.

— Но король никогда не соглашался…

— Он согласился!

От радости и облегчения я даже стала немного заикаться.

— Н-но… я и н-не надеялась, что он…

— Эдуард решительно настроен на войну с Францией. И не хочет, чтобы твой сын болтался на границе, точно соперничающий правитель, или заложник, или еще кто-нибудь в этом роде. Его величество не только разрешит Генри приехать домой, но даже, возможно, вернет ему титул графа Ричмонда.

У меня даже дыхание перехватило.

— Слава Тебе, Господи, — прошептала я, страстно желая упасть на колени и возблагодарить Бога молитвой за то, что Он послал нашему королю немного здравого смысла и милосердия. — А его земли?

— Ну, Уэльс-то он, разумеется, никогда назад не получит, ведь он Тюдор, — отрезал мой муж со свойственной ему грубоватой прямолинейностью. — Но королю все-таки придется кое-что вернуть. Да и ты могла бы выделить сыну кое-какие земли из тех, что получила в приданое.

— Генри должен иметь свои собственные земли! — возмутилась я. — И я вовсе не обязана дарить ему что-то из своих владений. Королю придется вернуть Генри его поместья.

— А еще твоему сыну предстоит жениться на той, на кого укажет королева, — осторожно предупредил меня сэр Томас.

— Да ни за что! Я не позволю ему жениться на каком-то довеске к этим Йоркам! — воскликнула я, моментально приходя в бешенство.

— И все-таки он женится на той, на кого укажет королева, — настойчиво повторил мой супруг. — Впрочем, она испытывает к тебе самые теплые чувства, так почему бы тебе прямо не сказать ей, кого из возможных кандидаток ты бы предпочла? Мальчику все равно придется жениться, и ему никогда не позволят вступить в брак с той, которая укрепила бы его положение как наследника Ланкастеров. Это непременно должна быть девушка из лагеря йоркистов. Или даже из дома Йорков. Если ты будешь вести себя достаточно умело и разумно, твой сын может получить в невесты одну из принцесс Йоркских. Видит Бог, принцесс в этом семействе более чем достаточно.

— Неужели он сможет прямо сейчас вернуться домой? — еле слышно спросила я.

— Да, сразу после рождественских праздников, — подтвердил лорд Стэнли. — Мне еще нужно хорошенько убедить короля, но главное сделано: они нам обоим доверяют и убеждены, что мы не впустим в их дом врага.

Мы так давно в последний раз обсуждали судьбу моего сына, что я уже начала сомневаться, по-прежнему ли лорд Стэнли разделяет мое тайное стремление сделать Генри королем.

— Но разве они забыли, что мой сын — соперник короля Йорка? — спросила я, понизив голос до шепота, хоть мы и находились в моих личных покоях.

— Разумеется, он является соперником Эдуарда, — спокойно произнес муж. — Но пока Эдуард жив, у Генри нет ни малейшего шанса на трон. Никто в Англии не пойдет за каким-то чужаком, если тот вздумает поднять мятеж против монарха. А если король Эдуард умрет, то есть еще и принц Эдуард, а если и с тем что-то случится, есть принц Ричард — и все это возлюбленные сыновья правящего дома Йорков. В таких обстоятельствах трудно даже представить себе, чтобы твой Генри хоть на шаг приблизился к трону. Ведь для этого ему пришлось бы переступить по меньшей мере через три гроба, пережить смерть могущественного короля и двоих принцев. Такое возможно лишь при чрезвычайно несчастливом стечении обстоятельств. Или, может, у твоего сына или у тебя самой хватит духу на подобное злодеяние?

АПРЕЛЬ 1483 ГОДА. ВЕСТМИНСТЕР

Однако пришлось ждать до Пасхи, прежде чем Генри наконец разрешили вернуться домой, хотя я, разумеется, написала своему сыну и Джасперу сразу, как только муж сообщил мне новость. И они тотчас начали готовиться в дорогу, распуская свой небольшой двор, состоявший из противников Йорка и просто отчаявшихся людей, к ним примкнувших. Впервые за долгие годы дяде и племяннику предстояло надолго расстаться; Джаспер писал, что не представляет, куда себя денет, когда рядом не будет Генри, ведь ему не о ком будет заботиться, некому будет давать дружеские советы, он ни для кого не будет наставником.

Возможно, после его отъезда я отправлюсь в странствие по святым местам. Может, мне действительно пора обратить внимание на себя самого, на собственную душу. До сих пор я жил только ради нашего мальчика, вдали от Англии; мы слишком долго пробыли в ссылке, и мне уже стало казаться, что мы никогда не увидим родину. Но Генри все же возвращается, как и должно быть, а я по-прежнему не могу этого сделать. Теперь у меня будет отнято все — не только любимый брат, родной дом и ты, но и Генри. Я рад, конечно, что он воссоединится с тобой и сможет занять подобающее ему высокое положение, но мне, изгнаннику, будет без него очень одиноко. Признаюсь честно: я и подумать не могу о жизни без него.

Решив показать это послание Стэнли, я зашла к нему в кабинет; он сидел за письменным столом и работал, весь стол был завален разными документами, принесенными на рассмотрение или на подпись.

— По-моему, Джаспер Тюдор тоже был бы рад приехать домой вместе с Генри, — осторожно начала я.

— Если он и сможет сюда приехать, то только на плаху, — резко отозвался супруг. — Джаспер Тюдор сразу выбрал не ту сторону, однако упорно держался Ланкастеров и во время их побед, и в периоды их поражений вплоть до самого последнего и окончательного разгрома. Ему бы следовало умолять о прощении еще после битвы при Тьюксбери, когда это сделали все остальные, но он упрям, как уэльский пони. Нет, я и пальцем о палец не ударю, не стану помогать ему восстановиться в правах. И ты тоже ничего не предпринимай в этом отношении. Ты ведь, как мне кажется, питаешь к нему особое пристрастие, которого я отнюдь не разделяю. И мне это чрезвычайно не нравится.

— Но он мой деверь, — только и смогла вымолвить я в свое оправдание, изумленно глядя на мужа.

— Мне это известно. И от этого только хуже.

— Неужели ты думаешь, что все годы, пока он находился в ссылке, я была влюблена в него?

— Я вообще не думаю об этом, — холодно заметил супруг, — и не хочу думать. И я не желаю, чтобы об этом думала ты. И не желаю, чтобы об этом думал он. Но более всего мне бы не хотелось, чтобы об этом задумались король и его жена-сплетница. Так что пусть Джаспер остается там, где сейчас и находится, а мы с тобой не будем вмешиваться и заступаться за него. Отныне у тебя больше не будет необходимости с ним переписываться, у тебя не будет необходимости даже вспоминать о нем. Считай, что он умер для нас.

Меня прямо-таки всю трясло от возмущения.

— Ты не можешь сомневаться в моей порядочности!

— И о твоей порядочности я тоже отказываюсь думать, — отрезал муж.

— Не понимаю, с какой стати тебе волноваться на мой счет, раз ты не испытываешь ко мне ни малейшей страсти! — сердито бросила я, но вывести мужа из себя так и не сумела; его улыбка была ледяной.

— Отсутствие страсти, если ты не забыла, — часть нашего брачного контракта, — сказал он. — И на этом условии, кстати, ты отдельно настаивала. Да, я не питаю к вам ни малейшей страсти, миледи. Но вы полезны мне, как и я вам. Так давайте соблюдать условия нашего соглашения и не нарушать их, пользуясь ненужными романтическими бреднями. Ведь раньше никому из нас и в голову не приходило обсуждать нечто подобное. Если честно, ты, моя дорогая, совсем не в моем вкусе; одному Богу известно, какой мужчина способен пробудить желание в твоей душе. Вряд ли такой человек вообще найдется. Сомневаюсь, что даже бедняга Джаспер вызывал у тебя нечто большее, чем просто холодный трепет встревоженного сердца.

Я резко повернулась, метнулась к двери, но, уже держась за ручку, оглянулась на мужа и с горечью произнесла:

— Мы женаты десять лет, и все это время я была тебе хорошей женой. Разве у тебя есть основания жаловаться? Неужели в твоем сердце нет ни капли любви ко мне?

Продолжая сидеть за столом, лорд Стэнли вскинул на меня глаза; перо в его руке замерло над серебряной чернильницей.

