Флэш без козырей (fb2)


Настройки текста:



ФЛЭШ БЕЗ КОЗЫРЕЙ из «Записок Флэшмена» (1848–1849) Обработка и публикация Джорджа Макдональда Фрейзера

Кейт,

в память о длинном воскресном дне

Пояснительная записка

Когда в 1969 и 1970 годах два первых пакета «Записок Флэшмена» были опубликованы, возникли некоторые сомнения, касающиеся их подлинности. Задавался вопрос — действительно ли эти «Записки» можно считать настоящими мемуарами Гарри Флэшмена, печально известного забияки, знакомого нам по книге «Школьные годы Тома Брауна», который позднее стал выдающимся солдатом Британии, или же это просто бессовестная фальшивка.

Однако ни мистер Пэджет Моррисон, собственник означенных документов, ни я, их редактор, не склонны воспринимать эти подозрения всерьез. Суть дела достаточно подробно обсуждалась в различных журналах и даже на телевидении, так что если и после этого остались некие скептики, рекомендуем им обратиться к авторитетной статье, опубликованной в «Нью-Йорк таймс» 29 июля 1969 года, которая наверняка даст ответы на все вопросы — раз и навсегда.

Два первых пакета документов содержат собственноручные записи Флэшмена о том, как он был изгнан доктором Томасом Арнольдом из школы в Рагби, а также о первых годах его службы в британской армии (1839–1842), его награждении королевой Викторией после Первой афганской войны и его участии в решении проблемы Шлезвиг-Гольштейна, когда ему пришлось соперничать с молодым Отто фон Бисмарком и знаменитой графиней Ландсфельд. Третий пакет, который сегодня представляется вниманию публики, содержит продолжение рассказов Флэшмена о событиях 1848-го и первых месяцев 1849 года. Они примечательны как первоисточник, в котором описан важный социальный феномен первых лет Викторианской эпохи — афро-американская работорговля, а также как описание характеров двух наиболее известных государственных мужей того века, одному из которых впоследствии довелось стать премьер-министром Англии, а второму — президентом Соединенных Штатов. Воспоминания Флэшмена довольно любопытно освещают период, который может считаться временем формирования этих достойных джентльменов как политиков.

Когда в 1965 году в Эшби (Лестершир) бумаги Флэшмена впервые увидели свет, сразу обратили внимание на тот факт, что весь этот рукописный массив ранее уже был вскрыт и просмотрен (примерно в 1915 г.), но следов чужих исправлений в текстах, собственноручно написанных генералом в 1903–1905 годах, замечено не было. Однако более тщательное знакомство с содержимым третьего пакета показало, что по нему все-таки прошлась легкая редакторская рука. Я подозреваю, что она принадлежала Гризель де Ротшильд, самой младшей из невесток Флэшмена, которая со всей милой викторианской деликатностью скрыла те богохульства и непристойности, которыми старый солдат при случае любил приукрасить свое повествование. Однако в этом отношении уважаемая дама была не слишком последовательна, так как, уделив пристальное внимание проклятиям, оставила нетронутыми те эпизоды, в которых Флэшмен описывал свои амурные похождения. Возможно, она просто не поняла, о чем в них идет речь. В любом случае ей едва удалось одолеть и половину рукописи, однако я счел возможным оставить ее правки без изменений, поскольку они придают рукописи особый шарм.

Что же касается остального, то я, как обычно, добавил некоторые комментарии с пояснениями.

Дж. М. Ф.


I

Думаю, что именно вид этого старого дурака Гладстона[1] и заставил меня впервые серьезно задуматься о том, чтобы пойти в политики. Он стоял под проливным дождем, поддерживая свою дубинку так бережно, словно это был букет лилий, и куда больше обычного напоминал немого безработного могильщика. Видит Бог, я — не тори, а стоит мне только взглянуть на вига, как сразу хочется принять ванну, но помню, что в тот день, глядя на памятник Гладстону, я думал: «Если уж это — одна из ярчайших звезд на небосклоне общественной жизни Англии, то уж ты, Флэши, мой мальчик, просто обязан попасть в Вестминстер».

Не стоит упрекать меня, наверняка и вы сами частенько размышляли подобным образом. В конце концов политика — презренный жребий, а вы согласитесь, что я обладаю полным набором свойств характера, так необходимых в политической жизни. Где нужно, я смогу промолчать, а при необходимости — солгу, не сморгнув глазом, предам, дружески похлопывая по плечу и ускользну от опасности задолго до того, как удар будет нанесен. А уж поболтать, побожиться и смыться я смогу не хуже торговца-янки, продающего патентованные пилюли. Заметьте, что я никогда не позволял себе вмешиваться в дела других людей, даже если мог им помочь, — полагаю, это печально отразилось бы на моей карьере. Но стоило мне хоть на мгновение хорошенько задуматься о том, как бы проложить себе дорогу к парламентскому креслу — хотя бы при помощи обыкновенной взятки, — как я тут же оказывался на грани публичного позора, наглого обмана, продажи в рабство и Бог знает каких еще несчастий. После этого я уже больше никогда не думал о политике.

Это случилось, когда я наконец вернулся домой из Германии весной 1848 года, после своей заварушки с Отто Бисмарком и Лолой Монтес. Я был в дьяв…ски паршивой форме, с бритым черепом, парой ран и наполовину выпущенными кишками. Мне хотелось только одного — залечь на дно где-нибудь в Лондоне до тех пор, пока снова не почувствую себя человеком. В чем я был абсолютно уверен, так это в том, что никакая сила больше не сможет вытащить меня из доброй старой Англии. Это звучит немного странно, если учесть, что большую часть последних пятидесяти лет я провел в разных концах Земли, причем во время этих своих похождений мне столь же часто приходилось носить мундир, сколько и обходиться без него.

Так или иначе, я вернулся домой, переправившись через Ла-Манш, лишь ненамного опередив почти половину монархов и других государственных мужей Европы. Народное восстание, свидетелем которого я был в Мюнхене, стало лишь одной из доброй дюжины подобных мятежей, разразившихся весной того года, и все парни, потерявшие свои троны и канцлерские портфели, решили, как, впрочем, и я сам, что старушка-Англия — теперь наиболее безопасное для них место.

Так оно потом и оказалось, но вся шутка в том, что, спустя пару недель после моего возвращения, пришлось всерьез задаться вопросом: а не заполучит ли Англия и свою собственную революцию, которая порядочно встряхнет всех этих беглых монархов, а то и вывернет их наизнанку. Правда, самому мне казалось, что это невозможно — уж я-то повидал настоящий бунт, с людскими толпами, опьяненными жаждой разрушения, и как-то не мог представить все это в Сент-Джеймсе. Но этот старый сварливый шотландский скряга Моррисон — мой отвратительный тесть — думал иначе и излил все свои страхи на мою голову в первый же вечер.

— Ох, уж эти чер…вы чартисты![2] — ныл он, обхватив голову руками. — Эта проклятая толпа совсем потеряла голову или скоро сделает это. Закона о десятичасовом рабочем дне им, видите ли, уже недостаточно, и теперь они хотят отомстить всем честным людям неизвестно за что. Сжечь их всех, бешеных каналий! А что делает наше правительство, позвольте вас спросить? Ничего! А между тем мятеж уже на пороге, и французы стучатся к нам в дверь!

— У французов достаточно забот с собственными бунтовщиками, чтобы думать еще и о нас, — заметил я, — что же касается чартистов, то я припоминаю, что вы высказывали такие же страхи еще несколько лет назад, в Пэйсли, но ничего так и не случилось. Если вы помните…

— Ничего не случится, ты мне говоришь? — взвыл Моррисон и толстые брыли его щек затряслись. — Да я с ума сойду! Тебя-то, конечно, и след простынет к тому времени как эти негодяи ворвутся в дом и набросятся на мою дорогую Элспет. О Боже! — простонал он. — Как будто бы нам и без того горя было мало! Бедняжка Элспет, да еще в ее… в ее положении!

Это, конечно же, было другое дело. Моя прекрасная Элспет после восьми лет законного брака наконец понесла, и если послушать ее отца, мать и сестер, то можно было подумать, что близится Судный день. Мне же казалось, что она забеременела только для того, чтобы не отставать от королевы, которая незадолго до этого произвела на свет очередного своего отпрыска. Но гораздо больше меня интересовало, кто был отцом ребенка; я слишком хорошо знал свою милую женушку. Она была легкомысленной и неразборчивой в связях — вы бы никогда даже не подумали об этом, глядя на эту соблазнительную невинность, — но поскольку мы еще в самом начале совместной жизни (после долгих препирательств, конечно) договорились о личной свободе, я полагаю, что в мое отсутствие она путалась по крайней мере с дюжиной ухажеров. Впрочем, может я и сам ее обрюхатил перед отъездом в Германию, но кто же может знать это наверняка? Вот если она родит нечто рыжеволосое и курносое, тогда и будет о чем говорить, хотя одному Богу известно, что из всего этого выйдет.

Видите, какой мы были милой семейкой? Старикашка Моррисон был богат, как амстердамский еврей, и с тех пор как мой папаша-сатрап потерял все на железнодорожных акциях, Моррисону пришлось платить по счетам — ради Элспет. С тех пор он так и платил, время от времени подбрасывая нам с отцом жалкие подачки, в то время как сам пользовался моим домом и извлекал все возможные преимущества из самого факта своей принадлежности к славному семейству Флэшменов. По-моему, преимуществ этих было не так уж и много, но ведь мы находились на полпути к высшему обществу, а у Моррисона еще оставалось несколько пигалиц, которых нужно было выдавать замуж, так что он был готов нас терпеть. Ведь терпел же он меня с тех пор, как я женился на его дочери. Но дело это было чер…ски трудное, поскольку он готов был дать мне пинка в любой момент и ожидал только, когда Элспет решит, что с нее достаточно. Пока что мы кое-как ладили друг с другом, однако с появлением ребенка ситуация, как я полагал, могла измениться, а мне не хотелось вылететь на улицу и прозябать на половинное капитанское жалованье.

Так мы и жили — с беременной Элспет и старым Моррисоном, ожидающим, что толпа коммунистов[3] вот-вот ворвется к нему в двери. Хорошенькая же жизнь у нас была — можете себе представить! Элспет вроде было приятно меня видеть, но как только я пытался затащить ее в кровать, из этого всякий раз ничегошеньки не выходило — дескать «чтобы не навредить ребеночку»! Так вот, вместо того чтобы покувыркаться с Элспет этим вечером, мне пришлось делать вид, что я с нежностью слушаю ее бредни насчет того, какое имя мы дадим нашему Маленькому Герою — так уж она была уверена, что родится именно мальчик.

— Назовем его Гарри Альберт Виктор, — говорит Элспет, держа меня за руку и выпучив свои дурацкие голубые глаза, взгляд которых, тем не менее, заставляет мое сердце сжаться — один Бог знает почему.

— Это в честь тебя, любовь моя, в честь нашей дорогой любимой королевы и ее самой большой любви. Ты ведь согласен, милый?

— Отличный выбор, — отвечаю я, — лучше и быть не может.

Конечно же, подумал я, ты не назовешь его Томом, Диком, Уильямом или как там еще могли звать того малого, который так удачно повалял тебя в стогу сена. (В конце концов, мы были уже долго женаты к тому времени и занимались любовью бессчетное число раз, однако ни черта не было видно, чтобы хоть одно семечко проросло. Сейчас это казалось странным, но ведь так и было!)

— Ты делаешь меня такой счастливой, Гарри, — говорит она, и знаете — я ей поверил.

Ведь она была такой же безнравственной, как и я, но без моей врожденной интеллигентности. Полное отсутствие совести и благословенная привычка забывать все свои прегрешения — или, быть может, она искренне верила, что ей не о чем забывать.

Элспет наклонилась ко мне и поцеловала. Меня обдало запахом и теплом ее белоснежных форм. Я попытался схватить женушку за грудь, но Элспет снова оттолкнула меня.

— Нам придется потерпеть, дорогой, — говорит она, усаживаясь поудобнее, — мы должны думать только о нашем дорогом Гарри Альберте Викторе.

(Кстати, именно так его и назвали. Ублюдок вырос, да еще и заделался епископом. Никак не могу поверить, что он мой.)

Она ворковала и лепетала что-то в том же духе еще некоторое время, а потом заявила, что должна отдохнуть, так что мне пришлось оставить ее глотать смесь сыворотки с белым вином, а самому провести остаток вечера, слушая стоны и рычания старого Моррисона. Он говорил практически на одни и те же темы, которые я успел хорошо изучить во время наших редких встреч за последние восемь лет. Тут были и подлость рабочих, и слабость правительства, всеобщий рост цен, мое сумасбродство и расточительность (хотя сам Бог свидетель, он не давал мне достаточно денег, чтобы я был расточителен по-настоящему), тщеславие его жены и дочерей, а также все прочее, в том же духе. Все эти излияния были и патетичны, и чудовищны одновременно — если вспомнить, сколько денег нагреб этот старый скряга, нещадно выжимая пот из рабочих на своих заводах и обманывая партнеров. Я заметил, что чем богаче становился Моррисон, тем больше он скулил и сыпал угрозами. Если бы не это, то можно было сказать, что богатство само шло ему в руки, да еще быстро — как единственному трезвому за пьяным покером.

Правда, несмотря на всю трусость и скупость, голова у моего тестя по части бизнеса варила будь здоров! Из обыкновенного (хоть и зажиточного) шотландского заводчика, которым Моррисон был, когда я женился на его дочери, он, с тех пор как переселился на юг, превратился в преуспевающего коммерсанта, провернувшего не одно выгодное дельце, — чер…ски грязное по сути, вне всякого сомнения. Он стал хорошо известен в Сити, а также в кругах, близких к тори, ибо, хотя и был никому не известным провинциалом, зато обладал золотом — лучшей из рекомендаций, да к тому же его кошелек с каждым днем становился все толще. Моррисон уже тогда суетился насчет получения титула, хотя получить желаемое ему удалось лишь несколько позже, когда лорд Рассел продал ему дворянство, — министр-виг нобилитировал скрягу-тори, что и требовалось доказать. Пока же, видя перед собой столь блестящие перспективы, эта шотландская свинья с каждым часом набиралась жадности и при одной мысли, что все ее мечты могут рассыпаться в прах из-за революции, едва не лопалась от злости.

— Время твердо сказать, — булькал Моррисон, вылупившись на меня, — мы должны защитить наши права и нашу собственность!

Я чуть не лопнул от смеха, вспомнив, как в свое время в Пэйсли, когда взбунтовались рабочие с его заводов, будущий тестюшка буквально расстилался передо мной, чтобы я только бросил против смутьянов всех своих солдат.

Но сейчас он был испуган по-настоящему: из его бессвязных воплей я кое-как разобрал, что мятеж вспыхнул в Глазго, недовольные собирались даже на Трафальгарской площади, а на Кеннингтон-Коммон на днях должен был пройти грандиозный марш чартистов, этих «исчадий Вельзевула», как их назвал Моррисон, и опасались, что они двинутся прямо на Лондон.

К моему удивлению, когда на следующий день я вышел сделать собственные наблюдения, то понял, что эти опасения имели под собой некоторую почву. В Конной Гвардии прошел слушок, что полки скрытно стягиваются к городу, резиденции министров взяты под охрану, а запасы холодного и огнестрельного оружия на всякий случай держат под рукой. Для противостояния толпе набирали отряды специальных констеблей,[4] а королевская семья покинула столицу. Все это выглядело дьяв…ски серьезно, но мой дядюшка Биндли, который служил в штабе, сказал мне, что сам герцог Веллингтон уверен, что ничего страшного не случится.

— Так что медалей на этот раз вам заработать не удастся, — хихикнул мой дядюшка. — Я так полагаю, теперь ты вновь окажешь нам честь своим присутствием, поскольку наверняка захочешь, чтобы твоя семейка (он имел в виду Пэджетов, родню моей матери) снова тебя пристроила куда-нибудь.

— Спасибо, но с этим я не тороплюсь, — успокоил я его, — думаю, вы согласитесь, что во времена гражданских распрей настоящий джентльмен должен сидеть у себя дома, чтобы защищать тех, кто ему дорог.

— Если ты имеешь в виду Моррисонов, — уточнил он, то я не могу с тобой согласиться. Их настоящее место — в грязной толпе, из которой они недавно вылезли.

— Осторожнее, дядюшка! — заметил я. — Кто знает, может и вы когда-нибудь будете нуждаться в шотландском пенсионе.

С этими словами я его покинул и неспеша отправился домой.

Там все было в смятении. Старый хрыч Моррисон, ведомый неподдельной тревогой за содержимое своих железных кубышечек, набирался мужества, чтобы двинуться на Мальборо-стрит в качестве специального констебля. Когда я вошел в дом, он как раз стоял в прихожей, взирая на свою дубинку с тихим ужасом, будто это была змея. Миссис Моррисон, моя горгона-теща, валялась на софе, а горничные суетились вокруг с примочками и одеколоном. Две сестренки Элспет тихо всхлипывали в уголке, а сама Элспет — представьте себе! — сидела как ни в чем не бывало: в шали на плечах, как всегда красивая, и поедала шоколадки. Как обычно, она была единственной во всем семействе, кто сохранял полное спокойствие.

Старый Моррисон, увидев меня, издал очередной стон и вновь воззрился на свою палку.

— Это так ужасно — отбирать у человека жизнь, — проблеял он.

— Ну так не отбирайте ее, — предложил я. — Бейте вполсилы, чтобы только ранить. Если что, прижимайтесь спиной к стене и колотите по локтям и коленям.

При этих словах женщины подняли вой, а старый Моррисон чуть не упал в обморок.

— Ты думаешь, дело может… может дойти до кровопролития?

— Меня бы это не удивило, — заявил я очень хладнокровно.

— Пойдем со мной, — взмолился он. — Ты же солдат, а значит, человек действия! Тебя даже королева наградила медалью, а я… Ты понюхал пороху в битвах с этими… как их там — о! — с врагами отечества! Если что, то именно ты сможешь показать где раки зимуют этим… этому отребью. Так что пойдем со мной — или, может быть, ты сходишь вместо меня?

В ответ на это я торжественно провозгласил, что сам Герцог приказал, что военные ни при каких обстоятельствах не должны ввязываться ни в какие беспорядки, которые могли бы иметь место во время сборища чартистов. Тем более, я. Я слишком хорошо известен, так что меня обязательно узнают.

— Боюсь, что сегодня граждане должны будут сами исполнить свой долг — заключил я, — но я останусь здесь, дома, так что вам не о чем беспокоиться. А если все-таки случится худшее, то будьте уверены — я и мои друзья жестоко отомстим за вас.

Я покинул прихожую, обстановка в которой больше напоминала атмосферу у Стены Плача, но все это было еще ничто по сравнению со сценами, которые последовали за большим собранием чартистов на Кеннингтоне. Старый Моррисон, сжимая в руках дубинку и сопровождаемый женскими причитаниями, наконец вышел было на улицу, чтобы присоединиться к другим добровольным помощникам полиции, но уже через десять минут вернулся обратно. По его словам, он вывихнул лодыжку и теперь нуждался в строгом постельном режиме. Я был разочарован, так как надеялся, что на улице он все-таки найдет приключения на свою голову, но, как оказалось, этого бы все равно не случилось. Пока чартисты собирались на свой митинг, «специальные силы» были назначены для охраны мостов. Именно тогда я и увидел среди толпы этих мелких лавочников и самого Гладстона — из носа у него текло, но тем не менее он готовился дорого продать свою жизнь, защищая конституционную свободу и свои капиталы. Но дождь лил как из ведра, все промокли до нитки, агитаторы-иностранцы так ничего и не добились, и все, на что решилась разгоряченная их речами толпа, — послать в Палату Общин грандиозную петицию. Говорят, под ней было пять миллионов подписей — причем четыре из них были сделаны моей рукой: одна от имени Обадии Снукса и еще три — в виде крестиков, напротив которых я приписал: «Джон Моррисон, Артур Уэллсли и Генри Джон Темпл Палмерстон руку приложили».

К тому же похолодало, и народ был рад погреться, так что когда один из агитаторов-лягушатников на Трафальгарской площади обозвал всех чер…вых чартистов английскими трусами, какой-то помощник мясника живо сбросил куртку, сгреб французика в охапку и задал этому пожирателю улиток такую трепку, о которой только можно было мечтать. Затем, конечно же, толпа подхватила этого юного героя на плечи и все закончилось стройным пением «Боже, храни королеву» — во всю мощь диких голосов. Вот вам и вся английская революция! [I*][5]

Вас удивляет, что общего все это имело с моими размышлениями о начале политической карьеры? Ну, как я уже говорил, после этого все эти ослы, вроде Гладстона, еще более упали в моих глазах и меня посетила мысль, что, как член парламента, я просто не могу быть хуже их — но пока это была лишь праздная мысль, не более.

Тем не менее, если основным моим впечатлением от всей этой демонстрации было сожаление, что сие недоразумение было столь кратким, то на моего тестя данное событие произвело куда больший эффект — он дрожал на своей кровати, скорчившись и с головой накрывшись одеялом, в ожидании, что его того и гляди гильотинируют.

Вы не поверите, но постепенно он пришел к почти таким же выводам, что и я, хотя просто не могу себе представить, какие уродливые гримасы логики ему в этом помогли. Но кульминацией панических метаний моего тестя, которые продолжались в тот день и всю последующую ночь, когда ему казалось, что толпа вот-вот ворвется в дом, чтобы швырнуть его в сточную канаву или на эшафот, стало самое невероятное — убеждение в том, что мне необходимо пройти в Парламент.

— Это твой долг! — вопил он, сидя в ночном колпаке, с туго перевязанной лодыжкой, в то время как остальные домочадцы хлопотали вокруг отца семейства, пытаясь накормить больного с ложечки жидкой кашкой. Он выхватил ложку и ткнул ей мне прямо в лицо:

— Ты должен занять место в Палате.

Мне хорошо известно, что когда человек не в себе, то самые сумасшедшие идеи кажутся ему вполне естественными и разумными, но я-то при чем?

— Меня, в Парламент? — я расхохотался прямо ему в лицо. — А какого черта я там буду делать? Или вы думаете, что это вконец угомонит чартистов?

В ответ он разразился громкой тирадой про бедственное положение в стране, преступное бездействие конституционного правительства и о том, что все мы должны сплотиться вокруг знамени в сей трудный час. Странно, но, кажется, нечто подобное я уже в свое время слышал от Бисмарка — про сильное правительство, усмирение рабочих и тому подобное — но все же я еще не мог понять, каким образом старина Флэши, пусть даже и член Парламента, может всему этому поспособствовать.

— Если вчерашняя бессмысленная возня убедила вас в том, что в Вестминстере необходимы перемены, — осторожно заметил я, — то я не против, но почему вы не хотите выставить собственную кандидатуру?

Моррисон вытаращился на меня поверх своей миски с кашей.

— Но я же не герой Кабула, — наконец выдавил он. — К тому же у меня бизнес, за которым нужен глаз да глаз. А вот ты — другое дело, тебе ничто не мешает этим заняться. А ты нам уже все уши прожужжал о том, как тебя любит вся эта публика. Вот теперь у тебя наконец появился шанс извлечь из этого хоть какую-то пользу.

— Да вы с ума сошли! — крикнул я. — Кто меня выберет?

— Да кто угодно, — ощерился Моррисон, — в этой стране, если все правильно организовать, то любая мартышка из зоосада сможет занять кресло в парламенте.

Это он, как я понял, уже начал меня так уговаривать.

— Но ведь я не политик, — отвечаю. — Я про все эти дела мало что знаю, а думаю — и того меньше.

— Именно поэтому ты и подходишь для этих дел лучше многих, а в Палате общин ты найдешь немало себе подобных, — заявляет он мне в ответ.

Я снова расхохотался, и это привело Моррисона в такое бешенство, что женщины в страхе вылетели из комнаты. Я тоже вышел, оставив своего тестя бушевать в одиночестве.

Но стоило мне позже немного поразмыслить надо всем этим, как сама идея уже не казалась такой уж глупой. Все-таки он был не дурак, этот старый хрыч Моррисон. Он понимал, что совсем невредно заиметь члена семьи в парламентском кресле — а тут еще бизнес-интересы и все такое. Правда, я не знал, насколько в действительности смогу оказаться ему полезным, — разве что у него вызревает идея купить не одно, а дюжину мест в Палате. Видите ли, я и не предполагал, насколько этот старый мерзавец в самом деле был богат и на какие интриги он готов был пуститься, чтобы использовать свои богатства в политических целях. В исторических книгах вы немногое сможете найти о Джоне Моррисоне, лорде Пэйсли, но даю вам слово, что именно подобные ему люди и дергали за веревочки во времена королевы Виктории, а политическим куклам приходилось плясать. Этим же они занимаются сегодня и будут делать всегда.

Что касается меня, то идея не представлялась такой уж плохой. Флэши, депутат Парламента, сэр Гарри Флэшмен, член Палаты общин, а возможно — и лорд Флэш Молниеносный, главный интендант Вооруженных Сил и член Кабинета министров, лопни мои глаза! Видит Бог, я могу делать эту работу не хуже какого-нибудь Томаса Бла-бла-бла Маколея.[6] В тот день в своих мечтах я дошел уже до Флэши премьер-министра, и чем дальше я об этом размышлял, тем больше мне все это нравилось. Работа — не бей лежачего, масса свободного времени для всевозможных порочных удовольствий, которым я смог бы предаваться в полной безопасности, и возможность вбить свое мнение в глотку толпе в любой момент, когда мне это только заблагорассудится. Если мне захочется, можно вообще не выезжать из Лондона. Из армии я, конечно же, уволюсь и смогу весь остаток жизни почивать на своих лаврах, полученных столь бессовестным способом, а старикашка Моррисон, вне всякого сомнения, будет счастлив оплачивать мои счета в обмен на небольшие услуги, которые я ему, так уж и быть, время от времени буду оказывать.

Главное, будет спокойная жизнь. Как вам известно, несмотря на всю публичную сторону моей карьеры — Крест Виктории, генеральский чин, одиннадцать кампаний, ну и прочая там дребедень, — я всегда был отчаянным трусом и больше всего любил мир и покой. Я парень миролюбивый — это значит, что ни одному человеку не нанесу вреда, если существует хотя бы один шанс на тысячу, что противник сможет мне повредить что-нибудь в ответ. Беда в том, что никто в это не верит, глядя на меня. Я всегда был большим и крепким и внушал мысль, что готов задать трепку самому крутому парню в городе, стоит тому только наступить на мою тень. Конечно, судя по тому, что обо мне понаписал Том Хьюз,[7] вы могли вообразить, что я всегда готов на любую чертовщину, но… Я повзрослел и понял, что за все эти подвиги приходится расплачиваться. Видит Бог, я свое заплатил сполна, и даже в 1848-м, в достаточно уже зрелом возрасте, двадцати шести лет от роду, я уже испытал немало неприятностей — от Хайбера до германских тюрем, не говоря уж о джунглях Борнео и пыточных ям на Мадагаскаре, — во всяком случае, достаточно, чтобы убедиться, что мне не стоит больше искать приключений на свою голову. [II*] Кто бы мог подумать, что планы старого Моррисона усадить меня в парламентское кресло могут привести к… ну да ладно, всему свое время.

Так что добраться до удобного парламентского кресла представлялось мне делом довольно простым, особенно если денежки Моррисона мне в этом помогут.

Все это подтолкнуло меня к мысли, что я просто обязан перемолвиться с моим тестем словечком по вопросу исключительной политической важности.

— По крайней мере, две тысячи в год, — сказал я.

— Пять сотен и ни пенни больше, — отрезал он.

— Черт побери, мне же нужно содержать семью на достойном уровне, — заметил я, — у Элспет запросы недешевые.

— За этим я прослежу отдельно, — проблеял он, как и раньше всегда это делал.

Этот хитрый ублюдок не оставлял мне шанса даже контролировать расходы моей жены — сам он в этом разбирался лучше.

— Тогда — тысяча. Боже милостивый, да одни костюмы обойдутся мне дороже.

— Элспет присмотрит за твоим гардеробом, — утешил он, мерзко хихикая. — Пять сотен, мой упрямый теленочек — это все равно больше, чем ты стоишь.

— Тогда я за это не возьмусь, — говорю, — и дело с концом.

— Ах, так, — тянет он, — вот го-оре-то какое. Ну, тогда я найду другого желающего, а ты, я думаю, останешься прозябать на свое офицерское половинное жалованье.

— Черт с вами, — решился я наконец, — пусть будет семьсот пятьдесят.

И в конце концов я таки получил эту сумму, но только потому, что Элспет сказала своему отцу, что мне нужны эти деньги. Конечно же, одна мысль о том, что я начну политическую карьеру, привела ее в восторг.

— Мы будем давать званые вечера, на которые придут лорд Джон и маркиз Лэнсдаун [III*], — восклицала она, — люди титулованные, вместе со своими леди и…

— Но это же виги, — заметил я, — а мне кажется, что твой папа ожидает, что я стану тори.

— Ну, это неважно, — легко согласилась моя женушка, — тори в целом как люди даже лучше. Ведь герцог Веллингтон сам тоже тори, не так ли?

— Так поговаривают, — заметил я, — но, как ты знаешь, о политических секретах такого рода говорить не принято.

— О, как это все чудесно, — продолжает Элспет, абсолютно не обращая внимания на мои слова, — ты снова станешь знаменитым, Гарри, ведь ты такой умный, ты обязательно добьешься успеха. А я — о, мне нужно будет завести по крайней мере четырех пажей в курточках с блестящими пуговицами и лакея в соответствующей ливрее. — Элспет захлопала в ладоши, ее глаза заискрились, и она закружилась по комнате.

— О, Гарри! Нам понадобится новый дом! А я просто обязана нашить себе новых платьев — о, папочка об этом позаботится, он же такой добрый!

Послушав ее, «добрый папочка», конечно же, сообразил бы, что из него собираются выбить гораздо больше денежек, чем он собирался дать, но лично мне идеи Элспет представлялись великолепными. Она была в прекрасном расположении духа, и я воспользовался случаем, чтобы вновь перейти на штурм ее аппетитного тела. Элспет выглядела столь соблазнительно, что я успел почти наполовину вытащить ее из платья, прежде чем женушка сообразила, что у меня на уме. А когда эта маленькая развратная чер…ка поняла, в чем дело, то продолжала дразнить до тех пор, пока я совсем не обезумел, — и только для того, чтобы вдруг остановить меня уже в тот самый момент, когда я почти на нее вскарабкался, — опять-таки из-за беспокойства о маленьком Гарри Альберте Викторе, ч…т бы его побрал!

— Подумать только, — мечтательно проговорила она, — наш папочка будет большим государственным человеком! — Очевидно, Элспет представляла меня уже членом Кабинета министров. — О Гарри, нам будет чем гордиться!

Все это было здорово, однако пока служило мне слабым утешением: пришлось сдержать мой зверский аппетит и застегнуться. Но будьте уверены, я вполне удовлетворил его в течение последующих двух недель, так как у меня всегда была на примете парочка шлюх с Хаймаркета, и хотя они были лишь бледной копией Элспет, но все же помогли мне вновь окунуться в лондонскую жизнь, с ее регулярными легкими развлечениями. Так что я жил в свое удовольствие, весело проводя время с приятелями в городе, позабыв все прошлые ужасы Йотунберга и банду головорезов Руди Штарнберга, ожидая, пока старый Моррисон начнет двигать вперед мою политическую карьеру.

Конечно же, ему помогала в этом и моя известность, и тот факт, что мой папаша, который к тому времени благополучно ублажал свою белую горячку в тихом сельском уголке, во время он был членом Парламента и добился чертовски отменных результатов в избирательной кампании. Он получил абсолютное большинство голосов после того, как отстегал хлыстом своего соперника накануне голосования и предложил сразиться врукопашную с любым кандидатом, которого виги решатся выставить в округе, включая даже самого Бругама.[8] Конечно же, мой сатрап вложил в это дело больше сил, чем я, хотя его и подкосила Реформа; и пусть мне недостает его пыла, зато я обладаю талантом к выживанию на политической и прочих аренах.

Так или иначе, прошло несколько недель, прежде чем Моррисон объявил, что я должен встретиться с «известными людьми» (как он их называл) и что для этого нам с ним нужно на несколько дней отправиться в Уилтшир, в резиденцию главного тори в округе, среди гостей которого будут несколько крупных политиков. Все это звучало чертовски скучно, и без сомнения так бы и было, если бы не мои лень и тщеславие, которые привели к очередной жуткой гримасе фортуны. А помимо всего прочего, я еще и продулся на дерби.[9]

Итак, мы с Моррисоном оставили Элспет дома, занятую своими берлинками [IV*], и сели на поезд до Бристоля. Мой тесть был самым паршивым компаньоном для путешествий, какого только можно было себе представить, поскольку помимо своего смертельного занудства обладал еще милой привычкой ворчать и придираться ко всему — начиная от чтива в привокзальных киосках, которое он называл «мусором» и заканчивая этим новым обычаем платить чаевые железнодорожным служащим. [V*] Можете мне поверить, как я рад был, когда мы, наконец, добрались до Девайзиса, откуда отправились в Сиэнд, маленькое уютное местечко, где и располагалась цель нашего путешествия — роскошная усадьба под названием Клив-хаус.

Хозяин был именно таким, каким полагается быть друзьям старого Моррисона — среднего возраста банкир — денежный мешок по имени Локк, с длинными вислыми бакенбардами и лицом, напоминающим труп трёхдневной свежести. Он принял нас достаточно тепло, но, насколько я мог судить по виду женщин в скромных чепцах, рассевшихся вокруг на стульях и занятых изучением книг по самосовершенствованию, нас пригласили на какое-то домашнее торжество, что было вовсе не в стиле старины Флэши.

Я-то сам предпочитал охотиться неделями напролет, когда можно пожрать в любое время — и чтоб побольше бренди и песен! — когда парни отливают прямо по углам и не расходятся до рассвета, и чтобы никаких женщин, кроме местных «голозадых наездниц», как их обычно называл старина Джек Миттон.[10] Но, видите ли, к 1848-му все это закончилось, и все, на что можно было рассчитывать — и то, лишь в некоторых домах, — это поиграть в карты до полуночи, после того как леди уйдут отдыхать. Помнится, Спид рассказывал мне, как раз в те времена, что ему довелось гостить в одном доме, где его будили в восемь утра на молитву, а после ланча на десерт предлагали почитать сборник проповедей.

К счастью, Клив-хаус не был столь уж суровым местом, но все-таки атмосфера там так и осталась бы унылой, кабы не присутствие одной девушки, столь явно выделявшейся из общей массы. Я положил на нее глаз с самого начала — блондинка, стройная, как ива, на ходу эдак покачивает бедрами и смотрит такими всезнающими глазами. Странное дело, я впервые встретил ее в Кливе и потом потерял из виду на целых шесть лет, до тех пор, пока случайно не обнаружил ее под Балаклавой, занятой приготовлением завтрака для пикета шотландских горцев из полка Кэмпбелла, в тот самый день, когда Кардиган пустился в свою знаменитую атаку. Ее звали Фанни Локк. [VI*] Она была младшей сестрой нашего хозяина, чертовски симпатичная восемнадцатилетняя девчонка с формами зрелой матроны. Как и многие девушки, чье тело по развитию значительно опережало свой возраст, она толком не знала, что с ним делать, так что я мог дать ей кучу полезных советов. Как только я увидел Фанни спускающейся по лестнице в Кливе, так сразу на нее и запал. Можете быть уверены, я быстро разузнал что к чему, и, когда понял, что она — приветливая малышка и к тому же заядлая наездница, то придумал подходящий план и пригласил покататься верхом на следующий день. Во время прогулки она могла бы показать мне местные сельские достопримечательности (я-то, понятное дело, больше всего думал о густой и высокой траве, где можно было бы удобно прилечь вдвоем).

Между тем первый вечер в Кливе прошел столь же весело, как служба в методистской церкви. Конечно, все сборища тори похожи одно на другое, но Локку удалось собрать просто необычайную коллекцию педантов и всезнаек, каких только можно себе вообразить. Я, конечно, не имею в виду Бентинка, потому что в нем было хоть немного живости характера, и он знал про сферы влияния больше кого бы то ни было из людей, которых мне доводилось встречать. Но он притащил с собой этого самоуверенного сияющего коротышку Д’Израэли, которого я просто не переваривал. Он вел себя с большим пафосом, пытаясь изобразить молодого идеалиста, хотя на самом деле ему больше подошло бы грязное Средневековье — с его «локоном страсти» на лбу и фантастическим жилетом он более всего напоминал сутенера из Пенджаба. Поговаривали, что его «пришествие» в Вестминстер затянулось настолько, что его опередил даже один одноногий ирландский пэр, страдающий подагрой. Тем не менее, как известно, это «пришествие» в конце концов состоялось, и если бы я мог предсказывать будущее, то смею утверждать, что постарался бы польстить ему еще больше. [VII*]

Локк, наш хозяин, представил всех друг другу, когда мы собрались к обеду, и я завязал короткую вежливую беседу (старый Моррисон сказал, что я должен поступить именно так).

— Тяжелая работенка у вас в Палате Лордов, а? — начал я, и он быстро взглянул на меня в своей обычной, цепкой манере. — Вот ведь еще, — продолжаю, — и билль о евреях провалился. Грязные делишки творятся в Уайтчепеле, не правда ли? Куда ни глянь — все не в масть! А тут и Шейлок притащился вторым в Эпсоме. Я и сам потерял на нем двадцать золотых. [VIII*]

Я услышал, как Локк прошептал «Господь милосердный!», но старина Кодлингсби лишь повернул голову и задумчиво посмотрел на меня.

— Действительно, — проговорил он, — метко подмечено: «не в масть». А вы собираетесь заняться политикой, мистер Флэшмен?

— Таков мой жребий, — скромно признался я.

— Весьма любопытно, — кивнул он. — Буду следить за вашей карьерой, затаив дыхание.

После чего Локко наконец-то утащил его прочь, а я протолкался к мисс Фанни и пригласил ее к столу.

Конечно же, за обедом все болтали только о политике, но я был слишком увлечен Фанни, чтобы уделять чересчур много внимания всему остальному. Когда леди покинули столовую, а мы поднялись наверх, я смог расслышать уже больше, но мало что понял. Помнится, ругали бездеятельность лорда Рассела и много говорили об экстравагантности правительства, на котором Д’Израэли опробовал несколько своих экспромтов, как известно, тщательно отшлифованных заранее.

— Не стоит недооценивать лорда Джона, — заметил низкорослый политик, — он прекрасно понимает, что основная сила Британской конституции заключается в тех деньгах, которые мы тратим на ее поддержание. Сделайте правительство дешевым и его станут презирать.

Тут все засмеялись, за исключением Моррисона, который только еще больше выпучил глаза за толстыми стеклами своих очков.

— Все это хорошо звучит в ваших афоризмах — полагаю, сэр, что это один из них. Но позвольте мне заметить, что управлять страной — все равно, что управлять большой мельницей, так что не стоит разрушать фундамент ни того, ни другого.

Но смышленый Д’Израэли перевел недоразумение в шутку: «Я ничего не знаю о верчении мельниц, — скромно заметил он, — боксерские приемы не входят в круг моих спортивных интересов» — чем, разумеется, вызвал новый взрыв смеха, на сей раз над старым Моррисоном.

Из всего вышеописанного вы можете судить, как редко можно найти острый ум на политических сборищах. Что касается меня, то моего терпения хватило всего на час, а к тому времени, когда мы вновь присоединились к дамам, мисс Фанни, к моему глубокому сожалению, уже отправилась спать.

Зато на следующий день мы с ней покинули всю компанию сразу после завтрака. У меня в седельной сумке были припасены сандвичи и бутылка вина, поскольку мы намеревались отправиться аж до Круглой Долины — места, которое, по мнению мисс Фанни, должно было меня заинтересовать, так как много лет назад там произошла какая-то битва. По дороге она показала мне дом, в котором когда-то жила, затем мы понеслись напрямую через прекрасные поля, лежавшие к северу от Солсбери-плейн.

Это был прекраснейший день — голубое небо, легкие облака и легкий ветерок, а Фанни была просто великолепна. Она выглядела чертовски привлекательно в своей сливового цвета амазонке, изящной треугольной шляпке с пером и маленьких черных башмачках. К тому же я никогда не видел, чтобы женщина лучше ее держалась в седле. Лошади шли галопом, но она не отставала от меня, ее светлые волосы развевались на ветру, а ее милые губки приоткрылись и порозовели от быстрой скачки. Чтобы произвести на девчонку впечатление, я показал ей несколько штучек, которым научился в Афганистане, — например, как бежать рядом со скачущей лошадью, держась за гриву, а потом на всем скаку перебросить свое тело через круп и, приземлившись, продолжать бег уже с другой стороны. Дьяв…щина! С меня семь потов сошло, пока я все это показывал, но зато она так хлопала в ладоши и кричала «Браво!», что даже мужланы, которых мы встречали по пути, приветствовали нас криками и долго махали вслед шляпами.

Все это, конечно же, разгорячило меня, и к тому времени, как мы достигли долины, я уже был готов просто наброситься на мисс Фанни и сразу перейти к делу. Она была такой аппетитной малышкой, со своим милым щебетом и дерзкими огоньками, которые то и дело вспыхивали в глазах, что я был уверен, что особых трудностей не предвидится и все пройдет как по маслу. Мы спешились у холма и повели наших скакунов в поводу, а она все рассказывала мне о старой битве, в которой, судя по всему, «кавалеры» одержали полную победу над «круглоголовыми».[11]

— Люди в округе зовут это место Долиной Беглецов, — сказала мисс Фанни, смеясь, — потому что «круглоголовые» улепётывали во все лопатки.

Это было лучшее, что я когда-либо слыхал о парнях Кромвеля; проникнувшись к ним теплым чувством, я сделал несколько легких замечаний на эту тему.

— О конечно, вы-то можете так говорить, — сказала она, — поскольку никогда не бежали впереди врага. — Мисс Фанни бросила на меня короткий взгляд. — Иногда мне хочется быть мужчиной — сильным и храбрым, как вы.

Когда Флэши слышит подобные намеки, он понимает, что надо делать.

— Я не всегда бывал храбрецом, Фанни, — скромно признался я, подступая ближе. — Иногда я веду себя как самый настоящий трус.

Богом клянусь, в жизни я не говорил более правдиво.

— Я не могу в это поверить, — прошептала она, но продолжить не успела, поскольку я крепко поцеловал ее в губы. На мгновение она сжала их, но уже в следующую минуту, к моему величайшему наслаждению, мисс Фанни уже начала дразнить меня язычком. Я попытался развить наметившийся успех, но внезапно она выскользнула из моих рук, смеясь.

— Нет, нет, — весело крикнула она, — помни, что это — Долина Беглецов!

И я, как дурак, упустил удобный момент. Не сомневаюсь, что если бы я был более настойчив, она бы уступила, но пока я был согласен продолжать игру, и мы двинулись дальше, болтая и смеясь.

Думаете, что все это пустяки? Дело в том, что если бы я овладел мисс Фанни в тот день, то, осмелюсь предположить, утратил бы к ней всякий интерес — во всяком случае, я был бы меньше озабочен тем, чтобы удовлетворить ее попозже, а заодно избежал бы многих неприятностей и не стал бы несчастной гонимой жертвой, за которой велась охота на половине земного шара.

Так что, насколько я помню, это был чер…ски неудачный день. С полдюжины раз я пытался заключить ее в объятия — за ланчем с сандвичами, во время нашей прогулки вниз по холмам, даже в седле по дороге домой — и каждый раз при этом она целовала меня не хуже начинающей французской шлюхи, а потом отталкивала, дразня. А поскольку по дороге нам все время встречались люди, а девчонка была проворна, как боксер веса мухи, мне никак не удавалось взяться за нее всерьез. Конечно же, я встречался с такими штучками и раньше, так что мой опыт подсказывал мне, что «к ночи все классно будет очень», как поют в водевилях, но к тому времени, как мы подтянулись обратно к Кливу, я уже был возбужден, как деревенский бык, и мне это не слишком нравилось.

И здесь меня ожидал пренеприятный удар судьбы в лице двух малых, вышедших из парадных дверей. Оба они были в гусарской форме, и один приветственно помахал Фанни рукой и помог сойти с кобылы. Девушка с дьявольской улыбкой представила его как своего «фьянсе»,[12] некоего Дюберли. Это могло бы стать плохой новостью в любое другое время, но теперь все мое внимание было приковано к его приятелю, который стоял за ним, вглядываясь в меня с холодной и такой знакомой усмешкой. При виде его мое сердце на секунду замерло — это был Брайант.

Если вы знакомы с моими мемуарами, то знаете его. Девять лет тому назад мы с ним вместе были субалтернами[13] в полку лорда Кардигана. Во время памятной дуэли, в которой мне довелось принять участие, он после долгих колебаний согласился устроить все дело так, чтобы в пистолете моего противника не оказалось пули, так что я мог быть уверен, что останусь жив после этой неприятной встречи. Я обманул его с платой за эту услугу, а он ничего не мог мне сделать, кроме как поизрыгать впустую свои никчемные угрозы о мщении. После этого пути наши разошлись, и я про него уж и позабыл вовсе, а тут, надо же, является, как джинн из бутылки. Конечно же, он и теперь ничего не мог мне сделать, но все равно видеть его было неприятно.

— Здорово, Флэш! — воскликнул он, подходя ближе. — Как вижу, ты все воюешь?

Он поклонился мисс Фанни, в то время как Дюберли его представлял.

— Рад познакомиться с вами, сэр, — произнес Дюберли, пожимая мне руку, когда я слез с лошади. Он был толстым увальнем, с густыми бакенбардами, а слово «рогоносец», казалось, было написано у него на лбу заглавными буквами. — Столько наслышан о вас — прославленный офицер! Как приятно видеть вас здесь, не правда ли, Фан?

А девчонка-то — вот ведь хладнокровная штучка — мгновенно смекнула, что мы с Брайантом враги, и радостно защебетала про наш веселый пикник, ну а Дюберли стоял, глазел, широко улыбался и видел только ее одну. Затем он проводил Фанни в дом, оставив нас с Брайантом возле лошадей.

— Сорвал тебе все маневры, а, Флэш? — проговорил он со своей ехидной ухмылкой. — Эти «фьянсе» иногда бывают чер…ски досадными и, осмелюсь предположить, порой доставляют еще больше неудобств, чем законные мужья.

— Не могу представить, чтобы ты что-либо мог об этом знать, — парировал я, меряя его взглядом, — так, значит, Кардиган все же выкинул тебя из полка?

Это было очевидно, так как на Брайанте не было темно-вишневого мундира. Он вспыхнул при этих словах, так что я понял, что задел его больное место.

— Я переведен в Восьмой Ирландский, — процедил он, — не все покидают полк, как ты — поджав хвост.

— Что, Томми, до сих пор обидно, а? — продолжал я смеяться над ним. — Не сыпьте соль на раны? Я всегда говорил, что служить в Одиннадцатом гусарском тебе не по карману. Ну что ж, если тебе удалось сбежать из него в Восьмой, ты и там сможешь заняться сводничеством.

Это заткнуло ему рот. В добрые старые времена в Кентербери, когда он еще подлизывался ко мне, я как-то подбросил ему парочку гиней за услуги по поставке шлюх.

Брайант отступил на шаг.

— Ч-рт тебя побери, Флэшмен! — пискнул он. — Я еще спущу тебя с небес на землю!

— Только не до твоего собственного уровня, если можно, — ответил я, оставляя его клокочущим от гнева.

Да, если бы уже в те дни я был столь же мудрым, как сейчас, то сообразил бы, что даже у такой скользкой змеи как Брайант, все же есть клыки. Но он был столь жалким презренным трусом, что тогда я просто выбросил его из головы. Я был гораздо больше озабочен неудобствами, которые мог составить этот жирный дурак Дюберли, что могло затруднить долгожданный визит моего петушка в гнездышко мисс Фанни. Уверен, что она подводила игру именно к такому финалу, после целого-то дня наших игралок на пикнике, но теперь Дюберли портил мне всю малину своим присутствием: он вился над ней за чаем, вертелся вокруг нее в гостиной и, наконец, предложил ей руку, когда все собирались проследовать к обеденному столу. Локк и остальная родня были на его стороне — я это видел и не мог оттереть Дюберли в сторону, как легко сделал бы в любом другом месте. Все это было дьяв…ски утомительно, но что за удовольствие, если все получается слишком уж просто, сказал я себе и принялся разрабатывать план, как бы мне выманить леди на скользкую дорожку (что еще в школьные дни всегда советовал нам Шекспир).

От этих приятных размышлений меня оторвал старый Моррисон, который разбранил меня тет-а-тет за то, что он определил как «безбожную трату времени на увивание за безмозглой пустышкой». Это означало, что я должен был потратить целый день, ловя каждое слово, готовое сорваться с губ Бентинка, Д’Израэли и Локка, которые были поглощены политическими комбинациями. Я успокоил его обещанием, что присоединюсь к ним после обеда, что и сделал. Ну и скучное это было дело, доложу я вам! Помнится, их очень занимал ирландский вопрос, и они были озабочены приговором и перевозкой одного из мятежников по имени Митчелл. Старый Моррисон был за то, чтобы его повесили, и впал в ярость, когда остальные решили выслать бунтовщика в Вест-Индию, причем путешествие должно было пройти не в цепях и не на хлебно-водяной диете. [IX*]

— Если бы этого чер…ва негодяя повезли на одном из моих судов, то из еды ему достались бы только древесные опилки и то немного! — проскрипел наш милый добрый папочка, и все присутствующие воскликнули «Да-да!» и согласились, что именно мягкое обращение с недовольными и способствует распространению антиправительственной агитации. Опасались, что пэдди[14] могут восстать в любой момент, и поговаривали, что Дублин будет осажден. Конечно же, все это была ерунда — ведь не бывает же настоящего бунта из-за гнилой картошки.

После этого разгорелись горячие дебаты насчет того, хочет ли рабочий класс реформ и какого-то Хьюма проклинали и называли мерзавцем, затем Д’Израэли рассуждал о сумасшедших идеях насчет того, чтобы лишать членства в Парламенте тех, кто не может расплатиться со своими долгами — без сомнения, тут были замешаны и его личные интересы, — а я сидел и слушал, смертельно скучая, пока Бентинк не предложил мне вернуться к леди.

Но и здесь было не слишком весело, поскольку миссис Локк читала вслух великий новый роман под названием «Джен Эйр». По выражению лиц Фанни и других юных мисс я понял, что они чувствовали бы себя гораздо бодрее, если бы им читали «Варни-вампира» или «Суини Тодда — демона-брадобрея». [Х*] В другом уголке старшее поколение разглядывало книжку с картинками — похоже, про германские церкви. Еще в одной группе женщины вышивали, шушукаясь между собой, а в прилегавшем к залу салоне какая-то истеричная сучка пела «Кто сойдет со мной в долину» под довольно-таки вялый аккомпанемент гувернантки за фортепиано. Еще парочка старых кляч играла в трик-трак, а Дюберли рассказывал каждому, кто только был готов его слушать, что он был бы рад служить в Индии, но его здоровье — вы ведь знаете? — не позволяет осуществить эту заветную мечту. Посмотрев на все это, я задал себе вопрос, долго ли смогу еще выдержать. Полагаю, именно Бентинк предложил сыграть в карты — Локк не был похож на человека, способного терпеть эти дьявольские выдумки под крышей своего дома. Но, видите ли, Бентинк был настоящим львом, и его никто не мог бы упрекнуть, а кроме того, в те дни еще сохранялись некоторые послабления, которых вы бы уже не застали позже, в шестидесятых-семидесятых. К началу игры я опоздал, так как меня задержала какая-то старая мегера — настоящий драгун в юбке, — которая горела желанием узнать, что я думаю об ее кузине Присцилле, которая прислала письмо в конверте, вместо того чтобы просто сложить и запечатать его воском, как в старые добрые времена. Я уже потерял надежду избавиться от нее, как вдруг появилась Фанни собственной персоной, брызжущая весельем, сыплющая милыми бессмыслицами, и настояла на том, чтобы я пошел с ней подсчитывать очки.

— Я совсем растерялась, — мило улыбнулась она, — а Генри — (это она про Дюберли) — клянется, что от расчетов у него болит голова. [XI*] Вы поможете мне, капитан Флэшмен, не так ли? Тетя Селина не будет против, правда, милая тетушка?

Я должен был бы послать Фанни ко всем ч…тям и вцепиться в тетю Селину, как матрос в обломки при кораблекрушении, но нам не дано знать наше будущее.

Подумайте только: если бы я тогда отклонил ее предложение, то сегодня бы уже заседал в Палате лордов — а один известный американец так никогда бы и не стал президентом. Знаете, даже сегодня, если бы только такой лакомый кусочек, вроде Фанни Локк, оказался передо мной, с таким же многообещающим взглядом, шелковыми волосами, и подставил бы мне свои пухлые губки и белые плечики — ох, побереги свои баки, старина Флэш! — вы могли бы оставить корону пэра себе, а я взял бы красотку под локоток и двинулся навстречу своей погибели, какой бы страшной она ни была.

Тетя Селина шмыгнула носом и сказала мисс Фанни, что той не следует ставить больше, чем на пару перчаток, «и не на твои французские, моя маленькая дурочка. Вообще, не представляю, куда катится мир или о чем себе думает Генри Дюберли, если разрешает тебе играть в карты. Без сомнения, он станет одним из тех мужей, которые разрешают своим женам танцевать вальс и пить портер в обществе. В мои дни такого не было. А, кстати, какие ставки?»

— О, очень маленькие, тетушка, — сказала Фанни, нетерпеливо дергая меня за рукав, — фартинг или конфетка. Лорд Джордж держит банк и все это так забавно!

— Сам лорд Джордж? — засобиралась тетя Селина, подхватывая свой ридикюль. — Тогда и я пойду — только присмотреть, чтобы ты не наделала слишком больших глупостей.

В салоне вокруг стола, за которым Бентинк вел партию в «двадцать одно», собралась довольно большая толпа и было очень весело. Он в совершенстве играл роль банкомета, называя ставки и ловко сдавая карты — ни дать, ни взять пижон на пикнике. Здесь были даже Локк и Моррисон, но они только наблюдали и чувствовали себя не слишком уверенно. Среди игроков была и миссис Абигайл Локк, а подлиза Брайант сидел рядом с ней и подсказывал. Д’Израэли играл со снисходительной миной, корча из себя великого человека, который (так уж и быть) снизошел до вульгарного занятия только потому, что это может развлечь низменные умы. С ними еще было с полдюжины старых и молодых гостей, которые деловито записывали свои выигрыши и проигрыши и с удовольствием смеялись над выдумками Бентинка.

Как только Фанни и тетя Селина заняли свои места, какой-то старик с седыми бакенбардами наклонился ко мне.

— Должен вас предупредить, — прошептал он, — что лорд Джон нас буквально выпотрошил — азарт, понимаете ли. — Он взвесил в руке несколько фишек: — Зеленые — по фартингу, голубые — полпенни, а желтые — имейте в виду — по целому пенни!

— А теперь для вас, сэр Майкл! — крикнул Бентинк, тасуя колоду. — Ну, леди, вы готовы? Тогда один за всех и все за счастливчика-победителя!

И он начал сдавать карты игрокам.

Как видите, это была глупая и абсолютно безобидная забава — просто, чтобы весело провести время, — и вместе с тем, самая роковая карточная игра в моей жизни. На первый взгляд вы бы никогда так не подумали — Бентинк мог развеселить любого. Один из игроков, унылого вида юнец лет четырнадцати, которому я бы в свое время с удовольствием дал хорошего пинка под зад, пожаловался, что проигрался дочиста, и Бентинк торжественно вручил ему два пенса. Фанни была само возбуждение; она держала карты так, чтобы я мог их видеть, и то и дело спрашивала, как ей ходить. Это давало мне возможность наклоняться и касаться ее обнаженного плеча, пока я шептал ей на ухо. Сидящая рядом с ней старая тетя Селина шевелила картами, как акула плавниками, — медленно и хищно. Она взяла четыре карты и остановилась на семнадцати очках. Бентинк внимательно наблюдал за ней, его симпатичное лицо было сосредоточенно, а большой палец лежал на следующей карте. Старуха взяла ее, это оказалась тройка. Таким образом, из пяти карт она набрала выигрышную комбинацию. Это вызвало аплодисменты. Бентинк засмеялся и крикнул: «Отличная работа, мадам!» и передал ей выигранные фишки.

— Знаете, я обычно никогда не прикупаю больше шестнадцати очков, — сообщила тетя Селина Фанни, — если только дело не идет к пяти картам. Полагаю, что это очень хорошее правило.

Игра шла своим чередом, и я поймал себя на мысли, что неплохо бы поднять ставки, чтобы показать, кто тут умеет играть по-настоящему. Как вы понимаете, основное соперничество возникло между Бентинком и тетей Селиной, которые были игроками не чета прочим. Он был одним из больших мастеров того времени, привыкшим играть на тысячи, королем карточных столов и тотализаторов, который мог спокойно наблюдать, как на скачках в Эпсоме в пять секунд просаживают целые состояния, и глазом при этом не моргнуть. А здесь он терпеливо ждал, как какая-нибудь вдова долго размышляла над ставкой в целый фартинг, или огорчался, когда унылый мастер Джерри проигрывал свои два пенса, и тут же предлагал ему взаймы.

По-моему, это Гревилль сказал, что деньги, выигранные лордом Бентинком, означают для него лишь бумажки — это была игра ради игры. Тетушка Селина была из того же теста. Она вела с ним дуэль на равных, выигрывая столь же часто, как и проигрывая, и Бентинку нравилась ее настойчивость.

Затем банк перешел к Фанни, и мне пришлось заняться ее картами. Брайант (который вызвал взрыв смеха, когда обошел стол для того, чтобы коснуться руки тети Селины на счастье), заметил, что с такой партнершей даже мне должно повезти, несмотря на то, что я считался худшим игроком в винт во всей легкой кавалерии. В этом ехидном замечании было много правды, так что я проводил его мрачным взглядом, пока он возвращался к миссис Локк, а про себя задумался, что же он на самом деле имел в виду. Затем Фанни, вся в волнении, сделала ставку, после чего привлекла мое внимание, и я сосредоточился на картах.

Как вам известно, «двадцать одно», или «баккара для бедных», «блэк-джек», «понтон», или как там еще называют эту игру, по сути, очень проста: не набрать больше 21 очка. Эта азартная игра, в которой вам самому решать — остановиться ли на 16–17 очках или рискнуть взять еще одну карту, которая может привести к перебору, или же, если она достаточно мала, даст вам выигрышную комбинацию в 20 очков или даже 21. Я играл в нее от Сиднея до Сакраменто и привык останавливаться на 17-ти, как тетя Селина. Ставят против банка, так что, если несколько игроков наберут равное количество очков, банкомет забирает все ставки.[15]

Мы с Фанни банковали удачно. В первой сдаче я набрал для нее 19 очков, так что мы побили всех, кроме Д’Израэли, который на двух картах сделал 20. Во второй сдаче я сдал Фанни туза и валета. Получилось 21. Так что мы побили всех, и она завизжала от восторга. Затем мы дважды набрали по выигрышной пятикарточной комбинации, и остальные понтеры громко заворчали, возмущаясь постоянством нашего счастья, а Бентинк в шутку спросил тетю Селину, не смогла бы она составить пару ему. «С вами, лорд Джордж, — всегда!» — воскликнула она, принимая его серебро и отсчитывая сдачу медными монетками.

Я в тот момент был увлечен игрой. Гревилль был прав, даже если ставки чер…ски малы, это не имеет значения, а Фанни была возбуждена и в полном восторге от моей удачи. Она бросала мне через плечо влюбленные взгляды, а я смотрел на ее вздымающуюся грудь и думал, что буду в редкостной форме для другой игры, которая мне предстоит позже. Все-таки в женщинах еще очень много от обезьян. Главное, чем-нибудь возбудить, лучше всего — задать хорошую трепку, а потом залить обиду стаканом кларета. Впрочем, подойдет и любой спорт — главное, чтобы в нем было немного животной дикости.

Наконец я отвел глаза от Фанни и оглядел стол, чтобы убедиться, все ли сделали ставки, и заметил, что рядом с картами миссис Локк лежит солидная кучка желтых фишек — шиллинга на два или около того. Значит, у них с Брайантом наверняка туз. Но это не принесло им счастья — вместе с ним они получили семерку, потом пятерку и ушли в перебор, когда затем к ним пришел король. Однако при следующей сдаче перед этой парой вновь лежала целая горка желтых фишек — даже больше прежнего. Они снова потеряли ее и опять повысили ставку.

Перед тем как сдавать по второй карте, я сделал паузу.

— Вы всё удваиваете ставки, мадам, — заметил я миссис Локк, — так можно и разориться.

Но прежде чем она ответила, вмешался Брайант:

— Что, для тебя ставки великоваты? Ну, раз тебе это не по карману…

— Почему же, — сказал я, — если мой принципал не против. — И взглянул на Фанни, которая сидела перед порядочной кучкой фишек.

— О, продолжайте, пожалуйста! — воскликнула она. — Это так забавно!

И я начал сдавать по второй карте. Если Брайант думает, что может выбить меня из игры, поднимая ставки до нескольких шиллингов, то он даже больший болван, чем мне казалось. Но я-то знал, что он далеко не дурак и к тому же дьяв…ски ловок в разных карточных штучках, так что я внимательно следил за ним и миссис Локк.

Они снова проиграли, и к следующей сдаче миссис Локк выложила на стол только одну желтую фишку, на которую эта парочка выиграла. Затем последовала оживленная жестикуляция, и я заметил, как Брайант что-то жарко шепчет ей на ухо. После того как я сдал первую карту, они вновь долго спорили и в конце концов поставили все свои фишки — желтые, зеленые, синие — на эту карту, а Брайант мрачно улыбнулся и застыл в ожидании.

Этого я уже не мог понять — все равно ничего лучше туза там быть не могло, но в любом случае это была уже какая-то детская игра. Неужели он думает, что сможет задеть меня, если сорвет банк у мисс Фанни? Я заметил, что Бентинк улыбается немного смущенно, а Д’Израэли внимательно изучает свои карты, то и дело переводя скользящий взгляд с Брайанта на меня. Они также были удивлены. Внезапно я ощутил, что у меня похолодело в затылке, как всегда при приближающейся опасности.

Конечно же, все это было просто смешно: ставки по полпенни, милая вечерняя игра в сельском доме, но я чувствовал, что Брайант напряжен так, словно на карту его партнерши была поставлена тысяча гиней. Что-то было неладно, и я хотел бы выйти из игры — прямо здесь и сейчас, но не хотелось выглядеть дураком, а тетя Селина уже ждала вторую карту и сурово смотрела на меня.

Я начал сдавать по кругу, но из-за того, что испытывал некоторую неловкость, зацепил карту, предназначавшуюся мастеру Джерри, так, что она упала лицевой стороной вверх. По правилам, я должен был бы ее забрать обратно, но это был туз, и маленький негодяй, которому по-хорошему уже давно пора было баиньки, настоял на том, чтобы оставить его себе. Брайант схватил вторую карту, которую я сдал для миссис Локк, и с усмешкой показал ее ей. Д’Израэли вскрылся, объявил, что у него 21, и положил свою вторую карту, даму, лицом вверх поперек первой. Остальные прикупили по третьей карте или спасовали.

Я открыл две первые наши карты — валет и тройка. Это было плохо. Я открыл третью, туза, что давало нам 14 очков — ничего особенного, и я взял четвертую карту. Теперь у нас было 18 и, по крайней мере, еще трое игроков имели на руках по три карты, что означало результат в 18–19 очков или даже еще лучший. Я шепнул Фанни, не хочет ли она вновь попытать счастье с пятой картой, что перебило бы всех, кроме коротышки Кодлингсби с его 21.

— О, да, пожалуйста! — воскликнула она. — Нам повезет, я в этом уверена!

Я положил большой палец на верхнюю карту и остановился. Что-то во всем этом было чер…ски неправильно, и я знал это. Бентинк тоже понял, в чем дело, и тетя Селина также она уставилась поверх своих очков на колоду в моей руке. Другие присутствующие тоже что-то почувствовали; Локк и Моррисон прервали свой разговор и наблюдали за происходящим. Брайант ухмылялся, глядя мне прямо в лицо.

Я перевернул верхнюю карту. Это была двойка, дающая нам 20 очков и победу. Бентинк воскликнул: «Ха!», тетя Селина пробормотала что-то вполголоса, а Фанни издала торжествующий вопль и начала сгребать фишки в кучу. Пока зрители смеялись и галдели, я собирал карты. У миссис Локк, как я заметил, были туз и девятка, и оставалось ей только посочувствовать. Брайант тут же влез со своим: «Поразительное невезение, должен вам сказать», но я игнорировал его и сказал Фанни, что теперь мы должны передать банк Д’Израэли, поскольку у него было 21.

— О, неужели? — засмеялась она. — Как жаль, ведь у нас все так хорошо получалось!

Тетя Селина сказала что-то о ее жадности, что было встречено новым приступом смеха, а Д’Израэли вынул свой монокль и поклонился Фанни.

— Я и не мечтал, — почтительно произнес он, — принять карты из рук такого прекрасного банкомета.

Эта фраза была встречена вежливыми аплодисментами.

— О, полагаю, ее партнер также будет счастлив передать карты, — заметил Брайант. — Дело сделано, не так ли, Флэши?

К тому времени, по моим подсчетам, в банке должно было быть уже шиллингов тридцать, большую часть которых мы выиграли у миссис Локк, так что можно было подумать, что он шутит, но яростная дрожь в его голосе и мрачная улыбка на лице говорили о том, что ему не до смеха. Я уставился на Брайанта. Бентинк покачал головой, и внезапно наступила тишина, прерываемая только звонким смехом мисс Фанни, которая хвасталась тете Селине своим везением.

— Думаю, что банк твой, Диззи, — спокойно сказал Бентинк, все еще смотря на Брайанта, — если только леди не решат, что играть уже хватит.

Но леди бурно запротестовали, и тут Брайант влез опять:

— Я уже наигрался, спасибо, и полагаю, моя партнерша тоже.

Миссис Локк испуганно вскинулась, а Брайант продолжал:

— Не ожидал я обнаружить здесь… но нет, не стоит об этом! — И он вернулся к столу, как будто хотел взять себя в руки.

На секунду повисла тишина, затем раздались голоса: «Что? Что он сказал? Что это значит?», и Бентинк, вспыхнув от гнева, обратился к Брайанту с требованием объясниться.

Брайант указал на меня и произнес:

— Это уж действительно слишком! В такой приятной игре, с леди, а этот малый… прошу прощения, лорд Джордж, но это действительно слишком! Попросите его вывернуть карманы, — наконец крикнул он, — карманы сюртука!

Меня словно обдали ушатом ледяной воды. В полном замешательстве я опустил руку в левый карман, в то время как все глазели на меня. Но Бентинк ступил на шаг вперед и твердо сказал: «Нет, стойте, не при леди…», и тут моя рука вновь показалась на свет, а в ней — три карты. Я был слишком ошарашен и разъярен, чтобы что-либо сказать. Одна из женщин взвизгнула, раздался общий ропот, кто-то вполголоса произнес: «Шулер… ох!» Я мог только переводить глаза с озабоченного лица Бентинка на возбужденную и ликующую рожу Брайанта, на Диззи, побледневшего от недоверия. Мисс Фанни с визгом подпрыгнула, бросаясь прочь от меня, а после кто-то в жуткой тишине быстренько спровадил всех женщин из комнаты, оставляя меня среди суровых презрительных лиц и возгласов — недоверчивых и удивленных. Они обступили меня, а я стоял, пялясь на карты, зажатые в руке, — помню их как сейчас: король пик, двойка червей и бубновый туз.

Бентинк начал говорить, и я заставил себя посмотреть на него. Брайант, Д’Израэли, старый Моррисон, Локк и остальные толпились у него за спиной.

— Джентльмены, — прохрипел я, — я не могу себе представить… Богом клянусь…

— По-моему, я не видел бубнового туза, — нерешительно произнес кто-то.

— Я видел, как он засунул руку в карман перед последней сдачей, — снова влез Брайант.

— О, мой Бог, какой стыд. Ты, мерзкий, вероломный негодяй!

— А малый чертовски ловок!

— Позор! И это в моем доме!

— Интересно, — задумчиво изрек Д’Израэли, с нотками сомнения в голосе, — из-за нескольких пенсов? Знаешь, Джордж, это вызывает дьяв…ские сомнения.

— Сумма не имеет значения, — обронил Бентинк, и в его голосе звякнула сталь, — дело в принципе. Ну, сэр, что вы можете сказать?

Я собрался с мыслями, пытаясь понять весь ужас того, что со мной случилось. Бог свидетель — на сей раз я не жульничал. Если уж я иду на обман, то ради чего-то стоящего, а не из-за конфеток и полупенсовиков. И тут меня словно молнией озарило — ведь Брайант, когда подходил коснуться руки тети Селины, оказался плечом к плечу со мной. Так вот какой способ он избрал для своей мести!

Если бы я попал в подобную ситуацию сегодня, я бы нашел способ выйти из нее, говоря спокойно. Но тогда мне было всего двадцать шесть, и я запаниковал. Поймите, черт возьми! Если бы я действительно жульничал, то был бы готов к такому развитию событий, но в тот раз я был невиновен и даже не знал, что сказать. Я бросил карты и ткнул в них пальцем.

— Это мерзкая ложь! — завопил я. — Клянусь, я не передергивал! Да Боже мой, зачем мне это? Лорд Джордж, неужели вы в это поверите? Мистер Д’Израэли, призываю вас в свидетели — ну стал бы я мошенничать из-за пары медяков?

— Тогда как же карты оказались в вашем кармане? — поинтересовался Бентинк.

— Вот этот выползок, — указал я на Брайанта, — этот завистливый маленький уб…док сунул их туда, чтобы обесчестить меня!

Поднялся сильный шум, и Брайант, сверкая глазами, мастерски разыграл ситуацию. Он отступил на шаг, оскалился, поклонился собравшимся и произнес:

— Лорд Джордж, оставляю на ваше усмотрение, нужно ли обращать внимание на клевету грязного мошенника, которого поймали за руку.

Затем он повернулся и твердым шагом вышел из комнаты. Я мог только стоять и пялиться на все это, и тут до меня наконец дошло. Боже мой, да он кругом обошел и уничтожил меня! Я полностью утратил контроль над собой и бросился к двери, чтобы догнать Брайанта. Кто-то схватил меня за рукав, но я отшвырнул его с дороги, проскочил в раскрытые двери и бросился в погоню.

У меня за спиной поднялся шум, а впереди послышался тревожный крик — у основания лестницы собрались леди, и их бледные лица повернулись ко мне. Брайант исчез из виду. Ослепленный яростью, я бросился за ним. Лишь одна мысль владела мной, схватить и растерзать эту гадину, забить до смерти: благоразумие, здравый смысл — все было забыто. На верхней площадке лестницы мне удалось схватить его за воротник. Женщины закричали и бросились врассыпную. Я развернул Брайанта к себе — его лицо посерело от злости — и встряхнул, как крысу.

