Молитва по ассасину (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Роберт Ферриньо Молитва по ассасину

Посвящается тем, кто, испытывая жажду, не отказывается от мечты о воде.

Когда у льва выпадают зубы, шакалы делаются смелыми.

Старинная арабская пословица


Пролог

Странно было валяться посреди автостоянки возле разграбленного «Уол-марта» с подвернутой под себя ногой и смотреть в небо. Раньше Джейсон часто заскакивал сюда за джинсами, новым диском или пачкой «Фростед флейкс». А теперь он здесь умирал.

Вороны, резко взмахнув черными крыльями, слетели с высоких столбов. День ото дня птицы увеличивались в размерах, словно раздуваясь от собственной наглости.

Умирать оказалось совсем не страшно. Вначале, правда, его тело пронизывала боль, ужасная боль, но потом она отступила. Отступила, к счастью, поскольку Джейсон не отличался мужеством. Он боялся пауков, зубных врачей, красивых девушек, а более всего — одиночества. Однако сейчас страх исчез. Гибель в Священной войне открывала прямую дорогу в рай. Так говорил Трей, а он знал Коран гораздо лучше Джейсона. По словам Трея, самым главным было вслух засвидетельствовать свою веру: «Нет бога, кроме Аллаха, а Мухаммед — пророк Его», — и дальше беспокоиться не о чем.

Трей уже умер. Снайпер мятежников загнал ему в грудь три пули, когда их подразделение подходило к Ньюарку. Джейсон, склонившись над ним, схватил его за руку, умолял не умирать, но Трей все равно умер с застывшим на лице выражением испуга.

Сержант приказал было продолжить движение, однако Джейсон не двинулся с места, заявив, что желает лично убедиться в том, что о теле позаботятся надлежащим образом. Командир, бывший бухгалтер из «Эйч-энд-ар блок», сдался и повел взвод дальше. Все бойцы подразделения, так же как и Джейсон, приняли ислам совсем недавно и потому испытывали некоторую неуверенность в себе.

Он дождался, пока похоронная команда завернет Трея в белую ткань, затем помог рыть могилу.

Когда Джейсон догнал взвод, сержант уже успел погибнуть. Теперь умирал он сам, и белой ткани на всех не хватало. Ничего, Аллах поймет. Эти слова Трей неустанно повторял, если Джейсона обуревали сомнения, ведь он продолжал питать слабость к свиным отбивным и бекону. Читай Священный Коран, и Аллах поймет.

Джейсон почти утратил способность видеть, но это не имело значения. Он и так повидал достаточно.

Тела убитых завалили всю автостоянку. Весь Ньюарк превратился в гигантское кладбище. Солдаты и мирные жители. Правоверные вперемешку с мятежниками из Библейского пояса. Американцы против американцев.

И те и другие сражались на своей земле. Бои шли за каждую автостраду, за каждую торговую улицу. Города пылали по всей стране.

На прошлой неделе мятежники два или три раза почти овладевали Ньюарком, и тогда майор Кидд, чернокожий великан, вдохновляя войска личным примером, первым бесстрашно устремлялся в контратаку навстречу свистящим пулям.

Джейсон был рад, что его не послали воевать под Нэшвилл. Его родители много лет назад переехали оттуда в Детройт, получив рабочие места на автомобильном заводе, однако в Теннесси остался еще кое-кто из родственников, и сейчас они, вполне возможно, сражались на другой стороне.

Задолго до Перехода жители Библейского пояса, так же как и все остальные, переживали нелегкие времена. Люди оставались без работы или жили в постоянном страхе потерять ее, фабрики и школы закрывались, дети голодали. Впрочем, лишения не заставили южан изменить собственному мировоззрению. Наоборот, их вера лишь окрепла.

В те времена единственным местом, предлагавшим душевный покой… единственным местом, обещавшим дать нужные ответы, стала мечеть. Все это видели. Вся страна согласилась принять другую веру, но только не южане. Они не пожелали отказаться от устоявшихся традиций и сохранили старомодную религию.

Именно по этой причине Джейсон не находил в себе сил ненавидеть мятежников. Он понимал их. Южане любили страну, обманувшую их. Любили страну, прекратившую существование… И пусть война против них священна, таких врагов нельзя не уважать.

С этим был согласен даже Рыжебородый. Воин ислама, заместитель директора службы государственной безопасности, он их тоже понимал.

— Пусть недостоин сам предмет веры мятежников, — вещал Рыжебородый, — однако такая преданность достойна уважения, и тем радостнее станет их приход к истинной вере.

Джейсон часто видел его на экранах телевизоров. Бывалым солдатам он нравился. Почти так же, как майор Кидд.

Многие политики призывали сравнять Библейский пояс с землей, но Рыжебородый заставил их умолкнуть. С телосложением быка, суровым взглядом и бородой цвета лесного пожара, он легко наводил страх на недругов.

Совсем стемнело. Тем не менее Джейсон не остался в полном одиночестве. До его слуха долетел шум многочисленных крыльев, и он еще раз повторил про себя священную формулу.

Смерть за веру сулила ему вечные утехи с многочисленными гуриями-девственницами. Джейсон вовсе не собирался спорить с Аллахом, однако втайне все же надеялся, что в раю ему встретится хотя бы пара девушек, обладающих соответствующим опытом, поскольку сам он таковым обзавестись не успел. А еще жаль, что не удалось закончить школу. В этом году он должен был стать выпускником. Выпуск две тысячи пятнадцатого года. Как бы здорово он смотрелся в форменном пиджаке на фотографии из ежегодника… Ладно, как говорил Трей, «иншалла», что означало нечто вроде «как бы то ни было». Джейсон улыбнулся. Шум крыльев сделался громче. Ангелы прилетели, чтобы унести его домой.

1

Двадцать пять лет спустя

Второй тайм финального матча «Суперкубка»[1] начинался как раз после полуденного намаза. Болельщики на стадионе Хомейни совершали ритуал чисто механически, неуклюже скорчившись, расставив ноги и едва касаясь лбами земли. Один только охранник на верхней галерее творил молитву с надлежащим благоговением. Все движения мужчины в возрасте, с покрытым шрамами лицом отличались плавностью и точностью. Сложив ладони и вытянув носки, он развернулся, как подобает, в сторону Мекки. Поймав на себе взгляд Раккима Эппса, охранник на мгновение напрягся, потом заметил у него на пальце кольцо фидаина и склонился в приветственном благословении.

Ракким, не молившийся уже в течение трех лет, вернул приветствие с не меньшей искренностью. Лишь один из тысячи мог иметь представление о значении простого титанового кольца, но охранник относился к числу первых из новообращенных. За веру он отдал все и взамен ожидал только места в раю. Интересно, считал ли этот человек войну оправданной?

Ракким оглядел толпу правоверных, спешивших занять свои места. Сара все еще не появилась. В нескольких рядах от себя он заметил поднимавшегося по лестнице Энтони-младшего. Новая оранжевая футболка с эмблемой «Бедуинов», вероятно, стоила его отцу недельного жалованья. Энтони-старший слишком баловал сына. Самые крутые полицейские почему-то всегда оказываются чрезмерно мягкотелыми по отношению к собственным детям.

Со своего места Ракким мог без труда разглядеть купола и минареты на окружавших город холмах, далекий полуразрушенный отель «Спейс нидл» и Дворец мучеников возле него. Городской центр представлял собой скопление стеклянных небоскребов и высотных жилых домов с торчащими отовсюду спутниковыми антеннами. На юге вздымалось в небо здание правительства, вдвое превосходящее размерами старое в Вашингтоне, а рядом сверкала синей мозаикой Великая мечеть.

На нижних трибунах зрители-католики делали вид, будто не замечают, как правоверные запихивают в спинки сидений молитвенные коврики. Ракким же замечал все, не замечал только Сары. Еще одно невыполненное обещание. Все, больше он не позволит ей себя дурачить. Впрочем, точно такой же зарок Ракким дал себе, когда Сара обманула его в прошлый раз.

Оставив пост фидаина, он слегка прибавил в весе, однако в свои тридцать лет по-прежнему оставался поджарым и жилистым. Средний рост, темные, коротко остриженные волосы, аккуратная борода и ухоженные усы вкупе со слегка угловатыми чертами лица придавали Раккиму отдаленное сходство с мавром — своего рода преимущество для человека, некогда принявшего ислам.

Он поплотнее надвинул черную тюбетейку и поднял воротник, защищаясь от обычной для Сиэтла сырости и ветра, приносившего со стороны залива мерзкий запах тухлой рыбы. Ее довольно много погибло на прошлой неделе из-за пролитой нефти.

Пальцы Раккима привычно коснулись рукояти спрятанного в кармане карбопластового ножа. Ни один металлоискатель не реагировал на такое оружие. Вставки из того же материала скрывались в носках его башмаков.

Грянула музыка. Группы поддержки — естественно мужчины — замаршировали вдоль боковых линий, размахивая мечами над головой. «Бедуины» и «Паладины» выбежали на игровое поле под восторженный рев вскочивших с мест болельщиков.

Ракким еще раз оглядел трибуны в поисках Сары и заметил охранника. Тот с настороженным видом что-то высматривал среди толпы. Проследив направление его взгляда, бывший фидаин рванул вверх по лестнице, перескакивая через две ступеньки.

Он точно подгадал время и сумел перехватить Энтони-младшего на безлюдном верхнем ярусе. Карманником тот оказался никчемным, однако предусмотреть пути возможного отступления через аварийный выход у него ума хватило.

— Тебе чего, Ракким? — Сперва мускулистый юноша в футболке с капюшоном попытался вырваться, а теперь всем своим видом демонстрировал уязвленную гордость. — Руки убери!

— Скверный мальчишка! — Ракким щелкнул его по носу украденным бумажником, и Энтони-младший растерянно захлопал себя по карманам. Он даже не заметил, как бывший фидаин вытащил его добычу.

— Если тебя арестует полиция, — Ракким щелкнул его по носу сильнее, — позор падет на твоего родителя. А если схватят «черные халаты» — останешься без руки.

Энтони-младший выпятил челюсть. Совсем как отец.

— Отдай мои деньги!

Ракким сгреб его за шиворот и подтолкнул к выходу. Обернувшись, он увидел охранника со шрамами на лице.

— Юный брат нашел это и не знал, кому вернуть. — Ракким протянул бумажник. — Может быть, ты об этом позаботишься?

— Я видел, где юноша подобрал его. Похоже, кто-то уронил кошелек прямо в карман торговца.

— Зоркие же глаза у юного брата, если он сумел разглядеть его там.

Брови охранника удивленно поползли вверх, и на миг его лицо обрело прежнюю красоту.

— Ступай, фидаин. — Он взял бумажник. — Да пребудет с тобой Аллах.

— А разве у нас есть выбор?

Ракким двинулся к ложам для высокопоставленных особ.

Энтони Коларузо-старший даже не поднял глаз на усевшегося рядом бывшего фидаина.

— Не думал, что ты снова появишься. — Он поднес ко рту хот-дог, роняя на колени кусочки маринованных овощей и рубленый лук.

— Кто-то должен за тобой присматривать.

Вместо ответа коренастый детектив средних лет, с печальными глазами и внушительным животом, молча заглотил очередной кусок хот-дога. Соус «пикадилли» капал с его коротких волосатых пальцев.

ВИП-ложи на стадионе предоставлялись местным политическим деятелям, корпоративным спонсорам и высшим армейским чинам. Самые удобные из них были зарезервированы для фидаинов. Простой полицейский Коларузо к таковым не относился, да к тому же исповедовал католицизм и потому в зону для избранных сумел попасть лишь по приглашению Раккима.

Защитник «Бедуинов» перехватил мяч, поднес к уху и отступил назад. Затем он, резко бросившись вперед, сделал подачу своему любимому принимающему. Движение оказалось таким быстрым, что глаза не успели отследить его, хотя ладонь игрока размерами не уступала листу веерной пальмы. Резиновый снаряд вознесся к облакам, а принимающий сорвался с места, оставив далеко позади прикрывавших его товарищей. Он мчался во весь дух, уже касаясь мяча кончиками пальцев, но тут его кроссовка зацепилась шипом за траву, и принимающий растянулся во весь рост, а мяч запрыгал по полю. Волна разочарованного гула прокатилась над трибунами.

Ракким снова бросил взгляд на верхние ярусы. Сара по-прежнему не появилась. Он сел. Сара не придет. Ни сегодня, ни в любой другой день. Ракким от души врезал по спинке переднего кресла, едва не сорвав его с креплений.

— Вот не знал, что ты так переживаешь за «Бедуинов», командир, — заметил Коларузо.

— Они разрывают мою печень!

Принимающий валялся на траве, а по всему стадиону стонали фанаты «Бедуинов». Неподалеку кто-то принялся выкрикивать угрозы, и тощий «черный халат», сидевший в секторе фундаменталистов, встревоженно зашарил глазами по рядам болельщиков. Раккиму шериф религиозной полиции, с его растрепанной бородой, торчавшей из-под черного тюрбана кустом ежевики, больше всего напоминал рассерженного кальмара. Тот, шурша халатом, ерзал в кресле, пытаясь высмотреть нарушителя, потом, сощурив глаза, пристально уставился на Коларузо в заляпанном горчицей сером костюме.