— Когда мы с тобой заключали брак, ты убеждала меня, что целиком и полностью предана Богу и единственной, святой для тебя цели. Я же честно признался, что целиком и полностью предан своей семье и карьере. Ты говорила, что тебя привлекает непорочная жизнь монахини и соблюдение целибата; я согласился принять это в своей будущей жене, которая к тому же принесла мне богатство, знатное имя и сына, имеющего полное право претендовать на английский престол. Так что слова о любви тут совсем ни к чему; нас с тобой объединяет нечто большее — общие интересы. И мне известно совершенно точно, что ради нашего общего дела ты более верна мне, чем это возможно во имя какого бы то ни было чувства. Если бы ты была женщиной, подвластной воле любви, то давным-давно уехала бы к сыну и к Джасперу. Но ни для тебя, ни для меня любовь не играет роли. Ты жаждешь власти, Маргарита, власти и богатства; и я хочу того же. И ничто иное не имеет для нас столь же существенного значения; ради этого мы готовы пожертвовать буквально всем.

— Но я действую по велению Бога, — запротестовала я.

— Да, поскольку считаешь, что Господу угодно видеть твоего сына на английском престоле. Не думаю, что твой Бог когда-либо давал тебе иной совет. Ты слышишь только то, что желаешь услышать. И тебе кажется, что это Он направляет тебя в твоих предпочтениях.

Я покачнулась, словно муж ударил меня.

— Как ты смеешь! Я прожила жизнь, служа Господу!

— Но Он почему-то всегда призывает тебя стремиться к власти и богатству. Неужели ты совершенно уверена, что слышишь не свой собственный голос, даже когда вокруг бушует буря, пожар или землетрясение?

— Повторяю! — злобно оскалившись, воскликнула я. — По воле Господа мой сын будет сидеть на английском троне! И те, кто сейчас смеется над моими видениями и сомневается в моей избранности, станут называть меня «ваше высочество, королева-мать»! А подписывать свои послания я буду «королева Маргарита»…

Кто-то настойчиво постучал в дверь, потом нетерпеливо подергал дверную ручку.

— Милорд!

— Войдите! — крикнул Томас, узнав голос своего личного секретаря Джеймса Пирса.

Я немного отступила от двери, Пирс проскользнул внутрь, коротко кивнул мне и тут же проследовал к столу моего мужа.

— С королем случилось несчастье, — в волнении сообщил он. — Его величество серьезно болен.

— Да, знаю. Он еще вчера вечером чувствовал себя плохо. По-моему, просто переел в очередной раз.

— Сегодня ему гораздо хуже. Собрали консилиум, сейчас врачи пускают ему кровь.

— И каков их прогноз? Неужели все так серьезно?

— Судя по всему, да.

— Я немедленно отправляюсь во дворец.

Стэнли отшвырнул перо и широкими шагами подошел ко мне, по-прежнему стоявшей рядом с приоткрытой дверью. Низко, точно любовник, наклонившись ко мне и интимным жестом приобняв меня за плечи, он быстро прошептал мне в самое ухо:

— Если он действительно серьезно болен, если он умрет и в стране будет править регент, то твой сын, вернувшись домой, окажется среди членов регентского совета и в двух шагах от трона. Преодолеть такое расстояние ему будет совсем нетрудно. Особенно если он проявит себя как верный слуга отечества и вызовет симпатии англичан, которые в таком случае вполне могут предпочесть молодого представителя дома Ланкастеров малолетнему принцу из дома Йорков. Скажи, ты хочешь заняться чтением и вышивкой и впоследствии продолжить наш спор о твоем призвании и о превратностях любви или предпочтешь сопроводить меня и выяснить, действительно ли король Эдуард при смерти?

Я даже отвечать не стала, просто молча взяла супруга под руку, и мы поспешили во дворец. Наши лица были бледны от тревоги за здоровье короля, которого, как известно, мы оба очень любили.


Но день следовал за днем, а Эдуард все держался. Королева испытывала страшную тревогу, поскольку, несмотря на бесконечные измены мужа, несмотря на его затяжные пьянки и непристойные развлечения в компании друзей, она нежно и страстно его любила и была искренне к нему привязана. Дни и ночи она проводила у его постели; врачи, сменяя друг друга, предлагали одно целебное средство за другим, но ничего не помогало. Слухи летали по дворцу, точно вороны, ищущие, на каком бы дереве заночевать. Многие считали, что король простыл на холодном ветру у реки, пожелав накануне Пасхи непременно отправиться на рыбную ловлю. Другие решили, что он просто испортил себе желудок постоянным обжорством и пьянством. А некоторые подозревали, что одна из шлюх, которых он постоянно менял, заразила его сифилисом и теперь эта страшная болезнь сводит его в могилу. И лишь немногие, подобно мне, не сомневались: такова воля Божья, так Он наказывает Йорка за предательство дома Ланкастеров. А я к тому же была уверена: сам Господь прокладывает моему сыну путь к английскому престолу.

Стэнли почти все время находился в покоях короля вместе с другими придворными, шептавшимися по углам о своих догадках и опасениях; многие вполголоса озвучивали предположение, что Эдуард, всю жизнь казавшийся себе неуязвимым, в конце концов исчерпал свое везение. Я же постоянно пребывала в комнатах королевы, поджидая, когда она в очередной раз заглянет туда, ненадолго покинув мужа, чтобы сменить головной убор и расчесать волосы. Я видела в зеркале ее застывшее лицо, когда она покорно позволяла служанке делать ей такую прическу, какая той больше нравится. Бледные губы Елизаветы беспрестанно шевелились, бормоча молитвы. И если бы она была женой любого другого человека, а не Йорка, я бы, наверное, из чувства жалости и сострадания тоже за нее помолилась. Королева действительно была в ужасе и прекрасно сознавала, что может потерять не просто любимого мужа, но и, безусловно, величайшего человека в Англии, стоявшего над всеми своими подданными.

— Ну, что она говорит? — спросил меня муж, когда мы встретились за обедом в большом зале, непривычно тихом, будто уже накрытом похоронным покровом.

— Ничего, — отозвалась я. — Она не говорит ни слова. Судя по всему, ее лишает дара речи одна лишь мысль о возможной утрате. Теперь я уверена: король действительно умирает.

В полдень в королевскую спальню пригласили членов Совета. Мы, женщины, остались в просторной приемной, за пределами личных покоев короля, мечтая выяснить, что там происходит. Через час мой муж с мрачным лицом вышел оттуда и сказал:

— Он заставил нас поклясться над его смертным ложем в верности друг другу. Заставил даже таких заклятых врагов, как Гастингс и королева, его лучший друг и его жена. Он просил, чтобы все мы, не щадя сил, трудились во имя благополучия и безопасности его сына Эдуарда, которого и назвал своим преемником. Король соединил над своей постелью руки Уильяма Гастингса и королевы, назначил регентом своего брата Ричарда до тех пор, пока принц не достигнет совершеннолетия, и призвал всех нас преданно служить принцу. А затем явился священник, дабы король мог в последний раз причаститься. Наверное, к вечеру он скончается.

— И ты поклялся ему?

По коварной улыбке мужа я поняла, что клятва эта ничего не стоит, но вслух он произнес:

— Господи, конечно же поклялся! Все мы поклялись быть ему верными, мирно трудиться во благо Англии и хранить вечную дружбу. В общем, думаю, королева уже сейчас поднимает армию и посылает за сыном, чтобы его как можно скорее привезли из уэльского замка, а заодно и прихватили с собой максимально большой вооруженный отряд, полностью готовый к бою. Думаю также, что Гастингс уже послал за Ричардом, предупредил его о возможных происках Риверсов и посоветовал поскорее прибыть из Йорка вместе со всем своим войском. В общем, двором снова будет править женщина, как при Маргарите Анжуйской. И все в один голос примутся убеждать Ричарда, что ее необходимо остановить. Так что нам с тобой придется пока разделиться. Я напишу Ричарду и выражу желание присягнуть ему на верность, а ты тем временем поддерживай в королеве мысль, что мы по-прежнему преданы ей и всему семейству Риверс.

— Это называется сидеть на двух стульях, — прошептала я.

Впрочем, подобный поступок был вполне в духе Стэнли. Именно поэтому я когда-то и вышла за него замуж; и вот теперь наступил тот самый момент, ради которого мы с ним и заключили брак.

— Полагаю также, — продолжал он, — что Ричард питает надежду не только долгое время править Англией в качестве регента, но и впоследствии, когда Эдуард уже станет совершеннолетним, подчинить мальчишку себе и руководить страной, переступив через него. И тогда он станет вторым Уориком, «делателем королей».[38]

— Или же он станет соперником юному королю и еще одним претендентом на престол, — выдохнула я, как всегда заботясь только о своем сыне.