— Ах ты, мерзкий паразит! — заорал я. — Хочешь обесчестить меня, ты… ты… ах ты ничтожество из Восьмого гусарского!

Я уже держал его левой рукой, так что теперь только размахнулся правой и врезал кулаком прямо ему по роже.

Сегодня, когда я иногда вспоминаю лучшие минуты своей прошлой жизни — Лолу Монтес, Элспет, королеву Ранавалуну, маленькую креолку Рене и ту толстую танцовщицу, которую я купил в Индии, чье имя стерлось из моей памяти. За ними встают образы старого Колина Кэмпбелла, цепляющего Крест Виктории на мою недостойную грудь и возводящего меня в рыцарское достоинство именем Ее Величества (и сама королева — маленькая сентиментальная женщина, вся в слезах), и то, как я вломился в сокровищницу Рани и увидел все эти прекрасные штучки, которые можно было унести с собой, — когда я думаю обо всех этих приятных вещах, воспоминание о том, как я врезал Томми Брайанту, снова неизбежно приходит ко мне. Бог свидетель — когда-то это было моим кошмаром, но теперь я думаю, что мало что можно было сравнить с удовольствием, которое я от этого получил. Мой кулак попал Брайанту прямо в рот, а затем с такой силой впечатался в нос, что его воротник вырвался из моей руки, и Томми загремел вниз головой по лестнице, подпрыгивая на ступеньках, пока не скатился в холл, где и остался лежать, неуклюже разбросав руки и ноги.

В ушах у меня стоял визг перепуганных женщин, несколько рук схватило меня за сюртук, а пара мужчин спустились вниз, чтобы поднять Брайанта, но все, что я помню, это испуганное лицо Фанни и голос Бентинка, донесшийся с лестницы:

— Боже мой, мне кажется, он убил его!

II

Как оказалось, Бентинк ошибался, и слава Богу! Этот маленький паршивец Брайант не умер, хотя был и недалек от этого. Помимо сломанного носа, в результате падения с лестницы он разбил себе череп и пару дней балансировал между жизнью и смертью, весь облепленный бристольскими пиявками. Когда он наконец пришел в себя настолько, что имел дерзость сказать: «Передайте Флэшмену, что я прощаю ему от всего сердца», это порадовало меня, так как свидетельствовало о том, что он возвращается к жизни и собирается остаться всепрощающим христианином. Если бы он думал, что умирает, он бы прок…нал меня до самой смерти и после — уже в аду.

Однако после этого он вновь потерял сознание, а я прошел через муки тюремного заключения. Меня заперли в моей же собственной комнате: Локк был мировым судьей и водворил меня туда, усадив этого идиота Дюберли снаружи — ни дать ни взять бейлиф, стерегущий браконьера. Я был весь в холодном поту — ведь если бы Брайант откинул копыта, дело, несомненно, запахло бы веревкой. Размышляя об этом, я мог только валяться в кровати и дрожать от страха. Я видал, как вешают, и тогда мне это казалось презабавнейшей штукой, но когда теперь я думал о петле, касающейся моей шеи, мешке, который одевают на голову, страшном рывке, удушье и вечной тьме — Боже мой, от всего этого мне хотелось блевать где-нибудь в уголке. Я уже чувствовал, как удавка стягивает мне шею, и, рыдая, ждал, что меня вот-вот вздернут. И хотя на самом деле до этого, к счастью, так и не дошло, те несколько дней, которые мне пришлось провести в своей спальне я запомнил на всю жизнь. Веселенькие желтенькие примулы на обоях, сине-красный ковер с маленькими зелеными тиграми и гравюра пейзажа с Харлакстон-мэнор, что близ Грэнтама в Линкольншире, издания Джона Лонгдена, эсквайра, висящая над кроватью, — я до сих пор помню всю обстановку до мелочей.

На фоне призрака удавки, маячившего передо мной, было слабым утешением узнать от Дюберли, который, похоже, был испуган всем этим делом ничуть не меньше меня, что в обществе не пришли к единодушной уверенности, что я-таки жульничал за картами. Д’Израэли — я же говорил, что он был умница, — чертовски разумно заметил, что мошенник вряд ли будет сам доставать из кармана доказательства своей вины. Он считал, что виновный скорее будет протестовать и сопротивляться попыткам обыска. Конечно же, Диззи был прав, но другие, более недоверчивые, не согласились с ним. Поэтому в глазах большинства я все же был жуликом, да еще опасным маньяком, которому суждено окончить свои дни на каторге в каменоломне. Как бы там ни было, скандал был грандиозным, и уже на следующий день дом опустел словно по мановению волшебной палочки, миссис Локк слегла от огорчения, а ее муж ожидал только, когда Брайант придет в себя, чтобы сдать меня в полицию.

Даже сейчас я не знаю, кто стал причиной последовавших вслед за этим событий, но чувствую, что и тут не обошлось без старикашки Моррисона. Что бы дальше ни случилось с Брайантом, моя политическая карьера на этом завершилась, так и не успев начаться. В лучшем случае меня ославят шулером и предадут суду за физическое насилие — это если Брайант выживет.

В любом случае всем дальнейшим я обязан Моррисону, хотя я не знаю, хотел ли он навсегда избавиться от меня или планировал просто вывести из игры на время. Полагаю все же, что ему было наплевать на то, жив я или умер, — главное, чтобы его интересы не пострадали.

Он пришел проведать меня на пятый день и сказал, что Брайант вне опасности. Я испытал такое облегчение, что был почти счастлив, когда он называл меня жуликом, лжецом, негодяем, животным и тому подобными лестными эпитетами — так или иначе, выбирать мне не приходилось. Исчерпав основной поток негодования, старый хрыч плюхнулся в кресло и, дыша, словно кузнечные мехи, проговорил:

— Золотце мое, похоже, ты отделаешься за эту выходку легче, чем того заслуживаешь. Не твоя вина, что печать Каина, которая лежит на тебе, дала знать о себе именно в этот проклятый день. Ты просто животное — настоящий зверь, вот кто ты есть, Флэшмен, мерзкое злое чудовище! — он вытер свое потное лицо. — Ну ладно, Локк не даст ходу этому делу — за это ты должен благодарить меня — да и этот малый, Брайант, будет молчать. Тьфу! Пару сотен — и он точно заткнется, ведь он такой же офицер и джентльмен, вроде тебя. Я могу купить многих таких, как вы, — мусор да и только. — Он вновь тяжело задышал и бросил на меня быстрый взгляд. — Но мы не будем раздувать скандал, не правда ли? Ты не можешь вернуться домой — полагаю, ты с этим согласен?

Я не спорил — да и не мог себе этого позволить — и попробовал лишь сказать что-то насчет того, что Элспет будет тосковать, но, похоже, сделал это зря. На мгновение мне показалось, что Моррисон меня сейчас ударит. Он покраснел и заскрипел зубами.

— Попробуй только еще раз упомянуть ее имя, только один-единственный раз, и Господь мне свидетель, тебя отправят в тюрьму уже на этой неделе! Будь проклят тот день, когда ты впервые поднял на нее глаза! Один Бог знает, за что мне и моим ближним небеса ниспослали такое тяжкое наказание, как ты!

Ну, по крайней мере он не тратил время на молитвы обо мне, подобно Арнольду, — Моррисон был лицемером иного рода, человеком дела, который не сотрясает воздух понапрасну прежде чем перейти к делу.

— Для тебя лучше было бы покинуть Англию на некоторое время, пока это прок…тое недоразумение хоть немного забудется, если это вообще возможно. Полагаю, твои родственнички смогут уладить дело с командованием Конной гвардии — осмелюсь предположить, там подобные скандалы не в новинку. Об остальном позабочусь я сам, улажу все детали, и, нравится тебе это или нет, мой теленочек, тебе придется плясать под мою дудку. Это понятно?

— Полагаю, что выбора у меня нет, — ответил я и, подумав, что нелишне будет немного подольститься к этому старому негодяю, добавил: — Поверьте мне, сэр, я испытываю искреннюю признательность за все, что вы для меня делаете, и…

— Придержи свой язык, — отрезал он, — ты известный лгун. Говорить больше не о чем: пакуй свои чемоданы и двигай в Пул.[16] Там наймешь комнату в «Адмирале» и будешь ожидать от меня сигнала. Никому ни слова и никаких фокусов, иначе мы с Локком откажемся тебе помогать, и ты для начала окажешься за решеткой, а после будешь выпрашивать милостыню. Вот деньги.

Моррисон швырнул на стол объемистый кошелек, повернулся и вышел вон.

Я и не пробовал возражать — он держал меня за горло, и я уже не удивлялся готовности моих родственничков и друзей поскорее спихнуть меня куда подальше из Англии, лишь только к тому появлялась хоть малейшая возможность. Мой родной папаша, затем лорд Кардиган, а теперь еще и старикашка Моррисон, все они горели желанием поскорее от меня отделаться и, как и в предыдущих случаях, у меня не было возможности с ними спорить. Оставалось лишь идти, куда прикажут, и принимать то, что мне приготовили Господь Бог и Джон Моррисон.

В полдень я выскользнул из дома и к вечеру уже был в Пуле. Здесь я прождал целую неделю — сперва трясясь от страха, но понемногу приходя в себя. Во всяком случае, я был свободен, а мог ведь и попасть под суд. Что бы ни ждало меня впереди, я скорее всего снова вернусь в Англию — не больше, чем через год, а уж к тому времени все дело будет по большей части забыто.

Забавно, но про то, что я набил морду Брайанту, забудут гораздо быстрее, чем про эту штуку с картами. Правда, чем дольше я над всем этим думал, тем больше мне казалось, что ни один разумный человек не поверил бы обвинениям Брайанта в мой адрес, — его хорошо знали как льстивого грязного щенка, в то время как я, мало того, что пользовался всеобщей известностью, так слыл еще и честным стариной Гарри в глазах любого, кому казалось, что он хорошо меня знает. В самом деле, некоторое время я даже думал над тем, чтобы отправиться обратно и разобраться с проблемой на месте и сразу, но у меня не хватило на это духу. Слишком уж свежи были неприятные воспоминания, а Моррисон, без сомнения, тут же отправил бы меня за решетку. Нет, я приму лекарство, каким бы горьким оно ни было, — я уже понял, что не стоит плевать против ветра, как, бывало, говаривал этот хрыч Моррисон. Оставалось только наилучшим образом воспользоваться тем, что он для меня приготовил.

Что именно мне предстояло, я понял на восьмой день, когда какой-то человек захотел видеть меня, не успел я еще закончить завтрак. Говоря по правде, я уже подкрепился и к тому времени даже решил заняться служанкой, которая зашла, чтобы убрать со стола. Я зажал ее в углу, а плутовка все причитала, что она, дескать, девушка порядочная — хотя, могу поклясться, наверняка была не из таковских, — как вдруг раздался стук в дверь. Девчонка воспользовалась этим, чтобы ускользнуть. Она впустила посетителя, поправляя чепчик и изо всех сил пытаясь изобразить недовольство знаками моего внимания.

— Соус! — воскликнула она. — Я еще не…

— Убирайся, — сказал гость. Служанка бросила на него быстрый взгляд и исчезла.

Он захлопнул дверь ногой и стоял, глядя на меня. В этом взгляде было нечто такое, что я хотел было сказать — лопни мои глаза, если я позволю этому типу распоряжаться в моей комнате, — но промолчал. Они были светлыми, как вода в фарфоровом блюде, блестящими и при этом абсолютно пустыми и холодными, как льдинки. Они были широко расставлены на его коричневом от загара крючконосом лице и взирали на мир таким пустым и вместе с тем пристальным взглядом, что становилось ясно: их владелец — ужасный человек. Над ними поперек всего лба у незнакомца был шрам, который иногда дергался, когда этот тип говорил. Когда же он был чем-либо раздражен, а это случалось довольно часто, то шрам наливался кровью.

Ого, подумал я, вот и еще одно милое знакомство на мою голову.

— Мистер Флэшмен? — спросил он. У него был странный хрипловатый голос с выговором уроженца северных графств. — Меня зовут Джон Черити Спринг.

Лично мне такое имечко показалось дьяв…ски неподходящим,[17] но ему, по всей видимости, оно нравилось. Гость сел на стул и указал мне на другой.

— Если вы позволите, не будем терять время, — продолжил он, — мой судовладелец приказал мне взять вас на борт в качестве помощника-суперкарго.[18] Осмелюсь предположить, вы не понимаете, что это значит, да и вам нет необходимости это знать. Я знаю, почему вы плывете со мной, и вы будете исполнять те обязанности, которые мне будет угодно на вас возложить. Это понятно?

— Ну — протянул я, — пока не знаю. Не думаю, что мне нравится ваш тон, мистер Спринг, и…

— Капитан Спринг, — уточнил он, наклонившись вперед, — а теперь послушайте, мистер Флэшмен. Мне на вас наплевать. Я знаю, что вы кого-то забили почти до смерти и у вас нелады с законом. Я здесь для того, чтобы помочь вам, согласно указаниям мистера Моррисона. — Неожиданно его голос перешел в рев, и он стукнул кулаком по столу: — Ч-рт побери, не будем тратить время! Решайте, едете вы или остаётесь — для меня это все равно, но не тяните! Шевелите жабрами, да побыстрее! — Шрам на его голове стал пунцовым, но тут он несколько успокоился, и его голос стал тише: — Ну?

Мне этот парень не понравился — уж можете поверить, — но что оставалось делать?

— Хорошо, — сказал я, — вы сказали, что мистер Моррисон ваш судовладелец? А я и не знал, что у него есть собственные корабли.

— Он совладелец, — пояснил Спринг, — один из наших директоров.

— Понятно. А где находится ваше судно, капитан Спринг, и куда вы собираетесь меня отвезти?

Его светлые глаза вновь вспыхнули:

— Мы идем не так уж далеко, — ответил он, — в Америку и снова домой. Рейс займет полгода, так что к Рождеству вы снова будете в Англии. Как суперкарго, вы получите свою долю прибыли — весьма скромную, надо сказать, — так что время в путешествии не пропадет зря.

— А что за груз? — заинтересовался я, так как слыхал, что небольшие торговые суда неплохо зарабатывали на трансатлантических рейсах.

— Генеральный груз по дороге туда — всякие безделушки, одежда, кое-какие механизмы. А на обратный путь — хлопок, сахар, патока и прочее, — он словно выплевывал слова, — для беглеца вы задаете чер…ски много вопросов, мистер Флэшмен.

— Я беглец, но не трус, — заметил я. Прозвучало достаточно неплохо, чтобы время от времени вставлять эту фразу, пока случай с Брайантом не уйдет в прошлое. — В таком случае я полагаю…

— Хорошо, — прервал Спринг, — теперь вот что: я знаю, что в армии вы были офицером, а у меня будете старшим помощником, значит, жить будете на корме. Вы были в Индии — это что-то да значит. А что вы знаете о море?

— Довольно немного, — признался я, — мне доводилось слегка путешествовать — в Англии и за границей, но я плавал в водах неподалеку от Борнео вместе с раджой Бруком и смогу управиться с небольшой лодкой.

— Неужели? — его светлые глаза вновь загорелись. — Ну значит, что вы наполовину пират, осмелюсь так сказать. По крайней мере, повадки у вас пиратские — придержите-ка язык сэр, ваше мнение меня не интересует. Должен вас предупредить: на моем корабле бездельников нет! Я видел, как вы топтались здесь с этой шлюхой. Так вот, запомните, теперь вы будете заниматься подобным только тогда, когда я отпущу вас на берег. Только так, клянусь Богом, и никак иначе! — капитан снова сорвался на крик.

«Да этот малый — наполовину сумасшедший», — подумал я.

Тут он немного успокоился:

— Как я понял, вы владеете иностранными языками?

— Ну да, французским и немецким. А еще хинди, пушту — это язык, распространенный…

— …в северной Индии, — нетерпеливо прервал он, — я знаю, продолжайте.

— Еще немного малайским, немного датским. Языки мне легко даются.

— Хорошо. Вы учились в Рагби — помните классику?

— Ну, — замялся я, — по большей части уже забыл…

— Ха! Hiatus maxime deflendus,[19] — произнес этот странный малый. — Или вы предпочитаете так: Hiatus valde deflendus. — Он пристально посмотрел на меня. — Ну?

Я беспомощно захлопал глазами:

— Вы имеете в виду… ох, дайте подумать… Великие — э-э — разочаровывают? Великие…

— Господи, помилуй! — воскликнул он. — Ничего удивительного, что Арнольд умер молодым. Бесценный дар образования, отторгнутый грубым мышлением! Похоже, вы без труда говорите на живых языках, так почему же, черт побери, не хотите уделить внимания их древнему источнику? — Капитан подпрыгнул и сделал шаг вперед.

Мистер Спринг начал понемногу меня утомлять.

— Возможно, что эти древние источники многое значат для вас, — осторожно заметил я, — но исходя из моего опыта, декламация Вергилия охотнику за головами вряд ли принесет пользу. И вообще, на кой ч-рт, по-вашему, мне нужна латынь?

Он остановился, меряя меня взглядом, и вдруг широко ухмыльнулся:

— Вот вам и образованный англичанин. Джентльмен! Ха! Чего я вообще трачу на вас силы? Quidquid praecipies, esto brevis,[20] клянусь Богом! Как только вы упакуете свое барахло, мы двинем в порт — нужно успеть поймать прилив.

И он вышел, бормоча еще что-то на лестнице в мой адрес.

Мне не улыбалось связывать свою дальнейшую судьбу с сумасшедшим и притом, наверное, опасным, но из моего опыта общения с моряками я знал, что у большинства из них частенько не все дома, так что особо не беспокоился. Капитан не обращал ни малейшего внимания на все, что я говорил ему по пути в гавань, но время от времени задавал мне короткие вопросы, что, по-видимому, и заставило меня наконец вспомнить несколько латинских фраз, которые не успели выветриться у меня из головы, — главным образом благодаря тому, что они были здорово вколочены туда учителями. Когда он довольно настойчиво стал выспрашивать некоторые подробности моей службы в Индии, я вдруг вспомнил кое-что и выпалил: «Percunctatorem fugitus nam garrulus idem est»,[21] что, как мне показалось, было вполне справедливо. Услышав это, капитан Спринг остановился как вкопанный.

— Гораций, клянусь Б-гом! — воскликнул он. — Все-таки из вас будет толк. Только, видите ли, надо говорить fugito, а не fugitus.[22] Ладно, парень, поторапливайся.

После этого у него было не слишком много возможностей экзаменовать меня по латыни, поскольку первая часть нашего путешествия проходила в маленькой вертлявой рыбачьей лодке, которая вывезла нас в Ла-Манш, а поскольку начало порядочно качать, я был просто не в состоянии разговаривать. Я достаточно опытный моряк, то есть мне приходилось выворачивать свои кишки наизнанку в каждом из семи морей, так что спустя десять минут я уже уткнулся мордой в шпигат[23] и молил Бога об одном — вернуться в Лондон, пусть даже мне нужно будет предстать перед судом. Эти мучения, как обычно, продолжались несколько часов, и я все еще был зеленым и нетвердо держался на ногах, когда ближе к вечеру мы вошли в одну из бухт на французском побережье, где на якоре стоял корабль мистера Спринга. Вглядываясь в смутный силуэт по мере того, как мы подходили все ближе, я подивился его размерам: судно было длинное и громоздкое, с черным корпусом и тремя мачтами, совсем непохожее на нынешние стройные клиперы. Когда мы подошли к корме, я увидел буквы на борту. Вместе они составляли надпись — «Бэллиол Колледж».

— Ага, — обратился я к Спрингу, который в это время оказался поблизости от меня, — так вы учились в Бэллиоле, не так ли?

— Нет, — ответил он очень коротко, — я заканчивал Ориэль.

— Так почему же ваше судно называется «Бэллиол Колледж»?

Спринг заскрежетал зубами, и его шрам снова налился кровью:

— Потому что я ненавижу это прок…тое место! — закричал он в ярости. — Он сделал несколько шагов и вновь повернулся ко мне. — Мой отец и братья учились в Бэллиоле, понятно? Это удовлетворит ваше любопытство, мистер Флэшмен?

Ясности такой ответ мне не добавил, но тут мой желудок опять подкатил к горлу, так что когда пришло время взбираться на борт, то без посторонней помощи я не смог даже подняться по трапу. Затем меня вновь вырвало, и я без сил повалился на палубу. «Господи Иисусе, да это настоящий Нельсон», — заметил кто-то, после чего меня приподняли и поволокли, чтобы бросить на койку, где я и остался в жалком одиночестве, в то время как откуда-то издалека до меня доносился ненавистный голос Джона Черити Спринга, изрыгающий какие-то приказы. Я поклялся себе, как клялся уже с полсотни раз ранее, что никогда больше не позволю заманить себя на борт корабля. Тем не менее я все еще соображал, так как помню, что, прежде чем забыться сном, успел-таки удивиться: отчего это британское судно должно уходить в рейс от французского побережья? Но я был слишком слаб и разбит, чтобы это могло особо сильно меня беспокоить. Некоторое время спустя кто-то принес мне бульон, и через силу проглотив его, я почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы подняться на палубу. Вокруг была полутьма, но звезды уже появились на небе, а по левому борту на французском берегу мерцали огоньки. Я посмотрел на север, где была Англия, но ничего не увидел, кроме пустынного серого моря, и внезапно подумал: «Боже мой, что же я здесь делаю? Куда мы идем? Что за человек этот Спринг? Вот где я оказался — ведь еще пару недель назад катил себе как лорд в Уилтшир, намереваясь стать политиком, а сейчас, терзаемый морской болезнью, мчусь по волнам на барке под командой сумасшедшего преподавателя Оксфорда».

— Это уже слишком, — пробормотал я себе под нос, стоя у поручней.

Ну, что ж, значит, это судьба. Только вы хотите укрыться в тихой бухте, как вдруг течение подхватывает вас и бросает в места, где вы и не мечтали побывать, и вмешивает в события, от которых вам бы лучше держаться подальше. На сей раз все это случилось очень быстро, но, сколько бы я ни оглядывался в недавнее прошлое, я так и не мог понять, что бы такого можно было сделать, чтобы избежать того, что со мной произошло. Я не мог спорить с Моррисоном, не мог отказаться от помощи Спринга — и вот я здесь. Так я рассуждал сам с собой, глядя поверх борта в пустынное море. Ах, если б я только не связался с этой маленькой сучкой Фанни и не сел играть с нею в карты, и не врезал бы потом этой свинье Брайанту — но что толку сожалеть об этом. Дело сделано, и теперь меня везут Бог знает куда и мне приходится распрощаться с Элспет и моей прежней легкой жизнью — выпивкой, гулянками и легкими любовными приключениями.

Все это было очень плохо, и, глядя на пробегающие мимо волны, я чувствовал, как меня все больше наполняет раздражение и жалость к себе.

Конечно, если бы я был Веселым Джеком, Диком-Чемпионом или другим маленьким занудой, о которых так любил писать в своих хрониках Том Браун и которым суждено было искать свою судьбу среди пустынных волн, я бы смахнул рукой скупую мужскую слезу и обратился бы лицом к будущему со всей отчаянной храбростью своего молодого сердца. Старый боцман Макхарти похлопывал бы меня по плечу и рассказывал бы удивительные истории про приключения в Южных морях, а засыпая, я бы думал о своей матушке и о том, как бы оправдать доверие своего отважного командира и доброго христианина — капитана Фримена (одному Богу известно, сколько юных идиотов отправилось в море, начитавшись подобной бредятины). Поскольку в свои двадцать шесть я был слишком стар и достаточно закален жизненными испытаниями, то вместо скупой мужской слезы я выдавил из себя очередную порцию блевотины, а вместо старого боцмана Макхарти на меня вдруг натолкнулся матрос, тянущий трос по палубе. Он оттолкнул меня в сторону с криком: «Убирайся с дороги, деревенщина!», в то время как из темноты надо мной мой добрый христианин-капитан заорал на меня, чтобы я убирался вниз и не мешал команде работать. Я так и поступил и, отходя ко сну, размышлял отнюдь не о своей матушке, а о шансе, который я так безнадежно упустил, не позабавившись с Фанни Локк в тот день на травке в Долине Беглецов. О, эти тщетные сожаления молодости!

Из всего этого вы можете заключить, что я не был создан для жизни среди океанских волн. Я их просто не переносил. Если бы капитану Марриету[24] пришлось бы писать обо мне, он бы сломал свое перо, нанялся бы на угольщик из Кардиффа и в конце концов был бы похоронен в море. Что касается первых дней моего пребывания на судне, то спешу сообщить, что мне не пришлось схватиться в рукопашную с главным корабельным задирой, подружиться с негром-коком или учиться чинить бушприт под руководством старого просоленного моряка, который называл бы меня «настоящим парнем». Нет, я провел эти дни в своей койке, чувствуя себя чертовски разбитым, и только изредка появлялся на палубе, чтобы глотнуть свежего воздуха и быть снова изгнанным в мою темную обитель под палубой. В те дни я был все тем же хитрым сухопутным Флэши, только с лицом цвета морской волны.

Мне также не удалось приобрести себе новых друзей, поскольку за все это время я встретил всего четырех человек и все они мне жутко не понравились. Первым из них был судовой доктор — огромная ирландская туша, который, похоже, чаще держал в руках бутылку, чем ланцет. Кстати, руки у него были холодные и липкие от пота. Он дал мне какое-то снадобье от морской болезни, от которого мне стало еще хуже, и затем удалился, предоставив меня моей дальнейшей судьбе.

Вслед за ним появилось странное существо неопределенного возраста с тонкими торчащими во все стороны волосами, у которого в руках был котелок, издающий отвратительный запах. Когда я спросил его, кто он, черт побери, такой, незнакомец дернул головой, словно от нервного тика, и, заикаясь, проблеял:

— С вашего позволения, сэр, меня зовут Сэмми.

— Сэмми… а дальше что?

— Ничего, сэр. Капитан зовет меня Нытик-Сэмми, а остальные по большей части — Луни.

— Ага, а это что в горшке?

— Пожалуйста, сэр, это — кашка. Доктор сказал, чтобы вы скушали ее, пожалуйста, сэр, — и он наклонился, пролив чуть ли не половину котелка на мою койку.

— Черт тебя побери! — крикнул я и, несмотря на всю свою слабость, врезал ему боковым прямо в лицо, так, что он пролетел почти полкаюты. — Забирай все это дерьмо и убирайся!

Он обернулся ко мне, пытаясь подобрать кашу с пола и засунуть ее обратно в котелок.

— Доктор прибьет меня, если вы не возьмете это, пожалуйста, сэр, — вновь умоляюще затянул он, протягивая мне его. — Пожалуйста, сэр, это вкусная кашка.

Тут я бросился на него, Сэмми отчаянно завизжал, бросил котелок и выбежал вон. Я был слишком слаб, так что смог послать ему вдогонку только проклятие, но пообещал себе, что когда почувствую себя лучше, то добавлю этому придурку еще колотушек от себя лично, чтобы составить компанию доктору.

Следующим моим гостем был уже не сумасшедший, а проворный, как хорек, корабельный юнга, с отвисшей губой и бельмом в одном глазу. Он хитро улыбнулся мне и сморщился при виде разлитого содержимого котелка.

— Похоже, Луни не повезло? — проговорил он. — Я ему говорил, чтобы он постарался не пролить кашу.

Я велел ему идти к черту и оставить меня в покое.

— Неважно себя чувствуете, а? — спросил этот малый, подходя к койке. — Не стоит так переживать. Скажите, что вам нужно, и я доставлю вам это прямо в постель и всего за шиллинг.

— Убирайся к дьяволу, ты, грязный сукин сын, — завопил я, поскольку хорошо знал подобных щенков, я познакомился с ними еще в Рагби, — скорее мне захочется любви твоей бабушки.

— Ну-ну! — ехидно протянул этот прохвост, высунув язык, — посмотрим, что вы запоете через три месяца в море, когда на горизонте нет ни одной шлюхи. Только тогда это уже будет стоить два шиллинга!

Я швырнул в него горшком, но не попал, малец ответил мне потоком такой изощренной ругани, которой я раньше и не слышал.

— Я все расскажу мистеру Комберу, уж он-то вам покажет! — закончил юнга свою тираду. — Он вам объяснит что к чему. С этими словами маленький паршивец вылетел за дверь, показав мне на прощание нос.

Мистер Комбер был четвертым из моих новых знакомых. Он был третьим помощником и жил в той же каюте, так что я не мог выставить его вон. По тому немногому, что рассказал мой сосед, выходило, что он джентльмен и получил хорошее образование.

Я не знал, что такой красавчик мог делать на торговом судне, но на всякий случай придержал свой язык и начал за ним наблюдать. Комберу было приблизительно столько же лет, что и мне. Он был высок, светловолос и на мой взгляд слишком уверен в себе, чтобы попасть в дурную историю. Было видно, что он так же озадачен моей персоной, как и я его собственной, но пока я чувствовал себя достаточно скверно, чтобы обращать на него слишком много внимания. Кстати, он отнюдь не был покровителем хитрого юнги, так что все угрозы этого мальчишки оказались блефом.

Прошло четыре или пять дней, прежде чем я привык к качке или, как говорят моряки, «обрел морские ноги», и к тому времени я уже был сыт по горло нашим судном. Сегодня люди и понятия не имеют о путешествии на паруснике в сороковых годах. Пассажиры на пароходах просто не могут себе представить постоянную какофонию звуков, сопровождающую парусное судно во время плавания, — непрерывное потрескивание, стоны древесины и такелажа напоминают сумасшедший оркестр, каждый из музыкантов которого тянет свою ноту. И все это повторяется час за часом, круглые сутки. А уж качало парусники несравненно сильнее, чем эти современные железные коробки, подбрасывая вверх и швыряя вниз. Да, и не забудьте про вонь: пусть внешне судно напоминало настоящий плавучий собор, но внутри запах стоял хуже, чем в конюшне. Да, это была настоящая школа жизни для непоседливых парней вроде меня — и это было еще только начало! Заметьте, что я видел «Бэллиол Колледж» еще в его лучшие времена.

Однажды утром, когда я почувствовал себя уже настолько лучше, что смог проглотить овсянку, которую мне принес Луни, и настолько восстановил свои силы, чтобы вытолкнуть его после этого пинком за дверь, пришел капитан Спринг и сказал, что мое безделье затянулось и теперь мне пора познакомиться с моими обязанностями.

— Вы будет нести вахту, как и другие, — заявил он, — а в промежутках можете приступать к работе, за которую вам будут платить, — что значит вам придется осмотреть и обнюхать каждое место груза, privatim et seriatim,[25] и удостовериться, что эти сухопутные жулики меня не обманули. Так что вставайте и пойдемте со мной.

Я последовал за ним, и мы вышли на палубу. Судно двигалось вперед легко и стремительно, подобно летящей утке, а ветер на шканцах был настолько силен, что, казалось, мог сорвать волосы с головы. Вокруг виднелось множество кораблей, но никаких признаков земли, и я понял, что к тому времени мы оставили Ла-Манш далеко за кормой. Оглядев с высоты шканцев узкую гладкую палубу, я подумал, что на «Бэллиол Колледж» не такая уж большая команда, как того можно было ожидать исходя из размеров судна, но долго стоять и смотреть по сторонам мне не пришлось. Капитан Спринг рявкнул на меня. Он подвел меня к трапу, ведущему в корму, и указал на узкий люк за бизань-мачтой.

— Вам туда, — указал он, — осмотрите все хорошенько.

Вопреки тому, что я побывал в большем числе плаваний, чем смог запомнить, я так и не стал настоящим моряком и хотя знаю, что на корабле принято называть пол палубой, не слишком хорошо разбираюсь в морских терминах. Мы оказались в неком подобии огромного сарая, протянувшегося вперед, до самой фок-мачты; это помещение занимало почти всю ширину корабля и хорошо освещалось сквозь решетчатые крышки люков верхней палубы, которая располагалась почти в пятнадцати футах над нашими головами. Но в целом оно ничуть не напоминало внутренности других судов, которые мне доводилось видеть: по обоим бортам, на высоте порядка четырех футов над площадкой, на которой мы стояли, находилось что-то вроде полупалуб, глубиной около семи футов, которые напоминали гигантские полки, а над ними — еще один ряд полок таких же размеров. Пространство же ближе к центру корпуса, между двумя рядами полок, было забито большими кипами различного груза — футов семьдесят в длину и двенадцать в высоту.

— Я пришлю вам своего секретаря с перечнем груза, — пообещал Спринг, — и пару матросов, чтобы помочь его ворошить. Я был уверен, что блеклые глаза капитана пристально следят за мной. — Ну? — сказал он.

— Это трюм? — спросил я. — Это странное место для хранения груза.

— Так точно, — ответил он, — а разве что-нибудь не так?

Что-то в его голосе и при виде обширной полупустой палубы заставило зашевелиться во мне червям сомнения.

Я двинулся вперед, мимо огромной массы груза — кип и ящиков, которые располагались по одну сторону, и пустых полок правого борта. Эти полки были чисто вымыты и оттерты пемзой, но все равно издавали какой-то странный тяжелый запах, источник которого я пока не мог установить. Оглядываясь по сторонам, я заметил что-то в тени у задней стенки самой нижней из полок. Я нагнулся и, ухватившись, вытянул на свет длинную тонкую цепь, вдоль которой были закреплены наручники. Я застыл, глядя на них — и тут меня, наконец, озарило. Теперь мне стало понятно, почему «Бэллиол Колледж» отправился в рейс от побережья Франции, почему ее палуба была такой странной формы, а трюмы — лишь наполовину наполнены грузом.

— Мой Б-г! — воскликнул я. — Да вы работорговец!

— Вы правы, мистер Флэшмен! — ответил Спринг. — И что же?

— Что же? — переспросил я. — А то, что разворачивайте ваше проклятое корыто сию же минуту и высадите меня куда-нибудь на сушу! Гос — ди, если бы я хоть догадывался о том, чем вы занимаетесь, то предпочел бы никогда не видеть ни вас, ни этого мерзавца Моррисона, и уж никогда ноги моей бы не было на палубе вашего судна!

— Дорогой мой, — произнес он мягко, — вы же, надеюсь, не аболиционист?[26]

— К дья…лу аболиционистов и вас вместе с ними! — воскликнул я. — Мне хорошо известно, что работорговля приравнивается к пиратству и за это могут вздернуть! Вы… вы обманом вовлекли меня в это дело… вы и эта старая грязная свинья! Но я не хочу в этом участвовать — слышите? Высадите меня на берег или…

Я бросился мимо капитана к трапу, а он все стоял, держа руки в карманах и пристально глядя на меня из-под полей своей низко надвинутой на лоб шляпы. Вдруг он выбросил вперед руку, с неожиданной силой схватил меня и развернул лицом к себе. Его выцветшие глаза парализовали мои движения, а секундой спустя его кулак ударил меня в живот, заставив почти сложиться пополам от боли. Я отпрянул, а он надвигался на меня, нанося удары в голову, то слева, то справа, так что, наконец, я вынужден был искать спасения в кипах груза.

— Ч-рт тебя побери! — крикнул я и попытался ускользнуть ползком, но он прижал меня своим тяжелым сапогом и глядел уже сверху вниз.

— А теперь послушайте, мистер Флэшмен, — с нажимом проговорил он, — вы мне не были нужны, но вас мне навязали — понимаете? И зарубите себе на носу, здесь и сейчас: пока вы на моем корабле, вы — моя собственность, ясно? Вы не сойдете на берег до самого конца рейса: Срединный пролив, Вест-Индия и обратно домой. Вам не нравится работорговля? О, да, конечно, это слишком грязное дело, не так ли? И вы не нанимались на это судно, не правда ли?

— Я не подписывал контракта! И я никогда…

— Так вот, ваша подпись появится под всеми пунктами нашего договора у меня в каюте ровно через минуту, — отрезал он, — или нет, вы подпишите его прямо здесь — о, да! — именно здесь.

— Вы меня похитили! — завопил я. — Ради Б-га, капитан Спринг, высадите меня на берег, отпустите меня — я… я вам заплачу… я…

— Чтобы лишиться моего нового старшего помощника? — этот дьявол ухмыльнулся мне прямо в лицо. — Ну уж нет! Джон Черити Спринг строго выполняет приказы своего судовладельца, и приказы эти абсолютно ясны, мистер Флэшмен. А все, кто находится на моем судне, также беспрекословно исполняют мои приказы, слышите? Он пнул меня ногой: — А теперь вставайте. Вы снова без толку тратите свое и мое время. Вы на борту, так исполняйте свои обязанности. Дважды я повторять не буду. — И эти ужасные бесцветные глаза вновь заглянули мне прямо в душу: — Вы меня поняли?

— Я вас понял, — пробормотал я.

— Сэр, — добавил он.

— Сэр, — обреченно повторил я.

— Ну вот, — сказал он удовлетворенно, — вот так-то лучше. А теперь улыбнись, парень, я не терплю унылых рож, клянусь Б-гом! Это — счастливое судно, слышишь? Здесь платят хорошее жалованье. Подумай, Флэшмен, ты станешь чер…ски богатым к концу нашего путешествия, гораздо богаче, чем если бы я был обыкновенным торговцем. Что ты на это скажешь?

Мои мысли были в полном смятении от всего происшедшего, а также от ужаса перед грядущими последствиями. Я снова принялся было просить капитана высадить меня на берег, но он просто шлепнул мне по губам.

— Заткни пасть, — сказал он, — ты как трусливая старуха. Испугался? Чего же?

— Это — серьезное преступление, — прошептал я.

— Не будь дураком, — прервал он меня, — британцы не вешают работорговцев, да и янки тоже, что бы там ни говорили все их законы. Посмотри вокруг — это судно специально построено для работорговли, не так ли? Суда других работорговцев рискуют быть пойманными гораздо больше — у них и цепи на виду, и сплошные открытые палубы для рабов. Как известно, qui male agit odit lucem.[27] Наши братья-работорговцы маскируются под честных купцов, но стоит нагрянуть досмотровой партии с патрульного корабля, и суда наших коллег будут тотчас конфискованы только за то, что слишком явно оснащены всем, что нужно для перевозки рабов. А вот «Бэллиол Колледжу» такие неприятности не грозят — по той простой причине, что он весьма быстр и увертлив для любого патрульного корабля, английского или американского. Вот что я скажу вам, мистер Флэшмен, раз наше судно не поймают, то не поймают и вас. Это вас, наконец, успокоит?

Конечно же, все это меня не утешило, но я понял, что лучше не возражать. Все, о чем я мог думать в тот момент, это каким образом мне удастся выбраться из этой дьявольской ситуации. Капитан принял мое молчание за знак согласия.

— Ну и хватит, — проворчал он, — начинайте с этого штабеля, — он ткнул пальцем в гору груза. — И, ради всего святого, поживей, парень! Я не позволю тебе просто стоять и глазеть по сторонам с вытянутой рожей! В восемь склянок закончишь работу и прибудешь ко мне в каюту — миссис Спринг приготовит чай для офицеров и будет рада пригласить и тебя.

Я не поверил своим ушам:

— Миссис Спринг?

— Моя жена, — ухмыльнулся он и, видя мое недоумение, добавил: — А кто еще, ко всем чертям, может носить имя миссис Спринг? Не думаешь же ты, что я взял на борт работоргового судна свою мать, а?

С этими словами капитан удалился, а я остался, весь в холодном поту. Таким образом, благодаря минутной вспышке моего собственного безумия и стараниями этой гнусной жабы — моего тестя — я стал членом команды пиратского судна, и ничего поделать с этим было уже нельзя. Это трудно было переварить, но именно так все и было. Я полагал, что после всех ударов судьбы, испытанных мною на протяжении моей короткой, но бурной жизни, меня вряд ли что-нибудь может удивить, но все же эта мысль меня ужасала. Заметьте, я абсолютно ничего не имел против работорговли как таковой — пусть даже всех черномазых из Африки переправили бы в цепях хоть на луну, но мне было известно, что это дьявольски рисковый бизнес — и Моррисон тоже знал об этом. Значит, эта старая свинья занималась темными делишками, а моя жизнь оказалась лишь строчкой в его секретном гроссбухе, и он воспользовался инцидентом с Брайантом, чтобы впутать и меня в свои махинации. Моррисон хотел убрать Гарри Флэшмена с дороги, тут-то ему и представился отличный шанс для этого. Вполне возможно, что капитан Спринг был прав и «Бэллиол Колледж» счастливо закончит свой рейс, как это удается большинству работорговцев, но ведь всегда существует и вероятность того, что судно будет перехвачено, и все мы проведем остаток нашей жизни в тюрьме, даже если нас и не вздернут на нок-рее. А еще существовал риск быть убитым ниггерами на Черном побережье или подхватить Желтого Джека,[28] а то и какую другую мерзкую туземную болезнь, как это случалось с командами работорговцев. Да уж, это был отличный морской круиз в качестве подарка для нелюбимого зятька! Так что Элспет станет вдовой, и я никогда не увижу ни ее, ни Англии… Даже если мне и повезет уцелеть в этом рейсе, как только слухи о нем дойдут до дома, я сразу стану отверженным, преступником.

Я присел на кипу груза, обхватил голову руками и тихо завыл, проклиная этого подлого шотландского мерзавца. Ч-рт побери, удастся ли мне хоть когда-нибудь отомстить ему за все в полной мере? Но что толку было размышлять подобным образом в моем теперешнем положении. Наконец, мною, как обычно, овладела одна-единственная мысль — выживи, Флэши, а все остальное подождет. А пока я решил придержать свою ярость до лучших времен.

В сложившихся обстоятельствах полезнее всего было заняться работой — проверить груз, за что я и принялся, как только писарь и двое матросов спустились ко мне. Это по крайней мере хоть немного отвлекло мои мысли от тревог о будущих неприятностях. «В конце концов, — думал я, — окружающие меня моряки вовсе не похожи на приговоренных к смерти. Все они были ловкими, здравомыслящими парнями, которые хорошо знали свое дело и весьма отличались от обыкновенных деревенских увальней. Один из них, пожилой матрос по имени Кирк, всю свою жизнь проплавал на работорговцах, в том числе на знаменитой „Черной Шутке“ [XII*], и никогда даже не думал о том, чтобы перейти на суда, занимающиеся чем-нибудь иным».

— Еще чего, — говорил он, — всего за 15 фунтов месяц? Вот уж дураком бы я был! А знаешь, что у меня в банках Ливерпуля и Лондона лежат на счетах четыре тысячи фунтов — многие ли моряки могут похвастать, что скопили хотя бы десятую часть подобной суммы? Риск? Да, однажды судно было конфисковано — это случилось на «Шутке», еще один раз мы потерпели кораблекрушение, а еще дважды весь груз «черного дерева» пришлось сбросить за борт — это означало полное разорение для судовладельца, но свое-то жалованье я получил! О, да, нам много раз приходилось уходить от погони и сходиться в схватке борт о борт с патрульными кораблями, но я не получил ни единой царапины. Что же касается болезней, то сегодня вы скорее подхватите ее от какой-нибудь желтой шлюшки в Гаване, чем на африканском побережье. К тому же вы бывали на Востоке, а значит, знаете, что нужно всего лишь держать себя в чистоте и пить только кипяченую воду.

Все, что он рассказывал, звучало не так уж плохо, за исключением сражений с патрульными кораблями, но как я понял, подобное бывало редко: насколько было известно Кирку, за пять последних рейсов «Бэллиол Колледж» ни разу не попадал в подобные ситуации, хотя от погони им приходилось уходить бессчетное число раз.

— Видите ли, он очень легок на ходу, как и все бриги и клиперы, построенные в Балтиморе, — говорит Кирк. — Если только не полоса штиля, барк обставит кого угодно, даже паровые суда. К западу от Сент-Томми,[29] даже с полным грузом этого черного скота, наш кораблик может проскользнуть сквозь пальцы хоть у всего Королевского флота, а с попутным южным ветром — вот как у нас сейчас, — мы проскочим раньше, чем кто-либо успеет нас заметить. Самый большой риск — при стоянке у побережья, пока мы будем грузить товар. Если в этот момент на ветре появится королевский крейсер, то нам не удастся ускользнуть, и они смогут арестовать и конфисковать судно даже без «черного дерева» на борту, на основании правительственного запрета на оборудование помещений для работорговли, как у нас в трюме. Но и тогда они и пальцем не посмеют нас тронуть, если, конечно, запастись правильными судовыми бумагами — ну, там греческими или бразильскими, — Кирк рассмеялся, — а что? Я как-то плавал на судне, у которого было несколько комплектов документов — итальянские, португальские и даже русские, — любые на выбор и все наготове для проверки, если понадобится. Но сейчас все по-другому — никому ничего не нужно объяснять, знай удирай! [XIII*]

Кирк, писарь и еще один матрос — по-моему, это был норвежец — все вспоминали о славных былых временах, когда корабли работорговцев на берегу поджидали специальные лагеря, куда заранее сгоняли «черный груз» и как Королевский флот испортил все дело, подкупая туземных князьков, чтобы те не вели дел с работорговцами, так что лучшие уголки побережья сегодня уже стали непригодны для бизнеса, и там не найдешь ни одного черномазого на продажу.

— Запомните, — говорил Кирк, подмигивая, — стоит только показать им товар, который мы везем, и негритосы сами будут прыгать в трюм, как, например, в Йорубе или Мандинго, а если порой и случится у них какая-нибудь заварушка, как, например, в позапрошлом рейсе, — что ж, после этого «черное дерево» только подешевеет, не так ли? Кстати, у капитана Спринга отличный нюх на все эти туземные войны или на вождей, которые не прочь продать пару десятков молодых здоровых молодцов из своего же племени. Наш капитан очень осторожен и стоит каждого пенни того жалованья, на которое раскошеливаются судовладельцы. Угадайте, сколько ему платят?

Я сказал, что понятия не имею.

— Двадцать тысяч фунтов за рейс, — сам ответил на свой вопрос Кирк, — вот сколько! А вы еще удивляетесь, почему я плаваю только на работорговцах.

Знавал я торговцев живым товаром, которые, конечно же, получали солидную прибыль, но эта цифра поразила меня. Неудивительно, что старый Моррисон имел интерес в этом деле и при этом наверняка жертвовал по подписке Обществу по борьбе с работорговлей — и, полагаю, все это окупалось. Судя же по грузу, который я проверял, ему не пришлось сильно раскошелиться — глаза мои никогда не видели такого количества всевозможного барахла, но, конечно, любой черномазый царек был бы счастлив все это заполучить. Здесь были старые ржавые мушкеты, из которых никто не стрелял по меньшей мере лет пятьдесят, мешки подмоченного пороха, коробки с патронами, ржавые штыки, дешевые тесаки и ножи, дюжины зеркал — больших и малых, шляпы с перьями и дырявые штаны, железные горшки, тарелки и котелки, а также, что было удивительнее всего — огромный ворох красных армейских мундиров 34-го пехотного полка. На одном из них я заметил дырку от пули и ржавый потек засохшей крови на правой стороне груди. Помнится, я тогда подумал, что кому-то крупно не повезло. В кармане лежала пачка писем, которые я хотел было оставить себе, но потом забыл.

Еще здесь были многочисленные ящики с каким-то пойлом в бутылках темного стекла. Полагаю, это был джин — по крайней мере, так его, наверное, называли, хотя стоило только понюхать эту жуткую смесь, чтобы волосы встали дыбом даже на заднице. Впрочем, негры вряд ли ощутили бы разницу.

Мы ковырялись во всем этом мусоре, я пересчитывал товар и говорил цифры писарю, который отмечал их в описи, а Кирк с товарищем укладывали все на место, когда вдруг появился этот придурковатый стюард Луни и молча воззрился на нас. Он присел в углу и, подергивая ртом, начал было отпускать бессмысленные замечания, пока Кирк, который в это самое время пытался упаковать кучу красных мундиров, не придумал, как отвлечь его от этого занятия. Он взял два бронзовых аксельбанта с офицерских мундиров — это, должно быть, были чертовски старые мундиры — и, подмигнув нам, положил их на палубу.

— Ну-ка, Луни, проверим твою смекалку, — сказал он. — Который из этих шнурков длиннее? Если угадаешь — я отдам тебе завтра свою порцию спиртного, если нет — отдашь мне свою. По рукам?

Я знал, в чем было дело: витые шнуры были изогнуты в виде полумесяцев, и тот, что лежал ближе, казался большим — дети обычно развлекаются такими штуковинами, вырезанными из бумаги. Луни вылупился на них, хихикнул и, ткнув пальцем в ближний к нему аксельбант, уверенно заявил:

— Вот этот.

— Ты уверен? — переспросил Кирк и, взяв шнур, на который указал Луни, переложил его ниже второго, который теперь казался более длинным. Конечно же, Луни уставился на него и проблеял:

— А теперь этот длиннее.

Кирк вновь поменял их местами, его друзья хохотали, и Луни рассвирепел. Он беспомощно огляделся вокруг, а потом вдруг, отбросив ударом ноги аксельбанты в кучу мусора, крикнул:

— Ты жульничаешь! Ты сам делаешь их то длиннее, то короче!

Потом он заревел, называя Кирка «грязным мерзавцем», что привело к новому взрыву смеха, а Луни все не останавливался, продолжая выкрикивать проклятия. Затем он забежал за груду мешков, сложенных за штабелем груза, и начал мочиться на них, не прерывая потока своих ругательств.

— Заткни свой фонтан! — крикнул Кларк, когда наконец перестал смеяться. — Ты прудишь прямо на кашку для черномазых!

Я схватился за бока, всхлипывая от смеха, а писарь выкрикнул:

— Ничего, это сделает блюдо еще вкусней! О, черт возьми!

Луни, видя, что мы веселимся, и сам начал смеяться самым идиотским образом, не прекращая при этом свое занятие. Неожиданно смех резко прервался, послышались шаги по трапу и показался Джон Черити Спринг. Он уставился на нас, словно царь демонов в дешевой пьесе. Бледные глаза его так и сверкали. Луни коротко хрюкнул и сделал попытку застегнуть свои бриджи, а тонкий ручеек между тем стекал по качающейся палубе прямо к ногам Спринга.

Спринг стоял и смотрел, мертвая тишина становилась почти осязаемой. Его кулаки сжимались и разжимались, а шрам на лбу побагровел. Его челюсти сжались, и вдруг он одним прыжком подскочил к Луни и сбил его с ног мощным ударом. На мгновение мне показалось, что капитан начнет пинать придурка своими тяжелыми сапогами, но он овладел собой и повернулся к нам.

— Вытащите это дерьмо на палубу! — рыкнул он и двинулся вверх по трапу, а я, не дожидаясь матросов, двинулся к Луни, чтобы помешать ему смыться. Он визжал и отбивался, но мы заставили его вылезти на палубу, где уже расхаживал взбешенный капитан, а матросы сгрудились на корме, подчиняясь крикам первого помощника-янки.

— Привяжите его здесь, — приказал Спринг и, в то время как я удерживал дрыгающиеся ноги Луни, Кирк очень ловко прикрутил идиота за запястья к решетке люка и сорвал с него рубашку. Спринг крикнул, чтобы дали кошку-девятихвостку, страшную плеть для наказаний на флоте, но кто-то ответил, что ее нигде нет.

— Так сделайте ее, дьявол вас побери! — крикнул капитан и продолжал шагать туда и обратно по палубе, бросая испепеляющие взгляды на Луни, который бился в своих путах.

— Не бейте меня, капитан! Пожалуйста, не бейте! Лучше выпорите других негодяев, которые изменяют вещи!

— Тихо! — рявкнул Спринг, и крики Луни стихли до шепота, в то время как команда сгрудилась вокруг, чтобы полюбоваться забавой. Я несколько отступил назад, но будьте уверены, не пропустил ничего.

Спрингу дали наскоро сделанную кошку, он застегнул свой сюртук на все пуговицы и поглубже надвинул шляпу.

— Ну, гад, теперь ты у меня попляшешь! — крикнул он и ударил изо всех сил. Луни застонал и дернулся; при каждом очередном ударе он коротко вскрикивал, а в промежутках между ударами капитан перечислял все его грехи.

— Загадил мой корабль? Получай! Испортил жратву для нашего груза? Получай! А если из-за твоей пакости по судну пойдет мор? Получай! Что ты можешь сказать в свое оправдание, сукин ты сын? Ну? Я слушаю! Получай, получай! Я вытрясу из тебя твою чертову душу, если, конечно, она у тебя есть! Получай!

Если бы кошка-девятихвостка была бы изготовлена по всем правилам, то думаю, Спринг убил бы своего стюарда, а так наскоро сплетенная из старых концов плетка лишь кромсала плоть несчастного придурка и кровь заливала его рваные штаны. Крики сменились глухими стонами, а затем наступила тишина, и Спринг наконец отшвырнул кошку за борт.

— Окатите его водой и пусть висит здесь, пока не просохнет! — бросил капитан матросам, а затем обратился к своей полубесчувственной жертве: — А если, подонок, я еще хоть раз застукаю тебя с твоими грязными штучками, то попросту повешу, в чем да поможет мне Бог — ты слышишь?

Спринг метнул в нас взглядом своих сумасшедших глаз, и мое сердце так и ухнуло куда-то глубоко вниз. Затем его шрам начал потихоньку бледнеть, и капитан сказал уже нормальным голосом:

— Распустите команду, мистер Комбер. Мистер Салливан и вы, грузовой помощник, пройдите на ют. Миссис Спринг приготовила чай.

Пока я шел в корму в компании с капитаном и помощником-янки, несколько удивленных взглядов смотрели на меня с удивлением (еще бы! ведь я же был новым человеком на судне). Мы спустились по трапу в капитанскую каюту. Спринг оглядел меня:

— Пойдите и оденьте сюртук, — проворчал он, — вы что, черт возьми, уже ничего не соображаете?

Я мигом слетал в свою каюту, и когда вернулся, они все еще стояли, ожидая меня. Капитан снова окинул меня взглядом — в моей памяти пронеслось, как я вместе с Веллингтоном ожидал выхода королевы, а вокруг нас хлопотали лакеи, — а затем он распахнул дверь.

— Полагаю, мы не помешаем, дорогая? — полувопросительно проговорил он. — Я пригласил на чай мистера Салливана и нашего нового суперкарго, мистера Флэшмена.

Я уже и не знал, чего ожидать — даже присутствие самой царицы Савской на борту «Бэллиол Колледжа» не удивило бы меня, но это была всего лишь женщина среднего возраста и весьма средней внешности, которая сидела за столом, нарезая куски пирога. Она повернулась, чтобы встретить нас, мило улыбнулась и пробормотала какое-то приветствие, а затем принялась разливать чай. Как раз вошел Комбер, приглаживая волосы, а старый кряжистый второй помощник, Кинни, важно кивнул мне, когда Спринг представил нас друг другу. Миссис Спринг наполнила чашки, и мы расселись вокруг, прихлебывая чай и нахваливая ее бисквиты, в то время как она улыбалась, а Спринг — разглагольствовал. Сама она говорила очень мало, но капитан оказывал ей такое внимание, словно мы находились в какой-нибудь лондонской гостиной. Мне пришлось ущипнуть себя, чтобы поверить, что мне все это не мерещится: чайная церемония на борту работорговца, с такой милой женщиной, которая наливает кипяток в чайник, а между тем избитый до полусмерти человек истекает кровью на палубе буквально у нас над головой, а Спринг, на манжетах которого еще не высохла кровь жертвы, рассуждает о Фукидиде и Горации.

— Мистер Флэшмен получил неплохое начальное образование, моя дорогая, — заметил капитан, — он учился у доктора Арнольда в школе Рагби.

Женщина повернула ко мне свое спокойное лицо:

— Мистер Спринг получил классическое образование, — сказала она, — его отец был старшим преподавателем.

— Старшим наставником, с твоего позволения, дорогая, — уточнил Спринг, — и по моему глубочайшему убеждению, он занял этот пост, украв работу у гораздо более достойного человека. Ученость — лишь средство к разорению в наши дни и paucis carior est fides quam pecunia.[30] Помните Саллюстия, мистер Комбер? Нет? Похоже, выбор у нас невелик — между невежеством Рагби и невежеством выпускника Винчестерского колледжа. (Ого, подумал я, еще и Винчестер! Это говорит о многом.) Тем не менее, если мы найдем немного свободного времени в этом рейсе, то сможем восполнить эти пробелы, не так ли, мистер Флэшмен?

Я пробормотал что-то вроде того, что всегда горел желанием к учебе.

— Хорошо-хорошо, — благосклонно кивнул капитан, — pars sanitatis velle sanari fuit,[31] так что мы можем надеяться. Но мне кажется, что и Сенека принадлежит к числу авторов, с которыми вы также незнакомы. — Он отщипнул кусочек бисквита, а его блеклые глаза пристально следили за мной: — Поведайте мне сэр, что же вы знаете?

Я украдкой взглянул на остальных: Кинни уткнул нос в свою чашку, Салливан, огромный широкий в кости янки, тупо смотрел прямо перед собой, а Комбер выглядел взволнованным.

— Ну, сэр, — нерешительно протянул я, — вообще-то я не очень… — И затем, как дурак, я льстиво добавил: — Полагаю, что мне далеко до члена совета Ориэль-колледжа.

Чашка Комбера неожиданно громко стукнула о блюдечко, а Спринг почти нежно проговорил:

— Я не член совета, мистер Флэшмен, меня выгнали.

Ну, это меня не удивило.

— Очень сожалею, сэр, — сказал я.

— Может быть и так, — ответил он, — очень может быть. Так вы полагаете, сэр, что мне лучше было занять более достойное место в жизни, вместо того чтобы быть здесь?! — Голос капитана снова начал набирать силу, а шрам побагровел. Он грохнул свою чашку так, что весь стол содрогнулся: — Бороздить моря с грузом вонючего черного мяса, вместо того чтобы… чтобы… Черт бы побрал твои глаза, парень, посмотри на меня! Ты думаешь, что какая-то грязная история заставила человека моего интеллекта заниматься подобным презренным делом — ведь так? Тебе смешно, что из-за интриг паршивых лгунов я оказался в этой сточной канаве? Да, ты так думаешь! Я вижу это по твоим глазам!

— Нет, вовсе нет, сэр, — выдавил я, заикаясь, — я неправильно выразился… Я не хотел…

— Придержи свой поганый язык! — взревел он. — Ложью ты ничего не добьешься, понял? Ничего, клянусь Богом! Ну, так я предупреждаю вас, мистер Флэшмен. Я напомню вам другой текст из Сенеки, которого вы читали чертовски невнимательно, невежа вы этакий! Gravis ira regum semper.[32] Мистер Комбер проведет для вас его синтаксический анализ — он уже слышал его раньше и уже успел переварить эти слова. Он объяснит вам, что гнева капитана нужно бояться не меньше, чем гнева короля. — Спринг стукнул по столу: — Прошу прощения, миссис Спринг! — и стремительно пронесся мимо меня, сильно хлопнув дверью.

Я весь дрожал, а мгновением позже мы вновь услышали его голос, рычащий на вахтенных рулевых, а его шаги тяжело отдавались над головой. Я почувствовал, что пот ручейком сбегает у меня по лбу.

— Могу ли я предложить вам еще чаю, мистер Салливан? — невозмутимо предложила миссис Спринг. — А вам подлить, мистер Комбер? — В наступившей тишине она наполнила их чашки: — А вы раньше уже выходили в море, мистер Флэшмен?

Бог знает, что я выдавил в ответ, — мне было не по себе, и скорее всего я вообще ничего не ответил. Помню, мы посидели еще немного, а затем Салливан сказал, что нам пора возвращаться к своим делам. Мы поблагодарили миссис Спринг, она степенно кивнула нам головой, и мы убрались.

За дверью Салливан обернулся ко мне, взглянул на ведущий наверх трап и в нерешительности потер подбородок. Он был моложавым, крепким моряком, с прямым взглядом, фигурой и повадками уроженца Новой Англии. Наконец он сказал:

— Он сумасшедший. Она — тоже, — на мгновение он задумался, — но это не имеет значения, я так думаю. Умный или дурак, пьяный или трезвый, он все равно лучший шкипер на всем этом чертовом побережье, да и на других также. Понимаете?

Я молча кивнул.

— Очень хорошо, — продолжал он, — вы будете стоять вахту вместе с мистером Комбером — просто ходите за ним, как привязанный, внимательно за всем следите и мотайте на ус. Но как только шкипер вдруг заговорит по-латыни или выкинет еще что-нибудь в этом духе, сразу заткнитесь, слышите?

Вот такой совет мне как раз и был нужен. Что я уже успел уразуметь на «Бэллиол Колледже», так это то, что не хотел бы помериться ученостью с Джоном Черити Спрингом — ни в латыни, ни в каких-либо других предметах.

III

Теперь вы уже знаете, что за жизнь была на море в те времена, когда дядюшка Гарри был еще совсем юн. Я не утверждаю, что такое положение дел было типичным — после «Бэллиол Колледжа» мне приходилось плавать на разных судах, и, слава Богу, они не были на него похожи, но в тот раз все очень напоминало путешествие в плавучей тюрьме. Должен отметить: и само судно, и его экипаж были дьявольски хорошо подготовлены для своей работы — похищать негров и продавать их американцам.

Сегодня, оглядываясь назад, я могу признаться — в первый день, после порки и сумасшедшей чайной вечеринки, мне трудно было оценить эти их качества. Тогда я мог лишь думать, что отдан на милость опасному маньяку, который самым дьявольским образом связан с преступной экспедицией, и даже не знал, что меня больше пугало — сумасшедший капитан со своими уроками латыни или же сам предстоящий бизнес. Но, как всегда, через день-другой я вполне освоился, и если первые недели этого путешествия и не пришлись мне особо по вкусу, что ж, я видал и худшее.

По крайней мере, теперь я понимал, во что вляпался, или думал, что понимаю, и мог надеяться дожить до конца всего этого. Пока же мне нужно было соблюдать осторожность, так что я хорошенько изучил свои обязанности, которые были достаточно простыми, и старался избегать гнева капитана Дж. Ч. Спринга. Последнее, как выяснилось, также было не особенно трудно: все, что нужно было делать в его присутствии, это внимать его бесконечным рассуждениям про Фукидида, Луциана и Сенеку, который ему особенно нравился, потому как тот любил щеголять своей ученостью. (На самом деле, как я слыхал уже позже, Спринг в юности был прилежным студентом и мог далеко пойти, если бы не задал трепку одному преподавателю в Оксфорде, в результате чего и был изгнан. Кто знает, если бы не это, он мог бы стать даже ректором школы в Рагби — из чего вытекает мысль, что преподобный Арнольд также мог бы стать ловким пиратским шкипером где-нибудь на Берегу Слоновой Кости.)

Во всяком случае, Спринг не упускал возможности забивать нам с Комбером головы своей латынью — обычно за чаем, в своей каюте, а сидящая рядом миссис Спринг важно кивала. Конечно же, Салливан был прав: они оба были сумасшедшими. Вы бы только посмотрели на торжественные богослужения по воскресеньям, на проведении которых настоял Спринг, где собиралась вся команда, а миссис Спринг во всю мочь раздувала мехи немецкого аккордеона, пока мы во всю глотку распевали «Внемлите голосу стихии!», а после этого Спринг возносил молитвы Всевышнему, призывая его благословить наше путешествие и направить руки наши на исполнение дел, которые нам предстоят, аминь. Не знаю, что сказал бы по этому поводу Уилберфорс или мой добрый старый друг Джон Браун,[33] но команда судна воспринимала это вполне естественно — впрочем, ничего больше им делать и не оставалось.

Эта была самая необычная компания, которую я только встречал на корабельной палубе, — закаленные моряки, спокойные и рассудительные. Они мало говорили, зато исполняли любое дело с быстротой и эффективностью, которые заставили бы устыдиться даже индийцев. Конечно же, они были настоящими морскими волками, на голову выше обычной матросни. Они уважали Спринга, а он — их. Тем не менее, когда один из матросов, огромный даго,[34] что-то вякнул невпопад, Спринг, ни секунды не задумываясь, набросился на него с кулаками, несмотря на то, что тот был в два раза крупнее и тяжелее капитана. Другого же моряка, который украл спиртное, Спринг запорол почти до смерти, изрыгая проклятия при каждом ударе кошкой, а всего лишь несколько часов спустя он вслух читал нам отрывки из «Энеиды».

Имейте в виду, если это была все же сносная жизнь, то она была еще и чертовски скучной, и я заметил, что чем дальше, тем больше мои мысли возвращаются к Элспет — и другим женщинам. Но все же Элспет вспоминалась чаще — порой я ловил себя на том, что мечтаю о наготе ее мягкого тела, золотистых шелковых волосах, щекочущих мое лицо, аромате ее дыхания. Это было дьявольски трудно, говорю я вам, сознавать, что в окружности ста миль нет и не предвидится ни одной шлюхи. С этой темы мои мысли перескакивали на старикашку Моррисона и на то, как я все-таки возьму свое, лишь только придет время, по крайней мере здесь у меня было более широкое поле для размышлений.

Так мы и плыли на юг, а позже — на юго-восток, погода становилась все теплее, и я сменил свой сюртук на свитер в красную полоску и широкие белые брюки, перепоясанные поясом с большим ножом в деревянных ножнах — вылитый Ральф Ровер.[35] Мука закончилась, сухари с каждым днем становились все черствее, а вода из бочек — все более затхлой. Однажды утром ветер донес новый запах — тяжелый, пряный воздух мангровых зарослей, столетиями гниющих в прибрежных волнах, и в тот же вечер мы увидели низкую зеленую полоску берега, далеко впереди по левому борту. Это было побережье Африки.

Иногда тут и там мы видели паруса, но недолго. Как мне объяснил Кирк, «Бэллиол Колледж» ловит ветер, как ни одно другое судно в океане. Сплошным удовольствием было стоять у бушприта, когда корабль несется по морю, белые барашки скользят мимо тут же над планширем, волны неистово молотят в борт, а над головой вздымается белая громада парусов. Какому-нибудь Дику Бесстрашному[36] это, безусловно, понравилось бы, да и мне тоже. А ночью, когда видны вспышки зеленого огня, разгорающегося под форштевнем, а сверху раскинулось бесконечное африканское небо, пурпурное и мягкое, как нигде в мире, усыпанное мерцающими звездами. Б-гу известно, что я не какой-нибудь там романтический искатель приключений, но иногда мне кажется, что я с удовольствием прокатился бы с попутным ветром к югу — до самой Африки. Но только в веселой компании, с полудюжиной парижских кисок, запасами лучшей еды и питья и, быть может, с немецким оркестром. Вот жизнь, достойная настоящего мужчины.

Земля, которую мы увидели, была побережьем Гвинеи, которая не представляла для нас интереса, поскольку, по словам Кирка, здесь уже не практиковали работорговлю. Растущее влияние аболиционизма у нас, рост числа государств, которые присоединились к Англии в борьбе против рабства, плотная блокада побережья английскими и североамериканскими патрульными кораблями, которые сжигали лагеря работорговцев на берегу и захватывали их суда в море, — все это сильно осложняло жизнь поставщикам «черного дерева» в сороковых. В прежние времена работорговцы могли вести свой бизнес вполне открыто, принимая на борт груз, уже заранее приготовленный туземными вождями и собранный в гигантских загонах или лагерях в устьях рек. Теперь дело уже не было таким простым, и для успеха требовалась высокая скорость и секретность, так что суда типа «Бэллиол Колледжа» имели преимущества.

И, конечно же, опытные работорговцы, к числу которых относился и Спринг, отлично знали, куда нужно плыть, чтобы найти хороший черный товар, и с кем из местных вождей можно иметь дело — это было важным моментом. Работорговец мог сравнительно легко избежать встречи с патрульным судном, поскольку Военно-морской флот не мог охватить своим наблюдением всю протяженность побережья, но без надежного агента на берегу и туземного царька, который мог бы поставить в нужный срок партию отличных рабов, бизнес был обречен на неудачу. Меня всегда забавляли лицемерные подвывания сердобольных негролюбов — как дома, так и в Штатах — которые так много твердят о белых дикарях, которые, дескать, рыщут по африканскому побережью, похищая невинных чернокожих, чтобы посадить их на цепь и увезти в рабство. Ба! Да без помощи самих же черномазых нам бы не удалось вывезти из Африки ни одного даже самого завалящегося ниггера! Я видел этот берег своими глазами, в отличие от всех наших «святых Генриетт», так что знаю, чего стоят россказни этих старых выживших из ума баб о горстке белых пиратов, которые грабят страну вдоль и поперек, и похищают кого им вздувается. Да мы и пяти минут не смогли бы провести на берегу, если бы черные царьки и воинственные племена не помогали нам. Они то и продавали нам захваченных в плен врагов, да и своих соплеменников в том числе, в обмен на ружья, выпивку и всякую дешевую дребедень.

Не могу понять, почему мои добропорядочные знакомые не хотят в это поверить. Они же сами превращают в рабов себе подобных — на заводах, фабриках и шахтах, да еще заставляют их жить в таких лачугах, в которые ни один плантатор из Алабамы и не подумал бы поселить своих рабов-негров. Вот и наш дорогой покойный св. Уильям Уилберфорс тоже ратовал за них — прямо-таки все свои старые честные глаза выплакал по ниггерам, которых и не видал-то никогда, а ведь ему и в голову не приходило хоть чем-то облегчить участь белым детям, которых нужда заставляет тягать вагонетки с углем по двенадцать часов в день. Еще бы! Уж он-то знал, на чем зиждется его благополучие. Уж будьте уверены! Я так считаю — если он и ему подобные поступают так со своими единоплеменниками, то чего удивляться, что черномазые вожди точно так же ведут себя со своим народом? Прямо уши у меня вянут от всей этой благочестивой ерунды.

Но все по порядку. У Спринга был на примете толковый черномазый царек, с которым он плотно сотрудничал на континенте. Это ужасное старое создание звали Гезо. Этот малый владычествовал над частью Дагомеи. Теперь, когда Наветренный Берег был выведен из игры и работорговцы сосредоточились в самом углу Могилы Белого человека, укромные местечки вроде Дагомеи, Бенина и Масляной реки были в особой цене. Флот обычно предпочитал патрулировать в Уида и Лагосе, так что ловкие капитаны вроде Спринга чаще всего использовали безлюдные устья речек и лагуны, где можно было взять груз, а потом раствориться в море незамеченными. [XIV*]

После того как на горизонте впервые показался берег, мы двинулись дальше к югу, подошли с востока к Пальмовому мысу, на котором видны деревья, давшие название этому клочку суши, и поплыли вдоль Берега Слоновой Кости и Золотого Берега, мимо Трех Вершин в Уида, где и бросили якорь на открытом рейде. Спринг поднял на топе мачты звездно-полосатый флаг, что было разумно и безопасно, так как в порту не было ни одного янки. Здесь же были два британских военных шлюпа, но к нам они близко не подошли. Это было, как объяснил мне Кирк, на руку работорговцам: янки не позволяют, чтобы американское судно подвергалось осмотру кораблем военного флота другой страны, так что английским «синим курткам»[37] остается возиться только с португальцами, испанцами и прочим отребьем.

