Иисус. Дорога в Кану (fb2)


Настройки текста:



Энн Райс Иисус. Дорога в Кану

Посвящается Кристоферу Райсу

Во имя Отца,

и Сына,

и Святого Духа.

Аминь.

Истинную веру возможно сберечь, только изучая теологию Иисуса Христа, и изучая ее снова и снова.

Карл Рахнер

О Господь, Бог Единый, Бог Троицы, что бы я ни говорил в этих книгах — это от Тебя, пусть знают о том Твои поборники; что бы я ни говорил от себя самого, на Твое и их прощенье уповаю.

Блаженный Августин

В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог.

Оно было в начале у Бога.

Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть.

В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков.

И свет во тьме светит, и тьма не объяла его.


В мире был, и мир чрез Него начал быть, и мир Его не познал.

Евангелие от Иоанна

Глава 1

Кто есть Христос Спаситель?

Ангелы пели при его рождении. Волхвы с Востока принесли дары: золото, ладан и смирну. Это были дары ему, и его матери Марии, и человеку по имени Иосиф, который считался его отцом.

В Храме старик взял младенца на руки и обратился к Богу со словами: «Свет к просвещению язычников и слава народа Твоего Израиля».

Так рассказывала мне мама.

Было это много-много лет назад.

Возможно ли, что Христос Спаситель — плотник из Назарета, человек, которому за тридцать, один из многочисленной семьи плотников, где мужчины, женщины и дети занимают десять комнат старинного дома? Возможно ли, что в эту зиму без дождей, зиму бесконечной пыли и разговоров о беспорядках в Иудее Христос Спаситель в поношенной шерстяной накидке спит рядом с другими у чадящей жаровни? Возможно ли, что он спит в этой комнате и видит сны?

Да. Я знаю, что это возможно. Я и есть Христос Спаситель. Я знаю. То, что я должен знать, я знаю. И то, что должен был изучить, я изучил.

И в этой плоти я живу, потею, дышу и стенаю. Плечи у меня болят. Глаза в эти страшные засушливые дни пересохли от долгих переходов до Сепфориса через серые поля, где сгорают под тусклым зимним солнцем семена, потому что дождя нет.

Я Христос Спаситель. Я это знаю. Остальные тоже знают, но часто забывают об этом. Моя мать долгие годы не говорила об этом ни слова. Мой приемный отец, Иосиф, теперь уже стар, сед и все время дремлет.

Я не забываю никогда.

И когда я проваливаюсь в сон, иногда мне становится страшно, потому что мои сны — мои враги. Они буйные, как папоротник-орляк или внезапно налетевший жаркий ветер, что несется по запекшимся долинам Галилеи.

Но мне снятся сны, как и всем людям.

И в эту ночь, у жаровни, согревая под накидкой замерзшие руки и ноги, я видел сон.

Мне снилась женщина, такая близкая, моя женщина, и вдруг она стала девушкой, а потом, как это бывает во сне, вдруг превратилась в Авигею.

Я проснулся. Сел в темноте. Все спали, не двигаясь, с раскрытыми ртами, угли в жаровне уже стали пеплом.

«Уходи, возлюбленная дева. Мне не дано этого знать, и Христос Спаситель не узнает того, чего знать не хочет, — или того, чего у него никогда не будет, и об этом ему известно».

Она не уходила, Авигея моих снов с распущенными волосами, струящимися по моим рукам, словно Господь в Эдемском саду создал ее для меня.

Нет. Наверное, Господь сотворил сны для подобного осознания — или так казалось Христу Спасителю.

Я поднялся с циновки и, стараясь не шуметь, подкинул в жаровню углей. Мои братья и племянники не пошевельнулись. Иаков сегодня ночевал с женой в их общей спальне. Маленький Иуда и Маленький Иосиф, оба уже ставшие отцами, спали здесь, подальше от малышни, льнущей к их женам. И здесь же спали сыновья Иакова — Менахем, Исаак и Шаби, прижавшись друг к другу, точно щенята.

Я по очереди перешагнул через всех и вынул из сундука чистую одежду — шерсть пахла солнцем, под которым сушилась. В этом сундуке лежало только чистое.

Я взял одежду и вышел из дома. Порыв холодного ветра в пустынном дворе. Горстка облетевших листьев.

Я остановился посреди выложенной камнем улицы и поднял глаза на величественную бездну сверкающих звезд, распростертую над крышами.

Это безоблачное холодное небо, сплошь усеянное крошечными огоньками, на какой-то миг показалось мне невыразимо прекрасным. Заныло сердце. Как будто небо смотрит прямо мне в глаза и меня покрывает, одаривая своей милостью, бескрайняя сеть, наброшенная чьей-то невидимой рукой. И это небо — вовсе не огромная и непостижимая пустота ночи над дремлющим селением, которое, как сотни других, тянется по склону холма между погребальными пещерами, иссохшими полями и рощицами оливковых деревьев.

Я был один.

Где-то далеко внизу, у подножия холма, рядом с бывшей рыночной площадью, кто-то негромко напевал пьяным голосом. Вспыхнул свет в дверном проеме таверны. Послышался смех.

Но в остальном было тихо, и не видно ни одного факела.

Дом Авигеи, через дорогу от нашего, был заперт, как все другие дома. В нем спала Авигея, моя юная родственница, Молчаливая Ханна, ее преданная компаньонка, и две престарелые женщины, которые прислуживали ей и злому человеку Шемайе, ее отцу.

В Назарете нечасто рождались красавицы. Я видел, как подрастают целые поколения юных дев — каждая свежа и прелестна, но невзрачна, как полевой цветок. Отцы не хотят, чтобы их дочери были красивы. И вот в Назарете появилась красавица, и это Авигея. Она успела отказать уже двум женихам, или это отец отказал им от ее имени. Женщины в нашем доме только и говорили о том, знает ли Авигея, что к ней сватались.

Меня вдруг в самое сердце поразила мысль, что скоро я буду стоять в числе факельщиков на ее свадьбе. Авигее уже пятнадцать. Она должна была выйти замуж еще год назад, но Шемайя не отпускал ее от себя. Шемайя был богач, у которого имелось одно-единственное сокровище, и только оно делало его счастливым. Это была его дочь Авигея.

Я поднялся на холм и перевалил через гребень. Я знал каждое семейство за каждой закрытой дверью. Я знал нескольких чужаков, которые приходили и уходили, один из них ютился во дворе перед домом рабби, а второй — на крыше, где и без него останавливалось на ночлег немало народу, даже зимой. В Назарете все так обыденно и тихо, что нет, кажется, ни одной тайны.

Я спустился по другому склону холма и направился к источнику. Пыль поднималась от каждого моего шага, и в конце концов я закашлялся.

Пыль, пыль, пыль.

«Благодарю Тебя, Создатель, что эта ночь не такая холодная, как могла бы быть, и пошли нам дождь в избранное Тобой время, ведь Ты знаешь, как он нам нужен».

Проходя мимо синагоги, я услышал источник раньше, чем увидел.

Он пересыхал, однако пока еще бил, наполняя водой две большие вырезанные в скалистом склоне холма чаши, из которых вода блестящими струями стекала по камням и исчезала в лесу.

Трава здесь росла мягкая и душистая.

Я знал, что не пройдет и часа, как сюда начнут стягиваться женщины, одни — чтобы наполнить кувшины, другие, победнее, — чтобы хоть как-то выстирать одежду, отбивая ее о камни.

Но пока что источник принадлежал мне одному.

Я стащил несвежее платье и кинул в ручей. Вода быстро пропитала ткань, увлекая одежду на дно, где ее уже не было видно. Я отложил в сторону чистую накидку и подошел к чаше. Сложив ладони ковшиком, я зачерпывал холодную воду и ополаскивал волосы, лицо, грудь, позволяя воде течь по спине и ногам. Да, отбрось в сторону мысли, как грязную одежду, смой их прочь. У женщины из сна теперь не было ни имени, ни голоса, а то, что оставалось — болезненный трепет от ее смеха и прикосновения, — что ж, оно тоже ушло, растаяло, как таяла сама ночь, обратилось в пыль, удушливую пыль. Остался только холод. И вода.

Я лежал на дальнем берегу ручья, напротив синагоги. Начали петь птицы, а я опять упустил мгновение. Это была такая игра. Я хотел услышать голоса самых первых птиц, которые знали, что восход близок, когда об этом еще не знал никто.

В густой тени вокруг синагоги были видны очертания высоких пальм. Пальмы растут и в засуху. Не важно, что каждый лист покрыт толстым слоем пыли. Пальмы продолжают расти, словно время года для них не имеет значения.

Мне было холодно. Наверное, только биение сердца согревало меня. Когда первые солнечные лучи выглянули из-за утеса, я взял чистое платье и натянул его через голову. Как это приятно — почувствовать на своем теле плотную шерстяную ткань, которая пахнет свежестью.

Я снова лег, и нахлынули мысли. Я ощутил дыхание ветра до того, как услышал шепот листьев.

Высоко на склоне холма была оливковая рощица. Я любил туда уходить, когда хотелось побыть одному. Я подумал о ней. Как замечательно было бы лежать на мягкой подстилке из опавших листьев, спать весь день напролет.

Но не было ни малейшей возможности отправиться туда — по крайней мере, сейчас, когда предстоит столько работы, когда селение бурлит — столько слухов и разговоров о прибытии в Иудею нового римского наместника: пока он не утвердится в должности, как и другие наместники до него, страну будет лихорадить от края до края.

Страну. Когда я говорил «страна», я имел в виду и Иудею, и Галилею. Я имел в виду Святую землю, землю Израильскую, землю Господа. Не имело значения, что этот человек не правит нами. Он правит Иудеей и Святым городом, в котором стоит Храм, так что с тем же успехом он может считаться нашим царем вместо Ирода Антипы. Они действуют заодно, эти двое: Ирод Антипа, царь Галилеи, и новый прокуратор, Понтий Пилат, которого так боятся люди. А за Иорданом царствует Ирод Филипп, и он тоже заодно с ними. Так что землю кроили и перекраивали уже давно, но Антипу с Филиппом мы знали, а Понтия Пилата не знали, и слухи ходили самые тревожные.

Чем тут может помочь плотник из Назарета? Ничем, но когда нет дождя, когда люди упрямы, злы и напуганы, когда они говорят о проклятии Небес, имея в виду сохнущую траву и римскую тиранию, а испуганный император удаляется в изгнание в знак траура по отравленному сыну, когда целый мир, кажется, дрожит от напряжения, готовясь нанести удар, я не могу уйти в рощу и проспать весь день.

Становилось все светлее.

От темных домов отделилась чья-то фигура и спешно двинулась по склону холма в мою сторону, взмахнув рукой.

Мой брат Иаков. Старший брат, сын Иосифа и его первой жены, которая умерла до того, как Иосиф женился на моей матери. Иакова невозможно спутать с кем-то другим: судя по длинным волосам, собранным в хвост и струящимся по спине, узким напряженным плечам и стремительности, с какой он приближался, это был Иаков Назарянин, старший нашей артели, Иаков, который теперь, когда Иосиф постарел, стал главой семьи.

Он остановился на другой стороне узкого ручья, перед широкой полосой высохших камней, по которым сейчас только в центре струилась блестящая лента журчащей воды, и я отчетливо увидел его лицо, когда он взглянул на меня.

Он перешагивал с одного валуна на другой, перебираясь ко мне через ручей. Я сел, а затем и поднялся на ноги — обычный знак уважения к старшему брату.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он. — Что с тобой творится? Почему ты вечно меня тревожишь?

Я ничего не ответил.

Он воздел руки и обвел взглядом деревья и поля, требуя объяснений.

— Когда ты уже возьмешь себе жену? — продолжал он. — Нет, не перебивай меня, не маши руками, чтобы я замолчал. Я не стану молчать. Когда ты возьмешь жену? Или ты женился на этом жалком ручейке, на этой холодной воде? Что ты будешь делать, когда она иссякнет, а это, как ты знаешь, случится уже в этом году?

Я рассмеялся себе под нос.

Он продолжал говорить.

— В Назарете осталось всего два человека твоего возраста, у которых нет жены. Один из них калека. Второй — идиот, и все это знают.

Он был прав. Мне было за тридцать, а я не был женат.

— Сколько раз мы с тобой говорили об этом, Иаков?

Было так чудесно наблюдать, как рождается свет, видеть, как краски возвращаются к пальмам, что растут у синагоги. Мне послышались вдалеке какие-то крики. Но, может быть, это были обычные звуки просыпающейся деревни.

— Скажи, что на самом деле мучает тебя сегодня? — спросил я.

Вынул из ручья мокрое платье и расстелил на траве, чтобы оно просохло.

— С каждым годом ты все больше становишься похож на отца, — заметил я брату, — но только у тебя никогда не будет такого лица, как у него. Тебе никогда не обрести его умиротворенности.

— Я родился беспокойным, — пожал он плечами.

Иаков с тревогой посмотрел в сторону деревни.

— Слышишь?

— Что-то слышал, — ответил я.

— Это самая страшная засуха, какую нам когда-либо приходилось пережить, — сказал он, поднимая глаза к небу. — И хотя сейчас холодно, но все-таки не так чтобы очень. Ты знаешь, емкости для воды почти пусты. Миква[1] тоже совсем опустела. А ты — ты вечно меня тревожишь, Иешуа, все время тревожишь. Ходишь в темноте к ручью. Уходишь в рощу, куда никто не смеет ходить…

— Насчет рощи все ошибаются, — сказал я. — Те старые камни ничего не значат.

Это было местное суеверие: считалось, будто в оливковой роще есть что-то языческое и страшное. На самом деле там были всего лишь развалины старинного пресса для масла, камни, оставшиеся с тех времен, когда Назарет еще не был Назаретом.

— Разве я не твержу тебе это из года в год? Но я не хочу, чтобы ты тревожился из-за меня, Иаков.

Глава 2

Я ждал, что Иаков снова заговорит.

Но он умолк, глядя в сторону домов.

Там кричали люди, много людей.

Я провел рукой по волосам, чтобы пригладить их, повернулся и тоже посмотрел туда.

В свете занимающегося дня я увидел большую толпу на вершине холма, мужчин и мальчиков, они спотыкались, толкали друг друга, их была целая орава, которая медленно двигалась по склону холма в нашу сторону.

От толпы отделился рабби, старый Иаким, и с ним его племянник Иасон. Я видел, что раввин пытается их остановить, однако его оттеснили к подножию холма, к синагоге, когда толпа рванулась вперед, словно обезумевшее стадо, а потом замерла на поляне под пальмами.

Мы стояли на склоне по другую сторону ручья, и нам хорошо было видно.

В середину вытолкнули двух мальчиков — Йитру бар Наума и брата Молчаливой Ханны, которого все называли просто Сирота.

Рабби взбежал по каменным ступеням на крышу синагоги.

Я сделал шаг вперед, но Иаков поспешно дернул меня назад.

— Не вмешивайся, — приказал он.

Слова рабби Иакима перекрывали шум ручья и ропот толпы.

— Говорю вам, мы должны устроить суд! — воззвал он. — И для суда мне необходимы свидетели. Где они, эти свидетели? Пусть они выйдут вперед и расскажут, что видели!

Йитра и Сирота стояли отдельно от остальных, словно непреодолимая пропасть отделяла их от разозленных горожан. Некоторые из них потрясали кулаками, а другие вполголоса изрыгали ругательства и проклятия.

И снова я двинулся с места, однако Иаков опять удержал меня.

— Не вмешивайся, — повторил он. — Я так и знал, что это случится.

— О чем ты говоришь?

Толпа взревела. Они протягивали вперед указующие пальцы, а кто-то крикнул: «Святотатство!»

Йитра, старший из обвиняемых мальчиков, стоял, угрюмо глядя на собравшихся людей. Он был добродетельный мальчик, которого все любили, один из лучших в школе, и когда год назад его взяли в Храм, рабби гордился тем, как он отвечал учителям.

Сирота был младше Йитры, он стоял бледный от страха, его черные глаза были широко распахнуты, губы дрожали.

Иасон, племянник раввина, Иасон-книжник, шагнул вперед, подошел к краю крыши и повторил требование своего дяди:

— Прекратите это безумие! Будет суд, как того требует Закон. Свидетели, где вы? Вы что, испугались, те, кто затеял все это?

Его голос потонул в реве толпы.

Снизу по склону бежал Наум, отец Йитры, а за ним его жена и дочери. Толпа снова разразилась бранью и оскорблениями, потрясая кулаками. Но Наум пробрался между людьми и посмотрел на сына.

Рабби все это время продолжал взывать к толпе, требуя прекратить бесчинство, однако теперь мы не слышали его слов.

Кажется, Наум заговорил с сыном, но я ничего не слышал.

Когда ненависть достигла наивысшей точки, Йитра протянул руку — наверное, это получилось у него само собой — и притянул Сироту к себе, словно защищая.

— Нет! — закричал я.

Но мой крик потонул в общем гуле. Я побежал.

Полетели камни. Толпа колыхалась, и камни, направленные в мальчиков на поляне, со свистом разрезали воздух.

Я протискивался сквозь толпу, чтобы добраться до мальчиков, а Иаков шел следом.

Но все уже было кончено.

Рабби ревел на крыше синагоги, словно зверь.

Толпа умолкла.

Рабби, зажав руками рот, смотрел вниз на гору камней.

Иасон покачал головой и отвернулся.

Мать Йитры завыла, сестры подхватили плач.

Люди отворачивались. Они бежали вверх по холму, бежали в поля, перебирались через ручей и бежали по дальнему склону. Они бежали куда глаза глядят.

И тогда рабби вскинул руки.

— Да, бегите, бегите от того, что вы натворили! Но Господь на Небесах видит вас! Господь Небесный видит это!

Он стиснул кулаки.

— Сатана правит в Назарете! — ревел рабби. — Бегите, бегите от позора, от того, что вы натворили, презренные, не ведающие закона негодяи!

Он обхватил голову ладонями и зарыдал еще громче, чем женщины из семьи Йитры. Он согнулся пополам, и Иасон поддерживал его.

Наум созвал женщин и повел их прочь. Один раз он оглянулся, а потом потянул жену вверх по склону холма, и девочки побежали за ними.

Лишь немногие еще были здесь — наемные работники, поденщики, дети, выбравшиеся из укрытий под пальмами и появившиеся в дверях соседних домов. Мы с Иаковом смотрели на кучу камней и двух мальчиков, которые лежали под ними, словно прижавшись друг к другу.

Рука Йитры так и осталась лежать на плече Сироты, а голова покоилась у него на груди. Кровь текла из раны на голове Сироты. Глаза Йитры были наполовину закрыты. Кровь виднелась только на волосах.

Жизнь ушла из них.

Я услышал топот ног: последние из тех, кто замешкался у синагоги, спешили прочь.

На поляну вышел Иосиф, с ним старый рабби Берехия, который еле передвигал ноги, и другие седовласые старцы, самые пожилые люди в нашей деревне. Мои дядья, Клеопа и Алфей, тоже пришли. Они остановились рядом с Иосифом.

Все выглядели заспанными и сбитыми с толку.

Иосиф глядел на мертвых мальчиков.

— Как это случилось? — шепотом спросил он и поднял глаза на нас с Иаковом.

Иаков перевел дыхание. Слезы покатились по его лицу.

— Это… просто случилось, — прошептал он. — Нам надо было… Я не думал…

Он уронил голову на грудь.

Над нами, на крыше, рыдал рабби, уткнувшись в плечо племянника, который смотрел в поля, и его лицо казалось воплощением скорби.

— Кто их обвинил? — спросил дядя Клеопа и посмотрел на меня. — Иешуа, кто выдвинул обвинение?

Иосиф с рабби Берехией повторили его вопрос.

— Я не знаю, отец, — ответил я. — Кажется, свидетели даже не высказались.

Рабби душили рыдания.

Я сделал шаг к куче камней.

И снова Иаков оттащил меня, но на этот раз не так резко, как прежде.

— Прошу тебя, Иешуа, — прошептал он.

Я остался там, где стоял.

Я смотрел на этих двоих, которые лежали, словно спящие дети, под кучей камней. Крови было мало. И правда, крови было слишком мало, чтобы ангел смерти остановился, обернулся и взглянул на них.

Глава 3

Мы пошли к дому рабби. Двери были открыты. Иасон стоял в дальнем углу комнаты перед полками книг, скрестив на груди руки. Старый рабби Иаким, сгорбившись, сидел за столом, опершись локтями на пергамент и закрыв лицо.

Он раскачивался вперед-назад, но нельзя было понять, молится он или читает. Может, он и сам этого не знал.

— «Не гневайся на людей, ибо мы ничто, — шептал он. — Не смотри на то, что мы делаем, ибо что мы такое?»

Я молча стоял рядом с Иосифом и Иаковом, выжидая и слушая. Клеопа остановился позади нас.

— «Ибо вспомни — по Твоей воле мы пришли в этот мир, и не покидаем его по своей воле; кто и когда говорил отцу своему и матери своей: „Породи нас“. И кто входил в царство Смерти, повторяя: „Прими нас“? Какая в нас сила, Господи, чтобы вынести гнев Твой? Что мы такое, чтобы вынести Твою справедливость?»

Он обернулся и понял, что мы стоим рядом. Тогда он откинулся назад, немного развернулся к нам и продолжил молитву.

— «Дай нам укрыться в Твоей милости, и в Своем милосердии ниспошли нам помощь».

Иосиф негромко повторил эти слова.

Иасон смотрел так, словно все происходящее его только раздражает, однако в глазах у него светились затаенная тоска и нежность, что ему, в общем-то, не было свойственно. Он был красивый мужчина, темноволосый, всегда опрятно одетый, а в Шаббат от его льняного платья часто веяло слабым ароматом ладана.

Рабби, зрелость которого пришлась на те времена, когда я только вернулся домой, в Назарет, теперь немного сгорбился под тяжестью прожитых лет, и волосы у него были такие же белые, как у Иосифа и моих дядьев. Он смотрел на нас так, словно мы не видим его, не стоим, выжидая, а он сам, просто из любопытства, наблюдает за нами из укромного уголка.

— Их забрали? — медленно спросил он.

Он имел в виду тела мальчиков.

— Да, — сказал Иосиф. — И окровавленные камни тоже. Все унесли.

Рабби поднял очи горе и вздохнул.

— Теперь они принадлежат Азазелю.

— Нет, это не так, но их больше нет, — сказал Иосиф. — А мы пришли навестить тебя. Мы знаем, как ты несчастен. Что ты хочешь, чтобы мы сделали? Нам пойти к Науму и матери мальчика?

Рабби закивал.

— Иосиф, я хотел бы, чтобы ты остался и утешил меня, — сказал он, качая головой, — но ты должен быть там. У Наума есть братья в Иудее. Он должен взять с собой семью и ехать к ним. Никогда больше он не будет знать покоя в этом селении. Иосиф, скажи мне, почему такое случилось?

— Никому нельзя ездить в Афины и Рим, чтобы учиться, как сделали эти мальчики, — заговорил Иасон со своей обычной горячностью. — Почему они не могли учиться в Назарете?

— Я не это хочу знать, — сказал рабби, бросив на него пронзительный взгляд. — Я не спрашиваю о том, что сделали мальчики. Мы не знаем, что они сделали! Не было суда, не было свидетелей, не было приговора! Я спрашиваю, как они могли забросать мальчиков камнями, — вот о чем я спрашиваю. Где же Закон, где справедливость?

Могло показаться, будто он недолюбливает своего племянника, судя по той манере, в которой он отвечал, однако на самом деле рабби обожал Иасона. Сыновья раввина умерли. Иасон помогал ему сохранять молодость духа, и каждый раз, когда племянник покидал Назарет, рабби делался отстраненным и забывчивым. А как только Иасон появлялся на пороге, вернувшись из далеких краев со связкой книг за плечами, рабби возвращался к жизни. Иногда, когда они обменивались колкими замечаниями, рабби казался настоящим мальчишкой.

— Да, и что они станут делать, — спросил Иасон, — когда отец Йитры спросит с тех детей, которые затеяли дело. Они ведь тоже дети, как ты знаешь, эти подростки, что болтались по тавернам. Но они трусливо сбежали, сбежали раньше, чем полетели камни. Наум, может быть, даже посвятит остаток жизни поиску этих мальчиков.

— Дети, — произнес мой дядя Клеопа, — дети, которые, возможно, даже не понимают, что видели. Что такого, что двое юношей спят под одним одеялом в зимнюю ночь?

— Все уже в прошлом, — сказал Иаков. — Разве мы собираемся теперь начать суд, какого не смогли устроить раньше? Все кончено.

— Ты прав, — сказал рабби. — Но пойдете ли вы к матери и отцу, сделаете ли это вместо меня? Если пойду я, то буду плакать слишком много и слишком долго и разгневаюсь. Если пойдет Иасон, он наговорит много ненужных слов.

Иасон невесело рассмеялся.

— Ненужных слов. О том, что эта деревня — просто жалкая кучка пыли? Да, такие ненужные слова я скажу.

— Ты не обязан жить здесь, Иасон, — заметил Иаков. — Никто не станет уверять, что Назарету нужен свой греческий философ. Возвращайся в Александрию, в Афины, в Рим, туда, куда ты вечно сбегаешь. Разве нам нужны твои философствования? И никогда не были нужны.

— Иаков, будь терпелив, — сказал Иосиф.

Рабби взывал к Иосифу, словно не слышал ни слова.

— Ступайте к ним, Иосиф, ты и Иешуа, вы всегда умеете найти верные слова. Иешуа может утешить любого. Объясните Науму, что его сын и сам был ребенок, так же как Сирота. Ах, бедный Сирота!

Мы уже собирались уходить, когда Иасон боком приблизился ко мне и сверкнул глазами. Я поднял голову.

— Берегись, чтобы люди не начали говорить что-то подобное и о тебе, Иешуа, — сказал он.

— О чем это ты толкуешь? — потребовал ответа рабби.

Он поднялся со стула.

— Не обращай внимания, — негромко произнес Иосиф. — Это пустяки, просто Иасон скорбит и о том, чего нет.

— Как, ты утверждаешь, будто об Иешуа не ходят странные слухи? — спросил Иасон, пристально поглядев на Иосифа, а затем на меня. — Ты же знаешь, как тебя называют, мой молчаливый и неколебимый друг, — обратился он ко мне. — Тебя называют Иешуа Безгрешный.

Я засмеялся, отвернувшись, чтобы не подумали, что я смеюсь ему в лицо. Однако на самом деле я смеялся ему в лицо. Он продолжал говорить, но я его не слушал. Я разглядывал его руки. У него были красивые нежные руки. И часто, когда Иасон разражался гневной тирадой или читал длинный стих, я просто рассматривал его руки. Они вызывали у меня мысли о птицах.

Рабби внезапно схватил Иасона за край накидки и замахнулся на него правой рукой, словно желая ударить. Но он снова опустился на стул, а Иасон залился краской. Теперь ему было стыдно, очень стыдно.

— Но они же болтают? — сказал Иасон, глядя на меня. — Где твоя жена, Иешуа, где твои дети?

— Я больше не стану стоять здесь и выслушивать подобные слова, — сказал Иаков и потянул меня к двери. — Ты не имеешь права говорить так о моем брате, — бросил он Иасону. — Все знают, что тебя гложет. Думаешь, мы глупцы? Ты просто не в силах вынести позор. Авигея тебе отказала. Ее отец выставил тебя на посмешище.

Иосиф вытолкнул Иакова из комнаты, пройдя мимо меня.

— Довольно, сын. Каждый раз ты попадаешься на его удочку.

Клеопа согласно кивнул.

Рабби тяжело опустился на стул и положил руки на пергамент.

Иосиф склонился над раввином и зашептал ему что-то. Я улавливал утешительные интонации, но не слова. Иасон тем временем сверкал глазами на Иакова так, словно тот сделался его личным врагом, а Иаков сопел, поглядывая на Иасона.

— Мало тебе несчастий? — негромко спросил Иасона Клеопа. — Зачем ты вечно изображаешь из себя Сатану? Хочешь судить моего племянника Иешуа, потому что не было суда над Йитрой и Сиротой?

— Иногда мне кажется, — ответил Иасон, — будто я рожден для того, чтобы говорить вслух то, о чем все думают, но никто не осмеливается произнести. Я предостерегаю Иешуа, вот и все. — Он понизил голос до шепота. — Разве одна его родственница не дожидается нынче его решения?

— Это неправда! — заявил Иаков. — Все это нелепые домыслы завистников! Тебе она отказала, потому что ты ветреный, а зачем женщине выходить замуж за ветер, если ее никто не неволит?

Внезапно все заговорили разом: Иасон, Иаков, Клеопа, даже Иосиф и рабби.

Я пошел вниз по улице. Небо было синее, улицы опустели. Никто не хотел выходить из дома после того, что случилось. Я уходил все дальше и дальше, но все еще слышал их голоса.

— Ступай писать письма своим друзьям-эпикурейцам в Риме, — сказал Иаков колко. — Расскажи им, какие скандалы сотрясают жалкую деревушку, в которой ты вынужден жить. Напиши сатиру, почему бы нет?

Он пошел вслед за мной.

Иасон выбежал за нами, обогнав двух стариков, которые тоже вышли на улицу.

— Хорошо, я скажу, коль ты меня вынуждаешь, — гневно ответил он. — Если я и пишу что-нибудь стоящее, здесь есть только один человек, способный понять, что я пишу, и это твой брат Иешуа.

— Иасон, Иасон… — сказал я. — Оставь, ну к чему все это?

— А если не это, так было бы что-нибудь другое, — заметил Иаков. — Не говори с ним. Не смотри на него. Такой день, а он затевает ссору. Самая страшная зима без дождя, и Понтий Пилат угрожает развесить свои флаги в Святом городе. А он хочет ссориться по такому поводу.

— Ты думаешь, это шутка, — взвился Иасон. — Эти знамена? Говорю тебе, его солдаты прямо сейчас маршируют к Иерусалиму, и они повесят флаги даже в самом Храме, если захотят. К этому все и идет.

— Замолчи, мы ничего об этом не знаем, — сказал Иосиф. — Мы ждем новостей о Понтии Пилате так же, как дождя. И перестаньте уже вы оба.

— Возвращайся к дяде, — сказал Иаков. — Зачем ты идешь за нами и беспокоишь нас? Никто другой в Назарете не станет с тобой говорить. Возвращайся. Ты нужен сейчас своему дяде. Разве тебе не предстоит исписать многие страницы, чтобы засвидетельствовать, какие творятся возмутительные дела? Или наша земля не ведает закона, как те разбойники, что живут на холмах? Или мы унесем их в пещеру, ничего не написав о том, как они умерли? Возвращайся к своей работе.

Иосиф бросил на Иакова суровый взгляд, который заставил его умолкнуть, и он пошел дальше, опустив голову.

Мы шли своей дорогой вслед за ним, однако Иасон не отставал.

— Я не хотел тебя обидеть, Иешуа, — сказал он.

Его доверительный тон выводил из себя Иакова, и он обернулся, но Иосиф его остановил.

— Я не хотел тебя обидеть, Иешуа, — повторил Иасон. — Это место проклято. Дождь никогда не пойдет. Сады засыхают. Цветы погибли.

— Иасон, друг мой, — сказал я, — дождь всегда приходит, рано или поздно.

— А если он не придет никогда? Что, если окна Небес захлопнулись для нас, и не без причины?

Он был готов разразиться потоком слов. Но я вскинул руку.

— Приходи позже, мы поговорим с тобой за чашей вина, — сказал я. — А сейчас я должен навестить семью покойного.

Он пошел назад, медленно направляясь к дому дяди. И я услышал его голос издалека.

— Иешуа, прости меня, — кричал он так, чтобы слышали все.

— Иасон, ты прощен, — ответил я вполголоса.

Глава 4

Мать Йитры поручила домочадцам увязывать пожитки в тюки. Ослы уже были навьючены. Самые младшие скатывали ковер, лежавший на земляном полу, красивый ковер, наверное, главное их богатство.

Когда мать Йитры увидела Иосифа, она поднялась с колен и бросилась ему на шею. Она дрожала, но глаза ее были сухи, и она цеплялась за него так, словно тонула.

— Вы благополучно доберетесь до Иудеи, — сказал Иосиф. — Путешествие отвлечет вас от ваших мыслей, и уже к вечеру твои дети будут далеко от сплетен и косых взглядов. Мы знаем, где лежит Йитра. Мы будем присматривать за ним.

Она смотрела так, словно пыталась уловить смысл его слов.

Затем вошел Наум с двумя наемными работниками. Мы видели, что они силой привели Наума в дом. Он привалился к стене, глаза его были пусты.

— Не думай об этих тварях, — обратился к нему Иосиф. — Они сбежали. Они знают, что поступили плохо. Оставь их на милость Небес. Отправляйся в Иудею, отряхни со своих ног прах этого селения.

Один из работников, добрый человек, шагнул вперед и кивнул, обнимая за плечи Иосифа и Наума.

— Шемайя хочет купить твою землю, и он даст хорошую цену, — сказал он. — Я бы сам купил, если б мог. Собирайся в дорогу. Иосиф прав, те твари, которые обвинили мальчиков, теперь уже далеко. Наверное, они сбегут в горы, к разбойникам. Там обычно оседает грязь вроде них. Да и что мы могли бы с ними сделать? Ты бы убил всех жителей?

Мать Йитры закрыла глаза, голова ее упала на грудь. Мне показалось, она лишилась чувств, но нет.

Иосиф притянул к себе их обоих.

— У вас есть и другие дети. Что с ними будет, если вы не выдержите? — спросил Иосиф. — Послушайте, я хочу вам сказать… хочу сказать…

Он осекся. Глаза его наполнились слезами. Он не мог подобрать слов.

Я подошел ближе и положил руки им на плечи, и они вдруг показались мне перепуганными детьми.

— Суда, как вы знаете, не было, — сказал я. — Это значит, что никто никогда не узнает, что сделал Йитра, что сделал Сирота, как это было, когда это было, было ли это вообще. Никто не узнает. Никто не сможет узнать. Даже те подростки, которые обвинили их, ничего не знают. Знают только Небеса. Вы тоже не должны теперь устраивать суд мальчикам в своем сердце. Ничего не получится. И это значит, что суда быть не должно. Поэтому скорбите по Йитре в душе. Йитра навеки останется невиновным. Должен остаться. Иного не дано по эту сторону Небес.

Мать Йитры подняла на меня взгляд. Глаза ее закрылись, и она кивнула. Наум не выказывал никаких чувств, однако он медленно сдвинулся с места, чтобы поднять оставшиеся узлы, и с отсутствующим видом потащил их наружу.

— Желаем вам благополучного путешествия, — сказал Иосиф, — а теперь скажите мне, не нужно ли вам чего-нибудь в дорогу. Мы с сыновьями принесем все, что скажете.

— Подожди, — сказала мать Йитры.

Она подошла к сундуку на полу и расстегнула ремни. Вынула сложенное одеяние, похожее на шерстяную накидку.

— Вот, — сказала она, протягивая ее мне. — Это для Молчаливой Ханны.

Молчаливая Ханна приходилась Сироте сестрой.

— Вы ведь позаботитесь о ней? — спросила женщина.

Иосиф казался изумленным.

— Мое дитя, мое бедное дитя, — прошептал он. — Как же ты добра, что в такой миг помнишь о Молчаливой Ханне. Ну конечно, мы позаботимся о ней. Мы всегда будем о ней заботиться.

Глава 5

Когда мы вошли в дом, то сразу увидели Молчаливую Ханну с Авигеей.

Теперь куда бы ни пошла Авигея, Молчаливая Ханна шла туда же, и где бы ни оказались они обе, их сейчас же окружали дети. Сыновья Иакова, Исаак и Шаби, другие мои племянники и племянницы — вокруг Авигеи и Ханны вечно собиралась толпа. Притягивала детей Авигея, она часто пела им, разучивала с ними старинные песни, учила читать отрывки из Писания, иногда читала стихи, которые сочиняла сама, позволяла маленьким девочкам помогать ей с шитьем и починкой вещей — она всегда приносила их в корзинке. Молчаливая Ханна, которая не слышала и не говорила, почти все время была рядом с Авигеей, хотя время от времени, когда у отца Авигеи сильно болела хромая нога, Молчаливая Ханна оставалась у нас, с моими тетушками и матерью.

Сейчас, когда мы вошли, подле Авигеи и Молчаливой Ханны были только женщины. Детей отослали прочь. Молчаливая Ханна вскочила, ожидая новостей и с мольбой глядя на Иосифа.

Глаза Авигеи покраснели от слез, она вдруг перестала быть нашей Авигеей и была похожа, скорее, на мать Йитры. Скорбь изменила ее лицо, она не сводила глаз с Молчаливой Ханны и ждала.

Молчаливая Ханна умела выражать любые мысли с помощью плавных и красноречивых жестов, и все мы их понимали. Прошло уже несколько лет с тех пор, как они с Сиротой, побираясь, пришли в Назарет, и с тех пор она все время жила с нами, а Сирота — в разных домах. Все соседи научились понимать язык ее жестов, и порой мне казалось, что ее руки так же прекрасны, как руки Иасона.

Никто не знал, сколько ей лет. Скорее всего, пятнадцать-шестнадцать. Сирота был моложе.

Сейчас она стояла перед Иосифом и внезапно стала показывать жестами своего брата. Где ее брат? Что случилось с ее братом? Никто ей не ответил. Она обводила комнату взглядом, всматривалась в лица мужчин и женщин, стоявших вдоль стен. Что случилось с ее братом?

Иосиф стал ей отвечать. Слезы снова навернулись ему на глаза, а бледные руки повисли в воздухе, не в силах описать то, что он словно видел перед собой.

Иаков забеспокоился. Клеопа начал объяснять словами. Он плохо знал язык жестов. Так и не выучил.

Авигея ничего не могла сказать или сделать.

Я повернул Молчаливую Ханну к себе. Жестом изобразил ее брата, показал на свои губы — я знал, по губам она немного понимала. Я показал вверх и сделал молитвенный жест. Я медленно проговаривал слова, подкрепляя их жестами.

— Господь теперь заботится о твоем брате. Твой брат уснул. Твой брат спит теперь в земле. Ты больше его не увидишь.

Я показал на ее глаза. Придвинулся ближе и показал на свои глаза, на глаза Иосифа, на слезы на его лице. Отрицательно покачал головой.

— Твой брат теперь с Господом, — сказал я.

Поцеловал свои пальцы и снова показал вверх.

Лицо Молчаливой Ханны сморщилось, она резко отстранилась от меня.

Авигея крепко ее обняла.

— Твой брат восстанет в последний день, — сказала Авигея.

Она взглянула вверх, затем, отпуская Ханну, широким жестом обвела все вокруг, словно целый мир собрался под Небесами.

Молчаливая Ханна была в ужасе. Она сгорбилась и смотрела на нас сквозь растопыренные пальцы.

Я снова заговорил, сопровождая слова жестами.

— Все случилось быстро. Все было неправильно. Как будто кто-то упал. Неожиданно.

Я жестом изобразил отдых, сон, спокойствие. Я показывал как можно медленнее.

Я видел, как выражение ее лица постепенно менялось.

— Ты наше дитя, — сказал я. — Ты живешь с нами и с Авигеей.

Она подождала — и это мгновение показалось нам бесконечным, — а потом спросила, где место упокоения ее брата. Я показал на дальние холмы, самые дальние. Молчаливая Ханна знала, где находятся погребальные пещеры. Ей не нужно было знать, какая именно это пещера, что это была пещера для тех, кого побивали камнями.

Ее лицо снова стало сосредоточенным, но только на миг, а затем с испуганным лицом она жестами спросила, где Йитра.

— Семья Йитры уехала, — сказал я.

Я изобразил жестами отца, мать и детей, как они идут по дороге.

Она смотрела на меня, понимая: что-то не так, это еще не все. И снова жестами спросила, где Йитра.

— Скажи ей, — произнес Иосиф.

— В земле, с твоим братом, — сказал я. — Он тоже ушел.

Ее глаза широко раскрылись. Я впервые увидел, как ее губы растянулись в недоброй улыбке. Она издала стон, жуткий стон немого.

Иаков вздохнул. Они с Клеопой переглянулись.

— Пойдем со мной домой, — сказала Авигея.

Но это был еще не конец.

Иосиф снова быстро указал в Небеса, жестами изобразил мир и покой под Небесами.

— Помогите мне ее увести, — попросила Авигея, потому что Молчаливая Ханна не двигалась с места.

Моя мать и тетки подошли к ним. Молчаливая Ханна медленно сделала первый шаг. Она шла словно во сне. Все вместе они вышли из дома.

Должно быть, она остановилась на улице. Мы услышали звук, похожий на крик мула, оглушительный и пугающий. Это кричала Молчаливая Ханна.

Когда я оказался рядом с ней, она уже впала в неистовство, кидалась на всех, кто был рядом, пинала ногами, толкала, и из ее горла, все громче и громче, рвался тот невнятный рев, эхом отдаваясь от стен. Она вцепилась в Авигею, оттолкнула к стене, и та вдруг разразилась рыданиями и закричала.

Шемайя, отец Авигеи, открыл дверь.

Но Авигея кинулась к Молчаливой Ханне, рыдая и крича, не скрывая слез и умоляя ее пойти с ней.

— Идем со мной! — плакала Авигея.

Молчаливая Ханна перестала стенать. Она стояла, глядя на Авигею, а та содрогалась от рыданий.

Авигея всплеснула руками и опустилась на колени.

Молчаливая Ханна подбежала к ней и подняла. Стала утешать.

Женщины собрались вокруг. Они гладили девушек по волосам, по рукам и плечам. Молчаливая Ханна утирала слезы Авигеи, как будто действительно могла их осушить. Она обхватила голову Авигеи руками и все вытирала и вытирала ей слезы. Авигея кивала. Молчаливая Ханна гладила ее снова и снова.

Шемайя оставил открытой дверь для своей дочери, и в конце концов обе девушки вошли в дом.

Мы вернулись к себе. Угли светились в темноте, кто-то сунул мне в руку чашку с водой и сказал:

— Садись.

Я увидел под стеной Иосифа, он сидел, скрестив ноги и опустив голову.

— Отец, не ходи сегодня с нами, — сказал Иаков. — Оставайся дома, прошу тебя, пригляди за детьми. Ты нужен им сегодня.

Иосиф поднял голову. Он смотрел так, словно не понимал, что говорит ему Иаков. Обычного в таких случаях спора не последовало. Не было ни звука протеста. Он кивнул и закрыл глаза.

Во дворе Иаков похлопал в ладоши, заставляя мальчиков поторопиться.

— В душе мы скорбим, — напомнил он им. — Но мы спешим. Я хочу, чтобы те из вас, кто работает сегодня дома, как следует вымели двор, понятно? Только посмотрите.

Он указал на высохшие лозы на шпалерах, кучи листьев по углам, фиговое дерево, которое превратилось в ворох сухих веток.

Когда мы оказались на дороге, запруженной, как всегда, медленно катящимися повозками и шагающими артелями рабочих, Иаков притянул меня к себе.

— Ты видел, что случилось с отцом? Ты это видел? Он хотел заговорить и…

— Иаков, такой день обессилил бы любого, и после всего… ему лучше остаться дома.

— Как же мы убедим его в том, что я сам могу вести дела? Взгляни на Клеопу. Он грезит, разговаривая с полями.

— Он сам это знает.

— Все теперь ляжет на мои плечи.

— Ты же сам хотел, чтобы так было, — сказал я.

Клеопа был брат моей матери. Он не мог стать главой семьи. Сыновей Клеопы я называл братьями, а его дочь, Маленькую Саломею, — сестрой. Жены моих братьев были моими сестрами. Жена Иакова была моей сестрой.

— Это правда, — сказал Иаков, слегка удивленный. — Я хочу, чтобы все легло на мои плечи. Я не жалуюсь. Я хочу, чтобы все шло так, как должно идти.

— Ты справишься, — кивнул я.

Иосиф больше ни разу не ходил на работу в Сепфорис.

Глава 6

Прошло два дня, прежде чем я выбрался в мою рощу.

Хотя работы было полным-полно, мы рано закончили с несколькими стенами — дальше ничего нельзя было делать, пока не просохнет штукатурка. И настал тот час дня, когда, не говоря никому ни слова, я смог уйти туда, где мне нравилось больше всего. Это был уголок среди старых оливковых деревьев, за зарослями плюща — они и в засуху были такие же густые, как после дождя.

Как я уже говорил, местные жители с подозрением относились к этому месту и не ходили сюда. Старые оливы уже не давали плодов, некоторые стволы сгнили внутри и теперь стояли, как громадные серые часовые, а из них прорастала буйная молодая поросль. Имелись здесь и большие камни, но еще много лет назад я убедился, что тут никогда не было языческого алтаря или кладбища. Слои опавших листьев давным-давно скрыли их, и лежать было мягко, как в чистом поле на шелковистой траве, и так же приятно.

У меня с собой были чистые циновки, из которых я собирался устроить себе ложе. Я добрался до места, лег и глубоко вздохнул.

Я благодарил Господа за это убежище, за мое укрытие.

Я поднял голову, следя за игрой света на едва колыхающихся ветвях. Зимний день вдруг словно полинял. Небо стало бесцветным. Меня это не тревожило. Я знал, что путь домой не займет много времени. Но я не мог оставаться здесь столько, сколько захочу. Меня хватятся, кто-нибудь пойдет искать, станут беспокоиться, а этого я не хотел. Мне нужно было побыть одному.

Я помолился, чтобы избавиться от ненужных мыслей. Воздух здесь ароматный, здоровый. Во всем Назарете не было другого такого места, как, впрочем, и в Сепфорисе, и в Магдале, и в Кане, и в любом другом селении, где мы когда-либо работали или будем работать.

Все комнаты в нашем доме были набиты битком.

Маленький Клеопа, сын моего дяди Алфея, женился в прошлом году на нашей родственнице Марии из Капернаума, они заняли еще остававшееся место, и Мария уже ждала ребенка.

Итак, я был один. Хотя бы ненадолго. Один.

Я старался стряхнуть с себя воцарившуюся в селении атмосферу, пропитанную взаимными обвинениями. Тучи сгустились после побивания камнями: никто не хотел говорить об этом, однако никто не мог думать ни о чем другом. Кто там был? Кого не было? И если те мальчики сбежали, чтобы попытать счастья у разбойников, кто же разыщет их и выкурит из пещер?

Кроме того, разбойники нападают на селения. Такое часто случалось и раньше. А теперь, в засуху, цена на еду была высока. Ходили слухи, что разбойники орудуют в мелких деревушках, воруя скот, унося сосуды с вином и водой. Никто не знал, когда какая-нибудь банда этих головорезов промчится на лошадях по улицам нашей деревни.

В Сепфорисе этой засушливой зимой шли бесконечные разговоры о разбойниках. Но также повсеместно говорили о Пилате и его солдатах, которые медленно приближаются к Иерусалиму, везя с собой знамена с начертанным на них именем Цезаря, знамена, которые нельзя пропускать через городские ворота. Это было кощунство — ввозить знамена с именем императора в наш город. Мы не принимали изображений людей, мы не принимали имени и изображения императора, который называл себя богом.