— Да, или соперником, — согласился мой муж. — Герцог Ричард и сам из рода Плантагенетов Йоркских, он человек вполне зрелый, и его претензии на престол не подлежат сомнению. И уж ему совершенно не требуется ни регентство, ни помощь лордов, которые стали бы править вместо него. Многим, пожалуй, покажется, что куда безопаснее выбрать такого короля, а не поддерживать совершенно неопытного мальчика. А кое-кто наверняка уже и сейчас воспринимает Ричарда как следующего наследника трона. Ты должна немедленно отправить гонца к Джасперу; пусть твой деверь постарается обеспечить Генри максимальную безопасность, а мы здесь будем следить, как станут развиваться события. Им не стоит приезжать в Англию, пока не прояснится, кто именно предъявит права на престол.

Лорд Стэнли уже хотел уйти, но я помешала ему, коснувшись его плеча.

— А как, по-твоему, будут развиваться события?

Не глядя мне в глаза и даже чуть отвернувшись, муж тихо сказал:

— По-моему, королева и герцог Ричард будут драться, точно псы из-за кости. И этой костью станет маленький принц. И боюсь, что в итоге они попросту разорвут его на куски.

МАЙ 1483 ГОДА. ЛОНДОН

Всего через четыре недели после этого поспешного обмена мнениями я уже торопливо сообщала Джасперу совершенно невероятные новости:

Ричард, герцог Глостер, родной брат короля, поклявшийся в абсолютной преданности своему племяннику, принцу Эдуарду, сам съездил за мальчиком, привез его в Лондон и с должными почестями поселил в королевских покоях Тауэра, объявив, что коронация состоится через месяц. Правда, имела место небольшая стычка герцога Ричарда с охраной юного принца, возглавляемой Энтони Риверсом, дядей Эдуарда, и Ричардом Греем,[39] его сводным братом. Оба они теперь арестованы, а королева Елизавета вместе с остальными детьми вновь укрылась в убежище и клянется, что Ричард обманул ее доверие и дружбу и отныне стал врагом всей ее семьи; она также требует, чтобы ее сына и наследника немедленно освободили из Тауэра и вернули ей.

Столица гудит; никто не знает, кому верить и на кого положиться. Большинство считает, что Елизавета намерена прибрать к рукам королевскую сокровищницу (она, впрочем, уже унесла оттуда столько, сколько смогла поднять) и защитить свою власть и свою семью. Ее брат[40] вывел в море английский флот, также имея при себе немалые средства, украденные из казны; судя по всему, он намеревается атаковать Лондон со стороны реки. Королева за какую-то неделю превратилась во врага собственных подданных и даже собственного сына, поскольку сейчас все только и делают, что готовятся к коронации юного принца. А сам он издает всевозможные указы, подкрепляя их двойной печатью — своей и своего дяди, лорда-протектора. Интересно, откроет ли братец королевы артиллерийский огонь по Тауэру, где находится его племянник и наследник английского престола? Или же Елизавета постарается похитить и спрятать сына, дабы избежать его коронации?

Как только выясню что-то еще, немедленно напишу тебе. Стэнли советует ждать и смотреть в оба; говорит, что наш час, возможно, близок.

Маргарита Стэнли

ИЮНЬ 1483 ГОДА. ЛОНДОН

Лорд Стэнли стал герцогу Ричарду таким же надежным советником, как некогда королю Эдуарду. Все шло так, как мой муж задумал; раньше он преданно служил монарху, а теперь — Ричарду, которого сам покойный король назначил лордом-протектором и который должен был оставаться в этой должности всего несколько коротких недель, предшествовавших коронации принца Эдуарда. Затем Ричард должен был передать все — и трон, и власть — этому ребенку, и тот стал бы руководить Англией как полноправный король. Мне было крайне интересно посмотреть, кто из семьи Риверс сумеет выжить за время правления этого мальчика, надевшего одну из величайших корон мира и находящегося в полном подчинении у собственной матери — проклятой ведьмы, посмевшей укрыться в святом убежище. Очень немногие без оглядки доверились бы какому-то мальчишке, а уж его матери-колдунье — и подавно.

С другой стороны, кто из сыновей Йорка когда-либо мог добровольно отказаться от власти и передать трон другому претенденту? И Ричард, несомненно, просто так не отдаст корону и скипетр сыну женщины, которая его ненавидит. Впрочем, какие бы сомнения нас ни терзали, все мы так или иначе готовились к коронации юного Эдуарда: с нас снимали мерки для праздничных нарядов, а в Вестминстерском аббатстве был уже почти построен специальный помост для прохождения королевской процессии. Овдовевшая королева Елизавета, должно быть, постоянно слышала у себя над головой стук молотков и визг пил; она по-прежнему жила в нижних этажах аббатства, опасаясь покинуть убежище. Королевский совет, явившись к ней в полном составе, потребовал у нее отправить в Тауэр и ее девятилетнего сына Ричарда, чтобы его старший, двенадцатилетний брат Эдуард «не скучал в одиночестве». Елизавета не сумела отказать им, да у нее и не было особых причин для отказа, кроме, может, ненависти к герцогу Ричарду. Так что она уступила их требованиям, и теперь уже оба королевских отпрыска находились в Тауэре, в королевских покоях, в ожидании дня коронации.

Я отвечала за подготовку нарядов для торжества, мне приходилось без конца встречаться с главной кастеляншей дворца и ее помощницами и следить за тем, какие платья шьют для самой вдовствующей королевы, для принцесс и для придворных дам. О нарядах для королевской семьи нужно было позаботиться в любом случае, исходя из того предположения, что королева все-таки покинет свое убежище и примет участие в коронации, а значит, как обычно, пожелает одеться изысканно. Мы наблюдали за тем, как служанки чистят королевскую горностаевую мантию и как белошвейки пришивают бесчисленные перламутровые пуговки. Однажды главная кастелянша невзначай обронила, что вот, дескать, жена Ричарда Анна Невилл, герцогиня Глостер, никакого платья в королевской гардеробной не заказывала.

— Ее, наверное, неправильно поняли, — возразила я. — Ведь у себя в замке Шериф-Хаттон она никак не сумеет заказать наряд, подходящий для такого праздника. Да ей попросту не успеют ничего сшить вовремя.

Кастелянша пожала плечами и вытащила из шкафа какое-то платье, отделанное бархатом. Она сняла надетый сверху полотняный чехол, раскинула платье передо мной и произнесла:

— Даже не знаю, как быть. Но никакого заказа от герцогини Глостер я не получала. Что же делать?

— Просто приготовьте наряд, соответствующий ее размерам, — ответила я равнодушно и тут же перевела беседу в другое русло.

А потом поспешила домой и бросилась на поиски мужа. Он работал в кабинете над указом, согласно которому каждый английский шериф[41] должен был явиться в Лондон и присутствовать на коронации принца.

— Я занят. В чем дело? — раздраженно спросил он, когда я открыла дверь в его кабинет.

— Анна Невилл не заказала ни одного платья для предстоящей коронации! Что ты думаешь об этом?

Думал он то же, что и я, и так же быстро все понял. Отложив перо, он жестом поманил меня к себе, и я, плотно затворив дверь, подошла, испытывая легкий радостный трепет от того, что мы с ним снова заодно и являемся соучастниками заговора.

— Анна никогда и ничего не делает по собственной воле. Судя по всему, муж велел ей не ездить в Лондон, — рассудил мой супруг. — Но зачем ему запрещать жене эту поездку?

Я молчала, поскольку знала, что Стэнли и сам сообразит довольно быстро.

— Значит, платья у нее нет, на коронацию она не собирается… Видимо, он сказал ей, что ехать не стоит, поскольку никакой коронации не будет, — заключил он тихо. — И стало быть, все это, — он обвел рукой стопки бумаг, — устроено лишь с целью чем-то занять нас, вселить в нас уверенность, что коронация состоится.

— Возможно, Ричард приказал жене не ездить в Лондон из опасения, что здесь могут вспыхнуть беспорядки. Может, ему кажется, что только дома она будет в безопасности.

— Разве кто-то собирается устраивать беспорядки? По-моему, все хотят, чтобы принц был поскорее коронован. И только один человек с удовольствием помешал бы ему стать королем; тот самый человек, который больше всех от этого выиграет.

— Сам герцог Ричард Глостер?

Муж кивнул и задал главный вопрос:

— Итак, что же мы можем сделать со столь драгоценными сведениями? Как наилучшим образом ими распорядиться?