Судно лениво качалось на волнах, а мы смотрели на длинную желтую полосу пляжа, за которым виднелись хижины и какие-то бараки. Ветер гонял по песку шары перекати-поля и было жарко, как в аду на кухне. Я смотрел на чаек, вьющихся над сотнями маленьких лодчонок, деловито снующих между берегом и стоящими на рейде судами, а также на здоровенных каноэ племени кру, пробивающихся сквозь прибой, и пытался отвлечься от зловония, которое поднималось от всякой дряни, гниющей в маслянистой воде. Помню, что Кинни проговорил нараспев:

О, моряк, берегись же ты бухты Бенинской,
Ведь оттуда один из всей сотни вернулся домой.

Ветер явно усиливался, и я не понимал, для чего Спринг, который сейчас разговаривал на шканцах с Салливаном, привел нас сюда. Но вот из бухты вырулило большое каноэ с полудюжиной черномазых на борту. Нас окликнули, и я впервые услышал странный жаргон, который был единым языком на побережье от Гамбии до Мыса Доброй Надежды.

— Хэлло, Гнилой Томми! — прокричал Спринг. — Где Педро Бланко? [XV*]

— Хэлло, сэ’![38] Он поехать на охоту в Бони, на два-три неделя, — донеслось с каноэ.

— Почему он не подождать меня? Он обещать мне много-много нигра. А где я возьму много-много хороший товар, если он уехать в Бони?

— Он сказать другой испанский парень, Санчес, который поехать на река Дагомея. Он давать твердый обещаний — никакой чертов обман. Твоя брать Гнилой Томми, сэ’, взять Ромовый Пунш, Малыш Тим, еще много хороших парень и двигать вверх по река, все время по река. Тогда можно покупать много хороших нигра от испанский парень. Там не быть инглиш-янки военный лодка. Совсем не быть.

Услышав это, Спринг выругался вполголоса — похоже, он предполагал встретить какого-то Педро Бланко здесь, в Уида, но тот парень в каноэ, Гнилой Томми, сказал ему, что вместо этого придется плыть вверх по реке, где какой-то испанец по имени Санчес продаст ему рабов. Спрингу это, похоже, не слишком понравилось.

— Чертов болтун Бланко! — крикнул он. — Моя сказать однажды про него королю Гезо. Обязательно сказать!

— Но-но! Сава-сава! Вся договориться! — ответили с каноэ. — Санчес ездить к Гезо, ездить к твоя — вся успевать. Сава-сава!

— Ну, ладно, — прорычал Спринг. — Хорошо. Гнилой Томми пусть подниматься. Брать Малыш Тим, десять парень и подниматься на корабль. Понимать?

На палубу вскарабкались две дюжины ребят из племени кру — веселых, живых черномазых, которые пользуются большим успехом у шкиперов на этом побережье. Все они отличные моряки, но очень суеверны и откликаются на такие смешные имена, как Ромовый Пунш, Мушкетон, Прыгающий Джек, Живот Горшком и Грот. У каждого из них на лбу была голубая татуировка, а передние зубы были остро заточены. Я подумал было, что они каннибалы, но, похоже, они носили эти знаки, чтобы была ясна их принадлежность к племени кру и чтобы не попасть ненароком в рабство.

После того как они поднялись на борт, «Бэллиол Колледж» покинул Уида, и через два дня плавания вне видимости земли мы снова подошли к берегу — теперь еще дальше к востоку. Это была длинная, низкая полоска побережья, поросшая мангровыми зарослями, которые спускались к морю по песчаным отмелям. Мне этот вид чертовски не понравился. Но Спринг, стоя у руля, направил судно в глубь лагуны, за которой раскинулся широкий залив, усеянный островками с густыми джунглями. Похоже, мы подошли к устью реки. Далее мы почти поползли между отмелями, причем впереди шли парни-кру на своих каноэ, а на судне по три человека с каждого борта непрерывно бросали лот, выкрикивая: «Три сажени — две с половиной — две и Господи пронеси — две с половиной — две и Господи пронеси — три сажени!»

Затем, за первым поворотом русла, проход стал шире. Между рекой и джунглями показался обширный загон, огороженный частоколом. За ним виднелись хижины и толстый даго в полосатой рубашке, с головой, повязанной платком, и серьгами в ушах, выплыл нам навстречу в маленькой лодке и только улыбнулся при виде того заряда злости, который обрушил на него Спринг.

— Ты Санчес, не так ли? А где, ч-рт возьми, мой груз? Твои загоны пусты, ты, чертов негодяй! Я договорился с этим проклятым мерзавцем Педро Бланко, что получу пять сотен черномазых, и что я вижу? — Он вытянул руку по направлению к пустым выгородкам, где только в нескольких местах наблюдались признаки жизни в виде фигур, копошившихся вокруг костра. — дья…льщина! Где тут, по-вашему, можно найти хоть одного черномазого? А, сэр?

Даго рассыпался в изысканных извинениях, размахивая руками и отчаянно потея:

— Мой дорогой капитан Спринг! Ваши опасения беспочвенны. В течение двух дней в этих загонах будет целая тысяча голов. Педро Бланко принял заказ. Король Гезо лично проследовал через всю страну — и все в вашу честь, мой дорогой сэр. Сейчас он в Догба, вместе со своими людьми — как я понял, там были большие сражения, но теперь уже все тихо. И много-много негров, скованных цепями, — сильных молодых мужчин, свежих молодых женщин — все самое лучшее для вас, капитан. — Он просто расцвел в сальной улыбке.

— Ты уверен? — переспросил Спринг. — Два дня? На третий я надеюсь быть уже далеко отсюда — и я хочу видеть короля Гезо, ты понял?

Санчес развел своими короткими ручками:

— С этим сложностей не будет. Завтра он двинется на запад, от Догба к Апокото.

— Ну, ладно… — проворчал Спринг, успокаиваясь, — посмотрим. Что он приготовил для нас? Рабов из племени сомба?

— Сомба, фулани, аджа, айза, йоруба, эгбо — все, что потребуется капитану.

— Да неужели? Тогда ладно. Я возьму шесть сотен вместо пяти. И никаких больных черномазых, слышишь? Не заливать же мне им задницы смолой, чтобы вывести на аукцион! Мне нужен свежий товар. [XVI*]

Санчес откланялся, рассыпаясь в наилучших пожеланиях, а «Бэллиол Колледж» снова двинулся вперед, прижимаясь настолько близко к берегу, насколько это позволяли глубины. Моряков послали на мачты замаскировать их верхушки листьями и лианами, так чтобы с моря нас не мог заметить ни один патрульный корабль, и Санчес прислал людей доставить груз на берег. Это означало для меня новые заботы — следить, чтобы они ничего не стащили, и к тому времени, как последний тюк с грузом оказался на берегу, под охраной туземных солдат Санчеса, я весь взмок от пота. Адское это было местечко: вокруг зеленые джунгли до самого горизонта и пар, поднимающийся с поверхности коричневой маслянистой воды, — можно было подумать, что находишься в бане. Сразу после захода солнца набрасывались тучи москитов, а влажная жара окутывала нас тяжелым плотным одеялом, так что оставалось только лежать, распластавшись на койке, истекая потом. Санчес сказал, что придется ждать три дня, но я думал, что мы не продержимся и трех часов.

Той ночью Спринг созвал всех офицеров на совет в своей каюте. Я также присутствовал на нем в качестве суперкарго, но заметьте, был не особо в курсе происходящего. Не думаю, что мне приходилось принимать участие в более интересном разговоре, за исключением, возможно, знаменитой встречи генералов Гранта и Ли в фермерском домике или милой беседы лорда Лукана и моего старого полковника Кардигана, когда они, после атаки под Балаклавой, вцепились друг в друга, как две старые девы. Ну по крайней мере на техническую сторону дела речь Спринга открыла мне глаза.

— Шесть сотен, — сказал он, — это больше, чем то, на что я рассчитывал. Значит, по пятнадцать дюймов на каждого парня, при том что на двух мужчин будет приходиться по одной девчонке — и никаких чер…вых щенков-подростков.

— Это на дюйм меньше прежних расчетов, капитан, — заметил Кинни, — что могло бы сойти для черномазых с Гвинеи, но будет тесновато для дагомейцев. Они же почти такие же крупные, как парни из племени мандинго, по крайней мере некоторые из них, а мужчина-мандинго запросто занимает все шестнадцать дюймов.

— Я видел, как португальцы перевозили мандинго и при меньших площадях, — вставил Салливан.

— И скорее всего двадцать на сотню из них умирали.

— Не страшно. Они положили черных самцов вперемешку с их шлюхами — представьте, они так и лежали друг на друге всю дорогу — зато таким образом сэкономили много места.

Спринг не присоединился к общему смеху.

— Я не собираюсь смешивать мужчин и женщин, — прогрохотал его голос, — это самый простой способ испортить груз. Удивляюсь вам, мистер Салливан!

— Это всего лишь шутка, сэр. Но я подсчитал — получается по шестнадцать дюймов, если мы регулярно будем их выпускать потанцевать, сэр.

— Благодарю вас за предложение. С танцами или без, но они получат по пятнадцать дюймов, а женщины — по двенадцать. [XVII*]

Кинни покачал головой:

— Так не получится, сэр. Эти дагомейские девки почти такие же крупные, как и парни. И на бок их плотно не уложишь — слишком уж у них пышные формы.

— Кладите их через одну валетом — головой к ногам, — посоветовал Салливан.

— Тогда вы потеряете десять, а то и больше на сотню, — гнул свое Кинни, — это десять тысяч долларов убытка по сегодняшним ценам.

— У меня никто не умрет по дороге! — выкрикнул Спринг. — Ни один, клянусь Богом! Мы будем грузить только самых здоровых, каждая черная тварь будет ежедневно получать свежие фрукты, и дважды в сутки — по утрам и ночью — мы будем выводить их танцевать, понятно?

— Но даже так, сэр, — настаивал Кинни, — двенадцать дюймов не хватит…

Тут впервые с начала совета заговорил Комбер. Он был бледен и весь взмок от пота — мы все были мокры, как церковные мыши, но он выглядел хуже всех:

— Возможно, мистер Кинни и прав, сэр. Еще хотя бы дюйм для женщин…

— Когда мне понадобится ваш совет, мистер Комбер, я попрошу его, — отрезал Спринг, — дай вам волю, так вы отведете каждому и по два фута или набьете этот проклятый корабль сущими пигмеями.

— Я думаю о том, чего это может стоить, сэр…

— Вы лжете, мистер Комбер, — шрам Спринга снова побагровел, — я знаю вас сэр, вы слишком благоволите к этим черным свиньям.

— Мне не нравятся ненужные повреждения груза и его гибель, сэр, это правда…

— Тогда, черт возьми, вам нечего делать на работорговце! — заорал Спринг. — Проклятие, может вы хотите выделить им каждому по каюте? Полагаете, я везу их на увеселительную прогулку? По сорок монет за фунт, мистер Комбер — вот сколько средний черномазый парень стоит сегодня в Гаване, а может, и больше. Тысяча долларов за голову! Теперь подсчитайте, мистер Комбер, во сколько нам обойдется каждый лишний дюйм — сорок тысяч долларов убытка для вашего судовладельца! Подумали ли вы об этом, сэр?

— Я знаю, сэр, — осторожно проговорил Комбер, нервно стискивая пальцы, — но сорок умерших в пути дадут те же самые убытки и…

— Черт бы вас побрал, вы собираетесь спорить со мной? — в глазах Спринга загорелся недобрый огонек. — Я возил черных свиней по морям уже в те времена, когда вы еще держались за материнскую грудь — там бы вам и просидеть до сих пор! Думаете, я меньше вас, нахальный щенок, ломаю голову над тем, чтобы к концу рейса все негры были живы и здоровы? По самой простой причине — мне не платят за тела, которые придется вышвырнуть за борт. Я спасаю доллары, а не души, мистер Комбер! Святые небеса, я понять не могу, какого черта вы делаете в этом бизнесе — вместо этого вам бы лучше торчать в чертовом Торговом Совете! — Капитан снова сел и пристально посмотрел прямо в глаза замолкнувшему Комберу, а потом обернулся к остальным: — Пятнадцать и двенадцать, джентльмены, понятно?

Кинни вздохнул:

— Очень хорошо, сэр, но вы же знаете мои взгляды и…

— Знаю, мистер Кинни и уважаю их. Они основаны на опыте и здравом коммерческом смысле, а не на гуманистической ерунде, подхваченной от мерзавцев вроде Тэппена и Гаррисона. «Гений всеобщей эмансипации» — а, мистер Комбер? [XVIII*] И вы мне указываете? Гений чепухи! Не спорьте со мной, сэр. Я знаю ваши взгляды — вот почему я не могу понять, почему вы продолжаете свои завывания, вы, вы — проклятый лицемер!

Комбер сидел молча, и Спринг продолжил:

— Вы, мистер Комбер, будете нести личную ответственность за здоровье всех женщин. И они не должны умереть, сэр! Мы позаботимся об этом. Нет, они не умрут, потому что, подобно вам и присутствующему здесь мистеру Флэшмену, они никогда не читали Сенеки. Поэтому они и не знают, что qui mori didicit servire dedidicit.[39] А если бы знали, то наш бизнес накрылся бы за неделю.

Должен сказать, мне показалось, что во всем этом есть здравый смысл, а Комбер и дальше сидел молча. Он вздохнул с облегчением, когда разговор перешел на другие темы, вроде прибытия короля Гезо, который на следующий день должен был приехать в местечко Апокото, лежавшее в нескольких милях вверх по реке. Спринг хотел встретиться с этим туземцем для переговоров и приказал, чтобы Кинни, Комбер и я отправились с ним, прихватив дюжину матросов, в то время как Салливан будет грузить первых рабов, прибывающих в лагерь.

Я был рад возможности хоть на несколько часов вырваться с «Бэллиол Колледжа», но когда на следующий день мы погрузились на большое каноэ племени кру, я уже не был уверен в этих своих чувствах. Кинни раздавал матросам оружие — карабин и тесак каждому, а Спринг лично отвел меня в сторонку и протянул пистолет с очень длинным стволом.

— Знакомая штучка? — поинтересовался он и я ответил, что да.

Это был один из первых револьверов Кольта, того типа, когда порох и пуля заряжались в барабан еще по отдельности. Сегодня такие выглядят жутко старомодными, но тогда ими восхищался весь мир.

— Прошлой зимой в Балтиморе я купил дюжину таких, — заметил Спринг. — Оружие американской армии. Гезо отдал бы даже свой трон, только бы завладеть ими, так что я собираюсь использовать эти штуки для особых торгов. Вы как, хороший стрелок? Тогда сможете продемонстрировать револьвер этому туземному царьку. Скажите Кинни, чтобы также выдал вам игольчатое ружье и тесак. [ХIХ*]

— Вы думаете, они нам понадобятся? — напрягся я.

Капитан поднял на меня свои выцветшие глаза.

— Вы что, предпочли бы отправиться невооруженным в гости к самому кровожадному дикарю Западной Африки? — удивился он. — Нет, мистер Флэшмен, я не думаю, что нам придется воспользоваться нашим оружием, по крайней мере не сейчас. Но помня мудрость древних, я опасаюсь данайцев, даже принося им дары, понимаете?

Да, в этом, несомненно, был смысл, так что я взял карабин, патронташ, прицепил к поясу тесак, сунул за него револьвер и теперь выглядел как настоящий пират. Когда мы занимали места в каноэ, это больше было похоже на какой-то любительский спектакль: все в платках, повязанных на голове, вооруженные до зубов, у некоторых в ушах висели серьги, а у одного — даже черная повязка на глазу. Мне стало интересно, что бы сказал наш преподобный Арнольд, если бы мог увидеть все это со своего места — одесную Господа нашего? О, сказал бы он, вот достойный малый, Том Браун, со своей сладкой женушкой в далекой западной стране раздают хлеб насущный и одеяла бедным поселянам, которые благодарно кивают головами и называют его «благодетелем» — хвала тебе, Том Браун! А вот еще один благородный юноша, Скороход Ист, который правит сипаями к вящей славе Господней и на прибыль достопочтенной «Джон компани»[40] — что за умилительное зрелище! А вот и молодой Брук, бесстрашный лейтенант на мостике «Невыразимого», фрегата своего дяди — ах, что за честь для нашей старой школы! Но сказано: какой посадишь отросток, таким и вырастет древо. Кто это там, среди пиратов, которые готовятся погрузить на свой корабль несчастных негров и увезти их в рабство? Кто это, со лживыми клятвами на устах? По-моему, я знаю его — да это же выродок-Флэшмен! Несчастный юноша! Впрочем, чего-то подобного я и должен был от него ожидать!

Ах, как бы утешило преподобного Арнольда это зрелище, ибо если и было что-то, что он и его лицемерные чада любили созерцать больше, чем внешние проявления добродетели, так это — вид паршивой овцы, которую волокут на живодерню. Хуже всего было то, что я попал сюда не по своей воле, правда, мои школьные наставники в это ни за что бы не поверили.

Эти мои философские размышления были прерваны нежной сценой прощания мистера и миссис Спринг, поскольку он также собирался сойти в каноэ. В отличие от всех нас он был одет как обычно — темный сюртук, круглая шляпа, тщательно повязанный шейный платок — не могу себе представить, как он смог напялить на себя все это в адскую жару. В последнюю минуту миссис Спринг наклонилась над фальшбортом и попросила его соблюдать осторожность, а также беречь себя «в холодные ночи» — и это в стране, где ночью стоит парящая духота, имейте в виду.

— Про…ятье! — буркнул Спринг, но все же вернулся, взял из ее рук теплый шарф и прокричал: — Прощай, прощай моя дорогая! — А матросы в каноэ криво усмехались и отводили глаза. Он был в прекрасном настроении и показал нам это, дав хорошего пинка юнге, которому было приказано идти с нами, но он замешкался, глазея на туземцев, ковыряющихся в земле.

Как только мы вышли на середину реки, произошло новое событие — из джунглей по ту сторону частокола донесся какой-то гул и странное позвякивание. По мере приближения можно стало различить громкие стоны и плач; время от времени раздавались крики и удары бича, а фоном для всего этого было мрачное монотонное пение.

— Это караван рабов, — крикнул Спринг, и действительно, почти в то же самое время из джунглей показалась длинная вереница черномазых, скованных попарно некими подобиями колодок и в сопровождении охранников.

Вот уже стал виден и весь караван — сотни обнаженных негров, их черные тела блестели на солнце, а ноги были покрыты грязью по самые бедра. Они шагали, стонали и пели — рослые статные мужчины с короткими густыми, словно шерсть, волосами на головах, то и дело спотыкались и толкали друг друга, так как их шеи были заключены в колодки — стоило одному из них остановиться или сбиться с шага, как он тут же тянул своего напарника. Шум, который они все вместе производили, напоминал гудение большого пчелиного роя, за исключением тех внезапных моментов, когда кто-нибудь из стражей, рослых негров в коротких юбках и блузах с мушкетами на плече, не пускал в дело свой бич, чей резкий посвист перебивался отчаянным криком боли.

— Эй вы, черт вас возьми, полегче с этими парнями! — крикнул Спринг. — Вы хлещете прямо по живым деньгам! — Он хищно наклонился над поручнями, вглядываясь в караван: — Первоклассный товар, клянусь моей душой, мистер Кинни, без подвоха. Если я не ошибаюсь, они из племен сомба и эгбо.

— Так точно, сэр. Хороший скот, все как на подбор, — согласился Кинни.

Спринг потер свои руки и, бросив прощальный взгляд на караван, приказал продолжать путь. Гребцы налегли на весла, и большое каноэ двинулось вверх по реке, а миссис Спринг махала нам вслед платочком со шканцев «Бэллиол Колледжа».

Стоило нам только преодолеть первый изгиб русла, как мы оказались в совершенно ином мире. С обеих сторон и прямо над головой джунгли накрыли нас словно огромным зеленым тентом, оглушив криками, рычанием и визгом зверей и птиц. Стояла изнуряющая духота, а маслянистая коричневая вода была настолько спокойной, что плеск весел и звуки капель, срывающихся с густой листвы, отдавались в ушах неестественно громко. Гребцы истекали потом, больших трудов стоило даже протолкнуть в легкие этот тяжелый влажный воздух, а Кирк, сбивая дыхание, напевал, чтобы подбодрить гребцов:

Рок-н-ролл, рок-н-ролл, Шенандоа — парус вон!
Поднимай, заноси, отдыха не проси!

Должно быть, мы проплыли так три или четыре часа лишь с короткими остановками, прежде чем Спринг приказал устроить привал на небольшом сравнительно свободном от зарослей пятачке суши у самого края воды. Он взглянул на часы. Затем сверился по компасу и объявил:

— Отлично, мистер Кинни, отсюда мы тронемся в путь. Не стоит рисковать нашим судном, приближаясь на нем к этим джентльменам ближе, чем это необходимо. Замаскируем его и высаживаемся на берег.

Мы выгрузились, и вслед за этим каноэ было надежно укрыто от глаз в мангровых зарослях, подальше от реки. Когда маскировка была завершена, к полному удовольствию Спринга, назначили караульных, а капитан лично удостоверился, что каждый из членов экспедиции вооружен и экипирован соответствующим образом, он повел нас по тропинке, которая, как мне показалось, шла параллельно реке, поскольку джунгли так тесно обступали ее со всех сторон, что ничего нельзя было разглядеть более чем в ярде. Воздух вокруг был буквально насыщен москитами, и вот в тени зеленого туннеля мы тащились вперед, скользя, спотыкаясь и проклиная все на свете. Это была чертовски трудная прогулка, и когда Спринг спросил меня, что я о ней думаю, то я так и сказал — дьявольское путешествие. Он издал короткий смешок и проговорил:

— Это еще более похоже на правду, чем вы предполагаете. Этот путь буквально вымощен человеческими костями — тысячами скелетов людей, которые приносились в жертву на главном ежегодном празднике дагомейцев. [ХХ*] Туземцы вымостили их костями дорогу, переплели лианами и скрепили вязкой глинистой грязью. — Он указал на плотные заросли, возвышающиеся по обе стороны тропы. — По джунглям вы не пройдете и мили за день — ничего, кроме свисающих веток, торчащих корней и гниющей дряни. Чертовская влажность, но ни глотка воды — так что в этом аду можно просто умереть от жажды.

Можете себе представить, как мне понравилось это путешествие, но худшее было еще впереди. Мы почуяли Апокото задолго до того, как смогли его увидеть, — тяжелая липкая вонь, волна которой заставила нас с проклятиями зажимать носы. Это был запах смерти — животных и гниющих растений, — который окутывал как горячий туман и буквально затыкал глотку. «Грязные черные животные», — проворчал Спринг.

Само по себе местечко было большим, чем я ожидал увидеть — большое пространство, огороженное частоколом, на котором стояли плетенные из соломы хижины, похожие на ульи, с крышами, напоминающими пучок перьев лука. Все вокруг было грязным и покрытым какой-то гнилой жижей, за исключением центральной площади, земля на которой была выровнена и твердо утоптана. Похоже, все население деревни — несколько тысяч грязных вонючих ног — долго топтались на ней, чтобы сделать площадку такой ровной. Самая страшная вонь доносилась от большого строения, напоминающего сельский дом, стоящего в дальнем конце деревни. Вначале мне показалось, что оно построено из каких-то блестящих коричневатых камней, что в принципе невозможно в этом краю болотистых джунглей. Кирк просветил меня.

— Черепа, — коротко бросил он.

Это действительно были они — тысячи и тысячи человеческих черепов, скрепленных вместе для сооружения этого дома смерти, ужасного места, где будущие жертвы — пленные, рабы, преступники и прочие — содержались в ожидании казни. Даже земля перед этим сооружением была усеяна черепами, и какая-то незримая злобная аура окутывала это место зыбким кольцом тумана.

— Я видел, как сто человек сразу были убиты перед этим домом смерти, — сказал Кирк, — мужчины, женщины, дети — всех перерезали. Для этих черных язычников подобные развлечения как для нас — пляски вокруг майского дерева.

— Похоже, сейчас они настроены достаточно дружелюбно, — заметил я, моля Господа о том, чтобы быстрее снова оказаться на нашем корабле, и Кирк успокоил меня, заявив, что, как правило, население Апокото настроено дружелюбно по отношению к белым торговцам, особенно если они привозят хорошие товары и видно, что они могут себя защитить. Теперь становилось понятным, почему Спринг вооружил нас до зубов, но лично я бы чувствовал себя еще спокойнее в сопровождении артиллерии.

— Конечно, все эти дикари — жуткие свиньи, — продолжал Кирк, — а Гезо к тому же самый мерзкий выродок среди всех остальных. Он тут в округе что-то вроде лендлорда, клянусь Господом! А еще погодите, увидите его воинов — вы же сами военный, не так ли? Так вот, подобных телохранителей вы, ручаюсь, еще нигде не видели. Только поглядите на них — лучшие бойцы во всей Африке и при этом, наверное, единственное черное войско в мире, которое умеет идти в ногу. К тому же они, если нужно, могут двигаться в абсолютной тишине, к чему остальные негры непривычны. О, да, они настоящие красавчики!

Нам пришлось прождать прибытия Гезо еще около часа. За это время солнце стало еще жарче, вонь — сильнее, а мои мысли — более тяжелыми. Мне приходилось повидать многих туземных вождей, и я ненавидел каждую минуту, проведенную в их обществе, но этот маленький уютный уголок, в котором нам предстояло встретиться с Гезо, пропахший разрушением и гибелью, с его домом смерти, с его тысячами здоровенных страшных негров, окружающих наш маленький отряд, — все это представлялось самой жуткой дырой, в которую мне когда-либо приходилось попадать.

Я обнаружил, что весь дрожу, несмотря на страшную жару, но мне придало уверенности то, что остальные мои спутники вели себя довольно спокойно — протирали свои мушкеты, жевали табак, сплевывая время от времени густую жижу, и глазели на негров. Только Спринг казался чем-то озабоченным, но не от страха. Иногда он начинал было нетерпеливо ерзать, чертыхаясь от раздражения из-за задержки и ходить взад и вперед. Затем он останавливался, замирая как статуя, с руками, засунутыми в карманы, и закинутой назад головой — казалось, он с трудом заставлял себя сдерживаться.

Неожиданно воцарилась мертвая тишина; шум в толпе смолк, всё затаили дыхание, а наши моряки напряглись и плотнее сжали свои ряды. Тревожная тишина воцарилась надо всей обширной площадью, нарушаемая только отдаленным шумом джунглей. Спринг передернул плечами и пробормотал:

— Ну, самое время. Давай же, иди, наконец, проклятая свинья!

Тишина длилась по крайней мере целую минуту, а затем из улицы, пролегающей за домом мертвых, показалась кучка маленьких фигурок — то ли мальчишек, то ли карликов, это было невозможно определить с точностью, поскольку на них были гротескные маски. На бегу они крутили трещотки, наполняя воздух пронзительными звуками и выкрикивали какой-то дикий набор слов, в которых я смог ясно различить лишь «Гезо! Гезо!» Они рассыпались по площади, треща, завывая и гримасничая. Спринг повернулся ко мне:

— Они отгоняют злых духов и ищут место поудобнее, чтоб их черномазому величеству было куда пристроить свое жирное седалище. Вон там, как обычно, на пьедестале. Гляньте туда.

Два воина притащили большой резной табурет, ножки которого были сделаны в виде человеческих ног, и поставили его на помост из черепов перед домом мертвых. Танцоры в масках сгрудились вокруг, размахивая руками у табурета, и снова разбежались по краям площади. Как только они замолкли, за домом мертвых зарокотали барабаны — мерный ритмичный гул, который все нарастал и нарастал, так что толпа начала заводиться, притоптывая в такт и прихлопывая в ладоши. Они затянули что-то бессмысленное вроде «Ай-ух! Ай-ух!» Их тела извивались в резком ритме.

— Теперь откройте глаза, да пошире, — шепнул Кирк мне на ухо, и как только он сказал это, я увидел толпу черных воинов, идущих по двое в ряд, колыхающуюся в такт нарастающему рокоту барабана, в то время как крики становились все громче.

— Ну наконец-то! — хищно осклабился Спринг.

Воины прошли двумя длинными черными колоннами по обеим сторонам площади — подвижные прекрасные фигуры, покачиваясь на ходу. Нечто особенное было в их походке — что-то такое, что показалось мне странным. Я присмотрелся и был поражен, как еще никогда ранее в своей жизни. Все воины были женщинами, да еще какими!

Они были ростом почти с мужчину — прекрасно сложенные создания, черные, как ночь, и статные, как гвардейцы. Я засмотрелся на одну правофланговую, по мере того как она подходила все ближе. Девушка важно шествовала, глядя прямо перед собой — подобная большой статуе Юноны черного дерева, полностью нагая, если не считать маленького голубого передника на талии, с длинным острым копьем в руке и огромным топором на поясе. Кроме этого единственными предметами одежды на ней были широкое ожерелье, шитое бисером, на шее и белый тюрбан на голове. Когда она проходила мимо, я заметил, что на поясе у нее висели два черепа и какое-то украшение, напоминающее ожерелье из львиных когтей. Идущие за ней были одеты точно так же, за исключением тюрбана, — вместо этого их волосы были стянуты в пучок и перевязаны нитками бисера. Каждая несла в руке копье, кое у кого были луки и колчаны со стрелами, а у одной-двух — даже мушкеты. Не все из них были столь же высоки, как их командирша, но даже в Конной Гвардии я не видал таких бойцов, отлично обученных и красивых, и при этом внушающих смертельную опасность.

— Небось, никто из твоих солдат не может похвастать такой грудью, — бросил Кирк, плотоядно облизывая губы, и я почувствовал, как рука Спринга ухватила меня за запястье. К моему удивлению, его прозрачные глаза горели возбуждением, и я подумал: «Ах ты, старый развратник — ничего удивительного, что ты не захватил с собой в это путешествие миссис Спринг». Он указал на черную, блестящую линию марширующих девиц.

— Вы хоть понимаете, что вы видите, Флэшмен? — спросил он. — Понимаете? Это женщины-воины. Амазонки! О таких и писал Геродот, правда, он толком не знал, как все было на самом деле. Посмотри на них, парень — видел ли ты когда-нибудь такое зрелище?

Да уж, это были здоровенные девки и весьма активные при этом! Но когда я посмотрел на их упругие задницы, то, откровенно говоря, предпочел, чтобы они не были украшены болтающимися черепами. К тому же меня мало привлекают женщины, которые глядят на мужчину так, словно хотят побыстрее убить его и съесть, а не покувыркаться с ним на мягкой травке. Но, похоже, Спрингу они нравились — его голос дрожал, когда он на них пялился.

— Знаете, как они себя называют? «Мазангу», то есть чистые. Видите, командир каждого из отрядов носит белоснежный тюрбан — они называют их «амодозо». Ничего не вспоминается при этом из школьного прошлого? Ну же, подумайте! Как звали предводительницу амазонок в Африке — Медуза! Амодозо — медуза. Мазангу — амазонки. — Его лицо оживилось и загорелось каким-то внутренним светом, которого я никогда не видел раньше. — Это — сливки войска Дагомеи, избранные телохранители короля. В каждом рейсе я даю себе слово захватить домой хотя бы с полдюжины этих девчонок, но до сих про мне так и не удалось заставить этого черного дьявола расстаться хотя бы с одной из них. Но, полагаю, на этот раз он согласится. — Капитан пристально посмотрел на меня: — У вас способности к языкам, не так ли? За рейс мы выучим его. Мы соберем все, что только можно узнать о них, — их историю, привычки. Настоящие амазонки! Клянусь всеми святыми, я заткну за пояс всех этих недоучек, всех этих сукиных сынов из Бэллиола! Вот тогда они узнают, что такое настоящее образование!

До этих пор я полагал, что побывал во многих странных местах и встречался с чертовски опасными людьми, но должен признаться, что в жизни мне не приходилось видеть ничего более необычного: отряд боевых шлюх марширует по площади грязной африканской деревни, а шкипер-работорговец, получивший классическое образование, бормочет мне на ухо что-то об антропологических исследованиях. Полагаю, его переполняло вожделение при виде всех этих подрагивающих лакомых кусочков аппетитного черного мяса, но скорее вожделение чисто академическое, а не плотское. Ну, если капитан полагает, что я собираюсь возиться с этими самками бабуинов, изучая с ними грамматику, то он глубоко заблуждается.

— У них по две груди, — заметил я, — а считалось, что у амазонок была только одна.

Спринг презрительно зарычал:

— Даже Уолтер Рэйли лучше знал все по этому поводу. Но он ошибался насчет места — так же, впрочем, как Лопес Вас и Геродот. Не в Южной Америке, не в Скифии, а здесь, в Африке! Я сделаю себе имя — громкое имя — на своем исследовании про этих женщин. Посмотрим, кто тогда посмеет презирать Джона Черити Спринга! — Он вновь почти кричал, но вряд ли кто-нибудь мог его услышать из-за рокота барабанов: — Я покажу их всем, Богом клянусь — я сделаю это! Мы захватим с собой одну, а может быть и парочку. Остальные пойдут по хорошей цене в Гаване — да что там! Подумайте о деньгах, которые могут заплатить за чернокожих женщин-телохранителей где-нибудь в Новом Орлеане! Я смогу получить по две, нет, по три тысячи долларов с головы за каждое из этих созданий!

Я не прерывал этого энтузиаста, тем более что он обладал темпераментом бешеной собаки. Капитан замолчал, но все еще не отрывал глаз от этих женщин, которые к тому времени остановились, окружив всю площадь широким кольцом. Еще два таких же отряда заняли позиции ближе к дому смерти, а за ними показалась огромная черная фигура под полосатым зонтом, при виде которой телохранительницы подняли копья, салютуя, а толпа разразилась приветственными криками. [XXI*]

Гезо, король Дагомеи, был чертовски уродлив, даже по негритянским стандартам. Он, должно быть, весил стоунов[41] двадцать — с массивным животом, свешивающимся через передник из звериных хвостов, и могучими плечами, покрытыми алой накидкой. На голове у него было нечто вроде плетеной шляпы, из-под которой виднелось лицо, способное испугать даже гориллу, — огромный приплюснутый нос, вислые щеки, маленькие желтые глаза и большие желтые клыки. Он подошел к своему трону, плюхнулся на него и начал говорить резким каркающим голосом, который разносился далеко по площади.

Сначала король вроде бы не обращал на нас внимания, хотя было заметно, что раз-другой он покосился в нашу сторону. Он поговорил со старшинами деревни, а затем еще с несколькими людьми, выдвинувшимися из толпы. Один из них, наверное, чем-то разгневал Гезо, так как он вдруг выкрикнул какой-то приказ и две амазонки, стоящие за его троном, выступили вперед, обнажили свои тесаки и не долго думая обрушили их на несчастную жертву, буквально раскромсав ее на куски. Толпа взревела, как бешеная, Гезо приподнялся над своим седалищем, а эти две гарпии невозмутимо оттащили разрубленное тело в сторону, окрасив помост из черепов свежей кровью. Когда с этим было покончено, за дело принялись рабы — им предстояло убрать с помоста остатки изуродованной плоти.

Несомненно, это представление было разыграно в нашу честь, так как король милостиво кивнул, чтобы мы подошли. Вблизи Гезо казался еще более ужасным — с его пожелтевшими глазными яблоками, которыми он яростно вращал, глядя на собеседника. Однако Спринга он встретил достаточно дружелюбно, хрипло смеясь и ведя с ним разговор через одного из своих приближенных, который хорошо говорил на береговом наречии. Некоторое время они говорили о рабах, присланных для нашего судна, а затем Гезо, пребывая в отличном расположении духа, приказал, чтобы подали стулья для его гостей. Мы уселись на краю помоста, а слуги расставляли блюда с угощениями — я ожидал, что мой желудок не перенесет их, но кушанья оказались неплохими: жаркое, фрукты, местный хлеб и достаточно крепкое пиво, напоминающее немецкое. Гезо чавкал и болтал; ошметки еды вылетали у него изо рта, когда он фыркал от смеха или разражался очередной тирадой, разговаривая со Спрингом и прихлебывая пиво из яркой фарфоровой кружки, на которой, между прочим, было написано «Подарок хорошему парню из Скарборо». Помнится, я тогда подумал, что эта кружка с веселенькой надписью должно быть трофей. Мы же пили из местных чаш, настоящих произведений искусства, металлических, с причудливым узором.

В общем, все это напоминало бы приятную пирушку, если бы не присутствие великана-людоеда, под ногами которого еще не высохла свежая человеческая кровь и густой смрад, исходящий от Дома Смерти. Еще одной особенностью были амазонки, окружавшие помост; одна из их предводительниц, в белом тюрбане, стояла неподалеку от меня, и я смог ее внимательно рассмотреть. У нее было плоское лицо, широкий нос и тонкие губы — обычные черты для этой части побережья, но зато прекрасные формы, а черное бархатное бедро, которое почти касалось меня, выглядело совсем неплохо. Спринг говорил, что амазонки спали с мужчинами лишь один раз в год, и я подумал, что для мужчины это должен быть интересный опыт, если он, конечно, выживет, чтобы рассказать о нем. Я подмигнул ей, но ее застывшее лицо не шелохнулось, зато спустя мгновение она подняла мухобойку, висящую у нее на груди, и отогнала насекомых, жужжащих над моей головой. Похоже, я ее заинтересовал, впрочем, белые или черные, дикарки или герцогини — все женщины одинаковы.

Между тем пир закончился, и Гезо кивнул Спрингу, чтобы тот придвинул свой стул поближе; они по-прежнему разговаривали через переводчика, и я слышал, как капитан предлагает купить шестерых амазонок. Это привело Гезо в сильное раздражение, но Спринг не обратил на это внимание и вновь что-то зашептал переводчику. Очевидно, новое предложение было соблазнительным — Гезо еще рычал и визжал, но с каждым разом все тише, и, наконец, Спринг повернулся ко мне.

— Покажи ему револьвер, — приказал он, и я протянул кольт.

Гезо жадно схватил его, засыпав Спринга вопросами, но через некоторое время вернул мне, а капитан сказал:

— Покажи ему, как он стреляет — дай пять выстрелов так быстро, как только сможешь. Вон туда, в сторону Дома Смерти.

Я встал, все посмотрели на меня, а Гезо все болтал, подпрыгивая на своем троне. Я навел мушку на один из черепов, составляющих стену, и выстрелил; отдача подбросила мою руку с пистолетом, но я тут же снова взвел курок и быстро выстрелил четыре раза подряд. В стене образовалось пять зияющих дыр, осколки черепов полетели во все стороны, толпа завопила, а Гезо замолотил руками о колени от восторга. Даже амазонки в изумлении прикрыли руками рты, а моя куколка в белом тюрбане и вовсе глядела на меня круглыми от изумления глазами.

Затем Спринг подозвал матроса с небольшим ящиком. Когда его открыли, то в нем оказалось пять револьверов Кольта. У Гезо при виде их просто слюнки потекли, но Спринг не торопился отдавать — у него был большой опыт общения с этим кровавым маньяком, который все визжал, тыкая руками то на пистолеты, то на меня. Они вновь зашептались, и затем Гезо выпучил свои глаза на амазонок, выбрал мою красотку и отдал ей какой-то приказ. Та и глазом не моргнула и что-то крикнула шестерым своим подругам. Они положили на землю свои копья, отстегнули тесаки и вышли вперед. Гезо обратился к ним, одна из них что-то сказала ему в ответ, по рядам остальных амазонок покатилось волнение, перерастающее в ропот. Похоже, им все это не понравилось, но Гезо поднялся и зарычал на них, пока все не успокоилось.

Мне все это также было не по вкусу — чувствовалось, что вокруг нас закипает злоба и ненависть, но Спринг как ни в чем не бывало захлопнул ящик с пистолетами, передал его Гезо и повернулся к нам.

— Мистер Кинни, — сказал он, — переговоры закончены. Забирайте этих шестерых женщин, мы уходим.

Затем он коснулся своей шляпы, кивнув Гезо, который гордо восседал на стуле в обнимку с ящиком и выглядел чертовски довольным. Наши парни повернулись лицом к толпе, которая придвинулась ближе к линии оцепления амазонок. Дело начинало казаться скверным, но Спринг уже двинулся вперед, по-бульдожьи сжав челюсти, амазонки послушно отступили, чтобы дать ему пройти, а мы последовали за ним, уводя шестерых чернокожих красоток. Двое из этих девчонок секунду колебались, но амазонки, стоящие за троном Гезо, прикрикнули на них, и обе скромницы, обреченно опустив головы, пошли с нами.

Клянусь Юпитером, эти минуты, пока мы преодолели расстояние от помоста до ворот, тянулись мучительно долго! Нам пришлось пройти между двух стен этих черных фурий, лица которых горели злобой на нас за продажу их подруг, а за ними протестующе ревела толпа. Но у этих женщин-воинов была железная дисциплина: как король сказал, так и будет. Конечно, если бы толпа бросилась на Гезо, я на него и пенса бы не поставил, но в этой дыре не нашлось никого, кто бы отважился ему противоречить.

Мы двигались чертовски быстро, пока не достигли частокола — плотно сбившаяся кучка мужчин, ощетинившаяся карабинами, в середине которой шли женщины. Спринг первым подошел к воротам, остановился и начал поторапливать остальных. Я остановился рядом. Капитан закусил губу, на лице его читался испуг, которого ранее я не замечал.

— Пошевеливайтесь, ч-рт вас побери! — шикнул он. — Этот прок…тый Гезо затянул все дело, а чер…вы женщины… Я и не думал, что они поднимут такой шум вокруг обычной сделки. Полный вперед, мистер Кинни, и хорошенько следите за этими шестью шлюхами, слышите меня? — Затем он обернулся ко мне: — Пошли!

— Подождите! — вырвалось у меня, поверьте, скорее инстинктивно. Я вовсе не собирался задерживаться, тем более что сзади напирала разъяренная толпа, однако я заметил, что этот маленький хорек — наш юнга — куда-то пропал. — Куда, ко всем ч…тям, он мог подеваться?

— Там где-нибудь! — бросил Спринг через плечо — Наверное, одурел от негритянского пива. Да и Гезо хотел оставить его себе. Он давно мечтал завести белого раба. Ч-рт побери, идемте же, или вы хотите проторчать здесь весь день?

Меня трудно чем-либо удивить, но тут я был поражен настолько, что на какой-то миг буквально застыл на месте. Но какое мне дело до того, что Спринг решил продать своего юнгу черномазому королю? В следующее мгновение я был уже почти под покровом джунглей, опередив капитана на целый ярд, и мы бросились бежать следом за остальными. Тут же тащили и амазонок, одна из которых вдруг принялась вопить. Звуки негритянской деревушки уже потонули в зеленой массе зарослей, мы спешили поскорее унести ноги. Но долго бегать в этом климате невозможно, и вскоре нам пришлось перейти на шаг.

— Думаю, хватит, — прохрипел Спринг. На мгновение он остановился, прислушиваясь, но вокруг раздавались лишь обычные звуки джунглей и наше прерывистое дыхание. — Не нравится мне все это, — заметил он, не обращаясь ни к кому непосредственно, — клянусь Богом, не нравится! Черт побери, если бы я только знал, что они так любят этих своих девок… Тьфу! Думаю, я имел дело с Гезо в последний раз! Quid violentius aure tyranny?[42] В какой-то момент мне показалось, что Гезо передумал, и хочет оставить себе и девок, и револьверы, что означало бы для нас смертный приговор. — Капитан засмеялся и его бледные глаза сверкнули. — Давайте сюда, мистер Кинни! Мистер Комбер, внимательно следите за пленницами! Быстрее к лодке, парни, поднажмите, пока его черномазое величество не передумало!

Мы пустились вслед за ним по узкой тропинке и должны уже были быть на полпути к реке, когда Спринг вновь замер, прислушиваясь. Я тоже насторожился, но бестолку — лишь крики лесных птиц и рычание зверей. Спринг приказал матросам вести себя тихо, и все застыли на месте. Спринг поворачивал голову то в одну сторону, то в другую, и я услышал, как Кирк пробормотал: «Какого черта мы здесь торчим? Чего там слушать? Чем быстрее мы доберемся до лодки, тем лучше».

— За нами вроде никто не гонится, — произнес кто-то нерешительно.

— Молчать! — рявкнул Спринг.

Он пристально всматривался сквозь листву в ту сторону, откуда мы бежали. Я почувствовал, что мое сердце забилось, и не только от быстрого шага. Если они гонятся за нами, то не смогут обойти нас с флангов — там болота и джунгли. Так или иначе, мы должны будем их услышать, и тут я вспомнил, как Кирк говорил: «Если захотят, то они могут двигаться абсолютно бесшумно».

— Бога ради, — шепнул я Спрингу, — давайте убираться отсюда!

Он не обратил на меня никакого внимания.

— Мистер Кинни, — тихо спросил капитан, — вы слышите что-нибудь слева?

— Нет, капитан, — ответил Кинни, — там ни…

Конец его фразы перешел в жуткий стон. В страхе я взглянул на тропу и увидел Кинни, пальцы которого царапали древко копья, вонзившегося ему в глотку. Он зашатался и рухнул в заросли. Кто-то завопил, кто-то выстрелил из мушкета, а Спринг бросился вперед с криком:

— Спасайте свои шкуры! Держитесь тропы! Бегите, ко всем ч…тям!

Для меня это его приказание было излишним — я бросился бежать прежде, чем он успел об этом подумать. Кто-то впереди меня вскрикнул, и на тропу метнулась черная тень. Это была амазонка, размахивающая мачете. Один из матросов поднял свой мушкет и выстрелил ей прямо в лицо. Со стоном она рухнула на землю. Когда я перепрыгивал через нее, то одной ногой наступил прямо на обнаженное тело. Я пошатнулся, но все-таки удержался на ногах. Перед глазами маячило видение, как те две черные фурии терзали человека на части. Крики и выстрелы за спиной подгоняли меня так, что я буквально летел над тропинкой.

И, черт побери, я был в этом не одинок. Говорят, что матросы плохо бегают, но наш десантный отряд с «Бэллиол Колледжа» мог таки двигаться быстро, если уж приспичило. Мы летели вперед, не разбирая пути, толкаясь локтями, охваченные паническим ужасом перед смертельной угрозой, подстерегавшей нас со всех сторон. Теперь эти жуткие черные свиньи завопили свой боевой клич; острие копья мелькнуло прямо перед моим лицом, несколько стрел просвистело у нас над головой. Потом я споткнулся и упал, а другие перепрыгивали через меня.

Я уже подумал было, что мне конец, но, поднявшись на ноги, обнаружил, что мы уже почти выбрались к реке. Самые быстрые из нашей партии были уже неподалеку от ветвей, под которыми мы спрятали каноэ. Один из моряков, остававшихся его стеречь, припал на колено и целился из мушкета. Наконец, он выстрелил, и, оглянувшись, я увидел, что амазонка с воплем рухнула не далее чем в двадцати ярдах от меня. Ее тесак перекувырнулся и шмякнулся почти мне под ноги. Инстинктивно я схватил его и в следующую же секунду налетевшее откуда-то сбоку тело сбило меня с ног. Некоторые из наших парней стреляли, стоя у самого уреза воды. Когда я вновь поднялся на ноги, то увидел еще одну амазонку, стоящую на коленях, — одной рукой она зажимала рану в боку, а другой тщетно пыталась поднять копье. Неподалеку от меня выскочил Спринг, завывая, как сумасшедший. В одной руке у него был короткоствольный револьвер, и он палил в сторону тропы, а другой — Бог ты мой! — он вместе с каким-то матросом все же пытался тащить за собой одну из купленных амазонок. Да уж, страсть этого человека к научным исследованиям была просто невероятной.

Теперь наши преследовательницы — эти визжащие черные дьяволицы — показались на краю джунглей. И если вы верите, что всегда даже самой некрасивой из юных девушек нельзя отказать хотя бы в капельке очарования, то тут вы жестоко ошибаетесь. Подбегая к лодке, я заметил одного из наших сторожей, со стрелой, торчащей из плеча; прежде чем он успел подняться на ноги, трое амазонок оказались тут как тут, и пока двое из них удерживали его, за глотку и локти, третья аккуратно стянула с него рубашку и почти нежно вспорола бедолаге живот своим мачете. Затем я, наконец, оказался у самой лодки, а карабин — в моих руках, и я выстрелил в еще одну черную тварь, которая попыталась запрыгнуть к нам на борт. Она с криком рухнула в реку, а рядом со мной снова возник Спринг, отбросивший свое разряженное ружье и сжимающий тесак.

— Отходим! — прокричал он.

Я прыгнул в каноэ, но промахнулся и рухнул на мелководье. Спринг перелетел через меня и я почувствовал, что кто-то тащит меня наверх, — это был Комбер. Через мгновение одна из амазонок была уже возле нас. Ее копье уже нацелилось, чтобы пронзить мне грудь, и в этот момент я заметил, что это была девчонка в белом тюрбане, которая так ловко управлялась с мухобойкой. Теперь же ее зубы белели в ужасной ухмылке. Можете думать, что я верю в чудеса, но готов поклясться, что она узнала меня, потому что на доли секунды она заколебалась, отвела острие и направила его в сторону Комбера. И когда я стремглав пролетал над планширом, в голове у меня шевельнулась забавная мысль: даже черномазая красотка не может устоять перед моими кавалерийскими бакенбардами!

— Пр…лятье! — ревел Спринг. — Я потерял эту чертову девку!

И пока лодка отходила от берега, он поднял свое ружье и палил, почти рыдая от бешенства. Я взгромоздился на банку и первое, что мне бросилось в глаза, была покрытая кровью рука, вцепившаяся в борт лодки. Это был Комбер, который все еще пытался спастись, а вода вокруг него была окрашена кровью. Секунду я размышлял, стоит ли мне помочь ему или, напротив, заставить разжать пальцы, так как он задерживал движение каноэ, но тут Спринг наклонился вперед и одним мощным рывком втянул его через борт.

Мы находились на расстоянии десяти ярдов от берега, который был усеян вопящими черными женщинами, размахивающими копьями и подпрыгивающими в дикой ярости. Я не знаю, почему ни одна из них не бросилась вслед за нами в воду, — возможно, они опасались крокодилов. Мы отошли подальше, чтобы избежать их копий, но тут с берега послышался голос:

— Помогите, капитан! Капитан, не бросайте меня! Ради всего святого, капитан! Помогите!

Это был Кирк. Он лежал на мелководье, а с полдюжины этих черных ведьм вцепилось в него. Они выволокли его на берег, крича и смеясь, а нас между тем относило течением. Какой-то отважный идиот налег на рулевое весло, а Комбер, истекая кровью, словно теленок на бойне, все же закричал:

— Помогите ему, сэр! Мы должны вернуться! Мы должны спасти его!

Спринг отодвинул его в сторону и сам бросился к рулевому веслу с еще одним матросом. Несмотря на стрелы, свистящие над головой, общими усилиями им удалось отвести каноэ подальше, к мангровым зарослям на противоположном берегу реки. Теперь мы были вне досягаемости копий, а вскоре и стрелы перестали долетать до нас, хотя последняя попала-таки в руку одному из гребцов, пригвоздив ее к дереву. Спринг выдернул ее и моряк скорчился, зажимая свою рану. И тут пресвятой Джо Комбер вновь принялся за свое:

— Вернемся, сэр! Мы же не можем бросить Кирка!

— Бог мой! Да неужели? — рявкнул Спринг. — Гляньте-ка на меня, мистер. Если этот уб…док не смог убежать, это его проблемы!

Вот это по-мужски, подумал я, капитан у нас что надо, знает, что делает. Теперь даже Комбер, лицо которого было искажено болью, понимал, что ничего не выйдет: эти бестии сгрудились на берегу вокруг несчастного Кирка. Мы видели, как они со смехом срывали с него одежду, а несколько из них отошло в сторону, чтобы развести огонь. Хозяйственные девицы, что и говорить.

Кирк продолжал вопить, а мы увидели, как эта моя девчонка в белом тюрбане опустилась рядом с ним на колени, и тут его крики перешли в жуткий визг, от которого кровь застыла в жилах. Несколько амазонок приплясывали на берегу, жестами показывая нам, что она сделала с нашим товарищем. Комбер застонал и начал терять сознание, а Спринг, ругаясь, как сумасшедший, бросился заряжать ружье. Он крикнул, чтобы мы последовали его примеру, и мы дали залп, но дальше задерживаться было опасно, и вот под стоны Кирка и торжествующие крики этих черных тварей мы разобрали весла и бросились грести изо всех сил. С попутным течением мы двигались довольно быстро и я, наконец, смог успокоиться и возблагодарить свою звезду за очередное счастливое избавление. Из полудюжины наших, достигших лодки, только я один не получил ни единой царапины. Спринг был ранен мачете в левую руку, но рана была неглубокой. Остальные также получили раны средней тяжести. Но если плоть Спринга пострадала незначительно, его амбициям был нанесен куда более жестокий удар. Он проклинал Гезо, называя его вероломным псом, и ругал амазонок словами, которые смогли бы заставить покраснеть даже морского пехотинца. Однако наибольшее его возмущение, которое он выплескивал вновь и вновь, пока мы гребли вниз по течению, заключалось вот в чем: «Черт возьми, я потерял этих черных шлюх. Столько лет — и я все потерял из-за этих свиней! Даже эту, последнюю — ее прикончили! Боже мой, я же уже держал их в руках!»

Я тоже сожалел о том, что так и не успел воспользоваться моей Гебой, увенчанной белым тюрбаном, хотя и несколько другим, менее академическим способом. Но тут я подумал о Кирке и сразу понял, что все нежные чувства, которые я мог бы питать к этой черной леди, вдруг умерли. Когда я вспоминаю об этом сейчас, то не могу не сказать, что во мне разгорается прежнее пламя. Все же она была девчонкой, какую еще надо поискать.

IV

Как только опасность счастливо миновала, ко мне опять вернулось прекрасное расположение духа. Я уже говорил, нет ничего лучше, чем уцелеть в переделке, в которой погибли твои товарищи, а наши потери были тяжелы. Пять человек погибло во время поспешного отступления из Апокото. Помимо Кинни, Кирка и одного из охранников, остававшихся у лодки, еще двое были зарезаны амазонками по пути и еще пропал юнга, намеренно оставленный Спрингом, хотя, честно сказать, это не была такая уж большая потеря. (Возможно, это даст вам некоторое понятие о том, что за люди составляют команду работорговцев с африканского побережья, если я скажу вам, что никто и слова не сказал против этого решения капитана — так или иначе, никто не любил эту маленькую дрянь).

Что касается остальных, то похоже было, что Комбер уже не жилец. Моя девчушка так ловко ударила его копьем под ребра, что рана напоминала палубный люк. Хирург Мэрфи, когда пришел в себя, объявил, что ничем не может помочь, разве что обмыть и перевязать рану, что он и сделал. «Но что там творится внутри, — заметил он при этом, — я сказать не могу». Так что полумертвого Комбера положили в койку, а миссис Спринг принялась ухаживать за ним.

— Это уж точно сведет беднягу в могилу, даже если его рана не окажется смертельной, — заметил Мэрфи.

Затем мы принялись за работу. На следующий день после наших приключений в Апокото в лагере на берегу собралась уже почти тысяча негров, и Спринг горел желанием как можно быстрее загрузить товар и убраться прочь. Его беспокоило, что у выхода в море нас может подстерегать патрульный корабль. Опасения же Салливана, что Гезо может прийти в голову мысль спуститься вниз по реке и покончить с нами, он не принимал во внимание. По мнению Спринга, не Гезо, а сами амазонки решились напасть на нас на обратном пути. Сейчас же они спасли шестерых своих подруг, а Гезо заполучил свои револьверы, так что он вряд ли захочет и дальше преследовать нас. Капитан был прав: Санчес, который был удивительно расторопен для испанца, днем позже отправился переговорить с Гезо и разузнать, все ли в порядке. Он нашел старого негодяя в большом беспокойстве из-за опасений, что Спринг перестанет теперь торговать с Дагомеей. Санчес поспешил его успокоить и даже намекнул, что если Гезо сейчас решится пожертвовать парой амазонок, это могло бы способствовать восстановлению дружеских отношений, но теперь этот черномазый мерзавец был слишком осторожен, чтобы провоцировать своих телохранительниц. Он только крепче прижимал к себе ящик с револьверами и умолял Санчеса заверить Спринга, что он остается его другом, сава-сава, и надеется, что они будут продолжать выгодный бизнес, — и это при том, заметьте, что Кирк и двое других моряков, которых амазонкам удалось захватить, были доставлены в Дом Смерти. Эти черные шлюхи хорошо потрудились над пленниками — на потеху торжествующей толпы. «Они все еще живы, — сообщил Санчес, но уже мало чем напоминают разумных существ». Таким образом, достоинство обеих сторон было сохранено, но ни на что более ни Спринг, ни Санчес уже не рассчитывали. На «Бэллиол Колледже» натянули абордажные сети и зарядили двенадцати- и девятифунтовки, а патрули Санчеса зорко следили за тропами в джунглях и за рекой. К счастью, пока все было спокойно, и процесс погрузки рабов продолжался. Поскольку наш второй помощник был мертв, а третий — при смерти, мне приходилось работать за троих. Даже при помощи матросов, которые так хорошо знали свое дело, как наши, совсем не просто было загнать шесть сотен тупых испуганных негров в трюм для рабов — это было потруднее, чем погрузить ирландскую пехоту на военный транспорт.

Для начала Спринг и Мэрфи прошлись по лагерю, отбирая самых лучших парней и девчонок. Их сбивали в группы по сто человек — мужчин и женщин отдельно — огромная масса вонючих, колышущихся черных тел. Все полностью обнаженные, они стояли, сидели на корточках и просто валялись на земле. Над загонами постоянно — денно и нощно — стоял сплошной гул, прерываемый ненадолго лишь когда неграм приносили лохани с какой-то бурдой. Что меня особо удивляло, так это то, как Спринг и Мэрфи не боятся разгуливать среди этих животных — всего лишь вдвоем среди сплошной испуганной черной массы, сопровождаемые только несколькими охранниками, которые по их приказу выбирали наиболее подходящие экземпляры. Если бы у черномазых была бы хоть капля смелости, они могли бы разорвать их на кусочки, но рабы лишь уныло сидели, что-то бормоча. Я вспоминал амазонок и думал, что же могло так превратить их из отважных дикарей в стадо тупых животных, — очевидно, это была одна из загадок африканского побережья. Салливан говорил мне, что, по его мнению, черные знали, что им суждено стать рабами, но будучи безмозглыми скотами, даже не думали как-либо избежать своей судьбы.

Отобранных негров отделяли от общей толпы и запирали в узкие загоны, наподобие овечьих, всех вместе. С одной стороны загоны стерегли по трое черных охранников с бичами и пистолетами. С другой стороны загона был проделан узкий проход — такой, что через него могло протиснуться не более одного человека, — охраняемый двумя самыми сильными стражами. Как только очередной негр проходил через него, охранники валили раба наземь лицом вниз подле жаровни, полной горячих углей, и двое подручных этого даго Санчеса ставили раскаленным железом клеймо на черном плече. Стоял дикий крик, и негры в загоне пытались выбраться через противоположный вход, но охранники хлестали их бичами, и очередная жертва загонялась прямехонько под раскаленное клеймо. Стоны и вой, доносившиеся из загона, — это было нечто неописуемое, и все наши, свободные от вахты, сбегались посмотреть на негров, которые рыдали перед тем, как их должны были заклеймить, а после так забавно прыгали и визжали.

Спринг лично присматривал за тем, как клеймили женщин, следя, чтобы это делали осторожно — чуть ниже локтя с внутренней стороны руки.

— Кто, черт возьми, захочет иметь черную девку с клеймом на спине? — орал он. — Даже если она не слишком смазлива, чем меньше клеймо заметно, тем лучше. Легри рассказывал мне, что нынешним американским леди на Юге уже не нравится, чтобы работницы на их плантациях были мечеными. [XXII*] Так что будьте осторожны с этими клеймами — да, да, вы двое! А вы, доктор, не жалейте жира.

Эти слова были обращены к Мэрфи, который сидел неподалеку от жаровни с объемистым бочонком свиного жира у ног. Как только очередному негру ставили клеймо, один из черных стражей подсовывал прямо под нос Мэрфи обожженное плечо или локоть. Ирландец внимательно осматривал свежую отметину, затем зачерпывал пригоршню жира и с размаха шлепал на рану, приговаривая «Это тебе, Самбо»,[43] или «Это только прибавит тебе красоты, acushla».[44] Как всегда, он был наполовину пьян и время от времени снова прикладывался к бутылке, чтобы подкрепиться, после чего начинал кричать, подбадривая все новых негров, или хрипло запевал обрывок какой-то песни. Я как сейчас вижу его, раскачивающегося на табурете, — его красное лицо блестит, сквозь распахнутую рубаху видна рыжая шерсть на груди, он раз за разом нашлепывает порции жира своей большой рукой и распевает:

Хотя десницей ще-едрой
Господь дары дай-от,
Язычник в ослепле-еньи
Хвалу камням пой-от.

К тому времени, как он покончил с дикарями, к трапу «Бэллиол Колледжа» притащили кучу деревянных клетей. Одни из них были размером шесть футов на два, другие чуть поменьше и третьи совсем маленькие. Большие предназначались как основы полок на палубе для размещения рабов, меньшие — для первого яруса полок и самые маленькие — для самого верхнего яруса. При этом внимательно следили, чтобы отделять женщин от мужчин — рослая девушка или невысокий парень могли попасть в секцию, несоответствующую их размерам, а Спринг не хотел этого. Он приказал, чтобы женщин загнали в переднюю часть первого яруса, а мужчин — в заднюю. К тому же, когда негры будут скованы, то не смогут забраться на верхние ярусы. Я не понимал, почему это невозможно, но у Спринга, без сомнения, были собственные соображения по этому поводу.

Когда открыли трюм, началась по-настоящему жаркая работенка. Я мало что знал об этом, но, поработав с матросами, которые грузили невольников, скоро понял, в чем суть дела. Как только очередного раба вталкивали в трюм, ожидающий там матрос связывал его и заставлял лечь на палубу в отведенном уголке, головой к борту судна и ногами к проходу, так что в конце концов с обеих сторон палуба была заполнена ими в два ряда. Каждый мужчина должен был уместиться на пространстве шесть футов на пятнадцать дюймов; если же пленников сжимали еще туже или приказывали лечь на правый бок, то их можно было уместить еще больше.

Это была самая тяжелая часть работы, так как негры отупели от страха, корчились от боли, которую доставляли им свежие клейма и не хотели лежать спокойно. Матросам приходилось сбивать их с ног или привязывать наиболее беспокойных веревками внутри клетей. Один из негров, здоровый, как бык, ревущий от боли, с лицом, залитым слезами, рванулся было к люку, но Салливан сбил его с ног гандшпугом,[45] пихнул на место и взмахнул кошкой-девятихвосткой, чтобы дать понять остальным, что их ожидает в случае неповиновения.

Когда всех черномазых разместили, на правый локоть каждого надели кандалы, сквозь которые пропустили тонкую цепь, так, что все они были словно нанизаны на нее. Концы цепей закрепили в носовом и кормовом концах трюма. Скоро образовалось четыре ряда негров, лежащих на палубе, а над ними еще оставалось свободное место, так что матросы могли грузить новых рабов на следующие ярусы.

Я ни в коей мере не являюсь аболиционистом, но уже к концу дня был сыт работорговлей по самые уши. Резкий мускусный запах темных тел в трюме был невыносим, жара и смрад возрастали с каждым часом, так что приходилось удивляться, как это кто-либо вообще мог выжить в этом аду. Они дергались и извивались, а мы выбивались из сил, хватая за коричневые руки и ноги, пиная их, чтобы заставить улечься поплотнее. Уже лежащие негры испражнялись прямо под себя, так что к тому времени, как работа была закончена лишь наполовину, грязь и вонь стояли неимоверные. Нам приходилось каждые полчаса подниматься на палубу, чтобы освежиться морской водой и выпить немного апельсинового сока, прежде чем снова и снова спускаться в эту ужасную яму и опять трамбовать эти потные вонючие черные тела, которые стремились забраться куда угодно, но только не туда, куда было нужно. Когда наконец-то с этим было покончено и Салливан приказал всей команде собраться на палубе, мы едва вскарабкались по трапу, готовые только упасть где-нибудь и заснуть.

Но с Джоном Черити Спрингом это было невозможно. Он должен был лично спуститься вниз и пересчитать все ряды, запинать одно черное тело на место в одном углу и вытащить на свет — в другом, пока, наконец, не был окончательно удовлетворен погрузкой. Затем он выругал нас за то, что мы позволили черномазым загадить палубу, и приказал окатить водой и ее, и трюм вместе с неграми. Обсыхать им пришлось на том же месте, где они и лежали, так что из открытых люков еще долго подымались струйки пара.

Я взглянул вниз сквозь решетчатую крышку люка и увидел незабываемое зрелище. Ряд за рядом черные тела, упакованные плотно, как сигары в коробке, обнаженные и блестящие от пота — сплошная темная масса, в которой кое-где поблескивали огоньки глаз, когда в них отражался свет. Плач, стоны и всхлипы сливались в какое-то дикое пение, которое я никогда не забуду, сопровождаемое позвякиванием цепей и шорохом тел, постоянно извивающихся в страшной тесноте, жуткая смесь запахов — мускуса, нечистот и жженой плоти.

Меня чудом не вывернуло наизнанку, чувствовал я себя скверно. Но если уж мне суждено все это — здесь и сейчас — то я выдержу, черт побери, всех этих ошпаренных негров вместе с их проклятыми джунглями. Не сомневайтесь, прискорбная слабость не в моем характере, но, думаю, что такая грубая работа все же не для меня. Представьте, сижу вот я в клубе или у себя дома, и кто-нибудь говорит мне: «Слушай, Флэш, вот тебе двадцать тысяч, если только ты не против, чтобы груз „черного дерева“ прошел Срединным проливом». Ха! Да я бы забрал деньги и глазом не сморгнув. Точно так же я и слова не скажу, если кто-то будет хлестать черномазого или поставит ему клеймо. Но всему есть предел. И если вы когда-нибудь заглядывали в трюм только что загруженного работорговца, то знаете, как выглядит настоящий ад. [XXIII*]

Я сказал об этом Салливану, и он разозлился:

— И вы думаете, что это — ад? Так? Свой первый «черный» рейс я сделал молодым матросом. Мы взяли три сотни черномазых в Галлинасе и направлялись в Рио, когда на нас наткнулся патрульный шлюп лайми.[46] Мы шли под португальским флагом, а капитаном у нас был смуглорожий даго. Он был уверен, что британцы хотят нас захватить. — Тут Салливан наклонил голову на бок и пристально посмотрел на меня. — И знаете, что сделал этот добрый христианин? Ха! Попробуйте угадать.

Я ответил, что слыхал, как работорговцы выбрасывали весь груз за борт, когда их нагонял военный корабль и все другие возможности были исчерпаны. Салливан рассмеялся.

— Наш шкипер посчитал, что на это уже нет времени. Но кроме рабов мы везли еще и пальмовое масло, и к тому же у нас было достаточно пороха. Он просто поджег судно, а мы высадились в шлюпки. Патрульный корабль так и не смог подойти близко к пылающему каботажнику, так что тот выгорел дотла и затонул — с тремя сотнями негров на борту. Я даже не пытался угадать, скольким из них посчастливилось просто утонуть. — Он снова захохотал. — Так что вы думаете? Настоящий ад здесь или он там? Ну? А еще я полагаю, вы думаете о том, что мистер Дж. Ч. Спринг — по-настоящему крутой шкипер!

Да, именно так я и думал. И если в те времена были большие свиньи, плавающие по морям, чем работорговцы, то я рад, что не встретил их. Но история Салливана снова вогнала меня в дрожь, так как напомнила, что следующим этапом нашего путешествия как раз и будет этот знаменитый Срединный пролив, со всеми опасностями перехвата патрульным кораблем, не говоря уже об ураганах и кораблекрушениях.

— Полагаете, с нами что-то мо… может случиться? — наконец, выдавил я и Салливан хмыкнул.

— Я же уже говорил о Спринге — он не теряет суда или груз. До сих пор он оставлял акул голодными. Да ни один патрульный корабль, который вздумает за нами поохотиться, просто не имеет шансов — разве что пароход, и то, если застигнет нас в мертвый штиль.

У меня в голове промелькнули ужасные видения.

— А если все же…? — спросил я.

— Если? Ну что ж, мы сразимся с ними, — безмятежно заметил он и отошел, оставляя меня испуганным до тошноты, которая была вызвана отнюдь не жарой, вонью или моей усталостью. Вспомнив свою последнюю схватку с черными амазонками, я смог очень живо представить себя в грядущем морском сражении с британским Военно-морским флотом — как раз то, что надо для успешного завершения нашего путешествия. И, клянусь Юпитером, до этого почти дошло, причем в первые же часы после того, как мы покинули этот отвратительный берег.

Следующим утром мы двинулись вниз по реке, полагаю для того, чтобы не пропустить прилив, хотя мне казалось сумасшедшим делом пытаться пройти между этих островов и вдоль отмелей в полутьме. Но Спринг знал свое дело. Он сам встал к штурвалу, и под одним лишь фок-марселем мы медленно пробирались между зелеными берегами, сопровождаемые мерными криками лотовых, едва первые рассветные лучи начали озарять темные джунгли у нас за кормой. Это была необычная картина — мы скользили почти бесшумно, сопровождаемые лишь глухим унылым бормотанием рабов, скрипом древесины или снастей и плеском разрезаемой форштевнем воды. Наконец, берега разошлись в стороны, и поднимающееся солнце осветило яркими лучами поверхность расстилающегося перед нами моря.

В своем роде это было очень красиво, но как только Салливан заревел, вызывая вахту наверх, чтобы поставить больше парусов, вся идиллия неожиданно была нарушена появлением на южных румбах небольшого корабля, похожего на военный. Он медленно шел почти параллельным нашему курсом. Случилось так, что я первым заметил этот корабль и привлек внимание нашего капитана вполне морским криком вроде: «Иисусе! Посмотрите на это!»

Спринг быстро взглянул в указанном направлении и, не раздумывая, скомандовал: «Фок и брамселя поднять, мистер Салливан», — и лишь после этого приложился к подзорной трубе.

— Флаг белой эскадры, — продолжал он далее без каких-либо эмоций, — взгляните, мистер. Я бы сказал, что это двадцатипушечный шлюп.

Салливан согласился с ним, и пока мои кишки со страху танцевали польку, эти двое стояли и смотрели на приближающийся корабль, словно это был прогулочный пароходик. Как вам известно, я немного понимаю в морском деле, но даже я разглядел, что он маневреннее нас, скользит по волнам как быстрая тень и что до него не более двух миль. Мне показалось, что путешествие «Бэллиол Колледжа» закончилось, так и не успев начаться, что только лишний раз показывает, насколько я был неопытен.

Мы наблюдали за ним в течение часа, а мои страхи все росли. Все это время мы пытались потихоньку отползти подальше от побережья, и шлюп делал то же самое, только немного быстрее, а его курс все больше склонялся на пересечку нашему. Мне показалось, что если мы будем лежать на прежнем курсе, то наша встреча станет неизбежной, и я думал, что при слабом ветре преимущество будет на стороне более легкого судна. Но Спринг оставался невозмутим; время от времени он оборачивался, тщательно рассматривал берег позади нас, яснеющее небо и перебрасывался короткими фразами с Салливаном, а затем снова переводил взгляд на шлюп и все глубже запихивал руки в карманы.