— Энтони, кажется, этот евнух в тебя влюбился.

— Тише говори. — Детектив вытер губы салфеткой.

— Но это же свободная страна, разве не так… офицер?

Страна пока действительно оставалась свободной.

Большую часть населения составляли мусульмане, однако в основной своей массе умеренные. Цивилизованные миряне, официально принявшие ислам, но не одержимые пылом фундаменталистов.

Приверженцы жесткой линии хоть и состояли в меньшинстве, тем не менее благодаря присущей им безжалостной энергии сумели обеспечить себе политическую власть, абсолютно несоразмерную собственной численности. Конгресс пытался их унять, постоянно увеличивая расходы на мечети и религиозные школы, но аятоллы с их борцами за общественную нравственность, «черными халатами», всегда оставались недовольны.

Принимающий с разбитым лицом тяжело поднялся на ноги. Под оглушительные аплодисменты болельщиков огромные экраны передали крупным планом изображение игрока, харкающего кровью.

— Раньше, помнится, шлемы были с масками, — заметил Коларузо.

— А как же спортивная честь? — напомнил Ракким. — Так даже после самого сильного удара крови не появится.

— Видишь ли… в старые времена играли не совсем ради крови.

Теперь испепеляющий взор шерифа метался по рядам умеренных. Самые дешевые места на стадионе занимали молодые интеллигенты в юбках и джинсах. Мужчины и женщины, не стеснявшиеся сидеть рядом.

«Черные халаты», ранее официально обладавшие властью только над фундаменталистами, в последнее время для демонстрации собственной приверженности к истинной вере повадились оскорблять католиков прямо на городских улицах и швыряться камнями в сторонников передовых идей.

Фундаменталистов, отошедших от веры, стали клеймить как отступников. В сельской местности таким грозили увечья или даже смерть. Впрочем, и самые космополитичные города не спасали человека от остракизма со стороны собственной семьи.

Над стадионом медленно проплыл дирижабль с эмблемой «Суперкубка». На его борту красовался флаг Исламских Штатов Америки, похожий на флаг прежнего режима, только вместо звездочек сверкали золотые полумесяцы. Ракким проводил взглядом воздушный корабль, пока тот не затерялся в сияющем круге солнца. Несмотря на присутствие «черных халатов», при виде флага он ощутил подступивший к горлу комок.

— Глянь-ка, кто рядом с нами устроился. — Коларузо указал на широкую ложу, предназначавшуюся для политиков, кинозвезд и аятолл. — Никак твой старый командир?

Предводитель фидаинов генерал Кидд отдал честь телекамере и болельщикам.

Мужественное лицо иммигранта из Сомали великолепно сочеталось с безупречно сидевшей на нем строгой синей униформой. Соседнее кресло занимал мулла Оксли с гроздьями перстней на пальцах и густой курчавой бородой, блестевшей от масла.

Чванливый ублюдок.

Три года назад, когда Ракким уходил в отставку, генерал ни за что не позволил бы себе сесть бок о бок с главой «черных халатов», да и с любым другим политиком за исключением президента. Организация фидаинов ни от кого не зависела, ее бойцы подчинялись только своим командирам и заботились исключительно о благе нации. Впрочем, минуло уже три года.

— Лично мне твой генерал кажется самодуром, — заметил Коларузо, отрываясь от хот-дога. — В старые времена, когда я был молодым и рьяным, я бы в вашей команде и пяти минут не прожил.

Фидаины относились к разряду элитных подразделений Исламской республики. Их использовали в основном для тайных операций на территории Библейского пояса. Отколовшиеся штаты старой Конфедерации сохранили внушительный арсенал ядерного оружия, и лишь благодаря поддерживаемому террором равновесию удавалось избежать очередного витка войны. Вместо широкомасштабных боевых действий между сторонами тлел бесконечный конфликт, смертельный бой без жалоб и снисхождения, состоявший из ложных или явных выпадов и контратак.

— Вы были лучшими из лучших, — продолжил Коларузо. — Меня бы даже на порог не пустили.

— Энтони, тебе чего нужно?

Коларузо смущенно заерзал.

— Мой младший хочет стать фидаином. Ему уже девятнадцать, и у него только и разговоров, что о них. О том, как красиво маршируют эти элитные убийцы. Мальчишка постоянно торчит в спортзале. Совершенствуется физически, вместо того чтобы с приятелями драть глотку на стадионе. Переубедить его невозможно.

Ракким пристально посмотрел на детектива.

— Предложи ему пойти в армию. А лучше пусть освоит хорошую профессию. В металлургах страна сейчас нуждается гораздо больше, нежели в фидаинах.

Коларузо стряхнул крошки с галстука.

— Жена просила передать тебе, чтобы ты замолвил за него словечко. Он и сам намерен обратиться к другой вере, но твоя рекомендация…

— Стандартный срок службы составляет восемь лет. Из тех, кто прошел начальный курс боевой подготовки, тридцать процентов не доживают до подписания контракта. Мэри знает об этом?

— Она знает, какие блага получит семья, если сын станет фидаином. Ты видел наших дочерей. Ослепительными красавицами их назвать нельзя, но с братом-фидаином девушкам не придется соглашаться только на предложения католиков, они сами смогут выбрать себе женихов.

На мониторе, установленном над зоной защиты, появилось огромное лицо генерала Кидда.

— Сделай сыну одолжение, передай Мэри, что у меня нет такого влияния.

— Офицер. С кучей наград. Ушел в отставку со всеми почестями… нет, она ни за что не поверит.

— Тогда скажи ей правду. Скажи, что ты просил, а я отказал.

Коларузо выдохнул с явным облегчением.

— Спасибо. Но я должен был попытаться.

— На твоем месте я бы не спускал глаз с младшего. И еще постарался бы сделать так, чтобы у него оставалось как можно меньше свободного времени.

— Он — хороший парень, только мечты дурные. — Отхлебнув джихад-колы, детектив поморщился. Ну какой «Суперкубок» без пива? Настоящего пива.

— Джентльмены, — из соседней корпоративной ложи к ним склонился мелкий торговец, — у меня есть водка с фруктовым соком.

Коларузо рыгнул, не удостоив его даже взгляда.

— А вы, сэр? — Делец оттянул край зеленого вязаного жакета, демонстрируя Раккиму горлышко фляги.

Бывший фидаин презрительно отмахнулся. Их сосед принадлежал к числу тех, кто никак не мог определиться с выбором. Он носил спортивную куртку и штаны цвета хаки и, чтобы не вызвать неудовольствия фундаменталистов, щеголял в арафатовской куфие. Скорее всего, этот человек даже обзавелся учебным видеопособием по повязыванию головных платков в соответствии с канонами, но оно ему не особенно помогло.

«Паладины» выстроились на восемнадцатиярдовой линии «Бедуинов». Игроки уже вцепились руками в траву, однако «Бедуины» попросили минутный перерыв.

Ракким встал, потянулся и бросил еще один взгляд на верхние ярусы. Последний. Сары не было. Возможно, дядя в последний момент потребовал от нее остаться дома. Или машина сломалась, когда она ехала на игру, а звонить Сара не стала, поскольку телефон могут прослушивать. А может, даже она и звонила, только попала в мертвую зону, и звонок не прошел. Почему бы нет? Такое вполне могло случиться. Все могло случиться в этом идиотском мире.

Защитник «Паладинов» начал отсчет. Отвернувшись от поля, Ракким заметил, как пара шерифов из полиции нравственности вломилась в один из секторов для модернов. Длинные гибкие трости заходили по плечам и спинам трех женщин. «Черные халаты» повалили их на землю, затем погнали вверх по проходу. Женщины прикрывали лица, одновременно пытаясь защититься от градом сыпавшихся ударов.

Ракким заорал изо всей мочи, пытаясь образумить зарвавшихся блюстителей духовности, но его полный ярости вопль потонул во внезапном восторженном реве толпы — защитник «Паладинов» прорвался сквозь оборону противника, едва не забив гол. Бывший фидаин находился слишком далеко и не мог помочь женщинам. Впрочем, даже оказавшись совсем близко, он все равно не имел возможности сколь-нибудь существенно повлиять на происходящее. Вмешательство в дела религиозных властей считалось тяжелым преступлением. В случае разбирательства сами женщины дали бы против него показания, причем с готовностью.

— Мерзкое зрелище, — пробормотал стоявший рядом Коларузо.

Определить, в чем провинилась троица, не представлялось возможным. Женщины могли ненароком оголить лодыжки, или у одной из них слетел головной платок. Или они слишком громко смеялись.

Ракким сел, все еще дрожа от ярости, а «черные халаты» продолжали орудовать тростями. Впервые на его памяти полиция нравственности столь в открытую принялась избивать людей во время мероприятия, напрямую транслирующегося по международному телевидению. Обычно они более трепетно относились к соблюдению приличий. Сегодня же им, казалось, было на все наплевать. «Черные халаты» словно нарочно пытались попасть под объективы камер.

Шериф, сидевший через несколько рядов от них, с интересом наблюдал за действиями коллег, постукивая пальцами по коленям в такт ударам палок. Словно уловив тяжесть пристального взгляда Раккима, он оглянулся и кивнул. Бывший фидаин не возвратил приветствия. Шериф отвернулся, и его рука коснулась тюрбана, сотворив защитный знак.

— Рискованное поведение, командир, — шепнул ему Коларузо в самое ухо. — Зачем наживать себе врага?

— Поздно уже.

— Выбор всегда есть. — Детектив уставился на растопыренную пятерню.

— Да, — согласился Ракким, не спуская глаз с «черного халата». — И я его уже сделал.

2

После вечернего намаза

За ним пришли незадолго до полуночи. Люди Рыжебородого. Двое из них проникли в клуб «Полнолуние», примешавшись к толпе подвыпивших болельщиков. Ракким мог их заметить и раньше, но на тот момент мысли его текли по несколько иному руслу — он валялся в постели, почти лишенный сил после неистовой любовной схватки, следил за уносившимися к потолку кольцами сигаретного дыма и думал о Саре.

— Господи, как же мне этого не хватало, — пробормотала лежавшая рядом Марди. — Как давно мы не виделись. Как давно. — Она затянулась, и пламя свечей блеснуло в ее зрачках. — Нужно было заказать больше пива. — Ее пальцы стряхнули пепел на пол. — Думаю, не меньше сорока бочек.

Ракким чувствовал жар ее тела, ощущал прикосновение бедер. Слабый ветерок из открытого окна рассеивал дым, холодил покрытые испариной руки и ноги, но бывший фидаин даже не пытался прикрыться простыней. Как и Марди. Они лежали рядом. Их горячие, взмокшие тела от ощущения близости покрылись мурашками, а души разделяли тысячи миль.

— Почему молчишь? Что-то случилось на стадионе? — поинтересовалась женщина.

— Нет.

Она наклонилась над ним, колыхнув грудью, и перекрестила ему лоб большим пальцем. Ракким сердито провел по лицу ладонью, словно стирая знак. Он не раз объяснял Марди, что ему это не нравится, однако протесты бывшего фидаина лишь провоцировали ее.

Поцеловав Раккима, женщина выбралась из кровати.

— Никогда не видела тебя таким злым. Не думай, я не жалуюсь. Мне нравится секс с разгневанным мужчиной. Я должна поблагодарить за это твою принцессу-мусульманку?

— Не называй ее так.

Марди распахнула шторы и уставилась на улицу. Распутная тридцативосьмилетняя блондинка, расставив ноги, замерла на фоне окна, вызывающе демонстрируя наготу крепкого тела.

Из клуба, расположенного этажом ниже, сквозь пол пробивались аккорды очередной вариации на тему занудной песни «Нирваны», написанной полвека назад.

— Что, музыка не нравится? — Очевидно, Марди заметила выражение лица Раккима. — Наслаждайся. Это — звон монет в наших карманах.

— Ты так считаешь?

В Лос-Анджелес туристы едут ради курицы в шоколадном соусе и мариаччи.[2] В Сиэтле же они появляются, чтобы поглазеть на столичные здания, выплакаться во Дворце Мучеников и послушать старую заунывную музыку.

Ракким лишь пожал плечами. Доля Марди в «Полнолунии» составляла восемьдесят процентов, а его — двадцать. Однако, сложись обстоятельства с точностью до наоборот, бывший фидаин все равно не счел бы нужным возражать или спорить. В делах бизнеса партнерша разбиралась не в пример лучше его. Она знала, где и как расположить танцевальную площадку, у кого из оптовиков выгоднее закупать пиво и дозы ката. Она с первого взгляда могла определить, кого следует нанять, а кого — уволить.

В Раккиме Марди нуждалась из-за его связей с подпольем, а также для улаживания проблем с полицией и рэкетирами. На самом деле она вполне могла выплачивать ему фиксированное вознаграждение, наверняка бы составившее куда более скромную сумму по сравнению с доходами от его доли в бизнесе. Весьма любопытный недосмотр для человека, заинтересованного исключительно в получении прибыли.