— Я поставлю в известность вдовствующую королеву, — предложила я. — Если она собиралась поднять армию, то лучше ей сделать это прямо сейчас. И пусть уберет своих сыновей куда-нибудь подальше, выведет их из-под крыла Ричарда. Если мне удастся убедить Елизавету пойти против регента, назначенного ее мужем, тогда у Ланкастеров еще есть шанс.

— Передай ей, что герцог Бекингем, вполне возможно, перейдет на ее сторону, — тихо добавил лорд Стэнли, когда я уже была на пороге.

Я тут же остановилась и, не веря собственным ушам, уточнила:

— Генри Стаффорд?

Он был племянником моего второго мужа, я помнила его еще маленьким мальчиком, который унаследовал титул герцога после смерти деда. А королева затем чуть ли не силой заставила его жениться на своей сестре. С тех самых пор он возненавидел семейство Риверс и, разумеется, вряд ли мог теперь оставаться им верным. Ясное дело, он одним из первых поддержал Ричарда и переметнулся на его сторону. Он также присутствовал, когда Ричард арестовывал Энтони Риверса. Легко догадаться, как приятно ему было видеть униженным своего шурина.

— Но ведь Генри Стаффорд королеву терпеть не может! — удивленно воскликнула я. — Он попросту ненавидит ее, как, впрочем, и собственную жену Екатерину, родную сестру королевы. Я знаю это совершенно точно. Я хорошо помню, как его оженили. Ради Риверсов он никогда бы не пошел против Ричарда.

— У него имеются свои честолюбивые планы, — мрачно изрек мой муж. — Он тоже королевской крови и, видимо, считает, что если трон можно отнять у принца Эдуарда, то его можно отнять и у Ричарда. Он присоединится к королеве, делая вид, что намерен защитить ее сына, а затем, если победа будет за ними, постарается сам захватить трон.

Думала я быстро. Семейке Стаффорд, за исключением моего слабого и весьма скромного в своих амбициях мужа Генри, всегда были свойственны чрезвычайная гордость и спесь. Стаффорд назло королеве поддержал Ричарда в борьбе с Риверсами, но теперь действительно вполне мог преследовать и собственные, далеко идущие цели.

— Хорошо, раз ты так хочешь, я скажу об этом королеве, — согласилась я. — Но по-моему, союзник Генри Стаффорд совершенно ненадежный. Приняв его помощь, Елизавета проявит редкую глупость.

Лорд Стэнли снова улыбнулся — на этот раз скорее волчьей, а не лисьей улыбкой, хоть и носил прозвище лис, — и произнес:

— У нее не так уж много друзей, выбирать не из кого. Так что, по-моему, королева его предложению очень даже обрадуется.


Через неделю после этого рано утром, когда едва рассвело, Стэнли ворвался в мою спальню, открыв дверь ударом кулака, и моя горничная, испуганная его неожиданным появлением, с воплем вскочила со своей постели.

— Оставь нас, — рявкнул он на нее.

Девушка поспешно выбежала из комнаты, а я, охваченная тревогой, села в кровати, придерживая у горла ночную рубашку, и спросила:

— Что случилось?

Первое, что мне пришло в голову, — это внезапная тяжкая болезнь сына. Но, увидев бледного как привидение Томаса с трясущимися руками, я поняла, что дело совсем не в этом, и задала вопрос иначе:

— Что с тобой?

— Мне приснился жуткий сон. — Муж тяжело опустился на край кровати. — Великий Боже, какой жуткий сон мне приснился… Ты просто представить себе не можешь, Маргарита…

— Неужели вещий?

— Откуда мне знать? Но это было ужасно! Я словно угодил в адскую западню…

— Что же тебе приснилось?

— Я оказался в холодной каменистой местности, в каком-то диком краю. Я постоянно озирался, но рядом никого не было. Ни близких, ни моих вассалов — я был совершенно один. Даже нашего штандарта я не увидел. И, сколько ни искал глазами, не нашел ни сына, ни брата, ни тебя.

Я молча ждала продолжения. Кровать тряслась — так сильно била его дрожь.

— Потом ко мне приблизилось какое-то чудовище, — почти прошептал он. — Жуткая тварь с разинутой пастью, из которой так и несло адским смрадом. Глаза у мерзкой твари были свинячьи, красные, и так и бегали туда-сюда. Она явно намеревалась меня сожрать.

— А на кого она была похожа? На змею? На дракона?

— Нет, это был дикий кабан, — тихо ответил муж. — Огромный кабан с окровавленными клыками. Из пасти у него капала слюна, голова была низко опущена, и я догадался, что он давно идет по моему следу. Было хорошо слышно, как он фыркает, нюхая землю.

Томаса передернуло.

Дикий кабан, изображенный на гербе Ричарда Глостера! Мы оба прекрасно поняли смысл этого сна. Я моментально вылезла из постели, выглянула за дверь и убедилась, что моей горничной в коридоре нет и никто не подслушивает. Затем я крепко затворила дверь, подошла к камину и на всякий случай поворошила в нем угли, словно в эту душную июньскую ночь нам необходимо было согреться. Я еще и свечи зажгла, будто желая окончательно разогнать остатки ночной тьмы, породившей страшное видение кабана, охотившегося на моего мужа. Коснувшись пальцами нательного креста, я перекрестилась, поскольку чувствовала: Томас принес в мою спальню не только свои ночные страхи; мне казалось, что вместе с ним ворвался и тот жуткий сопящий кабан, который вот-вот учует наш след.

— Думаешь, Ричард подозревает тебя?

Супруг посмотрел на меня и недоуменно пожал плечами.

— Я не сделал ничего предосудительного. Я лишь дал ему понять, что полностью его поддерживаю. Но этот сон… Нет, такое невозможно забыть. Пойми, Маргарита, я проснулся до смерти перепуганный и, точно ребенок, громко звал на помощь. Представь, я проснулся от собственного крика!

— Если он подозревает тебя, то скоро заподозрит и меня, — предположила я; ужас, охвативший моего мужа, был так силен, что и в мое сердце сумел запустить цепкие когти. — А ведь я еще и с королевой поддерживала переписку, как мы с тобой условились. Может ли он знать, что я на стороне его врагов?

— А твои письма не могли попасть в чужие руки?

— Нет, в своем человеке я уверена. Да и сама королева далеко не глупа. Но почему все-таки Ричард усомнился в тебе?

Стэнли покачал головой.

— Повторяю: я не сделал ничего предосудительного. Разве что поговорил с Гастингсом, который, разумеется, до мозга костей верен королеве. Гастингс отчаянно стремится посадить на трон принца Эдуарда. Видимо, он считает это своей последней возможностью выразить любовь и преданность покойному королю. Он очень опасается, что Ричард ведет двойную игру в отношении принца Уэльского, и считает, что, когда Ричард, по сути, похитил мальчика и запер его в Тауэре, все пошло наперекосяк. Во время нашей беседы Гастингс осведомился, не поддержу ли я его на следующем заседании Королевского совета; он намерен выступить с речью и настаивать на том, чтобы принца немедленно выпустили на свободу и позволили видеться с людьми и с матерью. Полагаю, Гастингс уже посылал к Елизавете гонца, заверяя ее в полной безопасности и предлагая покинуть убежище.

— А ему известно, что Ричард велел своей жене остаться дома и не ездить на коронацию? Ему не кажется, что Ричард может отложить коронацию и продлить свое регентство?

— Да, я сообщил ему, что Анна Невилл не заказывала нарядов для предстоящего празднества, и он заявил, что готов поклясться: у Ричарда нет и никогда не было намерения действительно короновать своего племянника. То есть Гастингс озвучил то, о чем все мы уже начинаем задумываться, чего все мы начинаем бояться. Но я лично не вижу особенной угрозы в том, что Ричард отложит эту коронацию — хотя, возможно, и на годы, пока мальчик не достигнет совершеннолетия. Столь долгая отсрочка даст Ричарду возможность спокойно править страной в качестве регента. — Стэнли вскочил и прямо босиком принялся мерить комнату шагами. — Господи, да ведь он всегда был самым верным из братьев! И никогда не предавал Эдуарда! И тогда, у смертного одра короля, он тоже лишь подтвердил свою верность принцу, своему родному племяннику. Вся его враждебность всегда была направлена только на вдовствующую королеву, но не на сына своего покойного брата. Впрочем, теперь принц полностью в его власти. Так что, коронуют принца Эдуарда или нет, мальчик может стать лишь королем-марионеткой в руках Ричарда. Особенно если тому удастся по-прежнему держать Эдуарда вдали от матери и ее родни.