Теперь мне понятно, что он терпеливо ожидал ветра и таки дождался его, когда я уже окончательно потерял надежду. Паруса наполнились, капитан Спринг прорычал приказ и, сопровождаемые криками Салливана, матросы побежали по вантам; в этот же самый момент над водой прокатился гром пушечного выстрела и столб брызг вырос из моря в нескольких сотнях ярдов слева по носу.

— Жгите, жгите свой порох, вы, никчемные ублюдки с вонючих каботажников! — орал Спринг, перекладывая штурвал. — Поживее, мистер Салливан!

Он выкрикнул целый поток кратких, но точных приказов, «Бэллиол Колледж» слегка наклонился под первыми порывами свежего ветра, а я вдруг обнаружил, что изо всех сил вцепился в какую-то снасть и тяну ее вместе с остальными, пытаясь угадать, что с нами будет дальше.

Без сомнения, если бы я был моряком, то мог бы рассказать вам об этом подробнее, но, слава Богу, премудрости кораблевождения столь же мало известны мне сегодня, как и пятьдесят лет назад. Осмелюсь предположить также, что если бы я был боцманом Макхарти, то смог бы описать, как мы «дали ему прикурить из всех наших орудий, так что наш корабль содрогнулся от киля до клотика», и «отобрали у него ветер», а потом «положили эдак руль под ветер, подняли все паруса, и… эх, гори моя задница!»

На самом деле, пока продолжалась вся эта суета, я словно тень прилип к огромному черномазому португальцу из числа вахтенных по прозванию Лорд Пибоди и носился туда и обратно по палубе, травя и выбирая разные концы, капитан с Салливаном продолжали перебрасываться фразами на своем морском жаргоне, матросы на мачтах кувыркались как заправские акробаты и «Бэллиол Колледж» скользил вперед со все нарастающей скоростью. Послышался еще один пушечный выстрел со шлюпа, который вызвал лишь насмешливые улыбки наших парней, — я не мог понять почему, так как преследователь все приближался. Уже можно было разглядеть его флаг и фигуры людей на палубе — слишком близко, чтобы это могло показаться забавным. В промежутках между беготней за Пибоди и дерганьем за разные веревки, я заметил, что вскоре могут последовать и новые выстрелы, и успел только мысленно предать свою душу Господу нашему и подумать о том, смогу ли я рассчитывать на «Милость Королевы»,[47] заделавшись свидетелем со стороны обвинения, как капитан Спринг выдал очередную порцию приказов, как раздался ужасный треск и рев где-то наверху, среди парусов. «Бэллиол Колледж» вдруг словно провернулся на пятке с резким креном, который заставил мой желудок расстаться с завтраком и резко подвернул под корму шлюпа.

Конечно, я не понял этого маневра, но в течение следующего часа Спринг повторял его с полдюжины раз, а ветер все свежел и, несмотря на то, что шлюп повторял наши маневры, я заметил, что он понемногу отстает, — не сомневаюсь, что любой яхтсмен смог бы объяснить это лучше. Матросы кричали и смеялись, но их было почти не слышно на фоне ужасного гула, поднимающегося с нижней палубы, где рабы стонали и вскрикивали от ужаса при особо сильных кренах судна. Наконец мы снова взяли курс в открытое море, а патрульный корабль оказался далеко позади. Он все еще стремился догнать нас, но уже не представлял особой опасности.

Только тогда Спринг передал штурвал матросу и, подойдя к кормовым релингам, прочел отстающему шлюпу свой краткий катехизис, грозя кулаком и называя преследователей сукиными сынами.

— Вот куда уходят денежки наших налогоплательщиков, — орал он, — вот кто должен защищать нас от французов! Гляньте на них! Я смогу их обойти даже на угольном лихтере, латанном на блэкуоллской верфи! Quo, quo, scelesti ruitis,[48] а? Говорю вам, мистер Салливан, команда монахов лучше управится на обыкновенном плоту! Кто сегодня набирает таких идиотов на флот? Его командир, должно быть, какой-нибудь пропитанный ромом недоумок-пенсионер или, того лучше, безусый щенок, папаша которого заседает в Палате Лордов, а мамаша корчит из себя леди и увивается за лордами Адмиралтейства. Хотел бы я, чтобы вы хоть раз вышли в море под командой Забияки Уотермена [XXIV*], или поучились этому ремеслу на опиумном клипере под началом шкипера-янки с Восточного побережья и шотландского владельца! Слышите, вы, вы — паршивые лодочники из Порт-Магона! Вам бы на берегу сидеть!

Это была прекрасная речь, жаль только, что пропала даром, так как шлюп был уже на несколько миль позади; к полудню он был лишь точкой на горизонте, а побережье Африки исчезло у нас за кормой. Легкость нашего бегства во многом объяснялась тем, что Спринг хорошо знал свое дело, так как плавание у Невольничьего Берега — штука опасная, многие работорговцы были захвачены во время штилей, которые часто бывают в этих местах. Но в некоторых дельтах и устьях рек можно рассчитывать на хороший порыв ветра, и Спринг отлично знал такие места; к тому же он был первоклассным моряком и располагал отличной командой, а вместе они, похоже, были способны на все. На следующий день мы увидали еще один патрульный корабль, но прошли настолько далеко от него, что он, наверное, и не заметил нас, а Спринг даже не прервал своего обеда.

Теперь ветер дул довольно сильно, и рабам приходилось туго. Первые несколько дней они просто лежали, стеная и корчась от морской болезни, но Спринг приказал, чтобы в больших медных котлах приготовили припасенную для рабов кашу, а затем, выпоров одного из черномазых прямо в трюме, заставил его и всех остальных есть, несмотря на приступы рвоты. Мэрфи постоянно осматривал рабов, в особенности женщин, чтобы удостовериться, что никто не умер, и дважды в день из шлангов смывали все нечистоты, которые иначе могли в скором времени привести к вспышке эпидемии.

На четвертые сутки ветер ослаб, рабы почувствовали себя лучше, и коки, которые занимались приготовлением пищи для них, стали самыми занятыми людьми на судне. Единственное, чего на «Бэллиол Колледже» не жалели для своего живого груза, была пища — что, конечно же, было правильно. Спринг также настоял, чтобы рабам готовили лимонный сок, который этих черномазых приходилось заставлять пить. Поначалу они испытывали к нему отвращение, но перед выбором: сок или плеть — сразу же пили столько, сколько было нужно. Черномазые по-прежнему были перепуганы, так как даже не представляли себе, что такое океан, и не могли понять, что означает качка судна. Когда они не ели и не спали, то просто лежали в своих клетках длинными черными рядами, вопя и дико вращая глазами, словно перепуганные овцы. Все они абсолютно пали духом, так что я понимал, почему некоторые работорговцы считали их не человеческими существами, а животными. Ежедневно они выполняли странные упражнения, которые назывались «танцами». Их партиями выводили на палубу и заставляли скакать, прыгать и бегать по кругу в течение получаса. Все это делалось для того, чтобы держать их в хорошей форме, но поначалу рабам это не нравилось, и нам приходилось подгонять их линьками. Однако после нескольких раз негры сами вошли во вкус, и было странно наблюдать, как они притоптывают и дрыгаются на палубе, хлопают в ладоши и даже напевают что-то себе под нос. Те, что побойчее, даже улыбались и пучили глаза — они напоминали больших детей, забывая всю ничтожность своего существования, и просто расцветали от удовольствия, когда матросы кричали, подбадривая их. У одного из наших парней была скрипка, на которой он наигрывал джиги, и негры пытались превзойти друг друга, кривляясь в такт музыке.

Мужчины позабыли свои страхи куда быстрее женщин, которые танцевали не так весело, хотя каждый на судне всегда рад был посмотреть на их пляски. Трудно было назвать какую-нибудь из негритянок красоткой, с их приплюснутыми лицами и курчавыми шапками волос, но у них были прекрасно развитые тела, а никто из нас не видел более приличных женщин уже около шести недель. Сначала вид этих голых извивающихся тел приводил меня в возбуждение. То же было и с остальными — они облизывали губы и вполголоса интересовались, когда же, наконец, возьмется за работу наш судовой доктор?

Я понял, что это значит, когда все мы получили приказ явиться на осмотр в каюту Мэрфи, где нам предстояло раздеться, чтобы он мог проверить, нет ли у кого подозрительных прыщей, трещин, язв и прочих признаков интересных болезней, свойственных распущенным морякам. Когда все мы были признаны здоровыми, Спринг разрешил каждому выбрать себе по черной девчонке. Я предположил, что это было сделано чисто из заботы о моряках, но причиной оказалось другое: если черномазая беременна от белого, то пользуется гораздо большим спросом на рынке, так как может родить детей-мулатов. Последние ценились дороже «чистых» негров благодаря своей сообразительности. Кубинские торговцы живым товаром доверяли Спрингу, и если он гарантировал, что все черные женщины прошли через руки его экипажа, ценность груза значительно возрастала.

— Я хочу, чтобы вы обрюхатили каждую из этих телок, — сказал он. — Но делать вы это будете пристойно, слышите, salvo pudore,[49] в своих каютах. Я не хочу оскорбить взор миссис Спринг.

Для парня вроде меня это было праздником, но как оказалось, особой забавы не получилось. Я выбрал было довольно симпатичную крупную куколку — черную, как ночь, и хорошую танцорку, но она ничего не умела и к тому же воняла джунглями даже после того, как ее отмыли. Я попытался немного придать ей живости — сначала лаской, а потом и линьком, но толку с нее было не больше, чем от незамужней тетушки епископа. Однако дело есть дело, и в перерывах между нашими трудолюбивыми кувырканиями на койке я попытался удовлетворить свой интерес к иностранным языкам, способность к которым — помимо умения разбираться в лошадях — была единственным моим талантом. Обычно я ловко управляюсь с иностранными подружками по подушке, быстро обучая их английскому, но с этой, конечно, ничего не вышло — она была тупа, как берширская свинка на рынке. Так что ничего путного сказать она не могла, впрочем, мне удалось обучить ее нескольким английским словам и фразам вроде: «Моя есть леди Каролина Лэмб»[50] и «Моя есть лучший болтунишка на „Бэллиол Колледж“». Матросы оценили эти веселые шутки, а я — дьявол меня дернул — научил ее еще и одной строчке из Горация, после долгой дрессировки добившись, чтобы моя милашка произносила ее безупречно. Так что стоило ущипнуть чернокожую леди за бочок, как она сразу же пищала: «Civis Romanus sum. Odi profanum vulgus».[51]

Спринг чуть из своей шкуры не выпрыгнул, когда это услышал, и вовсе этому не обрадовался. Капитан воспользовался случаем и упрекнул меня за то, что я не отослал ее обратно в трюм, чтобы взять себе новую девчонку, поскольку он хотел, чтобы мы покрыли их всех. Я ответил, что мне неохота связываться с другими, зато эту я хоть немного обучил английскому, что тоже может поднять на нее цену.

Он разорался, проклиная мою чертову дерзость, не подумав о том, что нас может услышать миссис Спринг. Она осадила его, неожиданно заметив:

— У мистера Флэшмена верное сердце. Я поняла это, как только впервые увидела его.

Конечно же, она была сумасшедшей, но Спринг вынужден был пойти на попятный, так как она не должна была знать, что на самом деле творят с черными женщинами. Но он все же позволил мне оставить леди Каролину Лэмб.

Наше плавание начинало становиться приятным, так как ветер дул достаточно сильно, чтобы обеспечивать нам хорошую скорость и в то же время не причинять особого беспокойства неграм. Их здоровье по-прежнему оставалось в норме, без смертельных исходов, что очень радовало Спринга. Работа на палубе была легкой, как и на всяком быстроходном судне при попутном ветре, и находилось время просто посидеть, наблюдая за летучими рыбками и слушая, как матросы травят свои байки. Мое уважение к ним значительно возросло после нашей встречи с английским шлюпом, которая подтвердила предположение, что это не какие-нибудь портовые крысы, которые только и думают о том, чтобы затеять поножовщину, а первоклассные моряки. А я уже знал, что время, проведенное за слушанием рассказов людей, которые хорошо знают свое дело, никогда не пропадает втуне.

Как всегда, стоило мне подумать, что можно, наконец, проводить время в свое удовольствие, случилось нечто, вытеснившее все мысли у меня из головы, даже мои мечты об Элспет и о том, как я вернусь домой после, надеюсь, не слишком долгого отсутствия и прижму к ногтю старикашку Моррисона. То, что случилось, на первый взгляд было не слишком значительным и не вполне неожиданным, но в дальнейшем именно это событие помогло мне обрести свободу, а возможно, и сохранило саму жизнь.

На седьмой день, после того как мы отошли от побережья Дагомеи, Мэрфи зашел ко мне и сказал, что мне нужно сейчас же зайти к Комберу, который умирает. С тех пор как мы вышли в море, он лежал в небольшом закутке кормовой каюты, неподалеку от окна, и миссис Спринг ухаживала за ним.

— Ему конец, — откровенно заметил Мэрфи, дыша перегаром, — бедный малый! Думаю, его кишки загнивают; возможно, это чертово копье было отравлено. Так или иначе, он хочет видеть вас.

Не знаю почему, но я пошел и как только увидел Комбера, то понял, что вскоре нам наверняка придется накрыть его Юнион Джеком.[52] Лицо раненого пожелтело, под глазами залегли огромные темно-багровые круги, он хрипло и тяжело дышал. Комбер лежал на койке, его наполовину высунувшаяся из-под одеяла рука напоминала птичью лапу. Бедолага едва слышно попросил меня закрыть двери, и я опустился на табурет, стоявший рядом с его ложем.

Некоторое время он молча лежал, бездумно глазея на солнечные лучи, падавшие из открытого окна, а затем спросил очень слабым голосом:

— Флэшмен, ты веришь в Бога?

Чего-то подобного я и ожидал; Комбер не был первым умирающим, у чьей постели мне довелось побывать, а все они раньше или позже становятся религиозными. Ничего не остается, как только не обращать внимания и пусть болтают, что им вздумается. Умирающие любят поговорить. В общем, чтобы подбодрить Комбера, я, конечно, сказал ему, что, вне всякого сомнения, Бог существует. Некоторое время он переваривал это, а затем спросил:

— Но ведь если есть Бог и Небеса, значит должны быть и дьявол с адом? Так ведь?

Это я тоже слыхал раньше. Так что, продолжая играть роль преподобного Флэши, я объяснил ему, что на счет этого нет единого мнения. В любом случае, сказал я, если ад и существует, то вряд ли в нем может быть хуже, чем жить на земле, — в последнее, кстати сказать, лично я не верил ни минуты.

— Но ад существует! — крикнул он, глядя на меня лихорадочно блестящими глазами. — Я знаю, это — ужасное огненное пекло, в котором проклятые грешники будут гореть целую вечность! Говорю тебе, Флэшмен, я знаю это!

Я мог сказать ему, что к подобным видениям может привести разглядывание картинок из «Священной Войны» Баньяна,[53] которые, помнится потрясли мое юное воображение, когда я впервые их увидел. Но я снова подыграл третьему помощнику, отметив, что если такой ад и существует, то предназначен исключительно для закоренелых грешников, к которым сам Комбер не относится.

Он кусал себе губы от боли в ране, а его голова металась по подушке.

— Но ведь я — грешник, — простонал раненый, — ужасный грешник. О, боюсь мне будет отказано в искуплении! Спаситель отвернется от меня, я знаю это.

— Ну, я в этом не уверен, — заметил я, — ты же знаешь, что работорговля — не смертный грех.

Он снова застонал и прикрыл глаза.

— Нет такого греха на моей совести, — наконец произнес он сбивчиво, так что я так и не понял, о чем идет речь, — это мое слабое тело предало меня. У меня так много грехов: я нарушил Седьмую заповедь…

Насчет ее содержания я не был точно уверен. Подозреваю, речь в ней шла о волах и другом домашнем скоте, что было явно не к месту, но от человека на грани агонии можно еще и не того ожидать.

— Что тебя тревожит? — спросил я.

— В этой… этой деревне… — едва выговорил он, произнося слова с большим усилием, — эти… эти женщины. О, Боже… Горе мне! Я следил за ними… Я хотел обладать ими… в моих помыслах… я смотрел на них, как Давид смотрел на Вирсавию. Я желал их, страстно, похотливо, грешно… о, Флэшмен, я виноват… в Его глазах, я…

— Да ладно, — сказал я, потому что меня все это уже начало утомлять, — за это ты в ад не попадешь. Если бы за это отправляли в чистилище, оно бы давно переполнилось — я бы не удивился, встретив там все человечество, с коллегией кардиналов включительно.

Но он все еще бормотал что-то о плотском грехе, а затем, как и все кающиеся грешники, решил, что все-таки прав, и взял меня за руку — его рука при этом была сухой, как вязанка хвороста.

— Ты хороший парень, Флэшмен, — сказал он, — ты облегчил мои страдания.

Меня все мучила мысль, с чего это он так убивается. Если бы на моей совести не было ничего тяжелее работорговли и подглядывания за аппетитными задницами, то я умер бы счастливым и все тут. Но этот бедняга, похоже, слишком буквально воспринимал Библию, поэтому так и мучился.

— Ты действительно веришь, что я буду спасен? — лихорадочно бормотал он. — Мне будет даровано прощение, правда? Нас так учили — что мы сможем смыть грехи наши кровью агнца.

— Выбрось это из головы, старина, — предложил я, — это все только книжная выдумка. А сейчас…

— Не уходи, — умоляюще проговорил он, цепляясь за мою руку. — Ты же знаешь, Флэшмен, я умираю… уже немного осталось…

Я спросил, не хочет ли он, чтобы к нему заглянула миссис Спринг, но Комбер только покачал головой.

— Я еще кое-что… должен сделать… сначала. Подожди немного, мой дорогой друг.

И я ждал, хотя больше всего на свете хотел бы убраться из каюты. Он задышал тяжелее, чем раньше, всхлипывая, точно старая помпа, но, очевидно, собрался с силами, потому что вдруг снова открыл глаза и пристально посмотрел на меня.

— Флэшмен, — спросил он с нажимом, — как ты попал на борт этого судна?

Это несколько озадачило меня, и я начал было рассказывать Комберу всю историю (конечно же, ее хорошо отредактированную версию), но он оборвал меня.

— Это случилось против твоей воли? — он почти умолял.

— Ну, да. Я и не предполагал…

— Тогда ты тоже… о, во имя Господа, скажи мне правду… ты ненавидишь это отвратительное рабство?

Ого, подумал я, что ж такое? И ответил очень умненько.

— Ага, — сказал я, — я его ненавижу.

Уж больно мне хотелось посмотреть, что из всего этого выйдет.

— Слава Богу! — воскликнул Комбер. — Слава Богу! — И затем: — Поклянись, что о том, что я тебе расскажу, ты и слова не обронишь никому больше на этом проклятом судне.

Я истово поклялся, и Комбер вздохнул с огромным облегчением.

— Моя перевязь, — пробормотал он, — вот здесь, на груди. Да, возьми ее… и разрежь… там, возле пряжки.

Заинтригованный, я осмотрел находку. Ремень был широким и тяжелым, сшитым из двух слоев кожи. По совету Комбера я поддел несколько стежков моим ножом, и две полоски кожи разошлись. Между ними лежал туго сжатый тонкий клеенчатый пакет. Я начал открывать его, и мне вдруг показалось, что со мной недавно уже было нечто подобное. Я вспомнил, как распарывал подкладку моего собственного сюртука, сидя рядом с Йотуншлухтом, а де Готе лежал передо мной, стоная от боли в раздробленных на ноге пальцах. Неужели все это было лишь несколько месяцев тому назад? Казалось, что с тех пор прошла целая вечность… Затем пакет раскрылся, и внутри него я обнаружил два листочка бумаги. Я развернул первый из них и уставился на печать с якорем в его углу и под ней слова:

«Лейтенанту Королевского флота Бичемпу Миллуорду Комберу. Сим вам предлагается и предписывается…»

— Боже милостивый! — воскликнул я. — Да вы королевский офицер!

Комбер попытался кивнуть, но его рана, очевидно, снова дала о себе знать, так как он дернулся и застонал.

— Прочти, — прошептал он.

«… немедленно прибыть к секретарю Торгового Совета и получить от него или иного официального лица по его указанию, инструкции и приказы, в соответствии с которыми вам следует действовать и предпринимать все действия, которые секретарю представится целесообразным на него возложить, против лиц, замешанных в богопротивной и незаконной перевозке рабов с побережья Гвинеи, Берега Слоновой Кости, Грэйна, Того, Дагомеи, Нигера и Анголы в Америку. Вам надлежит строго подчиняться и исполнять все указанные инструкции и приказы так же, как если бы они исходили непосредственно от Их Светлостей лордов адмиралтейства или других высших офицеров, находящихся на службе Ее Величества».

Бумага была подписана «Окленд».

Другая бумага, от Торгового Совета, была чем-то вроде паспорта, требующего от всех официальных лиц, офицеров армии и флота и прочих, состоящих на службе Ее Величества, а также от иностранных правительств оказания лейтенанту всей необходимой помощи, которая будет возможна, и т. д. и т. п. — но была не менее солидной, чем первая, поскольку ее подписали не только президент Совета, Лабучер, но и мой старый приятель Т. Б. Маколей, в качестве казначея, а также какой-то лягушатник от имени торгового флота Франции.

Я воззрился на эти бумаги, с трудом понимая, о чем идет речь, а затем перевел взгляд на Комбера. Он лежал с закрытыми глазами и подергивающимся лицом.

— Так ты шпион, — наконец сказал я, — шпионишь за работорговцами!

Он открыл глаза.

— Ты… можешь это называть и так. Если помощь этим бедным созданиям называется шпионажем, то я горжусь тем, что я шпион. — Он сделал большое усилие, почти задохнувшись от боли, и повернулся ко мне. — Послушай меня, Флэшмен… я скоро умру… скоро. Даже, если ты смотришь на это иначе, чем я… не как на богоугодное дело… ты все равно джентльмен и офицер. К тому же ты один из учеников Арнольда… настоящих паладинов. Ради Бога, скажи, что поможешь мне! Чтобы вся моя работа… моя смерть… не пропали даром!

Он был покрыт холодным потом, протянул ко мне руку, его глаза блестели.

— Ты должен… во имя чести… и — ох, ради этих бедных заблудших черных душ! Если бы ты видел то, что довелось увидеть мне… нужно помочь и Бог простит меня. Ты должен помочь им, Флэшмен, — сами они не могут спастись. Их разум не похож на наш. Они слабые и глупые и готовы молиться на таких мерзавцев, как Спринг… Но и у них есть душа… а работорговля проклята в глазах Господа! — Он попытался приподняться. — Скажи, что поможешь мне… для спасения несчастных!

— Что мне нужно сделать?

— Возьми эти письма, — голос Комбера все слабел, и я видел струйку крови, стекавшую на одеяло, очевидно его рана снова открылась от излишнего напряжения. — Еще… у меня на груди, здесь, под полотняной рубашкой… пакет. Копии счетов Спринга… последний рейс. Я взял несколько из них… и хотел закончить этим рейсом. Письма тоже — это улики против него… и остальных. Ради Бога, передай их в Адмиралтейство или американским военным морякам… О, милостивый Боже!

Застонав, Комбер откинулся на подушки, но несмотря на это, я обшарил его грудь и достал еще один тонкий пакет, зашитый в клеенчатую обертку. Я быстро засунул его и обе предыдущих бумаги себе в карман и снова склонился к нему.

— Что дальше, парень? Есть ли на судне еще такие, как ты, агенты, офицеры или что-то в том же духе?

Но Комбер лежал молча, время от времени постанывая и дыша короткими резкими толчками. Я прикрыл ему грудь и присел рядом, в ожидании пока он снова очнется. Спустя некоторое время умирающий опять что-то забормотал. Я наклонился поближе, но прошло несколько мгновений, прежде чем мне удалось разобрать, что он говорит, вернее пытается напевать. Лишь легкий шепот срывался с его губ — это была грустная коротенькая песенка «Такая милая и верная девчушка», которая сейчас более известна под названием «Дэнни-бой».[54] Я сразу понял, что это была песня, которую в детстве мать Комбера напевала ему, чтобы малыш заснул, — он чуть улыбнулся, не открывая глаз. Я готов был пнуть его от злости — если бы Комбер потратил меньше времени на всю эту чепуху про свою бессмертную душу, адское пламя и свой долг, то успел бы больше рассказать про свою миссию. Не то чтобы я слишком волновался за ее результат, но любые сведения такого рода не повредят, когда ты всецело зависишь от парня вроде Спринга. Но Комбер продолжал напевать свою песенку и, казалось, не собирался больше посвящать меня в другие подробности.

Будьте уверены, когда он закончил песенку, то начал бормотать: «Мама… Салли… да, мама… холодно…» — полная чушь. С ума можно сойти! Конечно же, мое поколение было слишком окружено материнской заботой, правда, меня это миновало — как вам известно, моя мать умерла, когда я был еще маленьким, и я по-настоящему никогда ее и не знал. В этот момент у меня промелькнула мыслишка: а что я сам произнесу перед тем, как покинуть этот мир? Чье имя произнесут мои немеющие губы? Моего отца? И сразу же я представил себе его опухшую рожу и хриплый голос. Элспет? Я сомневался в этом. Какая-нибудь другая женщина — Лола, Наташа, или Женщина, Разгоняющая Облака, или Леони, а то и леди Белой Ивы, а может быть… нет, перечислять всех — времени не хватит. Ну, ладно, поживем — увидим. Мне вспомнился молодой Гарри Ист, который (когда то, что от него осталось тащили на носилках в Канпуре) все твердил: «Скажите доктору». Все думали, что он имеет в виду хирурга, но я-то знал, что дело в другом. Он имел в виду Арнольда, мысль о котором могла послужить умирающему утешением, ибо по сравнению с ним сам дьявол покажется душкой.

Пока я так размышлял, дыхание Комбера становилось все слабее, и, наконец, я увидел, как тень смерти опустилась на его изможденное лицо (это такие глубокие тени — от висков и крыльев заострившегося носа к подбородку, я видел их много раз), и он умер. Я натянул одеяло ему на лицо, обшарил его карманы и сундучок, но не нашел ничего особенного, кроме футляра для карандашей и хорошего складного ножа, которые оставил себе, и затем поднялся наверх, чтобы доложить Спрингу.

— Ну, что, он наконец сдох? — таким было христианское милосердие капитана. — Ну, ладно — отпе сарах movet urna nomen.[55] Не стоит полагать, что это большая потеря. «Блэкуоллский манер» — вот его стиль. [ХХV*] Неплохой был моряк, но лучше бы ему служить на судне Ост-Индской компании, чем заниматься нашим делом. Можете сказать парусному мастеру, чтобы запаковал его, а похороним завтра.

И он вернулся к обозреванию горизонта в подзорную трубу, а я быстренько улизнул, чтобы обдумать важные новости, которые узнал от умирающего Комбера. Конечно, тот факт, что он работал на Адмиралтейство против работорговцев, был чрезвычайно важен, но, клянусь жизнью, я ума не мог приложить, какую пользу можно извлечь из этого для себя лично. Если не считать гражданских чувств, к которым он взывал, я не видел особой разницы в том, попадут ли его драгоценные свидетельства в руки лордов Адмиралтейства или нет. Более того, мне казалось, что если эта информация будет использована против «Бэллиол Колледжа» и его хозяина, вся наша компания попадет за решетку, вместе с Гарри Флэшменом, несмотря на то, что он оказался на борту против своего желания. Но все же и то, что я узнал сам, и свидетельства Комбера как-нибудь могли бы пригодиться — так что я пока прибрал его бумаги подальше от любопытных глаз.

Так мне это дело тогда представлялось, поэтому я взял оба его письма и в полной секретности, у себя в каюте, зашил их в свой пояс. Я долго размышлял над пакетом, зная, что тайны его содержимого смертельно опасны для каждого, кто с ними ознакомится. Если только Спринг когда-нибудь найдет их у меня, я мигом окажусь за бортом с перерезанной глоткой. Но в конце концов любопытство взяло надо мной верх. Я аккуратно открыл их — так, чтобы можно было после снова запечатать — и внимательно изучил содержимое.

Спору нет, это был первоклассный товар. Все счета Спринга за 1847 год — сколько негров было загружено, сколько продано в Роатане, а сколько — в Заливе Свиней, имена покупателей и торговых агентов, а также полный перечень сделок, цен и переводов на английские и американские банки. Этого бы вполне хватило, чтобы вздернуть старину Джона Черити не один раз, а по меньшей мере десяток. Комбер также значился в этих письмах и, в то время как большинство из них были зашифрованы, лишь незначительная их часть была написана на английском. Одно из них было от лондонской фирмы, которая поставила товары для этого нашего рейса, другое — от нью-йоркской адвокатской конторы, которая, по-видимому, представляла интересы американских инвесторов (Комбер снабдил его пометкой «Интересы в США, собственники») и — о, неожиданность! — документ о передаче «Бэллиол Колледжа» от американской судостроительной компании «Браун и Белл» лондонскому концерну, среди директоров которого я нашел и имя некоего Дж. Моррисона. Я чуть не завопил от восторга, увидев это, — я не мог даже представить, о чем себе думал Спринг, держа на борту столь убийственную улику, но она-таки была здесь! Я нашел имя Моррисона, упомянутого еще в одном письме, и еще множество знакомых имен — всего этого было недостаточно, чтобы повесить его или их всех, но я был уверен, что заставлю их раскошелиться, лишь бы не допустить, чтобы эти бумаги были выставлены на публичное обозрение.

Теперь уж я держал своего тестюшку в кулаке! Сознание этого было подобно теплой ванне. При помощи этих бумаг, вернувшись домой, я сумею прижать эту маленькую акулу, так что она никуда не денется. Теперь уж мне не придется прозябать в бедных родственниках, доказательства, которые я держал в руках, могли уничтожить его репутацию — и коммерческую, и социальную, а возможно, и упрятать в тюрьму. Платой же за мое молчание будет свободный доступ к его денежным мешкам. Клянусь Богом, я буду обеспечен до конца жизни! Место в Парламенте? Ну, по крайней мере мне обеспечено место в совете директоров компании моего тестя — и его собственная подобострастная вежливость для разнообразия. Да он проклянет тот день, когда обманом завлек меня на борт этого вшивого работорговца!

Радостно хихикая, я снова завернул бумаги в клеенку и бережно зашил их в подкладку моего сюртука. Здесь они и останутся до тех пор, пока я доберусь до дома, где и использую их для роста моего благосостояния и к посрамлению Моррисона, — примерно так рассуждал я, шагая по палубе, и все это случилось благодаря моей христианской доброте, выразившейся в том, что я выслушал Комбера на его смертном одре и постарался скрасить его последние минуты. Что до этого, то сомнений быть не могло: за милосердие всегда воздается сторицей.

Комбер не был похоронен на следующий день, поскольку накануне ночью умер один из рабов, и когда на рассвете вахтенные нашли его, то, естественно, бросили тело на завтрак акулам. Спринга это почему-то привело в ярость. Он не хотел хоронить белого покойника в море в тот же самый день, когда за борт бросили черного, что было немного странным, но большинство матросов постарше согласились с капитаном. Это меня несколько уязвило — если мне доведется сыграть в ящик, они могут похоронить меня хоть с целым племенем Тимбукту, но вот другие смотрели на эти вещи по-иному. Спринга теперь выводили из себя любые мелочи вроде этой, и когда мы, наконец, следующим утром собрались похоронить Комбера и его тело, аккуратно зашитое в парусину, было уложено на наклонную доску, наш придирчивый командир просто впал в бешенство из-за того, что никто не догадался накрыть труп англичанина флагом. И это, заметьте — на работорговце, только что отошедшем от берегов Дагомеи. Так что нам всем со снятыми шляпами пришлось дожидаться, пока Луни принесет нужный флаг из кладовой, капитан Спринг расхаживал туда-сюда с требником под мышкой и проклинал эту вынужденную задержку, а миссис Спринг сидела тут же со своим аккордеоном. В честь этого торжественного случая на ней была шляпка с цветами, повязанная черным траурным шарфом, а лицо ее, как обычно, светилось безразличным дружелюбием.

Луни, наконец, приплелся и, представьте себе, приволок бразильский флаг. Мы, кстати, как раз плыли под точно таким же, поскольку как раз проходили Срединный пролив. [XXVI*] Полагаю, он думал, что все сделал правильно, но Спринг впал в полное бешенство.

— Да лопни твои паршивые глаза! — завопил капитан. — Уберите ко всем ч…тям эту даговскую тряпку! Вы что, хотите похоронить под этим барахлом англичанина?!

С этими словами он сбил Луни с ног, а затем пинком отправил его в шпигат. Спринг разразился страшной руганью, так что шрам на его лбу опять побагровел. Наконец, один из матросов принес Юнион Джек, и мы пустили его в дело. Капитан исторгнул из себя речь, требуемую церемонией, тело скользнуло по доске и с плеском исчезло в волнах, миссис Спринг растянула мехи, а мы все запели «Скалу веков». Наше «аминь!» еще не успело растаять в воздухе, как Спринг снова подошел к несчастному Луни и отвесил ему такого пинка, что тот пролетел через открытый люк прямо на нижнюю палубу. Я часто думал: насколько бы поучительно было нашим студентам-богословам посмотреть, как на «Бэллиол Колледже» отдают последние почести мертвым.

В общем, это был только еще один пример, который я привел, чтобы показать вам, каким сумасшедшим был Спринг. Полагаю, что сие событие осталось в моей памяти только потому, что следующие несколько недель не баловали нас яркими впечатлениями. Это может показаться чем-то весьма необычным, если говорить о прохождении судна работорговцев Срединным проливом, но стоит вам самому попасть в подобные условия, как вы начинаете ногти грызть со скуки. У меня было совсем немного дел — стоять вахту, помогать в организации танцев рабов и продолжать обучение леди Каролины Лэмб. Она повсюду сопровождала меня и теперь носила полотняное платье, сшитое парусным мастером, на случай, если попадется на глаза миссис Спринг, как будто та никогда раньше не видела голых черномазых. Самой леди Каролине Лэмб на условности было наплевать, и стоило ей оказаться в моей каюте, как она мигом сбрасывала платье и забиралась с ногами на койку. Там она и сидела — неподвижная, как черная статуя, в ожидании, когда ее начнут учить — тем или иным способом.

Еще одним моментом, который я должен отметить, поскольку он позже оказался важным, было поведение Луни. Не знаю, привела ли к этому выволочка, которую устроил своему стюарду Спринг, но после смерти Комбера Луни как будто стал совсем другим человеком.

Раньше он был смирным, счастливым идиотом, а теперь стал угрюмым, шарахался, если кто-то заговаривал с ним, и все больше прятался по углам, бормоча что-то себе под нос. Я несколько раз мягко попытался было убедить его прекратить это, но он лишь плакал и мычал, содрогаясь при одном только упоминании имени Спринга.

— Он — дьявол, — пищал Луни, — прок…тый дьявол! Он убьет нас всех! Он уже… — и уползал, ругаясь и жалко хныча, чтобы затаиться где-нибудь.

Даже Салливан, относившийся к нему мягче, чем остальные, не смог убедить несчастного вернуться к исполнению обязанностей стюарда, и прислуживать Спрингу в его каюте пришлось китайцу, помощнику повара.

Насколько я помню, так мы плыли на запад, а затем на северо-запад около месяца, пока однажды утром не оказалось, что мы уже пересекли Атлантический океан и вошли в Карибское море. Все это начинало мне нравиться, так как стояла прекрасная погода и мне уже не приходилось натягивать свитер, но теперь на судне произошли некоторые изменения. Так, начались ежедневные артиллерийские учения с нашими длинноствольными девяти- и двенадцатифунтовками, что показалось мне зловещим и вызвало растущее оживление среди матросов. К тому же, если раньше люди, свободные от вахты, могли бездельничать, то теперь они должны были внимательно наблюдать за горизонтом и следить за ветром. Спринг или Салливан постоянно находились на шканцах с подзорной трубой; каждый раз, когда показывалось крупное судно, Спринг приказывал, чтобы пушки были заряжены и возле них наготове стояли матросы. Погода становилась все более жаркой, а прохладные ночи — все короче, так что смрад, поднимающийся с заполненной рабами нижней палубы, буквально сбивал с ног и даже в постоянном бормотании и завывании нашего живого груза слышались, как мне казалось, более глубокие, тревожные ноты. Как мне стало известно, именно в этих местах и случались бунты рабов, поскольку к тому времени многие из них обычно умирали (к счастью, на нашем судне до сих пор пришлось бросить за борт всего пятерых), а остальные становились угрюмыми и, наконец, ими овладевало отчаяние. Раньше чувствовался только их испуг и убожество, но теперь мы ощущали, как внизу закипает слепая ненависть. Это было заметно по тому, как они угрюмо озирались по сторонам во время танцев, опустив голову и выкатив глаза, в то время как матросы стояли вокруг с ружьями в руках, а легкие пушки были заряжены и направлены на палубу, чтобы очистить ее в случае необходимости.

Я как мог пытался держаться подальше от этих мрачных черных скотов; даже акулы за бортом и те выглядели не такими опасными, а нас всегда сопровождало с полдюжины этих морских страшилищ, которые надеялись поживиться очередным сброшенным за борт телом. Их темные вытянутые силуэты, скользящие в толще воды, были хорошо видны даже на глубине нескольких саженей. Но за последнюю неделю плавания вдоль побережья старого испанского Мэйна не один я превратился в сплошной комок нервов. Похоже, даже Спринг стал осмотрительнее, поскольку, вместо того чтобы плыть на северо-запад, к Наветренному проливу и далее к нашему предположительному пункту назначения, который, судя по всему, располагался где-то на северном побережье Кубы, он повернул почти прямо на запад, к Москитному Берегу, бывшему в те времена почти столь же забытым Богом местом, что и побережье Африки, которое мы перед этим покинули. Я разглядел его лишь как легкую темную полоску далеко по левому борту, но тяжелый запах окутал судно точно одеяло. Смола пузырилась в швах судовой обшивки, а ветер, казалось, вырывался прямо из огнедышащей печи. К тому времени, когда мы зашли в бухту Роатан, которую вы можете найти на карте островка Ла-Баия, что вблизи побережья Гондураса, наше осторожное судно было насквозь прожарено солнцем, зато нас не заметил ни один патрульный корабль янки или судно испанской береговой охраны. [XXVII*]

Мы бросили якорь в этом огромном расчетном центре всех африканских работорговцев, где шхуны с Берега Слоновой Кости, балтиморские клиппера и ангольские барки, свободные торговцы с Пролива и бразильские пираты — все находят себе место для стоянки в широкой бухте, а береговые лодки и другие маленькие суденышки вьются вокруг них, как водомерки на пруду. Даже вонь нашего собственного трюма, набитого рабами, меркла, побежденная невыразимым смрадом, доносящимся из огромных выгородок и загонов, которые рядами выстроились на берегу и даже сбегают вплоть до самых пирсов, купающихся в зеленой воде бухты. Трудно поверить, что такие места, как это, существуют на свете, пока не увидишь его своими глазами и не почуешь собственным носом, со всем многообразием населяющего его отребья — черные и полукровки всех сортов, торговцы из Рио с закрученными усами, пистолетами за поясом и серьгами в ушах, словно буканьеры со страниц старой книги, янки с Восточного побережья, в цилиндрах и с сигарами, торчащими из-под усов подобно острым кремневым пикам; докрасна загоревшие английские моряки, на некоторых из которых еще уцелели потрепанные широкополые флотские шляпы; индейцы с выдубленными ветром лицами и ножами, болтающимися в кожаных ножнах на шее; шкипера — лягушатники и даго, в расшитых куртках и пестрыми шарфами на головах и сотни негров, всех размеров и оттенков — и все это болтает, кричит и спорит на половине языков мира. Одно объединяет их — все они живут за счет работорговли.

Лучше всего мне запомнился огромный детина в грязно-белых коленкоровых штанах и широкополой панаме, который стоял в одной из подошедших к нам береговых лодок, и, задрав вверх свою красную рожу, ревел в ответ кому-то, поинтересовавшемуся свежими новостями:

— Ты что, не слышал? На тихоокеанском побережье нашли золото! Да, да, настоящее золото! Представь себе, они его гребут лопатой — только успевай подбирать! Прикинь, говорят, самородки попадаются величиной с кулак. Столько золота никто никогда раньше не видал! Золото — в Калифорнии! [XXVIII*]

V

В Роатане мы высадили всех рабов, согнав их в большие лихтеры, на которых надсмотрщик-даго ловко сбивал их в плотное стадо, как овец, пока на корме, у бизань-мачты, Спринг вел деловые переговоры с полудюжиной прибывших на борт перекупщиков. Под тентом на верхней палубе был накрыт стол, и миссис Спринг разливала чай и предлагала бисквиты всем, кто хотел бы их попробовать, то есть самому Спрингу и маленькому вертлявому французику в длинном сюртуке из тафты, взгромоздившемуся на стул и пытающемуся изящно отхлебывать чай из чашки, в то время как чернокожий мальчик, стоя у него за спиной, отгонял мух. Остальными перекупщиками были трое засаленных даго в грязных лохмотьях, которые предпочитали ром, огромный голландец, с лицом, похожим на прокисший пудинг, который пил джиновый пунш, и смуглый янки, который вообще ничего не пил.

Все они быстро прошлись по невольничьей палубе, прежде чем с нее согнали негров, и теперь, когда пришло время обсуждать сделку и торговаться со Спринтом, даго возбужденно болтали, зато остальные трое были молчаливы и настроены по-деловому. Наконец они разделили между собой все шесть сотен черномазых по среднему курсу девять долларов за фунт — что в общем составило около семисот-восьмисот тысяч долларов за всю партию груза. Ни одна монета при этом не перешла из рук в руки, ни одной бумаги не было подписано, ни одной квитанции не было выдано или получено. Спринг просто сделал несколько быстрых пометок в записной книжке — и, осмелюсь предположить, что единственными трансакциями, последовавшими за этим, стали лишь денежные переводы на счета в респектабельных банках Чарльстона, Нью-Йорка, Рио и Лондона.

Негры, которых мы выгрузили, будут перепроданы: некоторые — владельцам плантаций на Мэйне, но большинство — в Соединенные Штаты Америки, как только контрабандистам удастся прорвать морскую блокаду и продать черномазых на рынках Мобиля или Нового Орлеана, но уже в три раза дороже, чем они заплатили за них нам. Если вспомнить, что весь товар, который мы отдали за этих негров Гезо не стоил и пары тысяч фунтов, то неудивительно, что работорговля так процветала в сороковых. [XXIX*]

Как я сказал, мы продали всех своих рабов. Но на самом деле у нас осталась леди Каролина Лэмб. Спринг решил, что если я преуспею в обучении ее английскому языку, то она пригодится в качестве переводчика в следующих рейсах. Подобные рабы были особенно ценными, а в прошлом рейсе переводчика у нас не было. Я был не против — это помогало убить время и чувствовать себя так, будто получил хоть небольшую, но награду.

Спринг присоединил к ней еще с дюжину метисок и квартеронок, присланных на борт перекупщиками, которые хотели отправить их в Америку. Их дальнейшей судьбой были бордели Нового Орлеана. После некоторых размышлений Спринг согласился довезти их до Гаваны, где мы должны были взять груз для обратной дороги домой. Эти смуглые шлюхи разительно отличались от черномазых, составлявших наш прежний груз, — они были грациозными, нежными созданиями того сорта, который называют «лакомыми кусочками» и обычно используют только для работы по дому. Я бы отдал двадцать леди Каролин Лэмб за одну такую красотку, но это было невозможно. Эти женщины не были скованы, так как их было немного, и они в любом случае не могли доставить нам беспокойства.

В Роатане мы пробыли недолго. Рабы из берегового лагеря поднялись на борт с грузом лимонов и выдраили нашу невольничью палубу, а затем промывали ее и полки для рабов морской водой целых двадцать четыре часа, прежде чем Спринг был удовлетворен результатами их работы. Как заметил один из матросов, теперь там можно было даже обедать прямо с палубы, впрочем, мне это было безразлично. После этого мы подняли паруса и двинулись к северу, по направлению к Юкатанскому проливу, и думаю, впервые с того времени, как моя нога ступила на палубу этого ч-ртового судна, я немного расслабился. Мы больше не были работорговцем — не считая, конечно, тех нескольких девок, которых мы везли с собой, — мы сменили шкуру. Теперь оставалось только зайти в Гавану, а там — уже и домой. Так что через два-три месяца я снова окажусь в Англии, скандал с Брайантом — каким незначительным казался он мне теперь — будет забыт, и я снова смогу увидеть Элспет. Клянусь Юпитером, да к тому времени я уже стану отцом! Кто-нибудь, конечно, станет им на самом деле, но по крайней мере я буду таковым считаться. Неожиданно я почувствовал возбуждение, и побережье Дагомеи, вместе со всеми ужасами реки в тех диких джунглях, начало казаться мне лишь ночным кошмаром, которого на самом деле никогда не было. Англия, Элспет, мир в душе — что же еще? Ну ладно, подумаю об этом, когда придет время.

Конечно, я должен был все это предвидеть. Стоило мне решить, что все беды закончились, и поздравить себя с этим, как на меня сразу же обрушивались новые несчастья, и я вдруг обнаруживал себя бегущим изо всех сил, так что кишки подкатывали к горлу, а за мной по пятам неслась неумолимая Немезида. На сей раз Немезида приняла облик маленького щеголеватого шлюпа под американским флагом, который появился на юго-западе, когда мы были уже в трех днях пути от Роатана, а Куба была уже прямо по нашей правой скуле. Само по себе это еще ничего не значило — Спринг прибавил парусов, и мы продолжали наш путь, склоняясь на северо-восток. А затем из-за мыса Сан-Антонио, всего в двух милях впереди по курсу, вдруг показался бриг, также со звездно-полосатым флагом, трепещущим на верхушке мачты, и мы оказались в ловушке, лишенные возможности удрать и, по крайней мере в моем случае, не имея особого желания драться.

Но только не Джон Черити Спринг. Он круто развернул «Бэллиол Колледж» и попытался обойти шлюп с запада, но на этом галсе мы слишком сблизились с ним, и вскоре над баком американца показался клубок дыма, а следом ядро подняло фонтан голубой воды у нас слева по носу.

— К бою! — заорал наш капитан, и пока Салливан распоряжался на палубе, матросы выдвинули пушки, а маленький шлюп между тем подкрался еще ближе и еще одно ядро плюхнулось у нас перед носом.

Исходя из моего опыта, наилучшей позицией, которую только можно занять в морском бою, был какой-нибудь уютный уголок за крепкой дубовой балкой, расположенный как можно глубже в трюме, по дальнему от неприятеля борту. Я исчез в главном люке, прежде чем раздался первый выстрел наших пушек, и вскоре оказался на невольничьей палубе, среди дюжины желтых шлюх, которые, испуганно повизгивая, жались по углам. Я принял важный вид и приказал им заткнуться и сидеть тихо, а в это время пушки загремели вновь, откуда-то со стороны носа раздался страшный удар и треск — туда угодило очередное ядро янки. Девчонки завизжали, а я заорал на них, размахивая ножом. Одна из них, плача, побежала по качающейся палубе, закрыв лицо руками. Я схватил ее и прижал к себе. Это был лакомый кусочек, и я потратил изрядное время, прежде чем мне удалось вернуть ее на место, к ее товаркам, как вдруг в люке появилась голова Салливана, и он заорал:

— Какого дья…ла ты здесь делаешь?

— Предотвращаю восстание рабов! — пояснил я.

— Что? Ты, трусливый негодяй! — и он направил на меня пистолет. — Я тебе прямо сейчас мозги вышибу ко всем ч-ртям, понял?

Я неохотно бросил девчонку, осторожно поднялся по трапу и высунул голову в люк, чтобы посмотреть, что там происходит.

Я не специалист в военно-морском деле, но судя по тому, как матросы крутились у пушек левого борта, мы ввязались в жаркую и не слишком для нас удачную потасовку. Наши двенадцатифунтовки стреляли, их вновь заряжали и выдвигали для нового залпа, как будто при Трафальгаре, а время от времени раздавался треск — это очередное ядро попадало в наше судно, которое, похоже, уже получило серьезные повреждения. Палубная вахта выстроилась цепочкой, а Салливан выкрикивал команды матросам на мачтах. Он заметил меня и заревел, так что я побыстрее выбрался из люка и присоединился к палубной вахте. Уголком глаза я заметил шлюп, проходящий у нас по носу, его бортовой залп вихрем пролетел вдоль нашей палубы. Крики и свист ядер прямо над головой заставили меня укрыться под обломками. Я уцепился за остатки поручней, поражаясь, какого черта я выбрался из безопасного места только потому, что мне это приказал Салливан. Полагаю, что сделал это инстинктивно. Затем раздался страшный треск прямо у меня над головой, всесокрушающий удар обрушился на палубу и кто-то упал прямо на меня. Я оттолкнул его, и мои руки окрасились кровью. Пораженный, я смотрел, как тело перекатилось к шпигату — у него не было головы и кровь фонтаном хлестала из обрубка шеи.

Все это произошло в считанные минуты. Я, шатаясь, поднялся на ноги и огляделся вокруг. Между грот- и бизань-мачтами лежал клубок перепутанных обрывков снастей и деревянных обломков. Посмотрев вверх, я увидел, что наша грот-стеньга упала за борт, и на мгновение мне показалось, что судно беспомощно переваливается на волнах. Послышался визг, хриплые ругательства, груда обломков зашевелилась и из-под нее выбрался Салливан с топором в руке и с ним еще с дюжину матросов, которые пытались расчистить завал. За ними у штурвала стоял Спринг, в шляпе, по обыкновению надвинутой до самых глаз, но его приказы не были слышны в грохоте пушек левого борта.

Я смутно помню, что случилось в следующие пять минут; кажется, в нас снова попали, и на палубе ничего невозможно было разглядеть в облаке едкого порохового дыма. Я, трепеща от страха, корчился за обломками, пока аварийная партия не начала сбрасывать их за борт и мне пришлось выбраться из моего укрытия. Наши пушки прекратили огонь, и внезапно я понял, что янки также не стреляют, так что, наконец, отважился оглядеться по сторонам.

Кое-где в этом аду удалось восстановить некое подобие порядка. Орудийные расчеты выстроились у своих пушек, Салливан стоял у бизань-мачты, выкрикивая команды марсовым, а Спринг — у штурвала. Шлюп янки находился у нас по корме, его передние паруса были истрепаны в клочья, а сам корабль был перепахан ядрами. Однако, учитывая наше жалкое состояние, даже мне было понятно, что янки скоро оправятся и тогда просто разнесут нас на куски или возьмут на абордаж. Они обнаружат на борту рабов, и тогда нам грозит тюрьма, а может быть — и петля. Я уже чувствовал ее прикосновение к своей глотке.

А затем я услышал голос Спринга, звенящий от злости:

— Делайте то, что, ч-рт возьми, вам сказано, мистер! Ну-ка выведите этих желтых макак на палубу и не забудьте цепи с наручниками! Дьяв…щина, вы слышите?

Салливан, потерявший где-то свою шляпу, похоже, пытался протестовать, но Спринг заткнул ему рот очередным воплем, и матросы начали выводить девушек, замыкая ножные кандалы на их лодыжках и сбивая их в кучу за бизань-мачтой. Спринг и Салливан стояли у штурвала и последний указывал на бриг, который быстро нагонял нас.

— Через пять минут он снова начнет палить в нас, — завопил Салливан, — мы не сможем убежать, шкипер, и не можем драться! Ч-рт возьми, мы искалечены!

— Мы можем драться, мистер! — Шрам Спринга налился кровью. — Мы заставили заткнуться этот шлюп, не так ли? Остался лишь неуклюжий бриг. Думаешь, я его боюсь?

— Посмотрите на него, — вопил Салливан, — у него же по меньшей мере, тридцать пушек!

Я всегда знал, что Салливан — разумный парень.

— Я буду с ним драться, — упрямо повторил этот идиот Спринг, — я отправился в этот рейс не для того, чтобы береговые крысы бросили меня в тюрьму в Новом Орлеане! Но сначала уладим дело с этим черным мусором — тогда, если мы будем сражаться и проиграем, американцы не найдут здесь ни одного черномазого. А ну, набросьте на них цепь!

Было похоже на то, что Салливан вот-вот взорвется:

— Я не хочу этого делать! Янки чер…ски близко, они же увидят, что мы сбросили их за борт!

— Ну и что же? Нет негров — нет уголовного преступления. Они что хотят могут делать с судном, с этим ч-ртовым законом про оборудование для перевозки рабов, но не смогут нас с тобой и пальцем тронуть. А ну, говорю я вам, мистер, проденьте цепь через кандалы!

Я не понимал, в чем дело, пока четверо матросов не притащили на корму тяжелую цепь, уложив ее вдоль правого борта. Затем они подогнали женщин и начали продевать этот жуткий трос между кандалами на их ногах, соединяя пленниц друг с другом. После того как тяжелые звенья были закреплены веревками на крайних в ряду девчонках, негритянкам было велено лечь на палубу и задрать скованные ноги вверх. Навалившись, матросы подняли цепь вровень с поручнями.

— Достаточно! — проревел Спринг. — А теперь присматривайте за ними, пока я не скажу.

Я не особо впечатлителен: мне приходилось с большим интересом смотреть, как сипаев приковывают к жерлам пушек в Канпуре, и я спокойно поглощал свой обед в Пекине через пару часов после грандиозной резни, но тут мне показалось, что от метода, при помощи которого Спринг хотел избавиться от улик своего преступления, меня вывернет наизнанку. Женщины плакали и визжали от страха; как только цепь отпустили, они распластались на палубе, придавленные ее весом, а в море неминуемо пошли бы камнем на дно. А затем, даже если «Бэллиол Колледж» и захватят, можно будет сказать: «Рабы? Какие рабы, капитан?» Я слыхал, что такое частенько случалось, и помнил историю, рассказанную Салливаном о даго, который поджог свое судно. [XXX*] Но при всей самоуверенности Спринга я не мог поверить, что ему удастся уйти от расплаты: с палубы американского брига на нас было направлено по крайней мере с полудюжины подзорных труб. Янки смогут засвидетельствовать, что было совершено преступление, и они это видели, а значит, веревка нам гарантирована.

Несмотря на весь мой страх, я наконец смог по крайней мере обдумать происходящее. Спринг, очевидно, надеется, что сможет отбиться от янки и сохранить и свою свободу, и рабов; если же нет, то он просто столкнет их за борт в последнюю минуту. Я был уверен, что Салливан прав — мы не могли надеяться отбиться от брига. Кто-то должен был остановить этого сумасшедшего, иначе он сунет все наши головы в петлю.

Единственное, что может заставить мои руки и ноги работать в критической ситуации, это мысль о самосохранении. Еще не зная, что именно буду делать, я вдруг обнаружил, что иду к разбитому ящику с оружием, который стоял у грот-мачты. Двое матросов заряжали пистолеты, укладывая их в ряд на палубе; я взял парочку, причем один из них оказался двуствольным, и сунул их за пояс. Затем, заметив, что взоры всех прикованы к преследующему нас бригу и скулящим бедняжкам, скованным цепью, я скатился через главный люк на невольничью палубу.

Я до сих пор не знал, что собирался сделать; помнится, я думал тогда, пребывая почти в агонии от своей нерешительности, — вот что получается, если лезешь поиграться в политику и играешь в «двадцать одно» с молоденькими девушками. У меня мелькнула дикая мысль выйти на ют через двери в главной надстройке, которые были открыты после того, как очистили невольничью палубу, найти миссис Спринг в капитанской каюте и обратиться к ней. Я понимаю, что это была абсолютно сумасшедшая идея, но все же я вдруг обнаружил, что, тем не менее, бегу по коридору, протискиваюсь в двери кормовой кают-компании и, проклиная себя, начинаю ломать голову над тем, что же делать дальше.

Рев Спринга, раздавшийся почти прямо у меня над головой, подействовал на меня, как сигнал боевой тревоги; выглянув из люка, я смог увидеть только его голову и плечи — он стоял спиной ко мне у штурвала. Он орал на орудийные расчеты, сзывая их на свои места, и, судя по интонациям его голоса, капитану приходилось нелегко. Как и Салливан, матросы больше не хотели драться. Затем я услышал голос помощника, который кричал что-то Спрингу, и неожиданно его крик был прерван треском пистолетного выстрела.

— Заберите это, — снова заорал Спринг, — а его не трогайте! Ну-ка, за пушечные тали, а не то, клянусь Б-гом, следующая пуля — твоя!

Показалась его рука, в которой дымился пистолет. «Ну, подумал я, — если уж он решился использовать оружие против Салливана, то ничто не помешает ему повторно использовать столь веский аргумент».

Вот так обстояли дела. Тут стою я, с оружием в руках, а там, не далее чем в пятнадцати футах, виднеется его затылок. И, ч-рт побери, если кто-либо из людей в тот момент заслуживал пули в череп, так это был именно Дж. Ч. Спринг, член совета Ориэль-колледжа. Но я все не мог нажать на курок — о, конечно же, не из-за того, что я не решался на это грязное дело из христианских соображений, — мне приходилось убивать и раньше. Каждый, кто стоял между мной и моей безопасностью, получал сполна, но… только тогда, когда это само по себе было безопасным, а теперь был не тот случай. Допустим, я промажу? Что-то говорило мне, что Спринг в ответ не промахнется. Предположим, что команде это не понравится? Ну а если не они, то американские военные моряки как раз могут оказаться идиотами настолько, что сочтут это убийством. Так или иначе, я не мог рисковать, и вот стоял, потея от испуга, разрываемый страхами и сомнениями.

Неожиданно со стороны надстройки раздалось шлепанье ног и вошел идиот Луни, который волочил тесак длиной почти с себя самого. Он меня удивил. Улыбнувшись, как всегда по-дурацки, он поспешил на подмогу к остальным в нашей честной компании.

— Какого ч-рта ты задумал? — крикнул я.

— Я убью этих уб…ков! — вопил он. — Они в нас стреляли!

— Ты, идиот! — и вдруг меня словно озарило, и я увидел безопасный выход из создавшейся ситуации. — Не надо их убивать! Это все капитан! Этот ч-ртов Спринг, он тут, наверху!

Я указал ему на трап, откуда слышался нежный голос нашего шкипера.

— Он твой, Луни! Вот человек, которого нужно убить!

Он застыл, остолбенело глядя на меня.

— За что? — выдавил он изумленно.

— Он только что убил Салливана, — прошипел я ему, — он сошел с ума! Он убил Салливана, который был твоим лучшим другом! — Наверное, сам мой ангел хранитель подсказал мне слова: — Следующим он собирается убить тебя! Я лично слышал, как он сказал это — «Я прикончу этого ч-ртова Луни» — вот что он сказал!

Расплывшееся лицо идиота напряглось на миг, когда я сжал его руку. С кормы доносился грохот пушек, а над головой раздавался треск разрываемого ядрами дерева и топот ног.

— Это в него они хотят попасть! Не в тебя! Не в меня! Капитан — дьявол, запомни это! Он убил Салливана! Он убьет тебя и всех нас!

Его лицо вдруг изменилось; готов поклясться, что в его глазах промелькнула искра разума, но, к моему разочарованию, он вдруг начал плакать. Луни уставился на меня, бормоча:

— Он убил мистера Салливана? Он это сделал?

Ч-рт возьми, я прекрасно понял намек.

— Он пристрелил его, как собаку, Луни! В спину.

Полоумный нервно всхлипнул, начиная распаляться:

— Не может быть? Почему же он сделал это?

— Потому что он дьявол — и ты это знаешь! — Мне приходилось и раньше бросать страшные обвинения, но это превзошло все. — Вот почему янки стреляют в нас! Они хотят убить его, Луни, поэтому мы все обречены! Если ты не хочешь этого — убей его. Он же ненавидит тебя и всегда порет — просто так, ни за что! Ты должен убить его, Луни. Скорее!

Я протянул ему пистолет, словно он был раскален докрасна. Луни резко выдернул его у меня из рук, и тут наши преследователи дали очередной разрушительный залп. Лицо Луни исказилось от бешенства — чудовищно зверский вид — и он бросился мимо меня к трапу.

— Он убил мистера Салливана! уб…ок! Я доберусь до него!

Это было замечательно. Хвала Господу, Луни был идиотом и ненавидел капитана хуже смерти. Думаю, мне понадобилось не больше минуты, чтобы толкнуть его на убийство, что само по себе пример эффективного убеждения. Теперь все, что мне оставалось делать, это проследить, чтобы он довел дело до конца.

— Сюда, наверх! Отлично, парень, только поторопись! — крикнул я ему вслед, пока он карабкался по трапу: — Стреляй ему прямо в спину — из обоих стволов! Он убил Салливана! Он — дьявол! Убей его, мой мальчик!

Наконец-то я мог перевести дыхание. Очередное напоминание о Салливане — единственном человеке, который заботился о Луни, — погибшем от руки Спринга, окончательно свело его сума. Он молнией взбежал по трапу, наполовину высунулся из люка, изрыгая чудовищные проклятия, навел пистолет и с бессвязным криком выстрелил сразу из обоих стволов.

Прежде чем затихло эхо выстрелов, я бросился в надстройку и вверх по главному трапу. Как только моя голова поднялась на уровень палубы, я глянул на корму. Спринг лежал у штурвала; его шляпа откатилась в сторону, а руки судорожно молотили по доскам палубы. Луни бился в руках одного из матросов, крича, что убил дьявола. Салливан валялся лицом в шпигате, а матросы метались в разные стороны. В этот момент новое ядро, выпущенное из погонной пушки брига, пролетело над нашими головами, пронизав грот. Янки подошел совсем близко и подвернул влево, показав выдвинутые пушки правого борта, словно зубы в чудовищной улыбке; сверху послышались тревожные крики, и матросы бросились к фалам, спуская флаг. После того как Спринг был убит, все уже знали, что делать. Я не отставал от них. Подойдя к матросам у релинга, которые все еще держали цепь, я громовым голосом приказал им убрать ее — и быстро! Они повиновались, не медля ни минуты, и когда я приказал им снять кандалы с лодыжек рабынь, исполнили и это, торопясь и отталкивая друг друга. Я протянул руку и, потрепав парочку этих желтых шлюх, успокоил их, сказав, что теперь все будет хорошо, и я лично прослежу за тем, чтобы они не пострадали. Я полагал, что это наилучшим образом поможет и мне самому, так что к тому времени, когда янки подошли к нашему левому борту, я уже начал прокручивать в голове план, который должен был помочь старине Флэши спастись и на этот раз.

VI

Мне не очень нравятся американцы. Они слишком явно демонстрируют свое презрение к англичанам и утверждают, что ничем не уступают нам, но, как я обнаружил, в глубине души с подобострастием относятся к аристократии, так что если вести себя хладнокровно и не слишком высокомерно, то можно произвести на них сильное впечатление. Конечно, я не лорд, но когда захочу, то могу им казаться. Рецепт прост — спокойный, безукоризненно вежливый джентльмен с капелькой нормандской крови — и они становятся совсем ручными, более того, еще и хвастают перед друзьями из Филадельфии своим знакомством с человеком, который вхож к королеве Виктории и при этом остается своим в доску парнем, которого можно запросто хлопнуть по плечу.

Когда янки поднялись на палубу «Бэллиол Колледжа», пышущие злостью и огнем служебного рвения, я подождал, когда нас согнали на бак, и не проронил ни слова до тех пор, пока юный лейтенант, командовавший ими, не приказал загнать нас под палубу. Они начали было запихивать нас в кубрик и при этом не особо церемонились, тогда я уверенно выступил вперед и заявил лейтенанту, очень быстро и твердо, что хочу видеть его капитана по очень важному делу.

Он уткнул в меня свой американский нос и отрезал:

— Черт бы побрал вашу наглость. Вы еще вдоволь наговоритесь в Новом Орлеане, но это вам не поможет. А теперь — марш вниз!

Я холодно взглянул на него.

— Поверьте мне, сэр, — произнес я самым аристократическим из моих голосов, — я говорю это из лучших побуждений. Пожалуйста, не совершайте ошибки. — Тут я небрежно кивнул головой в сторону остальных матросов «Бэллиол Колледжа», которых сгоняли в люк. — Эти люди не должны знать об этом, — сказал я спокойно, — но я — офицер Королевского флота и должен безотлагательно встретиться с вашим командиром.

Лейтенант уставился на меня, но сообразил довольно быстро. Он дождался, пока последний матрос скрылся под палубой, и затем потребовал объяснений. Я сказал ему, что я — лейтенант Комбер из флота Ее Величества и выполняю особое задание Адмиралтейского совета, что, как я заверил его, смогу легко доказать. Он согласился, но пока один из его людей сходил за вещами в мою каюту, я оставался под охраной, а сам лейтенант внимательно наблюдал за мной. Но ему было о чем подумать и кроме этого — Спринг, раненный в спину и потерявший сознание, был снесен вниз, миссис Спринг оставалась под стражей в своей каюте. Кроме того, на палубе валялось еще три тела, включая и Салливана. Луни, который продолжал блажить, загнали под палубу вместе с остальными; повсюду валялись обломки, залитые кровью, а с дюжину плачущих черномазых девчонок жались у борта. Я обратил на них внимание лейтенанта, говоря:

— Позаботьтесь об этих несчастных. Они не должны больше страдать — после того, что им уже пришлось перенести. Бедняжки, сегодня им довелось пройти сквозь настоящий ад.

Я оставил его в растерянности и позволил препроводить себя на борт военного корабля Соединенных Штатов «Корморан» под эскортом «кожаных затылков».[56] Дальше все пошло как по маслу, как я и предполагал. Капитан Абрахам Фэйрбразер, очень живой молодой джентльмен, сначала не поверил ни одному моему слову, но когда я подпорол свой пояс и положил бумаги Комбера прямо перед его выпученными глазами, он не знал, что и делать. Все это произвело чертовски сильное впечатление — мои манеры и официальный тон, так что бедняга заглотил наживку, как голодная рыба. А почему бы и нет? Дело было сделано.

Конечно же, мне пришлось рассказать ему ужасную историю, но такого рода вещи никогда не составляли для меня особого труда, и, за исключением того, что сам я не был Комбером, все было почти чистой правдой, — это всегда помогает лгать с большей легкостью. Капитан покачал своей честной, юной головой в изумлении и поклялся, что эта история превосходит все, что ему приходилось слышать когда-либо ранее. Как мне стало ясно, он пылал ненавистью по отношению к работорговцам, и это, естественно, заставило его восхищаться мной. Капитан столь энергично жал мне руку, что казалось, он мне ее оторвет.

— Это честь для меня приветствовать вас на борту, сэр, — с важностью произнес он. — Я и понятия не имел, что такие… такие люди, как вы, сэр, занимаются этим делом. Клянусь Святым Георгом, это замечательно! Поздравляю вас, сэр!

И, вы не поверите — он отдал мне честь!

Ну, вы знаете, что в таких ситуациях я чувствую себя как рыба в воде. Скромный и мужественный — таков Флэши, когда ему делают комплименты, с легким намеком на то, что все мои мысли витают вокруг куда более серьезных материй. Все это было правдой, так как я знал, что пока преодолел только первый рубеж и нужно было действовать крайне осторожно. Но капитан Фэйрбразер был сама предупредительность: чем бы он мог быть мне полезным? Полагаю, я произвел на него впечатление, заявив, что всю работорговлю ожидает смертельный удар, стоит мне только представить свой рапорт британскому и американскому правительствам, так что янки спешил помочь этому.

Вы, должно быть, замечали, что доведись вам лишь однажды преодолеть недоверие со стороны человека, как он начинает верить в самые невероятные ваши выдумки? Так было с Луни, теперь же то же самое случилось и с Фэйрбразером. Он просто превратился в саму доверчивость — мне оставалось только сидеть и не мешать ему. Прежде всего, меня нужно было как можно быстрее доставить в Вашингтон, ибо шишки в правительстве буквально сгорают от желания побыстрее увидеть меня (лично я в этом сомневался, но держал свои сомнения при себе). Сам Фэйрбразер может доставить меня на своем бриге в Балтимор, в то время как призовая команда[57] со шлюпа отведет «Бэллиол Колледж» в Новый Орлеан — «а там (как мрачно заметил мистер Фэйрбразер) преступники понесут заслуженное наказание за работорговлю, пиратство и покушение на убийство». Конечно же, я смогу выступить в качестве свидетеля, но это может подождать до тех пор, пока в Вашингтоне не ознакомятся с результатами моей миссии. С Вашингтоном, как я предполагал, могли возникнуть проблемы — тамошних скептиков будет не так просто убедить, как капитана Фэйрбразера, который был настоящим северянином — борцом за права негров и априори моим пылким сторонником.

Он был одним из тех порывистых, открытых парней, каждая мысль которого отражалась на его свежем, честном лице. Арнольд бы просто влюбился в него, а молодой Чард был бы счастлив заполучить его к себе в день сражения при Роркс-Дрифт.[58] Он был глуп, как летучая мышь, а именно такой человек и был мне сейчас нужен.

Я убедил его, что ни одна живая душа с «Бэллиол Колледжа» не должна знать, кто я на самом деле, и намекнул, что моя опасная секретная миссия еще не закончена и может быть сорвана, если только мое инкогнито будет раскрыто. (И это было правдой.) Он полностью согласился со мной, но заметил, что было бы здорово захватить с собой в Вашингтон несколько освобожденных рабов для вящего эффекта. «Наглядное доказательство, сэр, ваших благородных и героических свершений в великом крестовом походе против этого подлого дела». Я не возражал, так что с полдюжины желтых девчонок и леди Каролина Лэмб были перевезены к нам на борт и размещены где-то во внутренних помещениях брига. Фэйрбразера очень удивило присутствие на борту «Бэллиола» миссис Спринг. Ее поймали в тот момент, когда она выбрасывала бумаги и счета своего мужа из окна каюты, так что большинство важных улик было утрачено (это, я думаю, и без того было ясно). К тому же она — женщина…

— Мой совет — везите ее в Новый Орлеан, — предложил я, — на море еще не видали таких дьявольских созданий, как она и ее супруг-изувер. Кстати, как он себя чувствует?

— Он в коме, — ответил Фэйрбразер. — Кто-то из его же собственных пиратов выстрелил ему в спину, сэр. Вот что они за твари! Осмелюсь предположить, он все-таки выживет, но это не имеет особого значения, так как палач в Новом Орлеане наверняка вздернет его на виселице.

О, это удовольствие праведников, когда оно проистекает от благочестивой жестокости, я по сравнению с ними — невинное дитя. Его следующее замечание также меня не удивило:

— Но полагаю, мистер Комбер — простите, что осмеливаюсь давать вам совет в этом деле, — вы, очевидно, хотели бы первым делом уединиться, чтобы вознести свою благодарность всемилостивому нашему Отцу Небесному за свое счастливое избавление от всех опасностей и горестных испытаний, сквозь которые вам довелось пройти. Прошу извинить меня, сэр.

Первым делом мне хотелось бы получить порядочную порцию бренди и плотно поесть, но я ответил капитану с понимающей улыбкой.