При императоре Августе Цезаре ничего подобного не происходило. На самом деле, никто не был уверен в том, что сам Август когда-либо считал себя богом. Конечно, он ничего не имел против этого, и существовали храмы, возведенные в его честь. Возможно, его наследник Тиберий тоже не верил в свое божественное происхождение.

Однако людям не было дела до личного мнения императора. Они знали, что римские солдаты везут знамена через Иудею, и им это не нравилось. И солдаты царя возмущались, когда попадали за пределы дворца — в таверну, на рыночную площадь или куда-то еще.

Самого же царя, Ирода Антипы, не было в Сепфорисе. Он уехал в Тверию, свой новый город, названный в честь нового императора, который Ирод построил у моря. Мы никогда не ходили туда на работу. Туча висела над ним, ради его строительства разорили могилы. И поскольку работники, которым не было дела до подобных предрассудков, хлынули на восток, в Сепфорисе оказалось больше работы, чем когда-либо.

Мы всегда хорошо зарабатывали в Сепфорисе. Царь время от времени приезжал в свой дворец, но независимо от того, был он в городе или нет, через его многочисленные покои постоянно двигался поток знати, и строительные работы никогда не прекращались ни во дворце, ни в роскошных домах богачей.

Теперь все эти богатые мужчины и женщины, как и остальные, думали о Понтии Пилате. Когда речь шла о том, что римляне везут знамена в Святой город, евреи из всех слоев общества становились просто евреями.

Никто, кажется, не знал этого Понтия Пилата, однако все его презирали.

Между тем слухи о побивании камнями распространились по окрестностям, и люди косились на нас, словно мы были той самой толпой из Назарета, во всяком случае, мои братья и племянники думали именно так, когда сверкали глазами в ответ. А заказчики спорили о цене раствора для кирпичей, которые я клал, или о густоте штукатурки, замешенной в ведре.

Конечно, люди были правы, когда тревожились по поводу Понтия Пилата. Он был новый человек, он не знал наших обычаев. Ходили слухи, что он из окружения Сеяна, а никто не питал к Сеяну особенной любви, потому что он, как все думали, правил вместо удалившегося от дел императора Тиберия. А кто такой Сеян, говорили люди, если не командир личной гвардии императора, вояка, который на все привык смотреть сквозь пальцы?

Мне не хотелось думать обо всем этом. О страданиях Молчаливой Ханны, которая приходила и уходила вместе с Авигеей, цепляясь за ее руку. О тоске, застывшей в глазах Авигеи, когда она смотрела на меня, об угрюмом понимании, из-за которого умолк и ее радостный смех, и совсем недавно звучавшее пение.

Однако я не мог выбросить эти мысли из головы. Зачем я только пришел в рощу? Что я думал здесь обрести?

На мгновение я провалился в сон.

«Авигея. Разве ты не знаешь, что это Эдем? Нехорошо человеку быть одному!»

Я проснулся как от толчка, в темноте, завернутый в свои циновки. Вышел из рощи и направился домой.

Спустившись ниже по холму, я увидел мерцающие огни Назарета. Так всегда бывает зимой. Людям приходится работать по большей части при свете лампы, фонаря или факела. Зрелище радовало глаз.

Там, где я стоял, небо было безоблачное, безлунное — прекрасная чернота с бесчисленными звездами.

— Кто может постичь доброту твою, Господи? — прошептал я. — Ты взял огонь и из него сотворил бесконечное множество ламп, что украшают собой ночь.

Покой опустился на меня. Привычная боль в руках и плечах ушла. Ветер был прохладный, но успокаивающий. Что-то внутри перестало дрожать от напряжения. Прошло уже много времени с тех пор, как я переживал подобное, и я позволил рухнуть темнице моей плоти. Я чувствовал, как вырываюсь из нее и взмываю вверх, в ночь, наполненную мириадами живых существ, и их пение заглушает тревожные удары сердца. Скорлупа тела исчезла. Я был среди звезд. Однако моя человеческая душа не позволила затеряться между ними. Я заговорил на человеческом языке.

— Нет, я все доведу до конца, — сказал я.

Я стоял на иссохшей траве под сводом Небес. Я был маленький. Я был усталый и одинокий.

— Господи, — воззвал я к легкому ветерку. — Сколько еще?

Глава 7

Два фонаря горели во дворе, и от этого становилось веселее. Я был рад видеть свет, и племянника Маленького Клеопу, и его отца Силу: они стругали доски. Я знал, для чего эти доски, знал, что работа должна быть сделана к завтрашнему дню.

— Вы оба выглядите уставшими, — сказал я. — Хватит, я сам все сделаю. Остругаю доски.

— Почему ты должен заканчивать работу один? — возразил Сила и многозначительно кивнул на дом. — Закончить надо сегодня вечером.

— Я успею все сделать сегодня вечером, — сказал я. — И даже буду рад. Мне сейчас хочется остаться одному и поработать. Кстати, Сила, твоя жена ждет тебя в дверях. Я только что ее видел. Ступай.

Сила кивнул и направился к своему дому выше по холму. Он жил со своей женой в доме нашего двоюродного брата Леви, ее брата. Однако сын Силы, Маленький Клеопа, жил с нами.

Маленький Клеопа мимоходом обнял меня и вошел в дом.

Фонари давали много света, и было прекрасно видно, что надо делать: требовалось идеально ровно прочертить линии. У меня имелся для этого инструмент — черепок. Всего нужно было семь линий.

Во двор вошел Иасон.

Его тень упала на меня. Я ощутил запах вина.

— Ты меня избегаешь, Иешуа, — сказал он.

— Что за глупости, друг, — сказал я, смеясь и продолжая работать. — Я был занят работой, которую надо успеть сделать. И тебя не видел. Где ты был?

Он заговорил, шагая из стороны в сторону. Его тень металась по каменным плитам. В руке у него была чаша с вином. Я услышал, как он сделал глоток.

— Ты же знаешь, где я был, — сказал он. — Сколько раз ты поднимался на холм, садился на пол рядом со мной и требовал, чтобы я тебе почитал? Сколько раз я пересказывал тебе новости из Рима и ты ловил каждое слово?

— Так это же летом, Иасон, когда дни длинные, — ответил я мягко.

И осторожно провел ровную линию.

— Иешуа, Безгрешный, ты знаешь, почему я обращаюсь к тебе? — настаивал он. — Потому что все тебя любят, Иешуа, все, и никто не в силах полюбить меня.

— Вовсе нет, Иасон. Я тебя люблю. Твой дядя тебя любит. Почти все любят тебя. Тебя не трудно любить. Просто временами тебя трудно понять.

Я отложил доску и взял следующую.

— Почему Господь не посылает дождя? — спросил он.

— Почему ты спрашиваешь меня? — отозвался я, не поднимая головы.

— Иешуа, я о многом никогда тебе не рассказывал, о том, что мне тяжело повторять.

— Может быть, и не стоит.

— Нет, я не о глупых деревенских сплетнях. Я о другой истории, старой истории.

Я вздохнул и сел на пятки. Я смотрел прямо перед собой сквозь него, хотя видел краем глаза, как он ходит туда-сюда в неверном свете. У него на ногах были чудесные сандалии. Исключительной работы и отделаны, казалось, настоящим золотом. Кисточки на его одежде хлестнули меня, когда он резко развернулся. Иасон вздрогнул, как испуганное животное.

— Ты знаешь, что я жил с ессеями, — сказал он. — Знаешь, что я сам хотел стать ессеем.

— Ты мне говорил.

— Ты знаешь, что я встречал твоего родича Иоанна бар Захарию, когда жил с ессеями.

Он сделал еще глоток вина.

Я решил пока провести еще одну прямую линию.

— Ты много раз рассказывал мне об этом, Иасон, — сказал я. — Ты что, получил какие-то вести от своих друзей-ессеев? Ты ведь скажешь мне, если узнаешь что-нибудь о моем брате Иоанне?

— Твой брат Иоанн в пустыне, это все, что говорят. В пустыне, питается дикими тварями. В этом году его вообще никто не видел. На самом деле никто не видел его и в прошлом году. Кто-то лишь сказал кому-то, что кто-то вроде бы видел твоего брата Иоанна.

Я начал вести линию.

— Но ты же знаешь, Иешуа, я никогда не рассказывал тебе всего, что сообщил мне твой родственник, пока я жил с ессеями.

— Иасон, у тебя в голове столько мыслей. Я все-таки сомневаюсь, что мой брат Иоанн хотел сообщить что-то важное, если он вообще что-нибудь тебе говорил.

Получалось неровно. Я взял тряпку, скомкал и начал стирать разметку. Мне пришлось бы стесать слишком много, но я вовремя спохватился.

— О, напротив, твой брат Иоанн говорил много важного, — сказал Иасон, подходя ближе.

— Сдвинься влево, ты заслоняешь свет.

Он повернулся, снял фонарь с крюка и поставил прямо передо мной.

Я снова сел, бросив работу, но не смотрел на него. Свет бил мне прямо в глаза.

— Хорошо, Иасон, что ты хочешь сообщить мне о моем брате Иоанне?

— Я ведь прирожденный поэт, ты согласен?

— Без всякого сомнения.

Я старательно оттирал разметку, и она медленно исчезала. Древесина слегка залоснилась.

— Именно это заставляет меня передать тебе слова, которые Иоанн мне доверил, — начал он, — ту литанию, что он носит в своем сердце. Она о тебе. Этой литании он научился у матери и повторяет ее каждый день, как повторяет Шма[2] со всем Израилем, только эта литания стала его собственной молитвой. Ты знаешь, какие там слова?

— Я не знаю, что я знаю, — сказал я.

— Очень хорошо, тогда я тебе расскажу.

— Судя по всему, ты твердо решил это сделать.

Он присел на корточки. Как он был хорош! Какие у него были красивые умащенные черные волосы и огромные сердитые глаза, горящие огнем!

— Еще до рождения Иоанна твоя мать навестила его мать. Та жила тогда неподалеку от Вифании, и ее муж, Захария, был еще жив. Захарию убили уже после того, как родился Иоанн.

— Да, мне рассказывали, — сказал я.

Я снова начал чертить линию — на этот раз должно было выйти правильно, без огрехов. Я приставил к дереву острый край черепка.

— Твоя мать рассказала матери Иоанна об ангеле, который ей являлся, — сказал Иасон, придвигаясь еще ближе.

— Каждый в Назарете знает эту историю, Иасон, — ответил я, не отрываясь от своей линии.

— Твоя мать стояла на улице, обнимая мать Иоанна, — продолжал он, не обращая внимания на мои слова, — и твоя кроткая мать, которая говорит так мало и так редко, вдруг запела гимн. Она смотрела на холмы, где похоронен пророк Самуил, и пела свой собственный гимн со старинными словами Ханны.

Я перестал работать и медленно поднял на него глаза.

Голос Иасона стал тихим и благоговейным, открытое лицо светилось добротой.

— «Величит душа Моя Господа, и возрадовался дух Мой о Боге, Спасителе Моем, что призрел Он на смирение Рабы Своей, ибо отныне будут ублажать Меня все роды; что сотворил Мне величие Сильный, и свято имя Его; и милость Его в роды родов к боящимся Его; явил силу мышцы Своей; рассеял надменных помышлениями сердца их; низложил сильных с престолов и вознес смиренных; алчущих исполнил благ и богатящихся отпустил ни с чем; воспринял Израиля, отрока Своего, воспомянув милость, как говорил отцам нашим…»

Он замолчал.

Мы смотрели друг на друга.

— Ты знаешь эту молитву? — спросил он.

Я не ответил.

— Ну что ж, — сказал он печально. — Прочту тебе другую — ту, что читал отец Иоанна, священник Захария, когда Иоанна нарекали этим именем.

Я ничего не сказал.

— «Благословен Господь Бог Израилев, что посетил народ Свой, и сотворил избавление ему, и воздвиг рог спасения нам в дому Давида, отрока Своего, как возвестил устами бывших от века святых пророков Своих…»

Он помолчал, опустив глаза. Сглотнул и продолжил:

— «…что спасет нас от врагов наших и от руки всех ненавидящих нас… И ты, младенец…» — он здесь говорит о своем сыне Иоанне, как ты понимаешь, — «…и ты, младенец, наречешься пророком Всевышнего, ибо предъидешь пред лицем Господа приготовить пути Ему…»

Иасон замолчал, не в силах читать дальше.

— Какая в том польза! — прошептал он.

Поднялся и отвернулся от меня.

Я подхватил его слова так, как знал их.

— «.. дать уразуметь народу Его спасение в прощении грехов их, — сказал я, — по благоутробному милосердию Бога нашего…»

Он ошеломленно глядел на меня сверху вниз.

— «…которым посетил нас Восток свыше, — продолжал я, — просветить сидящих во тьме и тени смертной, направить ноги наши на путь мира».

Он отшатнулся, лицо его побелело.

— «На путь мира», Иасон, — сказал я, — «На путь мира».

— Но где же он, твой брат? — воскликнул он. — Где Иоанн, который должен быть пророком? Солдаты Понтия Пилата сегодня ночью уже будут под Иерусалимом. Мы видели на закате их костры. Что ты будешь делать?

Я сложил руки на груди и взглянул на него. Иасон пребывал в смятении и гневе. Он допил остатки вина из чаши и поставил ее на скамью. Чаша упала и разбилась. Я посмотрел на осколки, а он их даже не заметил. Иасон не услышал, как разбилась чаша.

Он придвинулся ко мне и снова опустился на корточки, так что его лицо было хорошо освещено.

— Сам-то ты веришь в эту историю? — спросил он. — Скажи мне, скажи, пока я не лишился рассудка.

Я не ответил.

— Иешуа, — взмолился он.

— Да, я верю в нее.

Он ждал, что я скажу что-нибудь еще, но я молчал.

Иасон обхватил голову руками.

— О, не надо мне было говорить тебе все это. Я обещал твоему брату Иоанну, что никогда не стану тебе это рассказывать. Не знаю, с чего я вдруг рассказал. Я думал…

— Сейчас тяжелые времена, — сказал я. — Йитра и Сирота мертвы. Небо цвета пыли. Каждый день ломает нам спины и надрывает сердца.

Он посмотрел на меня. Он очень хотел понять.

— И мы уповаем на милосердие Господа, — сказал я. — Мы ждем, когда настанет время Господне.

— А ты не боишься, что все это ложь? Иешуа, тебе никогда не было страшно, что все это неправда?

— Ты знаешь то же самое, что знаю я.

— Ты не боишься того, что вот-вот случится с Иудеей? — требовательно спросил он.

Я покачал головой.

— Я люблю тебя, Иешуа, — сказал Иасон.

— И я тебя люблю, брат мой, — ответил я.

— Нет, не люби меня. Твой брат меня не простит, если узнает, что я выдал тебе его тайну.

— Но кто есть мой брат Иоанн, если он обречен прожить жизнь, ни разу не открывшись другу? — спросил я.

— Плохому другу, суетному другу, — отозвался Иасон.

— Другу, у которого столько всего на уме, — сказал я. — Должно быть, ессеям ты показался слишком шумным.

— Шумным! — Он засмеялся. — Да они меня прогнали!

— Я знаю.

Я тоже смеялся. Иасон любил рассказывать о том, как ессеи попросили его уйти. Эта история была обычно первой, которую он рассказывал новому знакомому, — о том, как ессеи его прогнали.

Я взял черепок и снова стал вести линию, быстро, стараясь держать линейку неподвижно. Прямую линию.

— Ведь ты не станешь свататься к Авигее? — спросил Иасон.

— Нет, не стану, — ответил я, протягивая руку за следующей доской. — Я никогда не женюсь.

Я продолжал мерить древесину.

— А твой брат Иаков говорит совсем другое.

— Иасон, хватит уже, — произнес я мягко. — Что говорит Иаков, касается только его и меня.

— Он говорит, ты женишься на ней. Да, на Авигее. И он лично этим займется. Он говорит, ее отец примет тебя. Говорит, деньги для Шемайи ничего не значат. Он говорит, ты тот человек, которого ее отец не…

— Прекрати! — оборвал я его.

Я поднял на него глаза. Он возвышался надо мной, словно угрожая.

— В чем дело? — спросил я. — Что на самом деле тебя гложет? Почему ты не успокоишься?

Он опустился на колени и сел на пятки, так что мы снова смотрели друг другу в глаза. Он был задумчив и несчастен, и, когда заговорил, голос у него был хриплый.

— Ты знаешь, что сказал обо мне Шемайя, когда мой дядя просил от моего имени руки Авигеи? Ты знаешь, что старик сказал моему дяде, хотя он прекрасно знал, что я стою за занавеской и слышу его?

— Иасон…

— Старик сказал, что за милю видит, кто я такой, засмеялся и фыркнул. Он произнес греческое слово — то самое, каким называли Йитру и Сироту…

— Иасон, неужели ты не понимаешь, почему он так сказал? — спросил я. — Он стар, он ожесточился. Когда мать Авигеи умерла, умер и он. Только Авигея заставляет его дышать, ходить и говорить, и еще жаловаться на больную ногу.

Иасон с головой ушел в свои мысли. Он меня не слышал.

— Мой дядя притворился, что не понял его, этого злого человека! Мой дядя, ты знаешь, настоящий знаток церемоний. Он сделал вид, что не заметил оскорбления. Просто встал и сказал: «Что ж, в таком случае, может быть, ты еще подумаешь…» И он так и не рассказал мне, что ответил Шемайя, что он сказал…

— Иасон, Шемайя не хочет потерять дочь. Это все, что у него есть. Шемайя самый богатый землевладелец в Назарете, но с тем же успехом он мог бы быть нищим у подножия холма. Все, что у него есть, — Авигея, но рано или поздно ему придется отдать ее кому-нибудь в жены, и он боится этого. И ют явился ты, у тебя красивая одежда, причесанные цирюльником волосы, кольца, ты умеешь говорить на греческом и латыни, и ты испугал его. Прости его, Иасон. Прости ради собственной души.

Иасон вскочил и заметался по двору.

— Ты ведь даже не понимаешь, о чем я говорю, правда? — спросил он. — Ты не понимаешь, что я пытаюсь тебе сказать! В какой-то миг мне показалось, ты понял, а в следующий — что ты идиот!

— Иасон, это селение слишком тесно для тебя, — сказал я. — Ты сражаешься с демонами каждый день и каждую ночь — во всем, что ты читаешь, во всем, что ты пишешь, во всем, о чем думаешь, и, может быть, даже во всех своих снах. Отправляйся в Иерусалим, где живут люди, которые готовы говорить обо всем мире. Снова в Александрию или на Родос. Ты был счастлив на Родосе. Это подходящее для тебя место, там полно философов. Или, может быть, Рим — как раз то, что тебе нужно.

— Почему я должен идти куда-то? — горько спросил Иасон. — Почему? Потому что ты считаешь, что старый Шемайя прав?

— Нет, я вовсе так не думаю.

— Так вот, позволь мне сказать тебе кое-что: ты ничего не знаешь о Родосе. Риме или Афинах, ты ничего не знаешь о мире. А для каждого наступает время, когда уже претит изысканное общество, когда до смерти надоедают таверны, школы и разгульные пирушки, когда хочется вернуться домой и пройти под деревьями, которые посадил твой дед. Пусть в глубине души я и не ессей, но я человек.

— Я знаю.

— Ты не знаешь.

— Если бы я только мог дать тебе то, в чем ты нуждаешься.

— И что же это, по-твоему?

— Подставить плечо, — сказал я. — Обнять. Доброта — все, что тебе нужно. Если б я мог это сделать прямо сейчас.

Мои слова поразили Иасона. Слова вертелись у него на языке, но он не проронил ни звука. Он повернулся в одну сторону, в другую, потом снова ко мне.

— О, лучше тебе этого не делать, — прошептал он, прищурив глаза. — Нас обоих закидают камнями, как этих мальчиков.

Он отошел к стене двора.

— В такую зиму, — заметил я, — очень даже возможно.

— Ты глупец и простофиля!

Он шептал из темноты, и я заговорил в его сторону.

— Ты ведь знаешь Писание лучше своего дяди?

Я смотрел на неясную фигуру на фоне шпалеры.

В глазах Иасона отражались всполохи света.

— Какое это имеет отношение к тебе, ко мне и ко всему этому? — спросил он.

— Подумай сам. «Будь добр к страннику в своей земле, ибо ты сам некогда был странником в земле Египетской, и ты знаешь, что значит быть странником…» Так ответь мне, как мы должны относиться к странникам в самих себе?

Дверь дома отворилась, и Иасон замер на фоне шпалеры, дрожа от страха.

Это оказался всего лишь Иаков.

— Что с тобой такое сегодня? — сказал он Иасону. — Почему ты бродишь повсюду в этой льняной одежде? Что случилось? У тебя такой вид, будто с головой у тебя не все в порядке!

Сердце у меня сжалось.

Иасон презрительно засопел.

— Ничего такого не случилось, с чем можно было бы обратиться к плотнику, — огрызнулся он. — Это все, что я могу тебе сказать.

И он ушел вверх по холму.

Иаков издал негромкий смешок.

— Почему ты его терпишь, позволяешь заходить во двор и говорить речи, словно он на рыночной площади?

Я снова взялся за работу.

— Ты любишь его гораздо больше, чем хочешь показать, — ответил я Иакову.

— Я хочу с тобой поговорить, — сказал он.

— Извини, но не сейчас. Мне нужно закончить разметку. Я пообещал, что сам все сделаю, и отправил всех домой.

— Я знаю, что ты сделал. Думаешь, ты глава семейства?

— Нет, Иаков, я так не думаю.

Я продолжал работать.

— Я решил поговорить с тобой именно сейчас, — сказал он. — Сейчас, когда женщины уже улеглись и под ногами не путаются дети. Я пришел сюда, чтобы поговорить с тобой, и поговорить наедине.

Он зашагал вперед-назад перед досками, сложенными в ряд. Я укладывал их вплотную. Линии были ровные.

— Иаков, все спят. Я тоже почти сплю. Я хочу лечь.

Я старательно провел следующую линию. Довольно неплохо. Потянулся за последней доской, но остановился и потер руки. До сих пор я не замечал, что пальцы у меня закоченели от холода.

— Иешуа, — позвал Иаков тихо, — время пришло, ты не можешь больше уклоняться. Ты женишься. У тебя больше нет причин откладывать это.

Я поднял на него глаза.

— Я тебя не понимаю, Иаков.

— Неужели? И кроме того, где, в каком из пророчеств сказано, что ты не должен жениться?

Голос его охрип. Он говорил непривычно вкрадчиво.

— Кто объявил, что ты не должен взять себе жену?

Я снова опустил голову, стараясь все делать медленно, чтобы не раздражать его еще больше.

Провел последнюю линию. Оглядел доски. Медленно встал. Колени болели, и я наклонился, чтобы растереть сначала левое, затем правое.

Иаков стоял, скрестив руки и сдерживая гнев, совсем не похожий на Иасона с его излияниями. Но он был возмущен еще больше, и я изо всех старался делать вид, что не замечаю этого.

— Иаков, я никогда не женюсь, — сказал я. — Нам пора перестать ходить вокруг да около. Настало время положить этому конец раз и навсегда. Да, это беспокоит тебя… тебя одного.

Он протянул руку, как часто делал, крепко взял меня за предплечье, так что мне стало больно, и замер.

— Это беспокоит не только меня одного, — сказал он. — Ты истощил мое терпение.

— Я не хотел. Я устал.

— Ты устал? Ты?

Он вспыхнул. Из-за яркого света фонаря вокруг его глаз залегли тени.

— Мужчины и женщины нашего дома уже собирались по этому поводу, — сказал он. — Все они говорят, что тебе пора жениться, и я говорю, что ты женишься.

— Только не твой отец, — сказал я. — Не говори, что твой отец высказался за это. И не моя мать, потому что я знаю, что она не могла. И если все собирались, то только потому, что ты заставил их собраться. И — да, я устал, Иаков, и хочу пойти в дом. Я очень устал.

Я высвободился как можно вежливее, взял фонарь и пошел к конюшне. Все здесь уже было сделано: животные накормлены, пол чисто выметен. Упряжь висела на крючках. Воздух был теплым оттого, что тут были животные. Мне здесь нравилось. Я задержался, чтобы согреться.

Вышел обратно во двор. Иаков уже задул фонарь и стоял в темноте, чтобы пойти в дом за мной следом.

Вся семья уже легла. Только Иосиф оставался у жаровни, но и он спал. Лицо его было гладким и молодым во сне. Мне нравились лица стариков, их восковая чистота и то, как под кожей проступают кости. Нравились ясно различимые контуры глаз под веками.

Когда я присел рядом с жаровней и стал греть руки, вошла мама и встала рядом с Иаковом.

— Мама, только не ты, — сказал я.

Иаков заметался, как всегда.

— Упрямец, гордец, — бормотал он себе под нос.

— Нет, сынок, — сказала мне мама. — Но ты должен кое-что узнать.

— Тогда расскажи мне, мама.

Как приятно было греть руки и смотреть, как светится огонь под толстым слоем серых углей.

— Иаков, прошу тебя, оставь нас, — попросила она.

Мгновение Иаков колебался, но все же почтительно кивнул, склонил голову в знак уважения и вышел. Только с моей матерью он вел себя так, безукоризненно учтиво. Жену он часто доводил до белого каления.

Мама села рядом.

— Так странно, — начала она. — Ты знаешь нашу Авигею, знаешь, что такое Назарет и что родичи приходили свататься к ней из Сепфориса и даже из самого Иерусалима.

Я ничего не сказал. Я внезапно ощутил изматывающую боль и пытался понять, где она. Болело в груди, в животе, в глазах. В душе.

— Иешуа, — шепотом позвала мама. — Сама девушка хочет тебя.

Боль.

— Она слишком скромна, чтобы прийти с подобной просьбой ко мне, — шепотом продолжала мама. — Она говорила со Старой Брурией, и с Есфирью, и с Саломеей. Она говорила с Маленькой Саломеей. Иешуа, мне кажется, ее отец сказал бы «да».

Боль как будто стала невыносимой. Я смотрел на угли не отрываясь. Я не смотрел на маму. Она не должна этого знать.

— Сын мой, я знаю тебя, как никто другой, — сказала мама. — Когда Авигея рядом, ты сгораешь от любви.

Я не мог отвечать. Я не владел собственным голосом. Я не владел собственным сердцем. Я замер. А потом все-таки заставил свой голос звучать ровно и тихо.

— Мама, — сказал я, — эта любовь пойдет со мной туда, куда я должен идти, но Авигея со мной не пойдет. Со мной не пойдут ни жена, ни ребенок. Мама, нам с тобой не надо было никогда говорить об этом. Но если сейчас мы должны говорить, что ж, тогда знай: ничего не изменится.

Она кивнула, как и должна была кивнуть. Поцеловала меня в щеку. Я снова стал греться у огня, и она взяла мою правую руку и стала растирать ее своей маленькой теплой ладонью.

Мне показалось, сердце вот-вот остановится.

Она отпустила мою руку.

«Авигея. Все еще хуже, чем во сне. Нет образа, который можно прогнать. Есть все, что я знаю о ней и знал всегда. Авигея. Это больше, чем может вынести человек».

И снова я заставил свой голос звучать ровно и тихо. Я говорил мягко, как будто не знал тревоги.

— Мама. А Иасон действительно ей неприятен?

— Иасон?

— Когда он сватался к Авигее, мама, был ли он ей неприятен? Наш Иасон? Ты не знаешь?

Она надолго задумалась.

— Сын мой, я сомневаюсь, что Авигея вообще знает о том, что Иасон сватался к ней, — сказала она. — Остальные знают. Но, мне кажется, Авигея в тот день играла с детьми. Я не уверена, что ей сказали об этом хоть слово. Потом приходил Шемайя, сидел здесь и говорил самые оскорбительные слова об Иасоне. Но Авигеи не было. Она была дома, спала. Я не знаю, неприятен ли он ей. Сомневаюсь, что она вообще знает о его сватовстве.

Боль время от времени усиливалась, пока она говорила. Острая боль где-то глубоко. Мысли разбегались. Как бы я был счастлив, если б мог выплакаться, остаться один и плакать, чтобы никто не видел и не слышал.

«Плоть от плоти моей, кость от кости».

Лицо мое было спокойным, руки не дрожали.

«Мужчин и женщин создал Он».

Я должен скрывать это от своей матери, я должен скрывать это от себя самого.

— Мама, — сказал я, — ты могла бы упомянуть при Авигее, что к ней сватался Иасон? Может быть, ты сможешь как-нибудь дать ей об этом знать.

Боль вдруг сделалась такой сильной, что мне расхотелось говорить дальше. Я сам не верил, что смогу сказать еще хоть слово.

Я ощутил ее губы у себя на щеке. Ее руки были на моем плече.

— Ты уверен, что хочешь, чтобы я это сделала? — спросила она, помолчав.

Я кивнул.

— Иешуа, ты уверен, что такова воля Господа?

Я подождал, пока боль отступит и голос зазвучит, как обычно. Потом взглянул на нее. И сейчас же ее спокойное лицо даровало мне какое-то новое успокоение.

— Мама, — сказал я, — есть то, что я знаю, и то, чего я не знаю. Иногда знание приходит ко мне неожиданно, заставая врасплох. Иногда оно приходит, когда меня вынуждают, — в моих неожиданных ответах тем, кто меня вынуждает. Иногда знание приходите болью. И всегда есть уверенность, что это знание больше того, что я позволяю себе узнать. Оно за гранью того, до чего я хочу дотянуться, о чем хочу спросить. Я знаю, что оно придет, когда я буду в нем нуждаться. Я знаю, что оно может прийти само собой. Но кое-что я знаю наверняка и знал всегда. В этом нет неожиданности. Нет сомнения.

Она снова долго молчала.

— Это и делает тебя несчастным, — сказала она наконец. — Я уже видела подобное раньше, но никогда не было так плохо, как теперь.

— Неужели настолько плохо? — прошептал я.

Я отвернулся, как делают мужчины, когда хотят уйти в свои мысли.

— Я не знаю, плохо ли это для меня, мама. И что для меня плохо? Любить так, как я люблю Авигею, — в том есть очистительная жертва, великая и прекрасная.

Она ждала, когда я продолжу.

— Бывают такие моменты, — сказал я, — такие душераздирающие моменты, когда мы изначально чувствуем, как переплетаются радость и печаль. И какое это откровение, когда горе становится сладостным. Я помню, как ощутил это, кажется, в первый раз, когда мы приехали сюда, все вместе, и я гулял на холме над Назаретом и увидел зеленую траву с крошечными цветами, их было так много, и все кругом — трава, цветы, деревья — двигалось, словно в каком-то величественном танце. И от этого было больно.

Она ничего не ответила.

Наконец я взглянул на нее. Легонько ударил себя кулаком в грудь.

— Больно, — сказал я. — Но эту боль надо лелеять… до конца.

Она с неохотой кивнула.

Мы оба хранили молчание.

Наконец я нарушил его.

— Так что скажи Авигее. Дай ей знать, что Иасон сватался к ней. Иасон сходит по ней с ума, и я должен признать, жизнь с Иасоном никогда не покажется пресной.

Она улыбнулась. Снова поцеловала меня и оперлась на мое плечо, когда поднималась, чтобы уйти.

Вошел Иаков. Он сделал себе подушку из сложенной накидки и устроился на ночлег у стены.

Я смотрел на краснеющие угли.

— Сколько еще, Господи? — шептал я. — Сколько еще?

Глава 8

На самом деле, по Иасону в Назарете вздыхали все девушки — как и полагалось, втайне. И никогда это не казалось более очевидным, чем в следующий вечер, когда все жители обезумели и ринулись в синагогу. Мужчины, женщины, дети заняли скамьи, теснились в проходах, жались друг к другу на полу у ног рабби и других старейшин.

Как только стемнело, сигнальные огни передали в Галилею новость, которая уже успела распространиться по всей Иудее. Люди Понтия Пилата в самом деле внесли свои знамена в Святой город и отказываются, несмотря на протесты разъяренных жителей, их убрать.

Снова и снова трубил бараний рог.

Протискиваясь и толкаясь, мы заняли свои места как можно ближе к Иосифу. Иаков старался успокоить сыновей — Менахема, Исаака и Шаби. Все мои племянники были здесь, все мои родичи — казалось, здесь собрались все жители Назарета, и даже тех, кто не мог ходить, принесли на плечах сыновья и внуки. Даже Старого Шеребию, который уже ничего не слышал.

Авигея, Молчаливая Ханна и мои тетки уже сидели среда взволнованных, но хранящих молчание женщин.

Когда Иасон выдвинулся вперед, чтобы в подробностях сообщить новость, я увидел, что Авигея смотрит на него с таким же вниманием, как и остальные.

Иасон поднялся и встал на скамью рядом с сидящими стариками.

Как он был великолепен в своих повседневных белых одеждах с голубыми кисточками, в белоснежной накидке на плечах. Ни один учитель в Соломоновом притворе никогда не выглядел более внушительно или хотя бы так же изысканно.

— Сколько лет, — воскликнул Иасон, — прошло с тех пор, как Тиберий Цезарь изгнал из Рима всю еврейскую общину?

Собравшиеся зашумели, даже женщины кричали что-то, но все умолкли, как только Иасон снова взял слово.

— И вот теперь, насколько нам известно, всадник Сеян правит миром от имени этого бессердечного императора, собственный сын которого, Друз, был убит Сеяном!

Рабби сейчас же поднялся, требуя, чтобы он замолчал. Все мы закачали головами. Подобные слова было опасно произносить даже в самых отдаленных уголках империи. И неважно, что все разделяли это мнение. Старейшины хором потребовали, чтобы Иасон не упоминал об этом. Иосиф сурово погрозил ему, чтобы он замолчал.

— Вести об этих знаменах в Святом городе уже дошли до Тиберия Цезаря, — закричал рабби. — Конечно дошли! Неужели вы думаете, что первосвященник Иосиф Каиафа просто стоит и смотрит на такое богохульство? Думаете, Ирод Антипа ничего не делает? И вы прекрасно знаете — все вы, — что императору не нужны беспорядки ни здесь, ни в других частях империи. Император отдаст приказ, как уже делал это раньше. Знамена будут убраны. У Понтия Пилата не останется иного выбора!

Иосиф и другие старейшины решительно выражали согласие. Глаза молодых мужчин и женщин были прикованы к Иасону. Но он просто слушал, всем своим видом выражая недовольство. Потом отрицательно покачал головой. Нет.

Снова послышалось бормотание, и вдруг раздались крики.

— Терпение — вот что требуется от нас теперь, — провозгласил Иосиф, и люди зашикали на тех, кто мешал им слушать.

Иосиф был единственным из старейшин, кто взял слово. Но это было бесполезно.

Голос Иасона вознесся, резкий и насмешливый, над гомоном толпы.

— Но что, если император никогда не узнает последние новости? — вопросил он. — Почему мы так уверены, что этот Сеян, который презирает наш народ и всегда презирал, не перехватит сообщение? И император так никогда и не узнает о том, что происходит?

Дружные крики становились все громче.

Менахем, старший сын Иакова, вскочил с места.

— Говорю вам, мы пойдем в Кесарию — все мы, как один человек, — и потребуем, чтобы прокуратор приказал вынести знамена из города!

Глаза Иасона загорелись, он притянул Менахема к себе.

— Я запрещаю тебе идти! — крикнул Иаков.

Остальные мужчины его возраста тоже изо всех сил старались остановить юнцов, которые, казалось, готовы были тут же покинуть собрание.

Поднялся мой дядя Клеопа.

— Молчите, вы, обезумевшие бунтовщики! — рявкнул он.

И остался стоять рядом со старейшинами.

— Что каждый из вас знает об этом? — спросил он, по очереди указывая на Менахема, Шаби, Иасона и других, поворачиваясь при этом к каждому. — Скажите мне, что вы знаете о римских легионах, идущих сюда маршем из Сирии? Что вы видели за свою до смешного короткую жизнь? Вы, пустоголовые дети?

Он сверкнул глазами на Иасона.

Потом вскарабкался на скамью, даже не протянув руки, чтобы ему помогли, оттолкнул Иасона в сторону, едва не сбросив его вниз.

Клеопа не входил в число старейшин. Он был моложе самого младшего из стариков, его зятя Иосифа. Однако у Клеопы были совершенно седые волосы, обрамлявшие суровое лицо, властный голос юношеского тембра и авторитет учителя.

— Ответь-ка мне, — потребовал Клеопа, — сколько раз ты, Менахем бар Иаков, видел в Галилее римских солдат? Ага! А кто их видел? Ты? Ты?.. Может, ты?

— Расскажи им, — попросил рабби Клеопу, — потому что они не знают. А тот, кто не знает, точно не может помнить.

Молодые люди пришли в ярость, они кричали, что прекрасно знают, что надо делать, — и кричали один другого громче.

Клеопа возвысил голос сильнее, чем я когда-либо слышал. Он выдал им образчик ораторского искусства, к каким мы привыкли у себя дома.

— Уж не думаете ли вы, что этот самый Сеян, которого вы так ненавидите, — громыхал он, — не двинется с места, чтобы остановить волнения в Иудее? Ему не нужны волнения. Он хочет власти, и она нужна ему в Риме, а беспорядки на востоке империи не нужны. Вот что я вам скажу: пусть у него будет эта власть! Иудеи давно уже вернулись в Рим. Иудеи благополучно живут во всех городах мира, от Рима до Вавилона. Но что вы знаете о том, как был достигнут этот мир, вы, которые очертя голову хотят наброситься на римскую стражу в Кесарии?

— Мы знаем, что мы — иудеи, вот что мы знаем, — заявил Менахем.

Иаков хотел ударить его, но сдержался.

Моя мать, сидевшая по другую сторону от прохода, закрыла глаза и склонила голову. Авигея широко раскрытыми глазами смотрела на Иасона, который стоял, скрестив руки, словно судья, исполняющий свои обязанности, и холодно смотрел на старейшин.

— Какую историю ты хочешь нам рассказать? — спросил Иасон, глядя на Клеопу, стоявшего с ним бок о бок. — Ты хочешь сказать, что мы десятилетиями мирно жили при Августе? Это мы знаем. Ты хочешь сказать, что у нас не было войн при Тиберии? Это мы тоже знаем. Ты хочешь сказать, что римляне терпимо относятся к нашим законам? Мы знаем и это. Но еще мы знаем о знаменах с изображением Тиберия, которые сейчас висят в Святом городе, с самого утра. И мы знаем, что первосвященник Иосиф Каиафа не приказал их снять. Точно так же, как и Ирод Антипа. Почему не были сняты знамена? Я тебе скажу почему. Сила — это единственное, что этот новый правитель, Понтий Пилат, понимает. Он послан сюда разбойником, он состоит в союзе с разбойником, и кто из нас не знал, что подобное может случиться?

Поднялся оглушительный рев. Здание сотрясалось, точно гигантский барабан. Даже женщин охватило волнение. Авигея жалась к моей матери, с изумлением глядя на Иасона. А Молчаливая Ханна, взгляд которой все еще туманился от боли, глядела на него с затаенным восторгом.

— Тишина! — крикнул Клеопа.

Он выкрикивал это снова и снова и топал по скамье, пока шум не стих.

— Все не так, как ты говоришь, кроме того, какая нам разница, что это за человек? Мы не разбойники. — Он обеими руками ударил себя в грудь. — Насилие не наш язык! Пусть это будет язык этого безрассудного правителя и его приспешников, но мы говорим на другом языке, и всегда говорили. Если ты думаешь, что легионы не придут из Сирии и не утыкают нашу землю крестами уже через месяц, ты ничего не знаешь. Посмотри на своих отцов. Посмотри на дедов! Неужели ты больший приверженец закона, чем они?

Он указывал рукой, говоря. Он указал на Иакова. Указал на меня. Указал на Иосифа.

— Мы помним тот год, когда был свергнут Ирод Архелай, — сказал Клеопа. — Десять лет он правил, а потом его вынудили отказаться от власти. И что случилось в стране, когда император пошел на этот шаг ради нас? Я скажу тебе, что случилось. Иуда Галилеянин с фарисеем-заговорщиком подняли восстание в наших горах, и в Иудее, Галилее и Самарии начались убийства и пожары, грабежи и бунты! И мы, кто уже видел это раньше — точно такие же беспорядки после смерти старого Ирода, мы увидели это снова: волна накатывала за волной, словно огонь в сухом поле, когда языки пламени слизывают траву. И римляне пришли, как они приходят всегда, и кресты выстроились вдоль дорог, и идти по ним означало идти среди воплей и стонов умирающих.

Тишина. Даже Иасон смотрел на Клеопу молча.

— И теперь вы хотите это повторить? — спросил Клеопа. — Не выйдет. Вы останетесь там, где вы есть, в своей деревне, здесь, в Назарете, и вы дадите первосвященнику и его советникам возможность написать Цезарю и сообщить ему об имеющем место богохульстве! Вы позволите им снарядить корабль, что они, без сомнения, и сделают. И вы будете дожидаться их решения!

Мгновение казалось, что битва выиграна.

— Но все же идут, все кругом идут… в Кесарию! — крикнул кто-то от дверей.

Протесты и яростные выкрики посыпались со всех сторон.

Иасон покачал головой. Старики поднимались на ноги, толкаясь и споря, мужчины пробирались поближе к сыновьям.

Менахем отодвинулся от Иакова, не желая ему подчиняться, и Иаков покраснел от гнева.

— Мужчины исполнят свой долг, — крикнул еще кто-то.

— Целая толпа уже на полпути к Иерусалиму!

Иасон стал говорить, перекрывая шум толпы.

— Все это правда. Мужчины не потерпят такого оскорбления, такого богохульства, не станут молчать. Если Иосиф Каиафа думает, будто мы станем сидеть сложа руки, он ошибается! Говорю вам, мы идем в Кесарию вместе с нашими земляками!

Крики становились все громче, но он еще не закончил.

— Говорю вам, мы идем не бунтовать, нет! Это было бы глупо. Клеопа прав. Мы идем не сражаться, но встать перед этим человеком, перед этим наглецом, и сказать ему, что он нарушил наши законы и мы не успокоимся, пока он не услышит нас!

Всеобщее столпотворение. Ни один молодой человек не усидел на полу, все стояли, некоторые подпрыгивали на месте от возбуждения, словно дети, которые яростно размахивают кулаками и наскакивают друг на друга. Почти все женщины встали. Остальным тоже пришлось встать, чтобы хоть что-то видеть. Скамьи громыхали под танцующими на них ногами.

Менахем с Исааком добрались до Иасона и встали рядом с ним, сердито поглядывая на своего дядю. Менахем схватился за накидку Иасона. Все молодые мужчины пробивались к нему.

Иаков вцепился в руку Менахема и, прежде чем сын успел отстраниться, крепко ударил его тыльной стороной ладони. Однако Менахем стоял твердо.

— Прекратите сейчас же — все вы! — надрывался Иаков, но тщетно.

Иосиф охнул. Я ощутил это, хотя не услышал звука.

— Вы пойдете в Кесарию отрядом, — кричал Клеопа, — и римляне обнажат мечи. Думаете, им есть дело до того, пришли ли с ножами или с плужными лемехами?

Рабби вторил его словам. Старики были согласны с ним, но их слова заглушали крики молодежи.

Менахем забрался на скамью рядом с Иасоном, и Клеопа, потеряв равновесие, полетел вниз. Я подхватил его, чтобы он смог устоять на ногах.

— Мы идем, — кричал Иасон, — мы идем вместе, чтобы Понтий Пилат увидел, сколько нас. Иначе что такое Назарет, если не сборище трусов?! И разве можно остаться иудеем и не пойти с нами?

Новая волна гомона и криков захлестнула нас, сотрясая стены, и в первый раз я услышал, как нарастают крики за пределами синагоги. Люди снаружи стучали в стены. Ночной воздух наполнился воплями. Я слышал их за спиной.

Неожиданно толпа в дверях расступилась, пропуская отряд. Это были люди в походной одежде, с бурдюками на плечах. Двоих я знал, они были из Каны, еще один — из Сепфориса.

— Мы отправляемся в Кесарию сегодня же вечером. Мы идем, чтобы стоять перед дворцом правителя, пока не снимут знамена! — крикнул один из них.

Иосиф жестом попросил меня помочь. Он протянул руку к Клеопе. Мы смогли поднять его на скамью. Менахем спустился, освобождая для него место, и даже Иасон подвинулся.

Иосиф постоял с минуту, глядя на беснующуюся толпу. Он вскинул руки. Шум покатился, как поток, готовый унести его, однако мало-помалу стал затихать, а затем, глядя на седовласого человека, не произносящего ни слова — только воздевшего руки, словно призывая воды Красного моря расступиться, все умолкли.

— Вот так хорошо, дети мои, — сказал он.

Даже самое тихое бормотание стихло.

— Вы должны сами научиться тому, что мы знаем так хорошо, мы, которые видели, как Иуда Галилеянин и его люди гордо проходили через наши холмы. Которые не единожды видели, как легионы приходят, чтобы восстановить порядок. Да, да. Что ж, прекрасно. Вы на своей шкуре познаете то, что не хотите узнать от нас.

Иаков хотел запротестовать. Он крепко держал вырывающегося Исаака.

— Нет, сын мой, — обратился Иосиф к Иакову. — Не вводи их в искушение. Ты запретишь, но они все равно сделают.

Этим словам все одобрительно захлопали. Затем раздался гул и, наконец, прокатился рев одобрения.

Иосиф продолжал, по-прежнему не опуская рук:

— Да, пусть правитель знает, как вы горячи. А ты, Иасон, покажи свое красноречие, если представится случай. Поговори с этим человеком на своей латыни, которую ты так любишь. Но иди и говори спокойно, слышишь меня? Говорю тебе, когда мечи римлян заблестят на солнце, они опустятся на наши головы. Римская армия отправится прямиком в нашу деревню.

Иасон повернулся к Иосифу лицом и пожал ею правую руку, словно они заключили соглашение.

— Как Бог свят, — крикнул Иасон. — Они снимут эти знамена или напьются нашей крови. Им придется решать.

Слаженные крики были ему ответом.

Иасон спрыгнул со скамьи и пошел, отстраняя всякого со своего пути, и вскоре все устремились за дверь и на улицу, чтобы последовать за ним.

Скамьи громыхали и ерзали, дети ревели.

Рабби устало сел и опустил голову на мое плечо. Мои племянники, Шаби и Исаак, вырвались из рук Иакова и протиснулись мимо остальных, чтобы бежать за своим братом Менахемом.

Мне казалось, Иаков сойдет с ума.

Иасон развернулся в дверях, снова вынырнув из рассерженного людского моря, окружавшего его. Он огляделся, пока остальные потоком текли мимо.

— Разве ты не идешь с нами, в первую очередь ты? — спросил он, направив на меня указательный палец.

— Нет, — сказал я, покачал головой и отвернулся.

Он не услышал моего ответа в общем шуме, но видел жест. Он вышел, и все молодые мужчины вместе с ним.

На улице было столько факелов, будто настала ночь Исхода из Египта. Люди смеялись и окликали друг друга, вбегая в дома и выбегая обратно с толстыми шерстяными одеяниями и винными мехами, которые брали с собой в дорогу.

Иаков перехватил своего младшего, Исаака, и когда он, мальчик, которому едва исполнилось десять, стал вырываться, в него вдруг вцепилась Авигея.