Ракким пробежал глазами по мониторам камер внешнего обзора, понаблюдал за гуляками, набившимися в танцевальный зал. Вечерами клуб никогда не страдал от недостатка посетителей, но по окончании финальной игры все злачные места в Зоне просто трещали по швам, а переулки вокруг кишели болельщиками, пребывавшими в разной степени эйфории. Сегодня места в помещение для банкетов бронировались на два часа вперед, танцплощадка была заполнена до отказа, а стойка бара то и дело подвергалась яростным атакам буйных фанатов «Паладинов».

«Полнолуние» располагалось в Зоне, официально именовавшейся Христианским районом. Территория включала в себя тридцать — сорок кварталов, где процветали ночные клубы и кофейни, где салоны компьютерных игр и кинотеатры работали практически без цензуры. Здесь никогда не стихал шум, на улицах валялись груды мусора, стены домов пестрели разнообразными граффити. Для всех: христиан, мусульман, людей с современными взглядами, или, как их называли, модернов, технов и хиппи, — то есть буквально для каждого, Зона представляла собой пространство, свободное от привычной морали. И здесь, в необузданной, изощренной, не подчиняющейся никаким законам Зоне, люди подчас предавались весьма опасным утехам.

Районы, подобные Зоне, существовали во всех крупных городах и служили своего рода паровым клапаном для населения, чьи культурные традиции некогда основывались на идеях исключительной свободы и индивидуальности. Полиция меняла там личный состав каждые два года в надежде предотвратить коррупцию, однако и двух лет, как правило, оказывалось больше чем достаточно. Самые умные полицейские обычно успевали обзавестись домиком где-нибудь в Канаде или на Гавайях, то есть подальше от бдительного ока отдела внутренних расследований.

Легкий ветерок, всколыхнув портьеру, прижал ее к обнаженному телу Марди. Шум дождя заполнил помещение. Красный неоновый свет, лившийся с улицы, рассыпался искрами на все еще блестевшей от испарины коже блондинки. Под шум дождя она покачивалась в такт доносившейся снизу музыке. Ракким заметил, как, озаренные мягким багровым сиянием, напряглись ее соски. И почему-то подумал о Саре.

С хозяйкой «Полнолуния» бывший фидаин перестал встречаться полтора года назад, увлекшись Сарой. Теперь, когда между ними все кончено, он прибежал назад. Трусость и чувство обиды — смертельная комбинация. Какое счастье, что людям не дано видеть собственного лица. Иначе бы Ракким не удержался от искушения перерезать себе горло. Затащив Марди… позволив ей затащить себя в постель, он совершил большую ошибку. Глядя на ее незамысловатый танец, на водопад прямых волос, струящийся по плечам вслед за изгибами крепкого тела, бывший фидаин снова думал о Саре. О том, где она сейчас, чем занимается. И почему не пришла.

— Я скучаю по нему, — едва слышно произнесла женщина.

Ракким не стал уточнять, кого она имела в виду.

— Я тоже.

— Ты напоминаешь мне его. Не внешностью… уверенностью. Самоуверенностью… Иногда мне казалось, он источает такой запах. — Ветер раскидал портьеры в стороны, и капли дождя забарабанили по полу. — Большинство мужчин проводят время в страхе. — Она даже не попыталась закрыть окно. — Только не он. И не ты.

Марди всегда говорила о Тарике после занятий любовью. Иногда она вспоминала их первую встречу, иногда последнюю ночь, проведенную вместе. Как бы то ни было, Тарик всегда оставался частью их интимной близости. Казалось, Марди пытается объяснить самой себе, почему она только что лежала в постели с его самым близким другом. Раккима это не беспокоило. Они оба изображали кого-то другого, лучшего, нежели они сами, но ставшего теперь недосягаемым.

— Из-за меня его не повысили по службе. — Портьеры волнами струились по ее телу. — Я не захотела обратиться к другой вере. Ему приказали развестись со мной и жениться на мусульманке… но он не подчинился. — Марди покачала головой. — Я должна была принять ислам. — Она невесело рассмеялась. — Все равно из меня плохая католичка.

— Повышение по службе его бы не спасло.

— Он мог стать штабным офицером. Не участвовать в боях. Он мог…

— Тарик был воином. И умер так, как хотел. Просто слишком рано.

— Ты тоже воин.

— Уже нет.

— Верно. Ты всегда был умнее его. Он храбрее, а ты — умнее и хитрее. — Марди повернула к Раккиму напряженное лицо. — Жаль, что не ты, — прошептала она. Ветер колыхнул пламя свечей, и на стенах заплясали тени. — Иногда я жалею, что убили не тебя.

— Я знаю.

— Тебе нужно жениться.

— Это тебе нужно выйти замуж.

Марди нащупала пачку сигарет и торопливо закурила, щелкнув древней зажигалкой «зиппо». Зажигалкой Тарика.

— Я замужем.

Ракким не возражал, когда она курила. Данное занятие, похоже, действительно ее успокаивало. Не только никотин, но и сам процесс. Ритмичные неторопливые затяжки и огонек на конце сигареты, янтарным маячком светящийся в темноте. Бывший фидаин даже научился не обращать внимания на запах. Дым от свежего табака турецкого производства по сравнению с привычными сигаретами отличался едкостью, но, к сожалению, Виргиния и обе Каролины входили в состав мятежного Библейского пояса, и на них все еще распространялось эмбарго.

— Моего знакомого бакалейщика вчера избили «черные халаты», — произнесла Марди после долгой затяжки. Вероятно, ждала удобного момента. — Подстерегли на рассвете рядом с лавкой. Избили его, разгромили лавку. А ведь он принадлежит к истинной вере. Он ее принял сразу после того, как объявили о Переходе. Еще ребенком был, но уже понимал, что так лучше. Теперь он снова простой еврей. — Она опять затянулась. — Я всегда покупала у него овощи и фрукты. Еще он научил меня, как выбирать спелые ананасы. — Марди затушила сигарету. — Странные мысли иногда приходят в голову, правда?

Ракким молча ждал. Он уже знал, какая просьба сейчас последует.

Рыжебородый, как глава службы государственной безопасности, совершил немало крайне жестоких поступков, но на самой ранней стадии развития республики добился того, чтобы всем евреям, принявшим ислам, сохранили жизнь. Даже после выдвинутого против сионистов обвинения в убийстве его брата он отказался инициировать еврейские погромы и постоянно цитировал суры из Корана, гласившие, что правоверным следует принимать всех новообращенных. Ни у «черных халатов», ни у кого другого не хватило духа пойти против него. Рыжебородый помог людям остаться в живых, вот только обеспечить нормального к ним отношения не сумел. А в последнее время ситуация заметно ухудшилась.

— Ракким, ты ведь сделаешь что-нибудь для них? Для бакалейщика и его семьи? Они должны выбраться отсюда.

Бывший фидаин задумчиво уставился на один из экранов. В объектив камеры попали четыре девушки, сидевшие в боковой кабинке банкетного зала. Не выпуская из рук сумочек, они настороженно потягивали из бокалов нечто разноцветное и игристое. Скорее всего, студентки колледжа. Каждая носила на голове крошечный хиджаб, недавно вошедший в моду у свободомыслящих мусульманок. Головным убором он мог считаться лишь по названию.

— Перевалы занесены снегом, — наконец произнес Ракким. — На всех южных тропинках выставлены посты.

— Они готовы рискнуть.

— Я не готов.

Марди скрестила руки на груди.

— Скажи бакалейщику, что мы выступим, когда начнутся оттепели, — вздохнул Ракким. — Пограничники попрячутся на заставах и не рискнут высунуться из-за возможных лавин.

— Спасибо.

Студентки стреляли глазками на толпившихся вокруг парней, но от предлагаемой выпивки отказывались. Прекрасные и отважные в своей невинности, они окунули самые кончики пальцев в соблазнительное безобразие Зоны. Веселитесь, юные леди, получайте удовольствие от этого обезьянника. Будет о чем рассказать в студенческом общежитии. Пусть воспоминания о сегодняшнем вечере заставят покраснеть ваши щечки.

В зоне встречалось множество других клубов. Гораздо более мерзких психоделических притонов, где напрочь отсутствовала охрана или хотя бы вышибалы. В «Полнолунии» Ракким установил собственные жесткие правила для посетителей. Никаких наркотиков, никаких драк, никакого домогательства. Он знал, как далеко может зайти зверь по имени человек. Удовольствия всегда следовало держать на привязи.

— Марди… сегодня мы поступили скверно.

Она рассмеялась.

— Поэтому мне и было так приятно.

— Больше этого не повторится.

Марди поджала губы.

— Как-нибудь переживу.

— Прости.

— Ты — неисправимый романтик. В этом твоя проблема.

— Добавлю в список. — Ракким начал одеваться, но вдруг замер, уставившись на экран.

Эти двое практически ничем не выделялись из толпы, поскольку прошли отличную подготовку. Оба — среднего роста, стриженные по последней моде и с серьгами в ушах.

Абсолютно современные граждане. Один, как и добрая половина сегодняшних посетителей, носил футболку с эмблемой «Паладинов», на втором красовалась куртка из металлизированной ткани — такая одежда имела популярность среди фанатов высоких технологий. Пара ребят, выбравшихся в город и заскочивших в «Полнолуние» повеселиться. А для чего еще над входом в заведение сияет неоновая вывеска: «Ты еще не оттянулся?»

Тем не менее они работали на СГБ. Обоих выдавали особые повадки и еле уловимый оттенок самоуверенности. Признаки, едва ли заметные для непосвященного, однако Раккиму их вполне хватило, ведь его обучением некогда занимался сам Рыжебородый. Воспитывал с девяти лет, тренировал и подвергал постоянным проверкам. Они ни разу не прошли сквозь толпу без его еле слышных наставлений. Глава СГБ учил Раккима определять намерения человека по выражению лица и поведению, по небрежно завязанному галстуку или неправильно подобранным ботинкам.

Когда его воспитанник изъявил желание присоединиться к фидаинам, вместо того чтобы стать агентом СГБ, Рыжебородый пришел в ярость. Позже он смирился с выбором Раккима, но не смог простить ему романа с племянницей Сарой.

— В чем дело? — спросила Марди.

— Эти двое. — Ракким кивнул на экран. — Они из службы безопасности.

— Здесь?! — Блондинка, прищурившись, уставилась на изображение. — Ты уверен?

— Их послал Рыжебородый. — Он не сводил глаз с агентов у стойки бара. — Обратила внимание, как парни себя ведут?

— Нет.

— Они машинально воспроизводят движения толпы. Это называется активным внедрением.

Повышенное внимание к их клубу давно стало привычным для Раккима. Все, начиная с местных полицейских и кончая умеренным духовенством вкупе с мелкими политиками, рано или поздно оказывались в «Полнолунии». Но только не СГБ. Служба безопасности не спрашивала разрешения, не торговалась и не ставила на счетчик. Вот и двое неприметных посетителей явно кого-то искали.

Ракким внимательно изучил изображения на остальных экранах. Наличие всего одной пары агентов вызывало у него большие сомнения.

— Не волнуйся, они за мной.

— Мне казалось, у Рыжебородого к тебе больше нет претензий.

— Возможно, он передумал.

Песня закончилась, однако в красных и желтых кругах света то и дело возникали продолжавшие жаться друг к другу парочки. Солистка, приветственно воздев бокал с шампанским, сдобренным дозой ката, залпом осушила его и разбила об пол. Поклонники тут же последовали ее примеру. Теперь Марди придется повысить цены для покрытия убытков. Луч прожектора скользнул над людской мешаниной.

— Вот они. — Ракким постучал пальцем по экрану.

Третий из агентов, прислонившись к дальней стене зала, равнодушно взирал на танцующих. Луч озарил его лишь на мгновение, но сотрудника СГБ бывший фидаин вычислил безошибочно. Четвертым оказался худощавый щеголь в обтягивающих брюках чуть ниже колен, со злобным, изрытым оспинами лицом и тоненькими усиками. Он, скорее всего, явился прежде других и, сделав вид, будто заплутал, прошелся по подсобкам и проверил подвальные помещения. Теперь агенты ждали, когда Ракким спустится в клуб или попытается сбежать.

— Воспользуйся моим потайным ходом, — предложила Марди. — Я скажу им, что тебя не видела.

Может быть, именно поэтому Сара не пришла на стадион? Ракким почти с облегчением ухватился за новую версию. Сара осталась дома не по собственному разумению, просто дядя ее не пустил. Впрочем, беспокоиться о ней не стоило. Рыжебородого, конечно, взбесит ее неповиновение, но дальше рыка дело не пойдет. По поводу же собственного привилегированного положения Ракким иллюзий вовсе не испытывал. При встрече он тоже называл Рыжебородого дядей, но только в качестве демонстрации уважения. Сара приходилась дочерью единственному брату главы СГБ. Она состояла в родстве с Рыжебородым, а Ракким — нет.