— Но твой сон…

— Сон свидетельствует только о том, что кабан решительно настроен властвовать. И убивать. Наверное, это было предупреждение; да, по всей видимости, лишь предупреждение.

Некоторое время мы молчали. Потом в камине с треском обвалилось сгоревшее полено, и мы оба невольно вздрогнули.

— Что же ты будешь делать? — воскликнула я, словно очнувшись.

Муж только плечами пожал.

— А что стала бы делать ты? Ты же уверена, что с тобой говорит сам Господь, что Он посылает тебе вещие сны, вот и посоветуй: что ты сделала бы, если бы тебе приснился кабан, который на тебя охотится?

Я колебалась, не зная, как ответить, затем спросила:

— Надеюсь, вариант бегства ты не рассматриваешь?

— Нет-нет.

— Я бы начала молиться, прося наставить меня на путь истинный.

— Да? И что, по-твоему, посоветовал бы твой Бог? — Томас Стэнли вдруг усмехнулся со свойственным ему сарказмом. — Или Он, как обычно, направил бы тебя искать власти и безопасности?

Присев на скамеечку у камина, я наблюдала за языками пламени, чувствуя себя то ли бедной гадалкой, то ли королевой Елизаветой, этой ведьмой с ее колдовскими умениями.

— Если Ричард готов пойти против своего племянника, против обоих своих племянников, и каким-то образом помешать и тому и другому унаследовать трон, если он хочет сам занять его… — Я вздохнула. — У принцев не осталось никого из могущественных защитников. Флот восстал против их дяди Эдварда, их мать скрывается в убежище, а второй их дядя, Энтони Риверс, арестован…

— И что с того?

— Как ты считаешь, если Ричард и впрямь намерен занять престол, а своих племянников оставить взаперти в Тауэре, не поднимется ли народ против него? Не начнется ли новая война?

— Йорк против Йорка? Что ж, вполне возможно.

— А при подобных обстоятельствах у кого-то из Ланкастеров может появиться возможность захватить трон.

— Намекаешь на своего сына Генри?

— Да, именно. Ведь он будет единственным, кто твердо держится на ногах, пока остальные рвут друг друга на куски в смертельной схватке.

В спальне некоторое время царила полная тишина. Я быстро взглянула на мужа, боясь, что зашла слишком далеко.

— Между Генри и короной еще четыре жизни, — заметил он. — Два принца, Эдуард и Ричард Йорки, затем сам герцог Ричард и, наконец, его сын.

— Но все они вполне могут передраться друг с другом насмерть.

Томас кивнул, и я уже более решительно продолжила:

— Если они и впрямь решат друг друга уничтожить, не будет особого греха, коль Генри займет опустевший трон. И тогда престол Англии вновь будет в руках Ланкастеров, имеющих на него все права. И воля Господа наконец-то будет исполнена!

В моем голосе звенела такая уверенность, что Стэнли ухмыльнулся, но на этот раз я не обиделась на него. Куда важнее для меня было то, что мы оба знали теперь, куда идти. И поскольку я не сомневалась, что путь этот высветил сам Господь, мне было безразлично мнение Стэнли, даже если он и считал, что я ослеплена греховным честолюбием.

— Итак, ты сегодня собираешься на заседание Королевского совета? — спросила я.

— Да, оно состоится в Тауэре. Но я непременно пошлю весточку Гастингсу по поводу своих опасений. Если он действительно намерен пойти против Ричарда, то пусть лучше делает это сейчас. Тогда герцог Глостер, возможно, будет просто вынужден проявить свои истинные намерения. Также Гастингс может потребовать свидания с принцем Эдуардом. Не сомневаюсь, в глазах мальчика он выглядит героем благодаря своей любви к покойному королю. Ну а я чуть отступлю, пропуская Гастингса вперед. Тем более Совет твердо настроен на скорейшую коронацию принца, и Гастингс вполне может напомнить об этом в своем выступлении, тем самым вызвав огонь на себя, поскольку даст Ричарду понять, что подозревает его. В общем, я вполне могу натравить Гастингса на Ричарда, а сам отойти в сторону и посмотреть, что из этого выйдет. Таким образом, я не только вовремя получу предупреждение об угрозе, но и предупрежу об этой угрозе Гастингса и позволю ему встать под удар.

— Но на чьей стороне тогда окажешься ты сам?

— Маргарита, я буду предан наиболее вероятному победителю. А в данный момент это тот, кого поддерживает весь Север, тот, в чьей власти находится Тауэр, тот, кому как своему опекуну беспрекословно подчиняется наследный принц, — это Ричард.


Ожидая мужа с заседания Совета, я молилась на коленях перед алтарем. Наш утренний разговор не на шутку встревожил и даже испугал меня, и я, как всегда в таких случаях, обратилась мыслями к Жанне д'Арк, которая, должно быть, не раз, понимая, что над ней нависла беда, все же садилась на белого коня и мчалась навстречу опасности под своим расшитым лилиями флагом. О да, Жанне вовсе не нужно было вести тайных и безмолвных боев с противником!

Мои молитвы перемешались с этими мыслями, когда за окном послышался топот множества ног по мостовой и какой-то странный звон — это сотня копейщиков втыкала копья в землю; затем кто-то с силой загрохотал молотком по мощным дверям нашего лондонского дома.

Я уже почти спустилась, когда навстречу мне попался сынишка нашего привратника — его отправили к горничным, чтобы те позвали меня. Я схватила мальчишку за руку и спросила:

— Кто там?

— Люди герцога Ричарда, — задыхаясь, выпалил он. — В ливреях, и с ними капитан; они схватили нашего господина, вашего мужа, лицо ему разбили, весь колет кровью перепачкали! Ух, кровища так и хлещет, прямо как из свиньи…

Отшвырнув мальчишку в сторону — все равно проку от него не было никакого, — я побежала по мощеной дорожке к воротам, которые привратники уже распахнули. К нам во двор вступал отряд герцога Ричарда; в центре этой группы вооруженных людей тащился, пошатываясь, мой муж; кровь так и лилась из раны у него на голове, а лицо было смертельно бледным. Он смотрел прямо на меня, но глаза его, полные ужаса, ровным счетом ничего мне не говорили.

— Леди Маргарита Стэнли? — обратился ко мне офицер.

С огромным трудом я сумела оторвать взгляд от изображенного на его ливрее дикого кабана со свирепо торчащими клыками — в точности такого, какой приснился моему мужу. Значит, кабан все-таки явился за ним!

— Да, я леди Маргарита, — кивнула я.

— Ваш супруг отныне находится под домашним арестом; ни он, ни вы не имеете права покидать дом. У всех дверей и окон будет выставлена стража. Ваши слуги, впрочем, пусть ходят по своим делам, однако их в любой момент по моей команде могут остановить и обыскать. Вы хорошо меня поняли, леди Маргарита?

— Да, — прошептала я.

— А сейчас я должен обыскать ваш дом на предмет возможных предосудительных писем и документов, — заявил он. — Надеюсь, мои намерения вам тоже ясны?

В моих покоях не было ровным счетом ничего предосудительного. Я всегда сразу сжигала все опасные для нас обоих письма и записки, едва прочитав их, и никогда не хранила копии собственных писем. Всему, что я делала ради моего Генри, свидетелем был один лишь Господь.

— Да, полностью ясны. Но нельзя ли мне отвести мужа в комнату? Он ведь ранен.

Офицер мрачно усмехнулся.

— Когда мы пришли арестовывать лорда Гастингса, ваш супруг нырнул под стол и чуть не снес себе полголовы, напоровшись на острие пики. Рана выглядит жутковато, но, уверяю вас, она не слишком опасна.

— Вы арестовали лорда Гастингса? — воскликнула я, не веря собственным ушам. — По какому обвинению?

— Мадам, мы обезглавили его, — только и ответил офицер и поспешно ринулся мимо меня наверх, в мои личные покои, а его люди, рассыпавшись по всему двору, заняли предписанные им посты.

В общем, мы со Стэнли моментально превратились в пленников в собственном доме.

В сопровождении людей с пиками мы отправились ко мне в уборную, и, лишь убедившись, что окошко там слишком маленькое и непригодное для побега, наши стражники от нас отвязались и даже прикрыли за собой дверь. Мы наконец-то остались наедине.

Дрожа от боли и отвращения, Стэнли сбросил на пол перепачканный кровью колет и напрочь испорченную рубашку и, обнаженный до пояса, рухнул на табурет. А я, налив полный таз воды, принялась обмывать рану. Она была неглубокой, но довольно длинной — удар был поверхностный, скользящий, далеко не смертельный, однако попади острие пики на дюйм ниже, и Стэнли наверняка лишился бы глаза.