— Как, неужели ты бросишь меня одну? — заговорила она гневно. — Неужели ты не понимаешь, что кто-то обязан защищать селение?

Она крепко держала его, как не смог бы удержать отец, потому что ей Исаак не смел сопротивляться. А она подзывала к себе других мальчишек, которые попадались ей на глаза.

— Поди сюда, Яким, и ты тоже, Маленький Леви. И ты, Бенджамин!

Молчаливая Ханна тоже принялась увещевать их.

Конечно же, остальные женщины, молодые и старые, делали то же самое, каждая вытаскивала из толпы всех, до кого могла дотянуться.

В Назарет входили наемные работники и землевладельцы из ближних и дальних селений, которых все знали. Я заметил даже солдат Ирода из Сепфориса.

— Ты с нами? — крикнул кто-то.

Я закрыл уши руками и пошел домой.

Авигея все еще тащила за собой Исаака. Иаков был слишком зол, чтобы смотреть в его сторону. Менахем и Шаби уже хотели уйти, когда мы приблизились. Менахем бросил на Иакова такой взгляд, словно готов был разрыдаться.

— Отец, я должен идти!

И он ушел, когда Иаков повернулся к нему спиной и уронил голову на грудь.

Маленький Исаак заплакал.

— Мои братья, я должен идти с ними, Авигея!

— Ты не пойдешь, — сказала она.

Авигея повернулась к детям, которые шли за ней.

— Я же сказала, вы останетесь со мной.

Она удерживала рядом с собой человек шесть-семь.

Моя мать помогла Иосифу сесть у огня.

— Как же подобное могло начаться снова? — спросил Клеопа. — И где Сила? Где Маленький Иосиф?

Он озирался в панике.

— Где мои сыновья? — прохрипел он.

— Они ушли, — ответила ему Авигея. — Они пришли на собрание, уже готовые уйти.

Она с сожалением покачала головой, не выпуская руки Исаака, который все еще вырывался.

Отец Авигеи, Шемайя, вошел в комнату. Хромой, запыхавшийся, встревоженный, он увидел Авигею с детьми, раздраженно махнул рукой и пошел домой раньше, чем кто-то предложил ему вина или воды.

Авигея сидела среди мальчишек — большинству было лет десять-одиннадцать, а одному, Якиму, двенадцать. Она держала его за руку так же крепко, как Исаака. У Якима не было матери, а отец, скорее всего, напивался сейчас в таверне.

— Вы нужны мне здесь, нужны нам всем, — продолжала Авигея, — и я больше не хочу об этом слышать. Никто никуда не идет. Вы останетесь на эту ночь здесь, чтобы Иешуа и Иаков могли за вами присмотреть. А вы, девочки, идемте со мной, переночуете у нас, и ты тоже.

Он потянула за собой Молчаливую Ханну.

Неожиданно Авигея замешкалась и подошла ко мне.

— Иешуа, — сказала она. — Как ты думаешь, что будет дальше?

Я взглянул на нее. Какой нежной и изящной она казалась, какой далекой от всех трагедий, которые могли случиться.

— Иасон будет говорить от их имени? — спросила она. — Он сумеет правильно передать правителю суть дела?

— Мое дорогое дитя, — сказал я, — сейчас тысячи Иасонов движутся в Кесарию. Среди них священники, писцы и ученые.

— И еще разбойники, — вставил Клеопа с отвращением. — Смешаются с толпой и, не успеешь и глазом моргнуть, обратят всю затею в мятеж, если решат, что пора начинать резню. А они всегда готовы начать резню, им все равно где — в пещере или в таверне.

Авигея вдруг испугалась, как и другие женщины, так что Иаков поспешно попросил Клеопу помолчать, и Иосиф повторил его просьбу.

В комнату вошла Старая Брурия, самая старшая женщина в нашей семье, не связанная с нами узами крови, но живущая в доме с тех незапамятных времен, когда земля умылась кровью после смерти старого Ирода.

— Хватит, — сказала Брурия властно. — Молись, Авигея, молись, как молимся мы все. Учителя из Храма отправились в путь еще до того, как сигнальные огни замерцали на вечерних горах.

Она стояла рядом с Иосифом и ждала.

Брурия хотела, чтобы Иосиф начал общую молитву, но он как будто забыл обо всем. В комнату вошел его брат Алфей, и только тогда мы поняли, что он вообще не ходил на собрание. Алфей сел рядом с братом.

— Что ж, хорошо, — сказала Брурия. — О Господь, Создатель Вселенной, пролей милость на Твой народ Израилев.

Всю ночь в селении было шумно: люди шли через Назарет на юг.

Временами, когда уснуть было невозможно, я выходил во двор и стоял в темноте, обхватив руками плечи и слушая пьяные голоса, доносящиеся из таверны.

На рассвете в Назарет прискакали всадники. Они зачитывали вслух короткие послания, объявляя, что жители того или иного селения идут на юг.

Некоторые из пожилых мужчин облачились в походные одежды, взяли посохи и пошли догонять тех, кто ушел маршем.

Попадались даже старики на ослах, завернутые в одеяла до самого носа, которые двигались в том же направлении.

Иаков работал, не произнося ни слова, и стучал молотком по мелким гвоздям слишком сильно.

Мария, жена Маленького Клеопы, рыдала. Ушел не только он, но и ее отец Леви, и ее братья. Прошел слух, что все достойные люди присоединились к движению на Кесарию.

Иаков бросил доски на телегу.

— Нет смысла идти на работу. Она подождет. Все может подождать, как мы ждем, когда разверзнутся Небеса.

Небо было бледного грязно-голубого цвета. Ветер разносил запахи грязных конюшен и дворов, прелой листвы и мочи, привлекающие мух.

Следующая ночь прошла тихо. Все ушли. Что могли сообщить сигнальные огни, кроме того, что все больше и больше народу движется по дорогам, что люди стекаются и с севера, и с юга, и с востока, и с запада? И что знамена по-прежнему остаются в Святом городе?

— Я привык думать, что ты изменишь ход вещей, — сказал мне Иаков на заре.

— Не забывайся, — предостерегла его моя мать.

Она поставила перед нами хлеб и оливки. Налила воды.

— Я помню, — сказал Иаков, не спуская с меня глаз. — Я привык думать, что ты все изменишь. Я привык верить тому, что видел собственными глазами: дары волхвов, которые они положили на солому, лица пастухов, которые слышали пение ангелов в Небесах. Я привык верить этому.

— Иаков, умоляю тебя, — произнесла моя мать.

— Оставь его в покое, — тихо сказал Иосиф, — Иаков то и дело говорит что-то подобное. Можем послушать еще раз.

— А ты, отец, — повернулся к нему Иаков, — неужели ты никогда не задумывался, что все это значит?

— Господь создал Время, — ответил ему Иосиф. — И Господь даст все вовремя, если захочет дать.

— А мои сыновья погибнут, — сказал Иаков, и лицо его исказилось. — Мои сыновья умрут, как умирали люди и раньше, и ради чего?

Вошла Авигея с Молчаливой Ханной и стайкой малышни.

— Прошу вас, больше ни слова об этом, — сказала моя тетя Есфирь.

— Отец говорит, все ушли в Кесарию, — заметила Авигея. — Мы получили письмо от наших родичей в Вифании. Ваши родственники, наши родственники — все ушли из Вифании. И тоже пошли туда.

Она разразилась слезами.

Дети столпились вокруг Авигеи, утешая ее.

— Все они вернутся домой, — сказал Исаак, маленький защитник Авигеи, и тотчас прильнул к ней. — Обещаю тебе. Даю слово, они вернутся домой. Мои братья придут. Перестань. А то из-за тебя плачет Молчаливая Ханна…

— Кто остался в Назарете, как вы думаете? — горестно спросил Иаков и повернулся ко мне.

— О! — воскликнул он с наигранным изумлением. — Иешуа Безгрешный!

Авигея подняла голову, вздрогнув. Она переводила глаза с одного лица на другое. И наконец посмотрела на меня.

— И Иаков Справедливый! Он тоже остался, — объявила моя тетя Есфирь.

— Иаков Беспощадный! — сказала тетя Саломея. — Молчи уж, или тоже уходи.

— Нет, нет… замолчите, все замолчите, — сказала моя мать.

— Да, пожалуйста, я не хотела… простите меня, — произнесла Авигея.

— Ты ничего не сделала, — сказал я.

Так прошел день.

За ним еще один.

И еще.

Глава 9

Разбойники ворвались в Назарет на рассвете.

Мы с Иаковом только что вышли из дома рабби и стояли на вершине холма. Мы видели их — двух оборванцев на лошадях, скачущих к ручью по дальнему склону.

Женщины с кувшинами и тюками белья закричали и бросились врассыпную, дети побежали за ними.

Мы с Иаковом подняли тревогу. Рог трубил, а мы спешили к чужакам.

Но только один из них поскакал вверх по склону, прямо к нам, и когда народ повыскакивал из всех домов, он двинул на нас лошадь — мы отскочили, и копыта мелькнули над головой.

— Авигея! — крикнул Иаков.

— Авигея! — услышал я еще один крик, потом еще.

Я встал — руки кровоточили — и увидел то, что видели все: второй разбойник, задержавшийся у ручья, тащил ее в седло. Дети кидали в него камни, Исаак вцепился в левое плечо.

Авигея кричала и отбивалась. Дети тянули ее к себе за брыкающиеся ноги.

Женщины окружили разбойника и швыряли кувшины в его лошадь.

Мы были уже в пойме ручья, когда, преследуемый со всех сторон, негодяй выпустил Авигею, сорвав с нее покрывало и накидку, и бросил на каменистую землю. Размахивая ее одеждой, словно флагом, разбойник, низко пригибаясь под градом камней, ускакал прочь.

Авигея села, поджав под себя ноги и наклонившись вперед. На ней была туника с длинными рукавами, волосы рассыпались по плечам, закрыв лицо. Маленький Исаак раскинул руки, защищая ее от посторонних глаз.

Я приблизился, опустился на колени и взял ее за плечи.

Авигея громко назвала меня по имени и прижалась ко мне. Кровь текла у нее из ран на лбу и щеке.

— Они ушли, — крикнул Иаков.

Женщины обступили нас. Моя тетя Есфирь кричала, что разбойнику как следует досталось: она разбила кувшин прямо об его голову. Дети плакали и метались из стороны в сторону.

Крики доносились со всех сторон.

— Второй тоже ускакал. Он отвлекал внимание, — сказал Иаков. — Им нужна была женщина. Эти нечестивые язычники — ты только посмотри, что они натворили.

— Все уже позади, — шепотом сказал я Авигее. — Дай мне взглянуть на тебя, на твои раны и царапины.

Она кивнула. Она поняла.

И тут я услышал голос над головой:

— Отойди от моей дочери. Убери от нее свои руки.

Я с трудом верил, что эти слова обращены ко мне.

Тетя Есфирь замахала, чтобы я отошел. Она сама встала рядом с Авигеей, пока та поднималась с земли.

— Ее не тронули, — сказала тетя Есфирь. — Мы все были здесь, мы кидали в него камнями, били его всем, что подворачивалось под руку, честное слово.

Все хором подтверждали ее слова.

Шемайя смотрел на Авигею, которая стояла, дрожа в длинной шерстяной тунике, волосы ее были растрепаны, раны на лице сочились кровью.

Я снял с себя накидку и быстро набросил ей на плечи. Но в тот момент, когда она протянула руку к накидке, Шемайя оттолкнул меня. Женщины поспешно прикрыли ее моей накидкой. Туника Авигеи была достаточно скромна. Ее вполне хватило бы. Но теперь она, как обычно, была полностью прикрыта накидкой, ниспадающей с плеч. Моя тетя Саломея собрала распущенные волосы Авигеи в узел на затылке.

Шемайя взял дочь на руки, словно ребенка, и понес вверх по холму.

Женщины побежали следом, а дети мешали ему идти, путаясь под ногами.

Мы с Иаковом подождали немного. И медленно двинулись вверх по склону.

Когда мы подошли к двери Шемайи, женщины стояли снаружи и смотрели на дом.

— Что такое? Почему вы не вошли? — спросил я.

— Он нас не пустил.

Моя мать вышла из нашего дома вместе со Старой Брурией.

— Что случилось?

Все разом стали ей объяснять.

Старая Брурия постучала в дверь.

— Шемайя, — закричала она. — Сейчас же открой нам. Мы нужны девочке.

Дверь открылась, и к нам вышвырнули Молчаливую Ханну, словно она была тюком с одеждой.

Дверь с грохотом закрылась.

Молчаливая Ханна была в ужасе.

Я постучал в дверь. Я прижался ртом к самой двери, жестом велев Иакову оставаться в стороне и не мешать мне.

— Шемайя, — крикнул я. — Женщины пришли, чтобы утешить Авигею, позволь им войти.

— Ее не тронули! — объявила тетя Саломея. — Мы все это видели. Она боролась, и он ее выпустил! Вы все это видели.

— Да, мы все видели, — подтвердила тетя Есфирь. — Пусть все мужчины уходят, идите отсюда, это наше дело.

Мы отошли, как они нам велели. Пришли и другие женщины. Жена Иакова, Мария, и Мария Маленького Клеопы, и жена Силы, и еще целая дюжина. Самые пожилые стали стучаться в дверь.

— Сломать ее! — сказала Есфирь.

И они навалились на дверь, колотя ногами и руками, пока она не закачалась на петлях и не упала внутрь.

Я перешел туда, откуда было видно тускло освещенную комнату. Я успел лишь мельком увидеть, как в нее набились женщины. Авигея, побелевшая и плачущая, растрепанная, как и прежде, безвольно сидела в углу, кровь по-прежнему струилась из ее ран.

Протестующие крики Шемайи потонули в шквале женских голосов. Исаак, Яким и Молчаливая Ханна пытались пробиться в дом, но не смогли. Там было столько женщин, что шагу негде было ступить.

Женщины подняли дверь, навесили ее на петли и закрыли у нас перед носом.

Мы пошли к себе во двор.

— Он что, спятил? — возмущенно спрашивал Иаков.

— Не говори глупостей, — осадил его дядя Клеопа. — Разбойник сорвал с нее покрывало.

— Что такое ее покрывало? — продолжал возмущаться Иаков.

Исаак и Яким, плача, подбежали к нам.

— Какое, ради всего святого, имеет значение то, что он забрал ее покрывало?

— Шемайя старый и упрямый, — сказал Клеопа. — Я его не защищаю. Я просто отвечаю тебе, потому что должен же кто-то тебе ответить.

— Мы ее спасли, — сказал отцу Исаак, утирая слезы.

Иаков поцеловал сына в лоб и прижал к себе.

— Ты поступил хорошо, все вы. И ты, Яким, и ты, и ты, — кивнул он маленьким мальчикам, которые топтались на улице. — Входите же.

Прошел целый час, прежде чем мама вернулась с тетей Есфирью и тетей Саломеей.

Тетя Саломея была в ярости.

— Он послал за повитухой.

— Как он мог?! — закричал Иаков. — Все селение видело. Ничего не случилось. Разбойнику пришлось отпустить ее.

Моя мама плакала, сидя у жаровни.

С улицы доносились крики, в основном женские. Яким и Исаак выскочили на улицу прежде, чем кто-нибудь успел их удержать.

Я не двигался.

Наконец пришла Старая Брурия.

— Повитуха приходила и ушла, — сообщила она. — Пусть будет известно всем и каждому, каждому грубияну и деревенщине, каждому чужаку в этой деревне, который пожелает знать, которому есть дело, который захочет сплетничать об этом, — девушка нетронута.

— Ну, это едва ли новость, — заметила тетя Есфирь. — И ты оставила ее с ним одну?

Старая Брурия жестом показала, что больше ей ничего не оставалось, и пошла в свою комнату.

Молчаливая Ханна, которая видела все, тихонько поднялась и выскользнула за дверь.

Я хотел пойти за ней. Хотел посмотреть, впустит ли Ханну Шемайя. Но я не стал этого делать. Вышла только моя мать, а через минуту она вернулась и кивнула. На этом все и кончилось.

В полдень Шемайя и его работники уехали в холмы. Две служанки и Молчаливая Ханна остались в доме с Авигеей, заперев дверь на засов, как он приказал.

Мы знали, что ему не найти разбойников. Мы молились, чтобы он не нашел их. Он не знал, как вести себя с людьми, вооруженными ножами и мечами. Отряд, который он собрал, состоял из стариков и слабых мужчин, не ушедших в Кесарию.

Ранним вечером Шемайя вернулся. Мы услышали топот копыт — необычный для нашей улицы звук.

Моя мама и тетки подошли к его двери и умоляли впустить их к Авигее. Он не ответил.

Весь следующий день никто не входил и не выходил из дома Шемайи. Его работники собрались под дверью, но потом отправились восвояси, не получив никаких приказаний.

То же самое было и на следующий день.

А тем временем каждые несколько часов из Кесарии приходили вести.

На третий день после нападения разбойников мы получили длинное письмо, написанное рукой Иасона. Его читали в синагоге — в нем говорилось, что люди мирно собрались перед дворцом правителя и никто их не разгоняет.

Это утешило рабби и многих. Хотя некоторые простодушно интересовались, что станет делать правитель, если толпа не разойдется.

Ни Шемайя, ни кто другой из его дома не пришли в синагогу.

На следующий день на заре Шемайя отправился в поле. Никто не открыл дверь, когда женщины постучали. Затем, уже в полдень, Молчаливая Ханна тихонько выскользнула на улицу.

Она пришла к нам и жестами сообщила женщинам, что Авигея лежит на полу. Что Авигея ничего не ест. Что Авигея ничего не пьет. Спустя короткое время она поспешила обратно, опасаясь, что Шемайя вернется и обнаружит ее отсутствие. Она исчезла в доме, и засов был снова задвинут.

Я не знал этого, пока не вернулся с работы в Сепфорисе. Мама рассказала мне все, что сообщила Молчаливая Ханна.

Над домом нависло несчастье.

Иосиф с Брурией ходили туда и стучались. Они действительно были самые старшие в нашей семье, им никто не смел отказать. Однако Шемайя не открыл даже им. И Брурия с Иосифом медленно, поддерживая друг друга, вернулись домой.

Глава 10

На следующее утро мы отправились к рабби все вместе. Женщины, которые были у ручья, дети, которые были там, мы с Иаковом и все остальные, кто все видел. Старая Брурия пошла с нами, и Иосиф тоже, хотя казалось, что ему труднее, чем раньше, идти вверх по холму. Мы попросили раввина о встрече, а затем все вместе пришли в синагогу и закрыли за собой двери.

В синагоге было чисто и тихо. Утреннее солнце лишь слегка прогрело воздух. Иосифа посадили на скамью. Рабби занял свое обычное место на стуле справа от Иосифа.

— Вот до чего дошло, — сказал я, останавливаясь перед рабби. — Авигея, наша родственница, не была обесчещена тем разбойником. Все, здесь присутствующие, видели, что случилось, видели, как она боролась и вырвалась, как ее отнесли домой. И вот прошли дни. Молчаливая Ханна приходит и уходит — и рассказывает, как умеет, что Авигея не ест и не пьет.

Рабби кивнул. Его плечи сгорбились под одеждой. В глазах было сострадание.

— И теперь мы просим только одного, — сказал я, — чтобы ее родственницам, вот этим женщинам, было позволено навестить ее, залечить раны и порезы, которые она получила, когда упала на камни. Мы просим, чтобы им позволили войти к ней и убедиться, что ей дают пищу и питье, как должно. Ее отец не пускает нас. Служанки прогоняют пожилых женщин. Эти служанки подчинялись Авигее. Как теперь они могут о ней заботиться? Мы не сомневаемся: Авигея боится, она плачет и страдает в одиночестве.

— Я все это знаю, — печально сказал рабби. — И вы знаете, что я знаю. Ее отец хотел догнать злодеев, чтобы обагрить кровью свой заржавленный меч. И он не одинок. Эти разбойники побывали в Кане. Нет, они не похитили ни одной женщины, только унесли все, что смогли. Солдаты царя их поймают. В холмы уже отправили когорту.

— Пусть так, — сказал я. — Нас беспокоит наша родственница Авигея.

— Рабби, ты должен заставить его впустить нас, — попросила Старая Брурия. — За девочкой нужен уход. Она может сойти с ума.

— Хуже того, поползли сплетни, — добавила тетя Есфирь.

— Какие еще сплетни? — спросил Иаков. — О чем ты говоришь?

Тетки рассердились на Иакова, однако моя мать вовсе не удивилась.

— Если бы можно было не ходить на рынок, ноги бы моей там не было, — сказала тетя Есфирь.

Мара, жена Иакова, согласно кивнула: она тоже не стала бы туда ходить, если б могла.

— Что же там говорят? — устало спросил рабби. — Что болтают?

— Сплошные домыслы, — сказала тетя Есфирь, — а чего еще ты ждал? Говорят, что она бездельница, что она пела и танцевала для детей, чтобы не работать. Что она привлекала к себе внимание. Красавица Авигея, с ее чудесным голосом! Что она держалась особняком. Что она сняла покрывало, чтобы показать свои волосы. И все в таком духе. Я ничего не забыла? Все это — до последнего слова, до самого последнего слова — неправда! Мы были там и все видели. Она юная, она самая красивая — разве в этом есть ее вина?

Я подошел к скамье и сел рядом с Иосифом. Уперся локтями в колени. Я подозревал, что так говорят, но мне невыносимо было это слышать. Хотелось зажать уши руками.

Негромко заговорила моя мать.

— Шемайя позорит себя своим поведением, — сказала она. — Рабби, прошу тебя, сходи к нему вместе с Брурией, поговорите с ним, пусть к девочке пускают кого-нибудь, пусть она ходит к нам, как прежде.

— К вам? — переспросил рабби. — Думаешь, он позволит ей ходить к вам?

Все в молчании воззрились на него. Я выпрямился и тоже посмотрел на рабби.

Он был печален, как раньше, в его глазах застыло отстраненное выражение, словно он был погружен в свои мысли.

— А почему ей нельзя ходить к нам? — спросила тетя Есфирь.

— Иешуа, — сказал рабби.

Он поднял голову и взглянул на меня, но глаза у него были добрые.

— Что ты сделал у ручья? Что именно ты сделал?

— Как? Почему ты спрашиваешь его? — сказал Иаков. — Он ничего не делал. Он бросился ей на помощь, как и должен поступать брат!

Его прервала тетя Есфирь.

— Она лежала на голой земле, куда бросил ее тот головорез. У нее текла кровь. Она была в ужасе. Иешуа подошел к ней, чтобы помочь подняться. Он дал ей свою накидку.

— А, — произнес рабби.

— Кто-то утверждает иное? — спросил Иаков.

— Кто такое говорит? — возмутилась тетя Есфирь.

— У тебя есть какие-то сомнения? — переспросила Брурия. — Святой Иаким, уж не думаешь ли ты, в самом деле…

— Нет, — сказал рабби. — У меня нет сомнений. Значит, ты помог ей подняться и дал ей свою накидку.

— Да, — ответил я.

— И что же? — спросила Брурия.

— Давайте разберемся во всем по порядку, — сказал рабби. — Какой смысл фарисею говорить с тем, кто решил, что ему не нужны фарисеи, не нужны ессеи, не нужен никто и ничто, кроме старых землевладельцев, как он сам, которые зарывают свое золото в землю? Какой смысл мне идти к его двери?

— И что же теперь? Бедное дитя будет замуровано живьем в четырех стенах, с этим злым стариком, который не в состоянии связать и двух слов, если только не вывести его из себя? — спросила Брурия.

— Ждать — вот что нужно делать, — ответил рабби. — Ждать.

— Девочка должна появляться на людях, — заявила Брурия. — За ней нужен уход, она должна выходить из дома, навещать родственников, разговаривать своим нежным голосом с близкими, снова ходить к ручью в сопровождении родных, она должна приходить и уходить! Как это можно, чтобы она сидела взаперти и никто ее не видел!

— Я все понимаю, Брурия, — угрюмо сказал рабби. — И знаю, что вы ее родственники.

— Сколько еще свидетелей нужно? — спросил Клеопа. — Девочка ничего не сделала. С ней ничего не случилось, за исключением того, что кто-то пытался причинить ей вред, но этот кто-то был остановлен.

— Все свидетели — женщины и дети, — возразил рабби.

— Нет, не все! — возмутился Иаков. — Мы с братом видели все это. Мой брат…

Он умолк, глядя на меня.

Я смотрел ему в глаза. Мне не было нужды говорить что-либо. Он все понял.

— Нет, скажи, что собирался, — настаивала Брурия, переводя взгляд с меня на Иакова и на рабби. — Скажи это вслух.

— Иешуа, — сказал рабби, — если бы только ты не подошел к девушке и не обнял ее…

— Господи помилуй, рабби! — воскликнул Иаков. — Он сделал то, что было естественно. Он проявил сострадание.

Моя мать покачала головой.

— Мы же одна семья, — прошептала она.

— Я знаю это. Но этот человек, Шемайя, не принадлежит к вашей семье, его жена — да, и Авигея тоже. Но он — нет. И этот человек не будет рассуждать.

— Я ничего не понимаю, честное слово, не понимаю, — сказал Иаков. — Прояви терпение. Ты хочешь сказать, этот человек думает, что мой брат обесчестил Авигею?

— Нет, только он вел себя с ней вольно…

— Вел себя вольно?! — воскликнул Иаков.

— Это не я придумал, — сказал рабби. — Я только объясняю, почему этот человек не позволяет вам войти, и поскольку вы родственники, ее единственные родственники в Назарете, я говорю вам: ждите, потому что ждать, пока он передумает, — это единственное, что вам остается.

— А как насчет ее родни в других городах? — спросила Брурия.

— И что — нам написать ее родне в Вифании? — спросил рабби. — В дом Иосифа Каиафы? Пройдут дни, пока дойдет письмо, а у первосвященника и его семьи есть и другие дела, кроме как ехать сюда, надо ли мне напоминать вам об этом? Кроме того, как вам кажется, что могут сделать для нее родичи из Вифании?

Они продолжали говорить — негромко, рассудительно. Иосиф сидел с закрытыми глазами, как будто спал. Брурия осторожно перебирала возможности, словно перед ней был тугой узел, который она может распутать, если проявит достаточно терпения.

Я слышал их голоса, но не понимал ни слова. Я сидел один, глядя на пылинки в солнечном луче, и думал только об одном: я оскорбил Авигею. Я сделал ей еще хуже. В час насилия и бесчестья я сделал ее ношу еще тяжелее. Я. Это было невыносимо.

Наконец я жестом попросил их умолкнуть. Встал с места.

— Что, Иешуа? — спросил рабби.

— Вы знаете, что я принес бы ему свои извинения, — сказал я, — но он никогда не позволит мне извиниться.

— Это так.

— Я мог бы пойти вместе с отцом, и мой отец стал бы его умолять, — сказал я, — но он не позволит нам войти.

— Не позволит.

— Так ют, ты говорил о родственниках. Ты говорил о родственниках в других городах.

— Говорил.

— Со стороны ее матери, с нашей стороны, у нас есть братья в Сепфорисе. Но главное, у нас есть братья в Кане, и ты их хорошо знаешь. Хананель из Каны — твой старинный друг. Он первый, кто приходит на ум, хотя есть и другие. Однако Хананель обладает даром убеждения.

Все закивали, соглашаясь. Все мы знали Хананеля.

Я продолжал, обращаясь к рабби:

— Мы укладывали мраморный пол в его доме в прошлом году, — сказал я. — Во время паломничества я говорил с Хананелем, и ты тоже с ним говорил.

— Да, да, и это был последний раз, — сказал рабби, — когда мы были там все вместе. Хананель называл моего племянника Иасона возмутителем спокойствия и сущим проклятием, если я правильно запомнил.

— Я говорю о нем не из-за Иасона, рабби, — сказал я. — Я говорю о нем в связи с Авигеей. Старик наверняка дома. Мы бы узнали, если б он покинул Кану, чтобы отправиться в Кесарию. И он более близкая родня ей, чем нам.

— Это верно, — согласился Иаков, — но он одинокий старик, у него не осталось сыновей, его внук скитается по миру, одним Небесам ведомо где. Что он может?

— Он может приехать и поговорить с Шемайей, обсудить с ним это дело, — сказал я. — И может написать другим родичам, которых мы не знаем, найти дом, где могла бы жить Авигея. Не умирать же ей с голоду в этой деревне. Она не для того родилась на свет. Авигея может переехать к своим родственникам в Сепфорис, Капернаум или Иерусалим. Хананель узнает, куда лучше. Хананель ученый человек, книжник и судья. Ею услышат, даже если нас никто не слышит.

— Возможно… — пробормотал рабби.

— Я пойду к нему, — сказал я. — Объясню, что случилось. Расскажу ему все, что видел и что сделал. Он все поймет.

— Иешуа, ты храбр, как Даниил, что вложил голову в пасть льва, — сказал рабби, — однако…

— Я пойду к нему. Я меньше чем за час доберусь до Каны. Что он скажет? Не отправит же меня обратно?

— У него острый язык, Иешуа. По сравнению с ним Шемайя покажется полевым цветком. Хананель только и делает, что оплакивает скитающегося где-то внука, и винит в этом Иасона. Иасон, оказывается, виноват в том, что сейчас его внук в Афинах, дискутирует в портике с язычниками.

— Это ничего не значит для меня, рабби, — сказал я. — Пусть он осыплет меня оскорблениями. У него хорошо подвешен язык, и он не переносит таких людей, как Шемайя. Я надеюсь, он вспомнит свою родственницу Авигею.

Иосиф поднял руку.

— Я знаю точно, что он вспомнит свою родственницу Авигею, — тихо сказал он. — Мы старики.

Он умолк, словно потеряв мысль, но затем продолжил, глядя на всех затуманенным взором:

— Мы смотрим, как молодые совершают паломничество, будто они стая птиц, которую мы должны направлять на путь истинный. Я много раз видел, как он улыбается при виде Авигеи. Когда девочки пели, он слушал Авигею. Я видел это сам. А однажды, за чашей вина во дворе Храма, когда мы вместе сидели в последний день праздника, он сказал мне, что слышит ее голос во сне. Это было не так давно. Наверное, года два назад. Кто знает…

Я и сам это видел.

— Тогда я иду, — сказал я. — Я попрошу его подыскать дом для Авигеи, подальше от Назарета, где о ней станут заботиться должным образом, где она обретет покой.

Иосиф взглянул на меня.

— Будь осторожен, сын мой, — сказал он. — Он будет добр к Авигее, но не к тебе.

— Он тебя измучает, — сказал рабби, — будет бесконечно спорить и задавать вопросы. Ему все равно нечего делать в его библиотеке. И он скорбит о потере внука, хотя сам заставил мальчика уйти.

— Так дай же мне оружие для этой битвы, мой господин, — попросил я рабби.

— Ты сам поймешь, что сказать, — ответил он. — Объясни все, как объяснил сейчас. И не позволяй ему выгнать тебя из дома. Если б я пошел с тобой, мы бы сразу сцепились.

— Попроси его написать семье, которую он сочтет наиболее подходящей, — сказал Иосиф. — И когда все приготовления будут сделаны, место для нее найдено, пусть приходит. Тогда и я, и рабби вместе с ним пойдем к Шемайе.

— Да, — подтвердил рабби. — Этот человек не сможет прогнать Хананеля.

— Хананель! Он же сын оскорблений, — пробурчал Иаков себе под нос. — Он как-то сказал мне, когда я строил стены ему же, что он перенес бы Кану камень за камнем, если б мог, чтобы только оказаться подальше от Назарета.

Рабби засмеялся.

— Тогда он, возможно, будет гордиться тем, что спасает возлюбленное дитя из этого жалкого места, — предположила Брурия.

Иосиф улыбнулся и сделал жест в сторону Брурии, словно призывая с ней согласиться.

— Может, это и есть путь к его сердцу, — прошептал он, посмотрев на меня.

Я вышел первым. Для путешествия мне нужны были сандалии покрепче и чистая одежда. Идти было недалеко, однако дул сильный ветер.

Когда я переоделся и готов был идти, мама отвела меня в сторону, хотя все мои братья собирались на работу и смотрели на нее.

— Послушай… то, что ты сделал у ручья… — начала она. — Это был добрый поступок, и не смей думать об этом иначе.

Я кивнул.

— Дело в том, что Авигея просила отца… как и нас. Просила, чтобы он был к тебе благосклонен. Мы не успели поговорить с ней и объяснить, что это невозможно.

— Понятно, — сказал я.

— Я причинила тебе боль?

— Нет, я понимаю. Он почувствовал себя вдвойне опозоренным.

— Да, и он не отличается мудростью и терпением.

А что же она, моя Авигея? Что с ней сейчас, в этот миг, когда солнце заливает шумное селение? Сидит в темной комнате, в которой заточена, и смотрит на тени?

Я взял посох и отправился в Кану.

Глава 11

В Израиле было много писцов. Деревенский писец составлял брачные договоры, документы о продаже, прошения в суд или иудейский Синедрион в Иерусалиме. Писцы составляли письма для всех, кто платил, читали полученные и объясняли непонятные слова. Мой народ почти поголовно умел читать, но письмо требовало особых навыков. Вот почему требовались писцы. В Назарете их было три-четыре.

Но существовали и писцы другого рода — книжники, изучавшие Закон, проводившие годы в библиотеке Храма, знавшие традиции фарисеев. Книжник мог вступить в спор с ессеями, когда те порицали Храм или священников. Книжники наставляли мальчиков, которые приходили в Храм учиться всему, что имело отношение к Закону и Пророчествам, Псалмам и Писанию, а также сотням и сотням других книг.

Хананель из Каны был как раз такой книжник. Он провел юность в Храме, много лет был судьей на судебных разбирательствах, что устраивали от Капернаума до Сепфориса.

Теперь он был стар для подобных дел. Хананель давным-давно приготовился к старости, построив самый красивый и большой дом в Кане. Большим он был потому, что требовалось место для книг, которые исчислялись тысячами. Когда-то в доме жили сыновья и дочери Хананеля. Но все они давно сошли в могилу, и он остался один. Лишь изредка он получал письма от внучки из Иерусалима и, может быть (этого никто не знал наверняка), от внука, который два года назад бежал из дома, не выдержав заведенного в нем порядка.

Иаков и Маленький Иосиф, Маленький Симон, Маленький Иуда, мои братья и племянники, и я тоже — все мы строили дом Хананеля. И это была одна из самых больших радостей за последние годы — укладывать пол из великолепного мрамора, красить стены в сочные красные и темно-синие цвета и украшать бордюрами из цветов и плюща.

Дом был просторный, в греческом стиле, с внутренним двориком, куда выходили двери комнат для удобства тех, кто приезжал к Хананелю: знатных людей из Галилеи, ученых из Александрии, фарисеев и книжников из Вавилона. И в самом деле, дом был полон гостей на протяжении многих лет. Было обычным делом встретить на дороге путников, идущих к Хананелю, чтобы принести ему книги, посидеть в его саду или в комнатах с расписными потолками, поговорить о том, что творится в мире, или о трудных местах Закона.

Однако когда смерть забрала всех, кто здесь жил, когда внучка Хананеля, оставшись бездетной вдовой, переехала в Иерусалим к родне мужа, в доме стало тихо.

Теперь он стал памятником тому, какой могла быть жизнь, — он стоял, словно крепость, на вершине холма над кучкой домов, которая и была селением Каной.

Стоя у железных ворот, которые я сам навешивал вместе с братьями, я окидывал взглядом земли, принадлежавшие Хананелю, — они тянулись, насколько хватало глаз. А за ними, я знал, окружая далекий Назарет, лежали земли Шемайи.

Многие из тех, кто жил в окрестных селениях, работали на этих землях, в этих полях, садах и виноградниках. Однако больше всего оба старика гордились своими оливковыми рощами. Я всюду видел эти рощи, а рядом неизменные миквы, где мылись перед сбором урожая работники, потому что масло должно быть особенно чистым, ибо его отправляли в Иерусалимский храм, продавали благочестивым иудеям в Галилее, Иудее и других областях империи.

Ученики время от времени появлялись у Хананеля, но ходили слухи, что он не отличается терпением.

Войдя в дом, я увидел, что у него как раз один из учеников, юноша по имени Нафанаил. Он сидел у ног старика в самой большой комнате дома, куда можно было попасть из дальнего конца двора. Я почти не знал этого молодого человека. Только встречал иногда во время паломничества.

Я рассматривал обоих издалека, пока сидел в прихожей. Раб старательно омыл мне ноги, я выпил воды из каменной чаши и с благодарностью вернул ее рабу.

— Иешуа, — сказал он вполголоса. — Он в ярости сегодня. Не знаю, для чего он послал за тобой, но будь осторожен.

— Он не посылал за мной, друг, — ответил я. — Пожалуйста, пойди и скажи ему, что мне надо с ним поговорить. Я буду ждать столько, сколько нужно.

Раб ушел, покачивая головой, а я сел, наслаждаясь теплом солнечных лучей, струившихся сквозь высокую решетку над дверью. Мозаичный пол двора был нашей лучшей работой. Я рассматривал его, затем медленно перевел взгляд на пышные деревья в кадках, которые стояли вокруг зеркального пруда.

Никакие языческие нимфы или боги не украшали эти полы и стены — это немыслимо в доме праведного иудея. Лишь разрешенные узоры, круги, завитушки и лилии, которые мы некогда с таким тщанием выкладывали, добиваясь идеальной симметрии.

Все это оставалось под открытым небом, не обещавшим ни капли дождя, на холодном ветру. Но можно было забыть о засухе, глядя на мерцающую гладь пруда, на свежие плоды, орошенные водой из кувшина, принесенного рабом, — и казалось, мир за пределами этого двора вовсе не умирает от жажды. И молодые люди не стекаются сотнями в далекий город Кесарию.

Солнце согрело полы и стены, тепло приятно растекалось по рукам и ногам, хотя я сидел в тени.

Наконец Нафанаил поднялся и вышел, не заметив меня. Ворота, звякнув, закрылись.

Я мысленно помолился и проследовал за рабом через крошечную рощу только что политых фиговых деревьев и пальм в большую библиотеку.

Здесь для меня был приготовлен стул — простой складной стул из кожи и полированного дерева, отличной работы и очень удобный.

Я остался стоять.

Старик сидел за столом на римском стуле со скрещенными ножками, спиной к решетке, среди шелковых подушек и вавилонских ковров. Горы свитков громоздились перед ним, торчали из всех шкафов вокруг. Полки с книгами занимали все стены. На столе стояла чернильница, лежали перья, куски пергамента, восковая табличка. И несколько кодексов — небольших пергаментных книжек в переплетах, которые римляне называли мембранами.

Солнце падало сквозь решетку. Пальмовые ветви шелестели по ней снаружи.

Старик потерял все свои волосы, глаза выцвели и стали почти серыми. Он мерз, хотя в жаровне высоко поднимались языки пламени и напоенный ароматами кедра воздух был хорошо прогрет.

— Подойди ближе, — велел он мне.

Я выполнил приказание. Поклонился.

— Иешуа бар Иосиф, — произнес я свое имя, — пришел из Назарета, чтобы навестить тебя, мой господин. Я благодарен за то, что ты принял меня.

— Чего тебе надо? — спросил он.

Голос его на этих словах неожиданно сорвался.

— Ну, говори же! Отвечай.

— Дело касается нашего родственника, мой господин, — сказал я, — Шемайи бар Хиркануса и его дочери Авигеи.

Он откинулся или, если сказать точнее, рухнул на кучу покрывал. Отвернулся, подтянул к себе одеяло и закутался в него.

— Какие новости ты принес о Кесарии? — спросил он.

— Ничего такого, мой господин, чего не было бы известно в Кане. Евреи собрались там, и с тех пор прошло уже много дней. Пилат не выходит, чтобы поговорить с народом. Народ не уходит. Вот последнее, что я слышал, покидая Назарет.

— Назарет, — сердитым шепотом повторил он, — где детей закидывают камнями по наговору других детей.

Я опустил голову.

— Иешуа, сядь на стул. Не стой передо мной, как слуга. Ты ведь не полы мне пришел чинить, правда? Ты пришел по делу нашей семьи.

Я подошел к стулу и медленно сел, как он велел мне. Я поднял глаза. Он сидел выше меня, на подушках, и я видел, что рука у него сухая и тонкая, а кости на лице обтянуты кожей.

Воздух здесь, рядом с жаровней, был опьяняюще теплым. Таким же, как солнечный свет у меня на лице и затылке.

— Мой господин, я пришел по щекотливому делу, — сказал я.

— Этот дурак Иасон, — перебил он меня, — племянник Иакима, тоже в Кесарии?

— Да, мой господин, — ответил я.

— И он пишет оттуда?

— Только то, о чем я рассказал тебе, мой господин. Этим утром я разговаривал с рабби.

Ответом мне было молчание. Я ждал.

— Мой господин, что именно ты хочешь узнать? — наконец решился я спросить.

— Только одно, — сказал он. — Слышал ли он что-нибудь о моем внуке Рувиме. Говорил ли он с моим внуком Рувимом. Я не стану унижаться, задавая подобный вопрос этому негодяю, но тебя спрошу здесь и сейчас, наедине, под крышей моего дома. Не рассказывал ли этот жалкий греческий бродяга о моем внуке Рувиме?

— Нет, мой господин. Я знаю, что они друзья. Это все, что мне известно.

— А мой внук может прямо сегодня жениться — в Риме или Антиохии, или где он там еще, жениться на иностранке, чтобы досадить мне.

Он уронил голову на грудь. Выражение его лица изменилось. Казалось, он забыл о моем присутствии или ему стало все равно, кто я, если это вообще его волновало.

— Я сам виноват, — продолжал он. — Я виноват, что между нами пропасть, между мной и той женщиной, на которой он женится, и плодом ее чрева, я во всем виноват.

Я ждал.

Он повернулся и взглянул на меня, словно очнувшись ото сна.

— И ты хочешь поговорить со мной об этой бедной девочке Авигее, которую разбойники опрокинули на землю и так напугали?

— Да, мой господин, — сказал я.

— Зачем? Зачем приходить с этим ко мне? И почему ты? И что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил он. — Думаешь, я не скорблю вместе с ней? Не сочувствую человеку, у которого такая красавица дочка, с таким звонким смехом, которая так умеет петь и вести беседу. Я видел ее у Храма из года в год, видел, как она растет. И чего ты хочешь от меня?

— Прошу прощения, мой господин, что причиняю тебе горе…

— Перестань и продолжай. Ради чего ты здесь, Иешуа Безгрешный?

— Мой господин, девушка умирает, заточенная в родном доме. Она не ест и не пьет. Хотя девушка не пострадала, если не считать оскорбления, нанесенного ей и ее отцу.

— Дурак, — с отвращением бросил старик. — Посылать за повитухой для родной дочери! Не верить слову родной дочери!

Я ждал.

— Ты знаешь, почему мой внук отправился в Рим, Иешуа бар Иосиф? Этот сумасшедший, Иасон, не сказал тебе?

— Нет, мой господин. Он никогда не говорил об этом.

— Но ты знаешь, что он ушел.

— Знаю, но не знаю причины, — пояснил я.

— Потому что хотел жениться, — сказал старик.

Глаза его заблестели, и он отвернулся.

— Он хотел жениться, и не на дочери иерусалимского семейства, на которое указал я, а на деревенской девушке, прелестной деревенской девушке. Авигее.

Я опустил глаза и сидел неподвижно. Я ждал.

— Ты не знал об этом?

— Нет, мой господин, никто мне не говорил, — сказал я. — Возможно, никто и не знает.

— О, они все знают, — возразил он. — Иаким знает.

— Гм… Точно?

— Да, конечно, он знает, с самого начала знал, а мой внук сам, без моего благословения, ходил просить Шемайю, хотя в то время девочке было всего тринадцать лет, — взволнованно сказал он.

Он не мог усидеть на месте, глаза его блуждали.

— А я сказал: нет, ты не женишься на ней, не женишься на такой маленькой девочке, не сейчас, и не из Назарета, и мне плевать, что ее отец богат, что ее мать была богата, что она сама богата. Мне плевать, потому что ты женишься на девушке по моему выбору, на своей родственнице из Иерусалима. И вот к чему это привело! А ты пришел поговорить об этом.

Он снова перевел на меня взгляд, словно видел впервые. Я старался не смотреть на него.

— Все еще разыгрываешь из себя деревенского дурачка, как я погляжу, — сказал старик.

Он всматривался в меня так, будто хотел запомнить черты моего лица.

— Мой господин, не мог бы ты написать для Авигеи письмо? Письмо нашей родне в Иерусалиме или Сепфорисе? Туда, где согласятся ее принять, предложат ей дом, где она сможет жить? Девушка невинна. Девушка умна. Девушка мила и изящна. Девушка скромна.

Он удивился. Потом засмеялся.

— Почему ты думаешь, что Шемайя отпустит ее?

— Мой господин, если бы ты нашел подходящее место, написал бы письмо, положив начало этому делу, если бы ты сам, Хананель-судья, пришел к нам, то вместе с рабби и моим отцом Иосифом мы бы наверняка смогли устроить так, чтобы Авигея благополучно отправилась куда-нибудь подальше от Назарета. Никто не может отказать раввину Назарета. Шемайя не сможет отказать старейшинам Назарета. Нелегко отказать Хананелю из Каны, несмотря на то, что случилось раньше, — я не знаю, знает ли Шемайя что-нибудь о твоем внуке и о том, что между вами произошло.

— Он был согласен на этот брак, — последовал смущенный ответ. — Шемайя был согласен, пока мой внук не признался, что не получил у меня ни благословения, ни разрешения на брак.

— Мой господин, кто-то должен что-то сделать ради спасения этого ребенка. Она умирает.

Я поднялся.

— Скажи мне, к кому пойти, к какой родне в Сепфорисе, — сказал я. — Дай мне письмо к ним. Укажи дом. Я пойду, куда ты скажешь.

— Успокойся, — сказал он насмешливо. — Сядь. Я найду для нее подходящее место. Я знаю такое. Даже несколько.

Я вздохнул и прошептал краткую благодарственную молитву.

— Скажи мне, о благочестивейший, — сказал он, — почему бы тебе самому не посвататься к девушке? И не говори мне, что она слишком хороша для плотника. Сейчас она не хороша ни для кого.

— Она хороша, — сказал я. — Она непорочна.

— Но ответь мне, сын Марии из дома Иоакима и Анны. Я всегда хотел знать. Человек ли скрывается под этими одеждами? Мужчина ли? Ты меня понимаешь?

Я смотрел на него и чувствовал, как лицу становится горячо. Меня начала бить дрожь, но не так сильно, чтобы это было заметно. Я не стал отводить взгляд.

— Ты человек, как другие люди? — спрашивал он. — Ты ведь понимаешь, о чем я спрашиваю. О, вовсе не потому, что ты не женат. Пророк Иеремия никогда не был женат. Но если память меня не подводит, — а она меня никогда не подводит, — я прекрасно помню, какие разговоры велись здесь, — не в этом доме, в другом, — при твоем деде Иоакиме. Будто ангел, возвестивший о твоем рождении твоей потрясенной юной матери, был не просто кто-то из ангелов Небесных, а не кто иной, как сам архангел Гавриил.