Он прикинул, не воспользоваться ли предложением Марди. В Зоне найдется немало местечек, где можно отсидеться без малейшего риска оказаться обнаруженным. А «дяде» он лучше назначит встречу в удобное для себя время.

Клуб озарился ярким светом. Смазливая девица пересекла танцевальный зал. Рябой щеголь проводил ее глазами и внезапно, задрав голову, уставился прямо в объектив спрятанной под потолком камеры видеонаблюдения.

— Тебе пора уходить, — произнесла Марди.

Ракким подумал о Саре. Что же все-таки ей наговорил Рыжебородый?

Он направился к выходу.

3

После вечернего намаза

Ракким снял обувь, вымыл руки слегка ароматизированной водой фонтана, потом ополоснул лицо и пригладил ладонями волосы. Обернувшись, он встретился взглядом с Ангелиной, уже стоявшей рядом с полотенцем в руках. Бывший фидаин поцеловал ее в обе щеки.

— Салам алейкум.

— Алейкум ассалам.

Широкое лицо пожилой женщины скрывала темная чадра, а просторный халат почти касался пола. Несмотря на два часа ночи, домоправительница Рыжебородого словно и не ложилась. Много лет назад именно она то и дело успокаивала Раккима, напевала колыбельные до тех пор, пока очередной детский кошмар не рассеивался и веки не смыкались сами собой. Мальчик так и вырос в твердом убеждении, будто Ангелина вообще никогда не спит. Прошло уже двадцать лет, однако он по-прежнему не питал уверенности относительно данного вопроса.

Как и Рыжебородый, его невысокая, исполненная благочестия домоправительница относилась к числу умеренных мусульман. Она умела водить машину, закончила светскую школу и владела собственным счетом в банке. Ангелина совершала намаз пять раз в день, скромно одевалась, а также не вкушала скверной пищи. Она постилась во время Рамадана, каждый год жертвовала два с половиной процента доходов на благотворительность и еще говорила, что когда-нибудь непременно совершит хадж — паломничество в Мекку, — как и надлежит поступить каждому истинному мусульманину хотя бы раз в жизни.

Пальцы Ангелины бережно коснулись отметины на голове Раккима. В клубе рябой щеголь воспользовался электрошокером, и разряд слегка опалил волосы.

— Мы скучали по тебе, Рикки.

Он улыбнулся.

— Говори о себе.

— Мы все скучали по тебе.

— Как Сара? С ней все в порядке?

Ангелина, зашуршав халатом, обняла его, и бывшего фидаина окутало облако всевозможных запахов специй, чеснока, корицы, душистого базилика. Знакомый с раннего детства аромат кухни.

— Думай о себе.

Еще раз поцеловав ее, Ракким направился к кабинету Рыжебородого. Возле самых дверей он обернулся. Ангелина пристально глядела ему вслед, крепко сцепив пальцы.

Поездка из Зоны до виллы Рыжебородого заняла примерно сорок пять минут. В качестве средства перевозки агенты службы безопасности выбрали машину «скорой помощи». Двое младших сотрудников под завывания сирены зализывали раны на переднем сиденье, а рябой щеголь — звали его Стивенс — расположившись в салоне напротив Раккима, как заведенный щелкал клавишей электрошокера. Воздух постепенно наполнялся запахом озона. Один раз агент пытался улыбнуться бывшему фидаину, однако лишь поморщился от боли. Рассеченная губа и разбитый нос делали движение лицевых мышц затруднительным. В результате Раккиму пришлось улыбаться за двоих.

Он дважды постучал, немного выждал и открыл дверь. Кабинет совершенно не изменился. То же помещение без окон, со стенами, обшитыми деревянными панелями, огромный ореховый письменный стол с двумя компьютерами и телефонной консолью, утыканной кнопками, обеспечивающими конфиденциальность связи. На массивном кожаном диване, насколько понял Ракким, никто никогда не сидел. Пол покрывали афганские и пакистанские молитвенные коврики из козлиной шерсти грубой работы — Рыжебородый предпочитал естественные приглушенные тона. Еще одна дверь вела из кабинета в теплицу, другая — в бомбоубежище.

Стены кабинета не украшали картины. Отсутствовали также почетные грамоты, равно как и фотографии Рыжебородого в компании президента или аятолл. Имелась лишь карта Северной Америки и три снимка, сделанных спутником сразу же после девятнадцатого мая две тысячи пятнадцатого года.

Ракким вгляделся в четкие черно-белые очертания руин Нью-Йорка и Вашингтона, пытаясь представить в уме многие мили бетонных обломков и искореженного металла, но не смог. Эпицентр взрыва в Мекке выглядел менее впечатляющим, однако не уменьшал масштаба события. Бомбы, тайно ввезенные в Нью-Йорк и Вашингтон, предназначались для разрушения городов, а Мекке была уготована иная участь. Спрятанное в чемодане устройство взорвалось в разгар паломничества, рассеяв вокруг облако плутониевой пыли. Более ста тысяч человек умерли от радиации, однако сам город не пострадал. Фотография запечатлела Великую мечеть, окруженную толпами правоверных, отказавшихся покинуть святыню. Несмотря ни на что, паломники продолжали исполнять обет и шли в зону заражения. Смахнув навернувшиеся на глаза слезы, Ракким украдкой огляделся. Рыжебородый наверняка оборудовал кабинет скрытыми камерами и сейчас запросто мог наблюдать за ним.

Вначале средства массовой информации США возложили вину за взрывы на объявивших джихад исламских радикалов. Предполагалось, будто они не простили саудовцам сближения с Западом. Интрига, возможно, и удалась бы, но буквально через неделю ФБР арестовало одного из заговорщиков-сионистов. Тот принимал участие в организации диверсии и выдал сообщников. Их признания транслировались на весь мир. Штаты немедленно прекратили военную помощь Израилю, которую оказывали с момента его создания, и в течение месяца страну целиком оккупировали войска арабско-европейской коалиции. От полного физического уничтожения сионистов спасло лишь вмешательство России, предоставившей им убежище.

Карта Северной Америки ничем не отличалась от школьной. Исламскую республику на ней обозначили зеленым цветом, Библейский пояс — красным. Красным штатам принадлежала вся территория, некогда составлявшая старую Конфедерацию, а также Оклахома, Северная Флорида и часть Миссури. Вопрос относительно положения Миссури Ракким считал самым каверзным из попавшихся ему на выпускном экзамене по истории. Кентукки и Западная Виргиния на карте также имели красный цвет, однако война за них продолжалась до сих пор. Свободный штат Невада распластался одинокой белой кляксой, словно подчеркивая собственный уникальный статус. Зеленые штаты Южная Калифорния, Аризона и Нью-Мексико, политически числясь за Исламской республикой, в социальном плане уже давно являлись продолжением Мексиканской империи.

Взгляд Раккима привлекла лежавшая на столе раскрытая книга. Не решил ли Рыжебородый устроить ему проверку? Или ловушку. Осторожно взяв ее в руки, бывший фидаин пробежал глазами по страницам. «Как в действительности был побежден Запад: создание Исламских Штатов Америки через завоевание массовой культуры». Книга оказалась докторской диссертацией Сары, два года назад переписанной специально для выпуска массовым тиражом. Труд в мгновение ока сделался бестселлером, однако высказанные исследовательницей предположения настолько противоречили общепринятым взглядам, что издатель оказал ей большую услугу, не поместив фотографию автора на обложку, — даже теперь ее редко узнавали на улице.

С того самого момента, как новоизбранный президент Дэймон Кинсли произнес слова присяги, возложив руку на Священный Коран, и по сей день не утихали споры о причинах преобразования Соединенных Штатов Америки в Исламскую республику. Большинство историков в первую очередь объясняли случившееся волей Аллаха, отмечая также неудовлетворенность итогами иракской кампании и постоянную угрозу террористических актов, обеспечивших все предпосылки духовного пробуждения нации. Подлое деяние сионистов стронуло давно готовую обрушиться лавину. Вслед за экономическим крахом последовало введение повсюду военного положения. В воцарившемся хаосе моральная достоверность ислама стала идеальным противоядием от пустых избитых фраз церковников и коррупции правящего класса. После выборов огромное число приверженцев христианской веры, недовольных весьма спорным поражением их партии, перебравшись в южные штаты, заявили о независимости Библейского пояса. В ответ на их действия руководство молодой Исламской республики предприняло гениальный с точки зрения политики шаг — всех оставшихся христиан, а большинство из них составляли католики, уравняли в правах с исламским большинством. Нация осталась сплоченной.

В своей книге Сара помимо признания глобального значения последствий изменения режима высказала предположение о преднамеренности свершившихся преобразований. По ее версии, им способствовали некоторые высокопоставленные персоны в Соединенных Штатах, наделенные властью принимать решения, в течение нескольких десятилетий получавшие крупные денежные премии от саудовцев. Еще более важным фактом, повлиявшим на мнение широкой общественности, она считала серию публичных обращений в ислам, совершенных знаменитыми личностями. В качестве цитаты Сара привела речь, произнесенную известной актрисой по поводу вручения ей «Оскара» за исполнение лучшей женской роли. Звезда стиля кантри делилась преимуществами вновь обретенной веры и из зала «Гранд олд опри» возносила хвалы Аллаху. Подобные выступления исследовательница сочла причиной каскадного эффекта, всего за три-четыре недели приведшего к появлению миллионов новообращенных. Аятоллы, возмущенные столь вольной интерпретацией исторических событий, подняли яростный вой. Они даже вознамерились объявить диссертацию богохульной, но тут вмешался Рыжебородый. Фундаменталисты недовольно отступили, ограничившись лишь резолюцией «Труд глубоко ошибочный, но исполненный честных намерений».

Пролистав книгу до конца, Ракким обнаружил примечание автора.

«Вопреки ожиданиям, сигнальные экземпляры "Как в действительности был побежден Запад" вызвали огромное количество восторженных откликов и критических замечаний. Приверженцы традиционных взглядов, как историки, так и духовенство, поставили мне в упрек, будто я, излишне завысив значение мелких мирских событий, умалила тем самым роль вмешательства свыше. Нападки вскоре приобрели личный характер. Меня обвинили в злоупотреблении семейной фамилией, объявили послушным орудием в руках собственного дяди, якобы пытающегося переписать историю для одержания победы над политическими противниками. Мне даже предъявили претензию в том, что я — женщина. Более того, современная женщина. Та, чье мнение относительно столь важных вопросов вообще никого не должно интересовать.

Тех, кто считает, будто я придаю незаслуженно большое значение мирскому варианту толкования истории, в свою очередь хочу спросить: разве не в людских делах проявляются высокие замыслы Аллаха Всеведущего? Критикам же, обвиняющим меня в излишней наивности и непотизме, осмелюсь лишь напомнить, что дядя — почтеннейший глава службы государственной безопасности — вряд ли нуждается в моих скромных услугах. Не говоря уже о том, что я и сама никогда бы не позволила использовать себя подобным образом. Ну а тем, кто презрительно называет меня современной женщиной, хочу сказать… что эту вину я готова признать за собой без каких-либо оправданий или извинений».

Ракким положил книгу на стол. Ему нравилось, с каким пылом отстаивает Сара собственную точку зрения, однако сделанные ею предположения вызывали у него определенные сомнения. Лично он основным фактором, повлиявшим на выбор большинства соотечественников, считал не пример кинозвезд или агитацию религиозных деятелей, а силу оружия. Также, по его мнению, племянница Рыжебородого в излишне мягкой форме описывала ядерную атаку и последовавшую за ней социальную катастрофу.

Бывший фидаин долго разглядывал фотографию Нью-Йорка, не в силах оторвать взгляд от искалеченных небоскребов, серыми обрубками утыкавших мертвый город. Могильник юношеских грез. В тот день мать как раз отправилась в город по делам. Ракким так и не узнал, как она погибла — смятая взрывной волной или позже, во время пожаров и всеобщей паники. Ему тогда исполнилось всего четыре года, и он почти не помнил ее. Отца он помнил чуть лучше. Гнев и смятение, постоянно исходившие от него, вероятно, и послужили причиной его гибели спустя три года. Разрушенной стране не хватало продовольствия, зато в проявлениях человеческой злобы она недостатка не испытывала. Проклятье! Они стояли в очереди за бесплатным супом, и папа держал Раккима за руку, уговаривая потерпеть еще немного. Какой-то мужчина попытался пролезть без очереди. Отец осадил его, и между ними мгновенно разгорелся спор. Ракким сперва даже не заметил торчавшую из груди папы отвертку, лишь почувствовал, как обмякли, выпуская его ладошку, отцовские пальцы. Он стоял, а очередь двигалась мимо. Еще через два года ему на глаза попался Рыжебородый, шагавший по улице…

— Не помешаю, о юноша? — раздался за спиной знакомый грубый голос.

Ракким обернулся.