— Должен прямо сказать вам, сэр, что в своем сердце я навсегда сохраню благодарность вам — и не только за себя лично, но и за всех тех несчастных, которым ваша доблестная атака принесла свободу и избавление. Действительно, — грустно заметил я, — на протяжении последних нескольких месяцев я почти непрестанно молился об этом.

Капитан вновь порывисто пожал мне руку и, по-моему, даже прослезился, но, затем — хвала Всевышнему! — наконец вспомнил, что у меня есть еще и желудок, и приказал принести мне еды и что-нибудь из спиртного, а сам вышел, сказав, что ему нужно заняться какими-то делами — «сплеснить нактоуз»[59] или еще что-то в том же духе, я так и не понял, что именно.

Ну, ладно, подумал я, все пока идет хорошо, но слишком долго так продолжаться не может. Чем скорее мне удастся улизнуть куда подальше, тем лучше, ведь пока команда «Бэллиол Колледжа» будет жива и к тому же в непосредственной близости, всегда сохранится риск, что меня кто-нибудь выдаст. Мне не хотелось также попасть в поле зрения британского посольства в Вашингтоне, поскольку там могли узнать меня или, хуже того, кто-нибудь знал в лицо Комбера. Но пока наш бриг шел к северо-востоку, а «Бэллиол Колледж» под охраной шлюпа следовал на север, в Новый Орлеан, для старины Гарри все складывалось отлично, рассуждал я. Но поскольку я изображал военного моряка, а Фэйрбразер и его офицеры действительно ими были, мне нужно было следить за своим языком.

Пока это мне удавалось — я изображал сдержанного бритта и при малейшей возможности переводил разговор на Индию, о которой они мало что знали. Конечно, мне приходилось говорить и о работорговле, и однажды я чуть не начал было описывать нашу встречу с британским шлюпом у побережья Дагомеи, но вовремя сдержался. Наверное, мне пришлось бы легче, если бы я имел дело с британскими моряками, но американские «синие куртки» чер…ски серьезные парни и интересуются всякими идиотскими линями и блоками гораздо больше, чем более интересными темами вроде выпивки, женщин и наличных. Но я был очень благочестив и педантичен во время наших бесед, и полагаю, они уважали меня за это.

Тем не менее, как я понял, человеческое не было чуждым даже для такого достойного толкователя Библии, как Фэйрбразер. На второй день я совершил великое дело — навестил освобожденных рабынь, проявив о них отцовскую заботу. Я бы, конечно, предпочел позаботиться о них более по-мужски, но под пристальным взглядом этих проклятых янки не посмел даже никого ущипнуть за попку. Леди Каролина Лэмб также была здесь и преданно смотрела на меня, но я лишь потрепал ее по голове и посоветовал быть хорошей девочкой. Что она при этом себе вообразила, я могу только догадываться, но вечером, когда я уже собирался устраиваться в каюте, отведенной мне на корме, в дверь постучали. Это был Фэйрбразер, пребывающий в некоторой растерянности.

— Мистер Комбер, — сказал он, — одна из этих черных женщин в моей каюте!

— Неужели? — воскликнул я, изображая искреннее удивление.

— Б-же мой, мистер Комбер! — возопил он. — Она сейчас и… абсолютно голая!

Теперь я понял. Вспомнив о своем обучении на «Бэллиол Колледже», леди Каролина Лэмб отправилась на корму и попала в каюту Фэйрбразера, которая находилась в том самом месте, что и моя на работорговце. А наш капитан, будучи слишком нежно воспитанным дураком, теперь оказался в пикантной ситуации. Он, наверное, в жизни своей еще не видел голую женщину.

— Что же мне делать? — причитал он. — Что ей нужно? Я попытался с ней заговорить — она такая большая и вся абсолютно черная, но она почти не понимает по-английски и все еще там. Она стоит на коленях у моей койки, сэр!

— Вы пробовали молиться вместе с ней? — поинтересовался я.

— Он выпучил на меня глаза:

— Молиться? Ну, я… я не знаю. Она выглядит так, как будто… — он замолк и густо покраснел. — Б-же мой! Вы полагаете, что капитан работорговца использовал ее… как женщину?

Человеческие существа не перестают меня удивлять. Он был здоровым парнем, в возрасте, который позволял ему голосовать и быть избранным, командовать сотней и боевым кораблем, которым он вертел, как хотел, не хуже молодого Нельсона. Не сомневаюсь, что наш капитан был отважен, как бык, — и вот сейчас дрожал, как веер в руках девушки на первом балу, только из-за того, что миловидная шлюшка нагрянула к нему в каюту. Конечно, это все плоды воспитания, принятого в Новой Англии; даже юные годы, проведенные на флотской службе, не вытравили из Фэйрбразера всех этих проповедей.

— Вы полагаете, что она была… развращена? — пробормотал он сдавленным голосом.

— Боюсь, что более чем вероятно, капитан Фэйрбразер, — вздохнул я, — глубина порочности этих работорговцев неизмерима. Эту несчастную молодую женщину могли также принуждать к сожительству.

Он оцепенел.

— Чудовищно… ужасно. Но что мне теперь делать?

— Я, право, затрудняюсь с советом, — кротко заметил я. — Я впервые сталкиваюсь с подобной ситуацией. Может, вы прикажете ей уйти в отведенное ей помещение?

— Да-да, конечно, я должен это сделать, — он помялся, потирая подбородок. — Страшно подумать, что такое юное создание уже столь испорчено… в этом смысле.

— Мы должны сделать для них все, что можно, — сказал я.

— Конечно, конечно, — он нервно кашлянул, — я должен извиниться, мистер Комбер, за то, что побеспокоил вас… Я был поражен и… немного растерялся… да. Как бы там ни было, я поступлю согласно вашему совету. Еще раз извините меня, сэр. Благодарю вас… э-э, спокойной ночи.

Он доблестно улизнул в свою каюту, сей славный, благочестивый парень, и я напрасно ждал еще некоторое время, что дверь его каюты снова откроется. Правда, я этого и не предполагал. На следующий день капитан избегал смотреть мне в глаза и краснел всякий раз, как только разговор заходил о рабах. Возможно, он так краснеет и до сих пор, но я сомневаюсь, чтобы муки его совести были столь сильны, чтобы заставить его пожалеть об утрате своей невинности.

Мы быстро пришли в Балтимор, еще один порт на другом конце негостеприимного Чесапикского залива, и отсюда, после того как Фэйрбразер обо всем доложил своему коммодору, особо подчеркнув важность моей миссии, нас отвезли на поезде в Вашингтон, до которого было порядка сорока миль. До сих пор меня принимали очень хорошо, но все же я искал возможность побыстрее смыться, хотя абсолютно не представлял себе, что я буду делать потом, в этой странной стране, без каких-либо средств к существованию и поддержки. Я понимал, что чем дольше я буду играть избранную роль, тем больше вероятность того, что меня разоблачат, но что было делать? Фэйрбразер, получивший от своего коммодора отпуск, чтобы лично сопровождать меня в столицу, пристал ко мне как пиявка — похоже, он был не против разделить со мной славу. Так что мне оставалось лишь ожидать дальнейшего развития событий. В самом худшем случае, размышлял я, мне удастся что-нибудь придумать, а пока будем смотреть прямо в лицо грядущему, с бравым и невозмутимым видом.

Вашингтон — странное местечко. Видите ли, джонатаны[60] планировали его с видами на будущее, надеясь превратить свою столицу в прекраснейший город мира, но даже тогда, в 1848-м, на каждом шагу были видны следы обширного строительства, так что в лесах стоял едва не весь центр города, а обочины подходящих к нему дорог, с закисшей грязью после осенних дождей, были усеяны отличными, хоть и недостроенными домами. Я видел этот город и позже, во время Гражданской войны, но так никогда и не смог его полюбить — летом тут можно изойти потом не хуже чем в Калькутте или Мадрасе, и при этом люди одеваются так, будто находятся в Нью-Йорке или Лондоне. В здешнем воздухе постоянно витала лихорадка, и я всегда удивлялся, почему только Джордж Вашингтон вообще выбрал это место? Но таковы же и все богатые англичане из колоний — никогда хорошенько не подумают, чтобы другому человеку было удобно.

Однако грязь там, духота или нет, но, как мне стало понятно, тамошние власти были чер…ски сообразительными. Фэйрбразер доставил меня в министерство военно-морского флота, где адмирал с седыми бакенбардами выслушал мою историю, разражаясь про…ятьями на каждом повороте сюжета. Затем меня привели в отдел, очень напоминавший Торговый совет, где несколько гражданских с каменными лицами взяли меня в оборот, так что пришлось рассказывать все сначала. Сперва казалось, что они вообще не знают, что со мной делать или как именно им следует поступить, но, наконец, один из них, маленький толстенький человечек по имени Моултри, прямо спросил меня, какой вклад я могу внести в борьбу с работорговлей помимо свидетельств против команды «Бэллиол Колледжа». Другими словами, что такого примечательного было в моей скромной персоне, что из-за меня вообще побеспокоили Вашингтон? Где же эти важные сообщения, о которых столько говорил капитан Фэйрбразер?

Поскольку судьбоносных рапортов не существовало, их нужно было создать. Я объяснил, что мною собрано огромное количество подробностей не только о самих работорговцах, но и о тех, кто стоит за их спиной в Америке и Англии, снабжает их деньгами и судами, а также проводит их проклятые сделки под прикрытием легальной коммерции. Все это, продолжал я, может быть изложено мною на бумаге, как только к тому представится возможность, в соответствии с документами, которые мне удалось достать, а пока я могу дать ценные устные свидетельские показания. Я представил один рапорт по данным надежного агента в Уида и еще один — по сообщениям другого моего агента в Роатане, но вот имена своих агентов я могу сообщить только моему начальству в Лондоне. Третий рапорт я напишу в самом скором времени, как только закончу с другими делами — тут следовала грустная улыбка и намек на то, что в последнее время я был жутко занят.

— Да-да, сэр, — ответил он, — все это превосходно в своем роде. Благоразумная скромность, с которой вы упоминаете об источниках ваших предыдущих сообщений, весьма похвальна. Но из сказанного вами следует, что вы располагаете информацией, чрезвычайно ценной для правительства Соединенных Штатов, информацией, которую министры Ее Величества обязательно передадут нам. Вы говорите, что знаете имена американцев, которые стоят за работорговлей, или тех, кто по крайней мере вовлечен в этот бизнес и получает деньги от подобных операций. Теперь, сэр, мы подошли к самому главному — мы должны узнать имена этих людей. Кто они?

Я глубоко вздохнул и постарался произвести впечатление человека, терзаемого внутренней борьбой. Мой собеседник и два его коллеги-инквизитора ожидали моего ответа, а секретарь сидел в боевой готовности все записывать.

— Мистер Моултри, — наконец проговорил я, — я не могу вам это сказать. Позвольте объясниться. — Я с торжественным видом переждал взрыв его ответных реплик. — У меня есть много имен, как в моей памяти, так и в моих записях. Мне немногое известно о публичной жизни Соединенных Штатов, сэр, но даже я понял, что некоторые из этих имен — отнюдь не малозначимые. Если я назову их вам сейчас, это будет не что иное, как простой перечень имен. Разве не так? Основная масса улик, которые могли бы, нет, которые обязательно приведут к доказательству их причастности к незаконной перевозке этих несчастных чернокожих, сейчас все еще находится на пути в Англию — по крайней мере я надеюсь на это. Предположим, они будут переданы вам и смогут быть использованы для организации судебных процессов против этих людей. Но если я сообщу вам эти имена сейчас, — я стукнул пальцем по столу, — вы ничего не сможете сделать и вынуждены будете ожидать, пока соберут все необходимые доказательства. И хотя я абсолютно верю в вашу сдержанность, джентльмены — было бы дерзостью сомневаться в этом, — мы-то с вами знаем, как однажды сказанное слово быстро обретает крылья. Преждевременная утечка информации может послужить прямым предостережением, и некоторые из этих птичек могут ускользнуть из сети. И поверьте мне, джентльмены, — я скрипнул зубами и заставил слезы выступить на глазах, — поверьте мне, я не для того прошел сквозь ад рейсов в Дагомею, видел все страдания этих бедных черных созданий в Срединном проливе и рисковал своей жизнью, не для того, чтобы эти палачи избегли заслуженной кары!

Да, это был неплохой спектакль и он несколько сбил их с толку. Моултри выглядел чер…ски озабоченным, а два его сотоварища имели встревоженное выражение лиц, как у людей, которые видят и слышат то, чего не в состоянии понять. Наконец Моултри произнес:

— Да… я понимаю. Несомненно, вы, сэр… имеете в виду последствия всего этого, и важность некоторых из тех, что могут быть привлечены? Вы полагаете, что… когда все станет известным… может произойти э-э… политический скандал?

Я одарил его грустной улыбкой:

— Я могу наглядно показать это, сэр, заверив вас, что среди британцев, которые, как я знаю, замешаны в это дело — и чью вину можно доказать — находятся два пэра нашего королевства и один вельможа, чье имя до последнего времени можно было встретить в перечне министров Ее Величества. Полагаю, сэр, что американские имена включают людей, занимающих сопоставимое положение в обществе. Прибыли от работорговли столь безмерно велики, что могут поколебать самые верхи. Судите сами, стоит ли ожидать скандала.

Он вытаращился на меня:

— Мистер Комбер, то, что вы знаете, делает вас весьма опасным молодым человеком.

— То есть, — продолжил я, проницательно улыбаясь, — вы хотите сказать — молодым человеком, который находится в большой опасности? Но я привык к риску, сэр. Это — моя работа.

К тому времени я и сам так поверил в то, о чем говорил, что уже не удивлялся тому, как они это проглотили. Однако поскольку они все же были янки и не были дураками, то заставили снова рассказать всю историю шаг за шагом — от Ла-Манша до Уида, про деревушку Гезо, наше бегство, плавание на запад и все прочее — в надежде, что я невольно хоть немного проговорюсь, но поскольку я этого не сделал, то они только даром потратили свое время. В конце концов Моултри и его коллеги посовещались, пока я дал немного отдыха своему языку, и торжественно объявили, что обсудят сложившуюся ситуацию с британским послом, а я между тем должен быть готов отправиться в Новый Орлеан, чтобы свидетельствовать на процессе против экипажа «Бэллиол Колледжа».

Меня такая перспектива вовсе не обрадовала, но опять-таки пока поделать с этим ничего было нельзя. Так что я поклонился и позже в тот же день был приглашен в резиденцию английского посла, старого и сухого, как палка, но с голосом, приятно отличающимся от лающего выговора этих янки. Я опасался, что он сам или кто-нибудь из его людей (один шанс на тысячу, но все же он существовал) были когда-то знакомы с настоящим Комбером, но все прошло гладко. Я рассказал свою историю уже в четвертый раз, а вечером — поскольку посол пригласил меня к себе на обед — снова повторил ее уже перед его гостями. И, готов поклясться, ни разу не сбился, но за столом сидел один человечек с таким же нюхом на лжецов, которым обладаю и я сам. Я так и не смог понять, когда и почему он заподозрил меня, но это все же произошло и доставило мне один из самых неприятных моментов в жизни.

За обедом было около дюжины гостей, и я даже не заметил его поначалу. Пока леди не вышли из комнаты, а Чартерфилд, наш хозяин, попросил меня развлечь джентльменов рассказом о своих приключениях на Невольничьем берегу. Судя по всему, этот человек больше других заинтересовался моей историей. Он был необычайно высок, с на редкость уродливым лицом, глубоко сидящими темными глазами, подбородком, похожим на крышку гроба, и черной прядью волос, словно корова языком лизнула, прилипшей ко лбу.

Говорил с намеренной медлительностью американского провинциала — в столице он был новичком; фактически, он был очень молодым конгрессменом, приглашенным на обед в последний момент, так как в это самое время занимался подготовкой билля против работорговцев и ему было интересно встретиться со мной. Вам, наверное, знакомо его имя — мистер Линкольн. [XXXI*]

Позвольте мне сразу заметить, что, несмотря на все неприятности, которые он причинил мне в разное время, и небольшие отличия, наблюдаемые между нашими характерами, я полюбил Эйба Линкольна с той минуты, как только его увидел. Он сидел, откинувшись на стуле, с легкой улыбкой, таящейся в уголках глаз, и слегка похрустывал пальцами. Даже не моту сказать, чем он мне так понравился; полагаю, что в своем роде он был столь же отъявленным мошенником, как и я, вот только интересы у него были другие, а таланты — неизмеримо большие. Я не считаю его хорошим человеком, но, поскольку об этом судит история, полагаю, что он сделал много хорошего. Но не это питало мое восхищение, как и не то, что он обладал своеобразным сардоническим юмором, столь похожим на мой собственный. Думаю, что я проникся к нему симпатией потому, что, бог весть по какой причине, он и сам симпатизировал мне. А ведь лишь немногие люди, узнавшие меня столь же хорошо, смогли решиться на это.

Помню только несколько его замечаний, брошенных за столом. Один раз, когда я описывал нашу битву с амазонками, кто-то из нашей компании воскликнул:

— Вы считаете, что женщины могут сражаться, пытать и убивать, защищая своих мужчин? Наверное, нет другой страны на свете, где такое возможно.

А Линкольн очень язвительно поинтересовался у него:

— Вам, видимо, нечасто приходилось посещать политические чайные вечера здесь, в Вашингтоне, сэр?

Все рассмеялись, а тот парень ответил, что даже в высшем вашингтонском обществе ему не приходилось видеть чего-либо достойного сравнения с моими описаниями.

— Наберитесь терпения, сэр, — заметил Линкольн, — в конце концов мы пока молодая страна. Без сомнения, со временем мы еще достигнем уровня цивилизации, сравнимого даже с дагомейской.

Я заговорил о Спринге, и Чартерфилд был неприятно удивлен, что человек с такими достоинствами смог превратиться в такого негодяя.

— Да ладно, — обронил Линкольн, — почему бы и нет? Некоторые из самых больших мерзавцев в истории в свое время получили прекрасное образование. Без него они вполне могли бы остаться честными гражданами. Несколько лет, проведенных в колледже, не превратят дурного человека в ангела — они лишь отлакируют его пороки.

— О, — сказал Чартерфилд, — это может быть правдой, но вы все же должны согласиться, что добродетель чаще ходит рука об руку с образованностью, чем с невежеством. Вы хорошо знаете, что преступные элементы в большинстве своем состоят из тех, кто был лишен благ образования.

— И поскольку они невежественны, то дают себя поймать, — улыбнулся Линкольн, — а ученый плут всегда уйдет незамеченным.

— Как, вы приравниваете учение ко злу? — воскликнул кто-то. — Какого же мнения вы должны быть о наших ведущих блюстителях правосудия и политиках? Неужели и они не добродетельны?

— О, вполне добродетельны, — согласился Линкольн, — другое дело, кем бы они были, если бы получили хорошее образование.

Когда я закончил свой рассказ и выслушал немало поздравлений и выражений восторженного изумления, именно Линкольн отметил, что мне, наверное, трудно было так долго играть свою роль среди работорговцев. Не счел ли я это слишком большим бременем? Я ответил, что да, но, к счастью, я хороший актер.

— Да, вы должны им быть, — заметил он, — а ведь я говорю как политик, который знает, как это трудно — обманывать людей.

— Ну, — сказал я, — мой собственный опыт в этом вопросе подсказывает, что можно постоянно обманывать нескольких людей, или всех — лишь некоторое время, но я полагаю, что очень трудно обманывать всех и всегда.

— Это так, — кивнул он, и широкая улыбка озарила его некрасивое лицо, — да, мистер Комбер, это действительно так.

Из этой застольной беседы я также вынес убеждение, что взгляды мистера Линкольна на рабов и работорговлю, которые могут показаться странными сегодня, в двадцатом веке, несколько отличались от общепринятых. Припоминаю, что как-то он назвал негров «самым досадным недоразумением этого континента, не исключая даже демократов».

— Да полно, — заметил кто-то, — они же в этом не виноваты.

— Если я вдруг заболею ветряной оспой, — возразил Линкольн, — то также буду в этом не виноват, однако, уверяю вас, подхватив эту заразу, я все же стану досадной обузой для моей семьи — несмотря на то, что мои близкие будут любить меня по-прежнему.

— Ну, это уже лучше, — засмеялись остальные, — вы можете считать негров недоразумением и утверждать, что любите их, — это удовлетворит даже самого упрямого аболициониста.

— Думаю, что да, — согласился Линкольн, — как множество других политических утверждений, это будет неправдой. Я с переменным успехом пытаюсь полюбить всех моих бедных соотечественников — и негров в том числе. Но правда состоит в том, что я люблю или ненавижу их не более и не менее, чем другие живые существа. Вот ваш заклятый аболиционист — он видит рабство и чувствует, что должен любить его жертвы, а потому и утверждает, что они обладают качествами, заслуживающими столь необычной любви. На самом деле этих качеств в них не более, чем и во всех остальных людях. Ваши ярые борцы с рабством путают сочувствие с любовью, что приводит их к некоему восхвалению негров, а это при ближайшем рассмотрении ничем не оправдано.

— Несомненно, жертва несчастья, столь горестного, как рабство, заслуживает особого внимания.

— Конечно, — сказал Линкольн, — особого внимания, особого сочувствия — всего того же, что получаю и я, заболев ветряной оспой. Но то, что я болен, не делает меня более достойным или ценным человеком, каковыми некоторые считают жертв рабовладельцев. Говорю вам, сэр, если послушать кое-кого из наших друзей, то можно поверить, что все плантации и лагеря рабов от Флориды до Миссисипи населены сплошь апостолами Господа нашего. Здравый смысл говорит мне, что это — ложь; раб, будучи Божьим созданием и обладая человеческой душой, ничем не лучше любого из нас. Но если я скажу что-либо подобное Кассиусу Клею, он бросится доказывать мне ошибочность моей точки зрения с помощью ножа. [XXXII*]

— Вы слишком долго работали над вашим биллем против рабства, — рассмеялся Чартерфилд, — и сгущаете краски.

— Ну да, сэр, по всей видимости, это так, — ответил Линкольн, — я хотел бы получать по десять долларов всякий раз, когда я выигрываю дело в суде, ни минуты не сомневаясь в честности и правоте моего клиента, и всеми силами приближая принятие нужного ему вердикта, а к завершению процесса еще и не чувствовать усталости от этого достойного клиента. Я не хотел бы выносить все это за пределы сей комнаты, джентльмены, но поверьте, бывают минуты, когда, прости меня, Господи, я чувствую себя немного усталым от всех этих негров.

— Вас мучает совесть, — заметил кто-то.

— Черт возьми, людей, которые считают, что меня мучает совесть, хватает с избытком, — проворчал Линкольн, — они думают, что я не могу договориться с собственной совестью, вот и пытаются встревать между мной и ней. Однажды я уже был достаточно глуп, чтобы рассказать одному джентльмену и еще одному очень и очень достойному человеку то, что говорю вам сегодня: негры, которые привлекают наше особое внимание и которым мы оказываем наше особое сочувствие, тем не менее являются досаднейшим недоразумением. Я говорил и говорю, что они — клин, который будет раскалывать наше общество долгие годы, и что они могут привести к возникновению катастрофы национальных масштабов, причем сами по себе не будут в этом виноваты. Полагаю, я закончил тогда пожеланием, чтобы все негры отправились обратно в Африку. Мой собеседник был шокирован. «Странные речи, — сказал он, — для главного вдохновителя билля против рабства». — «Я создаю законопроект по очистке сточных канав, — ответил я, — они тоже — досадное недоразумение». Бездумная ремарка и, без сомнения, сомнительная аналогия — и мне пришлось расплачиваться за это. «Боже праведный, — воскликнул мой собеседник, — вы же не хотите на самом деле сравнить человеческие души с нечистотами?!» — «Не все», — ответил я, но не стал продолжать, поскольку он бросился вон в гневе, поняв меня абсолютно превратно.

— В этом его трудно упрекнуть, — улыбаясь, заметил кто-то.

— Нет, — покачал головой Линкольн, — это был человек принципов и чести. Единственной его ошибкой была неспособность понять, что и я обладаю обоими этими качествами, но, в отличие от него, не приобрел их в готовом виде в университете Цинциннати и к тому же не позволяю притупить мое ощущение реальности. А эта реальность состоит в том, что вопрос рабства слишком серьезен, и я боюсь, что эмоции при его решении победят здравый смысл. Пока же я молю Господа, чтобы я ошибался, и продолжаю бороться с рабством своим собственным способом, который представляется мне ничуть не менее ценным для общества, чем полемическая журналистика или так называемая «Подземка».[61]

После этого разговор переключился на золотую лихорадку в Калифорнии, о которой я впервые услышал еще в Роатане и которая охватила всех. Первые слухи говорили о необычайных богатствах, которые можно было получить; затем начали шептаться, что первые сообщения были в значительной мере преувеличены, а теперь уже утверждали, что вначале сообщения были абсолютно правдивыми, а последующий шумок разочарования — насквозь фальшивым. Тысячи людей все же продолжали двигаться на запад, отваживаясь плыть по морю вокруг мыса Горн или стойко перенося голод, капризы погоды и угрозу нападения дикарей-индейцев в путешествии по суше. Большинство из присутствовавших на этом обеде согласились, что в реках Тихоокеанского побережья, очевидно, может быть какое-то количество золота, однако сомневались, чтобы многим из энтузиастов, бросившихся на его поиски, удастся найти столько, сколько им хотелось бы.

— Ты — циник, Авраам, — сказал один из присутствующих. — Что мудрецы из Теннесси скажут о Новом Эльдорадо?

Когда смех стих, Линкольн покачал головой:

— Если в Теннесси действительно есть мудрецы, то они не скажут ничего. Но вот что они сделают — если, конечно, они настоящие мудрецы, — так это скупят все гвозди, все заклепки, все топорища и лопаты, которые только смогут найти, сложат их в фургоны вместе с бочками со всем спиртным, которое туда влезет, перевезут все это в Индепенденс или в Канзас, а там перепродадут все это удачливым эмигрантам — в десять раз дороже. Вот что значит по-настоящему заработать золота на золотой лихорадке.

— А вы, разумеется, составите им компанию? — воскликнул почтенный сенатор. — Почему бы не сколотить состояние на лопатах и топорищах?

— Я отвечу вам, сэр, — заговорил Линкольн, и все прислушались, едва сдерживая улыбку, — я как раз сделал заказ на топорища — по центу за тысячу штук. Но к тому же я еще и политик, и еще немного адвокат. Торговля деревяшками — не мой стиль; мой товар на рынке — слово изреченное. Поверьте, слова оптом обходятся гораздо дешевле топорищ, но если вы правильно разместите их на рынке, то сможете заработать гораздо больше, чем тысячу процентов прибыли. Если сомневаетесь, спросите президента Полка.[62]

Все дружно загоготали в ответ, а затем все мы встали, чтобы присоединиться к леди и принять участие в незамысловатом развлечении, которое, как я вскоре понял, мало чем отличается от нашего английского варьете. Здесь было пение и чтение поэзии сэра Вальтера Скотта, во время которого Линкольн очень любезно отвел меня в сторонку, к нише окна, и начал задавать разные вопросы о моем африканском путешествии. Он очень внимательно выслушивал мои ответы, а затем неожиданно сказал:

— Вот что я у вас хотел узнать — вы можете просветить меня. Эта фраза попалась мне когда-то давно в одном из английских романов. Вы — флотский офицер, так объясните мне, что это значит: верповать судно?[63]

На мгновение все внутри у меня похолодело, но думаю, я не подал и вида. Именно этого я и боялся: вопрос на морскую тему, на который я, предполагаемый лейтенант флота, должен был отвечать запросто.

— Ну-у, — протянул я, — давайте посмотрим… верповать… По правде говоря, мистер Линкольн, это трудно объяснить в двух словах сухопутному человеку, понимаете? Это, видите ли, предполагает… довольно сложные маневры…

— Конечно, — кивнул он, — полагаю, что так. Но в общих чертах — хотя бы на пальцах. Что это значит?

Я рассмеялся с приятным облегчением:

— Если мы будем на судне, я, конечно же, с легкостью покажу вам. Или, например, на модели корабля…

Он все кивал, улыбаясь мне:

— Конечно-конечно. Никаких проблем. Я просто интересуюсь морем, мистер Комбер, и задаю этот вопрос каждому моряку, который имеет несчастье пришвартоваться ко мне, как вы это называете. — Он рассмеялся. — А вот еще одна штука, я как раз вспомнил. Простите мое любопытство, но что такое длинный сплесень?[64]

Я понял, что он прощупывает меня, несмотря на ласковое, почти сонное выражение своих темных глаз. Его по-деревенски простодушный вид ничуть не обманул меня. Я решил ответить ему тем же, хотя мое сердце забилось в тревоге.

— Это применяется для соединения снастей — брасов, мистер Линкольн, — спокойно ответил я, — и любой, кто интересуется морским делом, мог давным-давно найти этот термин в морском альманахе.

Он издал короткий смешок:

— Простите. Конечно же, это было не праздное любопытство, я просто проверял одну свою маленькую теорию.

— Что это за теория, сэр? — спросил я и мои колени задрожали.

— О, всего лишь о том, что вы, мистер Комбер, если это действительно ваше имя, не такой уж морской офицер, каким хотите казаться. Но не беспокойтесь, меня это совсем не касается. Это все мое проклятое юридическое образование — оно превратило меня из достаточно безобидного малого в назойливого приставалу. Очевидно, я слишком много времени провел в зале суда, ища правду и слишком редко находя ее. Может быть, я и чересчур подозрителен, мистер Комбер, но признайте, что меня мог не на шутку заинтересовать английский военный моряк, который не посыпает еду щедрой порцией соли, не постукивает — хотя бы инстинктивно — ломтиком хлеба по столу, прежде чем откусить кусочек,[65] и который не колеблясь подскакивает, как чертик из табакерки, когда пьют за здоровье Ее Величества. Даже секундное промедление при этом показалось бы естественным для джентльмена, который привык пить этот тост сидя.[66] — Он ухмыльнулся, склонив голову. — Но все это слишком тривиально и само по себе ничего не значит — до тех пор, пока плохо воспитанный назойливый приставала вроде меня вдруг обнаруживает вдобавок, что этот самый военный моряк не знает, что такое верпование или длинный сплесень. Но и после этого я все еще могу ошибаться, как со мной часто бывает.

— Сэр, — воскликнул я, стараясь, чтобы мой голос звучал угрожающе, в то время как мои ноги уже готовы были в ужасе сорваться с места, — я не понимаю вас. Я — британский офицер и, надеюсь, джентльмен…

— О, я в этом и не сомневаюсь, — махнул рукой Линкольн, — но даже это не является решающим доказательством, что вы не мошенник. Видите ли, мистер Комбер, я в этом не уверен. Я только подозреваю, что вы — обманщик, но, клянусь жизнью, не могу этого доказать. — Он почесал ухо и улыбнулся на манер горгульи. — В любом случае это — не мое дело. Полагаю, дело в том, что я и сам немного жулик, а потому ощущаю по отношению к другим обманщикам что-то вроде сочувствия. Как бы там ни было, я не настолько глуп, чтобы рассказывать о своих смехотворных наблюдениях и подозрениях кому-либо еще. Просто мне показалось, что вам любопытно было узнать про соль, хлеб и все остальное, — кивнул мне этот удивительный парень, — ну что, пойдемте слушать «Последнего менестреля»?[67]

К этому моменту я уже поймал себя на том, что всерьез размышляю: бежать ли мне через дверь или просто выпрыгнуть в окно, и была минута, когда второй путь казался мне гораздо предпочтительнее, но затем я несколько успокоился. Молодым людям нелишне будет запомнить, что весь секрет благородного искусства выживания одиночки состоит в том, чтобы точно знать, когда именно стоит бросаться наутек. Я размышлял над этим в тот самый момент, когда Линкольн глядел на меня со своей сардонической усмешкой, и решил, что лучше сидеть тихо, чем суетиться. Он понял, что я — самозванец, но не смог бы этого доказать и по каким-то непонятным личным причинам решил свести все к шутке. Так что я одарил его своей самой вежливой улыбкой и произнес:

— Признаюсь, сэр, что я и понятия не имею, про что это вы говорите. В любом случае, нам стоит присоединиться к остальному обществу.

Я думал, что это собьет Линкольна с толку, но он больше ничего не сказал, и мы вернулись обратно в комнату. Я держался с бодрым видом, но все еще опасался разоблачения, так что остаток вечера провел в постоянном страхе. Припоминаю, как меня заставили петь партию баса в хоровом исполнении песни — похоже, это было «Вот бравый моряк, но на берег он сходит так редко», что, без сомнения, вызвало у мистера Линкольна ироничную улыбку. Кроме этого я запомнил очень немногое, в том числе и то, что, когда все разошлись, Фэйрбразер отвез меня на квартиру в департамент Военно-морского флота, где я и провел бессонную ночь, размышляя, как бы мне выбраться из этой западни.

Они все же отошлют меня в Новый Орлеан, если, конечно, Линкольн — эта наглая деревенщина — оставит свои подозрения при себе, что представляется весьма вероятным. Главное, чтобы мне удалось исчезнуть по-французски[68] до того, как возникнет малейший риск вновь столкнуться с командой «Бэллиол Колледжа» на суде. Из Вашингтона не убежишь, значит, остаются Балтимор и Новый Орлеан. Я предпочел бы первый, но из этого ничего не вышло, поскольку когда на следующее утро департамент Военно-морского флота наконец закончил разбираться со мной, то мы с Фэйрбразером отправились прямо на его бриг, где мне сразу же пришлось подняться на борт. Мы отплыли уже через пару часов, так что ничего не оставалось, кроме как примириться с неизбежностью и строить планы побега уже из Луизианы. Я не знал, что буду делать после того, как мне удастся улизнуть, но если моя природная сообразительность не поможет мне вернуться целым и невредимым на родную английскую землю-то значит я не тот находчивый человек, каким себя представлял. После того как раньше мне удалось счастливо избежать всех ужасов афганской кампании и германской революции, со всеми их перерезанными глотками и кровопролитием, исчезновение из Соединенных Штатов представлялось просто приятной прогулкой, несмотря на обвинения в работорговле и присвоении чужого имени, а также все ловушки, которые Фэйрбразер и его начальники наверняка на меня расставят. Я полагал, что смогу все хорошо устроить, если как следует рассчитаю каждый шаг — о, этот оптимизм юности! Если бы я только знал, что ожидает меня по дороге домой, в Англию, я сдался бы им тут же — здесь и сейчас, рассказал бы Фэйрбразеру всю правду и был бы готов предстать на суде по обвинению в работорговле. Но, слава богу, я был лишен дара ясновидения.

VIII

Чем больше мы приближались к Новому Орлеану, тем худшими представлялись мои перспективы тихонько смыться, и к тому времени, как мы бросили якорь на большой излучине Миссисипи, неподалеку от дамбы с Домом Таможни, я был порядочно озабочен. Не имея никакого груза для передачи на берег, кроме меня, бриг стоял далеко от берега, почти на середине реки, так что о том, чтобы незаметно проскользнуть по трапу на пирс, нечего было и думать. Мы подошли к рейду ночью, наблюдая всю панораму мерцающих огней, раскинувшихся по обоим берегам, с Алжирским кварталом с левого борта и Французским — с правого, но на меня все это не произвело особого впечатления. Утром Фэйрбразер намеревался лично сопровождать меня, так что моей единственной надеждой оставалось улизнуть после того, как мы сойдем на берег.

У меня уже появилась хорошая идея о том, что мне делать, когда я окажусь на свободе, так что я занялся приготовлениями. Прежде всего, я перебрал свои вещи, которые не одевал с тех самых пор, как ступил на палубу «Бэллиол Колледжа», — они так и валялись в моем чемодане. Там был отличный сюртук от Грегга с Бонд-стрит из тонкого сукна цвета сливы, сейчас изрядно помятый. Я одолжил утюг у стюарда, вежливо отклонив его предложение помощи, и, поработав в одиночестве в своей каюте, через некоторое время привел его в порядок. У меня было две пары приличных брюк, отличные ботинки от Тодда, классный серый с вышивкой жилет, несколько еще весьма сносных рубашек и прекрасный шейный платок из черного китайского шелка. Таков был мой гардероб; по крайней мере, сюртук и шейный платок вполне подходили для дела, которое я задумал.

Остальные мои ценности состояли из булавки с рубином и старомодной цепочки из золота и серебра с брелоками, которая принадлежала моему деду Пэджету. Эти побрякушки могли потянуть на порядочную сумму, но я думал, что до этого не дойдет, так как я предполагал найти им более полезное применение. Что до остального, то я располагал одиннадцатью золотыми соверенами, которых должно было мне хватить по крайней мере на первое время.

Покончив с этими приготовлениями, я бережно запаковал все в свой чемодан и на следующее утро, когда Фэйрбразер повез меня на берег, захватил его с собой. Поскольку мне предстояло остаться в городе и быть представленным соответствующим властям, то было естественным, что мой чемодан также оказался в шлюпке вместе со мной.

Четверо гребцов повезли нас в Алжирский квартал, Фэйрбразер потел в полной парадной форме, и чем больше приближался берег, тем бодрее становился я. Дамба и набережная положительно кишели людьми, лес мачт торчал над берегом, маленькие лодки сновали туда и сюда, полуголые негры суетились на пирсах, перетаскивая груз на берег, народ сновал во всех направлениях, маленькие негритята визжа носились между кнехтами, сквозь весь этот шум доносились голоса судовых офицеров и грузовладельцев — оживленная беспорядочная толпа из тысяч занятых людей, то есть именно то, что мне и было нужно.

При необходимости я был готов к потасовке, но это не понадобилось. Когда меня высадили на дамбу, а один из моряков подал мой чемодан, Фэйрбразер остановился на минуту, чтобы отдать приказ старшине шлюпки. Я подхватил свой багаж, сделал три шага и в тот же миг потерялся в потоке людей, который быстро понес меня по набережной. Я даже не расслышал криков из шлюпки; через две минуты я уже карабкался через штабели груза и кучи хлопка и, когда я наконец обернулся, то не увидел и следа Фэйрбразера или его людей. Они, без сомнения, будут долго вертеть головами, проклиная мою беспечность, а затем бросятся на поиски, но пройдет по меньшей мере час или около того, прежде чем они начнут подозревать, что мое исчезновение не было случайным. Тогда уже игра пойдет всерьез.

Конечно, я тщательно обдумал возможность сразу пробраться на борт отходящего судна, но все же решил от нее отказаться. Когда Фэйрбразер и его флотские друзья обнаружат, что я смылся, то поднимут большой шум и первым делом начнут искать меня именно на отходящих судах. Я не был уверен, что мне удастся найти судно, которое успеет уйти достаточно далеко, прежде чем это случится, к тому же у меня было недостаточно денег для оплаты за проезд. Так что я решил пока залечь на дно в Новом Орлеане, до тех пор пока не станет ясно, что делать дальше, и осторожненько выбрать, из какого порта мне лучше отправиться домой.

После того как я оставил с четверть мили между собой и местом, где причалила шлюпка, я подошел к краю пирса, выбрал самую симпатичную из сотен лодок, стоящих у берега и попросил ее хозяина перевезти меня на северный берег. Это был огромный ухмыляющийся негр с медными кольцами в ушах, говоривший на адской смеси французского и английского языков. Уже через некоторое время он высадил меня на пристани, с которой можно было подняться во Вьё-Карре — старинный французский квартал, который был самым сердцем Нового Орлеана. Я расплатился с гребцом английскими шиллингами, но ему, похоже, это было безразлично: жители Нового Орлеана любят золотые и серебряные монеты, но им абсолютно все равно, головы чьих королей их украшают.

Нет второго города, подобного Новому Орлеану («Авлин» — как его зовут местные жители, а приезжие называют его «Навлин»). Я полюбил его с первого взгляда, и думаю, что, не считая Лондона, в котором я живу, и Калькутты, волшебство которой не берусь описать, я до сих пор вспоминаю о нем с большим удовольствием, чем о каком-либо другом месте на земле. Он был очень оживленный, наполненный многоязычным говором, руганью, музыкой, вином и весельем; нигде глаза не блестели так ярко, голоса не звучали таким счастьем, цвета не были такими яркими, пища — столь богатой на вкус, а сам воздух — напоен восторгом. Если где и мог быть настоящий рай для мошенников вроде меня, он должен был быть построен по образцу Вьё-Карре, с его улыбающимися женщинами, платьями, расшитыми брильянтами, и атмосферой легкой доступности. Архитектура также была прелестной — плавные линии грациозных домов и, что самое главное, достаточно уютных тенистых местечек, где можно было удобно расположиться и минуту-другую полюбоваться на хорошеньких девушек с кожей цвета слоновой кости, прелести которых словно сами выглядывали из их великолепных платьев. В самом деле, этот город временами напоминал настоящий тропический Париж, только без этих чертовых лягушатников. Впрочем, Новому Орлеану удалось цивилизовать даже французов.

Первым делом я нашел парикмахера и попросил его избавить меня от прекрасной черной бороды, которой я обзавелся за последние два-три месяца. Конечно же, я сохранил бакенбарды — куда же деваться Флэши без этих приманок для шлюх? — но волосы мне подстригли покороче, в соответствии с ролью, которую я намеревался сыграть. Затем я зашел к хорошему портному и выложил большую часть своей наличности за новую рубашку в мелкую складку — в южном стиле, трость с серебряным набалдашником и белый цилиндр с изящно изогнутыми полями.

Наконец, в одной из боковых улочек я нашел мастерскую печатника, рассказал ему какую-то историю и заказал кучу визиток на имя графа Руди фон Штарнберга, который и стал моим новым воплощением. Мне стало теплее от мысли, как бы Руди порадовался, узнай он об этом, хоть он и кровожадный убл — ок. Печатник, горевший рвением услужить столь достойному джентльмену, тут же изготовил мне с полдюжины карточек на первое время, и я, пообещав прислать за остальными завтра, откланялся. Конечно же, я не собирался их коллекционировать, и, скорее всего, они все еще дожидаются меня в Новом Орлеане. Я испытал большое удовольствие, представив, что если Руди когда-нибудь решится посетить Америку, то его могут заставить за них расплатиться.

Теперь я готов был предстать перед лицом Соединенных Штатов во всей своей красе и славе — безукоризненно одетым австрийским аристократом, говорящим по-французски и по-английски с легким венским акцентом, который разительно отличался от некоего исчезнувшего английского мошенника, именующего себя Комбером — бородача в морском мундире. Да, у меня было маловато наличных, и я не знал, где устроюсь на ночлег, но вы ни за что не догадались бы об этом, глядя на изысканного джентльмена, который легкой походкой шагал по Вьё-Карре, останавливаясь время от времени, чтобы освежиться стаканчиком вина или воды в одном из ближайших кафе, бросая при этом пристальные взгляды вокруг поверх развернутой газеты. Я провел пару часов, знакомясь с этим районом, отлично пообедал в креольском ресторанчике, поварам которого хватило здравого смысла не добавлять неописуемое количество чеснока в каждое блюдо, и принялся за дело.

Первое, что я предпринял, чтобы уладить вопрос с ночлегом, это проверил действие теории, о которой мне несколько лет назад рассказал старина Авитабиле, итальянский солдат удачи, который был губернатором Пешавара. «Если вдруг окажешься один-одинешенек в чужом городе, малыш, то сразу ищи бордель, а там — топ-топ ножками прямехонько к мадам, понял? Да что я вам буду говорить, сэр? Ваши широкие плечи и черные усы, точь-в-точь как у меня, они и послужат вам паролем. Дальше — болтайте, обвораживайте, наплетите каких угодно небылиц, но затащите мадам в кровать. А затем — трах-тарарах — и она уже готова приютить вас хоть на неделю, не то что на ночь! Учтите, ваш старый Авитабиле пространствовал от Лиссабона до Парижа, и думаете, он хоть раз — хоть разочек — платил за ночлег? Да ни в жизнь! Черт подери, да разве пристало джентльмену останавливаться в отелях?»

Ну что ж, если у него это получалось, то выйдет и у меня. К вечеру я нашел вполне приличный бордельчик. В Орлеане это — просто детская забава. Если во Вьё-Карре и существуют еще какие-то заведения, кроме публичных домов, то их очень немного. Все, что мне оставалось сделать, это выбрать из них местечко с наиболее чуткой мадам и отдохнуть в нем несколько дней.

Все это заняло у меня весь вечер, причем четыре первых попытки оказались неудачными. В каждом случае я выбирал дом поприличнее, посылал свою визитку владелице через негра-портье, а затем лично представал перед этими алчными гарпиями. Наготове у меня была выдуманная история и даже сейчас могу сказать, что она была весьма неплохой. Я представлялся австрийским джентльменом, который ищет свою сестру, сбежавшую с ветреным англичанином и брошенную им во время путешествия по Соединенным Штатам. С тех пор наша семья ничего не слыхала про нее, кроме неясных слухов про то, что она нашла себе место в одном из… гм, в одном из заведений, подобном тому, которое содержит уважаемая мадам. Мы были вне себя от горя и ужаса, и вот я, ее брат, наконец-то здесь, с трагической миссией найти заблудшее создание, помочь ей вернуться и припасть к груди ее отчаявшихся, но решительно настроенных родителей. Ее зовут Шарлотта, она едва достигла восемнадцати лет, блондинка исключительной красоты… Не могла бы мадам оказать мне помощь в ее поисках? С деньгами, конечно же, проблем не будет, если только мне удастся спасти мою единокровную сестру из ужасной пропасти, в которую она рухнула.

Все это, конечно, было лишь представлением, чтобы позволить мне получше разглядеть мадам и понять, стоит ли игра свеч. Первые четыре не подошли — длинноносые, косоглазые старые развалины, с которыми я бы не рискнул погарцевать в кроватке даже за все мое жалованье. Но все они проглатывали историю, не поморщившись, — еще бы, ведь она лилась из уст шестифутового Гарри, с курчавыми бакенбардами и меланхоличным взглядом карих глаз, не говоря уже о его безукоризненном костюме и шарме представителя легкой кавалерии. Трое из них даже попробовали было расспрашивать свой персонал, но безуспешно; четвертая, боюсь, не совсем правильно меня поняла — она заявила, что никогда не слыхала о моей сестре, но пообещала доставить мне ее всего за семьдесят пять долларов. Я поблагодарил ее так же, как и всех остальных, вежливо пожелал спокойной ночи и откланялся.

Зато на пятый раз мне досталось настоящее сокровище. Это было милое заведение, все в плюше и зеркалах, с негритянским ансамблем, который наяривал дикую музыку. В главном зале с видом настоящих герцогинь восседали гибкие создания всех цветов кожи — от кремового до иссиня-черного, в прелестных халатиках, с такими вырезами, что их груди были совсем на виду. Было приятно видеть, что и на окраинах Нового Орлеана процветают внебрачные связи.

Но глазеть по сторонам мне было некогда. Мое дело касалось исключительно мадам, и как только я поднялся наверх, в ее личные апартаменты, то понял, что я наконец-то дома. Ей было под пятьдесят, статная миловидная матрона, которая в прошлом должна была быть редкой красавицей и все еще была симпатичной. Мадам была склонна к полноте, но очаровательно выглядела в своем зеленом вельветовом платье, которое, казалось, готово было лопнуть по швам. Она была размалевана, напудрена и обвешана драгоценностями не хуже Майского дерева, со страусиным пером в огненно-рыжих волосах и большим веером из павлиньих перьев, который она использовала, чтобы обратить еще большее внимание на свой аппетитный бюст и все еще прекрасные плечи. В игривом блеске ее глаз было нечто такое, что я сразу понял: дальше мне искать не придется. Вот та, которой Флэши понравится — ошибки быть не может. Тот факт, что мадам была слегка под хмельком, мог в этом деле только помочь — на ходу она раскачивала бедрами несколько больше, чем можно было ожидать даже от отставной проститутки.

Она была сама вежливость и, к моему удивлению, когда она пригласила меня присесть и рассказать о своем деле, голос ее был сладок как мед.

— Я польщена, что столь благородный джентльмен оказал нам честь, посетив наше маленькое заведение, — начала она, слащаво улыбаясь и тепло пожимая мне руку, — надеюсь, я могу вам чем-то помочь?

Ну, подумал я, если мне не удастся такую завалить в койку, то я, верно, совсем разучился обращаться с женщинами.

Это заняло у меня ровно сорок пять минут — по дедушкиным часам в ее комнате, что, полагаю, является хорошим результатом для первой встречи. Десять минут было посвящено моей бедной воображаемой сестре, о которой моя пухленькая хозяюшка, конечно же, никогда ничего не слышала, однако выразила ей живейшее сочувствие («О, ничтожный мерзавец!» и «Бедная, безутешная мать!»). Еще десять минут прошли за пустой болтовней, после чего она предложила слегка освежиться, и я глотнул весьма приличного мозельского, пока мадам усиленно мне подмигивала, демонстрируя свои привядшие прелести. Спустя полчаса мы уже стали почти родными — я что-то мурлыкал ей на ухо, пощипывая за зад, а она хихикала и называла меня большим проказником. На сороковой минуте я уже расстегивал на спине ее платье — у меня хороший навык в этом деле — еще через мгновение она осталась в одном корсете. Прежде чем мадам успела повернуться, я схватил ее и плюхнулся в кресло, держа хозяйку на коленях. Она лишь раз протестующе пискнула «О Боже!» и откинулась на меня. Черт возьми, весила она порядочно! Я думал, что мои кости затрещат, но все же продолжил атаку. Так мы корчились и подпрыгивали еще несколько минут, пока не свалились вместе со стулом. Помню, часы как раз пробили три четверти, когда мы закончили.

Теперь, как вы понимаете, лед был сломан окончательно, и чтобы немного сократить эту чертову скучную историю, могу заметить, что я провел в заведении миссис Сьюзи Уиллинк не только эту ночь, но и большую часть следующей недели. Как видите, Авитабиле был абсолютно прав: если вы сможете обработать мадам, то дело сделано. Однако должен честно сказать, я сомневаюсь, чтобы многие мадам были столь же доверчивы, что и Сьюзи. Она оказалось одной из тех женщин, которые на самом деле являются гораздо более веселыми, милыми — и испорченными, — чем кажутся с первого взгляда, если им попадается симпатичный и неутомимый мужчина, который сможет ее рассмешить и знает толк в любви. Тогда они все для него сделают. Итак, ничего удивительного, что мадам сразу запала на меня. Конечно же, помогло то, что я оказался англичанином — старая шлюха поняла это с первого взгляда, но, вместо того чтобы разозлиться за то, что я пытался ее обмануть, она только со смехом покачала головой, назвала меня «хорошеньким молодым негодяем» и снова потянула на диван. Мне пришлось признаться ей, что меня зовут Комбер, и я сбежал с американского военного флота — это в некотором роде было правдой, и Сьюзи поверила, что я настоящий дезертир. Но ей было все равно — я был чем-то новеньким, да к тому же здоровым самцом, — и этого ей было достаточно.

Имейте в виду, я честно отработал свое содержание. Мне всегда удавалось удовлетворить любую женщину, но Сьюзи, стоило ей разойтись, начинала напоминать настоящую валькирию. Она предпочитала оседлать меня, пригвоздив всем своим весом, и уж дальше принималась за дело сама; это было ужасно, поскольку эта чертовка могла дразнить и терзать меня по часу кряду, так что я уже готов был просто взорваться. К тому же времени, как она заканчивала, я был уже окончательно вымотан, а мой малыш — абсолютно не способен к дальнейшим подвигам. С другой стороны, она могла и раскиснуть как каша, а после еще и рыдать в три ручья у меня на груди. Сперва я относил это на счет ее пристрастия к портвейну, но оказалось, что она просто была очень сентиментальной и в ее нежной душе жила тяга к приятным молодым людям.

Я нисколько не жаловался, потому что понял: мне необыкновенно повезло вытянуть такой счастливый билет. Я сказал об этом Сьюзи, поскольку, несмотря на то, что в постели мадам оказалась сущей тигрицей, она была очень добра ко мне все время, пока я у нее оставался. Вскоре я узнал, что это вызвано не столько ее страстью к мужчинам вообще — просто Сьюзи оказалась одной из тех женщин с широким сердцем, которые не могут лечь в постель с мужчиной, если хоть капельку не любят его, и хотят заботиться о своем партнере и обладать им всегда.

Сьюзи относилась ко мне с большим пониманием, что было странно, — ведь она знала многих мужчин и была слишком умна, чтобы строить какие-либо иллюзии на мой счет. Увидев меня, она сразу же должна была понять, что я только использую ее, чтобы найти приют на несколько ночей. Но несмотря на то что Сьюзи прекрасно знала, что я — не более чем бессердечный негодяй, который бессовестно использует ее и исчезнет, как только это ему будет нужно, она все равно продолжала меня любить. Уже через пару дней мадам сообразила, что ее чувство ко мне растет, и это пугало ее, так что она одновременно хотела и чтобы я ушел, и чтобы остался навсегда.

Кстати, Флэши не стал исчезать без предупреждения. Сьюзи сама заговорила об этом через четыре дня, когда я намекнул, что мне пора двигаться дальше.

— Я всегда буду благодарна тебе, — сказала она, — ты такой же отъявленный мерзавец, как и все остальные, а возможно, и больше. Я знаю, что если ты останешься, то в конце концов разобьешь мне сердце.

Вспомнив о прошедшей ночи, я подумал, что кое-что — и отнюдь не сердце — могло сломаться как раз у меня.

— Да, ладно, мы с тобой слишком мало знакомы, чтобы говорить так, — буркнул я.

— Уж ты-то конечно, — произнесла она, с кривой улыбкой, — я хорошо знаю парней вроде тебя и, что еще хуже, я знаю себя. Я достаточно глупа, чтобы позволять себя использовать. Ты думаешь, что после всего, что мне пришлось повидать, после всех проклятых свиней, которых знала, я стала более рассудительной? Вы, мужчины, обращаете мало внимания на чувства. Для тебя это — всего лишь очередное приключение, но спасибо и на этом — и доброй ночи. Но я слишком люблю тебя и знаю, что из этого выйдет. Еще пару дней — и тебе станет скучно. Старая калоша вроде меня не сможет удержать молодого мужчину от тех удовольствий, которые продаются в этом доме: маленькие смуглые шлюшки с такими — ух! — упругими грудками. — Она покачала головой. — Дело в том, что я страдаю. Думаю, тебе странно слышать подобное от такой старой кошелки, как я, правда?

— Нет, — улыбнулся я. — Но поскольку я все равно не останусь, тебе не стоит печалиться. Говорю тебе честно — может я и не люблю тебя, Сьюзи, но ты мне нравишься, а в постели ты дашь сто очков вперед своим девочкам.

— Врунишка! — воскликнула она, шлепнув меня веером, но вид у нее был довольный.

Конечно же, она и ни минуты мне не верила, но сейчас я вовсе не льстил ей. Это правда — молоденькие девчонки не так отдаются любви, как их матери и тетушки, которым порой приходится долго ожидать, чтобы ею насладиться. Я, например, предпочитаю упитанных матрон, с широко раскрытыми глазами, пусть они и себе на уме. Но женщины, конечно, никогда не верят этому.

Трудность заключалась в том, что наилучшим для меня способом выбраться из Нового Орлеана было спуститься вниз по реке, избежав таким образом далеко не дружеских объятий военных моряков. Благодаря Сьюзи, которая обладала множеством знакомств, с проездом в Англию никаких сложностей не возникало, и все было устроено так, что я должен был отплыть через два дня на пакетботе, направляющемся в Ливерпуль. Одним из преимуществ было то, что судно снималось с якоря ночью, когда я имел наилучшие шансы проскользнуть на борт незамеченным.

Встал вопрос об оплате, и тут Сьюзи выложила свои козыри. Она предложила мне деньги, не надеясь, как сама сказала мне, на их возврат. Я начал было протестовать, но она лишь рассмеялась и потрепала меня за подбородок.

— Я уже все это слышала, — сказала она. — Если бы мне платили гинею за каждый доллар, который я давала для того, чтобы вывезти мужчину из этого города, я бы разбогатела. Но я никогда не увижу ни одного пенни. О, я знаю, сейчас, когда тебе нужны деньги, ты полон добрых намерений, но пройдет неделя — и ты обо всем забудешь.

— Я верну их тебе, Сьюзи, — серьезно сказал я, — обещаю.

— Дурашка, — улыбнулась она, — я не хочу больше ничего об этом слышать, действительно не хочу.

— Почему же, нет?

— Ах, придержи свой язык, — отрезала она и отвернулась, едва сдерживаясь. — Давай, убирайся! Уходи, оставь меня!

И она вышла, всхлипывая, что, должен признаться, я отметил с удовольствием.

Вам может показаться, что мое пребывание в гостях у Сьюзи несколько затянулось, но на то были свои причины. Во-первых, это была ценная находка для молодого человека, который оказался совсем один в незнакомом городе.

Во-вторых, как покажут в дальнейшем мои мемуары, эта встреча оказала влияние на многие годы моей последующей жизни. К тому же Сьюзи была особенной: среди всех женщин, которых я знал, она оказалась единственной, в отношениях с которой не было глубоких чувств — с обеих сторон. И все-таки она меня зацепила. Во всяком случае, я хорошо запомнил ночь, когда расстался с ней. Ни одна женщина с таким вниманием не следила за тем, чтобы все было упаковано и приготовлено к отъезду, чтобы мое платье было тщательно вычищено, а все мои деньги — спрятаны в безопасное место. Она тряслась надо мной так, как ни одна другая — жена, тетушка, содержанка, потаскуха (имя коим легион) — никогда бы этого не сделала. Странно и вместе с тем примечательно, что самые теплые проводы, которые мне запомнились, прошли в публичном доме.

Я собрался около десяти вечера, негр нес мой чемодан, а Сьюзи слегка подтолкнула меня к дверям:

— Дай-ка я поцелую тебя, дорогуша. Ну что ж, прощай. Выпей стаканчик за мое здоровье. — Она почти рыдала, раскисшая старая шлюха. — И будь осторожнее. Эх ты, мерзавец ты этакий!

Мы с негром выскользнули на аллею через боковой выход. Стояла одна из этих ленивых, теплых ночей со множеством звезд, и сквозь шум города я смог расслышать отдаленный свисток парохода, проходящего по реке, на которой ожидало меня мое судно, «Королева Англси». Мы шли по темной дорожке и только было достигли ее конца, как перед нами появилась темная тень, а другая столь же неожиданно выросла у меня за спиной. Я замер, и фигура, возникшая передо мной — высокий человек в широкополой шляпе, — вдруг произнесла:

— Не дергайтесь, мистер! Держите руки подальше от карманов и не шевелитесь — вас стерегут и спереди, и сзади!

VIII

Мне приходилось слышать нечто подобное, наверное, на дюжине различных языков, но все же я замер, парализованный ужасом. Моей первой мыслью было, что это американские моряки, и внутри у меня все похолодело. Как, ко всем чертям, они сумели меня выследить? Смогу ли я вырваться? Но на это не приходилось даже надеяться. Ребята хорошо знали свое дело: один стоял в паре ярдов передо мной, а два других — по обеим сторонам и несколько сзади. Но если нельзя смыться, то можно ведь как-то вывернуться.

— Wer ruft mich? — рявкнул я требовательно, стараясь казаться грозным. — Was wollen sie?[69]

— Не пытайтесь пронять меня своим голландским, мистер Комбер, — насмешливо сказал тот, который был повыше, и мне все стало ясно — это моряки, а значит, моя песенка спета.

— А ты, ниггер, давай-ка сюда этот баул, — продолжал высокий. — Эй, Билли, проводи его на пирс и отпусти. А вы, мистер, идите вперед, да поживее. Делайте, что вам говорят, и останетесь целы, но только попробуйте сбежать — и вы покойник.

Дрожа от страха, я двинулся вперед, а здоровяк и его приятель шагали рядом со мной. Мы долго шли по какой-то боковой улочке, а затем блуждали в путанице тропинок, так что я абсолютно перестал понимать, где нахожусь. Но почему они уводят меня подальше от центральных улиц и зачем собирались вывести негра на пирс, прежде чем отпустить? Бог мой, да неужели они хотят убить меня? И в это самое мгновение высокий рявкнул:

— Стой тут! — И подошел ко мне вплотную.

Тут мои нервы не выдержали.

— Что вы от меня хотите? Что собираетесь делать? Во имя Господа, если вы с флота, то я могу все объяснить, могу…

— Мы не с флота, — коротко бросил он, — и не собираемся делать вам ничего плохого. — И уж совсем неожиданно добавил: — Вы — последний человек на земле, которому я бы хотел сделать что-то плохое.

Я впился в него взглядом, пытаясь рассмотреть лицо под тенью от низко надвинутой шляпы, но он продолжал:

— У меня с собой мешок и я одену его вам на голову, чтобы вы не знали, куда вас ведут. Не бойтесь — делайте все, что говорят, и с вами ничего не случится.

Он натянул мне на голову мешок, и я в панике задергался в его пыльных складках, но здоровяк взял меня за руку и спокойно произнес:

— Держите голову прямо. Вот так — это просто.

Мы прошли триста шестьдесят восемь шагов, сделали множество поворотов и, наконец, остановились. Я услышал, как заскрипели ворота и, когда мы снова двинулись вперед, под ногами у меня захрустел гравий. Затем несколько шагов по каменным ступенькам, открылась дверь, и мы оказались в доме. Дальше меня снова повели по ступеням, на сей раз покрытым ковром, куда-то наверх. К тому времени как мы двинулись по мягкому ковру, устилавшему коридор, я уже задыхался от ужаса. Затем послышался стук в дверь, и громкий голос произнес: «Войдите!» Меня толкнули вперед, с головы стянули мешок, и после того, как двери за мной закрылись, я обнаружил, что стою, моргая от света, в обширной, прекрасно меблированной библиотеке. Маленький лысый человечек, сидящий за большим дубовым столом, доброжелательно оглядел меня сквозь очки и махнул рукой в сторону свободного стула.

— Прошу вас садиться, мистер Комбер. И прежде чем вы наброситесь на меня с бурными протестами — на что вы, полагаю, имеете полное право, — позвольте мне принести свои самые искренние и сердечные извинения за… за, скажем так, не совсем обычную манеру приглашения. Не желаете ли все же присесть, сэр? Никто не собирается причинять вам ни малейшего вреда — напротив, заверяю вас. Садитесь же.

— Да кто вы такой, ко всем чертям? — воскликнул я. С виду это был просто дружелюбный, добродушный маленький человечек, в старомодном шейном платке и бриджах, а его блестящие серые глаза пристально изучали меня. — И что все это значит? — Чуть отойдя от ужаса, я уже был готов разозлиться.

— Именно это я и намереваюсь рассказать вам, как только вы сядете, — спокойно проговорил он. — Вот так-то лучше. Стаканчик портвейна? Нет, пожалуй, бренди подойдет больше, а? Хотя судя по всему, что я о вас слышал, ваши нервы не придется долго успокаивать.

Что ж, я никогда не отказываюсь от бренди, когда мне его столь любезно предлагают, поэтому я схватил стакан и сделал добрый глоток. Пока мой собеседник возвращался за стол, я окинул взглядом богато обставленную комнату с роскошным ковром и темными дубовыми панелями и почувствовал себя увереннее, хотя и не переставал удивляться.

— Ну что, уже лучше? — улыбнулся человечек. — Мистер Комбер, помимо извинений, я должен вам еще и объяснение, так вот оно. — Этот человек был американцем, и, судя по всему, хорошо образованным, но приглядевшись повнимательнее, становилось ясно, что он вовсе не такой уж милый добрячок, каким хочет казаться. — Для начала разрешите вас немного удивить. Я уже несколько дней ожидал возможности познакомиться с вами. В самом деле, если бы вы только не собирались отплыть сегодня ночью на «Королеве Англси» — именно на ней, сэр, теперь между нами не должно быть тайн, — я уже был готов прийти прямо к вам. О, да, я очень сильно хотел вас увидеть. Мы внимательно следили за вами, сэр. С тех самых пор, как вы прибыли в Вашингтон, хотя должен признать, что на некоторое время потеряли ваш след, когда вам удалось улизнуть из-под опеки капитана Фэйрбразера… — тут он хихикнул. — Очень, очень ловко. Конечно, мы все поняли, все. Почему бы нам и не понять?

Все это было удивительно, но я уже успокоился:

— Да неужели? Ну раз вы многое понимаете, то, полагаю, не собираетесь меня выдавать. Кто вы и кого представляете? Американское правительство?

Человечек рассмеялся.

— Нет. То есть не совсем. Тем не менее мы располагаем большим влиянием и большим количеством высокопоставленных друзей, в том числе и в правительстве, том самом правительстве, которое, боюсь, столь донимало вас нескромными вопросами. Это понятно, ведь вы обладаете тем, что, как мне известно, одно из официальных лиц назвало «опасной информацией», которую хочет заполучить Вашингтон. Однако вы хотите доставить ее прямиком домой, в Англию — абсолютно правильно, сэр. Так что вы улизнули от них и сегодня ночью готовились тайно отплыть в Ливерпуль.

Как видите, если он и ошибался в главном, то был абсолютно точен в деталях. Единственной его ошибкой было то, что он считал меня Комбером и не совсем верно понял мотивы моего побега из Нового Орлеана. Побега, который — черт его подери — он сам и поставил на грань срыва.

— Тогда не будете ли любезны рассказать мне, — начал я, — зачем вы притащили меня сюда под дулом пистолета, вместо того чтобы дать спокойно сесть на свое судно? Ради всего святого, сэр, я должен туда попасть!

— Вы никогда туда не попадете, — отрезал он. — Департамент Военно-морского флота хочет заполучить вас, мистер Комбер, в качестве свидетеля против ваших друзей-работорговцев, а правительство Соединенных Штатов, насколько мне известно, желает задать вам несколько вопросов насчет имен, которые вы держите в голове. Имен работорговцев, полагаю. — И тут он неожиданно резко сбросил маску старого шута, его рот сжался, а зубы оскалились, как у крысы. — Поверьте, мистер Комбер, пристань и пирс очень хорошо охраняются. Им известно, что вы собираетесь бежать.

— Но по какому праву они собираются задержать меня? — воскликнул я, покраснев.

Черт побери, стоит им только догадаться, что я на самом деле не Комбер, и этих прав у них будет более чем достаточно. Может быть, они уже догадались, но зато мой новый маленький друг пока, очевидно, об этом не предполагал.

— О, никаких прав, — согласился он, — но правительство может привести дипломатические аргументы для того, чтобы задержать ваше возвращение. Полагаю, они могут припрятать вас где-нибудь на несколько недель, до тех пор, пока посольство не окажет давление, необходимое для того, чтобы вас наконец отпустили. К тому времени они надеются выдавить из вас интересующие их имена.

Я понял, что должен играть роль Комбера во что бы то ни стало, и мрачно улыбнулся:

— На это они могут не надеяться — эти имена предназначены для ушей моих шефов в Лондоне, и ничьих более. И если вы — кем бы вы ни были — полагаете, что им удастся вырвать их у меня…

— Мой дорогой мистер Комбер, — он поднял руку, — мне это неинтересно. Мой интерес к работорговле лежит совсем в другой плоскости — в той же, что и ваш. Вот почему вы здесь. Это мои агенты выследили вас в том непотребном доме, где вы нашли убежище. «Да уж, — подумал я, — надеюсь, хоть среди девочек его агентов не было». Да, мы знали о том, что владелица этого дома устроила вас на судно, полагаю, она также английский агент, работающий против работорговцев… но чем меньше об этом говорить, тем лучше. Таким образом мы и перехватили вас этой ночью.

— Вы многое знаете, — кивнул я. — Но хотелось бы узнать: кто вы и что вам от меня нужно?

Он спокойно взглянул на меня:

— Уверен, что вы слышали о «Подземной Железной дороге»?

Полгода назад я даже не понял бы, что он имеет в виду, но если бы вы побывали в компании работорговцев, как это довелось мне, то вы также знали бы значение этих слов. Об этой дороге упоминал Спринг; я слышал также, как про нее шептались в борделе у Сьюзи.

— Это секретное общество, которое похищает рабов и помогает им бежать, не так ли? В Канаду.

— Это организация для спасения потерянных душ, — он издал сухой смешок и снова сбросил маску своего дружелюбия, — армия, которая сражается с худшей тиранией нашего времени — богопротивным и жестоким рабством! Это армия без знамен, званий и жалованья — армия избранных мужчин и женщин, которые трудятся в тайне от всех, чтобы спасти своих черных братьев из оков и даровать им свободу. Да, мы похищаем рабов! Да, мы помогаем им бежать, чтобы спасти их души. Да, мы умираем за это — за нами, как и за ними, охотятся с собаками, нас терзают пытками, вешают и расстреливают, стоит только нам попасть в руки мерзавцев, которые владеют и торгуют человеческим телом. Но мы с радостью идем на это, потому что с нами армия Христова, сэр, и мы не сложим своего оружия, пока не разобьем последние кандалы, не расплющим последний прут с клеймом, не сожжем последний бич и не освободим последнего раба! [XXXIII*]

Я понял, что передо мной аболиционист. Боже правый, да он аж взмок от пота, пока говорил все это, но сейчас он снова плюхнулся за стол и продолжил уже нормальным голосом:

— Извините, но думаю, что должен был все это вам рассказать. Конечно, вы и сами тысячу раз рисковали, ставили свою жизнь на кон в борьбе против этого адского преступного дела. О, мы все о вас знаем, мистер Комбер, как вы сами сказали в известном кабинете в Вашингтоне, — и у стен есть уши. У «Подземки» также есть уши, и они услышали ваше имя в Вашингтоне, узнали про ваш героический труд, благодаря которому «Бэллиол Колледж» был захвачен, а мерзавец Спринг предстанет перед судом. Кстати, это напомнило мне об одном важном деле, которое я собирался исполнить, но до сих пор забывал. — Он вскочил. — Мистер Комбер, окажите мне честь — вашу руку!

И схватив мою ладонь, он так крепко сжал ее, словно намеревался выдавить сок. Я не особо сопротивлялся, подумав при этом — ну вот, снова меня поздравляют и благодарят за мою преданность и героизм, хотя все это не более чем очередной бессовестный обман. Но тут срабатывает старое правило — мы всегда готовы услужить, чтобы потихоньку смыться.

— Благодарю вас, сэр, о, благодарю вас, — твердил лысый недомерок, — вы сделали меня счастливым. Могу ли я теперь сказать вам, каким образом вы могли бы осчастливить меня еще больше?

Я не был уверен, что мне это нужно, однако сел и начал слушать. Я не мог понять, чем обернется для меня то, что задумал этот маленький душегуб.

— Как вам известно, «Подземка» спасает рабов везде, где только возможно — с плантаций, с рынков, из лагерей, — и тайно отсылает на север, в свободные штаты, по ту стороны реки Огайо и линии Мейсон — Диксон. Сами они не в состоянии совершить столь далекое путешествие, так что мы посылаем вместе с ними наших агентов — под видом рабовладельцев и торговцев рабами, которые и провожают несчастных к желанной свободе. Как я уже сказал, это весьма опасное предприятие, и список наших потерь растет с каждым днем. Это — дикая страна, сэр, и несмотря на то, что многие, там, наверху, ценят нашу работу и помогают нам, само правительство не может официально под держать и защитить нас, поскольку для этого не хватает закона — человеческого закона, сэр, не Божьего. В глазах нашей страны, сэр, мы — преступники, но мы гордимся своими преступлениями!