Мы молча смотрели друг на друга.

— Гавриил, — повторил он, вздернул подбородок и поднял брови. — Сам архангел Гавриил. Он пришел, чтобы говорить с твоей матерью и больше ни с кем, за исключением, как всем известно, пророка Даниила.

Лицо мое горело от гнева, пекло в груди. Жарко было даже ладоням.

— Ты выжал меня, как виноградину, мой господин, — сказал я, — сжав двумя пальцами.

«И я знаю, что, когда меня вот так вынуждают, я могу наговорить странных слов, которые даже не приходят мне на ум, когда я работаю, которые я не произношу даже наедине с собой… или во сне».

— Именно так, — сказал он. — Потому что я тебя презираю.

— По всей видимости, так, мой господин.

— Почему же ты снова не вскакиваешь со стула?

— Я остаюсь, потому что пришел с поручением.

Он рассмеялся, страшно довольный. Стиснул пальцы под подбородком, огляделся. Но смотрел он не на кипы книг, не на солнечные пятна на оконном переплете и мраморном полу, не на тонкие струйки дыма, поднимающиеся от медной жаровни.

«Что нужно, чтобы выкупить Авигею?»

— Что ж, ты, очевидно, любишь это дитя? — спросил он. — Либо так, либо ты дурак, как говорят люди, хотя, должен заметить, лишь некоторые.

— Что нужно сделать, чтобы ей помочь?

— Ты не хочешь узнать, почему я тебя презираю? — спросил он.

— А ты хочешь, чтобы я это знал?

— Я знаю все, что о тебе рассказывают.

— По всей видимости, так.

— Обо всех странностях, какие произошли при твоем рождении, о бегстве твой семьи в Египет, о страшном избиении младенцев в Вифлееме этим сумасшедшим, который называл себя царем, обо всем, что ты умеешь делать.

— Обо всем, что я умею делать? Я клал этот мраморный пол, — сказал я. — Я плотник. Вот что я умею делать.

— Именно так, — сказал он. — Именно поэтому я тебя презираю. И любой презирал бы, если бы помнил то, что помню я!

Он поднял палец, словно наставляя ребенка.

— Рождение Самсона было предсказано, однако не архангелом Гавриилом, а обычным ангелом. И Самсон был человеком. И мы знаем его великие подвиги и из поколения в поколение передаем память о них. Где же твои великие подвиги? Где горы трупов поверженных тобою врагов, где руины языческих храмов, павших от твоей мощной длани?

Мой гнев стал слепой яростью. Я встал и отшвырнул в сторону стул, хотя не собирался этого делать. Я стоял перед ним, но не видел ни его, ни комнаты.

Казалось, я припоминаю что-то давно забытое. Только это не было воспоминанием. Нет, это было нечто совсем другое.

«Языческие храмы, где твои языческие храмы…»

Где-то вне времени и пространства я увидел храмы, которые обрушивались в облаках пыли, клубящейся, словно тучи в грозовом небе, — с оглушительным грохотом они все рушились и рушились, рассыпаясь на глазах, как бесконечно поднимаются и падают вниз морские волны.

Я закрыл глаза. Каким ясным было это видение, если бы не воспоминания о детстве в Александрии, о римских процессиях, направляющихся к языческим идолам под гул барабанов и дрожь ритуальных трещоток, — лепестки роз кружатся в воздухе. Я слышал пение женщин, видел, как золоченый идол движется впереди под колышущимся балдахином… Но видение вернулось, сметая воспоминания, как девятый вал, и это было что-то колоссальное, темное, так что мир содрогнулся, словно горы вокруг великих морей задрожали, изрыгая огонь, и рассыпались алтари. Разлетелись на кусочки.

Все исчезло. Я снова был в комнате.

Я поднял глаза на старика. Кожа да кости. В нем не было ничего низменного. Как будто лилию придвинули к жаровне, и она увяла и высохла.

Я вдруг ясно представил, как он несчастен, сколько он провел в этом доме одиноких лет, полных скорби по тем, кого он потерял, представил, что глаза уже не видят, пальцы не слушаются, разум туманится и гаснет надежда.

«Невыносимо».

Гул зазвучал у меня в ушах, казалось, он исходил из всех комнат этого дома и из всех комнат всех домов, где жили люди — больные, усталые, страдающие.

«Невыносимо».

Но я могу это вынести. И вынесу.

Я долго смотрел на него, но только сейчас понял, как он тоскует. Он беззвучно умолял меня.

— Подойди ко мне.

Я сделал шаг, потом еще один. Он взял меня за руку. Какой шелковистой на ощупь оказалась его ладонь, кожа совсем тонкая. Он поднял на меня глаза.

— Когда тебе было двенадцать лет, — сказал он, — тебя привели в Храм, чтобы представить Израилю, и я был там. Я был одним из тех книжников, которые задавали вопросы тебе и другим мальчикам. Ты помнишь меня?

Я не ответил.

— Мы задавали вопросы тебе и всем мальчикам о Книге Самуила, это ты помнишь?

Он осторожно подбирал слова, вцепившись в мою руку.

— Мы говорили об истории царя Саула, после того как он был помазан на царствие пророком Самуилом… но до того, как кто-либо узнал, что Саулу назначено быть царем…

Он замолчал и провел языком по пересохшим губам. Но глаза его были прикованы ко мне.

— Саул, как ты помнишь, повстречал на дороге бродячих пророков, и Святой Дух сошел на Саула, и Саула охватил восторг, и Саул пророчествовал среди них. И они смотрели на это, и они видели это, и один из них спросил: «Неужто и Саул среди пророков?»

Я ничего не говорил.

— Мы просили вас, мальчиков, подумать над этой историей и ответить, что имел в виду этот человек, когда спрашивал Саула: «Неужто и Саул среди пророков?» Все мальчики быстро отвечали, что пророки происходили из семей пророков, а Саул — нет, и поэтому задать подобный вопрос было вполне естественно.

Я хранил молчание.

— Твой ответ, — продолжал он, — отличался от других. Ты помнишь? Ты сказал, что такой вопрос был оскорблением. Оскорблением со стороны тех, кто никогда не ведал пророческого экстаза и силы Святого Духа, тех, кто завидовал познавшим их. Тот человек говорил с насмешкой: «Кто ты такой, Саул, и какое у тебя право быть среди пророков?»

Он всматривался в меня, все так же крепко держа за руку.

— Ты помнишь?

— Помню, — ответил я.

— Ты сказал: «Люди издеваются над тем, что не в силах понять. Они страдают от своей тоски по непостижимому».

Я молчал.

Он вытащил из-под одеяла другую руку и теперь держал мою обеими руками.

— Почему ты не остался с нами в Храме? Мы умоляли тебя остаться. — Он вздохнул. — Подумай, что бы ты смог сделать, если бы остался и учился, подумай, каким мальчиком ты был! Если бы только ты посвятил свою жизнь тому, что написано, подумай, чего бы ты смог достичь. Я был от тебя в таком восторге, и все мы — и Старый Берехия, и Шеребия из Назарета — как мы полюбили тебя, как хотели, чтобы ты остался. А чем ты стал! Плотник из артели плотников. Людей, которые делают полы, стены, скамейки и столы.

Я хотел было осторожно высвободить руку, но он не отпускал ее. Я медленно обошел его и увидел, как светится его обращенное вверх лицо.

— Мир поглотил тебя, — произнес он с горечью. — Ты покинул Храм, и мир поглотил тебя. Так всегда бывает в миру. Он поглощает все. Трава прорастает на руинах селения, пока от них ничего не остается, и деревья вырастают на камнях, где некогда стояли красивые дома, похожие на этот. Все книги рассыпаются в прах. Видишь крупицы пергамента на моей одежде? Мир поглощает Слово Божие. Ты должен был остаться и изучать Тору! Что сказал бы твой дед Иоаким, узнай он, кем ты стал?

Он откинулся на спинку стула. Он отпустил меня. Рот его насмешливо скривился. Он смотрел на меня из-под седых бровей, хмуро сведенных к переносице. Он махнул рукой, чтобы я уходил.

Я остался на месте.

— Почему же мир поглощает Слою Божие? — спросил я.

Он не услышал гнева в моем голосе.

— Почему? — настаивал я. — Разве мы не избранный народ, не свет для других народов? Разве мы не радостное спасение для всего мира?

— Да, мы именно это! — ответил он. — Наш Храм самый великий храм империи. Кто этого не знает?

— Наш Храм один из тысячи храмов, мой господин, — возразил я.

И снова вспышка, похожая на воспоминание, забытое воспоминание о каком-то волнующем миге. Только это не было воспоминанием.

— Тысячи храмов, разбросанных по миру, — сказал я, — и каждый день приносятся жертвы тысяче богов от края империи и до края.

Он пристально смотрел на меня.

— Все это творится вокруг нас, — продолжал я, — в земле Израиля. Это происходит в Тире, Сидоне, Ашкелоне, это происходит в Кесарии Филиппа, это происходит в Тверии. И еще в Антиохии, Коринфе, Риме, в бескрайних северных лесах и на вересковых пустошах Британии.

Я перевел дух.

— Действительно ли мы свет для других народов, мой господин? — спросил я.

— Какое отношение это имеет к нам?

— Какое отношение? Египет, Италия, Греция, Германия, Азия — что все это? Это же мир, мой господин. Какое отношение он имеет к нам, тот самый мир, для которого мы должны быть светом, мы, наш народ?!

Он разгневался.

— О чем ты говоришь?

— Вот где я живу, мой господин, — сказал я. — Не в Храме, а в мире. И в мире я учусь тому, что есть мир, и тому, чему учит мир, — я в миру. Этот мир сделан из дерева, камня и железа, и я работаю в нем. Нет, не в Храме. В мире. И я изучаю Тору, и я молюсь со всеми, и на праздники я прихожу в Иерусалим, чтобы предстать перед Богом — в Храме, — но все это в мире, все без исключения. В мире. И когда мне придет время сделать то, ради чего меня послал Господь в этот мир, мир, который принадлежит Ему, этот мир из дерева, камня и железа, травы и воздуха, Он откроет мне, что делать. И что только этот плотник построит для мира в тот день, ведомо одному лишь Господу, и Господь откроет мне это.

Он лишился дара речи.

Я отошел от него на шаг. Повернулся и стал смотреть, как пылинки пляшут в лучах полуденного солнца. Казалось, в солнечной пыли колышутся какие-то зыбкие видения и кто-то управляет ими…

Словно комната наполнилась какими-то существами, биением их сердец, но сердца эти невидимы или даже не сердца вовсе. Не такие, как мое сердце или его, из плоти и крови.

Листья шелестели за окном, по блестящему полу тянуло холодом. Я отстранился и в то же время стоял перед ним, под его крышей, повернувшись к нему спиной. Я уплывал и в то же время был привязан к этому месту, и мне это нравилось.

Гнев покинул меня.

Я повернулся и посмотрел на него.

Он был спокоен и зачарован. Он сидел, сосредоточенный, закутанный в одеяло, и глядел на меня издалека.

Когда он заговорил, это был шепот.

— Все эти годы, — сказал он, — когда я наблюдал за тобой, приходя в Иерусалим, я задавался вопросом: «О чем он думает? Что он знает?»

— Ты получил ответ?

— Я обрел надежду, — прошептал он.

Я поразмыслил над его словами и медленно кивнул.

— Я напишу письмо сегодня же днем, — сказал он. — У меня есть ученик, который пишет под мою диктовку. Мои родственницы в Сепфорисе получат письмо сегодня же вечером. Они вдовы. Они добры. Они будут рады ее принять.

Я поклонился и сложил ладони, чтобы выказать свою благодарность и уважение. Я собрался уходить.

— Вернись через три дня, — сказал он. — Я получу ответ от них или кого-нибудь еще. Он у меня уже будет. И я пойду с тобой навестить по этому делу Шемайю. А если ты сам увидишь девушку, передай ей, что вся ее семья, все мы, просим за нее.

— Благодарю тебя, мой господин, — сказал я.

Я быстро шагал по дороге на Сепфорис.

Я хотел быть со своими братьями, приняться за работу. Укладывать камни, месить цемент, строгать доски и забивать гвозди. Я хотел чего угодно, лишь бы оказаться подальше от этого человека с его умными речами.

Однако что он сказал такого, чего не говорили мне, пусть иными словами, мои братья, чего не говорил мне Иасон? Да, у него были на то особые права, он был богат и самонадеян, и он мог помочь Авигее.

Однако остальные задавали мне те же самые вопросы. Они все говорили об одном и том же.

Мне не хотелось думать об этом. Не хотелось перебирать в уме то, что он сказал, что я увидел и почувствовал. И больше всего мне не хотелось задумываться над тем, что я ему сказал.

Но когда я достиг города с его вездесущими голосами, с его чудесами, которые привлекают многих и шумно выставляются напоказ, у меня родилась одна мысль.

Она была необычная, как и разговор, который только что состоялся.

Я наделся, что начнется дождь, посматривал на небо и деревья, прислушивался к ветру, который нес с собой холод, и хотел ощутить на лице первые капли.

Но наверное, я ждал и чего-то еще. Чего-то такого, что и в самом деле надвигалось. Должно было надвигаться. Здесь, вокруг меня, становилось все больше признаков его приближения. Они накапливались, нагнетались — признаки чего-то неизбежного, вроде дождя, о котором все мы молились, однако гораздо более необъятного, чем дождь, на достижение чего потребовались десятилетия моей жизни, годы, отмеченные праздниками и новолуниями, и даже часы и минуты, даже секунды, все до единой.

Глава 12

На следующее утро Старая Брурия и тетя Есфирь попытались передать весточку Авигее, но не преуспели в этом.

Когда к вечеру мы вернулись из города, пришла Молчаливая Ханна. Теперь она сидела, жалкая и маленькая, и дрожала подле Иосифа, который гладил ее склоненную голову. Она была похожа на крошечную женщину под своими шерстяными покрывалами.

— Что это с ней? — спросил Иаков.

— Она говорит, Авигея умирает, — ответила моя мама.

— Дайте мне воды омыть руки, — попросил я. — Мне нужен пергамент и чернила.

Я сел и положил на колени доску. Взялся за перо, удивляясь тому, насколько это трудно. Прошло уже много времени с тех пор, как я что-то писал, на пальцах были мозоли, и рука казалась загрубевшей и неверной. Неверной.

Какое удивительное открытие.

Я опустил перо в чернила и нацарапал несколько слов, просто и быстро, очень мелкими буквами.

«Ты ешь и пьешь теперь, потому что я говорю тебе, что ты должна. Ты поднимаешься и пьешь столько воды, сколько можешь, потому что я говорю тебе, что ты должна. Ты ешь то, что можешь. Я делаю все, что могу, тебе в помощь, а ты делаешь это для меня и для тех, кто тебя любит. Те, кто тебя любит, шлют письма тем, кто тебя любит. Скоро ты уедешь отсюда. Ничего не говори отцу. Делай так, как я тебе велю».

Я подошел к Молчаливой Ханне и отдал ей пергамент. Все свои слова я подкреплял жестами.

— От меня Авигее. От меня. Ты отдашь это ей.

Она замотала головой. Пришла в ужас.

Я зловещим жестом изобразил мрачного Шемайю. Указал на свои глаза.

— Он не сможет это прочесть. Видишь? Смотри, какие маленькие буквы! Ты отдашь это Авигее!

Она поднялась и поспешно выбежала.

Проходили часы. Молчаливая Ханна не возвращалась.

Однако всех нас вырвали из полудремы крики с улицы. Мы выскочили из дома и обнаружили, что сигнальные огни только что передали новость: мир в Кесарии.

Понтий Пилат отправил приказ в Иерусалим вынести оскорбительные знамена из Святого города.

Вскоре улица была освещена так же ярко, как в ту ночь, когда уходили мужчины. Люди выпивали, танцевали, пожимали друг другу руки. Хотя никто не знал подробностей и никто не ожидал их узнать. Огни сообщали, что люди возвращаются по домам.

В доме Шемайи не было признаков жизни, даже свет лампы не пробивался под дверью, даже окно не хлопнуло.

Мои тетушки воспользовались всеобщим ликованием, чтобы постучаться в его дверь.

Ничего из этого не вышло.

— Молись, чтобы Молчаливая Ханна спала рядом с ней, — сказала моя мать.

Рабби позвал нас в синагогу возблагодарить Господа за мир.

Однако никто не мог успокоиться до следующего дня, когда в Назарет вернулся Иасон и еще несколько человек, нанявшие лошадей.

После работы мы побросали свои котомки, накормили животных и отправились в синагогу, чтобы помолиться и послушать рассказ о том, что произошло.

Как и в предыдущий раз, толпа оказалась слишком велика для синагоги. Люди зажигали факелы и лампы на улице. Небо быстро темнело.

Я заметил в толпе Иасона, которого распирало от волнения, он изо всех сил махал своему дяде. Но его умоляли задержаться и рассказать историю всей деревне.

Наконец из синагоги вытащили скамьи, установили на склоне холма, и вскоре примерно полторы тысячи мужчин и женщин собрались под открытым небом, зажигая факел от факела, пока Иасон пробирался на почетное место в сопровождении товарищей.

Я нигде не видел Молчаливой Ханны. Шемайи, разумеется, здесь тоже не было, и, конечно, не было видно Авигеи. Но потом стало трудно что-либо разглядеть.

Люди обнимались, пожимали друг другу руки, целовались, танцевали. Дети были вне себя от восторга. А Иаков плакал. Мои братья привели Иосифа и Алфея. Некоторые старики тоже появились с опозданием.

Иасон ждал. Он стоял на скамье, обнимая товарища, и только когда факелы разгорелись, ярко освещая их обоих, я увидел, что это внук Хананеля Рувим.

Моя мама тоже узнала его, и мы шепотом передавали друг другу эту весть, стоя рядом в толпе.

Я не рассказывал им о том, что сообщил мне Хананель. Я даже не спросил рабби, почему он не предупредил меня, что внук Хананеля однажды сватался к Авигее.

Однако все знали, как старик целых два года горевал о своем потерянном внуке, который отправился за границу, и вскоре имя Рувима бар Даниэль бар Хананеля произносили шепотом повсеместно.

Это был красивый человек, облаченный в льняные одежды, с ухоженной бородкой и умащенными волосами, как у Иасона, хотя оба они основательно пропылились после долгого тяжелого пути, но, кажется, это их не беспокоило.

Наконец уже целое селение кричало, требуя, чтобы они все рассказали.

— Шесть дней, — провозгласил Иасон, вскинув пальцы, чтобы мы могли сосчитать. — Шесть дней мы стояли перед дворцом правителя и требовали, чтобы он убрал свои бесстыдные и богохульные изваяния из нашего Святого города.

Восторженные и одобрительные крики слились в негромкий гул.

— «О, но это же оскорбит нашего великого Тиберия», — сказал нам тот человек, — кричал Иасон. — А мы ему: «Раньше он всегда уважал наши законы». Представьте, изо дня в день мы были тверды, и все больше и больше мужчин и женщин приходило, чтобы присоединиться к нам. Представьте, сколько народу было в Кесарии! Во дворец правителя входили и выходили люди, относили наши прошения, и посланцев не успевали прогнать, как они возвращались и подавали прошения снова и снова, пока наконец правитель не был сыт ими по горло.

И все это время продолжали прибывать солдаты, они стояли на посту у всех ворот, у каждой двери и вдоль стен, которыми обнесен мощеный двор перед судейским местом.

Толпа взревела, не успел он договорить, однако Иасон жестом велел замолчать.

— Наконец, сидя во дворце перед огромной толпой, он объявил, что знамена не будут сняты. И сделал знак солдатам наступать на нас с оружием! Мечи были вытащены из ножен. Ножи взметнулись в воздух. Мы видели, что со всех сторон окружены его людьми, видели прямо перед собой свою смерть…

Он замолчал. И когда толпа забормотала, закричала и под конец взревела, снова жестом потребовал тишины.

— Но разве мы забыли совет наших старейшин? Разве нам надо было напоминать, что мы мирные люди? Надо было предупреждать, что от римских солдат зависит наша жизнь, сколько бы нас ни собралось?

Крики доносились со всех сторон.

— Мы бросились на землю, — крикнул Иасон. — Прямо на землю упали мы, склонили головы и обнажили шеи перед мечами — все до единого. Сотни сделали это, верно вам говорю. Тысячи. Мы обнажили шеи, все до единого, до последнего человека, бесстрашно и безмолвно, и те, кого оставили говорить, сказали правителю то, что он уже знал: что мы скорее умрем — все, до последнего человека, стоя вот здесь на коленях! — чем будем смотреть, как нарушают наши законы и попирают наши традиции.

Иасон сложил руки на груди и обвел толпу взглядом, пока звучали крики, перерастающие в общую песнь ликования. Кивая и улыбаясь, он помахал маленьким мальчикам, которые галдели у его скамьи. И Рувим стоял рядом, сияя от радости, как и Иасон.

Мой дядя Клеопа плакал, и плакал Иаков. Все мужчины плакали.

— И что же сделал великий римский правитель, глядя на такое представление? — продолжал выкрикивать Иасон. — При виде живого доказательства, что столько людей готовы отдать свою жизнь, защищая наши священные законы, он приказал солдатам убрать оружие, приставленное к нашим шеям, убрать все клинки, сверкающие на солнце здесь и там. «Они не умрут! — провозгласил он. — Не умрут благодаря их смирению! Я не пролью их кровь, ни единой капли! Подать сигнал. Пусть солдаты снимут знамена со стен их святого города!»

Раздались крики благодарности, радостные возгласы и молитвы. Люди опускались в траву на колени. Шум был такой сильный, что уже невозможно было услышать ни Иасона, ни Рувима, ни кого-либо еще.

Руки тянулись к небу, люди снова танцевали, зарыдали женщины, словно только сейчас смогли опуститься на землю и дать волю своим страхам, упав друг другу в объятия.

Рабби, который стоял у вершины холма рядом с Иасоном, склонил голову и начал молитву, однако мы не слышали его. Люди распевали благодарственные псалмы. Обрывки мелодий и молитв разносились вокруг.

Маленькая Мария рыдала на груди моего дяди Клеопы, своего свекра, Иаков обнимал жену, безмолвно целуя ее в лоб, пока слезы заливали ему лицо. Я притянул к себе Маленького Исаака, и Якима, и остальных детей-обожателей Авигеи, которые были сейчас с нами, хотя это означало, что ни Молчаливой Ханны, ни Авигеи здесь нет, они не пришли даже ради такого случая.

Все мы целовали друг друга. Передавали из рук в руки мехи с вином. Люди обсуждали, на что это было похоже и как все происходило, а Иасон и Рувим пытались выбраться из толпы, осажденные теми, кто желал узнать все подробности, хотя оба выглядели совершенно измотанными и готовыми упасть и заснуть, как только представится такая возможность.

Иосиф стиснул руки мне и Иакову. Наши братья и их жены образовали круг, маленькие дети стояли в середине. Мама обняла меня за плечи, прижавшись щекой к моей спине.

— «Не жертвы и не подношения желаешь Ты, Господь, — произнес Иосиф, — но ушей, открытых словам, какие Ты дал нам. К всесожжению Ты не благоволишь. И скажу я: „Вот он я, Твои заповеди мне написаны на скрижалях. В исполнении воли Твоей моя жизнь, мой Бог, Твой закон в сердце моем. Провозгласил я деяния Твои великому собранию…“»

Мы еще долго шли до дома.

На улице было полно гуляк, а люди все прибывали — они тоже взяли лошадей, чтобы ускорить трудный переход, — и мы слышали громкие крики тех, кто подъезжал к Назарету.

Вдруг с нами поравнялся Иасон. Сияющий, пахнущий вином, он положил руку на плечо Иакову.

— Твои мальчики вели себя прекрасно, они стояли с нами и были тверды, оба, Менахем и Шаби. Все мужчины вашего дома были тверды. Сила и Леви, само собой, я этого и ожидал, и маленький Шаби, и юный Клеопа, все…

И он пошел дальше, целуя Иакова, моих дядюшек, целуя воздетые в благословении руки Иосифа.

Мы дошли до ворот в наш двор, когда нас догнал Рувим из Каны, он хотел уйти от Иасона, но тот его не отпускал. Они передавали друг другу мех с вином и предложили его нам. Я отказался от вина.

— Почему ты не счастлив? — спросил меня Иасон.

— Мы счастливы, все мы счастливы, — возразил я. — Рувим, сколько лет, сколько зим. Войди в дом, отдохни немного.

— Нет, он идет ко мне, — сказал Иасон. — Мой дядя и слышать не хочет, что он ночует не у нас. Рувим, да что с тобой такое, не можешь же ты скакать в Кану прямо сейчас.

— Но я должен, Иасон, ты же знаешь, что я должен, — сказал Рувим.

Он обвел взглядом всех, собираясь уйти и кивая нам на прощание.

— Мой дед не видел меня два года, — сказал он.

Иосиф ответил кивком на кивок Рувима. Другие старики тоже закивали.

Иасон пожал плечами.

— Только не приходи ко мне завтра, — сказал он, — и не рассказывай печальную историю о том, как ты проснулся и обнаружил, что находишься… в великом городе Кане!

Молодежь вокруг засмеялась.

Рувим словно растворился в тени, среди тех, кто хотел похлопать Иасона по плечу и пожать ему руку, и всей этой суете не было конца.

Наконец, попрощавшись уже раз пятьдесят, мы отправились домой.

Старая Брурия ушла с собрания раньше, она раздула угли, и в воздухе стоял аромат горячей похлебки, густой и аппетитный.

Помогая Иосифу занять его место у стены, я увидел Молчаливую Ханну.

Среди общей суеты она стояла столбом, глядя на меня одного, как будто мимо нее не мелькали то и дело люди.

Она казалась усталой и постаревшей, по-настоящему старой, словно древняя старуха, худенькой, ссутулившейся. Она держалась за края своей накидки, стиснув руки в кулаки, словно висела на веревке над морем. Она отрицательно покачала головой. То был медленный, полный отчаяния жест.

— Ты отдала ей письмо? — спросил я. — Она прочитала?

На ее лице не было никакого выражения. Она сделала какой-то жест правой рукой, повторяя его снова и снова, как будто что-то писала по воздуху.

— Она передала письмо Авигее, — сказала мама. — Она не знает, прочитала ли его Авигея.

— Ступайте сейчас к его дому, — посоветовала Старая Брурия. — Ты, Клеопа, иди! И возьми с собой невестку. Идите прямо сейчас и постучите. Скажите ему, что вы пришли сообщить новости.

— Все, кто проходил мимо, стучали в его дверь, — сказал Иаков. — Иасон — прямо сейчас, когда мы входили в дом. На сегодня хватит. Может быть, старый дурак сам выйдет. Этот шум все равно не даст ему заснуть.

— А все-таки мы могли бы достучаться до него, — сказал Клеопа. — Все вместе, с танцами, потягивая вино, мы могли бы просто вынести дверь, а затем, конечно, извинились бы, сказали бы, что нам очень жаль, ну а потом…

Он умолк. Ни у кого из нас не хватило бы духу на такое.

— Сегодня неподходящая ночь, чтобы рассказать обо всем Иасону, — сказал Иаков. — Но завтра мы сможем рассчитывать на него, если придется вышибать дверь.

Все согласились. Мы знали, что его дядя, раввин, расскажет ему все.

Глава 13

На следующий день работы не было. Был праздник, всеобщее ликование и вознесение благодарностей Господу. Те, кто любил выпить, выпивали, но большинство жителей ходили из дома в дом, чтобы поговорить о великом событии, которое для некоторых означало победу народа, для других — унижение правителя, а для людей постарше — волю Господа.

Иаков не мог усидеть на месте и поэтому дважды вымел конюшни и двор, а я, поскольку тоже не мог усидеть на месте, когда Иаков не сидит на месте, напоил и накормил ослов, сходил в огород посмотреть, насколько плохи там дела, и вернулся, решив, что лучше ничего не рассказывать об умирающих в сухой земле нежных ростках. Взглянул на холодное небо и подумал, не отправиться ли мне в Кану.

Разумеется, день был неподходящий, чтобы убедить Хананеля сделать что-то для кого-то другого. Его обожаемый внук был дома, и, разумеется, он должен ликовать и возносить благодарности, что и делает.

Но ждать я не мог. Что бы я ни делал, куда бы ни шел, передо мной возникала Авигея, одна в темной комнате. Я видел ее, лежащую на полу, ее погасший взгляд.

В маленькой деревне Кане, гораздо меньше Назарета, тоже было полно гуляк. Меня никто не заметил, так как люди собирались, чтобы выпить и поговорить, и даже перенесли полуденную трапезу на сухую траву под деревьями. Ветер был не такой холодный, чтобы этому помешать. Казалось, все забыли о засухе — они одержали славную победу над чем-то таким, чего боялись гораздо сильнее.

В доме Хананеля было многолюдно. Велись приготовления к празднованию. Мужчины деловито сновали, внося корзины с плодами. Я услышал запах жареного ягненка.

У двери я встретил старого раба, который приветствовал меня, когда я замешкался.

— Послушай, я не хочу беспокоить твоего хозяина в такой день, — сказал я. — Но, прошу тебя, передай ему от меня несколько слов.

— Конечно, я передам, Иешуа, но ты должен войти. Хозяин просто сияет от счастья. Рувим вернулся домой, живой и невредимый, сегодня утром.

— Скажи хозяину только, что я приходил и что я желаю ему радости в такой день, — сказал я. — И еще скажи, что, как и прежде, я жду от него решения. Ты сделаешь это для меня? Шепни ему при случае, это все, чего я прошу. Передай, когда сможешь.

Я ушел раньше, чем раб успел запротестовать, и не успел пройти половину пути до Назарета, как повстречал на дороге Иасона. Он был верхом — наверное, на той самой лошади, которую нанял, чтобы вернуться из Кесарии. Он тотчас же спрыгнул на землю и подошел ко мне.

Без всяких вступительных слов Иасон разразился тирадой.

— Этот человек просто дурак, так поступать с родной дочерью, запирать ее и морить голодом, желать, чтобы из-за такого… такой… она умерла!

— Я знаю, — ответил я и вкратце объяснил, что Хананель из Каны написал родичам Авигеи. — И теперь мы ждем ответа.

— Куда ты идешь? — спросил он.

— Домой, — ответил я. — Я не могу докучать ему, когда он празднует возвращение внука. Я передал ему весточку. Это все, что я мог сделать.

— Ладно, я как раз еду туда, чтобы пообедать с ними, — сказал Иасон. — Старик сам прислал за мной. Я прослежу, чтобы он не забыл.

— Иасон, будь мудр, — попросил я. — Он послал письма, в которых просит за нее. Не врывайся в его дом, как ураган. Радуйся, что он пригласил тебя.

Иасон кивнул.

— Прежде чем пойдешь дальше, я хочу, чтобы ты рассказал, что сделали разбойники, — сказал он. — Они бросили ее лицом на землю, так сказал мне дядя…

— Какое значение это имеет теперь? — спросил я. — Я не могу этого сделать. Я не могу снова переживать случившееся. Ты ступай. Придешь ко мне завтра, и я расскажу тебе, если тебе необходимо знать.

Поздно вечером домой вернулись Менахем с Шаби и почти все молодые люди, что уходили в Кесарию. В доме не утихали споры и попреки. Дядя Клеопа был вне себя от гнева на сыновей, Иосифа, Иуду и Симона. Они тихо стояли перед ним, слушая его отповедь. Судя по взглядам и улыбкам, которыми они обменивались, все трое были уверены, что им довелось принять участие в великом событии.

Иаков высек бы Шаби, но его жена, Мара, остановила его.

Я незаметно выскользнул из дома.

Перед домом Шемайи стояли Маленький Исаак и Яким. Они угрюмо смотрели на закрытую дверь. Молчаливая Ханна пришла с базара с небольшой корзинкой, наполненной фруктами и хлебом. Она взглянула на меня так, словно знать не знает, кто я. Постучала, явно условным стуком, дверь открылась, и я успел увидеть кислую физиономию старой служанки, прежде чем она снова захлопнулась.

Я пошел вверх по улице, спустился по другую сторону холма и направился к ручью. Воды в каменных чашах было теперь так мало, что пойма стала серой от пыли, как и все кругом. Время от времени солнечные блики вспыхивали то тут, то там, где вода еще текла, медленно, потаенно, в глубине.

Я подошел к каменной чаше и неспешно вымыл руки и лицо.

И отправился в рощу.

Я опустился на колени и помолился Господу за Авигею. Я знал, что заплачу, и не сразу понял, что это самое подходящее место для слез. Никто не увидит их здесь, кроме Господа. И я наконец зарыдал.

— Отец Небесный, как такое случилось? Как можно, чтобы девушка страдала, когда она невинна, и как могло произойти, что моя ошибка только ухудшила ее положение?

В конце концов меня охватило изнеможение, почти сладостное, потому что оно прогнало все тревоги, и я рухнул на мягкую подстилку из опавшей листвы.

Я подсунул под голову согнутую руку и мгновенно заснул.

Сон был неглубокий. Он походил на чудесное растворение в окружавших звуках: шорохе опадающих листьев, шепоте листвы над головой. Вскоре я уже не слышал биения собственного сердца. Сладостные ароматы витали кругом. В полусне я удивился, что в такую засуху какие-то ароматные цветы все еще растут на солнце и в тени где-то рядом.

Прошел час? Или больше?

У меня возникло тревожное чувство, как у человека, который должен до темноты успеть домой. Но я не был в этом уверен.

Я перевернулся на живот. Меня разбудило сразу несколько звуков, необычных для этих мест. Или дело в запахе? Это был густой и изысканный аромат.

Аромат дорогих благовоний.

Я не открывал глаз, не хотелось стряхивать с себя паутину сна: я боялся, что стоит только это сделать, и сладостное ощущение уже не вернется. А как замечательно было просто плыть по течению, стараясь понять, что это за волнующий запах. Но откуда-то издалека пришла мысль — где-то я уже слышал этот соблазнительный аромат… На свадьбе, когда для жениха и невесты открывают баночки с нардом![3]

Я открыл глаза. Услышал шорох одежды. Ощутил, как что-то тяжелое и мягкое опустилось на мои голые ноги.

Я поспешно сел, все еще сонный. Темная накидка лежала на моих ногах, а поверх нее тяжелое черное покрывало. Отличная шерсть. Дорогая шерсть. Я старался прогнать сон. Кто здесь и для чего?

Я поднял голову и увидел женщину, которая стояла передо мной в лучах солнца, под пологом древесных крон.

Ее волосы спадали роскошной волной. Золотая вышивка ее туники, затейливая и богатая, мерцала у горла и вдоль подола. От ее волос и одежды исходил упоительный аромат.

Авигея. Авигея в свадебном платье. Авигея с распущенными струящимися волосами, сверкающими на солнце. На свету я видел длинный плавный изгиб ее шеи, обнаженное плечо под золотой вышивкой. Ее туника была расстегнута. Руки, унизанные кольцами и браслетами, раскинуты в стороны.

Красота Авигеи блистала в густой тени деревьев, как будто она была таинственным кладом, открыть который можно только в тайне от всех.

И как только сон окончательно меня покинул, я понял: она здесь, со мной, и мы одни.

Всю свою жизнь я провел в многолюдных комнатах, работал, приходил и уходил вместе с остальными, с женщинами, среди которых были мои сестры, тетки, мама, дальние родственницы, дочери и жены мужчин. Скрытые от взглядов женщины, одетые, закутанные до самой шеи в покрывала, завернутые в одеяла и лишь время от времени мелькающие на деревенских свадьбах в роскошных одеяниях.

Мы были одни. Мужчина во мне знал, что мы одни, и мужчина во мне знал, что эта женщина может быть моей. И все бесконечные сны, мучительные сны и мучительные ночи, могут сейчас, наяву, завершиться объятием ее нежных рук.

Я вскочил. Потянулся к накидке и шерстяному покрывалу, которые она сбросила, и поднял их.

— Что ты делаешь? — сказал я. — Что за безумная мысль пришла тебе в голову?

Я набросил на нее накидку и прикрыл ей голову темным покрывалом. Я обнял ее за плечи.

— Ты не в себе. Ты этого не хочешь. Пойдем, я провожу тебя домой.

— Нет, — сказала она.

Она оттолкнула меня.

— Я ухожу, чтобы бродить по улицам Тира, — сказала она. — Я ухожу, чтобы скитаться по улицам. Нет. Не пытайся меня остановить. Если ты не хочешь для себя того, чего очень скоро будут добиваться многие мужчины, я ухожу прямо сейчас.

Она повернулась, чтобы идти, но я поймал ее за руку.

— Авигея, не будь ребенком, — шепнул я ей.

Глаза ее глядели горестно и холодно, веки трепетали.

— Иешуа, отпусти меня.

— Ты сама не понимаешь, что говоришь, — сказал я. — Улицы Тира! Да ты никогда не видела таких городов, как Тир. Это ребячество. Думаешь, его улицы и есть та грудь, к которой ты хочешь припасть? Авигея, ты пойдешь домой со мной, в мой дом, где живут моя мать и сестры. Авигея, неужели ты думаешь, что мы молча за всем наблюдали и ничего не делали?

— Я знаю, что ты сделал, — ответила она. — Это бесполезно. Меня признали виновной, но я не стану умирать голодной смертью под крышей того человека, который меня обвинил. Не стану!

— Тебе надо уехать из Назарета, — сказал я.

— Именно это я и сделаю.

— Нет, ты не понимаешь. Твой родственник, Хананель из Каны, разослал письма, он…

— Он приходил сегодня к нам, — произнесла она угрюмо. — Да, Хананель и его внук Рувим, они стояли перед моим отцом и просили у него моей руки.

Она отстранилась от меня. Ее трясло.

— И знаешь, что сказал мой отец этим людям, Хананелю из Каны и его внуку Рувиму? Он им отказал! «Думаешь, эта треснувшая чашка, — так он им сказал, — и есть горшок с золотом?!»

Она дрожала, переводя дух.

Я лишился дара речи.

— «Я не выставлю на продажу эту треснувшую чашку», — сказал он. Мой отец сказал… «Я не вынесу на рынок свой позор, чтобы ты купил его!»

— Да он лишился рассудка!

— Да, лишился рассудка, потому что его дочь Авигею трогали руками и она опозорена! Он хочет, чтобы она умерла в своем позоре! Он так и сказал Рувиму из Каны. «У меня нет для тебя дочери. Ступай».

Она замолчала. Она не могла продолжать. Она так сильно дрожала, что не в силах была выговорить ни слова. Я обнимал ее за плечи.

— В таком случае ты свободна от отца.

— Да, свободна, — повторила она.

— Значит, ты пойдешь со мной. Будешь жить под моей крышей, пока не уедешь отсюда к своим родственникам в Вифании.

— Как же, дом Каиафы примет униженную и опозоренную деревенскую девчонку, от которой отказался собственный отец, который целых два года прогонял всякого, кто осмеливался просить ее руки, который снова захлопнул дверь перед Иасоном и перед Рувимом из Каны, позабывшим о гордости и умолявшим его на коленях!

Она отстранилась от меня.

— Авигея, я тебя не пущу.

Она разразилась рыданиями. Я обнимал ее.

— Иешуа бар Иосиф, сделай это, — прошептала она мне. — Я здесь, с тобой. Возьми меня. Умоляю. Во мне нет стыда. Возьми меня, Иешуа, пожалуйста, я твоя.

Я заплакал. Я не мог остановиться, все было так же невыносимо, как и раньше, когда она являлась мне во сне, наверное, так же невыносимо, как ее собственные страдания.

— Авигея, выслушай меня. Говорю тебе, для Бога нет ничего невозможного, ты будешь в безопасности с моей матерью и моими тетками. Я отправлю тебя к своей сестре Саломее в Капернаум. Мои тетки отвезут тебя туда. Авигея, ты должна пойти со мной.

Она припала ко мне, и ее рыдания становились все тише и тише, пока я обнимал ее.

— Скажи мне, — произнесла она наконец едва слышным голосом, — Иешуа, если бы ты мог жениться, я стала бы твоей невестой?

— Да, моя красавица, — ответил я. — Моя чудесная, прекрасная дева.

Она посмотрела на меня, кусая дрожащие губы.

— Тогда возьми меня как блудницу. Пожалуйста. Мне все равно. — Она закрыла глаза, наполнившиеся слезами. — Мне все равно, все равно!

— Тише, не говори больше ничего, — произнес я мягко.

Я утер ей лицо краем своей накидки. Я оторвал ее от своей груди и поставил перед собой. Я завернул ее в покрывало и перебросил край ей через плечо. Я запахнул ее накидку, чтобы никто не разглядел под ним расшитой золотом туники.

— Я веду тебя домой как свою сестру, самую любимую, — сказал я. — Ты пойдешь со мной, как я сказал, и все эти слова и эти минуты останутся погребенными в наших сердцах.

Она вдруг лишилась сил, чтобы ответить мне.

— Авигея? — позвал я. — Посмотри на меня. Ты сделаешь так, как я скажу.

Она кивнула несколько раз подряд.

— Посмотри мне в глаза, — сказал я. — И скажи мне, кто ты на самом деле. Ты Авигея, дочь Шемайи, тебя оклеветали, жестоко оклеветали. И мы все исправим.

Она снова кивнула. Слезы высохли, однако гнев ее обессилил. Мне показалось, она сейчас упадет.

Я поддержал ее.

— Авигея, я попрошу старейшин собраться на совет. Я потребую у рабби, чтобы он собрал сельский суд.

Она посмотрела на меня, сбитая с толку, а потом отвернулась, как будто мои слова смутили ее.

— Этот человек, Шемайя, не судья своей единственной дочери.

— Суд? — прошептала она. — Со старейшинами?

— Да, — подтвердил я. — Мы вынесем все на их суд. Мы потребуем, чтобы они объявили, что ты невиновна, и ты отправишься в Капернаум, или Вифанию, или куда-нибудь еще, где тебе будет лучше.

Она подняла на меня взгляд, и в нем впервые за последнее время была уверенность.

— А это возможно? — спросила она.

— Да, — сказал я, — это возможно. Твой отец сказал, что у него нет дочери. Что ж, в таком случае у него нет власти над своей дочерью, а у нас, твоих родственников, эта власть есть, есть она и у старейшин. Ты слышишь, что я говорю?

Она кивнула.

— Забудь те слова, какие ты мне сказала, твоему брату, который знает, что ты невинное страдающее дитя.

Я прижал руку к сердцу.

— Господи, дай моей сестре новые силы, — прошептал я. — Господи, дай ей новое сердце.

Я стоял неподвижно, закрыв глаза, и молился, удерживая ее за плечо.

Когда я открыл глаза, ее лицо было спокойно. Она снова стала Авигеей, нашей Авигеей, какой была до того, как все случилось.

— Пойдем же, займемся этим делом, — сказал я.

— Нет, не надо старейшин, ничего этого не надо. Это только еще сильнее унизит отца. Я поеду в Капернаум, к Саломее, — сказала она. — Я поеду в Вифанию, поеду туда, куда ты скажешь.

Я снова поправил на ней покрывало. Попытался стряхнуть с него листья, но ничего не вышло. Она вся была в трухе из сухих листьев.

— Прости меня, Иешуа, — прошептала она.

— За что? За то, что ты напугана? За то, что ты одинока? За то, что обижена и оскорблена?

— Я люблю тебя, брат мой, — сказала она.

Я хотел ее поцеловать. Хотел снова привлечь ее к себе и поцеловать в лоб. Но я не сделал этого.

— Ты поистине дитя ангелов, — произнесла она печально.

— Нет, возлюбленная моя. Я человек. Поверь мне, я человек.

Она улыбнулась самой печальной всепонимающей улыбкой.

— А теперь ступай в Назарет впереди меня, иди прямо к нашему дому и позови мою мать, а если увидишь своего отца, разворачивайся и беги от него, убегай и кружи, пока снова не окажешься у нашего дома.

Она кивнула. И повернулась, чтобы уйти.

Я стоял и ждал, затаив дыхание, поспешно вытирая слезы и стараясь унять дрожь.

И вдруг я услышал из-за рощи ее тоскливый вскрик.

Глава 14

Я бросился через заросли папоротника.

Она замерла всего в нескольких шагах впереди меня, а дальше на уходящем вниз склоне стояла молчаливая толпа.

Иаков, Иосий, Симон, дядя Клеопа и еще десятки людей глядели на нас. Шаби и Яким двинулись вперед, но мальчики постарше их удержали. Только Молчаливая Ханна вырвалась, кивая, показывая рукой, и кинулась к Авигее. Иаков взглянул на меня, на нее, снова на меня, и лицо его исказилось от горя, он опустил голову.

— Нет, остановитесь, вы все, отойдите назад, — сказал я, выходя вперед мимо Авигеи и заслоняя ее собой.

Молчаливая Ханна замерла на месте. Она посмотрела на меня, потом на толпу. Спустя миг она, судя по всему, поняла, что натворила.

И я тоже понял. Она подняла тревогу из-за исчезновения Авигеи. Она привела всех сюда и только теперь осознала свою ужасную ошибку.

У меня за спиной Авигея сдавленно бормотала молитву.

Все больше и больше народу стягивалось отовсюду: из полей, из деревни, с дальней дороги. К нам бежали мальчишки.

Из деревни спешили Иасон и Рувим из Каны.

Кто-то звал раввина. Потом его стали звать все.

Иаков крикнул сыновьям, чтобы они сейчас же привели Иосифа и других стариков. Имя Шемайи срывалось с губ у всех, и неожиданно Авигея бросилась ко мне — тем же роковым движением, каким Йитра притянул к себе Сироту, она обхватила меня руками.

Камни засвистели в воздухе, один едва не задел меня по уху. Крики «Обманщик!» и «Блудница!» летели вместе с камнями.

Я закрыл собой Авигею. Иаков рванулся вперед и встал перед нами, раскинув руки. Моя тетя Есфирь тоже пришла, впереди ручейка из женщин, и сейчас же ринулась к нам. Она закричала, придвигаясь к нам спиной. Камни перестали лететь.

— Шемайя, Шемайя! — скандировал народ, даже когда толпа расступилась, чтобы пропустить рабби, Хананеля из Каны и двух старейшин, пришедших с ними.

Ошеломленный рабби воззрился на нас, его взгляд отмечал каждую деталь открывшейся картины. Я стремительно шагнул вперед, едва не сбив с ног стоявшею передо мной Иакова.

— Говорю вам, ничего здесь не произошло, только слова, слова, произнесенные в тишине рощи, куда я хожу, и все знают, что я хожу туда!

— Авигея, ты обвиняешь этого человека? — воскликнул рабби, лицо которого побелело от потрясения.

Она энергично замотала головой. Она ахнула.

— Нет, — выкрикнула она. — Нет, он ни в чем не виноват. Нет, он ничего не сделал.

— Тогда к чему все это безумие? — крикнул рабби.

Он повернулся к толпе, которая выросла уже втрое.

Все вытягивали шеи и хрипло выкрикивали вопросы, желая все видеть и все знать.

— Говорю вам, прекратите сейчас же и расходитесь по домам.

— Уходите сейчас же, вы все, — закричал Иасон. — Не на что здесь смотреть. Убирайтесь отсюда. Вы пьяны, все до единого, после празднества! Расходитесь по домам!