Дядя Сары сверлил его взглядом из центра кабинета. Суровое лицо избороздили глубокие, казалось, до самой кости, морщины, однако в шестьдесят с небольшим он сохранил прежнее богатырское телосложение. Коротко подстриженные рыжеватые волосы открывали прижатые к черепу уши. В бороде уже просвечивали серебристые пряди, зато голубые глаза совершенно не утратили былой яркости. Некогда крошечное пятнышко на лбу — результат долгих и усердных молитв — с годами разрослось в солидную мозоль. Серая хлопчатобумажная футболка придавала ему сходство с профессиональным спортсменом, впрочем, вполне заслуженно. Увлекшись борьбой еще в колледже, он, если верить биографии, достиг звания чемпиона и с тех пор помимо бычьей шеи имел присущую данному виду спорта манеру агрессивно-близкого контакта во время общения. Раккиму часто доводилось наблюдать, как Рыжебородый, подойдя к человеку вплотную и небрежно приобняв его за плечи, напрочь лишал оппонента присутствия духа. Он подавлял одним видом нависающей могучей плоти.

— Дядя. — Бывший фидаин опустился на колено.

— Не называй меня так и… встань, тебе никого не удастся обмануть. — Глава службы безопасности оглядел его с головы до ног. — Выглядишь здоровым. Судя по всему, бесплодное прожигание жизни идет тебе на пользу.

Ракким замер в ожидании.

— Двое моих агентов хромали, когда провожали тебя сюда.

— Может, им жали ботинки.

— А у Стивенса сломан нос. Ему лицо жало?

— Но ведь я сдержал себя и не стал их убивать. Не мог же я сдаться просто так. Не хотел вас разочаровывать.

— Слишком поздно.

Ракким стоял с гордо поднятой головой, однако замечание задело его за живое.

Рыжебородый наклонился чуть ближе, и бывшему фидаину на мгновение почудилось, будто он собрался извиниться.

— Сейчас расплачешься?

— Нет, даже если вы вырвете мне глаза, о дядя.

Глава службы безопасности разразился громогласным хохотом. Ракким его примеру не последовал, но это, судя по всему, великана не слишком заботило.

— Глаза можешь оставить. — Он открыл дверь в теплицу. — Поговорим здесь.

Чуть помедлив, Ракким вошел. От горячего влажного воздуха рубашка мгновенно прилипла к телу. Рыжебородый же лишь блаженно улыбнулся — несмотря на плотную одежду, он не испытывал ни малейших неудобств.

Теплица представляла собой накрытый стеклянным куполом участок площадью в пол-акра, наполненный всевозможной южной растительностью. Толстые лианы густо оплели стволы гевей, олеандры источали тяжелый сладковатый аромат, а цветы гибискуса розовыми звездочками проглядывали сквозь плотную зелень. Ракким вслед за Рыжебородым двинулся в глубь небольшого искусственного оазиса. Капли осевшего тумана сползали вниз по стеклянным стенам. Листья пальм нежно касались лиц путников, бредущих по узкой извилистой дорожке. Освещенная только луной и тусклыми желтоватыми лампами, теплица казалась миром привидений.

Потревоженные легким колыханием сырого воздуха, снежные орхидеи робко кивали из-за зеленых занавесей. Крошечные водопады, срывавшиеся с декоративных утесов, искусно спрятанные увлажнители, а также мелкий ручей, бежавший по каменному руслу, порождали непрерывный шелестящий гул. Любое активное или пассивное прослушивающее устройство, равно как и микрофон направленного действия, утрачивали здесь способность выделить человеческий голос из постоянного шумового фона. От наблюдений со спутника надежно защищал армированный вольфрамом купол. Заодно он предохранял растения в холодную погоду. Крошечный островок безопасности, спокойствия и гармонии, теплица словно являла собой воплощение рая для жителей пустынь — первых из людей, кому Аллах явил истину. Рыжебородый, вероятно, часто тут медитировал, однако Ракким знал, что в своем убежище он предавался не только благостным размышлениям.

Тяжелая рука легла на плечо и сжала до болевого порога. Затем еще чуть-чуть.

— Ты помнишь, как я впервые привел тебя сюда?

— Это был день, когда вы сказали, что я могу остаться. Что я могу жить с вами и Сарой.

При упоминании о племяннице выражение лица Рыжебородого не изменилось, но пальцы, стиснувшие плечо бывшего фидаина, на мгновение усилили хватку. Итак, больше сомнений не оставалось — Раккима привезли сюда именно из-за Сары. Вот только когда Рыжебородый узнал об их любовной связи? Лишь сейчас или несколько месяцев назад? Вероятно, знал давно и наблюдал, как станут развиваться их отношения, постоянно взвешивая «за» и «против» собственного молчаливого бездействия.

— О чем задумался?

— Вспоминаю день нашей с вами первой встречи.

В то утро Ракким, одетый в белую безрукавку до колен, как и подобает ученику медресе, увидел шагавшего по Пайн-стрит великана. Прохожие поспешно убирались с дороги, вероятно признав в нем некую важную персону, однако мальчик их примеру не последовал, а замер на месте, прижимая к груди Коран и одними губами торопливо нашептывая недавно заученные суры. Верзила с огненной бородой остановился и задал ему какой-то вопрос по исламскому праву. Не получив правильного ответа, он легким щелчком сбил нерадивого ученика с ног. Ракким того и ждал. Выудив в момент удара бумажник великана, он притворно захныкал и поспешил убраться прочь. Ему почти удалось скрыться, когда обворованный мужчина пустился в погоню. Изловив воришку возле самого переулка, хозяин бумажника встряхнул его столь сильно, что у того лязгнули зубы…

— Видишь это существо? — Рыжебородый разжал пальцы и, опустившись на колени, указал на крошечную лягушку, оседлавшую травяной лист. Почти прозрачная в тусклом освещении, она издавала при каждом вздохе едва слышные звуки. — Этот вид существует за счет конденсата и водорослей. Невидимое процветание на неизреченном. Я высоко ценю подобное — жизнь на грани существования демонстрирует нам милость Аллаха. — Он посмотрел на Раккима. — В день нашей первой встречи я увидел перед собой худого щенка с твердым взглядом, который не испугался меня, не стал молить о пощаде, а сражался, пока не иссякли силы. — Глава службы безопасности улыбнулся. — Тебе повезло, что мое любопытство тогда оказалось сильнее чувства справедливости.

— Я думал, что вы отведете меня в детскую тюрьму. Если бы я знал, кто вы такой, то испугался бы куда сильнее и, вероятно, предпочел бы тюрьму вашему обществу.

Рыжебородый завороженно смотрел на лягушку, словно видел ее первый раз в жизни.

— Потом я познакомился с Ангелиной и перестал бояться. — Ракким опустился на колени рядом с ним, внимательнее приглядевшись к движениям крошечного горлышка амфибии, к игре тусклого света на блестящей, словно лакированной кожице. — Убедил себя в том, что если она может ужиться с вами, несмотря на ваш нрав, то и я смогу.

— Она избаловала тебя. Я ничем не мог ей помешать. Всю первую неделю она не выходила из кухни — постоянно готовила омлеты, мясо и жареную картошку. До сих пор я не встретил никого прожорливее тебя. — Лягушка спрыгнула со стебля и исчезла в густой траве, окаймлявшей искусственный ручей, сочтя ее более надежным укрытием. — Я говорил ей, что ты — карманник, но она продолжала суетиться на кухне, то и дело повторяя, что перед Аллахом все мы — воры. Я предупредил, чтобы она не слишком себя обнадеживала, поскольку не уверен — разрешу тебе остаться или нет, но она знала, что я уже принял решение.

— И я знал. Только не понимал, что был именно тем, кого вы искали.

— Мне тоже так казалось. — Рыжебородый расчесал бороду пальцами. — Я никогда не был женат. У меня всегда было много работы, слишком много, но сын… Мне всегда казалось, что сын будет благом для меня. Сын, который всегда будет рядом, который продолжит начатое мной дело. — Где-то в гуще зарослей чирикнула птица. Великан поднялся на ноги, однако, как почудилось Раккиму, без обычной борцовской упругости. — Какое глупое и тщеславное желание.

— Вы жалеете о том дне, когда привели меня в свой дом?

— Это имеет значение?

— Имеет, для меня.

— Сожаления — для поэтов и женщин.

— Я сам во всем виноват. — Бывший фидаин устал изображать напускное смирение. Да и с какой стати он обязан поддерживать игру, где все правила определяются исключительно Рыжебородым? — «Суперкубок» был моей идеей. Что бы Сара ни говорила вам, я сам все придумал.

— Избавь меня от проявлений благородства. Сара неуправляема с самого рождения. — Глава службы безопасности наморщил лоб. — А при чем здесь «Суперкубок»?

Ракким отвернулся. Для таких, как Рыжебородый, признание собственной вины вовсе не означает окончания разговора. Все обычно только начинается. Профессионал бережно распутает каждую ниточку, аккуратно расставив ловушки, выявит всех участников и определит, куда тянутся ниточки от них.

— Мы собирались встретиться с Сарой на стадионе. Вы поэтому приказали привезти меня сюда?

— Да если б речь шла о вашем непослушании! — На секунду самообладание оставило Рыжебородого, однако он тут же взял себя в руки. — Мне нужна твоя помощь. Сара… она пропала.

4

После вечернего намаза

Старейший и мудрейший силился припомнить имя помощника. Тот в терпеливом ожидании распростерся перед ним на ковре. А, Иоанн, кажется, так его зовут. Имя дано в честь пророка, которого христиане называют Иоанном Крестителем. Это тот, что предсказал появление Христа. Все верно — он смерил взглядом юношу, со смиренным видом поднимающегося с ковра, — Иоанн. Весьма популярное имя. Слишком много помощников, а сколько их было за прошедшие годы, всех не перечесть. Самого же Старейшего когда-то звали Хасан Мухаммед, однако подобным образом к нему не обращались очень давно. Теперь, пожалуй, собственное имя показалось бы ему незнакомым. Даже если б нашелся человек, способный его припомнить.

— Рыжебородый вызвал к себе племянника, — произнес помощник мягким, лишенным выражения голосом, словно любые эмоции могли оскорбить слух Старейшего. Сколько же дураков путают старость со слабостью!

— Его зовут Ракким, и он не племянник, — проворчал Старейший. — Он — пешка, из которой Рыжебородый намеревался вырастить ферзя.

Помощник снова растянулся на полу. Бледный интеллигент с нечесаной светлой бородой. Белое одеяние, состоявшее из рубахи и мешковатых штанов, вероятно, символизировало чистоту, однако для Старейшего являлось лишь тупым соблюдением этикета. Со временем юноше не помешало бы осознать, что его наставник, без сомнения, ценит преданность, но еще выше ставит интеллект. Именно преданность зачастую не позволяет использовать все скрытые в человеке таланты.

Старейший устроился на вышитом диванчике, небрежно разметав руки по спинке. Тщательно ухоженная борода и редеющие седые волосы, как в далекой юности зачесанные назад, добавляли его образу царственного величия. Он обладал элегантностью самолюбивого человека, чье тщеславие по мере прожитых лет лишь возрастает. Скрестив костлявые ноги, Старейший полюбовался безупречно острой стрелкой на брюках. Многочисленные помощники предпочитали рядиться в халаты и шлепанцы, однако ему по-прежнему нравились костюмы производства «Барронс лтд.» и мягкие кожаные туфли с кисточками. Так же как и во времена его учебы в Англии. Эти англичане — болезненная, угасающая нация, но их портным до сих пор не найдется равных во всем мире. Сегодня наряд Старейшего составляли темно-синий двубортный костюм, сшитая на заказ рубашка цвета слоновой кости, строгий галстук, завязанный, разумеется, виндзорским узлом, и бирюзовые запонки. Внимательно рассмотрев холеные ногти, он воззрился со своего возвышения на Иоанна.

— Насколько свежи новости о Раккиме?

— Мы полагаем, он до сих пор находится на вилле Рыжебородого.

— Вы полагаете?

— Да… да, Махди.

Махди. В последнее время помощники часто называли его этим именем. Махди, Просвещенный и Ожидаемый, как гласят писания. Последний преемник Пророка должен явиться перед концом мира в час, когда над правоверными нависнет неминуемая опасность. Ему предначертано объединить мусульман и привести их к великой победе над неверными, а затем для обновленного человечества наступит эра процветания и справедливости. Всемирный Халифат. Впервые услышав подобное обращение, Старейший ощутил немалое беспокойство, сочтя его дерзостью. Во все времена то тут, то там появлялись личности, объявлявшие себя просвещенным. Болтуны типа Усамы, не оправдавшие своего предназначения. Потом… потом Старейший решил поступить так, как и поступал всегда, — положиться на волю Аллаха.

— До наступления темноты Рыжебородый тайно выслал в пригород группу захвата, — торопливо объяснял помощник. — Братья отправились следом, но это оказалось уловкой. Пока мы наблюдали за ними, трое агентов СГБ прокрались в Зону и вывезли Раккима в карете «скорой помощи» со включенной сиреной. К Рыжебородому часто вызывают «скорую», поэтому нам не ведомо истинное состояние его здоровья.