Он снова увлекся было, но все же овладел собой.

— Конечно, все рабы важны для нас, но некоторые из них все же важнее остальных. Один из них — Джордж Рэндольф. Слыхали о нем? Нет? Так послушайте. Знаете ли вы про Ната Тернера, раба, который возглавил большое восстание в Вирджинии и был варварски замучен этими палачами? Так вот, Рэндольф похож на него, но гораздо более выдающаяся личность, лучше образован, умнее и с более широким видением перспективы. Он дважды пытался поднять восстание и дважды терпел поражение; два раза его арестовывали и трижды ему удавалось бежать. Сейчас он скрывается, но, главное, нам удалось его спасти, и Бог не хочет, чтобы его схватили вновь.

Настоящий Комбер, наверное, зааплодировал бы, так что я воскликнул: «О, браво!» — и придал себе довольный вид.

— Действительно, браво, — согласился он и продолжил: — Но дело еще не закончено. Рэндольфа нужно переправить в Канаду — какой удар получат при этом наши враги! Подумайте, сэр, сколько сможет сделать этот человек, если наконец окажется в свободной стране! Он умеет хорошо говорить и писать, он может поехать за границу — не только в Канаду, но и в Англию, или в наши свободные северные штаты — говорю вам, сэр, пламенные слова такого человека, поражающие слух всего цивилизованного мира, сделают для разжигания борьбы против рабства гораздо больше, нежели все наши белые журналисты и ораторы вместе взятые. Мир увидит не просто человека, а человека, достойного кафедры в лучшем из наших университетов или почетного места в совете великих наций — и при этом чернокожего, сэр, со шрамами от бича на спине и рубцами от кандалов на ногах. Тогда они поймут, что такое рабство, если не поняли этого до сих пор! Они почувствуют удары бича и тяжесть кандалов на собственных телах и воскликнут: «Этого позора больше не должно быть!»

Нужно было что-то ответить, и я сказал:

— Замечательно! Высший класс! Уверен, что эти новости будут с восторгом встречены в Англии. Как только я вернусь домой, вы можете положиться…

— Но, мистер Комбер, — заметил коротышка, — это еще нужно сделать. Джордж Рэндольф пока не в Канаде, он все еще здесь, гонимый беглец. Ему только предстоит пройти свой путь к свободе.

— Но разве это так уж трудно? Для вашей замечательной организации? Я имею в виду, что этой ночью вы продемонстрировали мне, насколько она всемогуща. О, вы же знаете про меня почти столько же, сколько и я сам. Ваши агенты…

— Да, у нас много агентов; наша разведывательная сеть весьма широка. В этой стране у нас глаза в каждом окне и уши у каждой двери, сэр, так что добыть информацию для нас не представляет никакого труда. Но большинство из наших шпионов — чернокожие, а многие из них пока еще рабы. Собирать информацию — это одно, а вот переправлять рабов в Канаду — совсем другое. Для этого нам нужны белые агенты, самоотверженные, решительные, храбрые, а таких, к сожалению, очень мало. Многие хотели бы, но немногие способны на это. А те, кто есть, слишком хорошо известны. Из троих отважных юношей, сопровождавших наш последний конвой, один погиб, второй в тюрьме, а третий — все еще в Канаде и не может вернуться, так как сразу будет арестован. У меня нет ни одного человека, которого я бы смог послать с Рэндольфом, сэр, ни одного, которому я мог бы доверять. Ведь с грузом такого рода я могу послать лишь самого твердого, самого храброго и наименее подозреваемого. Видите, в каком я затруднении, сэр? С каждым днем, проведенным Рэндольфом в Новом Орлеане, эта опасность все нарастает, ведь враг не дремлет. Я должен отправить его дальше и побыстрей, понимаете?

Я все прекрасно понимал, но — осел я этакий — абсолютно не представлял, что общего все это имеет со мной. Я предложил отправить Рэндольфа морем.

— Это невозможно — риск слишком велик. По иронии судьбы, наиболее безопасный путь как раз тот, который представляется самым рискованным, — вверх по Миссисипи в свободные штаты. Один негр смог бы проскользнуть незамеченным — проблема в том, что с ним нужно послать белого агента. Говорю вам, мистер Комбер, я уже не знал, что предпринять, когда вдруг в ответ на мои мольбы, я узнал, что вы в Вашингтоне и собираетесь прибыть в Новый Орлеан.

Я абсолютно искренне воскликнул «Господи Иисусе!», но он продолжал:

— Я понял, что Господь ниспослал мне вас. Вы не только человек, посвятивший себя борьбе с рабством, но и презирающий опасность, прошедший невредимым сквозь испытания десятикратно более рискованные, чем это, который обладает опытом, сообразительностью — нет, настоящей гениальностью — и тем хладнокровным мужеством, которого требует это дело. И, что важнее всего, — вы никому не известны! — Он восторженно стукнул кулаком по столу. — Если бы я мог выбирать среди всех людей на Земле, то мой выбор пал бы на такого, как вы. Вы, мистер Комбер, герой, о котором я ничего не знал еще десять дней назад. Вы сделаете это для меня, не правда ли? И нанесете еще один сокрушительный удар тем темным силам, которые вы уже поражали не раз!

М-да, изо всех бессмыслиц, которые мне до тех пор приходилось слышать, эта превосходила все — даже Бисмарка. Святой Георг! Как они были друг на друга похожи! Один и тот же фанатический блеск в глазах и одинаковое желание сунуть ничего не подозревающего человека головой вперед в мясорубку — и все это ради своих сумасшедших идей! Но Бисмарк держал пистолет у моего виска, а этот идиот — нет. Я хотел уже высказать ему все, что думаю о его бредовом предложении, рассмеявшись прямо в его хищное маленькое личико, но вдруг сообразил — ведь я же Комбер. Смог бы он отказаться? Мой Бог, наверняка, нет, дурень он этакий! Мне приходилось быть осторожным.

— Ну же, сэр? Не это ли тот подвиг, которого вы жаждете в глубине своего сердца?

У меня вертелся на языке короткий, но точный ответ на этот вопрос, но я не решился его высказать.

— Сэр, — вместо этого произнес я, — это заманчивое предложение. Вы действительно оказываете мне этим честь. Но мой долг перед моей страной, сэр, я действительно должен срочно возвращаться…

Он радостно рассмеялся:

— Ну конечно же, вы и вернетесь! Вы сможете сделать это и попасть в Англию быстрее, чем если бы ожидали здесь очередного пакетбота, чтобы добраться домой. Послушайте, сэр: вы поедете вверх по реке на пароходе в качестве работорговца, везущего свой товар, ну, скажем, в Кентукки. Но вместо этого вы отправитесь прямо в Цинциннати и будете там через шесть дней, передадите Рэндольфа нашему тамошнему агенту и проследуете далее в Питтсбург. Таким образом, сэр, вы окажетесь в Нью-Йорке через неделю или немногим больше и, отплыв оттуда, окажетесь дома быстрее, нежели бы вышли на судне из Орлеана — при условии, что вы вообще сможете отсюда выбраться. Не забудьте, что флот охотится на вас.

— Но сэр, — запротестовал было я, лихорадочно подыскивая причины для вежливого отказа, — представьте себе угрозу, которая нависает — нет, не надо мной, но над моей миссией, — информация, которая мне доверена, если со мной что-либо случится, может быть потеряна для моего правительства, а ваше…

— Я подумал и об этом! — воскликнул он. (Ну еще бы! Ох уж этот проклятый маленький хорек!) — Вы можете изложить все на бумаге прямо здесь, этой ночью, запечатать и — я клянусь своей честью, сэр, — письмо будет доставлено прямо в Лондон. Ни одна живая душа в Вашингтоне, да и вообще никто не узнает об этом, вот вам мое слово. Но, мистер Комбер, — продолжал он настойчиво, — здесь нет никакого риска. Вам не угрожает ни малейшая опасность — ни один охотник за беглыми рабами не обратит на вас никакого внимания. Они знают нас, сэр, но не вас. Зато вы послужите делу, которое дорого вашему сердцу. Умоляю вас, сэр, скажите, что вы сделаете это для нас.

Ну уж я-то знал, что на самом деле дорого моему сердцу, хотя он об этом и не догадывался.

— Сэр, — ответил я наконец, — мне очень жаль. Поверьте, я бы вам помог, если бы мог, но мой долг превыше моих личных намерений.

— Но вы же исполните свой долг, неужели вы не понимаете? Это будет лучше, чем отказаться, потому что в противном случае я смогу лишь принести вам свои извинения за то, что вас доставили сюда и — отправить обратно в департамент Военно-морского флота. Полагаю, что это задержит вас еще больше, потому что они захотят продержать вас здесь до суда над Спрингом и его пиратами. Правда, это всего лишь мое личное предположение.

Так вот оно что! Шантаж! Ах ты, благочестивый маленький мерзавец! Он смотрел на меня, благодушно помаргивая — видите ли, он думал, что я испугаюсь задержки и того, что правительство США будет продолжать свои, столь неудобные для меня, расспросы. Этот коротышка и не представлял себе, что если я только попаду на процесс по делу «Бэллиол Колледж», то мое настоящее имя сразу выплывет наружу и старину Флэши возьмут под стражу вместе со всей остальной командой. Затем будет тюрьма — Бог мой, да они могут даже повесить нас! Вместо этого мне предлагают рискнуть — правда, обещают, что собственно и рисковать-то не придется, — и переправить беглого негра в Огайо. Он поймал меня, этот змееныш, но он не знал, насколько сильно, и не должен был об этом узнать.

Так, если я ему откажу, то мне точно крышка. Значит, мне стоит согласиться. Я попытался пораскинуть мозгами, придумать еще какую-нибудь отговорку, найти какой-то выход, но все тщетно. Все у меня внутри восставало против его предложения, но это все же был риск против абсолютной уверенности. И к тому же он полагал, что рисковать вообще не придется, хотя я в это и не верил. И что же я должен был делать? Я частенько попадал в ловушку между двумя невыгодными предложениями и в моей трусливой натуре было выбирать наименее опасное из них. Это было все, что я мог сделать в данный момент, а там — посмотрим, как повернется. Итак, я должен согласиться и быть готовым улизнуть при первых признаках опасности. Мне придется доставить этого чертового Рэндольфа на север — что ж, пусть так и будет. Если дело пойдет плохо, то я как-нибудь из этого выберусь. При необходимости я просто брошу его. Но если все пройдет хорошо, а шансы на это есть, то я окажусь на полпути домой, а Спринг и весь флот Соединенных Штатов останутся далеко за кормой. Теперь, оглядываясь назад, я могу только сказать, что это представлялось мне меньшим из двух зол. Ну что ж, мне и раньше доводилось ошибаться.

Если вам приходится становиться на колени, то делайте это с грацией.

— Очень хорошо, сэр, — сказал я с торжественным видом, — я вынужден согласиться. Я должен буду совместить исполнение своего долга и, — я заставил себя взглянуть ему прямо в глаза, — желания своего сердца, которые состоят в том, чтобы помочь вашей благородной борьбе.

Сам Комбер не смог бы сказать это лучше, и это маленькое чудовище просто растаяло. Он схватил меня за руку и назвал спасителем, но затем снова перешел на деловой тон. Он вызвал еще одного парня, длиннолицего фанатика, и познакомил нас.

— Думаю, что наши истинные имена, — добавил он при этом, — будет разумнее не открывать вам, мистер Комбер. Я предпочитаю быть известным как мистер Крикс, что вы, очевидно, найдете весьма подходящим, xa-xa. [XXXIV*]

Дальше все были сама благожелательность и веселье — проклятье, они были просто в восхищении — а мои мысли были в полном смятении, но мне так и не удалось придумать что-нибудь путное. Крикс все суетился, пригласил еще двоих, которые, как я подозревал, были теми людьми, кто притащил меня сюда, и рассказал им хорошие новости. Они тоже жали мне руки и благословляли меня, полные благочестивой радости. Да, говорили они, все уже готово и чем скорее тронуться в путь, тем лучше. Крикс энергично кивал, потирая свои маленькие ручки, а затем взглянул на меня:

— А теперь я обещаю еще один маленький приятный сюрприз. Я уже говорил вам, мистер Комбер, что Джордж Рэндольф скрывается. Он здесь, в этом доме, и сейчас я буду иметь честь представить друг другу двух главных героев нашей истории. Идемте, джентльмены.

Мы спустились по лестнице и прошли в заднюю часть дома, где в небольшой комнатке за столом сидел молодой негр, который что-то писал при свете керосиновой лампы. Он поднял голову, не вставая, и одного взгляда на его лицо мне было достаточно, чтобы понять — вот парень, который мне абсолютно не нравится.

Это был худощавый высокий квартерон примерно моего возраста. У него были черты белого человека, если не считать слегка толстоватых губ, красивые брови и самоуверенное выражение лица, вроде «как-же-мне-на-всех-вас-наплевать». Пока Крикс излагал всю историю, он сидел, вертя в руке карандаш, а когда ему сказали, что здесь находится человек, который доставит его в землю обетованную и Крикс повернулся, представляя меня, Рэндольф неохотно поднялся и протянул мне крепкую коричневую руку. Я пожал ее — она была вялая и мягкая, как у женщины, — и затем повернулся к Криксу.

— Вы не испытываете никаких сомнений? — спросил Рэндольф. Его голос был холоден как лед, а слова он выговаривал очень тщательно. Настоящий чванливый белый негр — вот кто он был. — На этот раз у нас нет права на ошибку. В прошлом их было слишком много.

Это меня несколько сбило с толку; на минуту я забыл о своих собственных страхах. А Крикс, к моему удивлению, горячо принялся убеждать его.

— Нет, Джордж, никаких. Как я уже говорил вам, мистер Комбер — наш проверенный боец. Вы не могли бы попасть в лучшие руки.

— Ах, — сказал Рэндольф, вновь усаживаясь на стул, — ну, тогда все хорошо. Надеюсь, он понимает всю важность того, чтобы я достиг Канады? А теперь расскажите мне поточнее, как именно мы выберемся отсюда? Полагаю, что modus operandi[70] таков, как мы его обсуждали, и мистер Комбер способен в точности его выполнить.

Я просто остолбенел. Не знаю, что я ожидал увидеть — наверное, одного из этих черномазых, с копной шерсти на голове, который называл бы меня «масса» на каждом шагу и слезно благодарил бы за то, что кто-то рискует своей шеей, чтобы помочь ему обрести свободу. Но во всяком случае, не Его Чертову Милость лорда Джорджа Рэндольфа. Можно было подумать, что он делает Криксу одолжение. Пока коротышка излагал свой план спасения, Рэндольф снисходительно кивал головой и время от времени вставлял свои замечания — ни дать ни взять судья на процессе. Наконец он произнес:

— Очень неплохо, звучит вполне удовлетворительно. Не могу сказать, что мне понравились некоторые… э… детали. Дать приковать себя к группе черных — я надеялся, что мне удастся избежать столь жестокого унижения. Но поскольку так должно быть… — он одарил Крикса горькой улыбкой. — Ну что же, и через это придется пройти. Полагаю, что это небольшая плата. Надеюсь, мне хватит духа заплатить ее.

— Конечно, Джордж, конечно, — воскликнул Крикс, — после всего того, что вам довелось вытерпеть, это будет всего лишь мелочь, последний маленький пустяк.

— О, да, как всегда одна, еще одна последняя мелочь! — с горечью повторил Рэндольф. — Все мы знаем про верблюда, не правда ли, и про последнюю соломинку. Знаете ли вы, что когда я оглядываюсь в прошлое, то задаю себе вопрос: как мне удалось все это выдержать? А тут, вы говорите, последний пустячок. Но почему столь неудобный? Ну что ж… — он пожал плечами и, повернувшись, посмотрел на меня. Я все еще стоял. — А вы, сэр? Вы-то знаете, какая пропасть лежит между нами? Ваша задача не будет трудной — всего лишь прокатиться на пароходе, с гораздо большими удобствами, чем те, которые будут предоставлены мне. Вы уверены, что…

— Да-да, Джордж, — зачастил Крикс, — мистер Комбер все знает, я рассказал ему в библиотеке.

— Ах да, — проговорил Рэндольф, — в библиотеке. — Он оглядел нас, криво улыбаясь: — Конечно же, в библиотеке.

— Да ладно, Джордж, — воскликнул Крикс, — ты же знаешь, мы договорились, что тут тебе безопаснее…

— Я знаю, — Рэндольф поднял свою тонкую руку, — но это неважно. Я обращаюсь с мистеру Комберу — вам рассказали, сэр, сколь жизненно важным для нас является это путешествие. Посему я спрашиваю еще раз, считаете ли вы себя способным исполнить возложенную на вас миссию, впрочем, не такую уж и трудную?

Я готов был пинком сбросить этого черномазого ублюдка со стула. Но я был в ловушке, в которую меня заманил Крикс, так что оставалось только сдержать свое негодование — поверьте, я умею быть сдержанным человеком — и ответить:

— Нет, я не сомневаюсь. Играй свою роль на нижней палубе, Джордж, а я сыграю свою в салоне.

Он на мгновение замер:

— Знаете, я предпочитаю, чтобы ко мне обращались мастер Рэндольф. Это для начала.

Я чуть не врезал ему, но все же сдержался.

— Вы хотите, чтобы я и на пароходе называл вас мастер Рэндольф? — поинтересовался я. — Вы не думаете, что кое-кому это может показаться странным?

— Мы будем на пароходе уже скоро, — ответил он, и наша дискуссия завершилась.

Крикс, нервно суетясь, оттеснил меня к дверям и порекомендовал Рэндольфу немного поспать, поскольку нам скоро предстояло двинуться в путь. Двери за нами закрылись, я шумно выдохнул, и Крикс поспешно сказал:

— Пожалуйста, мистер Комбер, я знаю, что вы могли подумать. Понимаю, что с Джорджем иногда бывает… трудновато. Но… нам не пришлось пережить то же, что ему. Вы видели, он очень чувствительная и легко ранимая натура. О, это — гений, он на три четверти белый. Подумайте, как рабовладельцы могут относиться к подобному духу! Он очень отличается от негров, с которыми вам приходилось иметь дело раньше. Дорогой мой, я и сам понимаю это, но… Я думаю о том, что он значит для нашего дела, и для всех этих бедных чернокожих, — он снова заморгал на меня, — окажите ему сострадание, сэр, как вы сострадали остальным несчастным. Знаю, что в глубине своего сердца вы сами хотите этого.

— Сострадание, мистер Крикс, это последнее, что он ожидает от меня, — заметил я и добавил вполголоса: — И последнее, что он от меня получит.

Действительно, когда позже я безуспешно пытался заснуть под крышей этого странного дома, я поймал себя на мысли, что не перевариваю компанию мастера Рэндольфа, несмотря на то, что видел его всего лишь несколько минут. Боже мой, подумал я, чем приходится заниматься? Какого дьявола я ввязался в эту историю? Но стоило моим опасениям вновь поднять голову, как на ум приходила все та же мысль: любой возможный риск предпочтительнее, чем стопроцентная вероятность попасть в руки командования флота США, дать им возможность открыть мое настоящее имя и… В конце концов, это будет более короткий путь к дому, ну а если дело примет неожиданный оборот, что ж, мастер Рэндольф может выкручиваться сам, как знает, а Флэши смоется. Ничего с этим ниггером не станется, он ведь гений.

IX

Если вам когда-нибудь придется перевозить рабов — что, правда, маловероятно в наши дни, хотя кто знает, что может случиться, если мы вернем к власти либералов, — то лучше всего это делать пароходом. «Султан», идущий в Цинциннати через Батон-Руж, Виксбург, Мемфис и Каир, превосходил наш добрый старый «Бэллиол Колледж» по всем статьям. Это напоминало круиз вверх по реке на плавающем отеле, причем негров было не только не видно, но ими даже и не пахло, никакой качки, переворачивающей желудок, и, главное — никакого Джона Черити Спринга.

Скорость и уверенность, с которыми Крикс и его ребята организовали наше отплытие, почти заглушили мои первые страхи. Я проснулся с мыслью сбежать из этого дома и попытать счастья в догонялках с флотом, но за мной слишком пристально наблюдали, чтобы можно было рассчитывать на успех, и уже к вечеру я и сам был этому рад. Крикс посвятил четыре часа тому, чтобы ознакомить меня со всеми деталями операции, рассказал про деньги, билеты на проезд и как нужно кормить рабов в дороге, как мне отвечать на каверзные вопросы и принимать участие в обычной болтовне, чтобы не возбудить подозрения, и к концу разговора мне стало ясно, сколь малы были бы мои шансы, будь я беглецом, которому оставалось надеяться только на свои силы. Главное, говорить нужно было как можно меньше; в те времена много англичан путешествовало по Миссисипи, так что в появлении еще одного не было бы ничего необычного, но поскольку мне предстояло сыграть роль новоиспеченного работорговца, важно было избегать глупых ошибок. По легенде, я когда-то занимался нелегальной перевозкой рабов из Африки, но со временем сменил этот бизнес на торговлю «черным деревом» уже здесь, на реке. Я обладал всеми необходимыми знаниями, чтобы изобразить эксперта в этом деле.

Действительно, это было до изумления просто. Во второй половине дня, я, в широкополой плантаторской шляпе, длиннополом сюртуке и коротких сапожках, присоединился к своему каравану в подвале дома Крикса. Их было шестеро, в легких ножных кандалах. Рэндольф был в середине строя и выглядел весьма огорченным, что крайне меня порадовало. Кстати, остальные пятеро были свободными неграми, работавшими на Крикса, и, как и он, сотрудничавшими с «Подземкой». Последовали многочисленные рукопожатия и пожелания доброго пути, после чего мы тронулись в путь по подземным переходам (мне показалось, что пришлось так пройти несколько миль), пока не вышли где-то на уединенном дворе, откуда было уже недалеко до пристани.

Сердце у меня подкатывало к горлу, когда я шагал, изображая из себя этакого Симона Легри,[71] а за спиной у меня звенела кандалами вся эта банда. Я пытался было протестовать, говоря, что, если флотские патрули будут сторожить гавань, нас будет подстерегать опасность, но он ответил — только не на причале речных пароходов, и оказался прав. Мы протолкались через толпу негров, грузчиков, лодочников, пассажиров и просто зевак — и при этом никто даже не взглянул на нас. Здесь были и другие караваны рабов, которых вели люди, одетые, как я. Они переговаривались между собой, сыпали проклятьями и мусолили огромные черные сигары. Здесь были старые леди в высоких шляпках и зонтиками от солнца, путешественники в цилиндрах, нагруженные кофрами, спешили к своим лодкам, негры с тележками сновали между груд багажа, большие двухтрубные пароходы пыхтели и заливались свистками — настоящее вавилонское столпотворение. Я протискивался вперед, пока не нашел «Султана», и уже через час мы плыли вверх по течению, неподалеку от берега, по плавной излучине, которую теперь называют Гретна, хотя со всей кучей судов, плотов и маленьких лодчонок, снующих между причалами, это место меньше всего напоминает шотландскую Гретну. Моих негров разместили на нижней палубе, находящейся на уровне воды, где также находился и багаж, а я удобно расположился в своей каюте на верхней, «техасской», палубе, курил сигару и размышлял над тем, что дела обстоят не так уж плохо.

Видите ли, поначалу все шло так гладко, что я начинал верить обещаниям Крикса. Вахтенный, не моргнув глазом, принял мой билет, выписанный на имя мистера Джеймса К. Прескотта, рыкнул на одного из негров, чтобы тот занялся моим караваном, и предложил мне пройти в нос — «благодарю вас, сэр, вам туда, вверх по трапу и осторожнее — берегите голову». На судне, переполненном пассажирами, я чувствовал себя почти в полной безопасности; все это выглядело как простое и приятное путешествие до пункта назначения в Цинциннати, где некий Калеб Кэйп, торговец и аукционер, примет мой караван, а я полечу дальше, в Огайо, свободный, как птичка.

Пока же я решил по возможности наслаждаться путешествием. «Султан» был большим и быстрым судном. В свое время он установил рекорд, пройдя от Нового Орлеана до Луисвилля всего за пять дней. Он был трехпалубным, а паровая машина располагалась посредине корпуса. [XXXV*] Здесь также был главный салон и роскошные каюты — все в хрустальных канделябрах и плюше, уставленные резной мебелью и устеленные прекрасными коврами. На двери моей каюты висела картина маслом, а стены салонов украшали и вовсе огромные полотна. Все они были очень красивы, хотя и несколько вульгарны, но пассажиры рассматривали их с удовольствием. Вы, должно быть, много слышали об «очаровании Юга» и в этом что-то действительно было, особенно если говорить о Вирджинии и Кентукки. Роберт Ли,[72] например, показался бы вам просто старым занудой, встреть вы его на Пэлл-Мэлл, но в долине Миссисипи все выглядело бы иначе. В те времена они там буквально лопались от «хлопковых денег» — со своими золотыми цепями, свисающими из жилетных карманов, золотыми набалдашниками на тростях, громким смехом и манерами, которые были бы оскорбительными даже в хлеву. Они сплевывали свою табачную жвачку прямо на ковры, горланили в обеденном салоне — призрак заливной перепелки, которую так и не удалось отправить в рот при помощи ложки и двух немытых пальцев, приземлившейся на кружевную манишку, заколотую бриллиантом величиной с шиллинг, преследует меня до сих пор, — а ведь я не так уж и впечатлителен. Они гоготали, рыгали, ковырялись в зубах, буквально купались в бренди и пунше и орали друг другу прямо в ухо своими хриплыми плантаторскими голосами.

Впрочем, отвратительны были не только их манеры. В первый же вечер, как это и пристало рачительному хозяину, я спустился на нижнюю палубу проверить, чтобы мои рабы были соответствующим образом устроены и накормлены, и получил удовольствие, наблюдая, как изысканный мистер Рэндольф подкрепляется баландой и сухарями. Жизнь раба ничуть его не устраивала, и он занял свое место в караване с видом оскорбленного благородства, как будто снисходя к мольбам Крикса. Когда его вместе с собратьями согнали в жилой отсек, он все еще оставался чертовски надутым и недовольным и теперь сидел у общего котелка с кашей, принюхиваясь к его содержимому с нескрываемым отвращением.

— Как вам это нравится, Джордж? — поинтересовался я. — Вас и остальных негров хорошо кормят?

Он одарил меня взглядом, полным неприкрытой ненависти, и, видя, что поблизости никого нет, процедил:

— Это же абсолютно несъедобно! Вы только понюхайте, если от одного запаха вас не вывернет наизнанку!

Я обнюхал котелок — этого аромата не выдержала бы и собака.

— Отличное жаркое! — воскликнул я. — Покушайте хорошенько, иначе я буду опасаться, что у вас нет аппетита, мой мальчик. Ну а что же другие негры? Уже слопали свои порции? Вот ведь какие молодцы! Хватило?

Пятеро остальных в один голос закричали: «Да, масса, вполне хватило, очень вкусно, масса!» Возможно, они были сообразительнее Рэндольфа, или им действительно понравилось это дерьмо. Но Джордж, весь дрожа от негодования, злобно прошипел:

— «Отличное жаркое», нечего сказать! Вы бы сами стали это есть?

— Скорее всего нет, — улыбнулся я. — Но ведь я не негр, вы же понимаете.

И не удостоив Рэндольфа даже взглядом, я пошел наверх, чтобы съесть свой обед, решив подробно описать его ему попозже. Я никогда не упущу случая подзаняться просвещением моих подопечных.

Действительно, об этом надо рассказать подробнее. Еда на Миссисипи, стоит вам только выбраться из Орлеана, становится здоровой и изобильной, так что я буквально проглотил тушеного цыпленка, прекрасный стейк и шоколадный крем с тем большим удовольствием, что явно представлял себе Рэндольфа, скулящего на нижней палубе над своей порцией похлебки. Все это я запил шампанским и весьма приличным бренди, а на десерт я затащил к себе в каюту пухленькую аппетитную девчонку. Ее звали Пенни или Дженни — уже не помню. У нее были темно-золотистые волосы, очень гармонирующие с ее желтым сатиновым платьем. Конечно, она была всего лишь одной из обычных визгливых девиц, зато обладала крепкими вздернутыми грудями, которыми, очевидно, сильно гордилась. Кстати, большинство женщин на судне были очень даже ничего. Самые респектабельные из них непрерывно болтали друг с другом, а уж девчонки попроще и явные шлюхи, которых набилось с полпарохода, галдели так, что их, должно быть, было слышно и в Сан-Франциско. Пенни (или Дженни) принадлежала к числу последних — она хохотала буквально каждую минуту. Я валялся на кровати, расслабленный и удовлетворенный, слушая ее щебет, когда вдруг вошел негр-стюард и сказал, что меня просят спуститься на нижнюю палубу, мол, что-то случилось с моим караваном. Удивляясь, какого дьявола там могло произойти, я спустился вниз и, к моей досаде и раздражению, обнаружил, что это опять чертов Джордж с его ерундой.

Надсмотрщик ругался в углу, где были пристроены мои рабы, а Рэндольф стоял перед ним с надменным видом — ну прямо Цезарь собственной персоной.

— Что это еще за дела такие, а? Гром тя раздери! — вопил надсмотрщик, а затем, увидев меня, уже спокойнее произнес: — Посмотрите только, мистер Прескотт, этому вашему негру-неженке не нравятся условия, в которых его разместили. Представляете?

— Что я слышу, Джордж? — спросил я, протискиваясь вперед. — В чем дело, мальчик мой? Изволите воротить нос от своих апартаментов? Чем же они вам так не по нраву, сэр?

Он посмотрел мне прямо в глаза — ни дать ни взять старый лорд Кардиган.

— Нам не дали сена для постелей, хотя должны были, это входит в те деньги, которые вы заплатили за наш проезд.

— Черте что! Нет, вы слышите? — взвыл надсмотрщик. — Ему кто-то что-то должен! Не пялься на меня своими бельмами, черномазый мерзавец! Постель ему подавай, гром и молния! Ляжешь, где стоишь, или я уложу тебя одним ударом! Да кто ты такой, чтобы тратить на тебя сено? Слишком нежный, чтобы спать на палубе? Чем ты лучше других? Боишься спинку поцарапать? А ну, быстро лег, понял?!

— Мой господин заплатил за то, чтобы нам дали сена, — повторил Рэндольф, глядя на меня, — остальные рабы его получили, только нам ничего не досталось.

— Ну, нет его! Нет больше этого проклятого сена, недоделанный сукин ты сын! Понятно?! — закричал надсмотрщик. — Ну, и что теперь? Да я никогда не слыхал, чтобы…

Я должен был поставить этого чертового осла Рэндольфа на место. Этот дурак все никак не мог понять, что должен вести себя как раб, даже если не чувствует себя таковым. Как он, ко всем чертям, жил на плантациях, прежде чем свалился на мою шею? Нужно быть святым или сумасшедшим, чтобы не видеть и не слышать ничего, что там творится. Теперь же все, что я мог сделать, это играть роль хозяина — доброго, но твердого.

— Ну, хватит, Джордж, — сказал я уверенно, — хватит всего этого. Ложись там, где тебе сказали, неужели ты хочешь отплатить строптивостью за все мое добро к тебе? Ты забыл, что разговариваешь с белым человеком? Ложитесь сейчас же, сэр, говорю я вам! Сию минуту!

Рэндольф вытаращился на меня. Я выразительно посмотрел ему в глаза и у него хватило ума подчиниться, правда, весьма неохотно. Он опустился на палубу и упрямо обхватил колени руками. Надсмотрщик захохотал.

— Если бы этот попрыгунчик был моим, я бы быстро привел его в порядок. Будет лучше, мистер Прескотт, если вы зададите этому негодяю хорошенькую трепку. Сразу станет шелковым. Постельку ему подавай! Иисусе! А может, еще и спинку почесать? Вечные проблемы с этими домашними неграми — покрутившись среди белых, они и себя начинают считать белыми. Пыжатся, что твои павлины, даже самый распоследний из них норовит туда же! Наверняка, когда он был маленький, с ним слишком возились белые леди — уж очень он избалован, скажу я вам. Задайте трепку этому умнику, мистер Прескотт, а то он еще доставит вам массу неприятностей.

Надсмотрщик отошел, бормоча что-то про себя, а Рэндольф чуть улыбнулся.

— Сей джентльмен не лишен воображения. Похоже, когда он был маленький, с ним белые леди не возились. Наверное, он рос среди белых свиней. — Черномазый взглянул на меня. — Нам положено сено. Почему вы не настояли, чтобы он выдал его? Неужели недостаточно, что я прикован цепью, как дикий зверь в клетке, и вынужден питаться помоями? Разве вы не должны защищать меня — вы, кто оставил меня на милость этого белого подонка?!

Я подумал, уж не сумасшедший ли этот парень — не оттого, что он так разговаривал со мной, а из-за тупого упрямства, с которым он ставил под удар роль, что ему приходилось играть. Он был в пяти днях пути от полной свободы, но тем не менее вел себя по-идиотски, привлекая внимание и напрашиваясь на неприятности. Следовало просто пнуть его сапогом, но Рэндольф вел себя так странно, что я забеспокоился. Я огляделся — надсмотрщика нигде не было видно.

— Отойдем в сторонку, — предложил я, а затем продолжил, — неужели вам не хватает ума держать рот на замке, а голову опущенной? Где, черт побери, вы себя воображаете — в Палате Лордов? Вы думаете, что это так уж важно, получите вы солому или нет, платил я за нее или нет? Думаете, я приму вашу сторону против белого человека? Да через пять минут об этом будет говорить весь пароход, глупец вы этакий! Забудьте пока о вашем самомнении, говорите скромно и не ведите себя так чертовски вызывающе, иначе вы так и не увидите Огайо!

— Я не нуждаюсь в ваших советах, — вспыхнул он, — лучше бы вы помнили про обязанности, которые на себя приняли. Ваше дело — доставить нас на Север в полной безопасности, а не кувыркаться с белыми девками!

У меня перехватило дыхание — не от его дерзости, а от того, как быстро распространяются новости среди этих негров. Но что-то в его словах заставило меня забыть свой гнев, меня это даже позабавило:

— А что, Самбо, — бросил я, — завидуешь?

Если бы взглядом можно было убить, мой труп уже валялся бы у его ног.

— У меня нет слов, чтобы выразить свое презрение к вам или определить, с чем вы… вы у меня ассоциируетесь, — наконец, проговорил он дрожащим голосом. — Но я не позволю вам подвергать опасности мое освобождение. Эта свинья надсмотрщик, возможно, специально провоцировал меня, в то время как вы предавались пороку. Ваша задача — проводить меня до Канады, и это главное!

Я понял, что подобное высокомерие не пронять ни разумными доводами, ни насмешками, так что уперся руками в колени и резко наклонился прямо к нему:

— Все сейчас имеет значение, ты, черная дворняжка! Я тебе это уже не раз говорил, поэтому придержи свои обезьяньи вопли и отвечай только «Да, масса», как только к тебе обратится кто-нибудь из белых. Только так ты сможешь добраться до Канады — может быть, сможешь. — Я погрозил ему кулаком. — У тебя, видимо, не хватает мозгов в твоем мартышечьем черепе, чтобы понять, что выкидывание штучек вроде сегодняшней — самый верный путь подставить всех нас! Если ты этого не понимаешь, то, клянусь Богом, я тебя научу! Я последую совету этого надсмотрщика, мистер Рэндольф, и задам вам трепку. С вашей спины сорвут пару фунтов мяса сыромятной плетью, мистер Рэндольф! Возможно, тогда вы и поумнеете.

Если вы полагаете, что квартерон не может покраснеть от ярости, то вы заблуждаетесь.

— Вы не осмелитесь! — воскликнул он исступленно. — Меня! Вы, вы…

— Думаете, нет? Не рискуйте своей черной задницей, ставя на это, Джордж, или от нее может остаться лишь половинка. И что ты будешь делать? Заорешь, что, мол я — беглый негр, а этот человек тайком везет меня в Канаду? Подумай над этим, Джордж, и наперед будь умнее.

— Вы… вы мерзавец! — зашипел он. — Про это будет доложено, как только я достигну Цинциннати — вся «Подземка» узнает о том, что за негодяю они доверили…

— Да заткнись ты! Я и гроша ломаного не дам за всю «Подземку». А если бы ты не был прирожденным идиотом, то лучше бы даже и не вспоминал это слово. «Когда я достигну Цинциннати». Да ты вообще не попадешь туда, если я этого не захочу, — так что, если ты не умеешь быть благодарным, Рэндольф, то поберегись! Итак, сейчас же подбери сопли, закрой рот и марш к своим собратьям, да поживей! Попробуй только еще поспорь со мной или с надсмотрщиком — и, клянусь, я живо велю ободрать тебя кошками. Пошел вон, ниггер!

Он стоял, пот стекал по его лицу, а грудь тяжело вздымалась от гнева. С мгновение мне казалось, что Рэндольф бросится на меня, но он изменил свои намерения.

— Однажды, — почти спокойно процедил он, — вы горько об этом пожалеете. Вы посмели издеваться надо мной, когда у меня были связаны руки. Вы оскорбили меня, усилили мое унижение. Бог мне свидетель — вы за это заплатите.

Как видите, с ним было не договориться. Я уже хотел было кликнуть надсмотрщика, растянуть и выбить из мастера Джорджа все его высокомерие — хотя бы только для того, чтобы получить удовольствие, слушая его вопли. Но с таким нежным цветочком никогда не знаешь, куда может зайти дело, если перестараться. В нем было столько злости и самонадеянности, что я просто раскурил сигару, размышляя, как бы уязвить его еще больше.

— Сомневаюсь, что мне придется платить за это, — наконец, произнес я, — но даже если и так, то ты этого точно не увидишь. — Я выпустил струю дыма ему в лицо. — А сам ты вообще никогда не сможешь расплатиться за эту поездку, усек?

Прежде чем он успел что-то ответить, я отвернулся и отошел, оставляя его переваривать эту простую истину, которая, как я понял, раздражала его больше всего. Это еще больше разогреет в нем желчь, однако я все же сомневался, что мои угрозы окажут желаемое воздействие на его поведение. Ну, что ж, если так, то я выполню их, и он приедет в Канаду со свежими рубцами на спине, которые сможет показывать на своих лекциях в обществе по борьбе с рабством.

Сейчас я полагаю, что больше всего меня возмутила вся глупость его неблагодарности. «Подземка», и я в том числе, работали в поте лица, чтобы только спасти его черную шкуру, но вызывало ли все это хоть капельку его благодарности или хоть на йоту уменьшило его проклятую гордость? Нет, он считал, что имеет право на помощь и сопровождение, а мы обязаны молча терпеть все его капризы, приступы плохого настроения, все его ребячество и при этом продолжать помогать ему, приближая заветный миг свободы. Ладно, в моем лице они поставили не на того человека, я уже был готов выкинуть этого ублюдка за борт — только для того, чтобы доказать, что он ошибается. Я даже приостановился было на трапе, размышляя, не избавиться ли мне от Рэндольфа, продав его какому-нибудь перекупщику на одном из аукционов во время нашего путешествия на север. Это принесло бы мне порядочную сумму, которая пригодилась бы по дороге домой, но я понял, что из этого ничего не выйдет. Он найдет способ утопить меня, а если и не он, так «Подземка» обязательно узнает об этом, а я испытывал слишком глубокое почтение перед мистером Криксом и возглавляемой им организацией, чтобы желать увидеть их идущими по моему следу, чтобы отомстить. Нет уж, лучше я буду выполнять предложенный мне план, надеясь, что Рэндольф со своими проклятыми замашками «белого негра» не заведет нас в еще худшую беду.

У меня мелькнула интересная мысль — о том, что всего за несколько недель я успел поучаствовать как в захвате негров в рабство, так и в борьбе за их освобождение, а несколько сотен черномазых животных на борту «Бэллиол Колледжа», имеющие все основания к недовольству и мятежу, не доставили и десятой доли тех неприятностей, которые мне пришлось пережить из-за одного-единственного квартерона, который на коленях должен был бы благодарить меня, Крикса и остальных. Ну, да, он был цивилизован, образован и просто раздувался от чувства собственной значимости. Линкольн был прав: все негры — проклятое недоразумение.

В первую ночь я еще утешался мыслью, что наше путешествие не будет долгим и мне удастся избавиться от мастера Рэндольфа уже через неделю. Мы самым приятным образом плыли туда-сюда по реке — я говорю «туда-сюда», потому что Миссисипи обладает самым извилистым фарватером, какой только можно себе представить, изгибаясь во всех направлениях. Так что порой полдня приходилось плыть на юго-запад или на юго-восток, чтобы потом снова повернуть к северу. Это огромная река, достигающая местами целой мили в ширину и, в отличие от других известных мне рек, становится тем шире, чем выше по ней вы поднимаетесь. Смотреть было не на что — только низкие берега, за которыми лежали топкие долины, местами покрытые подлеском. Иногда попадались маленькие городки или пристани, но сама река была битком набита пароходами и меньшими судами, а также огромным количеством барж, на которых возвышались груды тюков с грузом, неспешно плывущих по коричневой воде вниз, к заливу.

Это медленная, уродливая река, причем ощущение уродливости вызывает не столько то, что вы видите, сколько то, что чувствуете. Там царит какое-то удушье, запах тлена и разложения. В моем понимании это была очень жестокая река — и сама по себе, и ее люди. Конечно, я мог испытывать предубеждение из-за всего, что тут до этого произошло со мной, но даже когда спустя несколько лет я вновь торжественно плыл по ней в составе армии юнионистов — точнее, солдаты плыли, а я следовал за ними по берегу, — я все равно чувствовал какой-то гнетущий страх. Помню, что сказал о ней Сэм Грант: «Слишком мутная, чтобы пить, и слишком широкая, чтобы через нее переправляться. Да еще и воняет». И все равно пришлось из нее пить, пока из Каира нам не доставили чистейший кукурузный виски.

Это была еще и предательская река, в чем я убедился на следующее же утро после погрузки на «Султана», когда мы сели на мель на илистой банке в излучине Бриаро, неподалеку от Натчеза. Видите ли, проходы и мели часто меняют свое положение, так что лоцманам приходится помнить все повороты, приметные ориентиры и течения. Наш, видимо, что-то запамятовал, мы застряли, и из Натчеза пришлось вызывать особого лоцмана — самого знаменитого Биксби, чтобы снять нас с мели. [XXXVI*] Все заняло несколько часов. Этот великий человек то появлялся на капитанском мостике, то спускался вниз, на площадку у гребных колес, время от времени покрикивая в свой рупор: «Одерживай! Стоп! Пошла, пошла, пошла!» — в то время как с обоих бортов поднимались облака донного ила, а пароход дергался в попытках освободиться из своего плена. И когда судно, наконец, удалось «сдернуть» и оно кормой вперед сползло с отмели на чистую воду, Биксби снова наполовину высунулся за поручни, крича негру-рулевому, который своим мощным голосом покрывал шум машины и свист пара, произнося нараспев: «Восемь футов — восемь с половиной — девять футов — десять с половиной!» И тут раздался крик: «Марк тве-е-ен!»[73] — и весь пароход разразился приветственными криками. Биксби нахлобучил свою высокую шляпу и натянул лайковые перчатки, а пассажиры наперебой совали ему сигары и предлагали угоститься виски из фляжек. Если бы меня не мучила тягостная неизвестность, то все это было действительно забавно, и я бы развлекался вместе со всеми, потому что мне нравится смотреть на человека, который хорошо разбирается в том, что делает, пусть даже он немного и перегибает палку (ну, чисто для шоу). Как я уже говорил, от Миссисипи у меня не так уж много приятных воспоминаний, но лучшими из них до сих пор остаются пароходы с высокими трубами, важничающие лоцманы и раскатистые голоса, звуки которых: «Глубина че-е-тыре!» или «Квартер тве-е-н!» — разносятся над коричневой водой. Я больше никогда не услышу их, но все равно, они будут вечно звучать в моей душе.

Так вот, после выступления мистера Биксби мы поплыли в Натчез, и здесь то легкое удовольствие, которое я начал было испытывать от нашего круиза, подошло к неожиданному концу. С этой минуты моя жизнь на Миссисипи превратилась в череду сплошных кошмаров, и я горько сожалел о том дне, когда мне пришлось впервые увидеть ее грязные воды.

Ничто не предвещало неприятностей, пока мы не отошли от берега и вновь не тронулись вверх по реке, а я спустился вниз проведать моих черномазых, которые как раз получали свою вечернюю пайку, и, конечно же, обсудить достоинства ее меню с самим черным красавчиком — Джорджем Рэндольфом.

Я уже придумывал шуточки, которыми мог бы разнообразить его трапезу, и размышлял над тем, будет ли разумно вновь дразнить его самолюбие, но вид моего чернокожего друга выбил все это у меня из головы. Он выглядел ужасно напряженным и как бы не слышал издевательских замечаний надсмотрщика, которыми тот встретил его появление у котелка с кашей. Рэндольф отошел со своей миской, взглянул на меня, и я последовал за ним к штабелям груза, за которыми мы могли бы побыть одни.

— Что случилось? — спросил я, так как было понятно, что его что-то неприятно поразило.

Негр огляделся по сторонам.

— Случилось нечто ужасное, — наконец, ответил он глухим голосом, — нечто непредвиденное. Боже мой, это может привести нас к гибели! Такая вероятность существовала на один шанс из тысячи, но Крикс решил пренебречь им! — Джордж стукнул кулаком по палубе. — Он должен был это предусмотреть, говорю я вам. Вот дурак! Глупый слепой растяпа! Обречь меня на такую опасность, на…

— Что, черт возьми, случилось? — воскликнул я в полном испуге. — Ради всего святого, скажите это, наконец!

— В Натчезе на борт поднялся человек. Я смотрел, как пассажиры шли по трапу, и, слава Богу, он меня не заметил. Но он знает меня! Это торговец из Джорджии, тот самый, кто продал меня моему первому хозяину! Когда я сбежал в первый раз, он был среди тех, кто меня поймал! Неужели вы не понимаете, глупец вы этакий: стоит ему только увидать меня — и нам всем конец! О, он знает о Джордже Рэндольфе абсолютно все и узнает меня с первого взгляда. Он донесет на меня и меня вернут в рабство — о, мой Бог! — Он закрыл лицо руками и зарыдал от ярости и страха.

Поверьте, это известие вышибло из колеи не только его. Его вернут обратно, Святой Георг! И я составлю ему компанию, если только останусь жив! Я остолбенел — вот и случилось то, чего я инстинктивно опасался с той самой минуты, когда Крикс предложил мне это безумное дело. Он ведь был так уверен, что будет всего лишь приятное безопасное плавание, что, несмотря на всю свою трусость, я дал себя в этом убедить. Я готов был волосы на голове рвать от собственной глупости, но теперь уже было поздно. Все, что могло, уже случилось, и мне оставалось только думать и пытаться найти выход, а для начала убедить этого болтливого клоуна не впадать в панику для него же лучше будет.

— Ну кто мог подумать, что такое случится? — между тем причитал Рэндольф. — Ни одна живая душа на Миссисипи, да и во всей Луизиане не знает меня, ни одна, а тут этот дьявол из Джорджии вновь перешел мне дорогу! Что он здесь вообще делает? Почему Крикс не предвидел, что такое может случиться? Почему я позволил втравить себя в эту беду? — он поднял голову, пытаясь унять слезы. — Что вы теперь собираетесь делать?

— Заткнись! — рявкнул я. — Или говори потише! Он же тебя пока не видел, а? — Я пытался взвесить шансы, чтобы знать, что делать, если мы будем разоблачены. — Не заметил сейчас, так почему он должен это сделать позже? Он путешествует со всеми удобствами на верхней пассажирской палубе. Ему нет причин спускаться сюда, разве что вместе с ним едут и негры. Ты их видел?

— Нет, в Натчезе на борт не поднимались новые невольники. Но если он все же, если…

— Никаких «если». А даже если он и спустится сюда, как же он разглядит тебя, когда ты ляжешь где-нибудь в уголке, подальше от глаз? Не будет же он для собственного развлечения заглядывать в лицо каждому негру? Кстати, как его зовут?

— Омохундро… Питер Омохундро из Саванны. Говорю вам, это страшный человек…

— Слушай, тебе просто нужно сидеть смирно и не высовываться, — сказал я.

Это, конечно, была скверная новость, но здравый смысл подсказывал мне, что все не настолько плохо, как это вытекало из слов Джорджа. Если я испуган, то уже не нуждаюсь ни в каких дополнительных стимулах, но все же могу взвешивать шансы, это куда полезнее, чем хлопать глазами по сторонам и просто надеяться. Вероятность, что Омохундро и близко не подойдет к Рэндольфу, была весьма велика. А если даже и подойдет, — подумал я, — мастер Рэндольф может и сам о себе позаботится. Пока стоит воспользоваться случаем и сбить с него немного спеси.

— Скройся с глаз и сиди тихо, — посоветовал я, — это все, что мы можем сделать…

— И только-то? Вы не собираетесь ничего делать! Только сидеть и ждать, пока он меня увидит?

— Не увидит, если только твои завывания не привлекут его внимания, — отрезал я. — Не бойся, я прослежу за ним. При первых же признаках того, что он собирается спуститься вниз, я буду наготове. У тебя же припрятан ключ от твоих кандалов, не так ли? Так что спрячься за грузом и не зевай. У него нет и одного шанса на миллион увидеть тебя, если ты будешь осторожен.

Это его на время успокоило; полагаю, на самом деле он был больше раздражен, нежели испытывал страх, что само по себе стало для меня облегчением.

Рэндольф еще некоторое время проклинал Крикса, бросил несколько уничижительных замечаний насчет моих умственных способностей, а затем я покинул его, пообещав вернуться позднее и рассказать, как будут разворачиваться события. Не стану отрицать, я был напуган, но раньше мне приходилось попадать еще и не в такие переделки, так что, приняв во внимание размеры парохода, который весь был забит народом — белыми и неграми, — я сказал себе, что все обойдется.

Первым делом следовало взглянуть на Омохундро, что не составило особого труда. После осторожных расспросов негр-официант указал мне на него: огромный, симпатичный ублюдок с покрытым шрамами лицом и густыми бакенбардами — один из тех джентльменов, которые внимательно вглядываются в своего собеседника и очень громко говорят; их непросто вывести из себя, зато легко рассмешить. К тому же я узнал, что он едет только до местечка под названием Наполеон, которого мы должны были достичь уже к следующему вечеру. Так что все обстояло не так уж плохо, как я заметил Рэндольфу позже, и у его дружка оставалось не особенно много времени, чтобы рассматривать пассажиров. Но все же я скверно спал этой ночью — даже отдаленная угроза катастрофы заставляет меня чаще прибегать к услугам ватер-клозета и налегать на бренди.

Следующий день тянулся неимоверно медленно; мы потеряли много времени в Виксбурге, и я уже начал опасаться, что мы не доберемся до Наполеона и не избавимся от Омохундро до полуночи. Сам же он пока не сделал ничего такого, из-за чего стоило бы беспокоиться: он провел утро, прогуливаясь по палубе, а после ленча надолго засел, болтая в компании плантаторов из Арканзаса. Но он так и не спустился ниже машинной палубы, и я снова стал надеяться на лучшее. С наступлением же вечера и сумерек начинало казаться, что основная опасность нас уже миновала.

Я приглядывал за ним во время обеда и после, когда он уселся в салоне, чтобы весь вечер провести с другими плантаторами за разговором и курением сигар, и был рад представившемуся мне шансу наконец вздохнуть с облегчением. Через Пенни-Дженни я познакомился еще с двумя-тремя пассажирами, и один из них, краснолицый старик из Кентукки, которого звали полковник Поттер, пригласил меня на партию в покер. Он был из числа шумных и буйных любителей спорта, с грубоватым юмором и жизнерадостным смехом. Он хватал Пенни под столом за коленки, шлепал ее по заду, прожужжал мне все уши своими рассказами о битве при Новом Орлеане и непрестанно воздавал должное Бахусу. С ним еще были толстый плантатор по имени Брэдли, с богатым запасом соленых шуточек, и юный арканзасец по имени Харни Шефердсон, за которого все цеплялась какая-то желтая шлюшка. Вот эта компания была мне по душе, и к тому же я мог приглядывать за Омохундро.

Через некоторое время он покинул своих приятелей и в перерыве между партиями подошел к нашему столу. Поттер встретил его радушно, почти насильно усадил за стол, представил нас всех по очереди, заказал еще одну бутылку и поинтересовался, не присоединится ли Омохундро к игре.

— Нет, полковник, спасибо, — вежливо отказался тот, — вообще-то я взял на себя смелость присоединиться к вашей компании в надежде, что смогу немного переговорить с одним из ваших друзей, — тут он, к моему облегчению, указал на Брэдли, — по одному дельцу. Разумеется, если леди нас извинят. Дело в том, что я схожу в Наполеоне через часик-другой, так что, надеюсь, вы не будете против.

— Валяйте, сэ’! Весьма к вашим услугам! — хохотнул Поттер, и Омохундро повернулся к Брэдли.

— Понимаете, тут внизу есть несколько негров, — начал он и у меня все похолодело внутри, — и среди них, как мне сказали, парочка из племени манде, которые как раз принадлежат нашему другу. Знаете, хотя я сейчас и не занимаюсь закупками, но никак не могу пропустить манде. Если вы не против обсудить возможность продажи, то я мог бы на них взглянуть.

Я откинулся на стуле, надеясь, что никто не заметил, как пот обильно выступил у меня на лбу в ожидании ответа Брэдли.

— О бизнесе я готов говорить всегда, в любое время, — сказал он, — но должен вас предупредить, мистер, что мои негры стоят недешево, так что готовьтесь заплатить хорошую цену.

— Я заплачу любую, лишь бы скотинка того стоила, — проворчал Омохундро. — Я был бы глубоко обязан вам, сэр, если б позволили мне самому взглянуть на них. Буду вам очень признателен.

Брэдли сказал, что не возражает, и тяжело поднялся из-за стола, извиняясь перед компанией. Я быстро пораскинул мозгами. Нужно было попасть на нижнюю палубу раньше их и как-нибудь спрятать Рэндольфа подальше от глаз. Я уже готов был извиниться и вскочить, когда Поттер, этот дурак, который всюду совал свой нос, вдруг поинтересовался:

— А почему бы вам заодно не глянуть и на караван мистера Прескотта, раз уж вы все равно идете вниз, сэ’? У него также есть парочка любопытных экземпляров, не так ли мистер Прескотт? Отличные образчики черномазых, заверяю вас, сэр. Думаю, мистер Прескотт знает в этом толк, не так ли, дорогуша? — И он ущипнул Пенни, заставив ее взвизгнуть.

Бог знает, что заставило его влезть со своим предложением, — полагаю, моя судьба. Я заметил, что взгляд Омохундро обратился на меня.

— Серьезно, сэр? Ну, я купил бы и у вас, если только…

— Боюсь, что на продажу у меня ничего нет, — бросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно равнодушнее.

— Что ж, в таком случае — всегда к вашим услугам, леди, полковник, джентльмены.

И он вместе с Брэдли двинулся к трапу, оставляя меня терзаться сомнениями. Мне пора было убираться, так что я встал, говоря, что мне нужно что-то принести из каюты. Поттер закричал, что мы как раз должны продолжить игру, а Пенни пропищала, что без моей помощи ей ни за что не отличить трефы от других маленьких черненьких штучек на картах, но я уже сбегал по трапу, проклиная Поттера и чувствуя, как в груди у меня нарастает страх.

Я заметил, что Омохундро и Брэдли исчезли внизу прямо передо мной, так что я прошел в корму и проскользнул по винтовому трапу следом за ними. К тому времени, как я достиг нижней палубы, они уже стояли в дальнем углу у левого борта, где размещались негры из каравана Брэдли, и звали надсмотрщика, чтобы тот принес еще один фонарь. К счастью, на палубе было сумрачно, лишь несколько горящих ламп отбрасывали тени на кипы груза и оборудование; группы негров лежали между тюков, а мой собственный караван расположился ближе к носу, отдельно от остальных.

Я крался в темноте, размышляя, должен ли я, как настоящий джентльмен, пойти и предупредить Рэндольфа, если считаю, что ему грозит опасность, — и решил не делать этого. Гораздо лучшим представлялось красться в тени, не спуская глаз с Брэдли и Омохундро, в готовности вмешаться — один Бог знает как, — если они вдруг заинтересуются моими неграми. Дело было в том, что я не знал, как поступить, и в результате не предпринимал ничего.

Выглянув из-за ящика, я увидел, как Омохундро при свете фонаря, принесенного надсмотрщиком, осматривает парочку рабов Брэдли, расхаживая вокруг, ощупывая и толкая их. Мне не было слышно, что он говорил из-за рокота больших гребных колес и постоянного бормотания черномазых. Но спустя пять минут Омохундро покачал головой. Брэдли издал смешок, и вместе с надсмотрщиком они медленно двинулись к средней части корабля. Здесь Омохундро, наконец, остановился, чтобы раскурить сигару. Из моего укрытия среди тюков я смог расслышать обрывки их разговора:

— …ну, конечно, я вас не виню — цена действительно высока, — говорил Омохундро, — по нынешним временам ваши цифры почти нормальные, но они не оставляют мне никакой надежды на прибыль. Тем не менее я сожалею — у вас замечательные бычки, мистер, и отлично дрессированные.

— Ну-так! Уж я-то умею учить ниггеров! — хихикнул Брэдли. — Да, сэр, полагаю, что умею. Пороть их надо редко, но пороть хорошо — так, помнится, говаривал мой старик-отец. Представьте, за последние двенадцать месяцев мне не пришлось стегнуть плеткой ни одного моего негра — не за что было. Они меня уважают, так как знают, что если уж я возьмусь за дрессировку, то у меня любой станет как шелковый.

— Так с ними и нужно поступать, — поддакнул надсмотрщик, — иначе товар начинает портиться. У меня прямо сердце разрывается, когда вижу, как портят хороших негров своим слишком мягким обращением. Как, например, в том караване, что привел англичанин.

— Где они? — заинтересовался Брэдли. — Я слышал, что они — первый сорт.

— О, это только пока. Он и понятия не имеет, как с ними нужно обращаться, и скоро испортит их, вот что я думаю. Стыд-то какой! — проворчал надсмотрщик, а затем, вдруг, к моему ужасу, добавил: — Не хотите ли взглянуть на них, джентльмены?

Сердце замерло у меня в груди, а спустя мгновение Омохундро сказал:

— Наверное, нет, он сказал, что не продает их.

— Не продает? — засмеялся надсмотрщик. — Думаю, что через год или даже раньше он это сделает с радостью. По крайней мере с одним из них точно. Это самый бессовестный сукин сын, которого мне когда-либо приходилось видеть. Первосортный ниггер, между прочим, чистенький, стройный, сообразительный, а говорит, что твой профессор из колледжа, полагаю, вам знаком этот сорт черномазых. Все нос воротит — так привык к деликатесам.

— Угу, — промычал Брэдли, — дать им образование значит все испортить к чертовой матери. По-моему, из таких не будет проку.

— Зато за таких парней можно взять хорошую цену, особенно когда их покупают женщины, — заметил Омохундро. — Понаделают из них камердинеров, лакеев и все в таком духе. Леди в Авлине и Мобиле готовы заплатить за них кучу денег. — Он сделал паузу. — Думаю, англичанин знает, сколько стоит этот малый.

— Да откуда ему? — воскликнул Брэдли. — Он говорил, что до сих пор плавал только в Африку на работорговцах. Где ему знать, сколько стоит болтливый негр?

Заткнись же, заткнись, наконец, и ни слова об этих проклятых неграх, шептал я. Вспомни о своих собственных делах и топай вверх по трапу, как ты и собирался.

Они бы так и сделали, если бы снова не вмешался эта проклятая свинья надсмотрщик.

— Болтливый негр — это вы в самую точку сказали, сэр. Тут один у мистера Прескотта и вовсе не умеет держать язык на привязи. Этот черный бычок все норовит взбрыкнуть и смеет грубить джентльмену, да еще так нахально. И что вы думаете, джентльмены, сделал в ответ мистер Прескотт, а? Все только успокаивал его и похлопывал по плечу. Тьфу, смотреть тошно!

— Англичане слишком мягко обращаются с неграми, это всем известно, — заметил Брэдли. — Хотел бы я посмотреть, как этот черномазый так ответит мне. Хотел бы я только услышать это!

— О, сэр, вам придется пройти не более двадцати футов, чтобы взглянуть на них, — заорала эта чертова скотина. — Сюда, джентльмены, переступайте осторожнее, вижу, мистер Омохундро все же заинтересовался, да, сэр?

Знаю, что тут я должен был выйти вперед и сделать что-нибудь, все, что угодно, чтобы удержать их подальше от моего каравана. Можно было заговорить им зубы и увести с собой или затеять скандал из-за того, что они лезут к моим черномазым, или придумать какой-нибудь отвлекающий маневр. Но мой испуг уже достиг такой степени, что я совсем потерял голову, а пока я колебался, надсмотрщик выступил вперед, зарычав на моих негров, чтобы они поднялись, и джентльмены могли на них посмотреть. Я беспомощно ожидал следующего удара.

— Где здесь Джордж? — заорал надсмотрщик. — Эй, ты, Джордж, черный негодник, марш сюда, когда я тебя зову!

Это напоминало какой-то спектакль, виденный мною раньше, какую-то кровавую драму. Рэндольф, ничего не подозревая, стоял среди своих сотоварищей, моргая от яркого света.

— Этот? — спросил Брэдли. — Выглядит не так уж и плохо, а, Омохундро? Хороший чистенький теленочек, к тому же квартерон. Полагаю… но что с тобой, парень? Ты что, привидение увидал?

Рэндольф, зажав рукой рот, во все глаза смотрел на Омохундро, который также выпучился на него.

— Что это? А ну-ка, подождите, погодите минутку! Как тебя зовут, парень? Где-то я тебя, по-моему, уже видел. А, вспомнил, клянусь Богом! — его голос от возбуждения перешел на визг. — Да это же Джордж Рэнд…

В ту же секунду Рэндольф тигром бросился на него, повалил эту огромную тушу на палубу и свалился сам. Он тут же вскочил, путаясь в кандалах, и, гибкий, как кошка, успел впечатать свой кулак прямо в рожу Брэдли, прежде чем надсмотрщик, оторопев от неожиданности и дико ругаясь, сумел до него дотянуться. Они кубарем покатились прямо промеж тюков с грузом, а затем Рэндольф резко ударил обеими ногами, и надсмотрщик с визгом пополз по настилу, зажимая пах.

— Хватайте его! — ревел Омохундро. — Это беглый негр Рэндольф! Держите его, Брэдли!

Путаясь в своих железках — у него не было времени, чтобы достать спрятанный ключ, — Рэндольф неуклюжими скачками несся к поручням, а Брэдли повис, вцепившись ему в рубашку, пытаясь удержать брыкающегося черномазого. Омохундро тоже схватил было его, но споткнулся и упал, сыпя проклятиями. Пока остальные двое пытались ему помочь, Рэндольф вырвался и, прежде чем запутаться в цепях, успел преодолеть с полдюжины ярдов, которые отделяли его от большого ящика, за которым скорчился я. Он увидел меня уже в падении и заверещал:

— Помогите! Помогите мне, Прескотт! Бейте их!

Подобный призыв, адресованный Флэши, не остался без немедленного ответа. Я вновь нырнул в свое укрытие, как раз в тот миг, когда Омохундро с грохотом проломился через тюки груза, буквально наступая Рэндольфу на пятки. Квартерон лягнул его ногой, ухватился за поручень и как раз попытался перелезть через него, когда вдруг сообразил, что может угодить прямо под страшную громаду тридцатифутового гребного колеса; он взвыл и попятился от поручней. В эту минуту грянул пистолет надсмотрщика, и я увидел, как тело Рэндольфа дернулось, а лицо исказилось в агонии. Он рухнул за борт. Огромные лопатки гребного колеса прошлись прямо над ним, лишь только тело упало в воду.

Осмелюсь предположить, что, если бы у меня была хоть пара минут для того, чтобы спокойно обо всем поразмыслить, до меня бы дошло, что безопаснее всего было оставаться на месте, изображая невинного работорговца, страшно удивленного сообщением, что у него в караване оказался беглый негр и продолжать играть эту роль и дальше. Но у меня не было этой пары минут, да я и не уверен, что повел бы себя по-другому. Ошеломляющее чувство, которое я испытал, когда тело Рэндольфа плюхнулось в воду, а Омохундро и Брэдли заревели в один голос при виде этого убийства, подняв на ноги весь пароход, подтолкнуло меня к мысли, что здесь больше оставаться не следует. Я выскользнул из-за штабелей, когда еще не успело замереть эхо от выстрела, и крик Омохундро, которым он хотел остановить меня, только ускорил мой полет. Полдюжины великолепных прыжков — и я пересек палубу, а затем в изящном прыжке перемахнул поручни по правому борту, я знал, что в этом месте не было гребных колес, и когда я, наконец, уже на последнем дыхании вынырнул из теплой воды Миссисипи, «Султан» дымил уже в доброй сотне ярдов вверх по реке.

X

Даже сегодня я не чувствую по отношению к Джорджу Рэндольфу ничего, кроме раздражения и неприязни. Если бы ему только хватило ума держать рот на замке и вести себя скромно, он бы не встретился с Омохундро той ночью; вполне вероятно, что он благополучно достиг бы Канады. А там окунулся бы в счастливую жизнь профессора одного из либеральных университетов, солиста негритянского ансамбля или чего-то столь же полезного для общества. Вместо этого его гордость и глупость принесли ему пулю в грудь и илистую могилу на дне Миссисипи, но, что гораздо важнее, благодаря ему я и сам попал в очень опасную ситуацию.

Очевидно, купание хорошо прочистило мне мозги, поскольку я сразу сообразил, что плыть нужно не к побережью Арканзаса, до которого было всего около сотни ярдов, а пересечь реку и высадиться на противоположном берегу Миссисипи, для чего нужно было преодолеть три четверти мили. Я — хороший пловец, а вода была настолько теплой, что мне ничего не стоило это сделать. К тому времени, когда я выкарабкался на скользкий грязный берег и плюхнулся между каких-то ивовых кустов, «Султан» остановился за очередным поворотом, но спустя полчаса он снова двинулся вперед, несомненно, чтобы побыстрее достичь следующей пристани и поднять там тревогу.

Я проклинал Рэндольфа всякий раз, когда думал о том, что снова превратился в преследуемого беглеца, одинокого в сердце чужой страны и лишь с несколькими долларами в кармане. Единственным утешением было то, что они сначала обыщут берег Арканзаса и мне удастся незамеченным скрыться на противоположном берегу Миссисипи. А что же дальше? Возвращаться на юг было нельзя, поскольку военный флот, вне сомнения, подстерегал меня там, а продолжать свой путь на север — пешком, вдоль реки — было безумием. Но именно к северу мне нужно двигаться, если я хочу снова попасть домой. Сейчас же мне следовало найти местечко, где можно спокойно отлежаться, пока весь этот шум не стихнет и я смогу потихоньку пробраться вверх по реке в свободные штаты, а там — и до атлантического побережья, чтобы добраться домой.

Это была чертовски трудная задача и мрачная перспектива, так что я всю ночь проклинал собственную глупость, из-за которой Криксу удалось запугать меня и втянуть в эту историю. Единственная надежда была на то, что Миссисипи — дьявольски большая река, по которой новости распространяются медленно и неуверенно, так что мне удастся найти какую-нибудь лазейку. Я полагал, что путешествующие иностранцы — вполне обычное явление для западных штатов, так что при должной осторожности опасности удастся избежать.

Ночь я провел в зарослях хлопчатника и двинулся на восток еще до восхода солнца, так как хотел как можно быстрее убраться подальше от реки. Так начались три самых чертовски унылых дня моей жизни, в течение которых я продирался через заросли и по бездорожью, живя жизнью бродяги и останавливаясь на ночлег лишь на самых отдаленных фермах и в других уединенных местечках, где мне удавалось купить немного еды на те несколько долларов, которые у меня были. Что меня радовало — никто из встречавшихся мне людей не обращал на меня особого внимания. Это укрепило мое предположение о том, что так они относятся ко всем странным личностям, бродяжничающим по стране. Насколько это было возможно, я пытался говорить на американский манер, хотя старался разговаривать как можно меньше.

Вскоре я понял, что долго так продолжаться не может, и поскольку я не обладал опытом вора-карманника или разбойника с большой дороги, то пришел к неутешительному для себя выбору, что должен попытаться найти какую-нибудь работу. Конечно же, это было самое крайнее средство, но я решил, что если удастся найти себе подходящее занятие в тихом уголке, то можно будет отсидеться там, а заодно и сберечь деньги для дальнейшего бегства. Во время своих экспедиций за дровами для ужина я пару раз заводил осторожный разговор с местными жителями, но все безрезультатно. И вот однажды утром, находясь уже на грани отчаяния, я абсолютно случайно наконец нашел именно то, что искал.

Я как раз выспался в лесу и покупал в лавке на свои последние несколько центов хлеб и молоко, как вдруг здоровый парень, верхом на серой лошади, галопом подскакал к нам и крикнул лавочнику, что приехал уплатить свой долг.

— С чего это вдруг, Джим? — поинтересовался хозяин лавки. — Собираешься куда-нибудь?

— На запад, — воскликнул детина, — могу тебе сказать, что отвез последнюю партию этого чертового хлопка. Теперь меня ждет Калифорния, старина, и целая куча золота. Вот твои четыре доллара, Джейк, и премного тебе благодарен.

— Не ожидал от тебя такой прыти, парень! — удивился продавец. — Калифорния, говоришь? Если бы я мог, то и сам бы туда двинулся, разрази меня гром! Но что Мандевиль будет делать без погонщика в разгар сезона сбора хлопка?

— Пусть сам погоняет и возит свой чертов хлопок, — счастливо ухмыляясь, ответил Джим, — думаешь, мне есть до него дело? Да пошло все к черту! Я хочу повидать мир! Йех-ху! Даешь Калифорнию!

Он взмахнул шляпой и с грохотом ускакал, оставив лавочника удивленно скрести в затылке.

Я ни о чем не расспрашивал в лавке — чем меньше говоришь, тем лучше. Но дальше по дороге я встретил негра, узнал, где живет Мандевиль, и после четырехмильной прогулки подошел к дому с внушительными воротами. Столбы при входе были сделаны из гранита, а само место называлось Грейстоунз. В конце обсаженной деревьями подъездной аллеи виднелся симпатичный белый домик в колониальном стиле, а неподалеку раскинулась большая хлопковая плантация. Для меня это было настоящей находкой, так что я вошел и представился погонщиком, который ищет работу.

Мандевиль был широкоплечим мужчиной около пятидесяти лет, с густыми бакенбардами на грубом красном лице.

— А кто те сказал, что мне нужен погонщик? — спросил он, враскорячку стоя на веранде и подозрительно глядя на меня сверху вниз.

Я ответил, что встретил его прежнего работника по дороге.

— А, этот дурень Джим Бейквелл! Сорвался с места прям посредь сезона сбора хлопка, чтобы ехать в Калифорнию. Если из него старатель получится такой же, как извозчик, то закончит он чисткой нужников — это все, на что он годен. Проклятый бесполезный ‘блюдок. — Мандевиль наклонился ко мне. — А ты опытный погонщик?