Однако бормотание и ропот ползли во все стороны. «Одни в роще, Иешуа и Авигея!» Я улавливал отдельные слова и обрывки фраз. Я видел, как Иосиф спешит вверх по склону. Менахем поддерживал его, как мог, разве что не тащил на себе. Все больше и больше женщин бежало к нам. Авигея разразилась беспомощными слезами.

— Отведите ее домой, сейчас же, уводите ее, — сказал я.

Но вдруг мой брат Иосий обхватил меня сзади руками, то же самое сделал и мой брат Иосиф.

— Не надо! Перестаньте!

— Шемайя, — сказал Иосий.

Да, Шемайя шел сюда, ковыляя вверх по холму, раздвигая народ, отбрасывая людей со своего пути.

При виде его Авигея вскрикнула. Моя тетя Есфирь пыталась ее удержать, но она перегнулась пополам, качнулась назад и выскользнула из рук Есфири.

Рабби встал на пути Шемайи. Тот подошел, желая ударить его, но работники схватили его занесенную руку. Люди вцепились в Иасона раньше, чем он успел ударить Шемайю, кто-то набросился и на Рувима. Казалось, все дерутся со всеми.

Шемайя сбросил с себя тех, кто его держал. Он сверкнул глазами на дочь, потом на меня.

И подбежал ко мне.

— Чтоб ты всю жизнь пил из разбитой чашки! — выругался Шемайя. — Ты, грязный лжец, проклятый вор!

— Нет, перестань, он не… он ничего не сделал! — крикнула Авигея и выпрямилась, протянув к нему руки. — Отец, он ничего не сделал.

— Будь ты проклят, — крикнул мне Шемайя.

Моя братья стояли перед ним, мешая пройти и отталкивая меня назад. Я почувствовал, как мои плечи обхватила тетя Саломея, почувствовал на себе руки своих братьев, Силы и Леви.

— Отпустите меня, перестаньте, — требовал я, но их было слишком много.

— Думаешь, моя дочь потаскуха, что ты можешь делать с ней такое? — вопил Шемайя, вырываясь от тех, кто его держал.

Лицо его налилось кровью.

Поверх рук, которые держали меня, я увидел, как он шагнул к Авигее, схватил ее за плечи и стал трясти с такой силой, что ее голова запрокинулась и покрывало упало.

Толпа ахнула.

Темная накидка Авигеи распахнулась. Все увидели белую полупрозрачную ткань отделанного золотой вышивкой платья. Шемайя тоже увидел его. Он сорвал накидку и отшвырнул в сторону.

Потрясенная толпа безмолвствовала.

Авигея стояла, охваченная ужасом, не в силах понять, что случилось. Затем она опустила глаза, увидела себя такой, какой видели ее остальные: в тонкой, полупрозрачной белой свадебной тунике, расшитой у горла, на рукавах и по подолу золотыми нитями.

Молчаливая Ханна и Шаби схватили накидку Авигеи и хотели набросить на нее. Шемайя кулаком сбил Шаби в траву.

Авигея пристально посмотрела на отца. Она подняла руки к вырезу платья, к распущенным завязкам из золотых нитей, которые сама развязала, когда шла ко мне, и испустила страшный гортанный крик.

— Потаскуха, я? Блудница? В свадебном наряде своей матери — я блудница?

— Остановите ее, держите ее! — крикнул я. — Рабби, она же еще ребенок!

— Блудница! — И она рванула вырез платья. — Я потаскуха, да, я блудница, я ваша блудница, — рыдала Авигея.

Она вырвалась от отца, отступая назад. Вырвалась из детских рук.

— Нет, — крикнул я. — Авигея, перестань. Рабби! Остановите ее!

Иасон рванулся, выбежал вперед, но его повалили на землю те, кто был рядом.

И снова раздался леденящий душу свист летящих камней. Дети визжали от ужаса. Молчаливая Ханна упала на землю.

— Нет, прекратите во имя Небес! — закричал я.

Авигея сделала еще шаг назад.

— Блудница! — крикнула она еще громче.

Руками, похожими на воздетые клешни, она вцепилась себе в волосы, взбивая их и закрывая лицо.

— Все смотрите на блудницу! — кричала она.

Неясный гул толпы перерос в безумные, неистовые крики и визги. Камни летели в нас отовсюду. Я что было силы боролся с братьями, которые тащили меня вниз. Я чувствовал, как чьи-то руки хватают меня за колени и лодыжки. Я вырывался, задыхался, кричал, а меня тащили прочь.

Вопли и завывания детей перемежались с сиплыми проклятиями и ругательствами.

— Господь наш на Небесах, этого не должно случиться! — закричал я. — Прекрати это!

«Отец, пошли дождь!»

Над головой прокатился оглушительный раскат грома.

Небо почернело, и свет стал меркнуть у меня в глазах, пока я падал на каменистую землю и вставал на колени. Раздался новый раскатистый удар грома. Я поднялся. Посмотрел на небо — свинцовое, затянутое тучами.

Молния ослепила меня. Толпа снова ахнула. И еще раз ударил гром.

Я увидел, что на склоне по-прежнему стоит Авигея, окруженная детьми. Спасенная детьми — Исааком и Шаби, Якимом и Молчаливой Ханной, теми, кто цеплялся за нее, лежал у ее ног, чьи залитые слезами лица поворачивались к застывшим на месте родителям, а потом к грозовому небу. Тетя Есфирь притянула к себе Авигею, обхватила ладонями ее голову. Иаков поднялся с земли, отпущенный теми, кто его держал, и ошеломленно уставился в небо.

— Спасена, — прошептал я.

И вдохнул теплый сырой ветер. Спасена! Я закрыл глаза и упал на колени.

Окна Небес распахнулись.

На землю полился дождь.

Глава 15

Дождь был такой сильный и частый, что наступили сумерки, скрывшие окружающий мир от человеческих глаз. Иаков с Есфирью подхватили Авигею, оторвали ее от земли, и, насколько я успел увидеть, Иаков перебросил ее через плечо, чтобы было удобнее нести, а потом все кинулись бежать в деревню или, может быть, в то укрытие, какое смогли найти.

Вместе с братьями я поднял на руки Иосифа, мы посадили его на плечи и поспешили вниз с холма.

Все мы промокли до нитки раньше, чем добрались до улицы, а улица уже превратилась в бурную реку. Только слабый свет фонарей, пробивавшийся из сумрака, помогал нам отыскивать дорогу. Вокруг слышался топот ног, люди испуганно кричали, доносились обрывки молитв.

Но ничто не помешало нам добраться до нашего дома, распахнуть двери и всем вместе ввалиться внутрь.

Первым делом мы осторожно посадили Иосифа, его мокрые седые волосы прилипли к голове. Зажгли лампы.

Женщины толпой повели Авигею в глубь дома, ее рыдания эхом отдавались от стен. Они поднялись по лестнице в маленькие комнаты второго этажа, который безраздельно принадлежал женской половине семьи.

Утомленные мужчины опускались на пол.

Старая Брурия и мама принесли нам сухую одежду и вместе с Маленькой Марией и Марой, которые все это время были с ними, стали вытирать нас, стягивать все мокрое и сушить нам волосы.

Иаков лег на спину, задыхаясь от изнеможения, и стал смотреть в потолок. Я привалился к стене.

Престарелый дядя Алфей, озадаченный и удивленный, вошел в комнату. С улицы пришел Клеопа, с него текло ручьями, он никак не мог отдышаться. Вместе с ним вернулись и все остальные дети. Он сам, вместе с Менахемом, запер дверь на засов.

Дождь колотил по черепице на крыше. Потоки воды неслись по водостокам и устремлялись вниз по трубам в емкости для воды, и в микву, и в многочисленные сосуды, расставленные под водосточными трубами и по всему двору. Дождь барабанил в деревянные ставни. Снова и снова ударял с порывами ветра в громыхавшие двери.

Никто не разговаривал, пока мы вытирались и надевали все сухое. Мама обихаживала Иосифа, осторожно снимая с него мокрую одежду. Дети сгребали угли и бегали в волнении по дому, находя все новые лампы, которые можно зажечь.

И вдруг в дверь оглушительно застучали.

— Пусть только посмеет, — сказал Иаков, сжав кулаки. — Если он осмелится войти, я его убью!

— Тише, прекратите, — крикнула его жена Мара.

Стук повторился, не такой громкий, но настойчивый.

Из-за дощатой двери послышался голос.

Я подошел к двери и поднял задвижку.

За дверью стоял в своих богатых одеждах Рувим, такой же промокший насквозь, как и все остальные, и его дед, согнувшийся под тяжестью шерстяных одеяний, в которые он был закутан, а позади них виднелись их лошади и наемные работники.

Иаков сейчас же пригласил всех в дом.

Я пошел вместе с работниками и животными на конюшню. Дверь оказалась открытой. На конюшне было мокро, но уже скоро мы расседлали лошадей и бросили на пол свежего сена. Работники поклонились в знак благодарности. Они получили свое вино, высоко подняли мехи и сказали, что дальше справятся сами.

Я шел к двери дома под навесом, но все равно был мокрый, когда вернулся.

И снова мама принесла мне сухую одежду, а я стоял в дверях, тяжело дыша и с трудом переводя дух.

Хананель с внуком, уже переодетые в сухие шерстяные накидки, сидели перед низкой жаровней напротив Иосифа. У всех в руках были чаши с вином. Иосиф вполголоса произносил слова благословения и уговаривал гостей выпить.

Старый книжник посмотрел на меня, потом на Иосифа. Сделал глоток вина и поставил чашу рядом со своими скрещенными ногами.

— Кто будет говорить от имени девушки? — спросил он.

— Дедушка, прошу тебя… — произнес Рувим. — Благодарю всех вас за ваше гостеприимство, благодарю вас.

— Кто же говорит от ее имени? — повторил Хананель. — Я не желаю оставаться в этом убогом селении дольше, чем это необходимо. Ради этого я пришел и об этом теперь говорю.

Иосиф указал на Иакова.

— Я говорю от ее имени, — сказал Иаков. — Мы с отцом говорим от ее имени. И что же ты хочешь сказать нам по ее поводу? Эта девушка наша родственница.

— Но и наша тоже, — сказал Хананель. — Как ты думаешь, о чем я хочу говорить? Почему, как ты думаешь, я притащился сюда в такой ливень? Я приехал сегодня, чтобы сделать девушке брачное предложение в пользу моего внука Рувима, который сидит сейчас справа от меня, который известен всем вам так же, как известен вам я. И говорю я сейчас о браке моего потомка с этой девушкой. Ее недобрый отец отрекся от нее перед старейшинами селения, на глазах у всех свидетелей, включая меня самого и моего внука, и если вы говорите от ее имени, тогда говорите со мной прямо сейчас.

Иосиф засмеялся.

Больше никто не произнес ни слова, никто не двинулся с места, никто даже не осмелился вздохнуть поглубже. Но Иосиф смеялся. Он посмотрел в потолок. Волосы у него высохли и были теперь совершенно белые, глаза влажно блестели в мерцании углей. Он смеялся так, словно пребывал в задумчивости.

— Ах, Хананель, — сказал он. — Как же я скучал по тебе, даже сам того не понимая.

— Да, я тоже по тебе скучал, Иосиф, — отозвался Хананель. — А теперь позволь мне сказать раньше, чем это скажет кто-нибудь из ваших мудрецов: девушка невинна, она была невинна вчера, она невинна сегодня. И девушка очень юна.

— Аминь, — вставил я.

— Но она не бедна, — произнес Иаков, не теряя времени даром. — У нее есть деньги, которые достались ей от матери, и у нее будет полагающийся брачный договор, составленный в этой самой комнате раньше, чем она будет помолвлена или выйдет замуж, и она будет считаться невестой с этого самого момента до брачной ночи.

Хананель закивал.

— Принесите пергамент и чернила, — велел он. — Нет, вы только послушайте, какой дождь. Есть ли хоть какая-то вероятность, что этой ночью я буду спать под своей крышей?

— Ты желанный гость под нашей крышей, — возразил я, и Иаков забормотал, выражая горячее согласие с моими словами.

Все подхватили слова приветствия. Мама со Старой Брурией принесли для нас похлебку и теплый хлеб.

Из глубины дома, сверху, доносились женские голоса, заглушавшие даже грохот дождя. Я увидел, как Мара вернулась откуда-то, хотя и не заметил, как она выходила. Значит, Авигея уже все знает, моя бесценная, моя печальная Авигея.

Тетя Есфирь принесла пергамент, несколько отдельных листков, и чернильницу с пером.

— Запишите, запишите все, — с воодушевлением произнес Хананель. — Напишите, что все имущество, составляющее ее наследство от матери, принадлежит ей, согласно любому документу, общему или частному, писаному или неписаному, известному изустно и не записанному по решению общества или согласно собственному утверждению девушки, несмотря на возможные протесты ее отца. Запишите это.

— Мой господин, — произнесла моя мать. — Боюсь, это все, что мы можем тебе предложить: немного похлебки, зато хлеб свежий и только что подогретый.

— Да это настоящий пир, дитя мое, — сказал он, с серьезным видом склоняя голову. — Я знал твоего отца и любил его. Это славный хлеб.

Он приветливо ей улыбнулся и пристально посмотрел на Иакова.

— И что же ты там записываешь?

— Как же, я записываю в точности то, что ты сказал.

Так все и началось.

И длилось целый час.

Они беседовали, обговаривая обычные условия и права собственности. Иаков безжалостно цеплялся к каждому пункту. Собственность девушки оставалась за ней навечно, и если случится так, что ее муж, кто бы что ни говорил, прогонит ее, то собственность вернется к ней, и с такими процентами, каких потребуют ее родственники, и так далее и так далее, так все и продолжалось, снова и снова. Однако Иаков довел до ума каждый пункт. Время от времени Клеопа согласно кивал или предостерегающе поднимал палец, однако в целом переговоры вел Иаков, пока все не было записано. И подписано.

— Теперь я умоляю вас, господа мои, позволить невесте выйти замуж без промедления, — объявил Хананель, устало пожимая плечами. Голос его сделался невнятным от выпитого вина, и он щипал себя за нос, будто у него разболелись глаза. — После того, что пришлось вынести девочке, после такого поступка ее отца лучше все сделать сразу. За три дня или даже быстрее, ради девушки. Я сейчас же отправлюсь приготовить дом.

— Нет, мой господин, — сказал я. — Так не годится.

Иаков бросил на меня сердитый взгляд, полный нехорошего предчувствия и недоверия. Однако ни одна женщина в комнате не подняла на меня глаз. Им было совершенно ясно, что я имею в виду.

— Через несколько месяцев, — сказал я, — в Пурим, Авигея будет готова встретить жениха, который придет к этому самому порогу, она будет подобающе одета для встречи будущего мужа, она будет под свадебным балдахином, и все наши родственники будут приветствовать вас, готовые праздновать и танцевать с вами, и вот тогда она станет вашей.

Иаков гневно сверкал на меня глазами. Дядя удивленно поднял бровь, но ничего не сказал. Иосиф наблюдал за всем со спокойствием.

Зато моя мать согласно закивала. Остальные женщины тоже кивали.

— Это же еще больше трех месяцев, — вздохнув, произнес Рувим.

— Да, мой господин, — подтвердил я. — Сразу после Пурима, после того как мы прослушаем Свиток Есфири, как и полагается.

Хананель пристально посмотрел на меня и согласно кивнул.

— Так будет правильно. Мы согласны.

— Но пока что будет ли мне позволено, — спросил Рувим, — хотя бы на минуту увидеть девушку, поговорить с ней, преподнести ей подарок?

— Что это за подарок? — спросил Иаков.

Я жестом велел ему утихомириться. Все знали, что помолвка не будет считаться решенной, пока Авигея не примет подарок жениха.

Иаков угрюмо смотрел на Рувима.

Тот неохотно вынул подарок, развернув шелковый сверток. Там оказалось золотое ожерелье, очень изящное, тонкой работы. Оно сверкало драгоценными камнями. Я редко встречал вещицы такой красоты. Возможно, ожерелье привезли из Вавилона или Рима.

— Я пойду посмотрю, хорошо ли она себя чувствует и сможет ли говорить с тобой, — сказала мама. — Мой господин, пей пока вино и позволь мне поговорить с ней. Я вернусь так скоро, как только смогу.

Из соседней комнаты доносились приглушенные голоса. Вошли несколько женщин. Рувим поднялся с места, то же самое сделал Иаков. Я уже стоял на ногах.

Хананель смотрел выжидающе, яркий свет играл на его слегка насмешливом и скучающем лице.

В двери ввели Авигею.

Она была одета в простою тунику из выбеленной шерсти и накидку, ее волосы были красиво причесаны.

Женщины легонько подтолкнули ее вперед. Рувим встал перед ней.

Он шепотом произнес ее имя. Он обеими руками протянул ей завернутый в шелк подарок, словно внутри было что-то хрупкое, что могло сломаться.

— Для тебя, моя невеста, — сказал он. — Если только ты захочешь принять.

Авигея посмотрела на меня. Я кивнул.

— Подойди, ты можешь принять подарок, — сказал Иаков.

Авигея взяла сверток и развернула шелк. Посмотрела на ожерелье. Она молчала. Она была изумлена.

Ее глаза встретились с глазами Рувима из Каны.

Я посмотрел на лицо его деда. Оно совершенно переменилось. Холодное насмешливое выражение исчезло без следа. Он смотрел на Авигею и своего внука. Он ничего не говорил.

Заговорил срывающимся голосом Рувим.

— Моя бесценная Авигея, — сказал он. — Я проехал много миль с тех пор, как видел тебя последний раз. Я повидал множество чудес, учился во многих школах, скитался по разным местам. Но все это время я хранил в сердце самое дорогое воспоминание, и оно было о тебе, Авигея, о том, как ты поешь с другими девушками по пути в Иерусалим. И в своих снах я слышал твой голос.

Они смотрели друг на друга. Лицо Авигеи было спокойным, взгляд больших глаз мягким. Затем Рувим вдруг вспыхнул и протянул руку к ожерелью, оно скользнуло по шелку, оставшемуся у нее в руках и слетевшему на пол. Он раскрыл застежку и жестом спросил, можно ли ему надеть ожерелье ей на шею?

— Да, — ответила моя мать.

И она взяла ожерелье из его рук и замкнула застежку на шее Авигеи.

Я вышел вперед и положил руки на плечи Рувима и его невесты.

— Поговори же со своим женихом, Авигея, — сказал я тихо. — Дай ему знать, что у тебя на душе.

Лицо Авигеи смягчилось и вспыхнуло румянцем, голос звучал совсем тихо от волнения.

— Я счастлива, Рувим.

Ее глаза увлажнились.

— Я пережила несчастье, — прошептала она.

— Я знаю…

— Я была неразумна!

— Авигея, — произнес я тихо. — Теперь ты невеста.

— Моя маленькая, — сказал Рувим. — Кто из нас был бы разумен в таких обстоятельствах? Что есть молодость и что есть невинность, как не сокровища, которые мы так быстро теряем в суровом мире? Я лишь могу возблагодарить Господа, что он сохранил тебя для меня за годы моих скитаний.

Женщины обступили их, обнимая и похлопывая по плечам, потом Рувима оттеснили, а Авигею увели в дальнюю часть дома, вверх по лестнице.

Я взглянул на Хананеля. Он неотрывно смотрел на меня. Глаза у него были хитрые, однако взгляд ясный и слегка печальный.

Казалось, все в комнате вдруг пришли в движение, приглашая наших гостей, если они уже готовы, отправиться на ночлег в чистую сухую комнату, приготовленную для них, предлагая выпить еще вина, или еще поесть, или отдохнуть, или что-нибудь еще, чего они только пожелают.

Хананель все смотрел на меня. Протянул руку в мою сторону. Я обошел комнату и сел рядом с ним.

— Мой господин?

— Благодарю тебя, Иешуа бар Иосиф, — сказал он, — за то, что ты пришел в мой дом.

Глава 16

Наконец наши гости благополучно отправились в приготовленные для них комнаты, на самые лучшие циновки, какие мы постелили поверх соломы, самые мягкие подушки, какие только нашлись в доме, с жаровнями, полными углей, и водой, на случай если она потребуется. Разумеется, они утверждали, что все это гораздо больше того, чего они заслуживают, хотя мы знали, что это не так, и сокрушались, что не можем постелить им шелковых простыней, а они уговаривали нас идти спать. И я вернулся в общую комнату, где ночевал почти всегда, и улегся рядом с жаровней.

Иосиф сидел молча, как прежде, глядя на меня задумчивыми глазами, и дядя Клеопа сидел, глядя в огонь, с чашей вина в руке, из которой он время от времени прихлебывал, бормоча что-то себе под нос.

Я ощущал безысходную тоску. Я ощущал ее, лежа в тишине и полумраке, не обращая внимания на вошедших братьев, Иосифа и Иуду, которые устраивались на ночлег. Я сознавал их присутствие так же смутно, как присутствие Силы и Леви, и еще Маленького Клеопы с женой Марией.

Я понимал, что Авигея спасена, понимал, что ее несчастья каким-то образом закончились. Я понимал, что Хананель и его внук Рувим будут добры к ней до конца своих дней. Я все понимал.

Но еще я понимал, что отдал Авигею другому мужчине, отдал свою Авигею навсегда.

И целый сонм возможностей обрушился теперь на меня, возможностей, какие я, вероятно, на краткий миг сознавал в те минуты в роще, когда обнимал ее, возможностей, от которых я отказался. Теперь же они явились, словно насмешливые шепотки, и призрачные картины проходили перед моим затуманенным взором: Авигея — моя жена, мы с Авигеей в доме вместе с детьми, мы с Авигеей заняты повседневными делами во дворе, оплетенном виноградными лозами. Ощущение усталости, мягкая нежная кожа, осмелиться только на одно — легонько коснуться губами, и каждую ночь уютно свернувшееся тело рядом со мной — все, что последовало бы, могло бы последовать, если бы я взял ее в жены, если бы сделал то, чего от меня ждали все жители деревни, чего давно ждали мои братья. Если бы я сделал то, что требовали обычаи и традиции. Если бы я сделал то, чего жаждало мое сердце.

Мне не хотелось спать. Я боялся спать. Мне хотелось покоя, хотелось, чтобы наступил день и можно было встать, чтобы дождь шел и шел, заглушая все звуки в комнате, всякое произнесенное слово. И зачем вообще они разговаривают в столь поздний час, после того как сказано уже так много?

Я поднял голову. Иаков стоял, сверля меня взглядом. Рядом с ним стоял Клеопа. Моя мать тоже была здесь, она пыталась оттащить брата.

— И как это мы сможем обеспечить невесте все те платья, покрывала, балдахин и все остальное, о чем ты с таким жаром говорил, чтобы она могла выйти замуж за такого богача, как внук Хананеля из Каны? — наконец взорвался Иаков, в гневе потрясая кулаками. — Ответь мне, что скрывается за твоей похвальбой, ты, кто стал причиной несчастья, этого самого несчастья! Как ты мог требовать для нее одеяний и приготовлений, каких в этом доме никто не в силах обеспечить твоей сестре?

Он хотел говорить и дальше.

Но я поднялся на ноги.

— Почему ты сам не женился на ней, сынок? — спросил меня дядя Клеопа с мольбой в голосе. — Кто же требует от тебя, чтобы ты не женился?

— А, он слишком хорош для этого, — заявил Иаков. — Он лучше Моисея, что не берет себе жену, он лучше Илии, что не берет себе жену. Он жил бы, как ессеи, но только не с ессеями, потому что слишком хорош для них. И если бы с девушкой в роще оказался любой другой, она погибла бы. Но тебя все знают, ты — нет, ты никогда не тронул бы ее!

Он набрал в грудь воздуха, чтобы продолжить, но я остановил его.

— Пока тебя не хватил удар, — сказал я, — дай мне поговорить с матерью. Мама, пожалуйста, неси сюда прямо сейчас те дары, что принесли, когда я родился. Покажи их нам.

— Сынок, ты уверен?

— Я уверен, — сказал я.

Я не сводил глаз с Иакова.

Он порывался заговорить.

— Подожди, — сказал я.

Мама сразу вышла.

Иаков стоял, рассматривая меня с холодным презрением, готовый взорваться. Мои братья столпились у него за спиной. Племянники стояли, наблюдая, в комнату вошли тетя Есфирь и Мара. Шаби, Исаак и Менахем стояли у стены.

Я, не дрогнув, смотрел на Иакова.

— Ты вывел меня из себя, брат, — сказал я. — Честно признаться, ты меня утомил.

Он сощурился. Он был потрясен.

Мама вернулась. Она внесла сундук, который был для нее слишком тяжел, и Мара с Есфирью бросились ей на помощь, подхватили и поставили сундук на пол перед нами.

Несколько десятилетий он был спрятан, этот сундук, с тех самых пор, как мы возвратились из Египта. Иаков этот сундук видел. Иаков знал, что это такое, но другие мои братья не видели его ни разу, поскольку были сыновьями дяди Клеопы и родились после меня. Никто из молодежи его не видел. Может быть, мальчики, собравшиеся в комнате, никогда и не слышали о нем. А Мара и Маленькая Мария даже не подозревали о его существовании.

То был персидский сундук, отделанный золотом и изумительно украшенный вьющимися лозами и фанатами. Даже ручки у сундука были из золота. Он сверкал на свету, яркий, как золотое ожерелье Авигеи.

— Все тебе мало, а, Иаков? — спросил я.

Мой голос звучал совсем тихо. Я боролся с подступающим гневом.

— И ангелов, заполнивших небо над Вифлеемом, и пастухов, пришедших к дверям конюшни, чтобы рассказать матери и отцу о пении ангелов, даже этого тебе мало. И самих волхвов, богато одетых мудрецов из Персии, которые прошли по узким улицам Вифлеема со своим караваном, ведомые звездой, залившей светом Небеса! Мало тебе того, что ты собственными глазами видел, как они поставили этот сундук у моей колыбели. Нет, тебе мало, все время мало, всего мало. И слов нашей благословенной родственницы Елизаветы, матери Иоанна бар Захарии, сказанных ею перед смертью — когда она пересказывала нам те слова, что произнес ее муж, нарекая своего сына Иоанном, когда она рассказала нам об ангеле, который явился ему. Нет, тебе и этого мало. Мало тебе даже слов пророков.

Я замолчал. Он был напуган. Он попятился назад, и мои братья неуверенно отодвинулись от меня.

Я сделал шаг вперед, и Иаков попятился еще.

— Да, ты мой старший брат, — сказал я, — и ты глава семьи, и я должен тебе повиноваться, и я должен все от тебя терпеть. И повиновение, какое я выказывал, я буду выказывать, и терпение, какое имел, буду иметь, и вместе с ним уважение к тебе, человеку, которого я люблю и всегда любил, зная, кто ты и что ты, что тебе довелось вытерпеть и что все мы вынуждены терпеть.

Он лишился дара речи и задрожал.

— Но пока что, — проговорил я, — пока что послушай.

Я протянул руку и открыл сундук. Откинул крышку. Оглядел содержимое: блестящие алебастровые сосуды и огромное количество золотых монет в обтянутом гобеленом ящике. Я поднял его. Высыпал монеты на пол. Они покатились, сверкая.

— Пока что послушай, — повторил я. — Это принадлежит мне, было подарено мне при рождении, и я отдаю это на свадебное платье для Авигеи, на ее кольца, на ее браслеты и в счет всех богатств, отнятых у нее, я даю это на свадебный полог для нее. Я отдаю это ей! И, брат мой, говорю тебе сейчас: я никогда не женюсь. И золото — мой выкуп за это право!

Я указал на монеты.

— Мой выкуп!

Он беспомощно посмотрел на меня. На раскатившиеся монеты. Персидские монеты. Чистое золото. Самое чистое золото, из которого только можно отлить деньги.

Я не смотрел на монеты. Когда-то давно я уже видел их. Я знал, как они выглядят, знал, каковы они на ощупь, сколько весят. Я не смотрел. Но я видел, как они мерцают в темноте.

Все расплылось у меня перед глазами, когда я взглянул на Иакова.

— Я люблю тебя, брат, — сказал я. — Но теперь оставь меня в покое!

Его руки поникли, пальцы неуверенно шевельнулись. Он потянулся ко мне.

Мы стояли, протянув друг к другу руки.

Но в дверь постучали, коротко постучали, а затем еще и еще.

Снаружи послышался громкий голос Иасона:

— Иешуа, открой нам. Иешуа, открой сейчас же!

Я уронил голову на грудь и скрестил руки. Посмотрел на маму, выдавил из себя улыбку, и она погладила меня по шее.

Клеопа открыл дверь.

Оттуда, из водяной завесы, возник рабби под шерстяными покрывалами, а за ним — Иасон, точно так же прикрытый от дождя. Дверь захлопала на ветру, порыв ветра пронесся по комнате, словно дикий зверь. Клеопа задвинул засов.

— Иешуа, — сказал рабби, не говоря ни слова остальным. — Ради самих Небес, прекрати это.

— Прекратить что? — не понял Иаков.

— Дождь, Иешуа! — искренне взмолился рабби из темноты шерстяного капюшона. — Иешуа, это же наводнение!

— Иешуа, — подхватил Иасон, — Назарет смоет. Все емкости, все миквы, все кувшины полны. Мы посреди озера! Не хочешь посмотреть? Не хочешь послушать? Неужели ты не слышишь?

— Ты хочешь, чтобы я помолился о прекращении дождя? — спросил я.

— Да, — сказал рабби. — Ты же молился, чтобы он начался?

— Я молился целыми неделями, как молились все вокруг, — сказал я.

Это была правда. Но потом я вспомнил о том мгновении на голом склоне.

«Отец, прекрати это… пошли дождь».

— Рабби, — сказал я вслух. — Как бы я ни молился, дождь нам послал сам Господь.

— Конечно, это так, совершенно верно, сын мой, — сказал рабби примирительным тоном, протягивая руки, чтобы коснуться меня. — Но прошу тебя, помолись Господу, чтобы он прекратил дождь! Умоляю.

Моя тетя Есфирь засмеялась. Клеопа тоже начал смеяться, но это был тихий, почти неслышный смех, потом засмеялась и моя тетя Саломея, а вслед за ней Маленькая Мария.

— Тихо! — прикрикнул на них Иаков.

Он все еще дрожал из-за пережитого, однако взял себя в руки и взглянул на меня.

— Иешуа, не начнешь ли ты общую молитву, чтобы Господь закрыл теперь окна Небес, если будет на то Его воля?

— Давай же, начинай! — потребовал Иасон.

— Успокойся, — велел ему рабби. — Иешуа, помолись.

Я склонил голову. Мысленно отодвинулся от них подальше. Очистил разум от всего, что могло стоять между мной и теми словами, которые я собирался произнести, вложив в них свое сердце и душу.

— Милосердный Господь, Создатель всего доброго, — произнес я, — который спас нас сегодня от убийства невинного…

— Иешуа! Просто помолись, чтобы дождь перестал! — крикнул Иасон. — Иначе всем членам вашей семьи скоро придется взяться за молотки и гвозди и начать строить ковчег, потому что он нам понадобится!

Клеопа разразился безудержным смехом. Женщины прятали улыбки. Дети смотрели на все широко раскрытыми глазами.

— Могу я продолжать?

— Помолись же, пока не смыло все дома, — сказал Иасон.

— Господь наш Небесный, если будет на то Твоя воля, пусть кончится этот дождь.

Дождь кончился.

Стук по крыше прекратился. Порывы ветра перестали биться в ставни. Тонкий дробный стук капель по плитам во дворе затих.

В комнате повисло неловкое молчание. А затем стал слышен рокот воды, все еще бегущей по водостокам, отыскивающей дорогу по множеству труб, плещущей и капающей с карнизов.

Волна прохлады накатила на меня, вызывая покалывание, как будто кожа приобрела новую чувствительность. Я ощутил пустоту, а затем постепенное возвращение того, что изошло из меня. Я вздохнул и почувствовал, как мой взгляд снова стал затуманенным и влажным.

Я услышал, как рабби поет благодарственный псалом. Я стал повторять слова вместе с ним.

Когда он дошел до последнего слова, я начал следующий на священном языке:

— «Пусть моря и все их обитатели восславят, и весь мир, и те, кто его населяет. Пусть реки захлопают в ладоши, а горы закричат от радости перед Создателем, который идет, идет, чтобы править землей, чтобы править миром по справедливости и людьми беспристрастно».

Они произнесли это вместе со мной.

У меня кружилась голова, я так устал, что мог упасть там, где стоял. Я подошел к стене и медленно опустился слева от жаровни. Иосиф наблюдал за происходящим, как и прежде.

Наконец я поднял голову. Все стояли тихо, даже маленькие дети. Рабби задумчиво всматривался в меня с состраданием.

На лице Иасона было написано восхищение. Он вдруг словно очнулся.

— Благодарю тебя, Иешуа, — произнес он с поклоном.

Рабби присоединился к его благодарностям, то же самое сделали и все остальные, один за другим.

Затем Иасон указал пальцем.

— О, что это такое?

Он смотрел на золоченый сундук. Его взгляд скользил по рассыпанным монетам, которые мерцали в полумраке.

Он ахнул от изумления.

— Да тут целое сокровище, — сказал он. — А я-то никогда по-настоящему не верил!

— Идем, нам пора домой. — Рабби подтолкнул его к двери. — Доброй ночи всем вам, благословенные дети, да будет благословенно все, что находится под этой крышей, и мы еще раз благодарим тебя.

Последовал обмен любезностями, предложение выпить вина, неизбежный отказ, дверь открылась и закрылась. Тишина. Я повалился на бок, подсунул под голову согнутую руку и закрыл глаза.

Кто-то собрал монеты и сложил обратно в сундук. Это я еще слышал. Мягкое шарканье ног. А затем меня повлекло вниз, в укромное место, туда, где я мог недолго побыть один, сколько бы народу ни толпилось вокруг.

Глава 17

Земля была чисто вымыта. Ручей наполнен до краев, поля насквозь пропитаны дождевой водой, уже скоро можно будет пахать, а потом они дадут щедрый урожай. Пыль больше не душила молодую траву и старые деревья. Дороги, хотя и размякшие и пористые в первый день, ко второму дню станут вполне проходимыми, и все невозделанные холмы, поднимающиеся вокруг, покроются анемонами.

Каждый бак, миква, кувшин, горшок, ведро и бочка в Назарете и окрестных селениях были наполнены водой. И все торопились выстирать одежду, женщины с особым рвением вернулись к работе в огородах.

Конечно, существовали легенды о чудотворцах, которые могли вызвать дождь и заставить его прекратиться, призывая Господа. Самый известный, наверное, Хони, Делающий Круг, галилеянин, но были и другие.

И вот теперь люди кидались ко мне, когда я уходил или приходил, не для того чтобы сказать: «Ах, Иешуа, какое чудо», но «Почему ты не помолился, чтобы дождь начался раньше?» или «Иешуа, мы знали, что стоит только тебе помолиться… но почему ты ждал так долго?» — и все в том же духе.

Некоторые произносили подобные слова в шутку, иные с развязным благодушием. Но кое-кто отпускал замечания с издевкой, и я слышал, как многие бормочут себе под нос, и на работе, и в Назарете: «Если бы в той роще оказался любой другой!» и «Ну, известное дело, если там был Иешуа, значит, ничего не случилось».

Все семейство трудилось не покладая рук, чтобы успеть сделать необходимые приготовления, и даже Молчаливую Ханну вынудили покинуть деревню, в первый раз с тех пор, как она пришла сюда несколько лет назад, и отправиться вместе с моими тетками и мамой в Сепфорис, чтобы выбрать самое лучшее тончайшее полотно для туники Авигеи, для платьев и покрывал, отыскать тех, кто продает самое роскошное золотое шитье.

Пока мы в Сепфорисе выполняли самые разные работы, я старался под любым предлогом помогать Иакову, и он благосклонно принимал помощь. При каждом удобном случае я обнимал его, и он оборачивался и обнимал меня в ответ, и остальные братья видели эти объятия, слышали добрые слова, точно так же, как и женщины в доме. Его жена Мара даже сказала, что он выглядит другим человеком, и сожалела, что я не задал ему трепку раньше. Только она сказала об этом не мне. Это тетушка Есфирь передала мне его слова.

Разумеется, Иаков задал вслух один вопрос. Он считал, что будет лучше еще раз послать за повитухой, чтобы Рувим из Каны был уверен. Я думал, мои тетки разорвут его на куски голыми руками.

— Сколько еще повитух будут вторгаться в заповедные луга, — возмутилась тетя Есфирь, — хочешь, чтобы они сломали ту самую дверь, какую хотят найти нетронутой?

На этом тема была исчерпана.

Авигею я не видел. Она проводила время со Старой Брурией, в тех комнатах, куда допускались только женщины, но из Каны ей пришли три письма от Рувима бар Даниэля бар Хананеля, и она читала их вслух всему семейству и сама писала ответы, полные нежных и радостных чувств. Я относил ее письма в Кану.

Что до Рувима, то он появлялся в нашей деревне при каждом удобном случае, чтобы обсудить с Иасоном то или иное место Закона, но главным образом для того, чтобы бродить под нашим домом в тщетной надежде хотя бы мельком увидеть свою невесту, чего так ни разу и не случилось.

Что до Шемайи, о его позоре было забыто. Самый богатый человек в Назарете, он добился того, о чем бедняк мог только мечтать, чего никогда не достиг бы никто другой. И сделано это было стремительно и бесповоротно.

Первый раз мы услышали о Шемайе через неделю, когда он зашвырнул в наш двор все до единой вещи, когда-либо принадлежавшие его дочери.

Все ценное было уложено в кожаные сундуки и нисколько не пострадало от того, что перелетело через изгородь, словно ядра, которыми осыпают осажденный город.

Что до меня, то я был измучен.

Я устал так, будто семь дней без передышки поднимался по отвесной скале. Я не мог пойти в рощу, чтобы поспать. Роща была осквернена моим собственным проступком: я больше не смогу ощутить умиротворение, не вспоминая опять и опять угрюмые взгляды и насмешливые слова. Роща была для меня потеряна.

И никогда еще я так не нуждался в ней. Никогда так не жаждал одиночества, возможности испытать на воле настоящее счастье.

Я бродил.

Вечерами бродил по холмам, ходил в Кану и обратно, забирался так далеко, что иногда возвращался домой в полной темноте, завернувшись в накидку, с окоченевшими пальцами. Я не обращал внимания на холод. Не обращал внимания на усталость. У меня была одна цель — измотать себя так, чтобы заснуть без сновидений и как-то перетерпеть терзавшую меня боль.

Я не мог назвать источник боли. Дело было не в том, что люди шепчутся: я был в роще наедине с девушкой. Не в том, что скоро я увижу, как она благополучно выйдет замуж. И даже не в том, что я больно ранил своего брата, — ибо, исцеляя нанесенную рану, я только яснее чувствовал, как он любит меня и как я люблю его.

Дело было в страшном беспокойстве, в странном ощущении: все, что совершается вокруг, предначертано.

Наконец однажды днем, когда работа была сделана, — мы укладывали пол, и у меня, как всегда, болели колени, — я отправился в дом ессеев в Сепфорисе, позволив вежливым людям в льняных накидках омыть мне ноги — они делали это для всех усталых путников, заходивших к ним, — и принести мне холодной воды.

Я сидел в маленькой прихожей, выходящей во двор, и долго наблюдал за ними. Я не знал имен тех, кто работал в этом доме. У ессеев было много таких домов, хоть и не для таких, как я, кто живет в нескольких милях отсюда, а для путников, что ищут пристанища.

Знают ли они меня, эти молодые люди из общин ессеев? Я не знал. Я наблюдал за теми, кто подметал и мыл, кто читал в маленькой библиотеке. Там были старики, которые наверняка знают всех и каждого.

Я не осмеливался задать свой вопрос даже мысленно. Я сидел и ждал.

Наконец один старик неуверенно двинулся в мою сторону, подволакивая ногу и удерживая на перевязи правую руку, подошел и сел на скамью рядом со мной.

— Иешуа бар Иосиф, — сказал он, — до тебя доходили в последнее время какие-нибудь вести от твоего брата?

Вот он, ответ на мой вопрос.

Они знали о том, где сейчас Иоанн бар Захария, не больше нашего.

Я признался, что мы не получали вестей о нем, и мы заговорили вполголоса о тех, кто уходит молиться в пустыню, чтобы остаться один на один с Господом, и на что это должно быть похоже: одинокие ночи под звездами с завывающим ветром пустыни. Сам старик не знал. Я тоже не знал. Имя Иоанна больше не упоминал ни один из нас.

Наконец я отправился домой, выбрав самый долгий путь: вверх по невысокому холму и вниз через ту самую оливковую рощу, потом снова вверх вдоль ручья, через него и дальше. К концу пути я едва держался на ногах от усталости и был рад примоститься у огня. Выглядел я таким замученным, что никто не стал меня ни о чем расспрашивать.

Сколько прошло дней?

Я их не считал. Дождь шел снова, налетали быстрые и светлые ливни. Благословение для каждой травинки.

Шемайю видели — вернувшимся к работе вместе с теми помощниками, которые сами уходили с плугом в поле, пока он оставался дома и даже не отдавал приказаний. Однажды утром я видел, как он промчался по улице и ворвался в собственный дом так, словно хотел объявить ему войну.

Шли дни. Дни пронизывающего холода. По небу скользили белые облачка, вокруг ярко зеленела земля. Дни, когда по шпалерам снова пополз плющ, дни счастливых вестей и надежд. У Маленького Клеопы и Маленькой Марии скоро будет ребенок — так мне говорили, хотя я и сам, конечно, замечал признаки. И никаких новостей из Иудеи, за исключением того, что прокуратор Понтий Пилат, кажется, утвердился на своем месте, лишь несколько раз повздорив по мелочи с представителями Храма.

Однажды вечером, после скитаний по окрестностям, когда я уже не мог идти и голова гудела, я вернулся домой как раз после ужина, съел похлебку с куском хлеба и лег спать. Я почувствовал, как мама накрыла меня чистым, пахнущим свежестью одеялом. Теперь, когда воды было полным-полно, весь дом пах свежевыстиранной шерстью. Я поцеловал ей руку, когда она уходила, и провалился в пустоту.

Вдруг я проснулся. Рядом кто-то плакал. Страшный плач. Плач человека, который не умеет плакать. Удушающий и отчаянный плач кого-то, кто не может перестать.

В комнате было тихо. Женщины шили у огня.

— Что случилось? — спросила мама.

— Плач, — сказал я. — Кто-то плачет.

— Только не у нас в доме, — возразил Иаков.

Я откинул одеяло.

— Где брачный договор Авигеи?

— Как где? Лежит себе в сундуке. А почему ты спрашиваешь? — удивился Иаков. — Что с тобой?

То был не золоченый сундук с дарами волхвов. То был простой сундук, в котором мы хранили чернила и важные документы.

Я подошел к нему, открыл, вынул брачный договор. Скатал его в тугую трубку, сунул в футляр из мягкой кожи и вышел.

Недавно прошел слабый дождь.

Улицы сверкали. Назарет под светящимися небесами походил на город, сделанный из серебра.

Дверь дома Шемайи была не заперта. Из-под нее струился свет.

Я подошел к двери. Толкнул ее.

Я услышал, как он плачет. Услышал тот ужасный задыхающийся звук, горестный звук, как будто его душила боль.

Он сидел один в безрадостной комнате. Угли давным-давно превратились в золу. Горела одна лампа, стоявшая на полу, маленькая глиняная лампа, заправленная маслом.

Я закрыл дверь, подошел и сел рядом с ним. Он не посмотрел на меня.

Я знал, с чего начать, и сказал ему, как сожалею обо всем, что сделал, обо всем, из-за чего он так несчастен.

— Мне так жаль, Шемайя, — сказал я.

Его рыдания сделались еще громче. Они казались оглушительными в этой маленькой комнате. Но у него не было слов. Он подался вперед. Он стал качаться вперед-назад.

— Шемайя, у меня с собой ее брачный договор, — сказал я. — Все сделано по всем правилам и как следует, она выходит замуж за Рувима из Каны. Вот он, Шемайя, здесь все написано.

Он протянул руку, слегка провел пальцами по пергаменту, легонько оттолкнул его, а потом круто развернулся в мою сторону, и я почувствовал, как его тяжелая рука обхватила мою шею. Он рыдал у меня на плече.

Глава 18

Прошел, наверное, час, прежде чем я ушел от него. Я принес обратно брачный договор и положил его в сундук. Никто ничего не заметил.

У нас в доме были Иасон и рабби — они стояли, как и почти все мои братья, и взволнованно говорили о чем-то.

— Где ты был? — воскликнула мама, и меня со всех сторон окружили сияющие лица.

Послышался шорох пергамента, Иасон потряс меня за плечо.

— Иасон, отпусти меня спать, прошу тебя, — сказал я. — Я валюсь с ног, я не хочу ничего, только добраться до постели. Что бы там ни было, поговорим об этом завтра?

— Но ты должен это услышать, — сказала мама. — Маленькая Мария, ступай, позови Авигею.

Я спросил, что такое я должен услышать, что это — настолько важное, что надо будить и вести сюда Авигею, но они отвечали мне все разом.

— Письма, — сказала мама. — Письма, ты должен это услышать.

— Письма, — сказал рабби, — письма из Капернаума, от вашего брата, Иоанна бар Зеведея, и от твоей сестры, Маленькой Саломеи.

— Гонец только что привез почту, — объявил Иасон. — Я получил письмо. Мой дядя получил письмо. Письма пришли всем, от подножия холма до вершины. Послушай, ты должен это услышать. К завтрашнему дню и через день вся Галилея будет знать это.

Я сел в своем любимом углу.

Иосиф не спал, он сидел, выпрямившись, у стены и с интересом смотрел на остальных.

— Это новости из Иерусалима, — сказал Иасон, — и еще письмо моему дяде, оно пришло из Тверии.

Авигея, заспанная и встревоженная, вошла в комнату и села рядом с Маленькой Марией.

Иаков поднял письмо, чтобы мне было видно.

— От Иоанна бар Зеведея, нашего брата, — сказал он. — Оно для всех нас… и для тебя.

Рабби повернулся и взял письмо из рук Иасона.

— Пожалуйста, Иаков, — сказал он, — позволь прочитать мне, ибо он тот человек, который видел все своими глазами, этот ваш юный родич.

Иаков сейчас же передал ему письмо. Иосий протянул Иакову лампу, и тот высоко поднял ее, чтобы рабби мог читать при ярком свете.

Письмо было написано на греческом. Рабби торопливо прочитал приветственные фразы.

— «Вот что я должен сообщить вам всем, а вы передайте дальше мои слова, в особенности брату моему Иешуа бар Иосифу, и не успокаивайтесь, пока он не услышит.