— Что происходит? — тихо спросила я.

— В самом начале заседания Совета Ричард предложил определиться с окончательной датой коронации; он постоянно улыбался, а потом весьма любезно попросил епископа Мортона прислать ему клубники из своего сада. Затем мы решали разные мелкие вопросы, касающиеся коронации, — распределение мест для почетных гостей и тому подобное, все как обычно. Ричард тем временем отлучился, и, наверное, кто-то сообщил ему некую весть или привез письмо, потому что, когда он снова вошел в зал, это уже был совсем другой человек, лицо его потемнело от гнева. Следом за ним, хлопая дверями, ворвался вооруженный отряд, и вид у них был такой, словно они брали крепость. Когда они накинулись на меня, я нырнул под стол. Мортон прыгнул к стене, а Ротерхэм низко присел, спрятавшись за высокой спинкой стула. Гастингс пытался себя защитить, однако они тут же схватили его.

— Но какова причина? Как они объяснили?

— Никак! Никак они не объяснили! Казалось, словно Ричард только что спустил с поводка собственную власть. Гастингса просто схватили и увели.

— Куда увели? По какому обвинению? Неужели они даже этого не сказали?

— Да ничего они нам не сказали, как ты не понимаешь! Это был даже не арест. Это было бандитское нападение. Ричард, точно безумный, все кричал, что на него навели порчу, что у него отказывает правая рука, что Гастингс и королева пытаются его уничтожить с помощью колдовства…

— Господи…

— Он даже рукав закатал и стал всем показывать свою правую руку — ты же знаешь, какая она у него сильная, — и все твердил, что правая рука то и дело его подводит, что она у него отсыхает…

— Боже мой! Он что, спятил?

Я даже кровь смывать перестала; я просто не верила собственным ушам. А муж продолжал:

— Потом они выволокли Гастингса из зала и, не проронив ни слова, потащили во двор, хотя он сопротивлялся изо всех сил — брыкался, сыпал проклятиями, цеплялся каблуками. На дворе валялось старое бревно, оставшееся, наверное, от каких-то строительных работ, так они просто кинули на это бревно доску, заставили Гастингса встать на колени и одним ударом отсекли ему голову.

— А священник?

— Никакого священника не было. Ты что, не слышишь меня? Это было нападение, похищение и убийство! Бедняге Гастингсу не дали даже времени помолиться перед смертью! — Вспомнив об этом, мой муж задрожал с головы до ног и добавил: — Великий Боже, я ведь испугался, что они явились за мной. Я думал, что настал и мой черед. И ощущение было точно как в том сне: запах крови и никого, кто мог бы меня спасти.

— Они обезглавили Гастингса прямо под окнами Тауэра?

— Ну да, да, именно там.

— Значит, если принц услышал во дворе шум и выглянул в окно, то наверняка увидел, как лучшему другу его покойного отца рубят голову на каком-то бревне, как курице? Человеку, к которому он обращался «дядя Уильям»?

Стэнли молча смотрел на меня. По щеке у него снова потек ручеек крови, и он размазал его, пытаясь стереть тыльной стороной ладони, отчего вся щека стала красной.

— Их невозможно было остановить, — наконец прошептал он.

— Значит, отныне принц станет считать Ричарда своим врагом, — заключила я, — и вряд ли после такого сможет называть его лордом-протектором. Родной дядя будет для него хуже чудовища.

Стэнли сокрушенно качал головой. Его так сильно знобило, что даже зубы стучали. Я поставила на пол тазик с кровавой водой и укутала плечи мужа одеялом.

— Господи, а с нами-то что теперь будет? — сокрушался он. — Впрочем, будущее ведомо только Ему. Мы с тобой отныне под домашним арестом, нас обвиняют в предательстве и подозревают в сговоре с королевой и Гастингсом. Как и твоего дружка, епископа Мортона. Кстати, Ротерхэма они тоже взяли. Не представляю, сколько еще людей арестовано, но могу предположить, что Ричард явно намерен захватить трон, потому и постарался обезвредить всех, кто, по его мнению, будет с этим не с-с-согласен.

От испытанного потрясения Томас даже стал заикаться.

— А принцы?

— Не знаю. Ричард может попросту убить их. Убил же он Гастингса. Он и в убежище может ворваться, и всю королевскую семью вырезать: прикончить и королеву, и ее маленьких дочек — всех. Сегодня он показал нам, на что способен. Возможно, впрочем, все они уже мертвы…


Новости из внешнего мира просачивались к нам по капле; главным образом их приносили слуги, наслушавшись сплетен на рынке. Ричард объявил, что брак Елизаветы Вудвилл с королем Эдуардом никогда не был действительным, поскольку до своего тайного венчания с Елизаветой Эдуард уже был женат.[42] То есть все дети Эдуарда разом стали бастардами, а себя Ричард провозгласил единственным наследником дома Йорков. Насмерть перепуганные члены Королевского совета, на глазах у которых был обезглавлен Гастингс, затем похороненный рядом с его обожаемым королем, не предприняли ни единой попытки защитить свою королеву и своих принцев; напротив, все они поспешили согласиться с тем, что есть лишь один настоящий наследник престола и это Ричард Глостер.

Затем Ричард и мой родственник Генри Стаффорд, молодой герцог Бекингем, стали распространять мерзкие слухи, что и сам король Эдуард был бастардом, которого герцогиня Сесилия родила от одного английского лучника во время своего пребывания во Франции с герцогом Йоркским. Конечно, люди слышали все эти чудовищные обвинения, и одному лишь Богу известно, какие они делали из этого выводы; но все уже говорили о том, что из северных графств на юг движется армия, преданная Ричарду и жаждущая вознаграждения, а те, кто хранил верность принцу Эдуарду, либо арестованы, либо мертвы. Теперь каждый заботился только о своей собственной безопасности. И каждый старался держать язык за зубами.


Впервые в жизни я была способна по-доброму думать о той женщине, которой служила почти десять лет. О Елизавете Вудвилл. О той, что была не просто английской королевой, но одной из самых красивых и любимых королев, каких когда-либо знала наша страна. Я, впрочем, никогда не считала ее ни красивой, ни любимой — но в эти страшные мгновения ее полного поражения я все же испытывала к ней подобие теплых чувств. Я представляла себе, каково ей там, во влажном полумраке подвальных помещений Вестминстера, и была почти уверена: никогда больше не видать ей былого триумфа. Впервые в жизни я смогла по-настоящему за нее помолиться. Ведь все, что у нее теперь осталось, это дочери; та ее прежняя, веселая и счастливая жизнь миновала навсегда; оба ее малолетних сына находились в руках врага. Я размышляла о том, как ей, должно быть, страшно, какой побежденной она себя ощущает, как страдает от своего вдовства, как боится за сыновей, и впервые в жизни я искренне жалела ее, трагическую королеву, не по своей вине оказавшуюся сброшенной с пьедестала. И я просила Богородицу, Царицу Небесную, поддержать и утешить заблудшую и несчастную душу в дни столь жестокого унижения.

Старшая дочь Йорков принцесса Елизавета уже достигла брачного возраста и не выходила замуж — хотя ей уже исполнилось семнадцать — лишь по причине переменчивой удачи своего дома. Пока я, преклонив колена, молила Бога спасти и сохранить нашу королеву, мне не раз приходило в голову, что хорошенькая Елизавета вполне годится в жены моему Генри. Сын Ланкастеров и дочь Йорков, объединившись, могли бы не только залечить раны, нанесенные Англии, но и разрешить бесконечные споры, которые оба королевских дома вели уже в течение двух поколений. Если Ричарду суждено умереть молодым, пусть даже и на троне, то его сын и наследник будет еще ребенком — весьма, кстати, хилым, поскольку родила его эта блеклая Анна Невилл, и еще менее способным защитить свои права, чем нынешние принцы Йоркские; так что его нетрудно будет сбросить со счетов. И если тогда престол все же достанется моему сыну, и если он к тому же женится на принцессе Йоркской, то люди потянутся к нему, наследнику Ланкастеров и супругу наследницы Йорков.