— Погоняю все, что движется, — ответил я.

— О, мои негры тоже движутся, — осклабился он, — они движутся оч’ живо, если кое-кто заставит их пошевеливаться. Судя по твоему виду, те приходилось управлять сборщиками хлопка. — От удивления, что на самом деле скрывается за вакансией «погонщик», я пропустил этот сомнительный комплимент мимо ушей. — Откуда ты и как тя зовут?

— Том Арнольд, — ответил я, — из Техаса, как раз возвращаюсь домой.

— Угу, Техас значит. Ладн’, сойдет. Черт, мне все равно негде найти погонщика в разгар сезона, если тя не возьму. Те не придется особо напрягаться на работе. Будешь единственным белым погонщиком на всей плантации. Тридцатка в месяц и кормежка. Согласен, Том?

Я ответил, что да. В этот момент из-за дома вышел негр, ведя в поводу красивую белую кобылу, а из окруженных колоннами передних дверей показалась леди, одетая для верховой езды. Мандевиль радостно приветствовал ее.

— Энни, голуба, вот и ты! Прекрасн’, прекрасн’! Да ты настоящая наездница! — и затем, видя, что она смотрит на меня, поспешил объяснить: — Это Том Арнольд, родная. Я как раз нанял его новым погонщиком на место этого паршивца Бейквелла. Похоже, хороший парень. Из него выйдет толк.

— Неужели? — проговорила леди, и было видно, что она в этом сомневается.

Это была одна из самых изящных женщин, которую мне когда-либо доводилось видеть. Чуть выше пяти футов ростом, прекрасно сложенная, что твоя куколка. Но в ее маленьком хищном личике не было ничего кукольного — вздернутый маленький подбородок, тонкие губы и холодные серые глаза, которые смотрели сквозь меня с выражением нескрываемого презрения. Мне стало стыдно своих лохмотьев и небритого лица; трое суток, проведенные в лесу, не слишком хорошо сказались на моем туалете.

— Будем надеяться, что он окажется лучшим погонщиком, чем Бейквелл, — холодно произнесла леди. — Пока же он выглядит скорее, как те, которые привыкли к тому, чтобы их погоняли.

И не сказав больше ни слова, не бросив ни единого взгляда, она вскочила на свою кобылу, не обращая внимания на Мандевиля, который засуетился, чтобы помочь ей, и поскакала по аллее, сопровождаемая негром-грумом. Мандевиль помахал ей вслед, лицо его сияло. Затем он повернулся ко мне.

— Эт’ миссис Мандевиль, — с гордостью сказал он. — Она хозяйка моей плантации. Да, сэ’, миссис Мандевиль.

Затем его глаза снова погасли, и он сказал, что покажет мне мое жилище и расскажет, что я должен делать.

Как оказалось, все было просто: погонщик рабов — самый приятный труд, если уж вы вынуждены работать. Вы ездите себе верхом вдоль хлопковых грядок, следя за тем, чтобы негры побыстрей наполняли свои маленькие корзинки, и подгоняя ленивых плетью. Грейстоунз было обширным поместьем, с почти сотней негров, которые работали на белых от хлопка полях, раскинувшихся от дома до самой речки, и, можете мне поверить, к тому времени как я закончил работу с этими черномазыми, мне удалось как следует выдрессировать их. Я вымещал на них все свое недовольство Америкой и получал удовольствие более чем когда-либо после дней, проведенных в Рагби, ведь погонять тех, кто занят тяжелым трудом, — замечательный спорт.

Несмотря на то, что в качестве помощников у меня были еще два негра-погонщика, я скоро и сам превратился в настоящего специалиста. Если хорошенько вытянуть сонного негра поперек спины, то он подскочит выше своего роста, а если таких лентяев наберется порядочно, то в конце дня приходится отмерить каждому с полдюжины горячих. Мандевиль был доволен, что кучи собранного хлопка так быстро растут, и сказал, что я — лучший их надсмотрщиков, которые когда-либо на него работали.

После нескольких первых дней он оставил меня работать самостоятельно, так как ему приходилось часто бывать по делам в городишке Хелина, в пятидесяти милях от плантации, по другую сторону Миссисипи, или в Мемфисе, что по ту сторону границы штата Теннесси, причем иногда он оставался там на ночь. Мандевиль всегда ездил один, оставляя жену дома, что мне представлялось чертовски неловким. Мое самолюбие страдало от недопонимания такой странной ситуации. Никакой плантатор-южанин ни за что на свете не оставит свою жену без присмотра в доме, когда там есть хоть один белый мужчина, но он сделает это не раздумывая, если этот же самый мужчина — всего лишь наемный работник, который живет в коттедже на расстоянии каких-нибудь пятидесяти ярдов. Впрочем, она сама не попадалась в поле моего зрения в течение тех первых дней, а я старался держаться от нее подальше.

Зная меня, вы можете найти это странным, но все мои мысли тогда были сосредоточены на моих проблемах; Грейстоунз представлялся мне всего лишь убежищем на моем пути, где можно было перевести дух. Со всех сторон плантацию окружали леса и болота, сюда редко кто-либо заглядывал, но даже тогда у меня сердце подкатывало к горлу, когда с аллеи доносился стук копыт, и если приезжал какой-нибудь сосед Мандевиля, я прятался с глаз долой. Вряд ли кто-нибудь все еще продолжал меня искать так далеко от реки, и, казалось, ничто не могло связывать беглеца с парохода и нового погонщика на плантации Мандевиля, но я все равно поначалу держал ухо востро, чтобы заметить первые же признаки приближающейся опасности. Но через несколько дней я почувствовал себя уже спокойнее.

Другой причиной, по которой я избегал Аннет Мандевиль, было то, что мы взаимно невзлюбили друг друга. Из нашей короткой первой встречи я сделал два вывода: первый, что она весьма неприятная и наглая штучка, а второй — что она вертела своим огромным и могущественным мужем, как хотела. Он был более чем вдвое старше своей супруги (ей не могло быть больше двадцати двух), а я заметил, что мало кто из таких мужчин среднего возраста может удержаться от благоговения перед властной молодой женой. Он не побоялся бы столкнуться на узкой дорожке с раненым буйволом или броситься в жестокую сабельную рубку, но бледнел и дрожал от одной мысли, что она скажет: «Знаешь, пожалуй не сегодня, дорогой». Ну, ладно, я бы еще мог это понять, если бы жена распоряжалась его кошельком, или была бы крупнее его, или могла захомутать его за что-нибудь по суду. Однако даже и без всего этого Мандевиль просто преклонялся перед ней.

Аннет все это было прекрасно известно, и она пользовалась своей властью, чтобы мучить мужа. При этом она не была испорченной или сварливой — она попросту была жестокой и делала ему гадости самыми изощренными способами, а это говорю вам я, признанный эксперт в этом деле. Мне удалось повидать немало подобного, чтобы представить себе то удовольствие, которое она получала, дразня и терзая мужа своими насмешками и ледяным презрением. Похоже, чем более этот человек был мастером во многих других делах, тем приятнее ей было делать ему неприятности и злить.

Большую часть всего этого я узнал от самого Мандевиля, правда, плантатор и понятия не имел, что проговорился. Но он любил поболтать, а поскольку других белых в поместье не было, он взял за правило приглашать меня по вечерам к себе в дом, после того как его жена удалялась на отдых, чтобы выпить и поболтать. Полагаю, он был в общем-то порядочный парень, в своей несколько грубоватой манере, и обожал надираться кукурузной бражкой, разглагольствуя о своих черномазых, о лошадях и — когда бывал уже порядочно под хмельком, — о своей жене. Особенно часто он делал это, когда она отсылала его из спальни вниз, что она проделывала частенько.

— Да уж, парень, — говаривал этот влюбленный идиот, неуверенно улыбаясь своему стакану, — я — счастливый ч’ловек, а она — восхитительная ‘аленькая лей-ди. Да ведь ты сам ее видел, Том. Ты много путешествовал, многое повидал, так что знаешь — все эт’ так и есть. Конечно, временами она бывает не в духе — как сегодня, например, — но все эт’ ничего не значит. Думаю, я сам виноват. Видишь ли, хотя Грейстоунз — отличное местечко, это все же не совсем то, для чего она создана. Не-ет, парень! Она принадлежит к одной из лучших французских семей Н’Авлина — Деланси. Полагаю, ты слышал о них, им принадлежит черто’сски много земли у озера Пончартрейн. Беда в том, что старый Деланси был немного не в себе, и я помог ему провернуть парочку славных дел. Пять лет назад эт’ было, как я женился на Энни. Эй, Иона! — крикнул он негру-дворецкому. — Ну-ка огня для сигар-ры мистера Арнольда! Плесни-ка себе в стакан, парень!

Он уже хорошо набрался и в тысячный раз пытался убедить себя вопреки всякому здравому смыслу.

— Д-да, пять лет назад. Счастливейшие дни моей жизни, сэ’. Но, знаешь, она ведь родилась настоящей лей-ди, благородных кровей, вокруг которой с детства суетились полдюжины горничных, постоянно вращалась в выш-шем свете — там, в Н’Авлине. Конечно, я ее и тут хорошо устроил, но ведь эт’ все ж не одно и то ж. Оп-щество не то, даже в Мемфисе, а все местные — совсем не те мадам и м’сье, с которыми она привыкла иметь дело дома. Конечно, ей всего этого не хватает, вот она порой и злится. Но пойми, Том, время идет, я старею, и ей становится скучновато. Я не умею г’рить так, как она привыкла, и не всегда понимаю ее — ну, вкусы, что ли. Это ее немного раздражает, и тогда она напускается на меня! — И он пьяно хихикнул, словно сказал какую-то забавную шутку. — Ты должно быть слышал, как она ру-гается, когда раскипятится? Бож’ мой! Хорошо, хоть это бывает нечасто.

Ну да, не чаще двух раз в будни и трижды — по воскресеньям, заметил я про себя. В самый раз для дурака, который женился на женщине не своего круга.

— Ты только не пойми мя неправильно! О, давай еще выпьем. Она на самом деле — милая девочка. Д-да, парень. Она с-самая замечательная мал-лышка, которую те только приходилось видеть. Когда я г’рю, что она иногда немножечко скучает, эт’ вовсе не значит, что я ей надоел! Хо-хо — вовсе нет! — И он заржал, похотливо подмигивая: — Г’рю те, она ждет не дождется меня и никак мною не насы-тится. Факт! «Сделай это снова, Джонни, любимый, сделай это еще раз!» — вот как она приговаривает. А разве я это не делаю? О-го, еще как! К тому ж она знает, как расшевелить мужчину, понимаешь? Я знаю некоторых парней — вроде Паркинса, там, в Хелине, или молодой Маккей, тот, что купил усадьбу «Желтые деревья», — так у них от одного ее взгляда слюнки текут. Вижу и те она приглянулась, а? Ладно, ладно, не напрягайся! Я не в претензии — это даже естественно. Я ничего не имею против, потому что знаю — у ней и в мыслях никого не-ет, кром-ме м’ня. «Сделай это снова, о, Джонни, любимый!» — во как она повторяет. Ну что уж тут г’рить об этих черномазых шлюхах — фу!

Из таких вот пьяных россказней я и составил свое мнение о Мандевилях. Самым важным было то, что они не спят вместе и скорее всего уже никогда не будут этого делать. Ладно, это во многом объясняло поведение мадам Аннет, и при других обстоятельствах я, возможно, предложил бы свои услуги, чтобы удовлетворить ее желания, так как в целом она была вполне ничего, если бы только не эта хищная мордочка. Но она была настолько мне неприятна, что подобная мысль просто не приходила в голову: при встрече она смотрела как бы сквозь меня или вела себя так, будто я был не лучше ее негров. Если бы я не держался за работу, то высказал бы все, что о ней думаю, но поскольку я пока не мог себе этого позволить, то просто корчил рожи у нее за спиной. Так что мы искренне ненавидели друг друга — как только это могут мужчина и женщина. Заметьте, мне подобного рода вещи совсем не нравятся; редко встретишь женщину, которая не была бы ко мне благосклонна, и к тому же мои бакенбарды и дьявольски соблазнительная черная бородка клинышком уже снова отросли.

Тем временем мне нужно было позаботиться о своих делах. Я хотел было спокойно проработать до того дня, как скоплю достаточно денег, чтобы продолжить свое движение на север. Я полагал, что это займет у меня два-три месяца, а к тому времени весь шум, вызванный моим бегством с «Султана», полностью уляжется, и дальнейшее путешествие станет безопасным.

Так я и работал себе потихоньку, подгоняя негров, время от времени кувыркаясь с черномазыми девками, каждый вечер пересчитывая свои доллары и даже не думал об Аннет Мандевиль. Это было глупостью с моей стороны; глупо было также и настолько сильно тревожиться из-за моего побега — неделя проходила за неделей, но ничто не нарушало покоя Грейстоунза. Сбор хлопка подходил к концу, а поскольку дел у меня стало меньше, я со все большим нетерпением рвался вернуться в Англию. Полагаю, это сделало меня менее предусмотрительным и более нетерпеливым, чем обычно, — вот до чего доводит безделье.

Накануне Рождества мое терпение окончательно лопнуло. Полагаю, в это время мысли каждого обращаются к родному дому — вне зависимости, хотим ли мы там быть или нет. Мне не хватало Элспет и ребенка, которого я никогда не видел. Не то чтобы я слишком тосковал по моим милым родственничкам, но любой причины вполне достаточно для того, чтобы пожалеть себя, если вы в одиночестве сидите в своей каморке посреди чужой страны, в бутылке с кукурузной самогонкой до дна осталось всего пару дюймов, а остальное пойло плещется у вас в желудке, заставляя чувствовать себя больным и жалким. Я представил себе Элспет, красивую и сияющую, склонившуюся над колыбелью, трясущую погремушкой над ее обитателем. Она улыбается мне, и милый румянец расцветает на ее щеках, а я, гордый отец семейства, с довольным видом грею свой зад, сидя спиной к камину и откинув полы сюртука, в желудке мирно переваривается рождественский пирог, щедро политый бренди, а на улице поют ряженые. И вот вместо этого — я здесь, шмыгаю носом от жалости к себе в продуваемой сквозняками хижине, вместо Элспет в углу громко сопит с открытым ртом чернокожая шлюха, а вместо ряженых хор негров с плантации завывает какую-то свою жуткую песню. Я сидел, мрачно бормоча себе под нос и пытаясь выкинуть из головы домашнюю картину, и убеждая себя, что все это ерунда, что Элспет сейчас скорее всего скачет верхом с одним из своих воздыхателей, а старый Моррис отравляет рождественский ужин рассказами о дороговизне гусей и венков из падуба. Это было скверно — я скучал, страшно скучал по дому, и воспоминание о Моррисоне лишь подлило масла в огонь. Клянусь Богом, ну и запрыгает же у меня этот старый мерзавец, как только я вернусь домой и суну бумаги Спринга прямо под его уродливый нос! Эта мысль несколько развеселила меня, и когда я прикончил бутылку и шлепнул черную девчонку, чтобы она не храпела, то почувствовал себя получше.

Но меня все еще тянуло прочь — спустя всего лишь пару недель моей вынужденной задержки я был в препаршивом настроении, что готов был сорвать его на ком угодно, даже на Аннет Мандевиль или на этом записном клоуне — ее муже. Не то чтобы я часто встречался с ними за это время, поскольку Мандевиль все чаще и подолгу отсутствовал, а Аннет сидела дома. Но она внимательно следила за всем, в чем мне скоро пришлось убедиться на собственном опыте.

Я уже говорил о черномазой в моей квартире — это была наименее страшненькая и наименее вонючая из работниц, которую я использовал как плотского повара, наложницу и экономку в одном лице. Толку от нее было немного, но уж к одному-то делу она точно годилась. Однажды вечером, после долгого дня, проведенного у реки, где рабы копали канал, я нашел ее стенающей на матрасе в окружении нескольких испуганных товарок.

— Что случилось? — спросил я.

— Ох, масса, — запричитали эти девки, — Гермия сильно заболеть, она, наверное, умереть.

Действительно, ей было скверно: кто-то выпорол ее так, что вся спина превратилась в сплошное кровавое месиво.

— Кто, черт побери, это сделал?! — гневно взревел я.

В промежутке между стонами сама Гермия нашла в себе силы дать мне ответ:

— О, масса Том, это все миз — миз Аннет. Она сказать, что я — бесстыжая и что она меня проучить. Но я ничего такого не сделать, масса Том! А она приказать Гектору выпороть меня и… о, как меня больно, ужасно больно, масса! Гектор стегать меня, пока я не терять сознание, а я ведь ничего такого не сделать! О, масса Том, что значить «бесстыжая»?

Я знал, что Аннет строга с неграми, которые были от нее просто в ужасе, и я не сомневался, что эта черная шлюха ее чем-то разозлила. Так что я не придал этому значения и выгнал Гермию, поскольку в таком состоянии она ни к чему не была пригодна. На следующий день я взял вместо нее другую девку и уехал в поля в сильном раздражении. Когда же я вернулся, и у этой спина была разукрашена в красное и синее, еще почище Гермии, и снова по приказу миссис Аннет.

Теперь-то, казалось бы, я, как и всякий другой мужчина, должен был понять намек, но, клянусь, я уловил в этом все, что угодно, кроме самой сути, что с моей стороны было глупо. Я уже начал смекать, что эта злобная маленькая тварь хочет лишить меня женского общества, но еще не мог понять, почему — вот каким скромником я был. Так или иначе, но с этим нужно было что-то делать, потому что такие проделки приводили меня в ярость, и, дождавшись, когда сам Мандевиль уехал в Мемфис, я пошел прямо в господский дом, чтобы выяснить отношения с хозяйкой.

Она только что вернулась с конной прогулки по плантации — на ней был серый костюм для верховой езды — и отдавала распоряжения Ионе, стоя в холле. Когда негр ушел, я обратился прямо к ней.

— Две работницы были выпороты по вашему приказу, — говорю я, — можно ли поинтересоваться, за что?

Миссис Аннет даже не взглянула на меня.

— Разве вас это касается? — холодно обронила она, беря свои перчатки.

— Как надсмотрщик вашего мужа, я отвечаю за его рабов.

— Под его и моим руководством, — отрезала она и двинулась вверх по лестнице, не удостоив меня больше и словом.

Мне это не понравилось, так что я пошел следом за ней.

— Вне всяких сомнений, — продолжаю я, — я нахожу странным, что вы решили лично проучить их. Почему бы не предоставить это мне, поскольку мне за это платят?

К этому времени мы уже были на верхней площадке лестницы, и она направилась к своей комнате. Я шагал рядом с ней, кипя от злости, а она неожиданно прошипела:

— Вам платят за то, что вы исполняете распоряжения, а не за то, что спрашиваете, что я делаю. Ваше место — в полях, а не в этом доме. Будьте добры сейчас же убраться отсюда!

— Да будь я проклят, если сделаю это! Вы почти дух вышибли из этих двух девчонок, и мне хочется знать почему.

— Не будьте наглецом! — она пристально посмотрела на меня, лицо ее исказилось от гнева. — Как вы осмелились последовать за мной сюда? Как вы позволили себе говорить в таком тоне? Убирайтесь, пока я не вызвала слуг, чтобы вышвырнуть вас! Ни слова больше! — она скользнула в свою комнату, но оставила дверь приоткрытой.

— А теперь послушай-ка меня, порочное отродье, слышишь ты? — теперь уже я разозлился не на шутку. — Если не хочешь отвечать ты, тогда я сам тебе скажу! Ты приказала их высечь, потому что это были мои девчонки! Так? Ты думала…

— Твои девчонки! — она буквально прожигала меня взглядом. — Твои девчонки! С каких это пор нищий без гроша в кармане, вроде тебя, смеет говорить о своих девчонках! Это — мои рабы, слышишь? И если мне захочется наказать их, то я сделаю это, а ты, ты знай свое место, жалкий ублюдок!

Думаю, что я не ударил ее только потому, что она казалась такой хрупкой — я боялся просто сломать ей что-нибудь. И даже в своем гневе я нашел лучший способ уязвить ее — ах, это сильная сторона Флэши, о чем свидетельствует и Том Хьюз.

— Ладно, — процедил я, сдерживаясь, — но я думаю, что слово «ублюдок» не слишком подходящее для уст леди-креолки, — и дав ей немного переварить это, добавил: — Уж мне-то не приходится беспокоиться насчет цвета своих ногтей.[74]

Конечно, все это был блеф; я и не предполагал, что в жилах Аннет может быть хоть капля негритянской крови. Но она вздрогнула, как от удара; ее лицо побелело, как мел, она хлопала глазами не в силах сказать ни слова, так что я продолжал, самым дружеским тоном:

— Ты приказала выпороть этих девчонок, потому что я затащил их в постель и, не сомневаюсь, готова продолжать это дело, пока не засечешь до полусмерти всех черных шлюх на этой плантации. Ладно, меня это не касается, они ведь не моя собственность. Это забота твоего мужа; ему может не понравиться, что вложенные в них деньги пропадут даром. Возможно, он спросит тебя об этом. «Потому что твой надсмотрщик предавался с ними греху», — ответишь ты, используя это удобное женское выражение. «Ну и что с того? — удивится твой муж. — Что тебе до этого?» Он еще, небось, удивится…

И тут я остановился, потому что сейчас, только сейчас, передо мной забрезжила догадка. Как я уже говорил, я оказался слишком большим скромником, а она так неприязненно вела себя по отношению ко мне, что мне и в голову не приходило, что на самом деле она на меня запала. Обычно я всегда готов пойти навстречу женщине в том, что она хочет — все они хотят одного и того же, — но эта так кривилась, важничала и была так неприятна…

Я пристальнее посмотрел на Аннет и с интересом отметил, как вдруг покраснело ее недавно еще смертельно бледное лицо, а дыхание стало резким и прерывистым. Ну-ну, подумал я, так вот что мы имеем; посмотрим, неужто мое мужское обаяние столь неотразимо, что в конце концов подействовало даже на этого злобного хорька? И исключительно ради научного эксперимента я обнял ее за талию, приподняв словно куклу, и поцеловал.

Она не сопротивлялась, не лягалась и даже не крикнула — ничего такого, так что я продолжил, и ее рот понемногу приоткрылся, она всхлипнула, а потом вдруг зажала мою губу своими мелкими зубками и начала ее покусывать, все сильней и сильней, пока я сам не отстранил эту чертовку, держа на расстоянии вытянутых рук. Ее глаза были закрыты, лицо напряглось; затем она жестом попросила ее отпустить.

Она стояла передо мной, и ее голова касалась верхней пуговицы моего жилета.

— Подожди, — тихонько прошептала Аннет, быстро закрыла дверь и прошмыгнула в гардеробную. Я чуть не рассмеялся, но вместо этого начал расстегивать свой сюртук, отметив про себя, что дорога к успешному адюльтеру действительно зачастую вымощена сплошными недоразумениями. Когда Аннет вернулась, я уже сидел на кровати и стягивал башмаки. Вид у нее был сногсшибательный — она была совсем голой, за исключением своих сапожек для верховой езды. Это меня поразило, поскольку такую фантазию нечасто встретишь среди любительниц, наверное, все дело в ее французском происхождении, не иначе. Но и кроме сапожек было на что посмотреть: я и до этого догадывался, что она хорошо сложена, но нагишом это была настоящая маленькая нимфа. «К черту все научные опыты», — подумал я, потянувшись к Аннет, а она шла прямо ко мне, приоткрыв рот и закрыв глаза.

— Глупая малышка, — прошептал я, — почему же ты раньше не дала мне знать?

И принялся за работу, которая отнюдь не была неприятной, хотя и преподнесла мне неожиданный и весьма болезненный сюрприз. Как только я приступил к делу, так сразу понял, почему Аннет не сняла своих сапожек. Она неожиданно обхватила меня ногами, а сапоги-то оказались со шпорами! Щетку для волос (спасибо дорогой Лоле) я на себе в этом качестве уже испытывал, но когда вас на ложе любви пришпоривают прямо по заднице, это, поверьте, совсем другое дело. Счастье еще что кровать была достаточно широка, а то бы мы с нее свалились. Избавиться от Аннет не было никакой возможности, так как она присосалась ко мне, как моллюск к корабельной обшивке, так что мне, пришлось продолжать скачки, повизгивая время от времени, пока мы, наконец, не пришли к финишу. Я был в мыле, как жеребец-фаворит на дерби.

Потом Аннет оттолкнула меня, соскользнула с постели и схватила халат. Она натянула его, даже не глядя в мою сторону, и, наконец, коротко бросила:

— А теперь убирайся.

Не проронив больше ни слова, она прошла в свою гардеробную и заперла за собой дверь.

Конечно, я не привык к такому обращению, и при иных обстоятельствах я бы пинком высадил дверь и поучил бы ее хорошим манерам, но когда в доме полно негров, невозможно было вести себя так, как будто я — ее муж. Так что я оделся, осторожно ощупывая свои раны и бормоча проклятия, и потихоньку улизнул, обещая себе, что в такой роли она больше меня не увидит.

Но, конечно же, этого не случилось. На следующий день вернулся Мандевиль, и я держался подальше от господского дома, но в конце недели он снова уехал в Хелину, чтобы встретиться с партнерами по бизнесу. У меня оставалась всего неделя и стоило заняться своими делами, игнорируя мадам Аннет, но этого не позволила моя натура. Еще ни одна женщина не выгоняла меня с таким презрением, тем более такая надменная карлица, которая в постели ничего особенного из себя не представляла. Конечно, это было нелогично, но тот, кто изучает философию аморальности, должен руководствоваться извращенными правилами. Во всяком случае, я начал ходить кругами возле нее уже на следующий же день после отъезда Мандевиля. Ну что ж, Аннет по крайней мере была белой, интересной и, за исключением личика, весьма лакомым, хоть и миниатюрным, кусочком.

К моему удивлению, она уже не фыркала на меня, хотя и не принимала с распростертыми объятиями. Мы обсуждали состояние дел на плантации, которые я использовал как повод для визита, и когда я становился понастойчивее, она охотно отдавалась мне, но всегда без улыбки, молча, с одной только ожесточенной холодной страстью, что особенно меня уязвляло. Как я вспоминаю сейчас, это было чертовски странно: если я пытался после этого завести с Аннет какой-то легкий разговор, она сидела отрешенная, насупившаяся и едва удостаивала меня словом. И, заметьте, теперь уж на ней вообще ничего не было одето, даже ее сапожек — уж я-то об этом позаботился.

Наконец, я отказался от попыток понять ее — отчасти заинтригованный, отчасти раздраженный. Мой опыт общения с женщинами, осмелюсь предположить, был весьма обширен и разнообразен. Были такие, что дрались за то, чтобы я им достался, а за некоторыми приходилось гнаться — всех возрастов, сложения и цветов кожи. Я занимался любовью в кроватях и на сеновалах, в чаще леса и купе вагонов, во дворцах и в конюшнях, даже в санях (это было в России, в лютый мороз), в ванных и на бильярдных столах, в погребах, армейских лагерях, на скаку — в крытых фургонах и даже в библиотеке Колледжа Тела Господня в Кембридже, что, похоже, является своего рода рекордом. Иногда я сожалел, что летательные аппараты были изобретены лишь на склоне моей жизни, но сегодня прогресс движется столь быстро, что за всем не угонишься.

Так или иначе, из всей этой толпы женщин я смог припомнить только троих, которые не хотели мило вести себя после этого, если, конечно, на что-либо другое оставалось время. Первой была Нариман, мой афганский цветок лотоса, но она была, так сказать, вынуждена полюбить меня и к тому же хотела меня убить. Второй была королева Ранавалуна, но, кроме того, что она была немного сумасшедшей, ей еще нужно было заниматься государственными делами, что также могло послужить некоторым извинением. Аннет Мандевиль стала третьей, и я полагаю, что ею не владело ни сумасшествие, ни жажда убийства. Но кто знает? Сомневаюсь, чтобы она в любом случае могла быть интересным собеседником, — несмотря на свое высокое происхождение, она не получила хорошего образования.

Впрочем, она была достаточно алчной, чтобы доставлять себе наслаждение, и когда стало ясно, что поездка Мандевиля в Хелину может затянуться, я посещал ее в каждый из трех оставшихся дней. Безусловно, это было глупо, потому что повышало шансы на разоблачение, но когда я высказал свои сомнения вслух, отметив, что ни один из негров, надеюсь, все же не догадывается о цели моих визитов в дом, Аннет неприятно рассмеялась и сказала:

— Да какая разница, пусть хоть вся плантация говорит об этом! Ни одно из этих черных животных не посмеет издать и звука — они знают, что с ними за это будет.

Зная мадам Аннет, я не хотел даже думать о том, что это могло бы быть, но поскольку она чувствовала себя столь беззаботно, я не видел причин и самому беспокоиться, так что беззаботность моя все росла. У меня вошло в привычку открывать одно из окон в спальне так, чтобы мы могли слышать, если кто-нибудь будет приближаться к дому со стороны дороги. Но на третий день я забыл это сделать, и мы не услышали стука копыт по мягкой траве.

К тому времени мы только что прискакали к финишу. Аннет лицом вниз лежала на кровати, как всегда, молчаливая и сосредоточенная, а я пытался вызвать в ней хоть какие-нибудь теплые чувства, заведя веселый рассказ и легонько похлопывая ее по бедрам. Неожиданно она напряглась под моей рукой, и в то же мгновение в коридоре перед нашей комнатой раздались шаги и послышался голос Мандевиля: «Энни! Хэлло! Энни, голуба моя, вот я и дома! Я привез…» — тут двери распахнулись, и он застыл на пороге, а его широкая улыбка сменилась гримасой ужаса. Я смотрел на Мандевиля поверх крупа распластавшейся Аннет, раскрыв рот от удивления и вмиг окаменев от страха.

— Боже мой! — ахнул Джонни. — Негодяй!

Ну, что ж, я не раз слышал нечто подобное как до, так и после. Конечно, такое высказывание не добавляет решительности. Но вряд ли среди живых найдется мужчина, который при этом может быстрее меня впрыгнуть в панталоны. Я вскочил с кровати и бросился к окну еще прежде, чем последнее слово сорвалось с губ Мандевиля, и уже почти успел застегнуть пояс, как вспомнил, что до земли мне пришлось бы лететь добрых двадцать футов. Я повернулся, как загнанная в угол крыса, как раз когда муженек Аннет уже догонял меня, размахивая бичом и ревя от гнева. Я увернулся от удара и проскользнул мимо него к дверям, на мгновение замерев на пороге и в панике оглянулся. Взбешенный плантатор летел уже прямо к постели, и с криком «Грязная шлюха!» он снова взмахнул бичом. Однако Аннет, которая успела лишь привстать на колени, коротко бросила:

— Не смей трогать меня! Брось кнут!

И он… сделал это. Он пал на колени перед обнаженной маленькой фигуркой, что-то забормотал, а затем повернулся ко мне, с лицом, налитым кровью. Я бросился бежать, на ходу натягивая бриджи и лихорадочно ища выход, как вдруг на верхней площадке лестницы появилась мужская фигура. Я услышал крик Мандевиля «Хватай его!», хотел проскочить мимо неожиданного препятствия, но не успел. Что-то ударило меня по лбу, отбросив на спину, белый потолок завертелся у меня перед глазами и я провалился в никуда.


Вряд ли я находился без сознания больше, чем несколько минут, но когда пришел в себя, я был связан сыромятными ремнями, кровь заливала мне глаза, а голова раскалывалась от боли. Я лежал на нижней площадке лестницы, а человек, который сбил меня с ног, стоял рядом, пиная меня сапогом по ноге. Вокруг раздавался дикий шум. Мандевиль рвался совершить убийство, а остальные пытались его успокоить. Я повернул голову: два или три человека удерживали его, но когда он заметил, что я пришел в себя, то замахал руками и заревел:

— Ты, чертов ‘блюдок! Ты, вонючий пес! Да я за это всю кровь у тя высосу из сердца! Я тя распну! Пусти меня, ребята, я вырву его грязные потроха!

Они боролись с ним, а один все приговаривал:

— Не пускай его! А ты, Люк, оттаскивай парня! Быстрее! Пока не свершилось непоправимое! Черт, Мандевиль, да постой же ты, наконец!

— Я хочу убить его! Я тольк’ распотрошу его, как свинью! О, парни, пустите меня! Он опозорил меня! Он набросился на мою милую Аннет, на это беззащитное ‘аленькое создание! Пустите меня к нему!

Мужчина, стоящий рядом со мной, крякнул, ухватился за ремень, стягивающий мою грудь, с неожиданной силой приподнял меня, а затем, словно мешок, проволок меня куда-то через холл и резко зашвырнул в одну из комнат. Затем вошел сам, захлопнул дверь и прохрипел:

— Полежи-ка здесь, дружок, и не дергайся, не то тебе же будет хуже.

В руке он держал кнут, и я понял, что им-то он меня и приложил. Это был высокий, здоровый малый, с густыми усами и блестящими серыми глазами, которые сардонически изучали меня, пока он продолжал:

— Лежи спокойно и ничего страшного с тобой не случится. Вижу, ты большой мастер полежать, особенно с кем-нибудь. Боюсь, что Мандевиль такого же мнения. — И он кивнул на дверь, за которой все еще раздавался рев плантатора.

Я постарался собраться с мыслями и мозг подсказал мне, что этот парень не питает ко мне злобы.

— Клянусь спасением, сэр — воскликнул я, — развяжите меня! Я смогу все объяснить, уверяю вас! Поверьте, Мандевиль ошибается…

— Да, сейчас мне кажется, что так оно и есть. Правда, он все еще полагает, что ты «похитил честь у его ‘аленькой лей-ди». Я ее видел, и она меньше всех женщин, которых мне доводилось знать, похожа на маленькую обиженную леди. Расскажи, какая она, когда голая, эта смазливая чертовка? — он рассмеялся, наклоняясь ко мне. — Ну, приятель, как она в постели? Мне всегда было интересно…

— Освободите меня! Уверяю, я смогу все объяснить…

— А сейчас что, не можешь? Лично я в этом сомневаюсь, — он опять прыснул. — А если бы я был Мандевилем, то не стал бы тебя и слушать. Я бы попросту перерезал твою глотку и все. Так-то, сэр. Но лучше заткнуться, кажется, именно это он и сам намеревается сделать.

Я попытался подняться на колени, а шум в холле все нарастал, похоже было на то, что друзьям Мандевиля все еще приходилось силой сдерживать его. Мне удалось встать на колени и я, постанывая, просил Люка развязать меня, но он лишь покачал головой, а когда я стал настаивать, то одним ударом опрокинул меня на спину.

— Говорил я тебе лежи смирно? Я и так много уже сделал, спрятав тебя, — он снова засмеялся, и я неожиданно понял, что это его хорошее настроение вызвано вовсе не симпатией ко мне, — здоровяк просто развлекался.

После этого я уже не осмеливался пошевелиться и лежал, дрожа от страха. Казалось, прошла целая вечность, когда, наконец, отворилась дверь и вошли все остальные. Мандевиль шел впереди, взъерошенный и пыхтящий от гнева, но, судя по всему, к тому времени он уже несколько пришел в себя. Но это было слабым утешением — я еще никогда раньше не видел, чтобы на меня смотрели с такой яростью.

— Эй, ты! — его голос напоминал рев дикого животного. — Я убью тя, слышь? Убью! Потому что ты грязный подонок. Да, сэ’, я намерен полюбоваться на вашу ссс-мерть — за все ваши деяния! — В уголках его рта собралась пена, он был в бешенстве. — Но прежде чем я это сделаю, ты кой-что расскажешь этим джент-менам, ты покаешься в том, что пытался изнасиловать мою жену! Ведь все так и было, а? Ты пробрался сюда, неожиданно набросился на нее и попытался обесчестить! — он с минуту молчал, переводя дыхание, лицо его посинело. — Ну, г’ри — так все и было!

Я испуганно молчал, глядя на Мандевиля, и, клянусь жизнью, просто не мог ничего сказать. Но вдруг он вновь вышел из себя, напрыгнул на меня, начал царапать и пинать ногами. Приятели оттащили его, и Люк вмешался:

— Да ни к черту это никому не нужно, Джон! Держите, его, ребята! Неужели ты думаешь, что добьешься от него правды? Мы и так знаем, что он хотел обесчестить твою любимую жену — не правда, ли, парни? Думаю, этого всем достаточно.

Люк знал, что это — ложь и остальные, похоже, тоже, но все они хором подтвердили его предположение, и это вроде бы немного успокоило Мандевиля, по крайней мере до той степени, что теперь он думал только о том, как разделаться со мной.

— Я сожгу тя живьем! — рычал он. — Нет, лучше я прибью тя гвоздями к дереву и прикажу своим ниггерам отрезать твои причиндалы. Да, именно так я и сделаю! Я…

— Хватит, остановись, — попытался успокоить его Люк, — это все просто дикие выдумки. Ты не можешь его убить.

— Почему это не могу? После всего, что он натворил?

— Потому что есть закон, который запрещает убивать человека, даже если он насильничающая мерзкая вонючка…

— Я не делал этого! — завопил я. — Клянусь вам, я этого не делал!

— А ты заткнись! — посоветовал Люк. — Дело в том, Джон Мандевиль, что если этот негодяй и заслуживает смерти, то я не вижу другого способа для тебя убить его, кроме как драться с ним на поединке.

— Поединок! — задохнулся Мандевиль. — Да будь я проклят, если пойду на эт’! Он не заслуживает ничего, кроме казни!

— Говорю же тебе, что это невозможно. Даже если ты вздернешь его или перережешь ему глотку, или пристрелишь его, ты уверен, что дело не вылезет наружу?

— Но кто об этом расскажет, Люк Джонсон? Здесь тольк’ свои…

— А негры? У них хороший слух и длинные языки. Нет, сэр, если ты не хочешь с ним драться — в чем я не могу тебя упрекнуть, ибо он не заслуживает благородного обращения, — тогда давайте подумаем, каким способом мы можем воздать ему по заслугам.

Пока они обсуждали это, я с ужасом прислушивался к спору, каким способом лучше меня прикончить, — в том, что они именно это собирались сделать, я не сомневался. Я пытался вмешаться, умоляя о милосердии, но Мандевиль ударил меня по лицу, а Люк сунул мне в рот кляп, после чего они вернулись к своей ужасной дискуссии. Это было страшно, но я все же слушал, пока один из них не предложил всей компании немного отойти, и они заговорили вполголоса. Из всего последующего разговора до меня донеслось лишь: «Алабама», «Томбигби-Ривер», «самое для него место» и «нет, думаю никакого риска — кто ж узнает?» — а потом они рассмеялись, и Мандевиль подошел ко мне.

— Ну что, м’стер Арнольд, — начал он с милой улыбкой гиены, — у меня для вас хорошие вести. Да, сэ’, оч’ хорошие. Мы не собираемся вас убивать — как вам это нравится? Нет, сэ’, мы считаем, что вы недостойны этого. Вы — низкий негодяй, который воспользовался гостеприимством человека, чтобы попытаться ‘бесчестить его. Мы придумали более достойное для вас наказание, чем просто ссс-мерть. Хотите услышать, что именно?

Я хотел было зажать уши, но это было невозможно. Мандевиль ухмыльнулся и продолжал:

— Одному из моих друзей пришла в голову отличная идея. Его кузен — плантатор в Алабаме, не так далеко отсюда. Мой друг как раз едет в те края и любезно согласился взять тя с собой на тамошнюю плантацию. Тут никто не узнает, куда ты исчез, а там — никто и не спросит, откуд’ ты взялся. А знаешь, что с тобой будет после того, как ты туда добересь-ся? — он вдруг плюнул мне прямо в лицо. — Тя высекут и отправят в поле вместе с ниггерами собирать сахарный тростник! Ты и так уже загорел как мму-лат, а после того, как хорошенько прожаришься, поработав на солнцепеке, и совсем станешь похожим на ниггера. Ты будешь рабом, Арнольд, понял м’ня? Ты не умрешь, но будешь жаждать ссс-мерти. Там тя никто не найдет, уж больно уединенное это место, а если даже кто и заедет в те края — ну что ж, тя просто примут за помешанного мму-лата. Здесь тя никто не знает, и никто об те не спро-осит. И нет те спасения! Еще ни один ниггер не убегал с той плантации, ее хорошо охраняют болота и собаки. Так что будь спокоен за свою ж-жизнь. Понравится те такая жизнь, а, раб Арнольд? — он потверже уперся в землю и вдруг пнул меня со всей силы: — Получай, гнусное отродье! Не лучше ль, чтоб тя просто убили — легко и быстро, а?!

Я не верил своим ушам — должно быть, я сплю, и все это — лишь ужасный сон. Я корчился от боли и пыжился вытолкнуть кляп, пытаясь молить взглядом о милосердии, но все было бесполезно. Они лишь рассмеялись, глядя на мои усилия, а потом стянули мне ноги веревками и засунули в пыльный шкаф. Прежде чем закрыть дверцы, Люк наклонился ко мне, вновь одарил меня своей дружеской улыбкой и мягко сказал:

— Полагаю, ты славно провел время с этой девчонкой, дружище. Ну, как она, ничего? От всей души надеюсь, что да, потому что это последняя белая женщина в твоей жизни, грязный техасский ублюдок!

Я никак не мог поверить в то, что услышал, — и до сих пор нахожу это невероятным. Белые люди, цивилизованные белые люди, решились приговорить другого белого человека к тому, чтобы его увезли на мерзкую далекую плантацию, битком набитую неграми, и плетьми заставляли работать, как скотину, — но это ведь не могло быть правдой? Все, что я сделал, — это переспал с женой Мандевиля. Ну ладно, если бы я поймал мужчину, который сделал бы то же самое с Элспет, я бы, возможно, хотел бы убить его, так что вполне понимаю желание Мандевиля сделать то же самое, но как он мог обречь меня на этот ад среди чернокожих невольников? Это, должно быть такая шутка, грубая отвратительная шутка… Нет, это не может быть, правдой, просто не может!

Но так было. Не знаю, сколько я проторчал в том шкафу, но было уже темно, когда дверцы открыли и меня выволокли наружу. Они принесли мой сюртук, замотали им мою голову, а затем я ощутил холод кандалов, которыми сковали мои лодыжки. Я было попытался застонать сквозь кляп, но они грубо поволокли меня куда-то, весело хохоча и болтая, и вскоре зашвырнули на дно какой-то скрипучей телеги. Я слышал, как Люк сказал: «Хорошенько присматривай за этим ценным товаром, Том Литтл». Раздался смех, и мы затряслись куда-то во тьме.

Я извивался в своих путах, почти обезумев от всего случившегося, как вдруг сюртук стянули с моего лица и в сумраке, царящем внутри фургона, женский голос проговорил:

— Лежи смирно. Не нужно сопротивляться. Бесполезно. Поверь мне — я пыталась. Все зря. Ты должен ждать, ждать и надеяться.

Она выдернула кляп, но во рту у меня слишком пересохло, чтобы я мог говорить. Затем она положила руку мне на голову, погладила, в темноте ее голос перешел на шепот:

— Успокойся, смирись. Жди и надейся. Тише. Жди и надейся.

XI

Ее звали Касси, и думаю, что если бы не она, я сошел бы с ума в первую же ночь, в том невольничьем фургоне. Тьма, жуткая скотская вонь небольшого замкнутого пространства, в котором мы находились, и, более всего, ужас перед тем, что ждало в будущем, превратили меня в полную развалину. И пока я лежал, стоная и бормоча, она поддерживала мне голову и все говорила мягким грудным голосом, как негры, чуть нараспев, на ново-орлеанском подобии французского, напоминавшем про Аннет. Она просила меня успокоиться и не тратить силы на дурацкое трепыхание. Все верно, но именно это дурацкое трепыхание и было способом хоть как-то излить переполнявшие меня чувства. Тем не менее она все говорила, и, наконец, ей, должно быть, удалось даже усыпить меня, поскольку, когда я снова открыл глаза, повозка остановилась, и слабый солнечный свет начинал проникать сквозь щели в бортах и прорехи в крыше, несколько осветив внутренность фургона.

Первое, что я сделал, это на карачках поползал вокруг. Похоже, что нас засунули в какой-то барабан. До потолка было не более четырех футов. Я обследовал стены. Они оказались прочными. Выход, естественно, была заперт изнутри. Сбежать можно было и не надеяться. Ноги у меня были скованы — женщине удалось развязать ремень, стягивающий мне грудь, но даже если бы мне удалось выбраться наружу, что я мог бы поделать против двух вооруженных людей? Несомненно, они направлялись в Алабаму дальними дорогами и обходными путями, не оставляющими надежд на помощь, но даже если бы благодаря какому-то чуду мне удалось ускользнуть, они бы бросились в погоню и без труда поймали меня, скованного и обессиленного.

Ужас вновь охватил меня, так что я лежал и стонал. Надежды не было, но вновь раздался женский голос, словно подтверждая мои опасения:

— Скоро тебе не будет так страшно, — сказала она, — ничего не случится.

Я повернулся, чтобы посмотреть на нее, и на секунду дикая мысль пронзила меня — а что, если она тоже белая и, как и я, стала жертвой дьявольского заговора? На первый взгляд она была не более похожа на черных, чем я сам. Такое лицо можно увидеть на древнеегипетских барельефах — с резко скошенным лбом и подбородком, тонким носом, широкими, полными губами и огромными миндалевидными дьявольски красивыми глазами, которые пронзительно и жутко смотрелись на этом чувственном лице. Она была необычайно высокой, но все ее черты были прекрасными и хрупкими — от высоких скул и тонких черных волос, гладко уложенных на голове, до маленьких изящных лодыжек, закованных в невольничьи кандалы. Даже цвет ее кожи был нежен — подобный очень светлому меду, и я понял, что она обладала лишь ничтожной примесью негритянской крови, — так называемая светлая мулатка-мастифино. [XVII*] Она напоминала мне сиамскую кошку — грациозную, гибкую и, возможно, гораздо более сильную, чем она выглядела. Мои мысли все никак не могли сосредоточиться на нужном направлении, я был в таком отчаянии от своего бедственного положения, что снова начал стонать и сыпать проклятьями. Очевидно, у меня вырвалось что-то насчет побега, так как она вдруг сказала:

— Зачем тратить слова попусту? Неужели ты до сих пор так и не понял — отсюда нет спасения. Не сейчас — никогда.

— Боже мой, — воскликнул я, — выход должен быть! Вы даже не представляете, что они хотят со мной сделать. Мне предстоит стать рабом на плантации — на всю жизнь!

— И что же в этом такого? — с горечью спросила она. — Тебе еще повезло, что ты не был им раньше. Кем ты был — домашним рабом?

— Я не чертов раб! — заорал я. — Я белый человек!

Она пристально вгляделась в меня сквозь полумрак.

— Да ладно тебе. Обычно мы перестаем верить в эти сказки с десятилетнего возраста.

— Говорю тебе, это правда! Я — англичанин! Разве ты не видишь?

Женщина придвинулась ближе, вглядываясь в мое лицо.

— Дай мне руку, — наконец, сказала она.

Я позволил ей внимательно рассмотреть мои ногти; наконец она отпустила мою руку и отодвинулась, вновь уставившись на меня своими миндалевидными глазами.

— Тогда что же ты тут делаешь, скажи на милость?

И я рассказал ей почти всю историю, опустив лишь самые пикантные моменты. Мандевиль безосновательно подозревал меня, сказал я ей. Пока я рассказывал, она сидела недвижно, словно каменное изваяние, а затем проговорила:

— Вот теперь хоть один из вас почувствует, что значит быть рабом. — Она отодвинулась подальше в угол. — Теперь ты поймешь, к какой мерзкой расе принадлежишь.

— Но, Господи милосердный! — воскликнул я. — Я должен, должен вырваться отсюда…

— Но как? — ее губы искривились в улыбке. — Знаешь, сколько раз я пыталась бежать? Трижды! И каждый раз они ловили меня и пригоняли обратно. Спастись! Ха! Ты говоришь, как дурак!

— Но… но… прошлой ночью в темноте ты говорила что-то про то, чтобы ждать и надеяться.

— Это для того, чтобы тебя успокоить. Я думала, что ты… что ты один из нас. — Она горько рассмеялась. — Да, теперь ты действительно один из нас, и я говорю тебе, что надежды нет. Куда ты можешь сбежать здесь, в этой дикой стране? Этой стране свободы! С ее охотниками за беглыми неграми, собаками, застенками и законами, которые говорят, что мы ничем не лучше скота в хлеву! — Ее глаза разгорелись от жгучей ненависти. — Попробуй-ка убеги! Увидишь, что у тебя из этого выйдет!

— Но охотники за неграми не посмеют тронуть меня! Стоит мне только выбраться из этой проклятой повозки! Смотри, — продолжал я отчаянно, — возможно, шанс появится, когда они откроют двери, чтобы накормить нас…

— Как же мало ты знаешь о рабстве, — усмехнулась она, — они не откроют двери до тех самых пор, пока мы не приедем на плантацию Форстера или куда там еще тебя везут. Кормить нас? Они будут кормить нас, как собак в клетке, — и мулатка указала на маленькое отверстие в дверцах, которое я раньше не заметил. — Все остальное ты можешь делать прямо здесь, в своем стойле — почему бы и нет? Ты — только животное! Знаешь, как римляне называли рабов? Говорящие животные! О, да, я многое узнала о рабстве в том прекрасном доме, где появилась на свет! Появилась на свет, чтобы стать игрушкой любого грязного негодяя, любого нищего, любого мерзкого подонка — только потому, что он — белый! — Она снова пристально посмотрела на меня и плечи ее задрожали. — Но что толку говорить? Ты же не знаешь, что это значит. Но ты познаешь все это! Познаешь!

Можете себе представить, как это подняло мне настроение. Злоба и горечь в словах этой женщины вышибли из меня остатки духа. Я сидел потерянный и молчаливый, до тех пор пока снаружи не послышались голоса Тома Литтла и его спутника. Крышка на отверстии в дверях приоткрылась и в него просунули оловянную миску и бутылку воды. В одно мгновение я оказался у дверей, крича, умоляя и предлагая деньги, но все это вызвало лишь взрывы смеха.

— Слышал, что он сказал? Вот так храбрец, не правда ли? А ты что скажешь, Касс? Может, тоже пообещаешь тысячу долларов за то, что мы тебя отпустим? Нет? Ну не стыдно ли? Нет, сэр, я сожалею, но мы с Джорджем не нуждаемся в ваших деньгах. И в любом случае я не уверен, что вам можно верить на слово. Ха-ха!

И этот жестокий грубиян захлопнул люк и отошел, посмеиваясь.

За все это время Касс не проронила ни слова, а после того, как мы попытались поесть немного тех жутких помоев, которыми нас угостили, и промочили глотки водой из бутылки, она снова забилась в свой угол, свесив голову на грудь и глядя прямо перед собой. Повозка снова двинулась, и остаток дня мы медленно ехали по чертовски плохой дороге, а внутри фургона стало настолько жарко и душно, что я был уверен — мы скоро задохнемся. Раз или два я пробовал заговорить с Литтлом, умоляя его, но в ответ получал лишь насмешки и брань, так что в конце концов бросил эти попытки. Все это время Касси сидела молча, лишь время от времени поворачивая голову, чтобы взглянуть на меня, но никак не реагируя на мои вопли и вопросы. Я обозвал ее черномазой шлюхой, но она сделал вид, что не слышит этого.

Ближе к заходу солнца повозка остановилась, и Касс вроде бы немного ожила. Она выглянула в щель в стенке фургона и повернулась ко мне, жестами показывая, чтобы я говорил шепотом.

— Слушай, — сказала она, — ты хочешь спастись?

Я не верил своим ушам.

— Бежать? Да я…

— Тише, во имя всего святого! Слушай же. Если я расскажу тебе, что нужно делать, обещаешь выполнить мою просьбу?

— Все что угодно! Боже мой — все что захочешь!

Большие темные миндалины ее глаз уставились на меня.

— Не торопись — я знаю, что я говорю. Поклянешься ли ты всем, что для тебя свято, что, если я помогу тебе бежать, ты никогда не оставишь меня, что ты поможешь вернуть свободу и мне?

Мне приходилось обещать гораздо большее и за меньшие вещи. С возрождающейся надеждой я прошептал:

— Я клянусь — обещаю сделать все. Я никогда не покину тебя, клянусь!

Касси посмотрела на меня, а затем обернулась к двери.

— Скоро они вновь принесут нам еду. Когда они откроют люк, ты будешь заниматься со мной любовью — ты понял?

Я не мог понять, в чем дело, но все же кивнул, дрожа от возбуждения. Она продолжала шепотом:

— Когда они это заметят, постарайся во что бы то ни стало разозлить их. Можешь ругаться или издеваться над ними — делай, что хочешь! Предоставь остальное мне. Ничего больше не предпринимай, пока я тебе не скажу.

— А что собираешься делать ты? Чем я могу…

— Тихо! — она придвинулась ближе. — Кажется, они идут. Теперь — за дело, они должны увидеть нас.

И как только у задней части фургона раздали шаги, она соскользнула на пол, задрала на себе платье и потянула меня на себя. Дрожа — и поначалу не из-за обычного возбуждения, — я прильнул к ее податливому телу, нашел губами ее рот и впился в него, как сумасшедший. Эх, вспоминая сейчас об этом, приходится лишь сожалеть об упущенной возможности. Я услышал, как открылся люк, и в это мгновение Касси вскрикнула и забилась в изображаемом экстазе, постанывая и царапая меня ногтями. У люка послышалась возня, а затем раздался крик: «Том! Том! Иди сюда быстрее! Этот проклятый техасец седлает нашу девчонку!»

Снова возня и раздался голос Литтла:

— Черт вас побери, что вы там делает? А ну, слазь с нее сию же минуту! Слазь с нее, слышь, а не то влеплю тебе заряд дроби прямо в задницу!

Я издевательски заревел, послышался грохот открываемого запора, дверцы распахнулись, и в сгущающихся сумерках Литтл заглянул внутрь. Он ткнул в меня своим ружьем. Посчитав, что уже достаточно разозлил его, я откатился в сторонку, а Касси вызывающе чуть приподнялась на локте.

— Черт тебя подери! — орал Том. — Тебе все еще мало?

Я молча стоял, пока он ругался, а его напарник, вытаращив глаза, смотрел на нас из-за его плеча. Наконец, Касс пожала плечами и, продолжая демонстрировать свои красивые ноги, заметила:

— Почему вы не оставите нас в покое? Что в этом плохого?

Маленькие свиные глазки Литтла впились в нее. Он облизнул губы, все еще держа меня на мушке.

— Что плохого? — его голос вдруг стал сиплым. — Ты девчонка старого Форстера, не так ли? Думаешь, ты можешь кувыркаться, с кем только захочешь? Нет уж, моя милая — по крайней мере, пока я рядом. Ты, грязная негритянская подстилка!

Она вновь пожала плечами и проговорила голосом, совсем непохожим на свой обычный:

— Если масса так говорит, то Касси не будет. Этот парень все равно слабоват для меня, я привыкла к настоящим мужчинам.

Маленькие глазки открылись пошире:

— Это правда? — Его вялый, заросший бородой рот расплылся в ухмылке. — Ну, что ж, об этом стоит подумать. Не предполагал, что ты, Касси, так любишь это дело — с твоим-то воспитанием и замашками леди. — Видно было, что он напряженно кое о чем думает, и нетрудно было догадаться, о чем именно. — А ну — вылазь из повозки, слышишь? А ты, — Литтл обернулся ко мне, — веди себя смирно, если не хочешь получить пулю в брюхо. Идем, девочка, вытаскивай свой задик из фургона, да поживей!

Касси легко скользнула к дверцам и спрыгнула на землю. Я стоял на месте, а сердце бешено стучало у меня в груди. Том убрал ствол, а его приятель захлопнул дверь и закрыл ее на засов, оставив меня в полной темноте. Но я вполне четко слышал их голоса.

— Ну же, Касс, — говорил Литтл, — вот мы и вместе, так что давай-ка поживей. Давай, ложись, слышишь?

Последовала пауза и — снова этот непривычный голос Касси:

— Масса будет добрым для Касси? Касси — хорошая девочка, пожалуйста, масса, очень прошу вас.

— Клянусь, Богом, конечно! Слушай, Джордж, иди-ка сюда. Держи вот пушку и пока глотай слюнки! Клянусь Богом, эта красотка будет моей — прямо здесь и сейчас! Чего ты ждешь, Джордж? Давай, иди отсюда!

— А что же, я ее так и не попробую? Мне на нее только смотреть, что ли?

— Смотреть? Что ты такое говоришь! Что я — бесстыжий ниггер, чтобы позволять кому-то глазеть, как я катаюсь на моей кобылке? Ты получишь свое, когда я закончу. Ладно, оставь мне пушку — буду держать ее под рукой, на тот случай если леди захочет выкинуть какой-нибудь фокус, но ты ведь не захочешь, дорогая?

Я услышал нерешительные шаги уходящего Джорджа, и затем наступила тишина. Я прислушался, но так ничего и не смог услышать сквозь стенку повозки. Прошла минута, и затем раздался сдавленный хрип, а за ним тонкий высокий звук — нечто среднее между всхлипом и завыванием, от которого у меня волосы стали дыбом. Мгновением позже Касси встревоженно вскрикнула:

— Масса Джордж! Идите скорее! Чтой-то случилось с массой Томом — он себя ранил! Идите сюда!

— Что такое? — голос Джорджа послышался из некоторого отдаления и вслед за ним раздался звук быстрых шагов. — Что ты говоришь? Том, что случилось? Ты в порядке, Том? Что…

Неожиданно у задней стенки фургона громыхнул выстрел; раздался крик и жуткий стон, а затем снова наступила тишина. Лязгнул засов, дверцы распахнулись, и в них появилась Касси. Даже в полутьме я заметил, что она полностью обнажена, а ружье все еще было у нее в руках.

— Быстрее, — крикнула она, — выбирайся! Они оба мертвы!

Я выкарабкался, гремя кандалами. Джордж лежал, распростершись прямо у моих ног, а вся верхняя половина его лица превратилась в жуткое месиво — Касси выстрелила в него в упор. Я огляделся по сторонам и заметил Литтла, корчившегося на коленях у разведенного костра. Когда я подошел ближе, он упал навзничь, с предсмертным всхлипом, и я увидел рукоятку ножа, торчащего посреди багрового пятна, расплывающегося по его рубашке. С минуту он подергался, булькнул что-то и, наконец, замер.

Касси стояла у фургона, склонив голову на грудь, ослабевшей рукой держась за дверь. Я подскочил к малютке и крепко обнял ее.

— О, ты замечательная негритяночка! — вопил я, кружа ее в воздухе. — Ты моя маленькая черная красавица! Браво! Двоих — одним ударом, клянусь Святым Георгом, это здорово! — и я радостно поцеловал ее.

— Оставь меня! — прошептала она. — Ради Бога, оставь меня в покое!

Я отпустил Касси, она задрожала и соскользнула на землю. На мгновение мне показалось, что она в обмороке, но Касс была примерной девочкой. Стуча зубами, она схватила свое платье и натянула его через голову — я смотрел на это с сожалением, потому что платье вновь скрыло ее замечательную фигурку, блестящую в отблесках костра. Я погладил ее по плечу, говоря, какая она храбрая.

— О Боже! — простонала она. — Как это ужасно! Я не знаю… это было как… когда выхватила нож у него из-за пояса и… — Она закрыла лицо руками и зарыдала.

— Так ему и надо, — ответил я, — ты правильно с ним поступила. И с тем, другим — тоже. Клянусь Юпитером, я и сам не смог бы справиться с этим делом лучше! Ты отчаянная девчонка, милая Касси — знай, что это говорит сам Том Арнольд!

Но она все продолжала всхлипывать, так что я не стал зря терять время и обшарил карманы Тома в поисках ключей от наших кандалов и вскоре освободил от этих железок нас обоих. Затем я продолжил осмотр карманов, однако, кроме пятнадцати долларов, не нашел там ничего заслуживающего внимания. Я раздел тело Джорджа, поскольку он был с меня ростом, и я подумал, что его тряпки могут мне пригодиться. Затем я осмотрел оружие — ружье, два пистолета, порох и пули, отметил, что лошади, запряженные в фургон, весьма неплохи, и сердце запело у меня в груди. Я снова был свободен, благодаря этой замечательной черномазой девчонке. Черт возьми, я восхищался и до сих пор восхищаюсь ею — она была редким товарищем, подобно моему старому сержанту Хадсону, — и пока я подогревал кофе, доставшееся нам в наследство вместе с другими запасами продуктов, я сказал ей об этом.

Она скорчилась у костра, глядя прямо перед собой, но, похоже, понемногу уже начала выходить из транса. Наконец, Касс откинула свою очаровательную египетскую головку и посмотрела на меня.

— Ты помнишь свое обещание? — спросила она, и я заверил ее, что помню — мне пришлось повторить это больше двадцати раз.

Как сейчас вижу эти прекрасные миндалевидные глаза, которые смотрят на меня, пока я лепечу что-то, пытаясь ободрить эту девчонку. Странное зрелище мы представляли: беглая рабыня и я, сидящие у костра на берегах Миссисипи, а неподалеку валялись два мертвых тела. Наконец, Касси превозмогла свои страхи — в конце концов, если хотите знать, убивать почти так же страшно, как быть убитым, — и сказала мне, что мы должны делать дальше. Мое восхищение ею еще больше выросло — оказывается, она все продумала заранее, до мельчайших деталей, еще сидя в фургоне.

Именно мое замечание, что охотники за беглыми неграми не посмеют тронуть белого человека, и натолкнуло Касс на мысль, как на этот раз осуществить успешную попытку сбежать — с моей помощью.

— Мы должны двигаться дальше, как хозяин и рабыня, — сказала она, — тогда никто ничего не заподозрит, но мы должны двигаться быстро. Возможно, пройдет неделя, прежде чем Мандевиль узнает, что этот фургон так и не достиг плантации Форстера, а эти два человека, — она слегка кивнула головой в сторону тел, — пропали. Может, пройдет и больше времени, но нам не стоит на это рассчитывать — и мы не будем! Задолго до окончания этого срока мы должны быть далеко за пределами этого штата, двигаясь на север.

— На ней? — поинтересовался я, показав на повозку, но Касс отрицательно покачала головой.

— На ней можем добраться только до реки. Дальше мы должны двигаться быстрее, чем нас повезут лошади, — лучше сесть на пароход.

— Но, подумай, это же стоит денег, а у этих двоих нашлось не больше пятнадцати долларов. Этого нам не хватит на проезд.

— Значит, мы достанем деньги, — зло отрезала она, — у нас есть пистолеты, а ты — сильный мужчина! Мы сможем получить все, что нам будет нужно!

Но мне это не понравилось — не то, чтобы меня мучили угрызения совести, просто я не имел опыта в разбое. К тому же это было слишком рискованно, о чем я и сказал ей.

— Риск! — презрительно улыбнулась она. — И ты говоришь о риске после того, что я сделала сегодня? У нас на руках два трупа — разве это не риск? Знаешь, что будет, если нас поймают? Тебя повесят, а меня сожгут живьем! А ты говоришь, что ограбление — слишком рискованно!

— Ограбив кого-нибудь, мы только усилим опасность, — заметил я. — Если мы тихо двинемся дальше своей дорогой, на нас не будут охотиться, пока не найдут этих двоих, если, конечно, до того вообще когда-нибудь дойдет.

— Того, кого мы ограбим, можно отправить вслед за этими, — отрезала Касси, — так что опасности не прибавится.

Клянусь Богом, ну и хладнокровная же она была! Когда я снова возразил, она потеряла терпение:

— Почему мы так должны дрожать над жизнью белых? Думаешь, меня огорчит, если завтра хоть всех этих свиней-рабовладельцев поразрывает в клочья? И почему ты против этого — после всего, что они с тобой сделали? Это что, твой народ?

Я попытался было убедить ее в том, что мои принципы здесь ни при чем, но мы оба были на нервах, и Касс буквально впала в ярость — она так горела жаждой мести, что мне стало страшно. Но я сдержался, и в конце концов она сдалась и замолчала, обхватив руками колени и вглядываясь в огонь. Наконец, она очень спокойно произнесла:

— Ну ладно, деньги мы все-таки достанем, что бы нам ни пришлось для этого сделать. Если ты не захочешь их отобрать или украсть — что же, тогда остается только один способ. Он не очень рискованный, но… я пошла бы на все, лишь бы не прибегать к нему.

Наверное, я прирожденный сводник, поскольку мне показалось, что Касси имеет в виду заняться проституцией под моей защитой в качестве сутенера, но у нее были гораздо более грандиозные планы.

— Мы должны поехать в Мемфис, — сказала она, — это город на самой реке, всего в пятидесяти милях отсюда, насколько я могу судить. Туда можно добраться уже послезавтра, а может, днем позже. Это не слишком большой риск, так как нам все равно нужно пробираться к реке, и если Бог будет милостив к нам, а не к друзьям Мандевиля или людям Форстера, которые знают меня, то нам это удастся. А там… там мы сможем найти деньги. О, да, там мы найдем деньги!

И, к моему удивлению, она разрыдалась — не просто всхлипывая, а настоящими потоками слез, катящимися по щекам. Она смахнула их и вытащила откуда-то из-под платья листок бумаги, потрепанный, но аккуратно сложенный и протянула его мне. Я, недоумевая, развернул его и увидел, что это счет о продаже, датированный февралем 1843 года, некой Касси, чернокожей девочки, являвшейся собственностью некоей Анжель де Мармелад (клянусь, там было указано именно такое имя) из Нового Орлеана, которая продана и передана соответствующим порядком Фицрою Говарду из Сан-Антонио-де-Бехар. Из этого документа выпала еще одна бумажка, которую Касс попыталась перехватить, но мне удалось разобрать несколько слов, написанных корявым, безграмотным почерком: «Дефчонка Касси. Десять плитей. Адин доллар», — и неразборчивая подпись.

Она выдернула ее у меня из рук и сказала, отвернувшись:

— Это второй счет о моей покупке. Тогда мне было четырнадцать лет. Я стащила его у Говарда, когда он напился и мне удалось удрать. Меня поймали, но он к тому времени умер, так что меня выставили на аукцион вместе с другими его… вещами. Старый счет их не интересовал, и я сохранила его — на память. Для того чтобы, когда я буду далеко отсюда — и свободной! — никогда не забывать, что это значит: быть рабыней! Никто и никогда этого не найдет! — Ее голос звенел все громче, она повернула голову и пристально посмотрела мне прямо в лицо своими горящими глазами. — Я никогда не думала, что эта бумажка поможет мне обрести свободу, но она сделает это!

— Но как, во имя неба?

— Ты возьмешь ее с собой в Мемфис, ты будешь мистером Фицроем Говардом! Никто не знает его так далеко к северу. Он умер в Техасе четыре года назад, и уже четыре года он стенает в аду! А в Мемфисе ты продашь меня — о, за меня дадут хорошую цену, вот увидишь! Тысячу, две тысячи долларов, а может, и все три. И это еще немного за масти[75] девятнадцати лет, прошедшую обучение в борделях Нового Орлеана! О, они купят за эту сумму!

Да, это означало для меня хороший бизнес, и я так и сказал:

— Три тысячи долларов — о, женщина, да как ты вообще могла подумать об ограблении? Да половины этих денег хватит, чтобы мы уехали вверх по реке первым классом! Но если тебя продать, то как же ты выберешься?

— Я смогу убежать. О, поверь, я смогу убежать! Как только получишь деньги, покупай билеты на пароход, идущий на север — мы заранее выберем на какой. Когда и как улизнуть, предоставь все дело мне. Затем мы встретимся на причале и вместе поднимемся на борт. Ты станешь, как здесь говорят, негрокрадом, а я — беглой рабыней, зато нас никто не поймает. Мы превратимся в мистера и миссис Как-их-там, выбрав любые имена, которые захотим, пассажиров первого класса до Луисвилля. О, мы будем в достаточной безопасности, если ты выполнишь условия нашего договора.

Да, с тех пор как она упомянула о мрачной перспективе обвинения в похищении негров, мне в голову приходила мысль о том, чтобы смыться на другом пароходе, с тремя тысячами долларов в кармане, но мисс Касси была не менее сообразительной, чем я.

— Если я не выберусь из Мемфиса, — произнесла она медленно и отчетливо, наклонившись вперед и впившись взглядом в мое лицо, — тогда я сдамся и расскажу, как мы бежали вместе и как ты убил двух человек на Миссисипи, и где зарыты их тела, и все-все, что я про тебя знаю. Так что далеко тебе не уйти, мистер — как бишь твое настоящее имя?

— Э-э, Флэш… э… то есть я хотел сказать Браун. Но, моя дорогая девочка, я ведь обещал не бросать тебя, помнишь? Неужели я похож на человека, способного нарушить свое слово? Должен сказать…

— Не знаю, — сказала она все так же медленно, — я просто предупредила тебя, что будет, если ты так поступишь.

Это может стоить мне жизни, но уж точно укоротит и твою, мистер Флэш-э-Браун.

— Я и не думал бросить тебя, — серьезно произнес я. — Ни минуты. Но, говорю тебе, Касси, это — замечательный план! Почему ты не рассказала мне о нем раньше, он просто восхитителен!

Она внимательно посмотрела на меня, глубоко вздохнула и вновь отвернулась к огню.

— Полагаю, ты действительно так думаешь. Похоже, это кажется тебе очень простым, когда тебя выставляют на аукцион и торгуются за тебя, как за домашнее животное. Когда тебя осматривают и ощупывают грязными руками, даже раздевают и разглядывают зубы! — Слезы вновь показались у нее на глазах, но голос остался ровным. — Да можешь ли ты вообще представить себе это? Какой стыд, какое унижение! — Она вновь резко повернулась ко мне — милая привычка, которая, как я заметил, заставляла меня подпрыгивать.

— Знаешь, кем я была до тринадцати лет? Я была маленькой девочкой-креолкой и жила в прекрасном доме в Батон-Руж, вместе с папой, мамой, двумя сестрами и двумя братьями — все они были старше меня. Их мать умерла — она была белой — и моя мать-мулатка стала настоящей мамой и для них. Мы были самой счастливой семьей на свете. Я обожала их, а они меня — по крайней мере мне так казалось, пока не умер мой отец. А потом они продали меня — мои любимые братья продали меня, свою сестру, и мою маму, которая была такой любящей матерью и для них. Они продали нас! Мать — на плантацию, а меня — в бордель Нового Орлеана!

Она содрогнулась от гнева. Нужно было как-то реагировать, и я сказал:

— Чертовски скверный оборот. Паршивое дело.

— Я стала шлюхой — в тринадцать лет! Я убежала, вернулась к моей семье, но они выдали меня! Они держали меня в подвале, пока за мной не приехал владелец и не увез меня обратно в Новый Орлеан. Ты видел эту вторую бумагу, что выпала из счета за продажу. Знаешь, что это такое? Это квитанция из Дома наказаний, где рабов секут, чтобы они исправлялись. Мне было только тринадцать лет, так что они пожалели меня — дали только десяток плетей! Знаешь, что это значило для меня? Они устроили из этого настоящий спектакль — о, да! Меня раздели догола, связали и выпороли на глазах целой кучи мужчин! Ты и во сне не сможешь себе представить, что это был за мучительный, невероятный стыд! Но как я могу заставить тебя понять это? — Теперь Касси уже стучала своим кулачком по моему колену, крича мне прямо в лицо: — Вот ты — мужчина. Что ты почувствуешь, если тебя раздеть, связать и выпороть на глазах толпы смеющихся, издевающихся над тобой женщин?