Наш родственник, Иоанн бар Захария, пришел из пустыни на реку Иордан и теперь движется на север, в сторону Галилейского моря. Он крестит всех, кто приходит к нему. Он одевается в одну только верблюжью шкуру, подпоясанную кожаным ремнем, а в пустыне питался одними лишь акридами и диким медом. И теперь он говорит всем: „Я есть глас вопиющего в пустыне: прямыми сделайте стези Господу“. И еще: „Покайтесь, ибо приблизилось Царствие Небесное“. И все идут к нему, идут из Иерусалима, и из Иерихона, и из северных городов, и от моря. И он крестит всех в признание их грехов. А вот что сказал Иоанн фарисеям, которые приходили расспрашивать его: „Нет, я не Спаситель. Нет, я не пророк. Я крещу в воде, но Идущий за мной сильнее меня, я недостоин понести обувь Его; он будет крестить вас Духом Святым и огнем. Он среди вас, но вы не знаете Его“. — Рабби выдержал паузу, затем стал читать дальше. — Это видел я своими собственными глазами и прошу вас, родные мои, передать мои слова Иешуа бар Иосифу, ибо я возвращаюсь теперь на Иордан. Иоанн бар Зеведей».

Рабби опустил пергамент, посмотрел на меня, потом на Иосифа и Иасона.

— К нему идут сотнями, — сказал Иасон. — Изо всех селений вверх и вниз по реке, из Святого города и других городов. Священники и фарисеи приходили к нему.

— Но что это значит? — спросил дядя Клеопа. — Что он крестит в признание грехов? Когда и кому позволено так делать? Он крестит как священник, каким был его отец?

— Нет, — сказал рабби. — Сомневаюсь, что он делает это как священник.

Он передал письмо Иакову.

— Послушайте вот это, — сказал Иасон. — Вот что сказал он фарисеям и саддукеям, которые пришли к нему из Иерусалима задавать вопросы.

— «Вы, порождения ехидны, — стал читать он из своего письма, — кто внушил вам бежать от будущего гнева? Сотворите же достойные плоды покаяния. И не думайте говорить в себе: отец у нас Авраам. Ибо говорю вам, что Бог может из камней сих воздвигнуть детей Аврааму».

Иасон остановился и посмотрел на меня, на Иосифа, снова на рабби.

Заговорил мой брат Иосий:

— Но что это может значить? Заявляет ли он вместе с ессеями, что Храм нечист, что в нем совершаются греховные жертвоприношения?

— Он теперь направляется на север, в Перею, — сказал Иасон. — Я пойду туда. Хочу своими глазами увидеть эти новшества.

— И ты будешь креститься? Ты пройдешь через этот обряд ради очищения от грехов? — негромко спросил рабби. — Ты станешь это делать?

— Я сделаю это, если мне покажется, что так нужно, — заявил Иасон.

— Но что это может значить, когда один человек крестит другого, может быть, даже женщину? — спросила тетя Есфирь. — Что это значит? Разве не все мы евреи? Разве мы не очищаемся, когда выходим из купальни и входим во дворы Храма? Разве даже прозелиты[4] не совершают омовения ради прощения грехов? Или он говорит всем нам, что мы должны стать прозелитами?

Я поднялся.

— Я иду, — сказал я.

— Мы все идем вместе с тобой, — сказал Иосиф.

И моя мать тотчас повторила его слова. Все мои братья закивали.

Мама протянула мне письмо, пришедшее от сестры, Маленькой Саломеи. Я заметил слова: «из Вифсаиды, из Капернаума».

Заговорила Старая Брурия.

— Я хочу совершить это путешествие. Мы возьмем с собой и это дитя, — прибавила она, обнимая одной рукой Авигею.

— Мы все совершим это путешествие, — сказал Иаков. — Все, без промедления, как только рассветет, соберемся и выйдем, и возьмем с собой еду, как берем на праздники. Мы все пойдем.

— Да, — согласился рабби, — как будто идем в Храм, на праздник, и пойдем все вместе. Да. Я тоже отправляюсь с вами. А теперь идем, Иасон, я должен поговорить со старейшинами.

— Я слышу снаружи голоса, — поднял голову Менахем. — Послушайте. Все говорят об этом.

Он выбежал в темноту, и дверь захлопнулась за ним.

Моя мать наклонила голову и приложила к уху ладонь, словно прислушиваясь к далеким голосам. Я подошел ближе.

Иасон кинулся на улицу. Рабби вышел за ним. Старая Брурия подошла к нам.

— «И Духа Святого исполнится еще от чрева матери Своей, — моя мама вспоминала слова, — и многих из сынов Израилевых обратит к Господу Богу их; и предъидет пред Ним в духе и силе Илии, чтобы возвратить сердца отцов детям, и непокоривым образ мыслей праведников, дабы представить Господу народ приготовленный».

— Но кто сказал это? — спросил Маленький Иосиф.

Шаби и Исаак обратились к нам с тем же вопросом.

— Чьи это слова? — спросил Сила.

— Они были сказаны другому, — ответила мама, — но тем, кто являлся и мне.

Она посмотрела на меня. Глаза ее были печальны.

Все засыпали друг друга вопросами, говорили о приготовлениях к путешествию.

— Не бойся, — сказал я маме.

Я привлек ее к себе и поцеловал. Я едва мог сдержать свою радость.

Она закрыла глаза и прижалась к моей груди.

Внезапно среди этой суеты и болтовни, что пойдут все, что сейчас, в темноте, ничего делать нельзя, что придется ждать рассвета, я, крепко прижимая к себе маму, понял то выражение, которое видел в ее глазах. Я понял то, что казалось мне страхом или печалью.

Буду ли я оглядываться на эти дни, эти долгие и утомительные дни, буду ли когда-нибудь взирать на них из иного места, невообразимо далекого отсюда, и думать: «Ах, то были благословенные дни»? Будут ли они вызывать во мне сладостные воспоминания?

Никто, кроме меня, не услышал, когда она заговорила.

— В Храме был один человек, когда мы принесли тебя туда, — сказала мама, — сразу после того, как ты родился, раньше, чем пришли с дарами волхвы.

Я слушал.

— И он сказал мне: «Тебе Самой оружие пройдет душу».

— Ты никогда раньше не говорила мне об этих словах, — шепнул я украдкой, как будто целуя ее.

— Нет, но я думаю, не настал ли теперь этот миг, — сказала она.

— Сейчас счастливое время. Радостное, хорошее время, все мы отправляемся на реку одной семьей. Разве не так?

— Да, — прошептала она. — Теперь отпусти меня. Мне еще многое надо успеть сделать.

— Еще минуту, — попросил я.

И прижал ее к себе.

Я отпустил маму только тогда, когда кто-то крикнул, что из Каны прискакал Рувим, он тоже получил известия. И что Шемайя стоит на улице напротив нашего дома и заглядывает во двор.

Я знал, что должен выйти к нему, взять за руку и привести к Авигее.

Глава 19

Это было долгое путешествие на юго-восток, шаг за шагом и песня за песней.

К вечеру первого дня к нам присоединилась огромная толпа паломников, такая обычно собиралась на дороге в Иерусалим. Из деревень и городов в одну сторону с нами шло столько же народу, сколько хаживало в Храм.

Шемайя и все его наемные работники отправились с нами. Однако Авигея ехала в тележке с моей матерью, старшими тетками и Маленькой Марией, хотя они редко втискивались туда все разом. Иосиф с дядей Клеопой ехали вместе с дядей Алфеем в большой телеге, среди бесчисленных корзин и узлов. Рабби ехал на своем белом ослике, Рувим и Иасон — на могучих неутомимых конях, которые часто стремительно уносили их вперед, и они дожидались нас в очередном городке на рыночной площади или у колодца или возвращались к нам медленным шагом.

Старый Хананель из Каны со своими рабами нагнал нас на третий день и так и остался с нами, хотя мы двигались с черепашьей скоростью. И вечерами все в точности походило на паломничество: расстеленные одеяла, разбитые палатки, костры, молитвы и гимны.

Где бы мы ни останавливались, мы встречали тех, кто уже побывал на реке, кого крестил Иоанн и его ученики, кто слышал «пророка Иоанна» своими ушами. Возвращавшиеся домой пребывали в веселии, охваченные новой надеждой, хотя она никак не была связана с каким-то определенным пророчеством.

Разумеется, люди то и дело задавались вопросом: что же это за крещение? И что оно означает? Учителя и книжники присоединялись к нам, молодые люди на лошадях обгоняли нас. Встречались отряды царских солдат, которые побывали на реке и могли сказать об этом только хорошее. И даже группки римских солдат, идущих к реке из Кесарии, останавливались, чтобы выпить с нами глоток вина, съесть немного похлебки с хлебом.

Римлянам было интересно, что это за странный человек, который привлекает на берег реки целые толпы. С нами они говорили о нем немного устало, однако тоже хотели увидеть человека в верблюжьей шкуре, который стоит по колено в Иордане, предлагая всем очищение. В конце концов, говорили они, у них дома тоже есть святилища и обряды, как и у нас. Мы кивали. Мы были рады, что они присаживаются ненадолго у нашего костра или берут у нас немного еды, прежде чем поспешить дальше.

Ученые люди по вечерам собирались в кружок, цитируя выдержки из Писания относительно великого дела очищения в водах реки Иордан. Они вспоминали пророка Элишу и то, как он направил Наамана, Прокаженного, искупаться семь раз в Иордане.

— Однако пророк его не крестил, — сказал один из ученых. — Нет, сам не крестил, точно, однако велел Прокаженному совершить омовение.

— И вспомните, — однажды вечером торопливо заметил рабби, — прокаженный смеялся над пророком. Глумился над ним, да-да, вспомните-ка, и злился, что пророк даже не пришел к нему, но отправил его на реку. Так что же, спрашиваю я вас, вот-вот произойдет?

Часто всплывала одна и та же тема: не празднование ли это нашей недавней победы в Кесарии? Раввины и фарисеи говорили об этом, и солдаты тоже. Раввины указывали, и в строгих выражениях, что место для вознесения благодарностей Господу не на берегу реки, но в Храме, который был так ужасно осквернен присутствием знамен Пилата. Никто не возражал.

И когда римские солдаты спрашивали, не празднуем ли мы, поскольку правитель отказался от своих притязаний, они вовсе не были враждебны или подозрительны, их только интересовало, почему столько народу идет, чтобы увидеть этого человека, с севера и юга, с востока и запада, даже из греческих городов Декаполиса.[5]

В самом деле, рано или поздно почти каждый невольно отпускал какое-нибудь замечание по поводу одного только размера толпы, направлявшейся в сторону реки.

— Неужели мы так заждались появления истинного пророка за сотни лет, — задавался вопросом Иасон, — что встали и покинули свои дома и поля и пустились в путь из-за одного лишь предположения, что этот человек может привести нас к новой мудрости, дать нам какое-то особенное утешение?

— Неужто прошло четыре сотни лет, — вопрошал его дядя Иаким, — с тех пор, как говорил пророк, или мы просто были глухи к пророкам, каких посылал нам Господь? Я невольно спрашиваю себя об этом.

Люди неизбежно вступали в споры относительно Храма. Они спорили, не слишком ли Храм греческий, не слишком ли огромный, не слишком ли много в нем книг, и книжников, и менял, и толп праздно любопытствующих язычников, которых постоянно предупреждают держаться подальше от внутренних дворов и угрожают смертью, если они ослушаются Закона. Что касается священничества — Иосифа Каиафы и его тестя Анны, что ж, и по этому поводу многим есть что порассказать.

— Одно насчет Каиафы совершенно ясно, — говорил дядя Клеопа при каждом удобном случае. — Этот человек уже долгое время противостоит всем политическим течениям.

— Ты говоришь это потому, что он твой родственник, — следовало возражение.

— Нет, я говорю так, потому что это правда, — отвечал Клеопа и начинал громогласно перечислять имена прежних первосвященников, включая тех, кто был назначен домом Ирода, а позже и римлянами.

Вопрос о назначении римлянами нашего первосвященника мог привести к настоящему побоищу. Однако здесь хватало стариков, способных усмирить горячие головы, и даже Хананель пару раз возвысил голос, чтобы прекратить всякие разговоры об очищении Храма, чего очень хотели ессеи.

— Все это, — утверждал он, — пустая болтовня. Это наш Храм!

Всю жизнь я слышал подобные споры и размышления. Иногда я прислушивался к ним. Но чаще мои мысли разбегались. Никто не ждал от меня каких-то слов.

Большинство из тех людей, что встречались нам по пути, не знали, что Иоанн бар Захария наш ближайший родственник. Те же, кто знал, довольно быстро умолкали после нашего признания, что мы очень мало его знаем, что десятилетия и многие мили давно разделили нас.

Я в последний раз видел Иоанна, когда мне было семь лет.

Иасон, разумеется, мог довольно живо его описать, однако каждый раз все равно получалась любопытная, но довольно отстраненная картина: ученый, благочестивый, пример для подражания среди ессеев, который исчез, чтобы вести еще более строгую жизнь в пустыне.

Моя мать, которая могла бы рассказать об Иоанне и его родителях больше, чем кто-либо, не говорила ничего. За месяцы до моего рождения она отправилась навестить Елизавету с Захарией, и именно к тем дням относились истории, которые пересказывал Иасон: о песне счастья моей матери, пророчествах Захарии по поводу рождения его сына. Все это было прекрасно известно моей матери. Но она не желала сейчас — еще больше, чем когда-либо, — присоединяться к разговору фарисеев и книжников, юных племянников и неизвестных племянниц, которые знали совсем немного и жаждали узнать больше.

Иасон тоже хранил свой секрет, хотя вечерами у костра я много раз видел, что его так и распирает от желания встать и произнести по памяти все молитвы, каким он научился от Иоанна, а тот — от своих отца и матери и от моей матери.

Я время от времени коротко улыбался ему, а он подмигивал и качал головой, однако понимал, что эти молитвы — не то, что можно запросто пересказывать. И все длились и длились споры о том, кто такой Иоанн, которому мы с такой готовностью вручаем себя.

Когда мы спустились с высоких холмов Галилеи в долину Иордана, воздух сделался более приятным и теплым. Сначала он показался совсем сухим. Затем мы вплотную подошли к заросшим тростником болотистым берегам реки, и каждый час приходили новые вести — что Иоанн, который приближался с юга, совершая обряд, находится даже ближе, чем мы предполагали. И мы в любой день можем встретиться с ним.

Иосифу нездоровилось.

Он дремал в повозке, и мы с Иаковом вздрагивали, замечая, насколько глубок его непрестанный сон. Все мы знали, что означает подобная дремота. Знали, что значит его странно размеренное дыхание, та кажущаяся легкость, с какой он переносит грохот колес и неизбежные толчки из-за камней и выбоин на дороге.

Женщины тоже все замечали, не задавая вопросов. Они, кажется, смирились с этим, в отличие от дяди Клеопы и младших братьев, которые будили Иосифа, пользуясь малейшим предлогом.

— Дайте ему отдохнуть, — просила мама.

Тетя Есфирь говорила то же самое.

В глазах мамы стояла печаль, как и в ту ночь, когда мы получили письмо. Однако она была терпелива в своей печали. Ничто не удивляло ее, ничто не тревожило. Она время от времени усаживались рядом с Иосифом, между ним и своим братом Клеопой. Убаюкивала Иосифа на своем плече. Подносила ему воду, когда он начинал беспокойно шевелиться, и не давала другим будить его, хотя они делали это в основном для того, чтобы убедиться, что он еще может проснуться.

Как-то ночью Иосиф пробудился от сна и не смог понять, где он. Как мы ни старались, но так и не смогли объяснить ему, что направляемся на Иордан, чтобы встретиться с Иоанном бар Захарией и его последователями. Иаков даже вынул измятое письмо и прочитал его Иосифу при мерцающем свете.

— Неужели ты думаешь, — наконец сказала моя мать, — что мы повели бы тебя туда, куда ты не хочешь идти? Мы никогда такого не сделали бы. А теперь спи.

Он сейчас же успокоился и закрыл глаза.

Иаков отошел, чтобы никто не видел, как он плачет. Это его отец покидал нас. Да, все мы были братья, однако он был сыном Иосифа и его первой жены, которой никто из нас, за исключением Алфея и Клеопы, не видел. Маленьким мальчиком Иаков сидел у смертного ложа своей матери вместе с Иосифом. И вот скоро уйдет и Иосиф.

Я отошел, чтобы быть поближе к Иакову, и он, успокоившись, сделал мне знак, чтобы я встал рядом. Он был встревожен и вертел головой.

— Не следовало мне настаивать, чтобы он пошел.

— Но ты и не настаивал, — сказал я, — он сам хотел пойти, и завтра, когда взойдет солнце… мы будем уже на месте.

— Однако что же это может значить: один крестит другого, человек не погружается в реку сам, чтобы омыться, как заведено, но кто-то другой… И ты только посмотри на этих солдат! Такие вести взбудоражат этого безрассудного правителя, вот увидишь.

Я знал, ему надо поделиться своей тревогой, чтобы не оставаться с ней один на один: Иосиф умирает. Поэтому я не стал возражать. И скоро он стал спорить об этом с Иасоном, Рувимом, Хананелем, рабби и недавно прибывшим отрядом солдат царя, которые сопровождали богача, ехавшего в великолепно украшенных носилках. Я стоял, глядя на эту многочисленную компанию, расположившуюся на каменистой земле, — и вверх, в темнеющее небо.

Теплый воздух был насыщен сладкими ароматами реки и зеленых болот, я слышал голоса птиц, что гнездятся поближе к воде. Мне нравились эти звуки, сердце трепетало, и я ощущал ту самую тоску, что жила в моей матери. Это была не слишком сильная, но пугающая тоска. Из-за нее самые незначительные и обыденные вещи казались удивительными.

Что-то менялось, и менялось навсегда. Дети, которых сейчас звали, чтобы уложить спать, хотелось ли им того или нет, не замечали перемен, для них это было только приключение, как будто они отправились в путешествие к морю.

Даже мои братья пришли в восторженное состояние, которое они объясняли друг другу как желание покаяться, совершить омовение, даже позволить крестить себя, если на этом будет настаивать Иоанн бар Захария, чтобы потом можно было вернуться к работе с новыми силами.

Во мне же поселилась уверенность. Я не хотел спешить, но и не тащился в хвосте. Я не сетовал по поводу расстояния. Я медленно двигался вперед, навстречу тому, что в конце концов отделит меня от остальных. Я знал это. Я знал, не сознавая, что именно произойдет. И единственные глаза, в которых я видел такое же понимание — и такую же готовность, — были добрые глаза моей матери.

Глава 20

Утром, под серым грозовым небом, мы подошли к большому собранию крестившихся.

Как ни много нас было, мы оказались не готовы увидеть гигантскую толпу, заполнившую оба берега реки и простиравшуюся повсюду, насколько хватало глаз. Многие взяли с собой богато расшитые шатры и циновки, на которых раскладывали еду, тогда как другие, пришедшие со священниками и книжниками, были в разодранных одеждах и угрюмо ждали.

Калеки, нищие, дряхлые старики и даже крашеные уличные женщины влились в эту толпу по дороге.

Всюду мелькали солдаты, и по форме мы узнавали тех, кто состоял на службе у царя Ирода Антипы, и тех, кто служил его брату Филиппу. И было много роскошно одетых женщин в сопровождении слуг, а некоторые сходили с великолепных носилок.

Когда мы наконец увидели Иоанна, толпа затихла, и звуки распеваемых гимнов превратились в далекие отголоски. И здесь и там мужчины и женщины сбрасывали верхнюю одежду и в одних туниках входили в воду, а некоторые мужчины снимали даже их и оставались только в набедренных повязках, приближаясь к величественной фигуре Иоанна и к его многочисленным ученикам.

Повсюду слышался приглушенный шепоток тех, кто исповедовался в грехах, умоляя Господа о прощении, они бормотали так громко, чтобы можно было различить голоса, но не слова, глаза их были закрыты, одежда брошена на камыши. Люди выстраивались в цепочку и входили в реку.

Ученики Иоанна стояли справа и слева от него.

Его легко было узнать. Высокий, с косматыми волосами, разметанными по плечам и спине, он встречал одного паломника за другим. Его черные глаза сияли в сером свете раннего утра, голос звучал низко и перекрывал гул голосов всех, кто был рядом.

— Покайтесь, ибо приблизилось Царствие Небесное, — объявлял он, каждый раз произнося это как будто впервые, и все вокруг подхватывали его слова, и они начинали звучать как песнопение, которое время от времени усиливалось, сливаясь с беспорядочными и непрерывными покаяниями.

Иасон и молодежь остановились позади, сложив на груди руки, и наблюдали. Однако один за другим мои братья подходили, снимая с себя одежду, и заходили в воду.

Я увидел, как Иаков погружается под воду и медленно поднимается, а Иоанн, лицо которого не отразило ни малейшего узнавания, выливает ему на голову воду из раковины.

Иосий, Иуда и Симон придвинулись ближе к ученикам, их сыновья и племянники пошли с ними. Менахем взял за руку маленького Исаака и повел, будто опасался топкой почвы, густых камышей и самой реки, хотя вода доходила всего лишь до колена.

Высокий шатер на четырех резных столбах громко хлопал на ветру, пока серые облака плыли по небу, закрывая солнце. От шатра отделился богатый сборщик податей, которого я встречал по пути на работу и в Капернауме.

Он стоял рядом со мной, глядя на крестителей и крещаемых. Толпа увеличивалась на наших глазах и растекалась влево и вправо.

Из столпившихся позади людей, раздвинув нас в стороны, вышел фарисей, прекрасно одетый, с длинной седой бородой. С ним шли еще два человека — священники, судя по их тончайшим льняным одеяниям.

— По какому праву ты делаешь это? — воскликнул белобородый фарисей. — Отвечай, Иоанн бар Захария. Если ты не Илия, тогда кто ты, что призываешь сюда людей для отпущения грехов? Кто твои ученики?

Иоанн замер и поднял голову.

Солнце, вышедшее из-за серых туч, заставило его прищуриться, чтобы рассмотреть говорящего. Он смотрел мимо меня и сборщика податей.

Фарисей повторил свой вопрос:

— По какому праву ты осмелился собрать здесь этих людей?

— Собрать их? Я их не собирал! — ответил Иоанн.

Его голос без всяких усилий перекрывал общий гул.

Он втянул в себя воздух, как человек, привыкший перекрикивать шум ветра.

— Говорю тебе. Я не Илия. Я не Христос. Говорю тебе, Он, Идущий за мною, встал впереди меня!

Казалось, он собирается с силами, произнося эти слова.

Ученики продолжали крестить паломников.

Я увидел Авигею — полностью одетая, она окуналась в реку. Я осознал, что тот молодой человек, который жестом подозвал ее, поднял над ней раковину с водой и велел опуститься на колени прямо в воде, — мой молодой родственник Иоанн бар Зеведей. Да, это был он, в мокрой, прилипшей к телу одежде, с длинными нечесаными волосами, мальчик лет двадцати, стоявший рядом с человеком, который кричал так, что слышали все:

— И снова говорю вам, порождения ехидны! Вы не спасетесь, говоря себе: отец у нас Авраам. Говорю вам, Бог может из камней сих воздвигнуть детей Аврааму. Пока я стою здесь, секира уже лежит при корне дерев. Всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь!

Люди, сбившиеся в кучу, смотрели на раввинов и священников, которые ринулись вперед при звуке Иоаннова голоса.

Вдруг заговорил Иасон:

— Но, Иоанн, кто дал тебе право говорить нам это? Все хотят знать ответ на этот вопрос!

Иоанн поднял голову, но, кажется, не узнал Иасона, точно так же, как не узнавал никого вокруг.

— Разве я не сказал вам? Я скажу вам снова. Я «глас вопиющего в пустыне: приготовьте путь Господу, прямыми сделайте стези Ему. Всякий дол да наполнится, и всякая гора и холм да понизятся, кривизны выпрямятся, и неровные пути сделаются гладкими… и узрит всякая плоть спасение Божие».

Казалось, вся толпа слышит его. Люди плакали, и все больше и больше народу вступало в реку. Иасон и Рувим вошли в воду.

Я видел, как Иаков вышел на берег, его распушенные длинные волосы были мокрыми. Он подхватил Иосифа, и вместе с моей матерью они свели его вниз.

Сборщик податей наблюдал, как спускается к реке старик.

Иоанн сам встретил Иосифа, хотя я опять не заметил по его глазам, чтобы он узнал мужчину и женщину, что стояли перед ним. Они вошли в реку, как входили другие, и Иоанн вылил на их головы воду из раковины.

Толпа приветствовала его криками.

— Но тогда что же нам делать? — на этот раз спросил Шемайя, словно не мог удержаться.

— Разве мне есть нужда говорить тебе? — ответил Иоанн.

Он расправил плечи и снова без малейшего усилия возвысил голос, словно оратор:

— У кого две одежды, тот отдай неимущему; у кого есть пища, делай то же!

— Учитель, но что нам делать? — воскликнул молодой сборщик податей, стоявший рядом со мной.

Люди поворачивали головы, чтобы увидеть, кто задал этот вопрос, идущий из самого сердца.

— Как что? Ничего не требовать более определенного вам, — ответил Иоанн.

Волна одобрения прокатилась по обоим берегам. Сборщик податей склонил голову.

Но вперед выступили царские солдаты.

— А что ты скажешь нам, учитель? — крикнул один из них. — Скажи, что делать нам?

Иоанн взглянул на них, снова сощурившись на солнце.

— Не отнимать денег силой, вот что вам делать. И никогда не обвиняйте никого облыжно и довольствуйтесь своим жалованьем.

И снова люди стали кивать, послышались крики одобрения.

— Говорю вам, идет Сильнейший меня, и лопата Его в Его руке, и Он очистит гумно Свое и соберет пшеницу в житницу Свою, а солому сожжет огнем неугасимым.

Многие, кто не сделал этого до сих пор, опускались на колени, но вдруг волнение прошло по толпе. Люди оборачивались, слышались изумленные возгласы.

Вдалеке, справа и выше от меня, на склоне появилась большая группа солдат, и среди них — всем известная фигура, повергавшая людей в молчание по мере приближения к берегу. Солдаты приминали траву перед этим человеком и поддерживали края его длинного багрового одеяния.

То был Ирод Антипа. Вряд ли я когда-нибудь видел его так близко: высокий человек внушительной наружности, с мягким взглядом, удивленно смотрел на человека, крестившего других посреди реки.

— Иоанн бар Захария, — крикнул царь.

И неловкая тишина внезапно опустилась на всех, кто видел его и слышал его голос.

Иоанн поднял голову. Он снова сощурился и поднял руку, чтобы прикрыть глаза от света.

— А что должен делать я? — спросил царь. — Скажи мне. Как я должен покаяться?

Лицо у царя было узкое и серьезное, и в нем не было насмешки, лишь сосредоточенное внимание.

— Оставь жену своего брата, — ответил Иоанн звучным голосом. — Она не твоя жена. Ты же знаешь Закон! Или ты не иудей?

Толпа была потрясена. Солдаты придвинулись ближе к царю, словно в ожидании приказа, однако царь был неподвижен, он смотрел, как Иоанн протянул руки к Иосифу и помог ему подняться из воды.

Сборщик податей двинулся было к моей матери и Иакову, чтобы помочь им. Он сбросил дорогую накидку и оставил ее лежать на земле, словно обычное шерстяное платье, и вдруг опустился на колени перед Иоанном, как делали до него другие.

Иосиф смотрел, как мытарь погрузился в воду с головой и поднялся, вытирая лицо. Капли катились по его умащенным блестящим волосам.

Царь с бесстрастным видом стоял на высоком берегу, а затем, не произнося ни слова, развернулся и исчез за рядами своих солдат. Вся процессия, сверкая наконечниками копий и круглыми щитами, исчезла из виду и растворилась в приближающейся новой толпе паломников.

Десятки мужчин и женщин устремлялись к реке.

Я видел, что Иосиф смотрит на меня, глаза у него были ясные и выражение лица такое же, как всегда.

Я вошел в реку. Миновал Иосифа и мою мать, мытаря, который стоял у локтя Иосифа, поддерживая его из уважения к возрасту, хотя Иаков был рядом.

Я встал перед Иоанном бар Захарией.

Я привык опускать глаза. Почти всю жизнь, под постоянные перешептывания и оскорбления, я редко смотрел людям в глаза, чаще отворачивался и сосредоточивался на работе. Я всегда старался быть незаметным.

Но сейчас другое дело. Это больше не мой обычай. Это в прошлом.

Он стоял, окаменев, и пристально смотрел на меня. Я окинул его взглядом: потрепанное одеяние, спутанные волосы на груди, потемневшая верблюжья шкура, едва прикрывавшая наготу. Я чувствовал, как он впивается в меня глазами.

Он смотрел отстраненно: лучший способ защититься от множества людей, множества взглядов, множества ожиданий.

Но пока мы смотрели друг другу в лицо — он был немного выше, — его взгляд смягчился. Глаза перестали напряженно гореть и смотреть отстраненно. Он тяжело вздохнул.

Послышался звук, похожий на хлопанье крыльев, нежных, но широких, словно голубь встрепенулся в голубятне, силясь взлететь к Небесам.

Иоанн посмотрел вверх, направо, налево, потом снова на меня.

Он не нашел источника звука.

Я обратился к нему на иудейском.

— Иоанн бар Захария, — сказал я.

Его глаза широко открылись.

— Иешуа бар Иосиф, — сказал он.

Сборщик податей весь обратился в зрение и слух. Краем глаза я видел нечеткие силуэты матери и Иосифа. Чувствовал, как все медленно поворачиваются к нам и неловко ковыляют в нашу сторону.

— Это Ты! — прошептал Иоанн. — Ты… Крести меня!

Он протянул раковину, из которой капала вода.

Его ученики, и справа и слева, замерли, бросив свои дела. Те, что поднимались из воды, так и застывали на месте, глядя на нас. В святом человеке произошла какая-то перемена. Что же изменилось?

Я ощущал толпу как живое существо, чье дыхание совпадает с моим.

Я вскинул руки.

— Мы созданы по Его образу и подобию, ты и я. Ведь это плоть? Разве я не человек? Крести меня, как крестил других, сделай это во имя праведности.

Я погрузился в воду. Я ощущал его руку на левом плече. Его пальцы рядом с шеей. Я ничего не видел, ничего не чувствовал, ничего не слышал, кроме прохладной воды, а потом медленно поднялся из нее и встал, ослепленный потоком солнечного света.

Тучи над головой задвигались. Шум хлопающих крыльев заполнил мой слух. Я посмотрел перед собой и увидел на лице Иоанна тень от голубя, взмывающего в небо, а затем и саму птицу, которая поднималась в бескрайнее темно-голубое небо. И услышал шепот громче хлопанья крыльев, словно чьи-то губы коснулись обоих моих ушей. И каким бы тихим и таинственным ни был этот шепот, он показался мне лишь отголоском чего-то.

«Ты Сын Мой Возлюбленный!»

На берегах реки установилась тишина.

Затем послышался шум. Обычный шум. Крики и плач, и еще восклицания — для меня эти звуки были связаны с побиванием камнями Йитры, с толпой, надвигающейся на Авигею. Крики торжествующих молодых людей, непрестанные надрывные возгласы паломников — я слышал вокруг взволнованные голоса, сливающиеся друг с другом, отвечающие друг другу, звучащие все громче и громче, перекрикивающие друг друга.

Я смотрел вверх, в бесконечную синеву, и видел голубя, который забирался все выше и выше. Он превратился в крошечную точку, сверкающую искру в потоке солнечного света.

Я шагнул назад. И едва не потерял равновесие. Я посмотрел на Иосифа. Увидел, что взгляд его серых глаз сосредоточен на мне, увидел слабую улыбку на его губах, и в тот же миг увидел мать, которая стояла рядом с ним, ее лицо, бесстрастное и по-прежнему слегка печальное, и в этой печали была любовь.

— Это Ты! — снова произнес Иоанн бар Захария.

Я не ответил.

Хор голосов разрастался.

Я повернулся и выбрался на противоположный берег, продираясь между тростниками, шагая все быстрее и быстрее. Я остановился и обернулся назад. Снова увидел Иосифа, которого бережно поддерживал обеими руками сборщик податей, глядевший на меня безумным взглядом. Лицо у Иосифа было сосредоточенное и выжидающее, он кивал мне через разделивший нас поток. Я видел братьев, всех своих родных, Шемайю, Авигею, тонкую фигурку Молчаливой Ханны.

Я видел их всех и каждого в отдельности: спокойную чистоту стариков, глаза, блестящие под тяжелыми веками, внезапно схлынувшую усталость тех, кто стоял, замерев от восторга, волнение детей, умолявших родителей объяснить, что произошло, — слитый с ними всеми, озабоченными, встревоженными, усталыми, смущенными и тесно связанными друг с другом.

Никогда еще я не видел их такими, чтобы каждый сочувствовал и в то же время был неотделим от того, кто слева, и от того, кто справа. И все они колыхались, словно не стояли на песке, а плыли в бушующем море.

Я посмотрел на Иоанна, который обернулся, чтобы посмотреть на меня. Он открыл рот, чтобы заговорить, но ничего не сказал.

Я отвернулся. Солнечное сияние на ветвях заставило меня замереть. Если деревья и трава могли говорить, сейчас они говорили со мной.

И говорили безмолвно.

Я уходил все дальше и дальше, и мой слух наполнялся звуком моих шагов. Через камыш, по болоту, а затем по каменистой высохшей земле, все дальше и дальше. Мои сандалии шлепали по дороге, а затем по земле, где дороги уже не было.

Я должен побыть один, отправиться туда, где никто меня не найдет и не станет задавать вопросы. Не теперь. Я должен найти уединенное место, в котором мне было отказано всю мою жизнь.

Я должен искать его за пределами деревни, города или лагеря. Я должен найти место, где нет ничего, кроме горячего песка, пронизывающего ветра и высоких скал. Я должен отыскать это место, даже если его нет нигде и в нем нет ничего.

Глава 21

Голоса. Они не смолкают.

Я миновал последние селения несколько дней назад. Там я последний раз пил воду.

Я не знал, где я теперь, знал только, что здесь холодно и единственный звук — ветер, завывающий в высохшем русле реки. Я цеплялся за скалу и подтягивался наверх. Свет быстро угасал. Вот почему так холодно.

И голоса не умолкали, а все спорили, рассуждали, предсказывали, размышляли…

Чем сильнее я уставал, тем громче они становились.

Я лежал в маленькой пещере, укрытый от злого ветра и плотно завернутый в накидку. Жажда больше не мучила. Голод не мучил. А это значило, что прошло уже много дней, потому что жажда и голод терзали меня много дней, и вот все прекратилось. С легкой, пустой головой я желал всего и ничего. Мои губы запеклись и шелушилась. Руки были обожжены докрасна, глаза болели, открывал я их или закрывал.

Но голоса не умолкали, и, медленно перекатавшись на спину, я посмотрел через зев пещеры на звезды, как делал всегда, мечтая увидеть чистое безоблачное небо над песчаными холмами — поистине величественную картину.

А затем пришли воспоминания, заслонив разрозненные гневные голоса, воспоминания… обо всех до единого поступках, какие я совершал в земной своей жизни.

Это не были законченные воспоминания. Это не были упорядоченные слова, написанные на пергаменте от одного края до другого, строка за строкой. И тем не менее они разворачивались передо мной.

Где-то в глубине, словно искры, вспыхивала боль. Потеря. Страх. Сожаление. Горе. Потрясение.

Боль, как и звезды, каждый миг приобретала неуловимую форму и размеры. Воспоминания окружили меня, будто одеяние, которое было моей жизнью, наматывались и наматывались вокруг, пока не окутали полностью, как вторая кожа.

Под утро я кое-что понял. Понял, что могу без малейшего усилия удержать в памяти каждое из этих мгновений боли и все одновременно, что они всегда со мной.

Когда наступило утро и ветер утих, я пошел дальше, позволив этому бесконечному воспоминанию пролетать в моей душе, как песчинки, обжигавшие глаза и губы. Я продолжал вспоминать.

Ночью я проснулся. Неужели это мой собственный голос повторяет то, что было написано? «И все тайное станет явным, и все сокровенное обнаружится».

Господи, нет, не дай им познать это, не дай им познать великое скопление всего этого: страдания, радости, уничижения, одиночества, этой жажды, этой мучительной боли, этого…

Но они узнают, все и каждый из них узнает. Они узнают, ибо то, что ты помнишь, случалось со всеми и каждым из них. Неужели ты думал, что все это для тебя одного? Неужели ты думал…

И когда их призывают к ответу, когда они нагими предстают перед Господом и когда каждый поступок и каждое слою ложатся, ничем не прикрытые, — ты, ты будешь знать все обо всех и каждом из них!

Я опустился на колени в песок.

Возможно ли, Господи, быть с каждым из них, когда он или она приходит, чтобы узнать? Быть там при каждом крике тоски? Ради пронизанного горем воспоминания о каждой неполной радости?

О Господь, Бог мой, что есть суд и как он возможен, если я не в силах быть с каждым из них при каждом недобром слове, каждом горестном или отчаянном крике, каждом заученном жесте, каждом поступке, обнаженном до корней? А я видел поступки, поступки своей собственной жизни, самые мелкие, самые обыденные, я увидел вдруг их семя и росток, увидел, как они дают ветви; я видел, как они разрастаются, как сплетаются с другими деяниями и как все вместе образуют непроходимые заросли и великие, разрастающиеся пустыни, от которых мир делается маленьким, словно нарисованным на карте, тот мир, образ которого мы храним в душе. Господи, рядом с этим нескончаемым ростом поступков из поступков, и слов из слов, и мыслей из мыслей мир — ничто! Каждая отдельная душа — целый мир!

Я заплакал. Но я не мог закрыться от видения, нет, дайте мне видеть — и всех тех, кто кидал камни, и себя, загрубевшего, и лицо Иакова, когда я сказал те слова: «Ты меня утомил, брат мой», и с того мгновения злые слова отдались в пространстве миллионным эхом для тех, кто слышал или думал, что слышал, для тех, кто запомнил, повторил, признал, подхватил… и так они и катились, пока не уперся в небо перст указующий, не сошел на воду корабль, армия не погибла в северном лесу, не сгорел город, когда пламя в ярости бросалось от одного дома к другому! Боже мой, я не могу… но я буду. Буду.

Я рыдал в голос. О, Отец Небесный, я протягиваю к тебе руки из плоти и крови. Я стремлюсь к Твоему совершенству всем своим несовершенным сердцем! И я тянусь к Тебе всем тем, что кажется тленным даже мне самому, и я смотрю на Твои звезды из темницы своего тела, но это не моя темница, это моя Воля. Это Твоя Воля.

Я упал на землю, рыдая.

И я спущусь вниз, с каждым из них, в глубины Шеола,[6] в его потемки, в тоску, видимую всеми глазами и Твоими глазами, в страх, в огонь, который есть жар каждой души. Я буду с ними, с каждым из них. Я же один из них! И я Твой Сын! Я Твой единственный рожденный Сын! Направленный сюда Твоим Духом, я рыдаю, потому что не могу сделать ничего, только постичь — постичь, потому что не в силах вместить своим человеческим разумом… и от расставания с Тобой я рыдаю!

Я плакал. Все плакал и плакал.

«Господи, дай мне эту малость, возможность плакать, ибо я слышал, что слезы помогают во многом…»

Один? Ты сказал, хочешь побыть один? Ты хотел тишины? Ты хотел быть один и хотел тишины. Неужели ты не понял теперь это искушение — побыть одному? Ты и есть один. Да, ты абсолютно один, потому что ты Единственный, кто может это сделать!

Разве может совершиться суд над мужчиной, женщиной или ребенком, если меня не будет здесь каждый миг?

Пришел рассвет.

И еще один, и еще.

Я лежал, сжавшись в комок, и песок засыпал меня.

И голос Господа был не в ветре, и не в песке, и не в солнце, и не в звездах.

Он был внутри меня.

Я всегда знал, кто я такой на самом деле. Я был Бог. Но я избрал не знать этого. Что ж, теперь я знал, что значит быть человеком, который знает, что он Бог.

Глава 22

Сорок дней и сорок ночей. Ровно столько Моисей оставался на горе Синай. Ровно столько Илия постился, прежде чем Господь заговорил с ним.

— Господи, я сделал это, — прошептал я. — И я также знаю, чего они ждут от меня. И знаю это слишком хорошо.

Мои сандалии разваливались на куски. Я снова и снова перевязывал ремни. Вид обожженных солнцем рук расстраивал меня, но мысленно я смеялся. Я собирался домой.

Вниз с гор, в сияющую пустыню, которая лежит между мной и рекой, которую мне не видно отсюда.

— Один, один, один, — пел я.

Я никогда еще не ощущал такого голода. Никогда не испытывал такой жажды. Они усиливались, словно в ответ на то, что я в этом признался.

— О да, сколько раз я этого желал, — пел я самому себе. — Быть одному.

И теперь я был один, без хлеба, без воды, без места, где преклонить голову.

— Один?

Это был чей-то голос. Мужской голос, со знакомым тембром и интонациями.

Я повернулся.

Солнце было у меня за спиной, и свет не слепил глаза.

Он был примерно моего роста, прекрасно одетый, гораздо красивее и богаче даже Рувима из Каны или Иасона — скорее, он походил на царя. На нем была тонкая льняная рубаха, расшитая по краю зелеными листьями и алыми цветами, и каждый крошечный цветок сверкал золотой нитью. Отделка его белого плаща была еще богаче, пышнее, сотканная так, как ткут плащи священников, и увешанная маленькими золотыми колокольчиками. На его сандалиях сверкали пряжки. Талию обхватывал кожаный кушак, усеянный медными заклепками, какие носят воины. И в самом деле, на боку висел меч в инкрустированных каменьями ножнах.

Волосы у него были длинные и блестящие, темно-каштанового оттенка. Точно такого же, как глаза.

— Моя шутка тебя не развеселила, — произнес он негромко, вежливо кланяясь.

— Твоя шутка?

— Ты что, никогда не смотрелся в зеркало? Разве ты не узнаешь самого себя?

Потрясение отразилось на моем лице, прошло мурашками по телу. Он был моим двойником, хотя я никогда не видел себя в подобном наряде.

Он прошелся по песку, описав небольшой крут, словно предлагая мне рассмотреть его со всех сторон. Я был зачарован выражением — или его отсутствием — его больших, с тяжелыми веками, глаз.

— Можешь считать, — начал он, — что я чувствую некую обязанность напомнить тебе, кто ты такой. Как видишь, я знаю о твоем заблуждении. Ты не считаешь себя обычным пророком или святым, как твой брат Иоанн. Ты думаешь, будто ты сам Господь Бог.

Я ничего не ответил.

— О, я знаю. Ты хотел сохранить это в тайне, и ты действительно с успехом скрывал свои мысли, во всяком случае, мне так кажется, но не здесь же, среди пустыни? Да, ты слишком часто бормотал вслух.

Он приблизился, приподняв край рукава, как будто сам желал полюбоваться вышивкой: острыми листочками и цветами, вышитыми ярко-красной нитью.

— Ну конечно, ты не хочешь со мной разговаривать? — произнес он с легкой усмешкой. — Но я знаю, что ты голоден, смертельно голоден. Настолько голоден, что готов почти на все, лишь бы получить еду. Ты пожираешь собственную кровь и плоть.

Я развернулся и побрел прочь.

— Так ют, если ты святой человек Господа, — произнес он, поравнявшись со мной и шагая рядом, глядя мне прямо в глаза, когда я поднял на него взгляд, — а мы на миг забудем о нелепом предположении, будто ты Творец Вселенной, — тогда ты, конечно же, сможешь превратить эти камни, любой из них, в теплый хлеб.

Я остановился. Меня остановил запах — запах теплого хлеба.

— Для Илии подобное было бы несложно, — сказал он, — или, скажем, для Моисея. Ты же заявляешь, что ты тоже святой человек Господа? Сын Бога? Возлюбленный Сын? Сделай это. Преврати камни в хлеб.

Я посмотрел на камни, а потом снова двинулся с места.

— Что ж, прекрасно, — сказал он, шагая рядом и тихонько звеня колокольчиками при каждом шаге. — Давай вернемся к твоему заблуждению. Ты есть Бог. В таком случае, если верить твоему брату, Бог может воздвигнуть сыновей Аврааму из этих камней, тех камней или любых других камней. Ну так преврати же камни в хлеб. Ты же отчаянно в нем нуждаешься, правда?

Я засмеялся ему в лицо.

— «Не хлебом одним будет жить человек, — ответил я, — но всяким словом Божиим».

— Какое скверное буквальное толкование, — сказал он, качая головой, — и могу ли я заметить, мой праведный и введенный в заблуждение друг, что твоя одежда за всего-то сорок дней сохранилась не лучше, чем одежда твоих предков за сорок лет их блужданий по пустыне, что ты просто оборванный нищий, который очень скоро лишится обуви?

Я снова засмеялся.

— Не имеет значения, — сказал я, — я иду своим путем.

— Ладно, — согласился он, как только я сделал шаг, — теперь уже слишком поздно торопиться на похороны отца. Его похоронили без тебя.

Я остановился.

— Что? Не хочешь же ты сказать, будто пророк, чье рождение сопровождалось столькими знамениями и чудесами, не знает, что его отец, Иосиф, умер?

Я не ответил. Я ощутил, как мое сердце разрастается и его стук начинает отдаваться в ушах. Я окинул взглядом песчаные пустоши.

— Поскольку в лучшем случае ты можешь пророчествовать лишь время от времени, — продолжал он спокойным голосом, моим голосом, — позволь мне нарисовать тебе эту картину. Это произошло в шатре сборщика податей. Он испустил последний вздох, можешь себе представить, на руках мытаря, хотя его собственный сын сидел рядом, а твоя мать рыдала. И знаешь, как прошли его последние часы? Он пересказывал сборщику податей и всем, кто пожелал слушать, все, что смог припомнить о твоем рождении. Ну, ты знаешь, эту старую песню о том, как ангел возвестил твоей несчастной перепуганной матери о долгом пути в Вифлеем, чтобы ты смог с плачем появиться на свет в самое скверное время года, об ангелах, явившихся пастухам, и о волхвах. А потом он умер, скажем так, продолжая бредить.

Я посмотрел вперед, вниз, на пески пустыни. Сколько еще до реки?

— Плачет! Слушай, ты плачешь! — сказал он. — Вот этого я не ожидал. Я думал, ты устыдишься, что такому праведному человеку пришлось умереть на руках зажиточного вора, но слез я не ждал. В конце концов, ты же сам ушел и бросил старика в реке?

Я не ответил.

Он стал рассеянно насвистывать какую-то мелодию, как насвистывают или мурлычут себе под нос на прогулке. Он и прогуливался вокруг меня, пока я стоял.

— Что ж, — сказал он, останавливаясь наконец передо мной. — У тебя чувствительное сердце, это мы выяснили. Но пророк? Мне кажется, нет. Что же касается того заблуждения, будто ты создал целый мир, позволь мне напомнить то, что ты, без сомнения, и так уже знаешь: подобное заблуждение стоило мне моего места на Небесах.

— Мне кажется, ты приукрашиваешь, — сказал я.

Голос мой звучал глухо от слез, но слезы подсыхали на жарком ветру пустыни.

— А, ты разговариваешь со мной, а не цитируешь Писание, разговариваешь нормальными словами, — заметил он.

Он засмеялся, в точности подражая моему недавнему смеху, и улыбнулся почти приятной улыбкой.

— Знаешь, святые мужи почти никогда со мной не разговаривают. Они пишут длинные торжественные стихи о том, как я разговариваю с Создателем и как Он разговаривает со мной, но сами эти книжники… При робком упоминании моего имени они бегут, взвизгивая от ужаса.