Наставник закатил глаза. Не хватало только, чтобы юнец с клочковатой бородой объяснял ему стратегию поведения главы службы безопасности.

— Хитрость не удалась, — добавил помощник.

— Хитрость удалась, иначе бы вы знали, находится Ракким до сих пор на вилле или нет, — заметил Старейший. — Кто предупредил вас о задержании этого фидаина?

— Нам позвонил сочувствующий из Зоны. — У помощника задрожала нижняя губа. — Потребовалось некоторое время на звонок и передачу информации.

— Значит, нам повезло. — Старейший улыбнулся. — Не надо так бояться. Мне везло всю жизнь, слава Аллаху. — Он насладился своим отражением в отполированном носке правой туфли. — Тем не менее не кажется ли тебе, что нам следовало заведомо приставить к Раккиму брата, а не надеяться на милосердие свыше?

— Мы не предполагали, что Рыжебородый обратится к нему. Они не общаются уже несколько лет. Ракким — отступник и даже не пытается скрыть этого. Его давно не волнуют дела…

— Как ты можешь знать, что именно его волнует? Сам Рыжебородый обучал этого человека искусству обмана и маскировки. — Старейший взмахом руки велел помощнику удалиться, и тот попятился к дверям пентхауса. — Теперь мы все знаем.

— Да, отец, теперь мы все знаем, — кивнул его главный советник и старший сын Ибрагим. Единственный из оставшихся в живых наследников Старейшего. Высокий стройный мужчина с более смуглой, нежели у родителя, кожей, однако одетый, так же как отец, в западном деловом стиле. Пятидесятитрехлетний араб с высоким лбом, темными, глубоко посаженными глазами и небольшой аккуратной бородкой имел все шансы стать блестящим ученым. В свое время он получил докторские степени по математике и международным финансовым отношениям, а еще собственноручно прикончил пятерых человек. Причем среди убитых числился и его младший брат, имевший скверную привычку после чрезмерных возлияний говорить много лишнего взятым напрокат голубоглазым женам.

— Когда эта девчонка Сара исчезла, я решил, будто она уехала на каникулы, но если Рыжебородый позвал Раккима, значит, она сбежала не только от дяди, но и от нас. — Старейший вздохнул. — Ты оказался прав, сын мой. Мы должны были начать действовать раньше. Мне следовало отдать приказ схватить ее, как только стало известно, что она пишет книгу.

— Что сделано, то сделано, отец. Иншалла.

— Мы должны были арестовать ее, как ты и советовал. Теперь она пропала, а мы стали уязвимыми.

— Заснять истину — одно, а доказать ее — совсем другое, — заметил Ибрагим. — Если бы у девчонки появились доказательства, книга бы уже вышла в свет и весь мир восстал бы против нас. Тем не менее мы пока в добром здравии. Остается лишь найти племянницу Рыжебородого, и угроза исчезнет.

Старейший, явно довольный разумным ответом наследника, задумчиво постучал указательным пальцем по губе. На протяжении долгих лет он воспитывал четверых сыновей, надеясь вырастить преемников. Двое погибли во время великой войны, еще один оказался духовным предателем. Остался только Ибрагим. Конечно, есть и другие, совсем молодые дети. Многие из них подают большие надежды, но ни один не способен выполнить миссию, возложенную на себя их отцом. Старейший вздохнул. Многое пришлось совершить, чтобы добиться нынешнего положения, от многого отказаться, пусть даже и с радостью, однако, ступив на этот путь, мог ли он полагать, что ему не суждено увидеть конечного результата многолетних усилий?

— Отец?

— Поиски племянницы Рыжебородого — лишь часть задачи. Сама девчонка, несомненно, важна для нас, но наибольшую ценность представляют собой доказательства, которые она пытается найти. Если мы отыщем их, то покончим с угрозой раз и навсегда.

— А если не существует никаких доказательств? Столько времени прошло. Уверен, они бы уже давно где-нибудь всплыли.

— Возможно, никто не знал, где именно их искать. Или не выпадало подходящего момента. — Поправив галстук, Старейший ощутил нарождающееся в животе урчание. По мере приближения к финальной стадии осуществления великой миссии проблемы с пищеварением беспокоили его все чаще и чаще. — Двадцать лет подготовки, и теперь, когда мы так близко… — Его лицо потемнело, к горлу подступил комок. — Двадцать лет, а эта сука все поставила под угрозу!

— Мы найдем ее, отец.

— Твоя уверенность достойна похвалы. Скажи мне, Ибрагим, у тебя есть хоть малейший намек на то, куда могла направиться эта девчонка?

— Эта девчонка… крайне осторожна.

Старейший посмотрел на сына взглядом, способным испепелить менее сильного.

Ибрагим склонил голову.

— Отец, я не имею представления, где она.

Старейший уставился мимо него. Итак, им неизвестно, где спряталась девчонка и какими сведениями располагает. Имеется лишь внушающий опасение список книг, заказанных на ее имя в университетской библиотеке, да едва заметный отпечаток записи из блокнота. Вероятно, рабочее название следующей книги: «Предательство сионистов»? Сильнее всего на бумаге проступал оттиск вопросительного знака.

Брат, работавший на кафедре истории уборщиком, принес блокнот прямо ему. Снова повезло. Без этого клочка бумаги… Желудок скрутил очередной спазм. Нашедший записную книжку понятия не имел о значении крошечных вмятин на пустой странице, но Старейший тем не менее приказал лишить его жизни. С какой готовностью брат пошел на смерть, как восхвалял наставника, уже склоняя голову на плаху! Старейшим овладел приступ гнева. Он вновь почувствовал себя молодым и готовым взорвать весь мир, лишь бы возродить его в соответствии с собственными представлениями. Снова взорвать. А еще своими руками удавить девчонку, только бы изничтожить проклятые доказательства.

— Рыжебородый добился ничуть не лучших результатов, отец. Он не может ее найти. Если с Раккимом, после того как он покинет его апартаменты, произойдет несчастный случай, кроме нас поиски продолжать станет некому.

— Никаких несчастных случаев. — Взгляд Старейшего обрел прежнюю жесткость. — Во-первых, я сомневаюсь, что твои люди способны убить этого фидаина, во-вторых, даже дураку ясно, что он нам нужен живым.

Ибрагим облизал губы.

— Рыжебородый достаточно высоко ценит его, если использует в качестве ищейки, — пояснил отец. — Следовательно, мы тоже можем. Остается лишь уповать на Аллаха, чтобы фидаин соответствовал высокой оценке главы СГБ. — Он поднялся с диванчика и направился к панорамному окну. — Подойди ко мне.

Ибрагим, немедленно повиновавшись, замер в полушаге за его спиной.

Перед ними простирался озаренный электрическим светом Лас-Вегас — синие, зеленые и красные огни пульсирующими дугами окаймляли входы гостиниц, лучи прожекторов пронзали небо, словно взывая к богам алчности. Цитадель Старейшего занимала десять верхних этажей девяностоэтажного небоскреба, прозванного газетчиками Колоссом. В документах на право собственности здание числилось за объединением «Международные трастовые услуги». Банки и брокерские конторы делили нижние ярусы. Над ними располагались страховые агентства и конгломераты служб здравоохранения. Наиболее разжиревшие на процентах и ростовщичестве учреждения занимали огромные мраморные залы, угнездившись в самом сердце прожорливого зверя. Старейшего никогда не переставал изумлять вид города.

Оказавшийся между Исламскими Штатами Америки и Библейским поясом, Лас-Вегас стал своего рода геополитической аномалией, независимой и нейтральной территорией, функционировавшей в качестве брокера между двумя недружелюбно настроенными нациями. Население постоянно росло и уже превысило четырнадцать миллионов человек. Город служил финансовым и информационным центром для всего континента. Он стоял вне доктрин и политики, являясь неизбежным, но полезным злом. Лас-Вегас идеально соответствовал потребностям Старейшего. С комфортом расположившись в Колоссе, невидимый для врагов, не стесненный преданностью какой-либо стране или правительству, движимый лишь собственной священной миссией, он в течение последних двадцати лет имел возможность действовать совершенно безнаказанно. Старейший лично контролировал строительство здания и предусмотрел размещение всевозможных устройств безопасности в стенах, полах и потолках. В качестве своеобразной скрытой иронии он распорядился сдать нижние ярусы осуждаемым истинными мусульманами ростовщикам. Их присутствие не только служило ему постоянным напоминанием о жертвах, принесенных им ради следования по предначертанному судьбой пути, но и как нельзя лучше подходило в качестве камуфляжа.

— Мы должны следить за Раккимом. — Выставив указательный палец, словно дирижерскую палочку, Старейший покачивал рукой в такт мерцающим огням. Казалось, весь город, уподобившись гигантскому симфоническому оркестру, послушно ловит каждое его движение. — Он приведет нас к девчонке, а когда девчонка окажется у нас… если на то будет воля Аллаха, мы узнаем, что послужило стимулом к написанию книги. Она не могла догадаться сама.

— Я приставлю к Раккиму команду самых надежных братьев, — заверил Ибрагим. — Если он решит съесть кусок ржаного хлеба, ты будешь знать о каждой упавшей крошке.

— Если хоть крошка падет с его губ, то лишь потому, что он почуял слежку. — Старейший проводил взглядом вертолет, бесшумно скользивший над огромной черной пирамидой отеля «Луксор». Навигационные огни мерцали на фюзеляже ночного летуна крохотными синими звездочками. В далекой юности винтокрылые машины напоминали Старейшему безобидных стрекоз. Позже молодой Хасан узнал об их способности посылать на землю ракеты. А сейчас они снова казались стрекозами. — Нет, я свяжусь с нашим другом. Он лучше подготовлен к выполнению такого задания.

Ибрагим поморщился.

— Дарвину нельзя доверять.

— Конечно нельзя. Лучшие всегда действуют по собственному усмотрению.

— Отец, он — демон.

— Да, демон, — согласился Старейший. — Демон, дьявол, джинн… но только он способен проследить за Раккимом, не выдав себя. Когда фидаин найдет девчонку, Дарвин мгновенно узнает об этом. Если у них в руках окажутся доказательства, которые они ищут, Дарвин узнает об этом. — Он щелкнул пальцами. — Теперь ступай. Я пощажу тебя и поговорю с ним сам.

Быстро попятившись, Ибрагим закрыл за собой дверь.

Далеко внизу бесчисленные автомобили медленно пробирались сквозь пробки. Глядя на них, Старейший мысленно представлял пронзительные гудки клаксонов — толстое бронированное стекло на окнах не пропускало звуков снаружи. Он думал об этом мальчишке. Ракким, мелкий карманник, превратившийся во взрослого мужчину и воина стараниями Рыжебородого. К великому сожалению, они вовремя не уделили ему достаточного внимания. Старейший, конечно, изучил личное дело Раккима Эппса, однако испытывал большие сомнения относительно его достоверности. Подобная документация относилась к разряду совершенно секретной, и добытые тем или иным способом досье фидаинов всегда грешили неточностями. Их нередко использовали для дезинформации. Он даже не мог поручиться, настоящее ли имя носит воспитанник Рыжебородого. Впрочем, основное значение для него имело то, что сам глава СГБ высоко ценил юношу.

Рыжебородый и его старший брат Джеймс бесили Старейшего с самого основания Исламской республики. Джеймс Дуган стал первым директором службы государственной безопасности, а Рыжебородого назначил заместителем. По большому счету Дуган являлся лишь харизматическим воплощением структуры, в то время как реально всеми делами железной рукой заправлял его младший брат. Дождавшись удачного момента, Старейший попытался устранить обоих, оставив на их месте собственного человека — третьего по значению в службе безопасности. Нападение оказалось лишь частично успешным. Джеймс умер, но Рыжебородый, получив несколько пуль, вцепился в жизнь мертвой хваткой. Он боролся со смертью так, словно, несмотря на праведнейший образ жизни, ему светило самое жуткое место в преисподней. Исчерченный следами от швов подобно чучелу медведя, Рыжебородый вскоре занял пост, ранее принадлежавший брату.

В течение нескольких дней он приказал казнить десятки агентов возглавляемой им службы. Человек Старейшего лишился жизни первым. Затем погибли сотни полицейских и фидаинов, даже некоторые из «черных халатов» бесследно исчезли. Как всегда, пострадали в основном абсолютно невиновные, лишь косвенно связанные с нападением, однако сорок три верных последователя Старейшего все же угодили в их число. Рыжебородому даже удалось схватить двоих помощников, верой и правдой служивших великому наставнику в течение десятилетий и пользовавшихся его особым доверием. Через них ничего не стоило выйти на самого Старейшего, однако оба предусмотрительно покончили с собой.

Жестокость, проявленная новым директором СГБ, задержала выполнение миссии на несколько лет, а теперь племянница Рыжебородого вообще поставила под угрозу дело всей жизни. Несомненно, сам Иблис заронил в их род темное семя, даровав им способность противиться любому благородному деянию. Как только дочь Джеймса Дугана поймают и предадут огню вместе с ее новой книгой, Старейший прикажет Дарвину заняться самим Рыжебородым. Пора кончать со всей семейкой раз и навсегда.