Я тут же послала за своим доктором. Этот человек, доктор Льюис из Карлеона, был так же сведущ в вопросах конспирации, как и в вопросах медицины. Королеве он был известен как мой личный врач, которого я не раз отправляла к ней, и потому я не сомневалась: Елизавета примет его, зная, что он явился от меня. Я велела доктору пообещать королеве нашу поддержку и сообщить, что Бекингема будет несложно настроить против герцога Ричарда, поскольку Бекингем вполне к этому готов, а также передать Елизавете, что мой сын Генри способен привести с собой из Бретани довольно большое войско. Но прежде Льюису предстояло выяснить, каковы планы самой королевы и что обещают ей те, кто ее поддерживает. Мой муж, возможно, и думал, что никакой надежды у нее не осталось, но я-то уже не раз видела, как Елизавета Вудвилл выходит из убежища и снова с беспечной радостью поднимается на королевский трон, словно полностью позабыв о пережитом позоре, который Господь — и совершенно, на мой взгляд, справедливо — на нее обрушил. Я запретила доктору говорить, что мой муж находится под домашним арестом, но непременно рассказать, взяв на себя роль доброго друга, об убийстве Гастингса и о том, как внезапно проявились амбиции Ричарда, который не колеблясь объявил ее сыновей бастардами и опозорил ее имя. Доктору предстояло с самым искренним сочувствием объяснить королеве, что ее дело можно считать проигранным, если она немедленно не начнет действовать. Мне нужно было заставить ее поднять всех оставшихся у нее друзей, собрать такую большую армию, какую она только может себе позволить, и с этим войском выступить против Ричарда. Если бы мне удалось вдохновить ее на долгую и кровавую борьбу за власть, тогда и моему сыну можно было бы высадиться со свежим войском на английский берег и поддержать измученного сражением победителя.

Льюис отправился к Елизавете именно тогда, когда она особенно нуждалась в дружеской поддержке: на тот день была назначена коронация ее сына, но вряд ли кто-то предупредил ее, что короновать принца Эдуарда никто не собирается. По словам доктора, когда он шел по улицам города, все двери были заперты, а окна закрыты ставнями, никаких скоплений людей на перекрестках не было, да и сами улицы были почти пустынны. На всякий случай он надел маску, призванную защищать от чумы и прочей заразы; эта маска, довольно высокая, со страшным вытянутым «клювом», набитым целебными травами и смазанным душистыми маслами, превращала человека в некое неземное существо с жутким профилем, в призрак, словно прилетевший из ада. Ко мне Льюис тоже явился в этой маске, но сразу же снял ее, едва войдя в комнату и закрыв за собой дверь. Затем, низко поклонившись, он без всякой преамбулы произнес:

— Королева страшно нуждается в помощи. Она в отчаянии; более того, по-моему, даже наполовину обезумела от отчаяния. — Он немного помолчал и прибавил: — А еще я видел юную принцессу Йоркскую…

— И что?

— Она была невероятно взволнована. Она пророчествовала… — Льюис слегка передернул плечами, будто от озноба. — Пожалуй, она напугала меня, а ведь я врач с огромным жизненным опытом.

Я не обратила внимания на его хвастовство.

— И чем же она вас так напугала?

— Она возникла откуда-то из тьмы и двинулась прямо на меня; ее платье промокло насквозь и тянулось за ней, точно рыбий хвост. Казалось, она и сама превращается в рыбу… А потом она заявила, что река уже поведала ей все те новости, которые я принес ее матери: что герцог Ричард объявил единственным законным наследником трона себя, а юных принцев назвал бастардами.

— Так она уже все знала? То есть у нее есть свои шпионы? Я и не подозревала, что она так хорошо осведомлена…

— Я не о королеве, — прервал меня доктор Льюис. — Королева как раз ничего не знала. Я имею в виду молодую девушку, ее дочь. Это она якобы все выяснила благодаря реке. Также река сказала ей об очередной смерти, постигшей их семью. Королева сразу догадалась, что речь идет о ее брате Энтони и ее сыне от первого брака Джоне Грее. Потом они обе распахнули окна, высунулись наружу и, повиснув над водой, стали слушать реку. Да, именно так они выразились. Более всего в эти минуты они напоминали двух водяных ведьм. Любой человек на моем месте испугался бы!

— Значит, принцесса утверждает, что Энтони Риверс мертв?

— Кажется, они обе ничуть в этом не сомневаются.

Я перекрестилась. Елизавету Вудвилл и раньше обвиняли в том, что она связана с темными силами, но позволять собственной дочери пророчествовать вот так, находясь в святом убежище… Нет, это, безусловно, происки дьявола!

— У королевы наверняка имеется своя сеть шпионов, поставляющих ей сведения, — задумчиво вымолвила я. — И вообще, она, видимо, гораздо лучше подготовлена к жестоким поворотам судьбы и гораздо лучше вооружена, чем мы себе представляли. Но как все-таки ей удалось получить известия из Уэльса раньше, чем мне?

— Она еще кое-что сказала.

— Королева?

— Нет, принцесса. Сказала, что проклята, поскольку ей предстоит стать следующей королевой Англии и взойти на трон, который должен принадлежать ее брату.

В полном изумлении я уставилась на доктора Льюиса и некоторое время ошеломленно молчала. Потом нерешительно спросила:

— Вы ничего не путаете? Она именно так и сказала?

— Да, и она была поистине ужасна! Она обвинила мать в том, что та имеет невероятные амбиции, которые навлекли проклятье на всю их семью, и вот теперь ей, Елизавете Йоркской, придется отнять трон у собственного брата… потом она жестоко прибавила, что уж этим-то мать должна быть довольна, хотя ее братья и лишаются в таком случае законного наследства.

— Что же она имела в виду, как по-вашему?

— Она ничего не пояснила, — пожал плечами доктор. — Ох, миледи, принцесса выросла очень красивой девушкой, но в эти минуты выглядела просто пугающе. И я полностью ей верил! Да, вынужден в этом признаться. Она вещала совершенно убежденно, точно настоящая Кассандра. И у меня нет сомнений: так или иначе, но она действительно будет королевой Англии.

Я легко вздохнула. Это настолько совпадало с моими собственными тайными планами и молитвами, что не могло не быть словом Божьим, хоть Он и вложил его в уста истинного сосуда греха. Она действительно станет королевой Англии, если моему Генри и впрямь предстоит сесть на трон, а ей — выйти за него замуж. Такова ее единственная возможность занять престол, другой и быть не может.

— Но и это еще не все, — осторожно сообщил Льюис. — Когда я спросил королеву, не попытается ли она как-нибудь вызволить из Тауэра принцев Эдуарда и Ричарда, она вдруг обронила как бы невзначай: «Это не Ричард».

— Как-как она сказала?

— Она сказала: «Это не Ричард».

— Но какой в этом смысл?

— В этот момент появилась принцесса в насквозь промокшем платье и заявила, что ей обо всем известно: и о том, что Совет поддержал герцога Ричарда, и о том, что их семья лишилась наследства… Ну а потом она предрекла, что ей суждено стать королевой Англии.

— Но вы успели уточнить у королевы, что значит: «Это не Ричард»?

Доктор сокрушенно помотал головой. Я пришла в бешенство: у этого человека «с огромным жизненным опытом» не хватило ума выяснить самое главное!

— Неужели вы даже не догадались, что это-то и есть важнее всего? — рявкнула я, теряя терпение.

— Мне очень жаль… но появление принцессы было столь… Господи, да она казалась совершенно неземным существом!.. А потом ее мать заметила, что сейчас «страна находится под воздействием сухого заклятия», но вскоре они опять вызовут наводнение. Нет, они обе были просто ужасны! Вам же известно, они всегда считали прародительницей своего семейства водную богиню. Ах, миледи, если бы вы видели их, вам бы тоже показалось, что эта водная богиня сама сейчас восстанет из темных вод Темзы!

— Да-да, — отозвалась я, не испытывая к доктору ни малейшего сочувствия, — догадываюсь, что они действительно выглядели пугающе. Но может, королева еще что-то говорила? Допустим, о тех своих братьях, которым удалось покинуть Англию? О том, где они сейчас и чем занимаются? Эти двое в силах поднять полкоролевства.

Льюис покачал головой.

— Нет, она не упоминала о них. Но дала понять, что прекрасно меня расслышала, когда я тихонько намекнул, что вы, миледи, могли бы помочь принцам сбежать. Уверен, она и сама затевает что-то подобное. Она явно планировала вытащить своих детей из Тауэра, но теперь поняла, что Ричард всерьез намерен захватить трон, и, по-моему, королева в отчаянии.

Я кивнула и жестом велела доктору удалиться, а сама тут же направилась в нашу маленькую часовню и опустилась на колени у алтаря. Мне был необходим божественный покой, необходимо было очистить душу от целого вихря почти преступных мыслей. Принцесса Елизавета увидела свою судьбу, и ее пророчество лишь подтвердило мои догадки, что именно она будет женой Генри, когда он будет править страной. Однако слова ее матери — «Это не Ричард» — наполнили мою душу тревогой.