— А ты так любишь, чтобы твое имя упоминали, — сказал я. — И неважно, какое это имя. Ахриман, Мастема, Сатанель, Сатана, Люцифер… ты ведь любишь, когда к тебе обращаются?

Он молчал.

— Вельзевул. Не это ли твое любимое? — И я добавил: — Повелитель мух!

— Ненавижу это имя! — крикнул он в приступе гнева. — Я не отзовусь ни на одно из этих имен!

— Ну конечно, не отзовешься. Разве какое-то имя может спасти тебя от хаоса, который есть твоя истинная цель? — спросил я. — Демон, дьявол, искуситель. Нет, не отзывайся на них. И на имя Азазель не отзывайся. Имена — то, о чем ты грезишь, имена, цели, надежды — ничего этого у тебя нет.

Я повернулся и пошел дальше.

Он поравнялся со мной.

— Почему ты со мной разговариваешь? — спросил он в ярости.

— А почему ты разговариваешь со мной?

— Знамения и чудеса, — сказал он, а его щеки жарко пылали, во всяком случае, так казалось. — Слишком много знамений и чудес окружает тебя, мой жалкий оборванный друг. И я уже разговаривал с тобой раньше. Я однажды приходил к тебе во сне.

— Я помню, — сказал я. — И в тот раз ты тоже избрал себе красивую наружность. Должно быть, это как раз то, о чем ты страстно мечтаешь.

— Ты ничего не знаешь обо мне. Ты понятия не имеешь! Я был перворожденный сын Бога, которого ты называешь своим отцом, ты, несчастный нищий!

— Осторожнее, — сказал я. — Если слишком разозлишься, можешь исчезнуть в облаке дыма.

— Это не шутки, ты, жалкий пророк, — сказал он. — Я не прихожу и не ухожу по прихоти.

— Хотя бы уйди по прихоти, — сказал я. — Этого будет довольно.

— Да ты знаешь, кто я такой на самом деле? — спросил он, и его лицо вдруг исказилось от горя. — Ладно, я тебе расскажу. Хелель бен-Шахар.

Он сказал это на иудейском.

— Утренняя звезда, — перевел я.

Я вскинул правую руку и щелкнул пальцами.

— Я видел, как ты падаешь… вот так.

Вокруг меня все взревело, песок взвихрился, словно посреди яркого дня разразилась буря, готовая смести меня со скалы.

Я ощутил, как меня уносит вверх с удивительной скоростью, и вдруг иной рев, знакомый и необъятный, оглушил меня, и я остановился на краю парапета Храма, Иерусалимского храма, под бескрайним небом, над взволнованной толпой тех, кто туда входил и выходил. Я стоял на бельведере и смотрел вниз на просторные дворы.

Шум и запахи толпы достигали моих ноздрей. Я ощущал такой сильный голод, что было больно. А во все стороны простирались крыши Иерусалима, и люди роились внизу, в сплетении узких улочек.

— Взгляни на все это, — сказал он.

— Чего ради мне глядеть? — спросил я. — На самом деле всего этого здесь нет.

— Нет? Ты в это не веришь? Ты думаешь, это наваждение?

— Ты сам — наваждение и ложь.

— Тогда бросайся вниз, прямо сейчас, с высоты. Бросайся вниз на толпу. Посмотрим, наваждение ли это. А если нет? Разве не написано: «Ангелам Своим заповедает о тебе сохранить тебя; и на руках понесут тебя, да не преткнешься о камень ногою твоею»?

— Да, ты с самого начала был убийцей, — сказал я. — С какой радостью ты смотрел бы, как я упаду, полечу вниз, как сломаются мои кости, как это лицо, которое ты так точно повторил, разобьется и покроется кровоподтеками. Но ты же хочешь большего? Тело ничего для тебя не значит, как бы безжалостно ты ни мучил его. Тебе нужна моя душа.

— Нет, ты ошибаешься, — сказал он тихо, придвинувшись совсем близко. — И мы на самом деле здесь, я перенес тебя сюда не наваждением и ложью, но чтобы показать то самое место, откуда ты должен был начать. Это ты утверждаешь, что ты Спаситель. Это тебя величают Сыном Давида, Князем, который поведет свой народ к победе. Это ты и твой народ превозносят твою великую силу и ее неизбежное торжество, книга за книгой, стих за стихом. Так бросайся вниз! Говорю тебе, сделай это, и пусть ангелы подхватят тебя. Пусть твоя битва начнется с соглашения между тобой и Господом, которому, как ты утверждаешь, ты служишь!

— Я не стану испытывать Господа, — сказал я. — Ведь сказано: «Не искушай Господа Бога твоего».

— Тогда с чего ты начнешь свою битву? — спросил он так, словно искренне хотел знать ответ. — Как ты поднимешь свои армии? Как донесешь свою весть до евреев этих земель и тех, что за ними, и следующих? Как ты дашь знать далеким еврейским общинам по всей империи, что настало время браться за меч и становиться под твои знамена во имя вашего Господа?

— Я знал это, когда еще был ребенком, — ответил я, разглядывая его.

— Знал что?

— Ты Повелитель мух, однако ты зависишь от милости времени. Ты не знаешь, что случится в будущем.

— Что ж, если это правда, то половину времени ты не лучше меня, потому что и ты этого не знаешь. И они ничто, эти червяки внизу, те, кого ты зовешь братьями и сестрами, потому что они не знают ничего от мига до мига. У тебя, по крайней мере, бывают видения и предвидения.

Он протянул ко мне руку, словно желая удержать, и его лицо исказилось от злобы.

— Что ты знал о времени в те тоскливые годы, проведенные в Назарете? Что есть то время, за которое твои ноющие мышцы обратятся в прах, как и все вы? Почему ты терпишь его? Почему Он его терпит? Ты уверяешь, будто знаешь Его Волю. Тогда скажи мне, почему Он не прихлопнет его?

— Прихлопнуть время? — переспросил я едва слышно. — Дар времени?

— Дар? Это дар — затеряться в Его ничтожном мире, в жалком забвении, во времени?

— Да, ты знаешь только одно, и это одно — страдание, — заметил я.

— Я? Я знаю страдание? А какое страдание знают они, день за днем, и какое страдание познал с ними ты? Думаешь, эта жизнь и время были даром для того мальчика, Йитры, которого твои соседи закидали камнями? Ты же знаешь, что он был невинен? О, его искушали, но он остался невинен. А Сирота? Этот ребенок даже не понял, за что его убили. Ты знаешь, что было в их сердцах, когда они видели летевшие в них камни? Что, как ты думаешь, лежит на сердце матери Йитры, когда она рыдает, в это самое время?

— Тогда я спрошу тебя, откуда же берется надежда, если не из времени? Я спрошу тебя и сам отвечу. Однако ты сделал свой выбор навеки, и для тебя не существует времени.

— Надо бы сбросить тебя отсюда! — прошипел он.

Он поднял руки, чтобы схватить меня, но они не сомкнулись на моем горле.

— Следовало бы размозжить тебя о камни. Уж я-то не боюсь ввести в искушение Господа Бога. И никогда не боялся.

Он шагнул назад, слишком разозленный, чтобы сразу заговорить, и перевел дух.

— Может быть, ты какой-то фантом, порожденный Его непостижимым и безжалостным Разумом. Иначе как еще ты мог не испытывать ничего к Авигее, когда она, испуганная, стояла между детьми, в ожидании такой же смерти, какой умерли Йитра и Сирота? Ты вообще испытываешь сострадание хоть к кому-нибудь из них?

Свет изменился. Воздух пришел в движение.

Облик Храма и сама толпа стали меняться, крошиться, словно картина, нарисованная на шелке.

Я опять был в вихре и протягивал перед собой руки.

Вдруг мы оказались стоящими рядом, он, в дивных одеждах, и я, на вершине горы, может быть, самой высокой горы в мире. Только эта гора была не на земле.

Под нами расстилалась как будто карта, но и не карта, скорее, виднелись контуры гор и рек, долин и морей, составлявшие целый мир.

— Совершенно верно, — сказал он, заглушая шум ветра. — Это мир. Ты видишь его таким, каким вижу я. Приятным для взгляда.

Он застыл, словно действительно любовался величественной панорамой, и я окинул взглядом то, что он якобы мне показал, а потом взглянул на него.

Он стоял ко мне в профиль — мой профиль, его темные волосы были откинуты назад, и глаза глядели ласково, как мои собственные глаза, и он придерживал полы плаща.

— Ты действительно хочешь помочь им? — спросил он меня.

И поднял палец.

— Я говорю, действительно ли ты хочешь помочь им? На самом деле? Или ты хочешь только напугать их и оставить в еще худшем положении, пока не явится другой пророк, проклиная, обличая и объявляя о том, чего никогда не произойдет?

Он повернулся ко мне, и его глаза наполнились слезами. Точно такими же, как те, что он видел недавно в моих глазах. Он обеими руками закрыл лицо, а потом взглянул на меня сквозь густой сверкающий туман.

— Ты действительно родился среди чудес и знамений, — сказал он задумчиво, как будто слова шли из глубины души. — И сейчас замечательные времена. Евреи живут во всех городах империи. Писание твоего Господа изложено на греческом, чтобы они могли читать его вне зависимости от того, где находятся и где обучаются. Имя твоего безымянного Господа знают, наверное, даже в самых отдаленных уголках на севере. Кто знает? Хотя ты и простой ремесленник, но ты и Сын Давида, и ты очень умен и хорошо говоришь.

— Спасибо, — сказал я.

— В Писании сказано, кто приведет их к независимости и торжеству. А ты знаешь Писание. Ты знал, что это значит, еще когда был ребенком. Знал, что значат слова «Христос Спаситель».

— Знал, — сказал я.

— Ты можешь помочь им. Можешь повести армии. Можешь объединить разбросанные по дальним землям общины посвященных, которые только и ждут, чтобы прийти тебе на помощь. Ведь даже в Риме есть евреи, готовые ввести тебя и твои армии в город, с тобой во главе они осадят дворец императора, уничтожат Сенат и преторианскую гвардию. Можешь себе представить? Можешь представить, о чем я тебе говорю?

— Прекрасно представляю, — сказал я. — Только этого не будет.

— Но как же ты не понимаешь, я ведь стараюсь объяснить тебе как можно проще! Ты можешь созвать их всех из тех городов, куда они ушли, можешь выдвинуться из Святой земли вместе с ними подобно смерчу.

— Я понимаю тебя. И понимал с самого начала. Этого не будет.

— Но почему бы этому не быть? Неужели ты разочаруешь их? Будешь произносить молитвы и речи, как твой брат, который стоит по колено в воде, размахивая руками? Позволишь им возненавидеть тебя, разбив их сердца?

Я не ответил.

— Я предлагаю тебе победу, какой у твоего народа не было уже четыре сотни лет, — произнес он вкрадчиво. — И если ты не сделаешь этого, твоему народу конец. Мир поглотит их, Иешуа бар Иосиф, в точности как этот старик из Каны, глупец Хананель, говорил о том, что мир поглощает тебя.

Я молчал.

— Для твоего народа все было кончено уже давно, — продолжал он настойчиво, будто погруженный в свои мысли. — С ним было покончено, когда Александр прошел огнем и мечом по этой земле и принес греческий язык и греческие обычаи. Он был раздавлен, когда римляне наводнили эти земли, а они вошли даже в ваш Храм, железным кулаком доказывая, что внутри нет ничего, абсолютно ничего! Если ты не дашь им этот последний шанс собраться под началом могущественного воителя, твой народ не погибнет от голода и жажды или от меча и копья. Он просто растворится. Это уже происходит — они забывают свой священный язык, смешиваясь с римлянами, греками и египтянами, и будут делать это дальше, пока последний из них не забудет язык ангелов и само слово «иудей». Сколько времени на это уйдет? Лет сто? Без победы это случится довольно скоро. Все будет кончено. Все будет так, как будто никогда ничего и не было.

— О проклятый и коварный Дух, — сказал я. — Неужели ты совсем не помнишь Небес? Конечно, ты знаешь, что в утробе Времени зреет нечто, что сильнее твоих мечтаний, а иногда и моих.

— Что? Что там зреет? — спросил он. — То, что мир становится больше с каждым годом, а ты меньше, как и твой народ Единственного Истинного Бога, Неназываемого Бога, народ, у которого нет иных богов, кроме Него. Ты не обратишь их на пути свои, и они съедят тебя живьем. Я предлагаю тебе сделать единственное, что их спасет, неужели ты не понимаешь? И как только та карта, какую нарисовали для тебя римляне, окажется в твоей власти, ты сможешь обучить их всем Законам, какие Он дал вам на Священной горе. Я с готовностью передам это дело в твои руки!

— Ты? Ты хочешь мне помочь? Помочь нам? С чего бы?

— Внимай же мне, глупец! Я начинаю терять терпение. Ничто не делается здесь без моего участия. Ничто. Ни одной, даже самой простой победы невозможно одержать, если я не приму в этом участия. И это мой мир и мои народы. Неужели ты не падешь на колени и не поклонишься мне?

Его лицо исказилось. Глаза наполнились слезами.

Это так я выгляжу, когда мне грустно? Когда я плачу?

Он дрожал, будто им самим вызванный ветер холодил его. Он смотрел на мир, нарисованный его воображением, полным тоски и отчаяния взглядом.

На мгновение я забыл о нем.

Я забыл о том, что он здесь. Я смотрел и видел нечто, уже виденное раньше, в библиотеке Хананеля из Каны, и видел совершенно ясно. Алтари, тысячи и тысячи алтарей падали вниз, как будто разрушенные землетрясением, а с них падали идолы, мрамор, медь и золото распадались, над обломками вставала пыль. Казалось, гром раскатывается по небу, которое он изобразил передо мной, над картой, которую он разложил, но только я видел, что там настоящий мир. Алтари рушились.

Христос Спаситель.

— Что? — переспросил он. — Что ты сказал?

Я обернулся и посмотрел на него, очнувшись от кошмарного видения. Я снова видел его, совершенно отчетливо, в красивых одеждах, и лицо его было не менее прекрасно, чем дорогой наряд.

— Это не твои народы, — сказал я. — Царства земные принадлежат не тебе. И никогда тебе не принадлежали.

— Разумеется, они мои. — Он почти прошипел это. — Я правитель этого мира, я всегда им был. Я его Князь.

— Нет, — сказал я. — Ничто из этого тебе не принадлежит. И никогда не принадлежало.

— Поклонись мне, — произнес он мягко, искушающе, — и я покажу тебе, что здесь мое. Я дарую тебе победу, о которой трубят твои пророки.

— Господь Небесный есть Тот, кому я поклоняюсь, и никто, кроме Него. Ты знаешь это, и знание — в каждой произнесенной тобою лжи. А ты ничем не правишь, и никогда не правил. — Я указал пальцем. — Посмотри сам на то будущее, которое тебе так дорого. Подумай о тех тысячах тысяч, которые каждый день встают и ложатся, даже не думая о зле, не делая зла, чьи сердца обращены к их женам, мужьям, отцам и матерям, к их детям, урожаю и весеннему дождю, молодому вину и народившемуся месяцу. Подумай, они есть во всех землях, они говорят на разных языках, подумай, как они жаждут Слова Божия даже там, где никто не может принести его, как они тянутся к нему, как отворачиваются от боли, несчастий и несправедливости, как бы ты ни подталкивал их!

— Лжец! — сказал он.

Словно выплюнул в меня это слово.

— Посмотри на них своим всевидящим оком, чтобы увидеть их всех, — сказал я. — Открой свой слух, чтобы услышать их радостный смех, их идущие от сердца песни. Смотри вдаль и вширь, чтобы видеть, как они собираются вместе, желая отметить свои немудрящие праздники, от глухих джунглей до вершин, укрытых снегами. С чего ты взял, будто правишь этими людьми? Потому что кто-то из них оступился, кто-то упал, кто-то в смятении не сумел любить так, как стремился, или кому-то из твоих злобных приспешников удалось подвигнуть толпу на то, чтобы целый месяц бунтовать и крушить? Тоже мне Князь мира! Я посмеялся бы над тобой, если б ты не был так отвратителен. Ты Князь лжи. И это еще одна ложь, будто бы ты равен Господу Богу, будто вы воюете друг с другом. Никогда этого не было!

Он окаменел от гнева.

— Ты, тупоумный, жалкий деревенский пророк! — крикнул он. — Да тебя засмеют в Назарете!

— Правит всем Господь Бог, — ответил я, — и Он правил всегда. Ты ничто, у тебя ничего нет, ты ничем не правишь. Даже твои приспешники не разделяют с тобой твоей пустоты и твоей ярости.

Он стоял с красным лицом, лишившийся дара речи.

— Да, у тебя они есть, твои поборники. Я их видел. И у тебя есть последователи, те несчастные проклятые души, какие ты с тревогой стискиваешь в кулаке. У тебя имеются даже собственные кумирни. Но как жалки твои малочисленные победы в этом широком живом мире, где колосится пшеница и светит солнце! Как смехотворны твои попытки вмешаться в самую ничтожную склоку, поднять свой презренный штандарт над самой отвратительной ссорой и самой тонкой паутиной алчности и обмана! У тебя есть лишь одно жалкое завоевание — ложь! Твоя омерзительная ложь! И вечно ты ищешь способ подтолкнуть человека к отчаянию, убедить его в собственной злобе и алчности, в том, что твой заклятый враг Господь Бог — и его враг тоже, что для человека Он недосягаем, что Он нечувствителен к его боли, что Он не внемлет его просьбам. Ты лжешь! Ты всегда лгал! Если бы ты правил этим миром, ты не поделился бы даже малой его толикой. Ты бы не смог. Да и не было бы мира, каким ты мог поделиться, потому что ты уничтожил бы его. Ты есть Ложь! И ничего кроме.

— Прекрати! Я требую, чтобы ты перестал! — закричал он.

И зажал уши руками.

— Я пришел, чтобы остановить тебя! — ответил я. — Я пришел, чтобы сказать: твое отчаяние — притворство! Я пришел, чтобы сказать всем и каждому, что ты вовсе не правитель и никогда им не был, что в великом порядке вещей ты не более чем разбойник, юр с большой дороги, падальщик, который в бессильной зависти кружит над мужчинами и женщинами! Я пришел уничтожить твое выдуманное право и самого тебя — изгнать, заклеймить, вычеркнуть из памяти, и вовсе не с помощью многочисленных армий, купающихся в море крови, не в клубах дыма и страхах, которые тебе так милы, не мечом и копьем, кромсающими истерзанную плоть. Я сделаю это так, как ты себе и представить не можешь. Мое оружие — каждая семья и каждый лагерь, деревушка, селение, город. Пиршественный стол в самом маленьком жилище и в роскошном городском доме. Я сделаю это от сердца к сердцу. Я сделаю это от души к душе. Да, мир уже готов. Да, карта начертана. Да, Писание пересказывается на простом языке. И поэтому я пойду своим путем, чтобы сделать это, а ты снова будешь сражаться — сражаться вечно. И тщетно.

Я повернулся и пошел вперед, нащупав твердую почву, как только удалился от него. Порыв ураганного ветра ослепил меня, но я тут же увидел поднимающийся передо мной знакомый склон. По этому склону я шел, когда он приблизился ко мне, а внизу, в первый раз за все это время, я увидел вдалеке затянутые туманом зеленые полосы — пойму реки.

— Ты проклянешь тот день, когда отказался от меня! — крикнул он мне вслед.

Меня тошнило. Голод пожирал мои внутренности. Кружилась голова.

Я обернулся. Он все еще сохранял мой облик, его одеяние заструилось изящными складками, когда он указал на меня рукой.

— Посмотри хорошенько на эти одежды! — кричал он, и губы у него дрожали, как у обиженного ребенка. — Никогда больше ты не увидишь себя одетым так же.

Он застонал и согнулся пополам от боли, испуская стон и грозя мне кулаком.

Я засмеялся и пошел.

Вдруг он оказался у меня за плечом.

— Ты умрешь на римском кресте, если попытаешься совершить это без меня!

Я остановился и посмотрел ему в лицо.

Он шагнул назад, а затем отлетел далеко, будто отринутый невидимой силой. Он размахивал руками, чтобы удержать равновесие.

— Отойди от меня, Сатана, — сказал я. — Отойди от меня!

И в шуме поднявшегося ветра и взвихренного песка я услышал, как он закричал, а потом его крик превратился в протяжный вой.

Теперь началась настоящая песчаная буря. Его завывания слились с ревом ветра.

Я ощутил, что падаю, падаю на самом деле, и утес поднимался передо мной, а песок царапал ноги, руки и лицо.

Я перевернулся, полетел вниз, все быстрее и быстрее, покатился кубарем, обхватив голову руками. Я все падал и падал.

В ушах свистел ветер, заполненный его далеким воем, но незаметно он сменился тем звуком, какой я слышал на реке: мягким шуршанием крыльев.

Я услышал хлопанье, трепет, приглушенное биение крыл. Ощутил легкое прикосновение, как будто руки, бесчисленные нежные руки и еще более нежные губы касались моих щек, лба, обожженных век. Казалось, я затерялся в чудесном и невесомом плывущем напеве, которым сменился ветер, хотя настоящего звука и не было. И этот напев осторожно опускал меня вниз, обнимая и поддерживая.

— Нет, — сказал я. — Нет.

Теперь он превратился в плач, этот напев. Он был чистый и печальный, но и непередаваемо сладостный. В нем слышалась бесконечная радость. И на этот раз ласковые пальцы еще настойчивее гладили меня по лицу и обожженным рукам.

— Нет, — сказал я. — Я сделаю это. Пока оставьте меня. Я сделаю это, как обещал.

Я выскользнул, или это они отступили так же незаметно, как появились, взмыли и улетели в разные стороны, отпуская меня.

Снова один.

Я оказался на дне долины.

Я шел. Левая сандалия слетела с ноги. Я посмотрел на нее. И едва не упал. Наклонился, чтобы поднять то, что осталось от обуви, — обрывок кожи. Я шел все дальше и дальше в полыхающем жаром воздухе.

Глава 23

Я шатался, сгибался на ветру, но выпрямлялся и заставлял себя идти вперед.

Какие-то силуэты появились над зыбкой линией горизонта.

Там двигалось что-то похожее на корабль, и какие-то существа плыли по жаркому воздуху, как по морю.

Но это был не корабль, а люди, ехавшие верхом.

Сквозь порывы ветра я слышал, как лошади приближаются. Я видел их все яснее и яснее.

Я двинулся им навстречу. Услышал вдалеке какой-то странный звук — позади лошадей, из пальмовой рощи, обозначавшей то далекое место, где должна быть вода.

Ко мне наклонился всадник.

— Святой человек, — закричал он.

Он сдерживал коня. Тот прогарцевал мимо и вернулся. Всадник протягивал мне мех с водой.

— Святой человек, попей, — сказал он. — Вот.

Я протянул руку, но мех отодвинулся вниз, вверх и исчез, как будто его дернули за веревку. Я пошел дальше.

Он спрыгнул с коня, тот человек. Богатые одежды. Сверкающие кольца.

— Святой человек, — позвал он.

Он взял меня одной рукой за плечо, а другой прижал мех к моим губам и сдавил его. Вода хлынула мне в горло. Потекла, холодная и восхитительная, по языку, заполнила рот, смочила растрескавшиеся губы и обожженную грудь.

Я попытался взять мех обеими руками. Он остановил меня.

— Сразу много нельзя, друг, — сказал он. — Много нельзя, потому что ты истощен.

Он поднял мех и стал лить воду мне на голову, и я стоял с закрытыми глазами, чувствуя, как вода омывает глаза и щеки, стекает в зудящий жар под разодранной одеждой.

Послышался вой — его вой!

Я замер и посмотрел перед собой. Капли повисли у меня на ресницах. До этого я видел не корабль, а всего лишь богато расшитый полог великолепного шатра.

Вой повторился. Да как ты смеешь!

— Друг, прости, — произнес человек рядом со мной. — Звук, который ты слышишь, — это моя сестра. Прости ее, святой человек. Мы как раз везем ее в Храм, в последний раз, узнать, не смогут ли там помочь.

Вой раздался снова и перешел в оглушительный сиплый хохот.

Шепот коснулся моих ушей.

«Ты прогонишь меня? От сердца к сердцу? От души к душе?»

И снова послышался вой, на этот раз перешедший в стоны, такие жалобные и жуткие, что казалось, будто стонет множество людей.

— Пойдем же, посиди с нами. Поешь и попей, — сказал человек.

— Позволь мне пойти к ней, твоей сестре.

Я, пошатнувшись, двинулся вперед, не обращая внимания на его попытки остановить меня.

Женщина была привязана к носилкам. Они стояли у шатра, крытые и занавешенные, и тряслись, будто земля под ними ходила ходуном.

Вопли и вой вспарывали воздух.

Младшие братья собрались вокруг старшего, того, что напоил меня водой.

— Я тебя знаю, — сказал один из них. — Ты Иешуа бар Иосиф, плотник. Ты был на реке.

— И я тебя знаю, — ответил я, — Равид бар Одед из Магдалы.

Я подошел к носилкам.

Казалось невероятным, что такие звуки издает человеческое существо. Я смотрел мимо носилок, мимо задернутых занавесок с кистями.

— Святой человек, если б только ты мог ей помочь…

Это сказала одна из трех подошедших молодых женщин. Позади стояли носильщики, мускулистые рабы со сложенными на груди руками, они наблюдали за нами, как и слуги у стреноженных лошадей.

— Мой господин, — сказала женщина, — умоляю тебя, она нечиста.

Я прошел мимо нее. Остановился перед носилками и отдернул занавески.

Она лежала на ворохе соломы, женщина в самом цвету. Ее исхудавшее тело прикрывало льняное платье, каштановые волосы намокли от пота и сбились на шее всклокоченным гнездом. Запах мочи едва не сбивал с ног.

Стянутая от шеи до пят кожаными ремнями, с руками, раскинутыми в стороны, словно на кресте, она выгибалась и яростно дергалась, зубы глубоко впивались в губы. Она плюнула кровью мне в лицо.

Я ощутил, как кровь стекает по носу и щеке. Она плюнула снова, харкнув из глубины горла.

— Святой человек, — воскликнула женщина рядом со мной. — Уже семь лет она такая. Но говорю тебе, никогда еще не было в Магдале женщины добродетельнее нее.

— Я знаю, — отозвался я. — Мария, мать двоих детей, которые пропали в море вместе с ее мужем.

Женщина ахнула и закивала.

— Святой человек, — сказал Равид. — Можешь ли ты помочь нашей сестре?

Женщина на носилках дернулась, и ее крик разнесся по воздуху, а затем перешел в вой — точно такой, что я слышал на горе. Его вой. И он снова рассыпался смехом.

«Думаешь, сможешь забрать ее у меня? Думаешь, после семи лет ты сумеешь сделать то, что ни один священник в Храме никогда не сумеет сделать? Да они оплюют тебя за твои потуги, оплюют, как плюет она!»

В припадке ярости женщина поднялась, разрывая ремни, стягивающие ее руки. Братья и их жены отшатнулись.

Она была сплошные кости и жилы — и ненависть.

Она поднялась как можно выше и с треском разорвала ремень на шее.

— Сын Давида, что ты можешь поделать с нами? Убирайся от нас. Оставь нас, — шипела она.

Братья были ошеломлены. Женщины закричали.

— Мой господин, ни разу за все эти годы она не произносила ни слова. Мой господин, злой дух убьет нас.

Ремни у нее на груди лопнули. Тяжелые носилки закачались, и вдруг, с неистовым треском, она разорвала последние ремни, которыми были связаны ее ноги. Она поднялась, присела на корточки и резко распрямилась, отшвыривая полог, выскочила наружу, повалилась на песок, но тут же вскочила на ноги с проворством танцора.

Она испустила восторженный вопль. Она закружилась на месте, ужасая своих братьев и их жен.

Старший брат, тот, который напоил меня водой, бросился, чтобы схватить ее.

— Пусть он поговорит с ней! — закричал ему младший брат.

Она выгнулась, захохотала, заворчала по-звериному, а потом едва не упала — ноги у нее подгибались, и, когда она потянулась ко мне, стало видно, что ее руки покрыты кровоподтеками и полосами от ремней. Ее лицо в один миг было женским лицом, а в следующий превращалось в звериную маску.

— Иешуа из Назарета! — взревела она. — Ты хочешь уничтожить нас?

Она присела на корточки и швырнула в меня горстью песка.

— Ничего не говори мне, нечистый дух, — ответил я, склонившись над ней. — Изгоняю тебя, именем Господа Небесного, говорю тебе: изыди из моей рабы Марии. Изыди прочь и подальше от этого места. Оставь ее!

Она изогнулась назад, поднимаясь. Но при следующем крике упала вперед, словно изнутри ее удерживала цепь.

— Во имя Небес оставь эту женщину!

Она упала на колени, ее губы были мокры и дрожали от прерывистого дыхания. Она схватила себя за бока, словно силясь удержать. Все ее тело тряслось, и когда она замахнулась на меня кулаком, показалось, что ее рукой управляет другая рука и она всеми силами сопротивляется собственному жесту.

— Сын Божий, — взревела она, — проклинаю тебя!

— Покиньте ее, говорю вам, все до единого. Я изгоняю вас!

Она дергалась во все стороны, испуская крик за криком.

— Сын Божий, Сын Божий, — повторяла она снова и снова.

Ее тело завалилось вперед, и она уткнулась лбом в песок. Волосы упали, обнажая шею. Звуки, какие она издавала, слабели, тоскливые, умоляющие.

— Изыдите из нее все, один за другим, с первого до седьмого! — произнес я.

Я подошел ближе, встал прямо перед ней. Ее волосы падали мне на ноги. Она протянула руку, словно слепая, нашаривая опору.

— Силой Господа Всемогущего приказываю вам повиноваться! Оставьте сие дитя Господа такой, какой она была, пока вы не вошли в нее!

Она подняла голову. Руки снова зашарили, но на этот раз для того, чтобы она могла подняться, и она поднялась, как будто бы резко вздернутая кверху за волосы.

— Прочь, говорю вам, с первого до седьмого, изгоняю вас сейчас же!

Еще один крик сотряс воздух.

И она застыла неподвижно.

Ее пробрала дрожь, долгая и вполне естественная, преисполненная боли. Она стала медленно оседать, пока навзничь не легла на песок, голова откинулась набок, глаза наполовину закрылись.

Тишина.

Женщины стали отчаянно плакать и истово молиться. Если она умерла, значит, такова была воля Господа. Воля Господа. Воля Господа. Они с опаской приблизились.

Когда Равид и Миха поравнялись со мной, я поднял руку.

— Мария, — позвал я тихим голосом.

В ответ тишина: стоны ветра, шуршание пальмовых листьев, шелест шелковых занавесок на носилках.

— Мария, — позвал я. — Повернись ко мне. Взгляни на меня.

Медленно-медленно она сделала так, как я велел.

— О милосердный Боже, — едва слышно проговорил Равид. — Милосердный Боже, это наша сестра!

Она лежала, словно только что разбуженный человек, слегка недоумевающая и сонная, обводя взглядом всех, кто стоял перед нею.

Я опустился на колени и протянул руки, и она протянула мне свои. Я привлек ее к себе. Она не издала ни звука, но цеплялась за меня, когда я целовал ее в лоб.

— Господи, — произнесла она. — Мой Господь.

Хриплый надломленный стон Равида был единственным звуком в окружавшей нас тишине.


Я дремал.

Я видел их, ощущал прикосновения их рук, но не сопротивлялся.

Рабы омыли меня освежающими струями воды. Я чувствовал, как они снимают с меня истрепанную одежду. Как вода льется по волосам, стекает по спине и плечам.

Время от времени глаза мои обращались вверх. Я видел золотое полотнище шатра, хлопавшее на ветру. Омовение продолжалось.

— Немного похлебки, мой господин, — произнесла женщина рядом со мной. — Но только немного, ибо ты истощен.

Я сделал глоток.

— Больше нельзя. Теперь спи.

И я уснул под пологом.

В пустыне похолодало, но у меня не было недостатка в одежде и одеялах. Снова похлебка, проглотить и спать дальше. Похлебка, всего одна ложка. А потом далекие голоса, взволнованно говорящие что-то разом.

Наступило утро.

Я наблюдал его приход одним глазом, уткнувшись в шелковую подушку. Я видел, как свет разгорается, прогоняя тьму все выше и выше, пока та не ушла и весь мир оказался залит светом, и тень шатра была прохладной и спасительной.

Передо мной стоял Равид.

— Мой господин, наша сестра просит разрешения прийти к тебе. Мы хотели бы, чтобы ты отправился домой вместе с нами, чтобы позволил ухаживать за тобой, пока ты не выздоровеешь, чтобы ты жил с нами под одной крышей в Магдале.

Я сел. Я был одет в льняные одежды, расшитые по краю листьями и цветами. На мне был мягкий белый плащ с широкой каймой.

Я улыбнулся.

— Мой господин, что мы можем для тебя сделать? Ты вернул нам нашу возлюбленную сестру.

Я протянул к Равиду руки.

Он опустился на колени и быстро обнял меня.

— Мой господин, — сказал он. — Она теперь помнит. Она знает, что ее сыновья мертвы, что ее муж погиб. Она плакала по ним и будет плакать снова, но теперь это наша сестра.

Он возобновил уговоры. Вошел Миха и тоже стал уговаривать меня ехать с ними.

— Ты ослабел, мой господин, ты слаб, хотя демоны послушались тебя, — сказал старший брат. — Тебе нужны пища, питье и отдых. Ты совершил чудо. Позволь нам позаботиться о тебе.

Второй брат, Миха, упал на колени. У него в руках была пара сандалий, украшенных алмазными застежками. И он сделал то, что — я уверен — за свою жизнь не делал ни для кого. Он застегнул эти сандалии у меня на ногах.

Женщины стояли в сторонке. Среди них была Мария.

Она двинулась вперед маленькими медленными шажками, словно готовая к тому, что в любой миг я могу запретить ей приближаться. Она остановилась поодаль. Восходящее солнце светило ей в спину. Она была чисто вымыта, одета в чистое платье, волосы спрятаны под покрывалом, лицо умиротворенное, несмотря на многочисленные царапины и заживающие синяки.

— И Господь благословил меня, и простил меня, и привел меня обратно от сил тьмы, — сказала она.

— Аминь, — договорил я.

— Чем я могу отблагодарить тебя?

— Ступай в Храм, — сказал я. — Туда вы и держали путь. Ты увидишь меня снова. Ты поймешь, когда мне нужна будет твоя помощь. А сейчас мне пора. Я должен вернуться к реке.

Она не поняла, что это значит, но оба ее брата поняли. Они помогли мне подняться на ноги.

— Мария, — снова обратился я к ней и протянул руку. — Взгляни. Мир стал другим. Ты чувствуешь?

Слабая улыбка.

— Я чувствую, учитель, — сказала она.

— Обними своих братьев, — велел я. — А когда увидишь прекрасные сады Иерихона, остановись и взгляни на сад вокруг тебя.

— Аминь, рабби, — отозвалась она.

Слуги принесли мне туго увязанный узел с моей старой одеждой и порванными сандалиями. Мне подарили посох.

— Куда ты направляешься? — спросил Равид.

— Хочу навестить своего родственника, Иоанна бар Захарию, на реке… к северу отсюда. Я должен его отыскать.

— Тогда поторопись и будь осторожен, мой господин, — сказал Равид. — Он сильно разозлил царя. Говорят, дни его сочтены.

Я кивнул. Я обнял их всех, одного за другим, братьев, женщин, рабов, которые мыли меня. Я помахал на прощание усталым носильщикам, которые стояли в тени пальм.

Мне предлагали взять золото, еды и вина в дорогу. Я не принял ничего, кроме еще одного глотка воды.

Я оглядел свое новое платье, великолепный плащ, чудесно сработанные сандалии. И улыбнулся.

— Какая мягкая одежда, — прошептал я. — Никогда еще я не одевался так.

Сухое шипение ветра пустыни.

— Это совсем ничего, мой господин, самая малость, самая малая малость, — сказал Равид, и остальные подхватили его слова, и он повторял их снова и снова.

— Вы были так добры ко мне, — сказал я. — Вы одели меня, как мне и следовало одеться, потому что я направляюсь на свадьбу.

— Мой господин, ешь понемногу и медленно, — сказала женщина, которая кормила меня. — Ты истощен, и у тебя лихорадка.

Я поцеловал ей пальцы и кивнул.

И направился на север.

Глава 24

Как и прежде, на реке было ощущение праздника, паломники приходили и уходили. Толпа стала еще больше, и количество солдат значительно возросло, группы римлян стояли повсюду, множество солдат царя настороженно наблюдали за происходящим, хотя, кажется, никто не обращал на них внимания.

Иордан в этом месте был быстрый и полноводный. Мы находились к югу от моря.

Мой брат Иоанн сидел на скале у потока и наблюдал за своими учениками, которые крестили коленопреклоненных мужчин и женщин.

Неожиданно он поднял голову, словно ему помешало размышлять внезапное озарение.

Он посмотрел за реку, на меня.

Я медленно приближался, пробираясь сквозь толпы народа и не сводя с него глаз.

Он встал и протянул в мою сторону руку с указующим пальцем.

— Вот Агнец Божий! — воскликнул Иоанн. — Агнец Божий, Который берет на Себя грех мира.

Грохот фанфар заставил всех повернуть головы.

Мой юный брат Иоанн бар Зеведей передал Иоанну раковину, которую держал в руках.

Я на миг встретился взглядом с Иоанном бар Захарией. Перевел взгляд, медленно, нарочито, на множество солдат слева от меня и справа. Иоанн вскинул голову. Коротко кивнул. Я ответил таким же кивком.

Меня пробрала дрожь. Тьма поднималась, словно далекая гора начала вдруг расти к небу, заслоняя собой солнце. Сверкающая река исчезла. Сияющее лицо Иоанна скрылось. Мое сердце сделалось маленьким и холодным. Но вот оно стало теплее, и я ощутил его биение. Солнечный свет снова заиграл на воде, она словно подернулась пламенем. Иоанн бар Зеведей и остальные ученики столпились вокруг меня.

Толпа, как обычно, радостно шумела, гудя счастливыми голосами.

— Где ты живешь, учитель? — спросил Иоанн бар Зеведей. — Я твой родственник.

— Я знаю, кто ты, — отозвался я. — Иди и увидь. Я направляюсь в Капернаум. Иду погостить в доме мытаря.

Я продолжил свой путь. Мой юный брат засыпал меня вопросами.

— Мой господин, что ты хочешь, чтобы мы сделали? Мой господин, мы твои слуги. Скажи нам, Господи, чего ты хочешь от нас.

Я отвечал на это негромким смехом. У нас впереди были долгие часы, прежде чем мы достигнем Капернаума.

Моя сестра, Маленькая Саломея, жила в Капернауме. Она была вдова с маленьким сыном, жила в семье мужа, который приходился родственником нам и Зеведею. Я хотел навестить ее.

Но когда мы подошли к Капернауму, Андрей бар Иоанн, который шел со мной и Иоанном от самого Иордана, направился сначала к своему брату Симону, рассказать, что и в самом деле нашелся Мессия. Он вышел на берег моря, и я последовал за ним. Я увидел, как Симон, его брат, правит лодкой, и вместе с ним был Зеведей, отец Иоанна, у которого в лодке сидел брат Иоанна Иаков.

Все они вздрогнули, услышав взволнованные слова Андрея.

И в молчании воззрились на меня.

Я ждал.

Потом велел Иакову и Симону следовать за мной.

Они пошли сразу же, и теперь уже Симон умолял меня, упрашивал зайти в дом, потому что его теща сгорает в лихорадке. До моря уже докатился слух о том, что я изгнал бесов из известной всем одержимой из Магдалы. Не могу ли я исцелить и эту больную?

Я вошел в дом и увидел ее, лежавшую там, она была настолько больна, что не замечала своих детей, которые шумели вокруг — рассказывали ей о святом человеке, о словах, с такой уверенностью произнесенных на реке Иордан.

Я взял ее руку. Она повернула голову и взглянула на меня, поначалу встревоженная тем, что кто-то дотронулся до нее. Она села.

— Кто сказал, что я больна? Кто сказал, что я должна лежать в постели? — спросила она.

И тотчас же поднялась и стала хлопотать в маленьком доме, наливая для нас похлебку, хлопая в ладоши служанкам, чтобы несли свежую воду.

— Только посмотри, как ты исхудал, — обратилась она ко мне. — Мне показалось, что я узнала тебя, когда ты вошел, что я уже где-то встречала тебя, хотя я никогда не видела тебя таким. — Она подала мне миску похлебки. — Ешь понемногу, а не то заболеешь. Еда застрянет у тебя в горле. — Она взглянула на своего зятя. — Это ты сказал мне, что я больна?

Он воздел руки и в изумлении затряс головой.

— Симон, — сказал я, когда мы уселись. — У меня для тебя новое имя. С этого дня и впредь твое имя Петр.

Он был поражен. Так и сидел, словно онемев, смог лишь кивнуть головой.

Иоанн сел рядом со мной.

— Ты дашь нам новые имена, рабби? — спросил он.

Я улыбнулся.

— Ты слишком нетерпелив, и ты это знаешь. Наберись терпения. А пока я буду называть вас с братом Сынами Грома.

Я последовал совету пожилой женщины. И съел только немного похлебки. Но каким бы изголодавшимся ни было мое тело, кажется, оно и не желало больше.

Все мы, как всегда, сидели на полу, скрестив ноги. Я время от времени совершенно забывал о красивых одеждах, что были на мне и уже успели пропылиться. Я взглянул на Симона, который сказал, что должен вернуться к морю, чтобы ловить рыбу.

Я покачал головой.

— Нет, теперь ты будешь ловить человеков, — сказал я. — Идем со мной. Почему, как ты думаешь, я дал тебе новое имя? Ничто в твоей жизни не будет прежним. И не жди, что будет.

Он казался ошеломленным, но его брат горячо кивал ему. Я лег и задремал, пока они говорили о случившемся между собой. Иногда я смотрел на них так, как будто был для них невидим. Они и в самом деле не могли угадать, что я вижу. Это было все равно что раскрыть книгу и узнать ее содержание.

На улице за дверью собралась целая толпа.

Пришла моя сестра Маленькая Саломея, самая любимая и самая близкая из всех родственников. Мне всегда было больно оттого, что ей пришлось уехать в Капернаум.

Я все еще дремал, когда она разбудила меня поцелуем. Глаза у нее были глубокие, живые, они говорили о понимании, какое было у меня с нею и, наверное, ни с кем больше, кроме моей матери. Даже ее рука в моей руке, прикосновение ее плеча вызывали в памяти множество воспоминаний и невыразимую нежность.

Один долгий миг я просто крепко обнимал ее. Она отстранилась и посмотрела на меня совершенно иными глазами, какими не смотрела никогда раньше. Она, кажется, тоже погрузилась в воспоминания. Но затем я понял, что она старается запомнить меня таким, каким увидела теперь, все перемены в выражении моего лица.

Вбежал ее сын, растрепанный и любопытный, — просто копия моего дяди Клеопы, отца Маленькой Саломеи, хотя мальчику было всего шесть лет.

— Маленький Тобиах! — Я поцеловал его.

В последний раз я видел его в свое последнее паломничество в Иерусалим, но мельком, и казалось, что с тех пор прошла целая вечность.

— Дядя, — сказал он мне. — Все кругом только и говорят, что о тебе!

В его глазах блестел живой огонек, как и в глазах его деда.

— Помолчи пока, — сказала ему моя обожаемая сестра. — Иешуа, только посмотри на себя! Ты исхудал до костей. Лицо твое сияет, но у тебя наверняка жар. Пойдем сейчас же к нам, позволь мне ухаживать за тобой, пока ты не сможешь идти дальше.

— Как? И не попасть на свадьбу Авигеи через три дня? — Я засмеялся. — Неужели ты думаешь, что я могу туда не пойти? Наверняка ты все знаешь об этом деле…

— Я знаю, что никогда еще не видела тебя таким, — сказала она. — Если это не горячка, тогда что, брат мой? Идем, поживи у нас.

— Я голоден, Саломея. Но послушай. Я пришел с поручением. И я взял с собой этих людей, которые пришли вместе со мной…

Я колебался, но затем продолжил:

— Я проведу здесь всего одну ночь, прежде чем мы отправимся на свадьбу. Я пришел, чтобы отыскать мытаря. Я должен обедать с ним сегодня в его доме. Это дело нельзя отложить.

— Мытаря! — запальчиво воскликнул Иоанн бар Зеведей. — Но ты же не имеешь в виду Матфея, сборщика податей на здешней таможне? Рабби, он вор, какого еще не видел свет. Ты не можешь обедать с ним!

— Вор, все еще? — удивился я. — Разве он не покаялся в грехах и не вошел в реку?

— Он на своем таможенном посту, делает ровно то, что делал всегда, — сказал Симон. — Господи, отобедай со мной в моем доме. Отобедай со своей сестрой. Мы все отобедаем там, где ты захочешь, разобьем лагерь на берегу моря, пообедаем тем, что я наловлю. Но только не с Матфеем, сборщиком податей. Все увидят, все узнают об этом.

— Ты не обязан делать для него это, Иешуа, — сказала Саломея. — Ты делаешь это, потому что наш любимый Иосиф умер на руках мытаря в его шатре. Но ты не обязан это делать. Этого не требуется.

— Я сам требую этого, — сказал я негромко.

И снова поцеловал ее.

Она прижалась головой к моей груди.

— Иешуа, из Назарета пришло столько писем. Есть даже весть из Иерусалима. За тобой все следят с ожиданием, и не без причины.

— Выслушай меня, — сказал я.

Мне не хотелось ее отпускать.

— Пойди сейчас же и спроси своего свекра, нельзя ли вам отправиться с нами вместе в Назарет, чтобы отпраздновать бракосочетание Рувима и Авигеи. Тебе и малышу Тобиаху, который еще ни разу не видел дом своего деда, наш дом. Говорю тебе, твой свекор ответит согласием. Уложи свои наряды для свадьбы, и мы зайдем за вами обоими на рассвете.

Она стала возражать, произносить неизбежные слова о том, что ее свекор нуждается в помощи, что он никогда не позволит, но слова застыли у нее на губах. Она была охвачена волнением, поцеловала меня еще раз на прощание, подхватила Маленького Тобиаха и поспешно вышла из дома.

Остальные последовали за мной.

Как только я вышел за дверь, на меня в тревоге воззрился какой-то молодой человек. В нем чувствовалась сила, он был весь в пыли после работы, но с чернильными пятнами на пальцах.

— Все говорят о тебе, — сказал он, — по всему берегу. Говорят, Иоанн Креститель указал на тебя.

— У тебя греческое имя, Филипп, — сказал я. — Мне нравится твое имя. Мне нравится все, что я вижу в тебе. Идем со мной.

Он вздрогнул. Потянулся к моей руке, но дождался позволения, чтобы коснуться ее.

— Позволь мне взять и моего друга, который здесь, в городе, вместе со мной.