Стоило ему вспомнить о предстоящем деле, улыбка мгновенно сползла с его лица. Он совершенно не испытывал желания общаться с Дарвином, но другого выхода у него не оставалось. Переговоры по телефону, не представляя физической опасности, вызывали отвращение. После них у Старейшего во рту появлялся неизменный горьковато-кислый привкус.

«С возрастом нервы сдают? — обратился он сам к себе. — Сколько раз ты приглашал одного зверя или другого в свой дом? Сколько раз ужинал ты со свиньями и обезьянами, демонстрируя такое смирение и благосклонность, что никто не мог догадаться о твоих истинных помыслах. Сколько раз ты сам устремлялся в бездну, если это требовалось для достижения цели? Поговори с ним. Скажи, что нужно сделать, и выслушай его мерзкий смех. А потом соверши омовение».

«Да, да, да. Достаточно». Сомнения ослабляют не только душу, но и тело, а Старейший не мог позволить себе подобной роскоши. Огни улиц вдруг стали раздражающе яркими, и он устремил взгляд далеко в горы, туда, где вращали лопастями многочисленные ветряные турбины. Город больше не отвлекал, и его сознание, подобно теплому ласковому ветерку, наполнилось покоем бесконечности. Отважные кочевники из его родной страны верили, будто Аллах уже написал книгу жизни, и потому, совершая обязательные молитвы, они все же не питали ни малейших иллюзий относительно влияния собственных голосов на планы Создателя. Холодный ветер пустыни все быстрее раскручивал турбины. Рыжебородый. Как долго он стоял на их пути. Каждый раз отвечал удачным ходом на любой ход Старейшего. Теперь пришел его черед испытать на себе муки бессилия перед неизвестностью. Трястись за судьбу племянницы, полагаясь лишь на волю Аллаха. В одном лишь великий наставник целиком поддерживал ненавистного врага — он не менее искренно желал фидаину поскорее отыскать пропавшую девчонку.

5

После вечернего намаза

— Пропала?! Как это понимать?

— Сбежала два дня назад. — Рыжебородый посмотрел на часы. — Теперь уже три. Исчезла в пятницу утром после первой лекции.

Ракким положил руку ему на плечо:

— Вы уверены, что ее не похитили?

Отцепив от футболки пальцы бывшего фидаина, глава СГБ свернул с главной дорожки. Двигался он довольно скованно.

Ракким углубился в заросли следом за ним. Пригнув голову, он поднырнул под ветку слоновьего дерева, опутанную висячими лианами, похожими на похоронные венки, источавшие назойливый аромат. Даже в полнолуние здесь царила непроглядная тьма, но Рыжебородый знал, куда направляется. Как и Ракким. Выбравшись на небольшую полянку рядом с искусственным водопадом, дядя Сары присел на камень, упершись в него одной рукой. Бывший фидаин устроился рядом.

— Я не люблю, когда на меня кричат, — произнес Рыжебородый.

— Я должен извиниться? Не можете обойтись даже без такого незначительного преимущества?

Глава службы безопасности поджал губы.

— Сара ушла по собственному желанию. Сперва я решил, будто вы удрали вместе, но в пятницу вечером она мне позвонила. Сказала, что с ней все в порядке и чтобы я не волновался.

— Почему она сбежала? Что вы с ней такого сделали?

— Я за нее переживал. — Рыжебородый свирепо уставился на Раккима. — Договорился о замужестве с достойным семейством, что было не просто, учитывая ее возраст и эту проклятую книгу. Посол Саудовской Аравии предложил в качестве кандидата пятого сына по имени Сулейман — руководителя нефтехимической компании, и я дал согласие. У него уже есть две жены, но они живут в королевстве. Так сказать, защищены от тлетворного влияния нашей нации. Сара должна была стать его главной супругой, и предполагалось, что они останутся здесь, в резиденции посла. Сулейман — хорошо образованный, свободный от национальных предрассудков…

— Весьма заботливо с вашей стороны. — Ракким видел их вместе. Следил незаметно для Сары. Саудовец держал кофейную чашку обеими руками, словно боялся, как бы та не выскользнула. — Вы нашли для нее умеренного. Она по-прежнему могла преподавать и даже ходить в кино. Возможно, ей даже разрешили бы потанцевать на собственной свадьбе.

— По-твоему, мне следовало подождать, пока не станет известно о вашем совместном грехе? Чтобы у нее вообще бы никаких перспектив не осталось?

Ракким промолчал. Сам-то он мог и не обращать внимания на желания Рыжебородого, но Сара… Несмотря на возраст и материальную независимость, девушка-мусульманка обязана подчиняться опекуну.

— Я хочу, чтобы ты нашел ее.

— У вас вполне достаточно агентов. Почему вы обратились ко мне?

— Я верю тебе. — На лице Рыжебородого проступила нечеловеческая усталость. — Коррупция разъела все организации. Даже мою. — Он покачал головой. — Я могу доверять только тебе.

— А почему вы думаете, что я ее верну? Жаль, что она не мне позвонила.

— Ее могут убить, — тихо произнес глава службы безопасности. — Незамужняя женщина, оставившая без разрешения дом, всегда рискует, но эта книга может сделать Сару мишенью для многих. Она не понимает всю сложность ситуации…

— Вы думаете, «черные халаты» посмеют преследовать вашу племянницу?

— Это будет большой глупостью с их стороны. Только вот беда, наделенные властью весьма склонны к совершению глупых поступков.

— Оксли достаточно осторожен и слишком умен… — Ракким замолчал. — Вы чего-то недоговариваете?

— Да, мулла Оксли — осторожный человек. Но среди «черных халатов» есть люди, которые не считают это качество достойным восхищения. — Рыжебородый провел пальцами по бороде. — Я сделал все возможное, чтобы скрыть отсутствие Сары. Она и раньше часто брала отпуск. Если этого требовали ее исследования. Заведующего кафедрой истории было легко обмануть, зато других — не всегда. — На бычьей шее запульсировала вена. — Через день после ее исчезновения мне доложили, что кто-то заключил с вольными охотниками контракт на поиски моей племянницы. Теми самыми, которые занимаются отловом беглых преступников, а в основном специализируются на возвращении неверных жен и сбежавших дочерей. Мои люди перехватили две группы. Операцией руководил один из лучших агентов Стивенс — помнишь, ты ему еще нос сломал, — но я уверен, что другие…

— Кто их нанял?

— Контракт заключен анонимно. Выплату денег отследить не удалось.

— Вы сами часто говорили мне, что отрицание — лучшая политика. Кто-то начал играть по вашим правилам. — Ракким улыбнулся. — Не волнуйтесь, дядя, я найду ее. Привезти назад, чтобы вы могли выдать ее замуж, обещать не стану, но найду обязательно. Потом можете посылать Стивенса, чтобы он выследил нас обоих.

— Избавь меня от угроз. Я уже принес извинения послу. Сказал, что Сара решила немного побыть в одиночестве в поисках духовного вразумления. Оказалось, вполне достаточное основание, чтобы он отменил свадьбу. Благочестивые всегда с подозрением относятся к набожности других.

— Вам следовало благословить наш брак.

— Какая разница, что мне следовало?

— Тогда я был офицером фидаинов, этот брак сделал бы честь вашему роду. Не было причин отказывать нам в благословении.

— Думаю, вы обошлись и без моего благословения.

Ракким почувствовал, как покраснели щеки.

— Должен признать, вы вели себя осторожно. У меня возникали подозрения, не более того. Возможно, я сам не хотел знать о ваших отношениях. Думал, вот выйдет она замуж, и это безумие закончится само собой… — Рыжебородый опустил руку в ручей и закрыл глаза, прислушиваясь к ощущению струящейся меж пальцев холодной воды. — Я беседовал с твоим имамом. Он сказал, что ты уже несколько лет не посещал мечети.

— Виноват.

— Ты избегаешь общества верующих. Проводишь время с католиками и более скверными людьми.

— Куда более скверными.

— Значит, ты стал вероотступником?

— Я верю, что нет бога, кроме Аллаха, а Мухаммед — пророк его. Только в этом я абсолютно и уверен. Я остался мусульманином. Может быть, не очень хорошим, но тем не менее мусульманином.

— Значит, для тебя еще не все потеряно. — Рыжебородый пристально посмотрел на него. — Мне рассказали историю, которая может тебя заинтересовать. О проводнике, который не берет деньги за свои услуги. Можешь себе представить? Эмиграция без разрешения считается актом предательства. Все связанные с этой деятельностью считаются в равной степени изменниками. Тем не менее существует контрабандист, который работает бесплатно. Что может заставить человека так поступать?

— Хорошему мусульманину надлежит предоставить пищу и кров любому, вставшему у его порога.

Брови Рыжебородого изумленно поползли вверх.

— Но ты — не хороший мусульманин. Разве не это ты только что заявил?

Ракким даже не улыбнулся.

— Неужели вы действительно считали меня настолько неподходящим для нее?

— Для Сары у меня были другие планы. Впрочем, и для тебя тоже. — Глава службы безопасности резко взмахнул ладонью против течения, забрызгав листву каплями воды. — И чего я добился?

— Вы сами воспитали ее независимой. Женщины имеют право…

— Права предоставляются волей наделенных властью, — перебил его Рыжебородый.

Ракким вдруг насторожился. Правая сторона лица его собеседника выглядела какой-то безжизненной. Поначалу он решил, будто плохое освещение сыграло с его глазами злую шутку.

— Что с вами случилось? — Бывший фидаин наклонился ближе. — Вы прихрамываете на левую ногу, а вот здесь… — Он легонько коснулся щеки Рыжебородого. — Свежий шрам. Борода в этом месте не растет. Что-то случилось.

— Месяц назад на меня было совершено покушение. Нападавшие мертвы. Я — нет. Вот и все.

— «Черные халаты»?

Рыжебородый пожал плечами.

— Как ты уже говорил, мулла Оксли слишком осторожен, чтобы напасть на меня открыто. Но возможно, есть человек в его окружении, один из заместителей, стремящийся выслужиться. А может быть, они здесь вообще ни при чем, просто появился новый игрок.

— И все-таки кто, по-вашему, стоит за этим покушением?

— Найди Сару. Потом, может быть, мы вместе попытаемся найти ответ на этот вопрос.

Зная Рыжебородого, Ракким оставил дальнейшие попытки вытянуть из него какую-либо дополнительную информацию.

— Если Сара сбежала в пятницу, сейчас она может находиться где угодно. Вы должны были вызвать меня раньше.

— Она еще здесь. Звонок сделан с местного аппарата. Информация о ней передана на все вокзалы и в аэропорты.

— Есть другие способы покинуть город.

— Сара не в курсе, что спасает свою жизнь. Думает, что ей достаточно спрятаться на некоторое время. Дождаться, пока я не отменю свадьбу. Сиэтл она знает. Вряд ли у нее возникнет желание уехать из города. Сара думает, будто позвонит мне через месяц, пригласит вместе пообедать, а я поругаюсь и прощу ее. Аллах свидетель, я бы так и поступил, но у нас нет такой роскоши, как месяц. — Рыжебородый, выпрямившись, болезненно поморщился. — Я собрал для тебя всю необходимую информацию — список телефонных звонков за последние шесть месяцев, блоки памяти из ее компьютеров, список друзей. — Его голос сделался по-деловому спокойным. — Если понадобится что-нибудь еще, тебе нужно только позвонить и…

— Я справлюсь.

Рыжебородый смотрел мимо него.

— Узнав о твоем намерении податься в фидаины, я решил, что ты ушел из моей жизни. Приказал себе считать тебя мертвым, но ты не умер. Шли годы, ночи становились все длиннее. Все чаще я бродил по дому, и только эхо собственных шагов сопровождало меня. Я жалел, что тебя нет рядом. — Он проглотил комок в горле. — Сара… — Великан замолчал, но голову не опустил. — Теперь ушла и она. Я во всем виню себя.

Если он и надеялся услышать от Раккима заверения, будто все вовсе не так, то наверняка понимал, как долго придется ждать.

Они сидели у водопада, молча внимая шуму падающей воды. Одни в саду, невидимые для звезд и спутников. Ни один из них не мог с точностью сказать, наблюдает ли за ними Аллах.

Наконец Ракким закатал рукав и, просунув руку прямо сквозь водопад, достал из тайника пару бутылок кока-колы. Одну он передал ошеломленному Рыжебородому, вторую открыл и сделал большой глоток. От холода шипучего напитка приятно заломило зубы.

— А-а-х! Что бы там ни говорили, а джихад-кола — помои. — Он чокнулся с главой службы безопасности. — Плевать на эмбарго.

Рыжебородый некоторое время безмолвно таращился на него.

— Давно разнюхал?

— Примерно через месяц после того, как оказался в вашем доме.

Хозяин тайника, покачав головой, отвинтил крышку.

— Сколько раз говорил себе, что нужно считать бутылки.