— О, — замялся я, — даже и не знаю…

— Они приветствовали меня! Слышишь, кричали мне «ура!» за то, что я не издала ни звука, а один из них даже подарил мне доллар! Я прибежала в бордель, слепая от слез, и эта чертовка, хозяйка заведения, сказала мне: «Сохрани это на память — будешь знать, что приносит непослушание». И я сберегла эту бумажку вместе с другой. Так что я никогда всего этого не забуду!

Касси опустила голову мне на колени и расплакалась, а я даже растерялся. Я пытался придумать какой-нибудь выход, удобный для нас обоих, но сомневался, что она правильно воспримет это. Так что я погладил ее по голове и сказал:

— Да, у тебя была тяжкая жизнь, Касси, ничего не скажешь. Но не грусти — придут и хорошие времена. Утром мы будем в Мемфисе, продадим тебя, заберем деньги, а потом — быстренько на пароход! Осмелюсь предположить, мы сможем хорошо провести время, так как я направляюсь на восточное побережье, и мы сможем поехать туда вместе. Мы можем…

— Ты клянешься мне в этом?

Она приподняла голову и смотрела мне прямо в глаза, с лицом, мокрым от слез. Боже, что это была за женщина: в одну минуту могла хладнокровно убить двух человек, с которыми собиралась заниматься любовью, а сразу после этого уже спокойно планировала заговор, потом вдруг разражалась рыданиями и вот теперь пытливо смотрела мне в лицо задумчивыми глазами большого ребенка. Клянусь Георгом, это был лакомый кусочек, но сейчас для размышлений об этом было не время и не место.

Касси была задумчива, подозреваю, что за эту ночь она наговорила больше, чем за целые годы, но женщины всегда любили изливать мне свою душу, полагаю, причиной тому мое честное, мужественное лицо, ну и бакенбарды, конечно.

— Ты обещаешь? — продолжала умолять она. — Ты поможешь мне и никогда не оставишь? До тех пор, пока я не стану свободной, обещаешь?

Ну, вы-то знаете, что значат мои обещания. Я всегда щедро раздавал их, так что не поскупился и на этот раз. Касси схватила меня за руку и пылко ее поцеловала, что меня чертовски растрогало, а затем произнесла, снова заглядывая мне в глаза:

— Странно, что ты оказался англичанином. Помню, много лет назад, на плантации Пьерпойнт, рабы говорили о какой-то «Подземке» — дороге свободы, как они называли ее, и про то, как те, кому удается пройти по ней, наконец попадают в Канаду, и потом их уже невозможно снова превратить в рабов. Там был один старик, очень старый раб, у него была книга, которую я читала вслух, — это были «Основы навигации» Нори, все-все про море и корабли. Никто из нас не понимал этого, но это была наша единственная книга, и рабам нравилось слушать, как я читала ее. — Касси попыталась улыбнуться, но глаза ее были полны слез, а голос дрожал. — На обложке был нарисован корабль, с Юнион Джеком на мачте, и старик любил показывать на него, приговаривая: «Это — флаг свободы, детки, этот старый добрый флаг». Мне запомнились слова — не помню, кто и где их сказал, но я их не забуду. — Она на мгновение замолчала, а затем проговорила торжественным шепотом: «Кто ступил на английскую почву, становится навсегда свободным». Это правда, не так ли?

— О, конечно, — подтвердил я, — мы уж такие люди. Ты же знаешь, что мы никогда не поддерживали рабство.

Это может показаться странным, но когда она сидела и смотрела на меня вот так, словно дождалась Второго Пришествия, я почему-то даже ощущал гордость за свою страну. Не то чтобы я был чертовым патриотом, просто когда ты далеко от старушки-Англии, приятно, если кто-то говорит о ней хорошее.

— Бог благословит тебя, — сказала Касси и отпустила мою руку, и я уже в третий раз подумал о том, чтобы обнять ее, но передумал. Мы легли спать по разные стороны костра, после того как я оттащил подальше тело Литтла и спрятал его в кустах, — ну и тяжелой же он оказался тушей.


Чтобы добраться до Мемфиса, нам понадобилось два дня, и чем ближе мы подъезжали, тем больше беспокойства вызывал у меня наш план. Основной риск был в том, что кто-нибудь мог нас узнать, и хотя, оглядываясь в прошлое, я понимаю, что шанс на это был один из тысячи, — все же это очень много, если от него зависит ваша шея.

Когда на рассвете мы покинули место нашей стоянки, я был в достаточно хорошем расположении духа, так как меня еще не оставило ощущение вновь обретенной свободы. Я очень удачно оттащил тела Литтла и Джорджа подальше в заросли и сбросил их в болото с лягушками, густо поросшее тростником. Затем я как мог замел следы, и мы тронулись в путь. Касси уселась в задней части фургона, подальше от посторонних взглядов, а я правил. Так мы и катили среди лесов по ухабистой дороге — больше всего она напоминала обыкновенную проселочную, — пока я не нашел ее ответвление, идущее на северо-запад, что и было нужным нам направлением.

Мы ехали по ней до полудня, так и не встретив ни души, что, как я сейчас понимаю, было большой удачей, но вскоре после того, как немного перекусили и снова тронулись в дорогу, увидели маленькую деревушку. Тут-то и произошло событие, немного испортившее мне настроение, поскольку стало ясно, насколько тесен мир даже в зарослях американского юга, и как порой трудно пробраться незамеченным, так чтобы ни один Том, Дик или Гарри[76] не поинтересовались, кто и куда едет.

Деревушка словно пребывала в послеполуденной дреме — только пара негров попалась нам на глаза, собаки рыча возились в кучах мусора да ребенок заливался плачем где-то в колыбели. Но на противоположном конце деревни нам встретился какой-то неприветливый парень, строгающий что-то, сидя на пне. Его соломенная шляпа была надвинута на самые глаза, а босые ноги почти по щиколотку утопали в пыли. Мне показалось безопаснее самому начать разговор:

— Привет! — сказал я как можно дружелюбнее.

— И вам привет, — буркнул он.

— Это дорога на Мемфис, дружище? — спросил я.

Он с минуту помолчал, очевидно, обдумывая одну из тех неуклюжих острот, которые являются подарком штата Миссисипи человеческой цивилизации. Наконец, он выдал:

— Ну, если не знаешь, куда ведет дорога, то чертовски глупо по ней ехать, не так ли?

— Конечно, если только не уточнить маршрут у смышленого парня вроде тебя, — ответил я.

Он выпучил глаза:

— А почему ты так в этом уверен?

Это было все равно что принять угощение от араба или торговаться с турком, — нужно было сначала пройти определенный ритуал.

— Потому что сегодня жарко.

— И это дает тебе такую уверенность?

— Это делает меня уверенным в том, что ты испытываешь жажду, так что не откажешься от глоточка-другого из фляги, которая у меня тут, под сиденьем, а уж потом ты мне, конечно, покажешь дорогу на Мемфис.

Я перебросил ему флягу, и он схватил ее жадно, словно форель мушку.

— Думаю, я могу это попробовать, — проворчал он и попробовал, отхлебнув с пинту: — И-Исусе! Прямо нектар! Йе-ха — полагаю, что ты можешь быть уверен, что едешь по дороге в Мемфис. Так что езжай так и дальше, только смотри, не застрянь в Ледяном ручье, а то только что избранный губернатор успеет состариться и умереть, прежде чем ты доберешься туда, куда собрался.

Местный философ швырнул мне флягу обратно, и я уже собрался погонять лошадей, когда он вдруг поинтересовался:

— А ты сам, наверное, с Севера? Говоришь ты не так, как в Миссисипи или Арканзасе.

— Нет, я из Техаса.

— Да ну? Далеко же отсюда до Техаса. Молодой Джим Нобл уехал туда около двух лет назад. Ты с ним, случаем, не пересекался?

— Думаю, нет.

— Нет, говоришь, — он внимательно рассматривал меня, его маленькие сонные глазки поблескивали из-под соломенной шляпы, — а не в фургоне ли Тома Литтла ты едешь? Мне знакома эта сломанная спица, да и лошади.

На мгновение кровь заледенела у меня в жилах, и я еле удержался от того, чтобы выхватить из-за пояса пистолет.

— Да, этот фургон принадлежал Литтлу, — спокойно ответил я, — и до сих пор принадлежит ему, только он одолжил мне его вчера. Полагаю, что когда я его верну, он снова будет принадлежать своему хозяину. Да, если бы я остался в этой стране, научившись управляться с ножом марки «Барлоу»[77] и жевать табак, то мог бы стать президентом.

— Это точно, — согласился он, — да только я впервые слышу, чтобы Том кому-нибудь хоть что-то одолжил.

— Дело в том, что я его двоюродный брат, — отрезал я, — так что мне он доверил фургон без проблем.

Тут я стегнул лошадей и повозка двинулась.

— Передавай ему привет, — раздалось у меня за спиной, — наверное, Литтл и показал тебе дорогу на Мемфис, раз уж ты по ней едешь.

Можете представить, как это меня добило. Когда мы отъехали достаточно далеко, я посоветовался с Касси, и она согласилась со мной, что нам надо двигаться как можно быстрее. Поскольку каждому бездельнику интересно, кто мы и куда едем, так что чем быстрее мы уберемся, тем будет лучше. Поэтому весь следующий день я не отдыхал сам и не давал отдыха лошадям. Наступившую ночь мы проспали и утром оставили фургон неподалеку от дынного поля, приказав негру, сторожившему его, присмотреть за нашей повозкой, и пешком прошли последнюю милю, отделяющую нас от Мемфиса.

Даже в те дни это был уже большой город, поскольку, наверное, половина хлопка всего мира проходила через него, но на мой предубежденный взгляд, он был словно полностью слеплен из грязи. Дождь начался еще на рассвете, и к тому времени, как мы карабкались по крутым улочкам, с трудом уворачиваясь от фургонов и дураков-прохожих, которые, казалось, и сами не знали, куда и зачем идут, то выглядели уже достаточно жалко. Но столпотворение, царившее вокруг, вместе с плохой погодой, лишь поднимали мне настроение, так как существенно уменьшали шансы на то, что кто-либо сможет нас узнать.

Все, что мне теперь оставалось сделать, это продать беглую рабыню и приготовить все для нашего исчезновения из этого города, не допустив просчета в планах. Как вы могли подумать, все это было достаточно просто для человека, обладающего способностями Флэши, и, должен вам признаться, эта уверенность вас бы не подвела. Однако мне интересно, многие ли из молодых людей в сегодняшнем цивилизованном двадцатом веке способны сделать нечто подобное, особенно если они находятся в стеснительных обстоятельствах, почти без гроша в кармане, в дырявых сапогах, одни в чужой стране, а все, чем они располагают, — хорошенькая мулатка, которая становится все более подавленной и нервной по мере осложнения обстановки. Тут уж требуется твердая хватка, — иначе душа уйдет в пятки.

Первым делом нужно было выяснить, когда состоятся следующие торги, и тут нам повезло, потому что аукцион должен был пройти этим же вечером, что означало для нас сделать свое дело и с Божьей помощью надеяться ускользнуть уже этой же ночью. Теперь необходимо разузнать насчет пароходов. Укрыв Касси от посторонних глаз на веранде одного из магазинов, я направился на пристань. Дождь лил так, что грядущий потоп мог бы напугать и самого Ноя, ветер также все усиливался, и к тому времени, как я добрался до офиса пароходной компании, я промок до самых печенок и был заляпан грязью с ног до головы. В довершение всех моих злоключений старик за окошком офиса, в старой грязной лоцманской фуражке, с абсолютно отсутствующим выражением лица, был глух как пень и страдал старческим маразмом. Когда я, превозмогая шум непогоды, проорал свой вопрос ему прямо в лицо, он лишь приложил руку к уху и ответил мне бессмысленной улыбкой.

— Будет ли пароход до Луисвилля сегодня ночью? — крикнул я.

— Что?

— Пароход в Луисвилль?

— Не слышу вас, мистер. Не могли бы вы говорить погромче?

Я потуже застегнул воротник и смахнул дождевые капли с глаз.

— Пароход в Луисвилль — сегодня ночью? — завопил я что есть мочи.

— Пароход куда?

— О, черт побери! ЛУИС! — Я набрал полные легкие воздуха и гаркнул: — ВИЛЛЬ! Пароход этой ночью?

Наконец-то он сообразил и закивал.

— Конечно, мистер. Новый «Миссури». Отходит в десять вечера.

Я через силу поблагодарил его и поплелся обратно в город. Теперь нужно было привести себя и Касси в как можно более респектабельный вид и заставить руки потрудиться, а сердца — временно умолкнуть. С первой частью мы относительно легко справились в задней комнате дешевых апартаментов, которые я снял на день. Мой лучший сюртук, которым мне замотали голову, когда увозили из Грейстоунза — настоящий подарок судьбы, так как в его подкладке были зашиты драгоценные бумаги Спринга, — был весь в грязи, но мы постарались его отчистить и обсудили завершающие детали нашего плана. Я весь исходил потом при мысли, как же Касси удастся ускользнуть от своего нового владельца, но как раз это ее не волновало. Что заставляло мою храбрую мулатку стучать зубами от страха, так это мысль о том, что придется идти в комнату для рабов и быть выставленной на торги, что было странно для меня, так как подобное уже случалось с ней раньше и не представляло особой опасности.

Она должна была сбежать той же ночью, вернуться в гостиницу, постучать в мое окно, которое находилось на первом этаже, и забраться в номер. К тому времени я должен был приготовить для нее новую одежду, и мы бы двинулись на пристань, а дальше — на борт «Миссури», под именем мистера и миссис Джеймс Б. Монтегю из Батон-Руж, путешествующих на север. В темноте все это должно было бы сойти запросто.

— Если я вдруг задержусь, жди, — твердила Касси, — я обязательно вернусь. Если я не приду до завтра, значит, я умерла, и ты можешь ехать, куда захочешь. До тех пор я полагаюсь на твое слово — ты же обещал, помнишь?

— Помню, помню, — уверял я ее, весь дрожа — Но что, если тебе не удастся убежать, что если тебя закуют в кандалы или что-то еще, что тогда?

— Этого не случится, — спокойно сказала она, — будь уверен, я смогу убежать. В этом нет ничего сложного, любой раб может это сделать. Но вот остаться свободным невозможно, если только у тебя нет заступника и помощника. А у меня есть ты.

В разное время меня называли всякими словами, но это было уже что-то новенькое. Если бы Касси знала меня получше, то, без сомнения, думала бы по-другому, но она была в отчаянии, а я — ее единственной надеждой. Согласитесь, это дьявольская западня для любой девушки. Я попытался несколько успокоить мой урчащий от страха желудок, и мы двинулись на невольничий рынок.

Если вы никогда не видели аукциона по продаже рабов, то могу вам сказать, что он почти ничем не отличается от привычных торгов домашней скотиной. Рынок представлял собой низкий загон, пол в котором был посыпан опилками, с выгороженной площадкой для рабов и аукционера, а все остальное пространство было заполнено покупателями и просто зрителями. Богатые перекупщики со всеми удобствами расселись впереди на стульях, за ними толпились случайные покупатели, а большую половину собравшихся составляли обыкновенные зеваки, бездельники и любопытные, которые болтали, жевали и курили. Местечко было шумным, воняло здесь, как в стойле, а под потолком клубились тучи табачного дыма и человеческих испарений.

Введя Касси, я просто окаменел от страха, ожидая самых разных коварных предложений и перекрестных допросов, а также прочего, на что я не смог бы ответить, но, как оказалось, беспокоился я зря. Полагаю, даже если вы выведете на невольничий рынок в Мемфисе шведа-альбиноса и поклянетесь, что это — раб, то его выставят на торги, не задавая лишних вопросов. Аукционер же мог продать даже собственного дедушку, что наверняка когда-то и сделал. Это был маленький злобный рыжебородый человечек в мятой шляпе, с огромной сигарой и квартой чего-то сорокаградусного в кармане сюртука, к которой он время от времени прикладывался в промежутках между обвинениями в жульничестве, которыми он сыпал на головы своих помощников и криками расступиться, чтобы освободить пространство для торгов.

Когда я подвел Касси, он едва глянул на ее старый счет о продаже, зато аккуратно сплюнул прямо мне между ног и поинтересовался, не являюсь ли я тайным агентом «Подземки», который решил лучше продать негритянку и прикарманить деньги, чем рисковать, переправляя ее в Канаду.

При этих словах окружавшая аукциониста толпа разразилась хохотом и криками, что шутка, мол, первый класс. Это помогло мне оправиться от ужаса, охватившего меня после такого вопроса. Аукционист же между тем продолжал, что ему самому в принципе на это наплевать и где, дьявол их побери, бумаги на негров Эли Боулса, потому что он до сих пор их не получил, и что в этой стране никто ни о чем не хочет думать, и пошли бы они все куда подальше со своими проклятыми правилами, и когда же, наконец, черт побери, ему освободят хоть немного свободного места, чтобы можно было начать торги. Нет, он не будет продавать негра Персея, принадлежащего Джексону, потому что этот черномазый болен сифилисом и все об этом знают, и лучше бы Джексону отправить малого в Арканзас, где на такие мелочи не обращают внимания. Нет, он не будет принимать векселей ни от кого, кроме перекупщиков, которых знает лично, — он уже сыт по горло этими проклятыми бумажками, а его клерк пользуется ими, чтобы обманывать хозяина и набивать собственный карман, но он об этом знает и в один прекрасный день взгреет клерку задницу по первое число. И, чума его побери, его бутылка уже наполовину опустела, а он все еще так и не начал торги — и не будут ли уважаемые господа столь любезны не путаться у него под ногами, или они собираются торговаться до двух часов ночи?

И все в том же духе — весьма обнадеживающие заявления. Я оставил Касси в толпе других негров и присел у стены, чтобы наблюдать за торгами, которые маленький аукционист вел, как дрессировщик на арене, не переставая сыпать своей скороговоркой и время от времени вставляя в нее язвительные замечания. Толпе это нравилось, а он был хорош: отхлебывая очередной глоток из бутылки, он то и дело вставлял комментарии к очередным лотам, пока делались все новые ставки.

«Глядите, вот старуха Мастерсона, умершего на прошлой неделе. Да Мастерсон умер, а не она. Ей не больше сорока, и она прекрасно готовит. Вы бы видели, какой живот удалось нажрать Мастерсону с ее помощью; полагаю, что такой рекомендации достаточно. Да, сэр, именно ее прекрасная готовка и убила его — ну, что скажете? Восемь сотен для начала — девять, за лучшую повариху от Эвансвилля до Залива». Или еще: «Это бычок Томкинса, он наплодил детей больше, чем Мафусаил, потому его и зовут Джорджем, в честь Джорджа Вашингтона, отца этой страны. Представляете, без этого малого негров бы в Штатах было наполовину меньше, чем есть, даже сегодняшние торги могли бы не состояться без помощи нашего маленького черномазого героя. Поговаривают о создании синдиката для отправки его обратно в Африку, повышать поголовье этих скотов — ну, что, кто предложит тысячу?»

Но был в зале человек, кто лучше аукциониста знал, как повышать цену, — и этим человеком была Касси. Когда она вышла на помост и пошепталась с аукционистом, он начал о том, как она здорово говорит по-французски, умеет ухаживать за детьми, быть горничной или гувернанткой, играть на пианино и рисовать, но все это была ерунда. Он прекрасно знал, для чего ее будут покупать, так что, когда толпа заорала: «Раздень ее! Дай нам на нее посмотреть!» — Касси стояла спокойно, сложив руки на груди и понурив голову. Она побледнела, я заметил, как ее лицо напряглось, но эта красотка знала свое дело, и когда аукционист что-то сказал ей, Касси сбросила туфли и осторожно распустила волосы так, что темные пряди скрыли ее почти до талии.

Конечно же, они не этого хотели. В толпе завизжали, затопали ногами и засвистели, но аукционист успел поднять цену до семнадцати сотен, прежде чем снова кивнул ей. Не меняя выражения лица, Касси передернула плечами, платье соскользнуло к ее ногам и она переступила через него, представ перед зрителями в чем мать родила. Клянусь Богом, я просто гордился ею, когда она стояла вот так, напоминая золотистую статую, в колеблющихся отблесках света, а толпа ревом и криками выражала свое одобрение. Меньше чем за минуту цена подпрыгнула до двух с половиной тысяч долларов.

Осталось лишь двое покупателей: молодой денди в узорчатом жилете, цилиндре и с разинутым ртом да седобородый плантатор, сидевший в первом ряду, — краснолицый, в огромной панаме, за стулом которого стоял негритенок с опахалом. Я полагал, этих двоих Касси заставит раскошелиться еще на тысченку долларов. Она положила руку на бедро — две тысячи семьсот долларов; затем она поднесла обе руки к голове — три тысячи; вильнула бедрами почти у самого носа денди — три тысячи двести долларов. Старый плантатор покачал головой, его лицо истекало потом. Касси посмотрела ему прямо в глаза и подмигнула. Толпа разразилась ревом и приветственными криками, а этот старый козел ударил себя по ляжке и поднял цену до трех тысяч четырехсот. Денди выругался и сразу погрустнел, но, похоже, это был предел его возможностей, так как он отвернулся, а Касси подвели к его сопернику, под гром скабрезных замечаний и «толковых» советов. Пусть он отправит жену навестить родственников куда-нибудь в Нэшвилл, кричали они, а когда она вернется, то закатит своему мужу роскошные похороны, так как он к тому времени совсем выбьется из сил — ха-ха!

— Хотел бы я, чтобы такая девчонка попадалась мне каждый день, — приговаривал маленький аукционщик пока покупатель расплачивался. На этом грязном столе, наверное, никогда не видали такой кучи золота. — Я бы заработал целое состояние. Слушайте, если бы вы дали мне время хорошенько ее разрекламировать, мы бы смогли получить и четыре, а может — и все пять тысяч. Где вы ее нашли, мистер — э-э — Говард?

— Как вы уже сказали, она была горничной у леди в моей школе для благородных девиц, — серьезно ответил я, и окружающие нас разгоряченные зрители снова заорали, хлопая меня по спине и предлагая глотнуть из бутылок.

— Ну ты и ловкач! — приговаривали они.

Я не имел возможности узнать, что было с Касси после того, как она сошла с помоста. Ее покупатель, похоже, был местным, так что ее не увозили далеко. В сотый раз я ломал себе голову над тем, как ей удастся бежать и что я буду делать, если она не вернется ко времени отхода парохода. Я не осмелился бы уехать без нее из опасения, что она меня выдаст. Теперь оставалось только ждать, шарахаясь от каждой тени. Но мне было чем заняться, и я отправился в город, приятно отягощенный свалившимся на меня богатством.

Это была чертовски большая сумма, по крайней мере тогда мне так казалось. В те времена я еще не знал Америку достаточно хорошо, но уже заметил, что американцы носят при себе такие кучи денег, которые в Англии фигурируют лишь в виде цифр на банковском счете. Опасно, конечно, особенно в этой дикой стране, но они предпочитали держать наличные при себе и, не моргнув глазом, убивали, защищая их.

Первое, что я сделал, это посетил первоклассного портного, где обновил свой гардероб, а затем отправился к модисткам, чтобы сделать приятное Касси. В своих многочисленных приключениях я никогда не считал денег и всегда любил, чтобы на моих женщинах были самые красивые платья — тем приятнее было их снимать, — ну и еще из чувства некоторого тщеславия пройтись рядом с красавицами. У меня было около трех тысяч долларов — все, что осталось после того, как аукционщик забрал свои комиссионные, как видно, стучать молоточком не такое уж плохое занятие, и я изрядно облегчил свой кошелек, прошвырнувшись за покупками. На Касси я потратил почти в два раза больше, чем на себя, и не жалел об этом. Креолке, хозяйке магазина, пришлось изрядно повертеться, показывая мне каждый наряд, который только был у нее в лавке. Усложняло выбор то, что в каждом из них Касси выглядела бы просто куколкой.

Так или иначе, я набил одеждой целых два сундука, которые приказал доставить на пристань этим вечером и загрузить на «Миссури», и оставил лишь ту одежду, в которую мы должны были переодеться, чтобы респектабельно выглядеть при посадке на борт. Пока я делал покупки, я попросил портного послать мальчика-негритенка приобрести билеты. Боже, как ничтожные мелочи могут изменить нашу жизнь! Ведь если бы я пошел в кассу сам, все было бы по-другому. Но билеты мне принесли, я сунул их в карман, вот как все было.

Это занятие — сидеть, подобно султану, выбирая шелка и парчу, и время от времени расточая комплименты мадам Нитке-Иголке, — привело меня в отличное настроение, но с приближением вечера я становился все менее самоуверенным. Ко мне вернулись тревоги за побег Касси, которые не под силу было развеять даже бренди. Я не мог заставить себя что-либо поесть и, наконец, вернулся в свою маленькую комнатку и попытался убить время, вытащив бумаги Спринга из моего старого сюртука и зашив их в пояс одной из пар моих новых панталон. После этого я просто сидел и кусал ногти. Пробило семь часов, потом восемь, дождь за окном перестал быть заметным в надвигающихся сумерках, и я представлял Касси то загнанной в угол в какой-то грязной улочке и брошенной в тюрьму, то застреленной при попытке перелезть забор или разорванной на клочки собаками — дайте мне только волю, и в самые ужасные моменты жизни за моим воображением не угнаться никакому Данте!

Я стоял и смотрел на огонек свечи, мерцающей в подсвечнике, чувствуя, как во мне нарастала уверенность, что Касси так и не придет, как вдруг легкий стук в окно заставил меня чуть не выпрыгнуть из своей шкуры. Я распахнул окно и Касси скользнула через подоконник, но мое секундное облегчение, вызванное ее появлением, быстро испарилось, когда я увидел, в каком она состоянии. С ног до головы Касс была облеплена грязью, ее платье превратилось в лохмотья, глаза дико вращались, а дышала она как загнанная собака.

— Они гонятся за мной! — выдохнула она, соскальзывая на пол по стене; сквозь грязь, покрывающую ее тело, сочилась кровь из раны на ноге. — Они заметили, как я выскользнула из загона и бросилась бежать, как сумасшедшая. О, я должна была немного повременить с побегом! Они обыщут весь квартал и найдут нас… о, скорее, бежим сейчас, пока они не пришли!

Возможно, Касси, как она и говорила, была отличной бегуньей, но с Флэши ей было не потягаться.

— Успокойся и послушай, — сказал я, — говори потише. Насколько тебе удалось от них оторваться?

Она всхлипнула, с трудом переводя дыхание:

— Я… я не знаю. Они потеряли меня из виду, когда я… попыталась запутать следы. О, Господи, боже мой! Но они знают, что я сбежала… они перероют весь город… снова схватят меня.

Касси, совершенно измученная, легла у стены.

— Сколько времени прошло, как ты слышала их?

— О, о… пять минут, наверное. Не знаю. Но у них… собаки… выследят нас здесь.

— Не в такую ночь, как эта и, конечно же, не в самом городе.

Мои мысли крутились, как в лихорадке, но рассуждал я вполне здраво. Может, мне бросить ее и смыться? Нет, тогда она точно все расскажет. Можем ли мы успеть на пароход? Конечно, если мне удастся привести ее в порядок.

— Вставай, — решительно сказал я и поднял ее на ноги.

Она повисла на мне, всхлипывая, и я должен был держать ее под руки.

— Послушай, Касси, времени у нас нет. Они не знают, где мы, и лучшая охотничья собака не сможет обнаружить тебя здесь даже по запаху. Но мы не можем бежать дальше, пока ты не помоешься и не переоденешься — в таком виде нас не пустят на пароход. Медлить нельзя. Когда мистер и миссис Монтегю выйдут на улицу, чтобы отправиться на пристань, они должны выглядеть прилично.

Говоря все это, я разложил новую одежду, приготовленную для нее:

— Передохни немного, а я помогу тебе навести красоту.

— Я больше не могу бежать, — всхлипывала она, — не могу! — Касси покачала головой, застонав от усталости: — Мне хочется только лечь и умереть!

Я бросился к ней с полотенцами, вытирая грязь и все время шепча ей слова ободрения. Мы сделаем это, говорил я ей, пароход уже ждет, и у нас полно денег. Так что если мы сохраним спокойствие и смело пойдем вперед, то просто обречены на успех, а еще я купил ей такой гардероб, который поставит на уши всю Канаду — да, Канаду, твердил я ей, — это дорога к свободе, и уже через час мы будем в полной безопасности плыть вверх по реке и отлично выспимся. Я хотел убедить себя в этом столь же сильно, как и ее, но помогая ей мыться и переодеваться, все время прислушивался, не приближается ли погоня.

Это была тяжелая работа, так как даже после того, как мне удалось отчистить Касси, она продолжала лежать пластом, ослабев душой и телом, и лишь бормотала что-то себе под нос. Я почти отчаялся, пытаясь натянуть на нее платье. Касси полулежала, откинувшись на спинку стула, ее золотистое тело соблазнительно изгибалось — Бог мой, это была настоящая картинка, но у меня не было времени наслаждаться ею. Я боролся с платьем, ругаясь и упрашивая ее, как только мог:

— Давай-давай, Касси, ты не можешь сдаться, только не такая смелая девочка, как ты! Ах, ты тупая черная шлюха! — И, наконец, я дернул ее за руку и прошипел в самое ухо: — Черт тебя подери! Все, что теперь нужно сделать, это встать и идти! Вперед! На этот раз мы не можем потерпеть неудачу, и тебе больше никогда никого не придется называть «масса»!

Думаю, именно это, наконец, ее и зацепило. Касси приоткрыла глаза и сделала слабую попытку помочь мне. Я помог ей приподняться, и мы натянули на нее длинный плащ, приладили широкополую шляпку с вуалью, кое-как засунули ноги в башмаки, а руки — в перчатки. Когда после этого Касси, наконец, смогла подняться, опираясь рукой на стол, то она была вылитой дамой, как с картинки. Никто бы и не заподозрил, что под плащом на ней ничего не было.

Мне пришлось наполовину вести, наполовину тащить ее к задней двери и провести в ожидании десять ужасных минут, пока чернокожий мальчишка-посыльный побежал найти для нас экипаж, и мы ждали его, скорчившись у края тротуара в тени стены, под хлещущими струями дождя. Но преследователей не было видно; очевидно, они совсем потеряли беглянку из виду. Так что вскоре мы уже катили вниз по улице к пристани, продираясь сквозь грязь и суматоху этой части Мемфиса, примыкавшей к реке. Вот уже показались и огни на причале, и старый, добрый «Миссури», который двойными свистками предупреждал о своем скором отплытии. Я важно подошел к помощнику капитана, стоящему на верхней площадке трапа, объясняя, что проведу мадам прямо в ее каюту, поскольку она очень устала. Он почтительным образом ответил мне: «Да, сэр» — и вызвал наверх двух юнг, чтобы помочь нам. Все вокруг были слишком заняты выкрикиванием слов прощания и последними воздушными поцелуями, чтобы заметить, что дама в грациозной шляпке с вуалью буквально повисла у меня на руках.

Когда я уложил ее в кровать, она была в полусне-полуобмороке от страха и истощения сил. Я же настолько изнемог от всего пережитого, что упал на стул и даже не пошевелился, пока вновь не раздались свистки, а колеса не зашлепали по воде — и стало ясно, что мы все-таки улизнули у наших преследователей из-под самого носа. И тут я начал накачиваться бренди. Боже всемогущий, как мне это было необходимо! Испуг и спешка этих минут стали последней соломинкой; стакан звенел, ударяясь о мои зубы, но, полагаю, это была уже не более чем нервная реакция.

Касси на целых три часа даже не шевельнулась, а затем долго не могла сообразить, где находится. Только после того как я заказал нам в каюту поесть и бутылочку игристого, она, наконец, поверила, что нам удалось сбежать. Тут она не выдержала и снова зарыдала, раскачиваясь из стороны в сторону, а я, как мог, утешал ее, приговаривая, что она чертовски смелая девчонка. Я влил в Касси немного вина и заставил ее поесть. Наконец, она успокоилась и, когда я заметил, что ее дрожащие руки бережно поправляют растрепавшиеся волосы, то понял, что моя мулатка снова пришла в себя. Если женщина снова начинает думать про то, как она выглядит, значит худшее уже позади.

Да, так оно и было. Касси подошла к зеркалу, кутаясь в плащ, а затем обернулась ко мне и произнесла:

— Не могу поверить, но мы все-таки здесь! — она спрятала лицо в ладонях. — Да благословит тебя Бог! О, да благословит тебя Бог! Ведь без тебя меня бы вернули обратно…

— Да, ладно, — отмахнулся я, чавкая, — ничего особенного. Это без тебя нам пришлось бы выпрашивать подаяние, вместо того чтобы плыть себе первым классом, с полными карманами денег. Выпей еще шампанского.

С минуту Касси молчала, а затем очень тихо сказала:

— Ты сдержал свое слово. Ни один белый еще никогда не вел так себя со мной. Ни один белый никогда еще не помогал мне.

— А, ерунда, — небрежно бросил я, — ты просто не встречала нормальных парней, вот и все.

Похоже, она забыла, что мне просто не оставалось выбора, но я был не в обиде. Касси была такой грациозной, такой аппетитной, что этим грех было не воспользоваться. Я подошел к ней, и она взглянула на меня очень серьезно, а в глазах у нее еще стояли слезы. Теперь или никогда, подумал я и одной рукой поднес стакан к ее губам, а второй, свободной, забрался ей под плащ. Ее грудь была упругой, как дыня, и когда я коснулся ее, Касси тихонько застонала, прикрыв глаза, а слезы потекли по ее щекам. Она задрожала и вновь заплакала, а когда я стянул с нее плащ и перенес ее на кровать, то все еще громко всхлипывала, пока, наконец, ее руки не обвились вокруг моей шеи.

XII

Я проклинал себя. Если что и может сделать меня менее осмотрительным, чем обычно, так это чувство счастливо миновавшей опасности, а если под рукой к тому же окажется куколка вроде Касси, я ни о чем, кроме постели, и думать не могу. Она же скорее всего была настолько потрясена, что просто не сознавала, что делала. Как она позже призналась мне, до этого случая ей еще никогда не приходилось заниматься любовью с мужчиной по собственной воле — и я ей поверил. Полагаю, что если вы — молодая красивая рабыня, которую тащит в постель каждый грязный плантатор, не обращая внимания на то, хотите вы этого или нет, это так или иначе настроило бы вас против мужчин. Так что когда вы вдруг встречаете симпатичного молодого человека вроде меня, который знает, когда и где лучше пощекотать, нежели шлепнуть, — ну что же, вы благодарны за это и делаете все, что он захочет. Но каковы бы ни были тому причины, мистер и миссис Монтегю провели эту ночь и весь следующий день в страстном уединении, абсолютно не обращая внимания на окружающий мир, — вот почему я снова и вляпался в неприятности.

Конечно же, резонер скажет, что этого, мол, и следовало ожидать: он выдвинет непоколебимые доказательства того, что все время моего путешествия по Миссисипи я слишком увлекался любовными приключениями, и это стало источником всех моих бед. Я бы не согласился с таким выводом в целом, но должен признать, что если бы в случае с Касси мне бы удалось унять своего демона страсти, я бы избежал большого беспокойства.

Мы чередовали сон с развлечениями определенного рода вплоть до второй половины следующего дня, когда я, наконец, решил одеться и выйти, немного пройтись. Был прекрасный солнечный день, отличный корабль «Миссури» величаво шел вперед, а я был в полусонном, но вполне удовлетворенном состоянии духа, когда хочется просто облокотиться на поручни и, покуривая, смотреть, как великая река медленно катит свои воды, вдалеке виднеются густо поросшие берега, а баржи и малые речные суда снуют вверх и вниз по течению, их экипажи приветственно машут руками, а над головой раздаются гудки. Касси не захотела составить мне компанию, она считала, что до тех пор пока мы не окажемся в свободных штатах, чем меньше ее видят, тем лучше, что было вполне разумно.

«Ну, ладно, — думал я, — тебе немного не повезло, мой мальчик, но теперь-то уж точно все это позади. Черити Спринг с его жутким кораблем, мистер Линкольн, вечно сующий свой нос куда не надо, военный флот этих янки — все это осталось далеко на юге. Теперь мне было смешно вспоминать комичного в своем высокомерии Джорджа Рэндольфа, хотя именно он в свое время привел меня к катастрофе; проклятого Мандевиля с его развратной женой, ужасы невольничьего фургона, тревоги в Мемфисе — все это позади, далеко внизу по течению. А мы плывем вверх — через Огайо в Луисвилль, а затем — в Питтсбург, быстрый переезд в Нью-Йорк — и я снова попаду в Англию. А уж тогда вампир Флэши высосет всю кровь из своего тестюшки», — вот о чем я больше всего думал в то время.

Смотря на коричневую воду, журчащую за бортом, я размышлял, что же будет с Касси. Если бы она обладала менее сильным характером, я бы чувствовал сожаление при мысли о скором расставании, потому что она была чудо как хороша в постели, с телом, упругим, как у атлета. Но уж слишком она была отчаянной — ее теперешнее ленивое состояние не ввело меня в заблуждение. Я решил распрощаться с ней неподалеку от Питтсбурга, где она уже была бы в полной безопасности, что в твоем банке, и если бы захотела, могла ехать дальше, в Канаду. Там же, с такими внешними данными и силой духа, она могла бы сколотить настоящее состояние — уж я-то в этом не сомневался. Не то чтобы я что-то против нее имел, но, по сути, она все же была распутной девкой.

Затем я вновь спустился в каюту и заказал обед — первый полноценный прием пищи, за которым мы сидели чинно и полностью одетыми, — и первое мероприятие подобного рода, в котором Касси принимала участие со времени своего детства.

Несмотря на то, что в каюте мы были только вдвоем, она настояла на том, чтобы надеть самое лучшее платье из тех, что я для нее купил. Помнится, оно было из бледно-кофейного сатина, который словно стекал по ее золотистым плечам, а ее изящная египетская головка с блестящими глазами все время отвлекала мое внимание от еды. Этой ночью она впервые в жизни попробовала портвейн. Вспоминаю, как она отпила глоточек, поставила бокал на стол и произнесла:

— Так живут богачи, правда? Тогда я хочу стать богатой. Зачем беднякам свобода?

Ну да, подумал я, быстро же у тебя растут аппетиты; еще вчера ей было достаточно одной свободы. Но вслух я сказал:

— Все, что тебе нужно, так это богатый муж. Это будет нетрудно.

Касси презрительно скривила губы:

— Теперь мне не нужен мужчина. Ты — последний, кому я чем-то обязана. Я должна бы ненавидеть тебя за это, но не могу. Знаешь почему? Это не только потому, что ты помог мне и сдержал свое слово, но и потому, что ты был добр со мной. Я никогда этого не забуду.

«Бедная наивная маленькая девочка, — думал я, — путающая отсутствие жестокости с добротой; подожди — как только в моих интересах будет сыграть с тобой грязную шутку, ты изменишь свое мнение обо мне». Тут она прервала мои размышления, говоря:

— Но я все же знаю, что ты по натуре — недобрый человек, что в тебе мало любви. Я вижу твое тщеславие, эгоизм и жестокость, я чувствовала это, когда ты занимался со мной любовью. Ты такой же, как все. Я не в претензии — так даже лучше. Полагаю, это несколько уменьшает мой долг, но все же не может полностью избавить меня от него. Ведь несмотря на то, что ты именно такой мужчина, которых я приучила себя ненавидеть и даже презирать, все-таки иногда ты был добр ко мне. Понимаешь?

— Конечно, — ответил я, — ты немного навеселе. Это все портвейн.

На самом же деле я был смущен и зол от того, что она думает обо мне. Ну и хорошо, если эта дурочка предпочитает считать меня добрым, пусть так и думает. Касси посмотрела на меня своим странным пронзительным взглядом, и знаете — мне даже стало как-то неудобно, ведь эти большие глаза видели так много.

— Ты — странная девчонка, — сказал я.

— Не более странная, чем человек, покупающий платья вроде этого для беглой рабыни, — ответила она, и мне показалось, что слезы вновь хлынут у нее из глаз.

Ну вот, поймите этих женщин! Чтобы немного ободрить ее и прекратить этот дурацкий разговор, я схватил ее и опрокинул прямо на стол. Посуда полетела в разные стороны, вино расплескалось на пол, а мое левое колено оказалось в вазе с фруктами. Это было здорово, и я получил настоящее удовольствие. Когда все закончилось, я посмотрел на ее прекрасное лицо, лежащее на скатерти среди разбросанных ложек и вилок.

— Ты должна почаще так убегать, — улыбаясь, сказал я ей.

Касси взяла яблоко и откусила кусочек; ее глаза искрились, когда она вновь взглянула на меня.

— Мне больше не придется убегать, — она покачала головой, — никогда, никогда, никогда.

Вот как она думала. Однако наша маленькая идиллия подходила к концу, так как уже на следующее утро я сделал открытие, от которого все полетело вверх тормашками и выбило из головы Касси все философские мысли. Я решил выйти к завтраку в салон и, оставив ее в постели, прошелся по палубе, чтобы нагулять аппетит. Мне представлялось, что мы должны достигнуть Луисвилля где-то в течение этого дня и, увидев здоровенного старика, облокотившегося на поручни, я спросил его, когда именно мы можем рассчитывать на прибытие туда.

Он посмотрел на меня в изумлении, вынул сигару изо рта и воскликнул:

— Боже милостивый, сэр! Вы говорите — Луисвилль?

— Ну да, — подтвердил я, — когда мы туда доплывем?

— На этом пароходе, сэр? Никогда, помяните мое слово!

— Что? — я выпучил глаза в остолбенении.

— Этот пароход, сэр, идет в Сент-Луис, а не в Луисвилль. Это — река Миссисипи, а не Огайо. Чтобы попасть в Луисвилль, вы должны были сесть на пароход «Дж. М. Уайт» в Мемфисе, — он посмотрел на меня с веселым удивлением, — я так понимаю, вы сели не на тот корабль, дружище?

— Боже мой! — вырвалось у меня. — Но мне сказали…

И тут я вспомнил свой разговор с глухим идиотом-кассиром в ту дождливую ночь; этот никчемный старый ублюдок услыхал только слово «Луис» и направил меня не на тот пароход. Это значило, что теперь мы были в нескольких сотнях миль от места, где хотели бы находиться, а Касси была далеко до свободных штатов так же, как и раньше.

Хорошо, что вы не видели ее, когда она узнала об этом; девчонка впала в бешенство, запустила мне в голову банку с пудрой, однако, по счастью, промахнулась.

— Ты, дурак дубинноголовый! У тебя не хватило ума взглянуть на билеты? — и это за всю мою к ней доброту.

— Я не виноват в этом, — попытался я объяснить, но она резко оборвала меня.

— Ты представляешь, в какой опасности мы очутились? Это невольничьи штаты! А мы сейчас уже должны были подплывать к Огайо! Твой идиотизм может стоить мне свободы!

— Полная ерунда! Мы можем сесть в Сент-Луисе на пароход, идущий обратно в Луисвилль, и быть там уже через два дня — какая же тут опасность?

— Для беглянки вроде меня? Снова возвращаться на юг, к людям, которые могут искать меня вверх по реке. О Боже, почему я доверилась такой мартышке, как ты?

— Мартышке? Ах, ты бессовестная черномазая шлюха! Черт тебя побери, если бы ты пораскинула мозгами за эти два дня, вместо того чтобы не слазить с кровати, как чертова проститутка, ты бы уже заметила, что мы едем не туда. Ты думаешь, что я сумею отличить одну реку от другой в этой проклятой стране?

Некоторое время наша дискуссия продолжалась в подобном духе, пока мы, наконец, не угомонились. Ничего не оставалось, как только провести двое ближайших суток в рабовладельческих штатах, и хотя Касси приходила в ужас от задержки, она предположила, что у нас еще есть надежда попасть в Луисвилль, а затем в более безопасные Питтсбург и Цинциннати.

Так или иначе, пережитое потрясение не вернуло нашему путешествию прежней радости, и мы почти не разговаривали друг с другом до самого прибытия в Сент-Луис, где нас ожидали новые неприятности. Несмотря на то что река была забита пароходами, на ближайшие рейсы нельзя было найти не только свободной каюты, но даже палубного места. Это означало, что нам придется тащиться в отель и просидеть там два дня в ожидании «Бостона», который мог бы довезти нас до Огайо.

Все эти сорок восемь часов мы просидели взаперти, за исключением одной-единственной прогулки, которую я совершил в офис пароходной компании, чтобы купить билеты, а заодно и один из этих новых револьверов Кольта армейского образца — так, на всякий случай. Кстати, я немного осмотрел город, который очень меня заинтересовал. Сент-Луис в те времена был большим людным местечком, обитатели которого, похоже, никогда не ложились спать. Он был набит самыми любопытными человеческими образчиками со всех концов Америки и даже из-за ее пределов. Здесь были всевозможные типы, которых можно встретить только на Миссисипи: матросы с пароходов, негры, плантаторы и прочие; к тому же городок был буквально наводнен военными, возвращавшимися с Мексиканской войны, обитателями Восточного побережья и европейцами, пробирающимися к золотым россыпям Тихоокеанского побережья, охотниками и торговцами из прерий — мужчинами в красных рубашках и куртках из оленьей шкуры, заросшими бородой по самые глаза и загорелыми до черноты. А еще там было полно лавочников и жуликов, священников и авантюристов, а также дам во всем блеске туалетов, вывезенных с Атлантического побережья, утонченных леди, деликатно отворачивающихся от местных достопримечательностей вроде дикаря, блюющего в пыли у обочины дороги и выставляющего напоказ голую задницу, загорелую до черноты, которая выглядывала из прорех его коротких кожаных штанов. Здесь были погонщики с длинными кнутами, бродяги в широкополых шляпах, высокие крутые парни, невозмутимо жующие табак. Полы их длинных сюртуков были откинуты, выставляя напоказ пяти- и шестизарядные револьверы, торчащие за поясами. Мне на глаза попался даже один малый в шотландском килте, вывалившийся откуда-то из биллиардного салона с толпой галдящих бездельников; они глазели на стайки белых и смуглых шлюх, веселых, как пташки, которые легкой походкой порхали туда-сюда по тротуарам.

С пристани, заваленной кипами хлопка, ящиками и какими-то механизмами, вся эта бушующая галдящая толпа поднималась по узким грязным улочкам к центру городка, где на площади возвышалась его главная гордость — церковь Святого Людовика, с колоннами в греческом стиле и стенами, разрисованными фресками, как лондонский клуб, со спиральным шпилем на куполе.

Я как раз возвращался в отель, покуривая сигару и поздравляя себя с тем, что уже завтра буду далеко отсюда, когда вдруг случайно остановился напротив какой-то конторы на одной из улиц только для того, чтобы глянуть праздным глазом официальные извещения и частные объявления, наклеенные на стене. Знаете, как это бывает — вы просто глазеете себе и неожиданно натыкаетесь на что-нибудь, от чего вдруг волосы встают дыбом — и не только на голове. Вот какой свеженький плакат попался мне на глаза:

СТО ДОЛЛАРОВ НАГРАДЫ!!

Выплачу означенную сумму любому лицу или лицам, которые доставят ЖИВЫМ или МЕРТВЫМ Убийцу и Негрокрада, именующего себя ТОМОМ АРНОЛЬДОМ, который разыскивается за жестокое убийство Джорджа Хиско и Томаса Литтла в округе Маршалл, штат Миссисипи, а также за похищение женщины-рабыни по имени КАССИОПЕЯ, собственности Джейкоба Форстера, с плантации Ручья Голубой горы, округ Типпах, штат Миссисипи.

Разыскиваемый имеет рост в шесть футов, длинноногий и плотного телосложения, обычно носит Черные Усы и Бакенбарды, а также обладает Манерами Джентльмена. Он выдает себя за техасца, но говорит с иностранным акцентом.

Обязательны доказательства, удостоверяющие личность задержанного.

СТО ДОЛЛАРОВ НАГРАДЫ!!

Предлагается от имени и по поручению

Джозефа У. Мэттьюса, губернатора штата Миссисипи

Я, конечно, не упал замертво, но все же мне пришлось опереться о стену, пока смысл прочитанного дошел до меня. Итак, тела найдены, предполагается, что я убийца и ловушки расставлены на каждом шагу. Но почему здесь, за сотни миль от места преступления? И тут я вспомнил о телеграфе. Теперь они будут искать меня везде — от Сент-Луиса до Мемфиса. Скажете, что поднятый из-за двух мертвецов шум был слишком велик для этой дикой страны, в которой ежедневно совершается сотня убийств? Но конечно же, настоящей причиной всего этого стало похищение рабыни. Это служило дополнительным доводом в пользу того, чтобы побыстрее добраться до свободных штатов. Например, в Огайо всем будет наплевать, сколько глоток я перерезал преследователям несчастных негров, тем более в этом случае. Из моего короткого и не слишком приятного знакомства с Соединенными Штатами я вынес интересное убеждение — Север и Юг представляли здесь как бы два отдельных государства и ненавидели они друг друга до смерти. Да, на Севере я буду в безопасности, — и на дрожащих ногах я бросился в отель с приятными известиями, что за нами гонятся кровавые мстители.

Касси охнула и побледнела, но не расплакалась, и пока я метался из угла в угол, кусая ногти и бормоча проклятия, она достала карту, которую мы купили еще раньше, и начала ее внимательно изучать. Ее палец дрожал, когда она исследовала маршрут от Сент-Луиса до развилки у Каира и дальше к северо-востоку, вверх по реке Огайо. На Луисвилле она остановилась.

— Ну и что? — бросил я. — Всего лишь двухдневное путешествие, и им нас не достать, а?

Касси приподняла голову:

— Ты не понимаешь. Река Огайо является границей между рабовладельческими и свободными штатами, но и в свободных штатах мы не будем в полной безопасности, пока не поднимемся подальше вверх по реке. Смотри. — Она вновь провела пальцем по маршруту. — От Луисвилля до Цинциннати и дальше, с правой стороны от нас, по-прежнему будут рабовладельческие штаты — сперва Кентукки, а затем Вирджиния. Если мы высадимся на побережье Индианы или Огайо, мы окажемся в свободных штатах, но нас все еще могут перехватить охотники за беглыми рабами, которые рыщут вдоль реки.

— Но… но… я думал, что люди в свободных штатах защищают беглых рабов и помогают им. Ведь нельзя же похитить человека со свободной земли?

— Конечно же, можно! — слезы вновь выступили на ее глазах. — О, конечно же, если нам удастся найти поселок аболиционистов или базу «Подземки» все будет в порядке, но как это сделать? В Огайо существуют законы, запрещающие помогать беглым рабам, которых хватают и переправляют через реку целые банды охотников, с ружьями и собаками! А за то время, которое мы потеряли, известия о моем бегстве из Мемфиса уже достигли берегов Кентукки, мое имя уже попало в списки пробирающихся на север несчастных созданий, за которыми идет охота!

— Так что, черт возьми, мы можем сделать?

Касси снова склонилась над картой.

— Мы должны добраться пароходом до самого Питтсбурга, если суда поднимаются так высоко по реке в такую погоду. [ХХХVIII*] Если же нет, нам все же удастся достаточно подняться вверх по Огайо, чтобы сесть на поезд, идущий из одного из восточных городов этого штата в Пенсильванию. Как только мы окажемся в Питтсбурге, то сможем посмеяться над охотниками за рабами всего Юга, а ты будешь вне пределов досягаемости законов штата Миссисипи.

Да, это была утешительная мысль.

— Сколько времени это займет? — поинтересовался я.

— Пароходом до Питтсбурга? Пять дней, — Касси закусила губу и снова начала дрожать, — уже через неделю я буду свободной или умру.

Мне бы хотелось, чтобы она думала об этом как-то по-другому, и у меня вдруг мелькнула мысль, что для меня было бы безопасней расстаться с ней. С другой стороны, пароход до Питтсбурга означал кратчайшую дорогу домой, и если мы просидим эти пять суток в своей каюте, то все может пройти благополучно. Не будут же искать беглых рабов в каютах первого класса! Правда, там вполне можно искать убийцу — но, черт побери, я же не совершал убийства! Удастся ли мне спихнуть охотников на Касси, если уж случится худшее? Но ведь этого не случится, не могут же они преследовать нас бесконечно.

Нас порядочно трясло, когда следующим утром мы погрузились на «Бостон», и я глаз ни на минуту не сомкнул, пока мы не прошли развилку у Каира и не двинулись вверх по Огайо. Я хорошенько надрался, а Касси все сидела и молча смотрела на северный берег. Тем не менее на второй день без каких бы то ни было происшествий мы достигли Луисвилля и мне снова стало легче дышать. Вечер застал нас уже в Цинциннати, и Касси вся сгорала от нетерпения, ожидая, пока пароход поплывет дальше, — Цинциннати, несмотря на то, что находился на берегах Огайо, был настоящим раем для охотников за рабами, — и заплакала от облегчения, когда колеса вновь забили по воде и мы двинулись вверх по реке.

Но на следующий день наши опасения вновь ожили. По мере путешествия погода становилась все холодней, и теперь за бортом можно было увидеть куски грязно-коричневого и зеленоватого льда, плывущего по течению, а берега Огайо запорошило снегом. В салоне поговаривали, что пароход вряд ли поднимется выше Портсмута, — капитан не захочет рисковать при такой погоде.

Так и случилось. В салон спустился капитан собственной персоной, весь сама солидность, заросший седыми бакенбардами, и объявил, что в этом рейсе из-за льда не дойдет даже до Портсмута, а подойдет к берегу у рыбачьей пристани Фишерс-Лендинг, в трех милях от города, где все, кто пожелает, смогут высадиться. Остальных он может отвезти обратно в Цинциннати.

После этого поднялся страшный шум, народ начал размахивать билетами и требовать вернуть деньги за проезд, а один маленький толстяк злобно закричал, сверкая золотыми очками:

— Невозможно! Эта пристань находится на кентуккийском берегу, как же я сегодня попаду оттуда в Портсмут? Ведь в такую погоду паромы ходить не будут!

Капитан ответил, что ему очень жаль, но о противоположном берегу и речи быть не может — лед достаточно крепок, и его толщина к северу продолжает нарастать.

— Но мне нужно этой ночью быть в Портсмуте! — пыхтел толстяк. — Может вы не узнали меня, капитан, я конгрессмен Смит, Альберт Дж. Смит, к вашим услугам. Я должен немедленно попасть в Портсмут, чтобы поддержать своего коллегу по конгрессу, мистера Линкольна, на сегодняшнем митинге.

— Что ж, извините, конгрессмен Смит, — грустно покачал головой капитан, — но даже если бы вам нужно было поддержать самого президента, я не смог бы сегодня высадить вас на другом берегу Огайо.

— Стыдитесь! — пыхтел этот коротышка. — Как! Я приехал для этого от самого Эвансвилля, а мистер Линкольн специально прервал свою поездку домой ради этой встречи и сейчас ожидает меня в Портсмуте. Послушайте, капитан, нам предстоит обсудить такие проблемы национальной важности, как рабство…

— Проблема рабства! — воскликнул капитан. — Ну, сэр, как по мне, вы вполне можете сойти на берег в Кентукки и рассказать все, что об этом думаете. Посмотрим, какой теплый прием вам окажут!

И он ушел, весь раскрасневшись от гнева, предоставив маленькому конгрессмену бормотать и ругаться дальше. Теперь мне не нужно вам рассказывать, что капитан был южанином, но я был достаточно заинтригован тем, как снова пересеклись наши пути с мистером Линкольном. Мне это показалось хорошим доводом в пользу того, чтобы вернуться в Цинциннати, предоставив Портсмут в его полное распоряжение. Линкольн, с его острыми глазками и неожиданными вопросами, был последним человеком, которого я бы хотел сейчас встретить.

Но Касси это не понравилось; она предпочитала даже высадку в Кентукки возвращению в Цинциннати и снова указала мне на то, что чем выше мы поднимемся по реке, тем в большей будем безопасности. Девчонка была уверена, что найдется какой-нибудь паром, на котором можно будет переправиться в Портсмут; всего лишь небольшая прогулка вдоль берега, говорила она, и мы сможем поехать подальше от реки — в Колумбус, из которого быстро доберемся до Питтсбурга.

Ну, если Касси была не против, то и я не возражал, поскольку полагал, что к этому времени мы должны были уже далеко опередить погоню, но я заметил, как она заколебалась у трапа, осматривая берег у рыбачьей пристани, а когда, наконец, двинулась по скрипящим деревянным ступенькам, то шаги ее были медленными и нерешительными. Неожиданно она замерла, схватила меня за руку и прошептала:

— Вернемся! Я не хочу больше ступать на эту проклятую землю, — я чувствую, что здесь нас подстерегает зло! О, мы не должны высаживаться! Пожалуйста, давай вернемся, пока еще не поздно!

Но было уже поздно, поскольку пароход, высадив с дюжину пассажиров, вместе с нами и разъяренным конгрессменом, уже отходил от пристани, издав гудок, похожий на крик пропащей души. Касси вся задрожала и поплотнее завернулась в свою вуаль. Сказать по правде, сам я не слишком озирался по сторонам — вокруг была лишь небольшая пристань с маленькой таверной и унылый сельский пейзаж, раскинувшийся по обе стороны.

По крайней мере, пока ничего страшного не происходило. Остальные пассажиры сгрудились у входа в таверну, расспрашивая о пароме, и вскоре стало ясно, что чуть позже вроде должен быть один какой-то, но из-за льда абсолютной уверенности в этом не было. Большинство наших попутчиков решило остаться и подождать, но Касси настояла, чтобы мы немного прошлись вдоль берега. На некотором расстоянии, на противоположном берегу, был виден Портсмут, и представлялось, что паром подойдет именно оттуда.

Мы медленно шли, волоча наши чемоданы, по дорожке, которая бежала вдоль реки между деревьев. Был холодный серый день, сильный ветер свистел в ветвях деревьев, а по мутно-коричневой поверхности Огайо тут и там прокатывались барашки. На небе висели тяжелые тучи, казалось, что вот-вот пойдет снег, а воздух был непривычно сырым и холодным. Пока мы шли, Касси молчала, однако ее последние слова все еще звенели у меня в ушах. И хоть я уверял себя, что мы в полной безопасности, но все же заметил, что озираюсь на каждом шагу, внимательно осматривая пустынную грязную дорогу, которая мрачно и молчаливо раскинулась под холодным зимним небом.

Мы, должно быть, шли уже около часа и хотя было еще только несколько часов пополудни, мне показалось, что уже смеркается, когда заметили впереди строения и подошли к небольшой деревеньке, прилепившейся на берегу реки. Теперь мы были почти напротив Портсмута, огоньки которого мерцали на другой стороне реки. Река здесь казалась больше забитой льдом, однако, колыхаясь и журча, она все же медленно катила свои волны.

Владелец местного кабачка просто рассмеялся в ответ на наши робкие попытки разузнать что-либо о пароме. По его мнению, уже этой ночью лед мог застыть, и мы могли бы перейти по нему реку. У него не было свободных комнат, но он все же пообещал пристроить нас где-нибудь на ночь, а пока предложил жареной ветчины и кофе.

— Мы переночуем в Фишерс-Лендинг, — сказал было я, но Касси устало соскользнула на скамью, не ответив ни слова. Я предложил ей глотнуть кофе, но она только покачала головой, а когда я напомнил, что потерпеть придется всего лишь одну ночь, прошептала:

— Это теперь совсем рядом, я чувствую, как черные тени все приближаются к нам. О Боже, Боже! Зачем я вновь ступила ногой на этот проклятый берег!

— Какие еще, к черту, тени? — фыркнул я, так как и мои нервы были натянуты, как струны. — Мы здесь уютно устроились, а до Огайо и вовсе доплюнуть можно! Мы добрались аж сюда — так кто же, во имя Господа, может остановить нас сейчас?

И как будто отвечая на мой вопрос, откуда-то снаружи, со стороны дороги, послышался собачий визг и лай.

Касси вздрогнула, а у меня вдруг сердце ушло в пятки, хотя что, казалось бы, такого, если залаяла собака? Затем раздался стук шагов и звук мужских голосов, дверь распахнулась и с полдюжины крепких молодцов вошли в зал и крикнули хозяину, чтобы он принес им выпить и закусить. Мне они не понравились с первого взгляда: огромные крепкие парни с пистолетами за поясом, а у двоих из них были винтовки. Их вожаком был высокий чернобородый негодяй с перебитым носом, который окинул меня тяжелым взглядом, неохотно процедил «Добрый день» и вернулся к дверям, чтобы прикрикнуть на собак, привязанных снаружи. Я почувствовал, что Касси приникла ко мне, вся дрожа, и уловил ее чуть слышный шепот:

— Охотники за рабами! О, Господи, помоги нам!

Я подавил инстинктивное желание юркнуть за двери — что-то слишком часто мне приходилось уносить ноги в течение этого путешествия. Во рту у меня пересохло, а руки тряслись, но я заставил себя допить кофе и даже спросил у Касси, громко и спокойно, не хотела бы она съесть еще чего-нибудь. По правде, нам нужно было убираться отсюда и чем скорее, тем лучше, но при этом необходимо было не возбуждать подозрений, иначе нам крышка.

Вошедшие говорили так много, что наше молчание осталось незамеченным, и первые же их слова подтвердили опасения Касси.

— Этот негр, что сбежал от Томпсона, прячется в Мейсонс-Боттом, — проскрипел один из них, — вечно эти беглецы пытаются пробраться на паром в Портсмут. Но сегодня ночью парома уж точно не будет, так что пусть попробует пролежать ночку на морозе — собакам будет меньше работы утром.

— Да, с паромом дела плохи, — сказал их вожак, — его просто некому вести. Все собрались на этот чертов аболиционистский митинг.

— С каких это пор ты ходишь на аболиционистские митинги, Бак?

— С тех самых, как узнал, что этот сукин сын, адвокатишка из Иллинойса, собирается на нем выступать. Наш драгоценный мистер чертов конгрессмен Линкольн. Ненавижу этого ублюдка!

— Уж не хочешь ли ты захватить с собой парочку тухлых яиц? — со смехом спросил другой.

— Может быть, очень может быть, если дела и дальше так пойдут. Я еще смогу захватить с собой хорошую дубинку, большой мешок перьев и разогрею хорошую порцию сапожного дегтя. Думаю, это — единственный способ несколько сбить спесь с этих негролюбов.

— Еще надежнее это можно сделать при помощи веревки или пули, — добавил кто-то.

Я почувствовал, что Касси затрепетала и вдруг шепнула дрожащим голосом:

— Мы должны бежать! Я больше не могу здесь находиться! Пожалуйста, давай уйдем отсюда — куда угодно, только подальше от них!

Я понял, что она вот-вот сорвется — та самая девчонка, что убила двух человек на темной проселочной дороге, — так что я помог ей подняться на ноги и, пробормотав приветствие, повел ее к дверям. Конечно же, они обернулись, чтобы посмотреть на нас и вожак, Бак, поинтересовался:

— Этой ночью парома не будет, мистер. Куда это вы собрались?

— Э-э… в Фишерс-Лэндинг, — ответил я.

— Там тоже не будет парома, — заметил он, — лучше уж вам переночевать здесь.

Я колебался.

— Думаю, мы все же лучше прогуляемся, — наконец выдавил я, — пойдем, дорогая.

Мы уже были почти у дверей когда он сказал:

— Минуточку, мистер, — он наклонился вперед на своем табурете, и на его роже непонятно отчего появилась гнусная ухмылка, — извините за вопрос, но ваша спутница — она белая леди?

Напряженный, я повернулся к нему.

— А если и нет?

— Понимаю, что нет, — проворчал он, поднимаясь. — Хотя слишком уж красиво одета для черномазой.

— Я люблю наряжать своих женщин. — Я старался говорить твердо, но это было нелегко.

— Конечно, конечно, — согласился главарь, закладывая большие пальцы за пояс, — но когда я вижу черных леди, закутанных вуалью, да еще дрожащих, как в лихорадке, мне всегда становится интересно. — Он отбросил табурет ударом ноги и подошел ближе: — Как тебя зовут, девка?

Я увидел, как глаза Касси сверкнули сквозь вуаль, и вдруг она перестала дрожать.

— Спросите моего хозяина, мистер, — твердо сказала она.

Он было хотел зареветь, но сдержался.

— Тоже правильно. Итак, мистер — как ее зовут?

— Белинда.

— Ой ли? — неожиданно он метнулся вперед так быстро, что я не успел остановить его, и отбросил вуаль, засмеявшись, когда Касси в испуге отпрянула. — Ладно, ладно! Такая же хорошенькая, как и дерзкая. Вы счастливчик, мистер. А вас как зовут?

— Дж. С. Стаббз, — ответил я, — и будь я проклят, если…

— Ты точно будешь проклят, если я только не ошибаюсь, — ощерился он, — Белинда и Дж. С. Стаббз, а? Подождите немного, я только взгляну вот на это. — И он вытащил из кармана пригоршню бумаг. — Я уже давно положил на вас глаз, мистер Дж. С. Стаббз, а теперь я как следует разглядел вашу черномазую милашку, и мне показалось — ну где же она — о, вот и нашлась. Угу, мистер Стаббз, я подозреваю, что на самом деле вы вовсе не мистер Стаббз, а мистер Фицрой Говард, который несколько дней назад продавал в Мемфисе красивую черную девчонку по имени Касси и…

Вожак вдруг замолчал на полуслове, так как увидел смотрящее на него дуло моего кольта. Делать больше было нечего. Поняв, что мы попались, я выхватил револьвер из-под жилета, а когда он подался было назад, а его рука метнулась к поясу, ткнул стволом ему в диафрагму и крикнул прямо в лицо:

— Дернись только, и твои кишки долетят до Огайо! Эй, вы, остальные, поднимите-ка руки вверх, да поживей, иначе вмиг уложу вашего приятеля!

Мое лицо покраснело от страха, а палец дрожал на курке, но для них я, должно быть, представлял ужасающее зрелище. Они подняли руки, ружья звякнули об пол, а уродливое лицо Бака пожелтело. Он отпрянул, его губы задрожали и то, что он испугался, вдруг придало мне мужества.

— Всем на пол, черт вас побери — быстро! На пол, я сказал, не то вышибу тебе мозги!

Бак тяжело рухнул на доски, а остальные последовали его примеру. Я не смог заставить себя пройти и собрать их оружие и, клянусь жизнью, абсолютно не представлял себе, что делать дальше. Я стоял, проклиная их, и размышлял, стоит ли застрелить Бака на месте, но для этого мне не хватало решимости. Он приподнял голову и хрипло крикнул:

— Вы никуда от нас не денетесь, мистер! Мы вас схватим, не пройдете и мили — вас и эту желтую шлюху! Вы за все это заплатите…

Я зарычал и надвинулся на него, размахивая пистолетом, так что ему снова пришлось уткнуться в пол, а я, пятясь, выбрался за двери, все еще держа их на мушке. Кольт в моих руках трясся, как желе. Я не мог думать, на это просто не было времени. Если мы сейчас бросимся бежать, то куда? Они перехватят нас с помощью своих проклятущих собак, если только не найдется способ как-нибудь их обмануть! Неожиданная надежда вдруг озарила меня, и я глянул на Касси. Она стояла рядом, дрожа, как загнанный зверь, но даже если и была испугана, то не настолько, чтобы стать абсолютно беспомощной.

— Касси! — коротко бросил я. — Ты умеешь обращаться с пистолетом?

Она кивнула.

— Тогда возьми это, — сказал я, — держи их на мушке, и если кто-нибудь хоть пальцем шевельнет, стреляй этой свинье прямо в живот! Вот так, держи. Хорошая девочка, молодец — я буду через минуту!

— Что? — она смотрела на меня дикими глазами. — Куда ты…

— Не спрашивай ни о чем! Верь мне!

И с этими словами я выскользнул за двери, закрыл их за собой и припустил не хуже настоящей гончей. Я успею пробежать с четверть мили или даже больше, прежде чем Касси начнет что-то подозревать или им удастся ее обезоружить, но эти четверть мили будут означать для меня разницу между жизнью и смертью. Однако как только надежда вновь начала оживать во мне, ужасная темная тень мелькнула рядом, белые когти скользнули у самого моего бока, зубы впились в полы моего сюртука, и я рухнул, сцепившись с одним из этих дьявольских псов, который с рычанием тянул меня по земле.

Спасибо Господу, я упал почти на пределе, до которого они могли дотянуться на своих привязях. Думаю, что этот пес бросился на меня, потому что безошибочно опознал во мне беглеца, и теперь он рвался на цепи, чтобы наскочить на меня. Я подпрыгнул, чтобы освободиться, и тут услышал крик Касси в таверне, кольт громыхнул, кто-то заорал от боли и дверь распахнулась. Касси бросилась бежать, не разбирая дороги, к зарослям на берегу реки. Я даже не взглянул в сторону таверны, а гигантскими прыжками изо всех сил бросился прямо за ней, на каждом шагу ожидая пули в спину.

На счастье, густые кусты начинались уже в дюжине ярдов, но к тому времени как я их достиг, Касси уже порядочно опередила меня. Думаю, что меня вел за ней слепой инстинкт, поскольку теперь мои надежды спастись в одиночку были похоронены событиями в чертовой забегаловке, что бы там ни произошло — подумать только, эта глупая сука Касси не смогла удержать их на мушке дольше двух секунд — и теперь не оставалось ничего, кроме как дуть во все лопатки. Смеркалось, однако было еще недостаточно темно, и я видел, как она бежит по берегу в восточном направлении.

Я нырнул в овраг и окликнул ее, а мои мысли были заняты поиском ответа на вопрос, куда же нам деваться. Может спрятаться — нет, Боже, у них же собаки! И мы не сможем оторваться от них, убегая вдоль берега. Куда же тогда? Те же мысли, должно быть, пришли и в голову Касси, поскольку, когда я нагнал ее и уже слышал крики преследователей в сотне ярдов у меня за спиной, она вдруг резко повернула и с отчаянным криком бросилась к воде.

— Нет! Нет! — воскликнул я. — Только не по льду — тут мы точно пропадем!

Но она как будто не слышала. От ближайшей льдины Касси отделяла узкая полоска коричневой воды, но она преодолела ее, как настоящий охотник — скользя, падая, вновь поднимаясь и карабкаясь вперед. О, Боже, думал я, да она сумасшедшая. Но тут я осмотрелся по сторонам и увидел наших преследователей, выбежавших из таверны, а собаки заливались лаем все ближе и ближе. Я бросился на берег, заскользил по льду и шлепнулся, больно ударившись о мерзлую корку. Когда мне, наконец, удалось вновь подняться на ноги, балансируя среди массы ледяных обломков, которая колыхалась передо мной, подобно гигантским плотам, я заметил Касси, которая готовилась спрыгнуть на плоскую льдину. Ей это удалось, и я прыгнул вслед за ней. Каким-то образом я удержался на ногах и проскольз