Что имела в виду королева? «Это не Ричард»… Что в Тауэре находится не ее сын? Или же что боится она вовсе не Ричарда Глостера? Я так и не сумела однозначно ответить. Конечно, этот глупец Льюис должен был прямо поинтересоваться смыслом этой фразы! Впрочем, я предполагала подобный исход и часто думала: неужели королева столь глупа, что и второго сына отдаст врагу? Ведь Ричард уже похитил одного мальчика и держит его в заточении. Я давно и хорошо знала Елизавету, целых десять лет я служила ей и понимала: она слишком умна и осторожна, она не может не догадываться о последствиях, в том числе и самых худших. К тому же Королевский совет явился к ней в полном составе и сообщил, что выбора у нее нет и с мальчиком ей придется расстаться. Затем они удалились, весьма довольные собой, вместе с маленьким принцем Ричардом, державшимся за руку архиепископа. Однако меня не покидало подозрение, что Елизавета успела заранее подготовиться к их приходу. И я никогда не сомневалась: она сделала все возможное для спасения хотя бы этого, своего последнего сына, когда он еще был на свободе, и наверняка постаралась переправить его в тайное место. Любая женщина поступила бы так же, а королева к тому же умна, решительна и сыновей своих любит до безумия. Сама она никогда не послала бы их навстречу опасности и никогда не позволила бы младшему сыну отправиться туда, где над старшим уже нависла угроза.

Но что именно ей удалось провернуть? Если в Тауэре два мальчика и второй — вовсе не Ричард, то кто он? Неужели она отдала какого-нибудь нищего паренька, переодев его в платье сына? Или убедила кого-то из своих вассалов, которые на все для нее готовы, одолжить ей ребенка? Хуже всего было то, что я понятия не имела, где в действительности находится принц Ричард, второй законный наследник английского трона, если его нет в лондонском Тауэре под надежным замком. Если Елизавета сумела где-то спрятать Ричарда, рассуждала я, если он в безопасности, то именно он в случае чего станет наследником трона, а значит, и непреодолимым препятствием для моего сына. Неужели королева на это намекала? Или лишь притворялась? Неужели ей просто нравится меня мучить? Нравится дразнить меня, чувствуя свое превосходство и нарочно предлагая моему посланцу, доктору-тугодуму, неразрешимую загадку? Может, она специально произнесла имя своего сына, дабы посмеяться надо мной и показать, что уверена в своих пророчествах? Или она просто оговорилась? Нет, скорее она все-таки давала мне понять: что бы ни случилось с принцем Эдуардом, у нее есть еще один наследник — Ричард.

Несколько часов подряд я молилась, стоя на коленях, в надежде, что Царица Небесная все же подскажет мне, в чем заключается тайная игра Елизаветы Вудвилл, этой самой земной из всех земных королев. Неужели она по-прежнему плетет свои чары, желая в очередной раз одержать надо мной верх — даже в такой момент, когда она сражена великим горем и близка к гибели? Но Пресвятая Дева так мне и не явилась. И святая Жанна тоже ничего не посоветовала. И Господь молчал, не желая беседовать со мной, своей преданной служанкой. Никто из тех, на кого я уповала, так и не открыл мне, что затевает Елизавета Вудвилл там, в святом убежище, под прикрытием мощных стен аббатства. Впрочем, я и без помощи Господа и Девы Марии знала: королева снова выйдет оттуда победительницей.

И дня не прошло, как прибежала моя фрейлина с красными от слез глазами и доложила, что Энтони, граф Риверс, прекрасный и рыцарственный брат нашей королевы, казнен в замке Понтефракт по приказу герцога Ричарда. Не представляю, как она это выяснила, но благодаря ей мне стало известно о смерти графа Риверса раньше, чем всем лондонцам и даже членам Королевского совета. Во всяком случае, их информировали об этом тогда, когда мне уже минимум час все было известно. И я сразу вспомнила, как королева Елизавета и ее дочь говорили об этом в присутствии доктора Льюиса. Значит, казнь совершилась гораздо раньше, в тот самый вечер, когда доктор навещал их. Значит, они действительно узнали об этом в ту самую минуту, когда Энтони положил голову на плаху. Но как им это удалось?

Утром за завтраком Томас Стэнли показал мне распоряжение с печатью, на которой был изображен дикий кабан. Он старался не смотреть на эту печать, как, впрочем, и я; письмо с гербом Ричарда лежало между нами на столе, точно кинжал.

— Меня приглашают на заседание Королевского совета, — сообщил муж. — А тебе следует незамедлительно отправиться в королевскую гардеробную и приготовить для Анны Невилл подходящий наряд для коронации. Королевский наряд. Вскоре тебе предстоит стать фрейлиной королевы Анны. Мы более не находимся под домашним арестом, мы оба совершенно свободны и снова служим королевской чете — хотя ни об этом, ни о нашем освобождении так и не было произнесено ни единого слова.

Я молча кивнула. Конечно, я буду делать для короля Ричарда все то же самое, что делала для короля Эдуарда. И все придворные дамы вновь облачатся в праздничные платья, вот только парадные одежды королевы, расшитые золотой нитью и отделанные горностаем, придется сильно ушить и укоротить, чтобы они подошли щуплой Анне Невилл, бывшей невестке королевы Елизаветы и новой королеве Англии.

Вместе с нами завтракали также мои фрейлины и личная охрана Стэнли; никто из нас не издал ни звука, мы лишь обменялись быстрыми взглядами, радуясь, что остались живы. Значит, теперь Ричард и Анна. Они были уже третьей королевской четой, которой я вынуждена была служить. И при этом я не собиралась изменять своей убежденности, что истинный наследник престола — мой сын. Однако, выслушав мужа, я любезно и довольно громко ответила:

— Для меня большая честь — служить королеве Анне.


Такой, наверное, была моя судьба — с улыбкой воспринимать перемены в нашем мире и ждать вознаграждения в раю. Но даже я не сразу сумела справиться с собой и согнать с лица мрачное выражение, так что слегка замешкалась в дверях, когда, войдя в покои королевы, увидела перед собой маленькую Анну Невилл, дочь знаменитого «делателя королей» Уорика. Анна родилась в процветающем семействе, была обручена с отпрыском королевского рода, но, не успев толком выйти за него замуж, овдовела и превратилась в полное ничтожество, однако теперь, снова вступив в брак, сумела не просто подняться, а взойти на английский трон. Когда я появилась, Анна стояла у камина, так и не сняв дорожного плаща, окруженная толпой своих привезенных с севера фрейлин; все вместе они очень напоминали цыганский табор откуда-нибудь с пустошей. Они, конечно, сразу заметили меня, и камергер Анны крикнул: «Леди Маргарита Стэнли!» — с таким чудовищным акцентом, что, на мой взгляд, его не понял бы ни один человек, живущий южнее Халла. Фрейлины расступились; я шагнула в их круг, преклонила колено перед супругой очередного узурпатора, молитвенно сложила руки и принесла клятву верности, закончив словами:

— Я счастлива, ваша милость, что могу предложить вам свои скромные услуги.

Я обращалась к той, кого молодой герцог Ричард сумел вызволить из немилости и нищеты, поскольку понимал, что благодаря такой невесте — сама она, кстати, была на редкость невезучей особой — сможет претендовать на большую часть огромного состояния Уорика. И вот теперь Анне Невилл предстояло стать королевой Англии, а мне — коленопреклоненно служить ей.

Анна улыбнулась мне. Она была бледна, как мрамор; губы на почти белом лице казались совершенно бескровными, а веки — чуть розоватыми. Она явно была нездорова и выглядела страшно усталой. Коснувшись рукой каменной облицовки камина, она бессильно к ней прислонилась и с легкой одышкой тихо промолвила:

— Я благодарна вам за долгую службу при дворе и хотела бы, чтобы вы стали и моей первой дамой. Надеюсь, во время коронации вы не откажетесь нести мой шлейф?

Скрывая радость, вспыхнувшую в моих глазах, я низко поклонилась. Нести шлейф королевы — великая честь для меня и моей семьи; я, представительница дома Ланкастеров, буду в шаге от короны, которую будут держать над головой этой помазанницы Божьей, и всего лишь на шаг позади королевы Англии в торжественной процессии. Хотя, видит Бог, я была вполне готова сделать этот шаг и подняться на следующую ступень!

— С радостью принимаю ваше предложение, — со