Я на миг остановился. Мысленным взором увидел его друга. Я знал, что это Нафанаил из Каны, ученик Хананеля, которого я встретил в его доме, когда приходил поговорить с ним. В соседнем дворе, за побеленной стеной, этот молодой человек собирал свои пергаменты, свитки и одежду, собираясь отправиться домой в Кану. Он все это время работал у моря и то и дело посматривал на Крестителя издалека. Его разум отягощали тревоги, его раздражало грядущее путешествие, однако он не мог пропустить свадьбу. Он никак не ожидал, что Филипп прибежит к нему, пока он старался преодолеть беспокойство и прогнать тревогу.

Я вышел на дорогу, удивляясь, сколько народу следует за нами. Дети прибегали, чтобы посмотреть на нас, взрослые шикали на них, хотя те всего лишь перешептывались и показывали пальцем. Я услышал свое имя. Снова и снова они повторяли его.

Нафанаил из Каны поравнялся с нами как раз тогда, когда мы собирались выйти на торную дорогу напротив таможенного поста, где суетливые путники замедляли шаг и сбивались в кучу.

Теперь нас окружала толпа зевак. Люди проталкивались, чтобы посмотреть на меня и сказать: да, это тот самый человек, которого они видели на реке, или: да, этот тот самый человек, который изгнал бесов из Марии из Магдалы. Другие возражали им: нет, это не он. Некоторые сообщали, что Крестителя вот-вот арестуют за то, что он собирает толпу, а другие возражали: нет, за то, что он разгневал царя.

Я остановился и склонил голову. Я слышал каждое произнесенное слово, я слышал все произнесенные слова, я слышал слова, только готовые сорваться с разомкнутых губ. Я позволил всем им умолкнуть, превратившись в сладостный ветер, который поднимался на далеком искрящемся море.

Вернулись только самые близкие звуки: Симон Петр рассказывал, что я исцелил его тещу одним только прикосновением руки.

Я повернул лицо к насыщенному влагой ветру. Он был приятный, легкий, напоенный тонкими ароматами воды. Мое обожженное тело впитывало воду даже из воздуха. Я был так голоден.

Далеко позади нас, как я знал, Филипп с Нафанаилом вступили в спор, и я снова позволил себе слышать то, чего не слышали остальные вокруг меня. Нафанаил не желал и отказывался идти дальше против своей воли.

— Из Назарета? — переспросил он. — Мессия! Ты хочешь, чтобы я в это поверил? Филипп, я жил на расстоянии броска камня от Назарета. И ты говоришь мне, что Мессия из Назарета? Что доброго может быть из Назарета? Нет, ты говоришь невозможные вещи.

Мой брат Иоанн развернулся и подошел к ним.

— Не может быть, но так и есть, — объявил он.

Мой юный брат был так порывист, так преисполнен благоговения, будто до сих пор стоял, омываемый водами чудесной реки, упиваясь Духом, посетившим воды в то мгновение, когда разверзлись Небеса.

— Он и есть тот самый, верно говорю тебе. Я видел это, когда он крестился. И Креститель сказал, сам Креститель произнес эти слова…

Я перестал слушать. Я позволил ветру унести их спор. Я поглядел на далекий сияющий горизонт, где бледные холмы сливались с синевой небес, и на облака над ними, похожие на паруса кораблей.

Нафанаил подошел, глядя на меня пристально, с подозрением. Я кивнул ему, и мы пошли рядом.

— Так значит, ничего доброго не может быть из Назарета? — спросил я Нафанаила.

Он залился румянцем.

Я засмеялся.

— Вот он, подлинный израильтянин, в котором нет Иакова, — сказал я.

Я хотел сказать этими словами, что в нем нет лукавства. Он без утайки говорил вслух то, что было у него на уме. Он говорил от души. Я снова радостно засмеялся.

Мы двигались по дороге в лениво ползущей толпе.

— Откуда ты знаешь меня? — спросил Нафанаил.

— Что ж, я мог бы ответить, что встречал тебя в доме Хананеля, где ты видел меня плотником.

Это его поразило. Он не мог поверить, что я тот самый человек. Он с трудом припоминал его, и то лишь потому, что, когда тот пришел, Нафанаил успел написать для Хананеля целую гору писем. Все медленно сходилось в его голове: заурядный, болезненного вида плотник тогда — и теперь, когда он смотрит на меня, в мои глаза, особенно в мои глаза.

— Но позволь мне сказать точнее, откуда я знаю тебя, — сказал я. — Я только что видел тебя под смоковницей, одного, ты сердился, бормотал себе под нос, увязывая книги и узлы для завтрашнего путешествия, сильно раздраженный тем, что тебе придется возвращаться домой на бракосочетание Рувима и Авигеи. И вдруг ты явственно ощутил, что нечто большее, нечто гораздо более важное, кажется, вот-вот произойдет с тобой здесь, у моря.

Он был потрясен. Он испугался. Иоанн, Андрей, Иаков и Филипп образовали вокруг него кольцо. Петр стоял в стороне. Все они с тревогой наблюдали за ним. Только я снова рассмеялся про себя.

— Разве я не знаю тебя? — спросил я.

— Рабби, ты — Сын Божий, — прошептал Нафанаил. — Ты — Царь Израилев.

— Потому что я видел тебя мысленно, под смоковницею, ворчащим, что столько узлов надо тащить с собой на свадьбу?

Я задумался на мгновение.

— Аминь, аминь, — сказал я и добавил, веря в то, что говорю: — Ты тоже будешь видеть небо отверстым, каким видел его Иоанн. Только ты не увидишь голубя, когда увидишь небо отверстым. Ты будешь видеть ангелов Божиих, восходящих и нисходящих к Сыну Человеческому.

Я коснулся рукой груди.

Он был охвачен благоговением. Как и остальные, только они были охвачены всеобщим очарованием, все нарастающим ощущением чуда.

Мы подошли к таможенному посту.

Там сидел богатый сборщик мыта,[7] я видел его на реке, тот самый, которого так подробно описали мне как человека, что поддерживал на берегу Иосифа, тот самый, что привез его тело домой, в Назарет, для погребения.

Я подошел к нему. Те, кто ждал своей очереди платить пошлину, отступили. Скоро толпа стала слишком большой и слишком настойчивой. Погонщики лошадей, ослы, груженные товаром, телеги, уставленные корзинами, и корзины с рыбой — все это дожидалось отправки, и люди выражали свое недовольство тем, что приходится ждать.

Мои ученики придвинулись ко мне.

Мытарь что-то писал в своей книге, стиснув зубы, губы его были напряженно сжаты, когда он водил пером. Наконец, с большой неохотой оторвавшись от подсчетов из-за тени у своего локтя, которая не двигалась с места, он поднял голову и увидел меня.

— Матфей, — сказал я и улыбнулся. — Записал ли ты своим красивым почерком те слова, что сказал тебе мой отец, Иосиф?

— Учитель! — прошептал он.

Он встал. Он не мог найти слов при виде той перемены, какая произошла во мне, ибо он видел множество небольших отличий от меня прежнего. И прекрасные одежды были самым незначительным из них. Прекрасные одежды были для него делом обычным.

Он не заметил остальных, которые стояли в стороне, сбившись в кучу. Он не заметил, как Иоанн и Иаков бар Зеведей сверкают на него глазами, словно хотят бросить камень, и как холодно глядит на него Нафанаил. Он смотрел только на меня.

— Рабби, — сказал он. — Будь у меня твое позволение, я записал бы их, да, все слова, что сказал мне твой отец, и много, много больше, то, что я сам видел, когда ты вошел в реку.

— Идем же со мной, — сказал я. — Я пробыл в пустыне множество дней. Сегодня мы будем пировать с тобой, я и мои друзья. Идем же, устрой нам праздник. Отведи нас в свой дом.

Он пошел прочь от таможенного поста, не обернувшись ни разу, взял меня под руку и повел в маленький городок у моря.

Остальные не стали осыпать его оскорблениями, не стали ничего говорить в глаза. Но конечно же, он слышал обвинения, которые время от времени бросали ему те, кто шел позади нас, и те, кто отстал и следовал за нами поодаль, небольшой толпой.

Не оставляя меня, он отправил мальчика вперед — предупредить слуг, чтобы готовились к нашему приходу.

— Но как же свадьба, рабби? — спросил Нафанаил, явно потрясенный. — Нам надо идти, иначе мы не поспеем вовремя.

— У нас еще есть время — это ночь, — ответил я ему. — Не волнуйся. Ничто не помешает мне явиться на свадьбу. И я должен рассказать вам сегодня о том, что случилось со мной, пока я блуждал по пустыне. Вы прекрасно знаете или узнаете уже скоро, что произошло, когда я пришел креститься на Иордан к своему брату Иоанну. Но историю моих скитаний по пустыне могу рассказать только я.

Глава 25

Сиреневые сумерки опустились на холмы, когда мы незамеченными вошли в Назарет.

Я повел всех кругом, чтобы нас никто не увидел, потому что факелы уже были зажжены и слышались радостные голоса. Прибытия жениха ожидали менее чем через час. Дети играли на улицах. Женщины в своих самых лучших белых платьях уже ждали с лампами в руках. Остальные все еще собирали цветы и делали из них гирлянды. Люди выходили из окрестных рощ с букетами из миртовых и пальмовых ветвей.

В доме царила суматоха, шли последние приготовления.

Моя мать заплакала, увидев меня, и бросилась в мои объятия.

— А мы думали, ты не придешь, — сказал дядя Клеопа, обняв нас обоих.

— Смотрите, кого я привел с собой, — сказал я, указывая на Маленькую Саломею, которая немедленно залилась слезами, обнимая отца.

Маленький Тобиах. Племянники и братья столпились вокруг нас, маленькие дергали меня за полы нового одеяния, и все приветствовали тех, чьи имена я поспешно называл.

Братья встретили меня, и каждый смотрел несколько смущенно, особенно Иаков.

Все знали Матфея как человека, который вместе с ними оплакивал Иосифа. Никто не задал вопроса, почему он здесь, даже дядя Алфей и Клеопа, даже мои тетки. И на его роскошные одежды никто не бросал косых взглядов.

Однако времени на разговоры не было.

Приближался жених.

Пыль была яростно сметена с наших одежд, сандалии вытерты, руки и лица вымыты, волосы причесаны и умащены, свадебные наряды вынуты из узлов. Маленького Тобиаха отмыли и сейчас же нарядили в чистое, все остальные тоже занялись приготовлениями.

Маленький Шаби прибежал сообщить, что никогда еще не видел в Назарете столько факелов. Все без исключения, во всем селении, вынесли их. Послышалось хлопанье в ладоши. Пение.

Даже сквозь стены мы слышали грохот цимбал, высокие голоса рогов.

Нигде не видно моей возлюбленной Авигеи.

Наконец мы вышли во двор, все мужчины выстроились по кругу. Самые маленькие доставали из корзин любовно сплетенные из плюща и белых цветов венки и надевали их всем на склоненные головы. Яким тоже был с нами. Молчаливая Ханна нарядилась в белое платье, ее по-девичьи причесанные волосы были красиво убраны под покрывало, она надела венок мне на голову, и ее глаза сияли, когда она улыбалась.

Я взглянул ей в лицо, и она отвернулась. Я услышал музыку такой, какой слышала ее она: настойчивое биение. Я увидел факелы такими, какими видела их она: беззвучное мерцание.

Сумерки отступили.

Свет ламп, свечей и факелов ослеплял, они мерцали и сияли на шпалерах и крышах домов во всем городе.

Я слышал, как пение нарастает в сопровождении арф и более глубокого дрожащего звука лютней. Даже треск факелов вливался в хор.

Вдруг затрубили рога.

Жених въехал в Назарет. Он и его сопровождающие поднимались по склону холма навстречу радостным приветствиям.

Во дворе вокруг нас зажглись новые факелы.

Из средней двери дома вышли женщины в белых шерстяных платьях с разноцветными поясами, их волосы были убраны под тонкие белые покрывала.

Внезапно вознесся и замер большой белый балдахин, украшенный лентами. Его держали за ручки мои братья Иосий, Иуда, Симон и мой двоюродный брат Сила.

Улица перед домом наполнилась радостными криками.

В свет факелов шагнул Рувим, с венком на голове, в красивых одеждах. На его лице была такая радость, что мои глаза увлажнились. Рядом стоял его порывистый друг Иасон, который сейчас взялся сообщить о его прибытии звенящим голосом.

— Рувим бар Даниэль бар Хананель из Каны прибыл! — объявил Иасон. — За невестой.

Вперед вышел Иаков, и только тут я увидел рядом с ним нескладного, угрюмого Шемайю. Венок сидел на его голове криво, свадебное одеяние было коротковато из-за широких плеч и толстых рук.

Однако он был здесь! Он был здесь и теперь подталкивал Иакова вперед, навстречу взволнованному и светящемуся от счастья Рувиму, который вошел во двор, широко раскинув руки.

Молчаливая Ханна кинулась к двери дома.

Иаков обнялся с Рувимом.

— Рад приветствовать тебя, мой брат! — громко сказал Иаков, так что все услышали и ответили оглушительными хлопками. — Рад приветствовать тебя в доме твоих братьев, ибо ты пришел взять за себя свою родственницу.

Иаков отошел в сторону.

Факелы двинулись к двери дома, и Молчаливая Ханна отошла и жестом позвала Авигею, чтобы та вышла вперед.

И она вышла.

Окутанная множеством покрывал из египетских прозрачных тканей, она шагнула в мерцающий свет. Ее покрывала были расшиты золотом, ее руки были украшены золотом, на пальцах сверкали разноцветные кольца. И сквозь густой переливающийся туман белой материи я увидел ее сияющие темные глаза. Густые темные волосы водопадом струились ей на грудь под прозрачными покрывалами, и даже на обутых в сандалии ногах переливались великолепные драгоценные камни.

Иаков возвысил голос.

— Вот Авигея, дочь Шемайи, — сказал он, — твоя родственница и сестра, которую ты берешь теперь, с благословения ее отца, братьев и сестер, себе в жены, в доме отца ее, и пусть отныне будет она тебе сестрой, и пусть ваши дети станут тебе братьями и сестрами, согласно Закону Моисееву, как то записано, да свершится по слову сему.

Бараньи рога затрубили, арфы забренчали, цимбалы звенели все чаще и чаще. Женщины подняли бубны, присоединяясь к громкой музыке, летевшей с улицы.

Рувим сделал шаг вперед, как и Авигея, и они встали друг перед другом под свадебным балдахином, слезы беззвучно катились из глаз Рувима, когда он потянулся к покрывалам своей невесты.

Иаков протянул руку между двумя фигурами.

Рувим говорил, обращаясь к лицу, которое он видел теперь прямо перед собой, скрытое всего лишь прозрачной тканью.

— Возлюбленная моя, — сказал он. — Мы были разлучены с тобой с самого начала времен!

Иаков подталкивал Шемайю, пока тот не оказался за плечом у жениха. Шемайя смотрел на Иакова так, словно его загнали в угол, и он сбежал бы, если б мог, но затем Иаков стал что-то шептать ему, вынуждая заговорить.

— Дочь моя принадлежит тебе, — сказал Шемайя, — с этого дня и вовеки веков.

Он неловко покосился на Иакова, и тот кивнул.

— Пусть Господь Небесный, — продолжал Шемайя, — направляет ваши пути, оберегает вас обоих и вечно дарует вам мир и благодать.

Его слова потонули в торжествующих криках.

— Бери Авигею в жены, — сказал Иаков, — согласно закону и заповедям, записанным в Книге Моисея. Бери ее сейчас и веди в свой дом и дом своего отца. И пусть Господь и весь Двор Небесный благословляет вас на пути домой и всю вашу жизнь!

Последовала новая неудержимая волна хлопков и восклицаний.

Женщины сгрудились вокруг Авигеи. Иасон потянул Рувима назад, прочь со двора, и все мужчины вышли за ними, кроме моих дядьев и братьев. Балдахин лишь слегка сложили, когда выносили через ворота, и невеста, сопровождаемая по бокам всеми женщинами дома, включая Маленькую Марию, и Маленькую Саломею, и Молчаливую Ханну, последовала за ним, но только одна Авигея шла под пологом. Когда вышли на улицу, балдахин снова растянули.

Звуки рогов заглушали все более проворное и живое звучание арф. Флейты и дудки выводили радостную мелодию.

Вся процессия двинулась вниз мимо освещенных дверей и сияющих лиц, сопровождаемая восторженными воплями толпы. Дети бежали впереди, некоторые несли лампы, которые раскачивались на шестах. В руках у других были свечи — маленькие ладошки защищали пламя от ветра.

Женщины подняли бубны. Из всех дворов и дверей выходили музыканты с арфами, рогами и бубнами. Повсеместно были слышны трещотки и звон колокольчиков.

Люди пели.

Когда процессия вышла на открытую дорогу в Кану, все мы увидели невероятное зрелище: факелы протянулись по обеим сторонам, освещая путь, насколько хватало глаз. Факелы двигались в нашу сторону с далеких склонов холмов и из темных полей.

Балдахин теперь был развернут во всю ширь. Цветочные лепестки летели по воздуху. Музыка делалась все громче и живее, и пока невеста шла, окруженная женщинами, мужчины по бокам от них, впереди и сзади, сцеплялись руками и танцевали.

Рувим и Иасон танцевали слева и справа, держась за руки, одной ногой делая шаг в сторону через другую, а затем обратно. Они кружились, взмахивая руками, пели под музыку, их раскинутые руки взлетали над головами.

Образовались длинные ряды, ограждающие процессию с обеих сторон, и я пошел и танцевал с дядьями и братьями. Маленький Шаби, Яким, Исаак и другие молодые люди кружились и подпрыгивали, хлопая в ладоши.

И с каждым новым шагом, с каждым поворотом мы видели, что дорога впереди так и сияет бесчисленными приветственными огнями. Приближались все новые и новые факелы. Все больше и больше соседей присоединялось к нам.

И так все шло, пока людской поток не влился в просторные комнаты дома Хананеля.

Он поднялся со своего кресла в большом обеденном зале, чтобы встретить невесту внука раскрытыми объятиями. Он пожал руки Иакову и Шемайе.

— Войди, дочь моя! — сказал Хананель. — Войди же в мой дом и дом твоего супруга. Да благословен будь Господь, который привел тебя к нам, дочь моя, благословенна память твоей матери, благословен твой отец, благословен мой внук Рувим. Войди же в свой дом! Добро пожаловать, в благословении и в радости!

И он пошел вдоль мерцающих свечей, провожая невесту и всю ее женскую свиту в обеденный зал и другие комнаты, приготовленные только для них, где они могли бы пировать и веселиться, как душа пожелает. Завесы в многочисленных арках пиршественного зала, продернутые пурпурными и золотыми нитями, украшенные пурпурными и золотыми кистями, опустились, отделяя женщин от мужчин. Завесы, сквозь которые проникали смех, пение, музыка и веселье, предоставляли женщинам свободу казаться призрачными тенями в глазах разошедшихся и громогласных мужчин.

Под высокими потолками гремела музыка. Звуки рога сливались с голосами дудок, выводя мелодию, а бубны громыхали, как и прежде.

Гигантские столы протянулись через все главные комнаты, рядом с ними были приготовлены кресла для Шемайи и всех мужчин из семьи его дочери, которые пришли вместе с ним, и для Рувима, и для Иасона, и для раввинов из Каны и Назарета, и для огромного количества особых гостей, всех любимых друзей Хананеля, всех, кого он знал, и всех, кого не знал.

За распахнутыми дверями мы видели широкие навесы, установленные на мягкой траве, которые плотники возвели повсеместно, столы, за которые мог сесть каждый — либо в кресла, либо прямо на циновки, по своему желанию. Посредине стояли канделябры, в которых горели сотни сотен крошечных огоньков.

Появились огромные блюда с угощениями: жареная баранина исходила паром, блестели боками плоды, лежали горячие пряные пироги и медовые пирожки, возвышались горы изюма, фиников и орехов.

Повсеместно женщины и мужчины поворачивались к кувшинам с водой, к сновавшим между ними слугам, желая омыть руки.

Длинный ряд из шести громадных кувшинов для воды стоял в каждой комнате. Ряд из шести кувшинов стоял под каждым навесом.

Слуги лили воду на протянутые руки гостей, передавали им белые льняные полотенца, уносили воду в золотых и серебряных тазах.

Музыка и ароматы изысканных кушаний распространялись по воздуху, и мне даже показалось — пока я стоял во дворе, в самой гуще событий, по очереди оглядывая группы пирующих, бросая взгляды даже на целомудренные завесы, отделявшие нас от силуэтов танцующих женщин, — будто я очутился в мире чистой радости, где никогда не может совершиться зло. Мы были словно широкий луг с весенними цветами, объединенные одним сладостным дуновением легчайшего бриза.

Я забыл себя. Я был ничем и никем, только частицей всего этого.

Я прошел через двор, между рядами танцоров, мимо красиво накрытых, ломившихся от угощения столов, и взглянул — как делаю всегда, как всегда делал, — на небесные светильники в вышине.

И в тот миг мне показалось, что светильники Небес были даже здесь — сокровенные и исконные сокровища каждой души.

Нельзя ли мне умереть прямо сейчас? Не могу ли я скинуть с себя эту плоть и воспарить, как мне это часто представлялось, лишенным веса и сверкающим, к звездам?

О если бы я в самом деле умел остановить время, остановить на этом мгновении, остановить навечно на этом великолепном пиру и позволить явиться на него всему миру, прямо сейчас, бесконечным потоком вне времени и над временем, влиться в ряды танцоров, угощаться за этими щедрыми столами, смеяться, петь и плакать среди чадящих ламп и мерцающих свечей. Если бы только я мог сохранить все это, вместе с чудесной, всеобъемлющей музыкой, сохранить все это, от цветущей юности до старости с ее терпением, эту свежесть, эти вспышки нежданной и упоительной надежды! Если бы я только мог удержать их всех в своем объятии!

Но это невозможно. Время отбивает свой такт, как ладони отбивают такт по бубнам, как подметки отбивают такт по мрамору пола или мягкой траве.

Время идет, и во времени, как я говорил Искусителю, когда он предлагал мне остановить время навечно, — во времени таится то, что еще пока не родилось. От этого меня пробрала сильная дрожь, великий озноб. Однако то был всего лишь страх и озноб, знакомый каждому человеку из плоти и крови.

Я не пытался с ними совладать, я ведь явился не для того, чтобы жить в одной лишь мистической радости. Я пришел, чтобы пережить все, поддаться, испытать, открыть во всем то, что я должен открыть, и что бы это ни было — что ж, оно только начинается.

Я оглядел окружавшие меня многочисленные лица, потные и раскрасневшиеся. Увидел юного Иоанна и Матфея, Петра и Андрея, и Нафанаила — все они танцевали. Увидел Хананеля, который с плачем обнимал своего внука Рувима, предлагавшего ему чашу с вином, и Иасона, который обнимал их обоих, такого счастливого, такого гордого.

Мой взгляд охватывал всех. Незамеченный, я переходил из комнаты в комнату. Проходил под навесами. Прошел через двор, где стояли гигантские канделябры и горели закрепленные в стенах факелы. Я взглянул через плечо на неслышное собрание женщин по ту сторону завес.

Мысленно я пошел вперед. Туда, куда был заказан вход мужчинам.

Авигея, откинув с лица покрывала, лежала среди детей в комнате для невесты, а Молчаливая Ханна сидела у ее ног. Глаза Авигеи были закрыты, будто она спала.

Мысленным взором я в это же время и так же ясно видел во дворе нашего дома Рувима, когда он сказал ей: «Возлюбленная моя, мы были разлучены с тобой с самого начала времен».

Мое сердце преисполнилось боли, оно купалось в боли.

Прощай, моя благословенная.

Я позволил горю явиться. Я позволил ему растечься по моим венам. Я горевал не по ней, а по ее отсутствию навеки, отсутствию той душевной близости, отсутствию того единственного живого сердца, которое могло быть таким родным. Я позволил себе ощутить это отсутствие до конца, а потом я поцеловал ее всем своим сердцем в нежный лоб, поцеловал тот ее образ, который сохранил в себе, и отпустил. Оставь меня, сказал я ему. Я не могу взять тебя туда, куда иду сам. Я всегда знал, что не смогу этого сделать. И теперь я отпускаю тебя, снова и навсегда, отпускаю от себя желание, отпускаю потерю, но не осознание… нет, осознания этого я никогда не отпущу от себя.

За час до рассвета Рувима проводили в покои невесты.

Женщины уже отвели Авигею на брачное ложе. Оно было убрано цветами. Золотистый полог скрывал постель.

Иасон в последний раз обнял Рувима, дружески похлопав по плечу.

И когда двери закрылись за Рувимом, музыка дошла до исступления, мужчины кружились еще быстрее и с еще большим воодушевлением, даже старики поднялись с мест, даже те из них, кто едва ли мог сделать это без помощи сыновей и внуков, и, казалось, весь дом снова разом наполнился искренним и громким криком радости.

Люди по-прежнему вливались потоками со двора. Они не скрывали своего простосердечного изумления, глядя на все это великолепие широко раскрытыми глазами.

На траве были накрыты столы для бедняков, для них выносили блюда с горячим хлебом и котлы с мясной похлебкой. Во двор вводили нищих, тех самых калек, которые обычно собираются за воротами в надежде на объедки, когда устраиваются подобные пиры.

За завесами длинная вереница танцующих женщин загибалась налево, шаг, еще шаг, еще один, затем они остановились, закружились и закачались. Цепочка танцоров-мужчин тянулась мимо меня, втекая и вытекая из арок дверных проемов, виясь вокруг главного стола, за спиной гордого деда, который сейчас опирался на руку Иасона. Нафанаил сидел рядом с Хананелем, и Хананель после всего выпитого вина засыпал Нафанаила вопросами, а Иасон улыбался и подремывал, как будто все это совершенно ничего не значило.

Люди вокруг поглядывали на меня, в особенности пришедшие недавно, и я слышал вопросы, которые они задавали себе. Он ли это?

Всю ночь я слышал эти вопросы, если хотел слышать. Всю ночь я замечал поворачивающиеся головы, быстрые взгляды украдкой.

Неожиданно я ощутил: что-то не так.

Это было похоже на первый раскат грома, когда никто другой не слышит его. Это был тот момент, когда хочется сказать: «Замолчите. Дайте послушать».

Но мне не пришлось произносить эти слова.

Я видел, как в дальнем конце пиршественного зала нанятые слуга отчаянно спорят о чем-то между собой. Двое домашних слуг подошли к ним. Послышался еще более яростный шепот.

Его услышал и Хананель. Он жестом подозвал одного слугу, и тот зашептал ему на ухо.

Потрясенный, Хананель развернулся и с усилием поднялся на ноги, отмахнувшись от Иасона, который вяло и сонно попытался помочь ему. Старик направился к слугам. Один из них исчез на женской половине и вернулся снова.

Подходили все новые слуги. Да, что-то явно не ладится.

С задернутой занавесками женской половины появилась моя мать. Она прошла вдоль стены зала, никем не замеченная, опустив глаза долу, не обращая внимания на пьяных мужчин, все так же смеявшихся и плясавших. Она направлялась к Клеопе, своему брату, который сидел за большим столом напротив кресла Хананеля. Сам же Хананель по-прежнему что-то горячо обсуждал со слугами, и его бледное осунувшееся лицо стало наливаться кровью.

Мама тронула брата за плечо. Он сейчас же поднялся. Я видел, что они ищут меня.

Я стоял во дворе в самом центре дома. Я стоял перед канделябрами, и стоял уже долго.

Мама подошла ко мне и положила руку мне на плечо. Я увидел в ее глазах смятение. Она оглядела всех собравшихся, а их были сотни, и в доме, и снаружи, под навесами, всех, кто подталкивал друг друга локтями, смеялся и болтал за столами, совершенно не замечая ни сбившихся в кучку слуг вдалеке, ни выражения лица моей матери.

— Сынок, — сказала она. — Вино кончается.

Я взглянул на нее. Я видел, что случилось. Ей не было нужды говорить мне. На караван, который вез на юг вино, по дороге напали разбойники. Повозки с вином были похищены, угнаны в холмы. Весть об этом только что достигла дома, а десятки мужчин и женщин продолжали приходить на пир, который должен был продлиться еще весь следующий день.

То было несчастье невообразимое, пугающее.

Я посмотрел ей в глаза. С какой тревогой она всматривалась в меня.

Я наклонился к ней и обнял.

— Жено? — произнес я тихо. — Что за дело мне и тебе?

И пожал плечами.

— Мой час еще не пришел, — прошептал я ей.

Она очень медленно отстранилась. Один долгий миг смотрела на меня с самым странным выражением на лице: это было сочетание насмешливого возмущения и безмятежной веры. Она повернулась и подняла палец. Подождала. Один из слуг заметил ее через весь зал и двор, уловил ее взгляд и жест. Она кивнула, когда он кивнул ей. Поманила его рукой. Растопырила пальцы. Жестом велела всем подойти.

Хананель остался стоять один, без слуг, наблюдая, как они скользнули через толпу, направляясь к нам.

— Мама! — шепотом позвал я.

— Сынок! — ответила она в тон мне.

Она повернулась к дяде Клеопе и легонько коснулась его плеча, поглядывая на меня краем глаза.

— Брат, — сказала она Клеопе, — скажи моему сыну заповедь. Он недавно принял благословение своего отца. Напомни ему. «Почитай отца своего и мать свою». Разве не так говорится в заповеди?

Я улыбнулся. Склонился, чтобы поцеловать ее в лоб. Она приподняла голову: глаза добрые, но в них не было ее обычной улыбки.

Нас окружили слуги. Они ждали. Подошли мои новые последователи: Иоанн, Иаков, Петр, Андрей и Филипп. Они весь вечер старались держаться поближе ко мне, и вот теперь подошли.

— Что случилось, учитель? — спросил Иоанн.

Вдалеке виднелась фигура Хананеля, он стоял в свете свечей, скрестив руки на груди, и глядел на меня, зачарованный и сбитый с толку.

Мать указала на меня, обращаясь к слугам.

— Делайте так, как он скажет.

Теперь выражение ее лица стало добрым и естественным, она смотрела на меня снизу вверх, улыбаясь так, как улыбаются дети.

Ученики были смущены и насторожены.

Клеопа беззвучно смеялся. Он прикрывал рот левой рукой, искоса бросая на меня озорные взгляды, как мальчишка. Мама отошла от нас. Один раз она обернулась и внимательно поглядела на меня, ее лицо дышало добротой и верой, а затем вернулась ко входу на женскую половину и ждала там, наполовину скрытая задернутыми занавесками в арке.

Я посмотрел на шесть гигантских сосудов из песчаника, стоявших во дворе, сосудов для воды, которую заготавливают для ритуального омовения и мытья рук.

— Наполните их до самых краев, — велел я слугам.

— Мой господин, в них две или три меры. Чтобы донести их до колодца, потребуются все слуги, которые здесь есть.

— В таком случае, поторопитесь, — сказал я. — И позовите на помощь остальных.

Они сейчас же подхватили первый сосуд и понесли через ближайший обеденный зал в ночь. Еще несколько слуг явились за вторым сосудом, потом за третьим, и все спешили, так что спустя несколько минут все шесть емкостей стояли на прежнем месте, только полные до краев.

Хананель внимательно наблюдал за происходящим, но никто его, казалось, не замечал. Люди проходили мимо, приветствовали, благодарили и благословляли друг друга. Но его для них как бы не было. Он медленно вернулся на свое место за столом. Сел посреди оживленного разговора Нафанаила с Иасоном. Его глаза все еще были прикованы ко мне.

— Мой господин, все готово, — сказал первый слуга из тех, что стояли рядом с сосудами.

Я указал на ближайший поднос с кубками, один из множества, имевшихся в комнате.

Услышал голос Искусителя из пустыни.

«Наваждение!.. Что ж, даже Илия это смог!»

Я посмотрел на старшего слугу. Я видел смущение и едва ли не отчаяние в его глазах. Я видел страх на лицах остальных.

— Зачерпни из сосуда и наполни этот кубок, — сказал я. — Отнеси Иасону, дружке жениха, который сидит рядом с хозяином. Это ведь он распорядитель пира?

— Да, мой господин, — натянуто ответил слуга.

Он опустил черпак в сосуд. Испустил долгий тихий благоговейный вздох.

Красное вино засияло в свете свечей. Ученики смотрели, как вино течет из черпака в кубок, который слуга держал в руках.

Я ощутил, как прохлада прошла по телу, в точности так, как это было на реке Иордан. Меня охватил почти восхитительный жар. Затем все прошло, так же быстро, как началось.

— Отнеси ему, — велел я слуге.

И указал на Иасона.

Мой дядя не мог ни смеяться, ни говорить. Ученики, кажется, все разом задержали дыхание.

Слуга поспешил в пиршественный зал и обошел стол. Он протянул кубок Иасону.

Я позволил словам достигнуть моих ушей сквозь шум пира.

— Это вино только что прибыло, — сказал слуга, дрожа, еле выговаривая слова.

Иасон, не колеблясь, сделал большой глоток.

— Мой господин! — обратился он к Хананелю. — Ты совершил просто невероятное.

Он поднялся. Отпил из кубка еще.

— Почти все выжидают, пока вино опьянит, и затем подают худшее вино. Ты же приберег хорошее вино напоследок.

Хананель воззрился на него.

— Дай мне чашу, — произнес он едва слышно, и в голосе его был лед.

Иасон этого не заметил. Он уже снова заспорил с Нафанаилом, однако Нафанаил смотрел через стол на тех, кто собрался во дворе у сосудов.

Хананель сделал глоток. Откинулся в кресле. Мы смотрели друг на друга, разделенные расстоянием.

Слуги спешили к сосудам, наполняя вином пустые кубки и чаши. Поднос за подносом уносили на пиршественные столы и циновки.

Никто не видел, что Хананель смотрит на меня, за исключением Нафанаила, который медленно поднялся и подошел к нам.

Краем глаза я увидел, как мама покинула свой пост у двери пиршественного зала и исчезла за прозрачными завесами.

Юный Иоанн поцеловал мне руку. Петр опустился на колени и тоже поцеловал мне руку. Все остальные подходили, чтобы поцеловать мне руку.

— Нет, перестаньте, — сказал я. — Вы не должны этого делать.

И я вышел во двор через прихожую, ушел в сад, подальше от бражников. Я шел, пока не оказался в самом дальнем углу обнесенного стеной фруктового сада, из которого мне были видны комнаты женщин, тянувшиеся анфиладой с этой стороны дома.

Теперь вокруг меня собрались ученики. Иаков тоже подошел, как и все мои младшие братья.

Пришел Клеопа и встал рядом со мной.

Иасон, Нафанаил и Матфей тоже вышли, Матфей яростно спорил с юным Иоанном и одним из слуг, совсем еще мальчиком, который теперь смущенно держался сзади, склонив голову и пятясь.

— Говорю вам, я не верю! — сказал Матфей.

— Что значит, ты не веришь! — возмутился юный Иоанн. — Я сам видел. Я видел, как они носили сосуды к колодцу. Я видел, как они принесли их обратно. Я говорил с ними. Я видел их лица. Я это видел. И как ты смеешь заявлять, что ты не веришь?

— Это объясняет, как ты в это веришь, — заметил Иасон, — но не то, как мы должны в это верить.

Он ринулся ко мне, вынудив остальных расступиться.

— Иешуа, ты утверждаешь, что сделал это, превратил воду в шести сосудах в вино?

— Как ты смеешь задавать ему такие вопросы! — сказал Петр. — Сколько тебе еще надо свидетелей, чтобы ты поверил? Мы все там стояли. Его дядя стоял там.

— А я тоже не верю, — заявил мой брат Иаков. — Клеопа, ты действительно видел своими глазами то, о чем они говорят? Что все вино, какое подают сейчас, было водой, пока он не превратил его? Говорю тебе, это безумие!

Внезапно все, кроме Клеопы, заговорили разом. Лишь Клеопа стоял молча, вглядываясь в меня.

Ночь подходила к концу, и небеса сделались темно-синими в преддверии зари. Звезды, мои звезды, были еще видны. А под ними по-прежнему пели, и дом содрогался от танцев.

— Что ты будешь делать теперь? — спросил Клеопа.

Я надолго задумался.

— Буду двигаться дальше, от одного испытания к другому, — ответил я ему.

— Он чем ты говоришь? — спросил Иаков.

Они снова заспорили. Иасон яростно замахал руками, требуя тишины.

— Иешуа, я прошу, чтобы ты сказал этим легковерным дуракам, что ты не превращал воду в вино!

Мой дядя засмеялся. Он всегда смеялся так, сначала совсем тихо, вкрадчиво, а затем его смех набирал силу и глубину. Пока что он звучал глухо, но становился все звонче.

— Скажи им, — повторил Иасон. — А то наш юный брат выставит себя на посмешище, пересказывая эту историю. Из-за него все будут смеяться и над тобой. Скажи им, что ничего этого не было.

— Это было, мы все видели, — сказал Петр.

Андрей и Иаков бар Зеведей с жаром поддержали его. После чего мой брат Иаков всплеснул руками.

— Я верю, что ты мог изгнать бесов из женщины, — сказал Иасон. — Я верю, что ты мог помолиться об окончании дождя и дождь прекратился. Да, во все это я верю. Но только не в превращение, этого я принять не могу.

Снова заговорил Клеопа.

— Что будешь делать? — Он придвинулся совсем близко ко мне, чтобы я не смог уйти от ответа, но так, чтобы остальные тоже слышали. — Когда ты был маленьким мальчиком, ты по многу раз задавал мне одни и те же вопросы, добиваясь ответа. Помнишь?

— Да.

— Я говорил тебе, что однажды ты узнаешь ответы. И еще я говорил, что объясню тебе все, что понимаю сам.

— Да.

— Так вот, теперь я говорю тебе: ты есть Помазанный. Ты Христос Спаситель. И ты должен вести нас.

Петр, сыновья Зеведея, Филипп и все остальные закивали и стали говорить, что тоже верят в это.

— Теперь ты должен вести нас, у тебя нет выбора, — продолжал Клеопа. — Ты должен идти вперед, отвечая на каждый вызов, брошенный Израилю. Ты должен взяться за оружие, как предсказывали пророки.

— Нет.

— Иешуа, тебе не избежать этого, — сказал Клеопа. — Я все видел и слышал на Иордане. Я видел, как вода превратилась в вино.

— Да, все это ты видел, — сказал я, — но я не поведу наш народ на битву.

— Но оглянись вокруг, — с жаром произнес Иасон. — Время требует этого от нас. Понтий Пилат… это из-за него Иоанн вернулся из пустыни. Это Пилат с его проклятыми знаменами. А дом Каиафы — что они сделали, чтобы предотвратить несчастье? Иешуа, ты должен призвать весь Израиль взяться за оружие!

— Брат мой, — сказал Иаков. — Очевидно, это так.

— Нет.

— Иешуа, слова Исайи призывают тебя сделать это, — сказал Клеопа.

— Не повторяй их мне, дядя. Я их знаю.

— Иешуа, если ты способен на такое, — произнес Иаков, — то как же мы можем проиграть? Мы должны взяться за оружие. Это тот миг, которого мы ждали, о котором молились. Если ты скажешь мне, что не делал…

— О, я знаю, как горько ты разочарован, — прервал его я. — И я видел мысленным взором те армии, которые могу повести за собой, те победы, которые могу одержать. Как ты можешь предполагать, будто я не знаю всего этого?

— Тогда почему же ты не хочешь принять назначенное тебе? — с горечью спросил Иаков. — Почему ты вечно должен отступать?

— Иаков, неужели ты не понимаешь, чего я хочу? Взгляни на лица тех, кто окружает тебя, кто видел, как из сосудов черпали вино. То вино — кровь из моих вен. Я пришел, чтобы явить Лик Господа, явить его всему миру!

Они молчали.

— Лик Господа, — повторил я.

Я пристально посмотрел на Иакова и Клеопу. Оглядел по очереди каждого из них.

— Лик Господа я хочу явить всем.

Молчание. Они стояли, сгрудившись и глядя на меня, потрясенные, не осмеливаясь заговорить.

— Неужели вы не знаете, что битва с оружием — проигранная битва? — спросил я. — Неужели вы не видите, что Писание и история человечества — это сплошная битва? И что из этого получается? Не говорите мне об Александре или Помпее, об Августе, Германике и Цезаре. Не говорите мне о знаменах, будь они подняты над Иерусалимом или потеряны в Тевтобургском лесу далеко на севере. Не говорите мне о царе Давиде и его сыне Соломоне. Взгляните на меня, пока я стою здесь! Я желаю победы, которая превзойдет все описанные когда-либо чернилами или кровью!

Я продолжал говорить в тишине.

— И вы должны верить в меня, как верю я сам, — сказал я. — Будь то чудеса и знамения или призыв к каждому из вас, будь он нежданным, обыденным или непостижимым! Я зову вас следовать за мной. Узнать все вместе со мной.

Нет ответа.

— Все начинается сейчас, на этой свадьбе, — сказал я. — И вино, которое вы пьете, оно для всего мира. Израиль — сосуд, это верно. Но само вино течет отныне для всех. О, как бы мне хотелось считать это окончательной победой, это чудесное утро и светлеющее небо. Хотел бы я открыть ворога для всех, чтобы могли прийти и пить это вино здесь и сейчас и чтобы вся боль, страдания и тревоги исчезли. Но я был рожден не для этого. Я был рожден, чтобы отыскать способ сделать это во Времени. Да, это Время Понтия Пилата. Да, это Время Иосифа Каиафы. Да, это Время Тиберия Цезаря. Но все эти люди ничто для меня. Я вхожу в историю ради цельности всего. И меня не остановить. И сейчас я уйду, разочаровав вас, и в какую деревню, в какой город направлюсь, я не знаю, но только я иду возвестить, что близится Царствие Небесное, что Царствие Небесное с нами, что все должны оглянуться, а я дам знать, когда Отец скажет «пора», и я найду слушателей — и испытания, какие Он приготовил.

— Мы с тобой, учитель, — прошептал Петр.

— С тобой, рабби, — сказал Иоанн.

— Иешуа, умоляю тебя, — произнес негромко Иаков. — Господь дал нам Закон на горе Синай. Что ты хочешь сказать — неужели ты будешь теперь скитаться по городам и деревням? Исцелять больных на дороге? Творить чудеса, как здесь, в маленьких селениях, подобных Кане?

— Иаков, я люблю тебя, — сказал я. — Верь в меня. Небеса и земля были созданы для тебя, Иаков. Ты обязательно поймешь.

— Я боюсь за тебя, брат.

— Я и сам боюсь.

И я улыбнулся.

— Мы с тобой, рабби, — произнес Нафанаил.

Андрей и Иаков бар Зеведеи сказали то же самое.

Мой дядя кивнул и позволил остальным, произносившим слова и размахивающим руками, стать между нами.

И тут среди этого шума появилась моя мать и замерла в сторонке, слушая и наблюдая. Маленькая Саломея, моя сестра, тоже была здесь, с сонным Тобиахом, которого она держала за руку.

Позади них, слева, в самом дальнем от нас уголке сада, среди небольшой рощицы деревьев с блестящими листьями, виднелась маленькая фигурка, завернутая в накидки, повернутая к нам спиной, она покачивалась из стороны в сторону, склонив голову под покрывалом.

Маленькая и одинокая, эта танцовщица, кажется, смотрела на восходящее солнце.

Маленькая Саломея вышла вперед.

— Иешуа, нам надо возвращаться домой, в Капернаум, — сказала она. — Идем с нами.

— Да, рабби, вернемся в Капернаум, — подхватил Петр.

— Мы пойдем с тобой, куда бы ты ни пошел, — сказал Иоанн.

Я подумал и кивнул.

— Собирайтесь в путь, — сказал я. — А с теми из вас, кто не идет, мы должны до времени как следует попрощаться.

Иаков был безутешен. Он затряс головой и отвернулся. Мои братья обступили его, недоумевающие и расстроенные.

— Иешуа, — сказал Иасон, — хочешь, чтобы я тоже пошел с тобой?

На его лице было написано искреннее волнение.

— А ты сможешь оставить все, чем владеешь, и пойти за мной? — спросил я.

Он посмотрел на меня беспомощно, нахмурился и опустил глаза, обиженный и сбитый с толку.

Я снова посмотрел вдаль, на танцующую фигурку.

Жестом велел им оставаться на месте и пошел через сад к ней, маленькой танцовщице, которая появилась, чтобы увидеть, как свет разливается над стенами.

Я прошел вдоль всего дома, мимо задернутых занавесками женских покоев. Я шагал по разбросанным лепесткам, оставшимся там, где раньше танцевало столько народу.

Я подошел к маленькой фигурке, которая покачивалась в такт далеким барабанам.

— Ханна! — позвал я.

Она вздрогнула и повернулась. Посмотрела на меня, а затем на все вокруг — от птиц наверху, в ветвях дерева у нее над головой, до горлиц, курлыкавших на черепичной крыше. Она посмотрела на дом, до сих пор наполненный светом, движением и шумом, настойчивым размеренным гулом.

— Ханна, — позвал я снова, улыбнувшись ей.

Я приложил руку к груди.

— Иешуа, — сказал я.

Я раскрыл ладонь и приложил к сердцу.

— Иешуа.

Я осторожно коснулся ладонью ее горла.

Она, широко раскрыв глаза, силилась выговорить мое имя.

— Иешуа! — сказала она шепотом.

И побелела от потрясения.

— Иешуа! — Ее голос прозвучал хрипло.

И громче:

— Иешуа. Иешуа. Иешуа.

— Слушай меня, — сказал я, прикладывая ладонь к ее уху, а затем к своему сердцу — старый привычный жест.

— Слушай, о Израиль, — сказал я. — Господь наш Бог — един.

Ханна начала повторять за мной. Я произнес это снова, на этот раз подкрепляя слова теми жестами, какие она видела каждый день, когда мы молились. Я повторил еще раз, и еще, и она говорила вместе со мной.

Слушай, Израиль. Господь наш Бог — един.

Я обнял ее.

А потом вернулся к тем, кто ждал меня.

И мы отправились в путь.

Примечания

1

Миква — у иудеев водный резервуар для омовения с целью очищения от ритуальной нечистоты. (Здесь и далее примеч. ред.)

(обратно)

2

Шма (ивр. слушай) — молитва, провозглашающая главную идею иудаизма — единство Всевышнего и нерасторжимость союза еврейского народа с Творцом. Начинается с фразы «Шма, Исраэль…» («Слушай, Израиль…»).

(обратно)

3

Нард — ароматная смола и эфирное масло, которые получают из некоторых растений семейства валерьяновых.

(обратно)

4

Прозелиты — греческое название язычников, принявших иудаизм; новообращенные.

(обратно)

5

Декаполис (греч. Десятиградие) — союз греческих городов Южной Сирии, Северного Заиорданья и Изреельской долины во главе с Дамаском.

(обратно)

6

Шеол — в иудаизме царство мертвых, загробный мир, «низший» мир.

(обратно)

7

Мыт — налог, пошлина за провоз товаров, прогон скота через внутренние посты.

(обратно)

Оглавление

  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15
  • Глава 16
  • Глава 17
  • Глава 18
  • Глава 19
  • Глава 20
  • Глава 21
  • Глава 22
  • Глава 23
  • Глава 24
  • Глава 25