Ракким позволял себе совершить набег на запасы воспитателя исключительно после их очередного пополнения. А еще он никогда не рассказывал о потайном гроте Саре. Даже когда угощал ее краденой колой. Она бы точно не удержалась и непременно проговорилась дяде. Причем не из жадности, а по причине свойственной ей импульсивности и склонности к умышленной демонстрации пренебрежительного отношения к общепринятым правилам. Он любил Сару за ее независимый характер, но предпочитал соблюдать осторожность.

Ракким сделал большой глоток.

— Эти голодранцы в Библейском поясе, конечно, злобные безбожники и едят свинину, но, следует признать, шипучку делать умеют.

Рыжебородый припал губами к горлышку бутылки.

— У этих голодранцев есть формула, вот в чем все дело.

— Нашим ученым давно пора заняться этой формулой. — Ракким с любовью рассматривал темное стекло в лунном свете. — Кто бы мог предположить, что нечто столь прекрасное станет незаконным? — поинтересовался тоном самой невинности. — Хранение контрабанды. Два года каторги без условно-досрочного освобождения.

— Даже не пытайся понять закон.

— Закон — вне моего понимания, мы оба знаем это. — Бывший фидаин сделал еще глоток. — Когда-нибудь пробовали «королевскую» колу?

— Пробовал, только очень давно.

— Я попробовал впервые восемь лет назад… в Теннесси… это была моя первая самостоятельная операция в Библейском поясе. Проверял слухи о возобновлении работ над ядерным оружием в старой лаборатории Оук-Риджа. — Он ненадолго умолк, наслаждаясь вкусом напитка. — Три месяца ушло на акклиматизацию. Я был безбородым как новорожденный. Добывал живицу в лесу, ходил по домам — ремонтировал бытовые приборы, болтал с домохозяйками и работниками фабрики. Стал посещать местную церковь. Сидел рядом с местным шерифом — тощим чернокожим с темно-красным родимым пятном на щеке — и распевал во все горло «Старый крепкий крест». Мне нравится этот церковный гимн. Не встретил никаких мерзавцев. Предполагалось, что среди голодранцев они должны быть, а я никого не нашел. Хорошие люди… Этим я тоже был поражен. Сара всегда говорила, что они ничем от нас не отличаются. «Учи историю, Ракким». — Поглаживая бутылку пальцами, он ощутил на себе взгляд Рыжебородого. — А еда… тебе дают свежий персиковый пирог после службы на Троицу, а еще персик и шарик домашнего ванильного мороженого — как тут не задуматься о возвращении в старую веру. Не смотрите на меня так — я говорю правду. Я был там. Люди, еда, маленькие радости… девушки в летних платьях… мелочи, конечно, но если бы не Сара, не воспоминания о ней… — Ракким покосился на главу службы безопасности. — И никаких ядерных бомб я тоже не нашел. По крайней мере, датчики не зафиксировали ни малейших признаков радиации. — Он встряхнул бутылку, следя за пузырьками, устремившимися к поверхности. — Жители Оук-Риджа обожают «королевскую» колу. Дороги у них хуже, чем у нас, говядину найти почти невозможно, зато в напитках нет недостатка: «севен-ап», «баббл-ап», чистейший самогон и бурбон, настолько мягкий, что его пьешь словно солнечный свет. Я пил все это, дядя. Пришлось по долгу службы. Местные жители боятся шпионов, и мужчина, который отказывается от стаканчика виски, вызывает подозрение. Впрочем, кока-кола все равно осталась моим любимым напитком. Так что можете сказать моему имаму, что я не совсем пропащий. — Он поднес бутылку к губам, почувствовал, как ледяная сладость лавиной прокатилась по горлу, и в упор взглянул на Рыжебородого. — Свежая кока-кола — самая лучшая в Библейском поясе, и все равно она не может сравниться по вкусу с той, что я воровал из вашего тайника. Как вы думаете, почему, дядя?

— Найди ее, Рикки. Пожалуйста.

От потрясения Ракким на несколько секунд лишился способности соображать. Даже очень постаравшись, он вряд ли бы сумел припомнить Рыжебородого, вслух произносившего слово «пожалуйста». Впрочем, несколько секунд истекли довольно быстро.

— Почему Сара сбежала именно сейчас?

— Что ты имеешь в виду?

— Почему она не сбежала неделю назад? Или позже? Почему сейчас. Что стало поводом?

— Ничего не случилось.

— Вы учили меня другому. Вы говорили, что если кто-нибудь принимает неожиданное решение, последствия которого могут повлиять на всю дальнейшую жизнь, значит, тому была веская причина. И нужно непременно вычислить ее, чтобы узнать правду.

— Решение не было неожиданным, и причина не возникала, — проворчал Рыжебородый. — Она просто обманула меня. Заставила поверить, будто смирилась с помолвкой, а на самом деле готовила побег. Снимала деньги со счета, небольшими суммами, чтобы не привлекать мое внимание. — Он нахмурился. — Ей уже двадцать пять лет! Она должна быть мне благодарна за то, что я смог найти ей жениха.

— А другой причины быть не могло?

Глава службы безопасности посмотрел ему прямо в глаза:

— Не было. Никакой.

— Я найду ее. — Ракким поставил пустую бутылку на землю.

Без всякого сомнения, Рыжебородый лгал.

6

Перед утренним намазом

Над Раккимом пронеслось звено истребителей. Старые, надежные, похожие на огромных летучих мышей Б-2-«стелс» патрулировали ограниченное воздушное пространство столицы, и рев двигателей, приглушенный расстоянием, порождал в душе ощущение надежности и спокойствия. Проводив взглядом крылатые машины, бывший фидаин свернул на восток по I-90. От виллы Рыжебородого до дома он добирался окольным путем, дабы удостовериться в отсутствии «хвоста». Слежка службы государственной безопасности его не волновала — бесшумный «форд», одолженный ему самим главой учреждения, наверняка имел встроенную систему ГПС и парочку передатчиков. Один из них обычно устанавливали еще при сборке на заводе, а отыскать второй при необходимости не составляло особого труда. Дядя Сары в любой момент мог выяснить, где находится автомобиль. Однако Рыжебородый Раккима сейчас не беспокоил — его беспокоили те, кто беспокоил Рыжебородого. Если вилла находилась под наблюдением, слежку могли установить за любой выезжающей машиной.

В три часа ночи на объездном шоссе попадались в основном тягачи с прицепами, доставлявшие товары через горные перевалы в Восточный Вашингтон, и снегоходы, спешившие к вершине Снокуалми.[3] Ракким вел «форд», лишь немного превышая допустимую скорость и постоянно поглядывая на экран заднего вида. Зеленый фургон перестроился на другую полосу, хотя в подобном маневре отсутствовала всякая необходимость.

Живот все еще раздувался от раннего завтрака — несмотря на глубокую ночь, Ангелина под завязку набила его оладьями с черникой, яичницей и жареной колбасой. Под ее громкие причитания о том, как он отощал, бывший фидаин ел и аккуратно расспрашивал домоправительницу о Саре. К сожалению, оладьи доставили ему куда большее удовольствие, нежели ответы. Девочка уже давно не делилась с ней своими секретами, утирая слезы, призналась Ангелина.

Ракким позвонил в «Полнолуние».

— Привет. Меня некоторое время не будет.

— Все в порядке? — Марди чуть помедлила. Обращение «привет» работало у них условным сигналом о вероятном прослушивании разговора.

— Оказываю услугу приятелю. Увидимся через несколько…

— Надеюсь, это не связано с тем, что я наговорила тебе ночью.

— Переживу. — Ракким отключил связь.

Асфальтовое полотно испещренной выбоинами дороги кое-где провалилось, подмытое осенними ливнями. Бывший фидаин свернул с магистрали у Иссакуа — одного из технологических центров штата, чьи офисные зоны и подземные исследовательские корпуса защищали многоступенчатые биометрические системы безопасности. Зеленый фургон также покинул шоссе, свернул направо по стрелке и промчался мимо. Проводив глазами его изображение на экране заднего вида, Ракким ждал. Примерно через милю он обнаружил второй «хвост». На этот раз серебристый седан. Даже при максимальном увеличении разглядеть водителя не представлялось возможным. Семейный автомобиль с защитным экраном? Хорошо. Через полчаса он свернул на второстепенную трассу, ведущую к городу. Движение почти отсутствовало, и вскоре темную полосу асфальта освещали лишь огни его «форда». Седан держался примерно в миле сзади, изредка мелькая фарами на узких поворотах. Шоссе петляло по лесу, среди высоких елей и кедров у подножия Каскадных гор.[4] Дорогу проложили еще до Перехода, а потому она до сих пор оставалась надежной и гладкой. Лет десять назад кто-то возвел здесь несколько жилых домов с участками, однако покупателей на них так и не нашлось — до города слишком далеко, а дома оказались не только из ряда вон плохо спроектированы, но и еще хуже построены. Сейчас полуразвалившиеся строения занимали сквоттеры. Похоже, их не особенно волновало отсутствие электричества и канализации, текущие крыши и провалившиеся полы, а также дворы, заросшие сорняками и колючей ежевикой. Баррикады разбитых машин громоздились в проездах между некогда аккуратными участками. Посторонних здесь не жаловали, а власти делали вид, будто заброшенных домов не существует в природе. Проезжая мимо, Ракким успел заметить мелькавшие за деревьями отблески костров.

Посыпался мелкий дождь, и на лобовом стекле ожили дворники. Серебристый седан отстал. Скорее всего, водитель решил проявить осторожность на коварной дороге. Здесь отсутствовали фонари и барьеры на обочинах. С одной стороны шоссе зиял крутой обрыв, с другой темнела стена леса. Современные машины имели бортовой компьютер, способный полностью взять на себя управление. Ракким мог ввести маршрут и отдохнуть, даже подремать, однако он не хотел фиксировать где-либо пункт назначения. Кроме того, прибор не учили, как следует вести автомобиль по пересеченной местности. Бывший фидаин отлично знал эту дорогу. Знал все спуски и подъемы, знал, какие участки подтапливало в дождливое время года. Он использовал ее для вывоза людей из страны. Евреев, христиан, гомосексуалистов, беглых фундаменталистов, в отчаянии решивших укрыться на территории относительно безопасной Канады или во владениях мормонов. Машина неслась по темной трассе.

На вилле он целый час провел в комнате Сары и едва не спятил от знакомых запахов. Ее любимая игрушка по-прежнему валялась на кровати — истрепанный ситцевый кролик с потертыми ушами и одним глазом. Ватная набивка отсутствовала задолго до их первой встречи — а произошла она в тот самый день, когда Рыжебородый привел его к себе домой. Юный карманник таращился на истерзанную временем игрушку, а перед глазами его плыли образы людей, повешенных на пролетах мостов после недавно объявленного военного положения. Он возненавидел кролика тогда, ненавидел его и до сих пор, однако сегодня заботливо уложил на подушку Сары. Затем обыскал помещение — платяной шкаф, письменный стол. Перебрал коллекцию классических кукол-мусульманок барби-ханум. Комод Ракким осматривал в последнюю очередь, нежно проводя пальцами по скользкому шелку белья.

Машину занесло, из-под колес полетел гравий, и бывший фидаин неохотно сбавил скорость. Он не мог сказать с уверенностью, умышленно Рыжебородый солгал ему о времени исчезновения племянницы или нет, но одно знал точно — в пятницу утром Сара сбегать не планировала. Ракким понятия не имел о причине, заставившей девушку принять такое решение. Какое-то событие произошло после ее приезда в университет. И доказательство лежало у него в нагрудном кармане — фотография размером примерно с бумажник.

Сара очень дорожила ею. Снимок она держала в потайном отделении музыкальной шкатулки. Ракким лишь единожды удостоился чести взглянуть на него, предварительно дав слово никому не рассказывать об увиденном. Обещание он сдержал. Фотография хранила изображение самой Сары и ее отца. Дочь, еще совсем младенец, мирно посасывая палец, спала на родительских руках, а отец смотрел прямо в объектив, как обычно, сильный и красивый. Существовало множество официальных портретов Джеймса Дугана, первого руководителя службы государственной безопасности, одного из величайших мучеников во славу истинной веры, но лишь тут, на маленьком снимке, он выглядел действительно счастливым. Разумеется, Ракким никогда не спрашивал, почему Сара прятала его. Подобный вопрос мог задать только человек, не выросший в доме, где любой поступок, совершенный в тайне от Рыжебородого, являлся маленькой победой. Он похлопал по карману, проверяя, на месте ли фотография. Сара не могла оставить ее дома, если знала, что не вернется.

Сквозь просеку замерцали огни далекого Сиэтла. Десятки боевых самолетов барражировали над Куин-Энн-Хилл, охраняя президентский дворец. Дорога резко свернула, и отблески фар серебристого седана исчезли за поворотом.

Письменный стол в комнате Сары едва не трещал под грудой настоящих печатных книг и многочисленных блокнотов, исписанных ее мелким почерком. Ей всегда нравились старые вещи. Она обожала компьютеры с клавиатурой, шариковые ручки, комиксы и DVD. А вот фотографий матери Сары Ракким не видел ни разу. Ни раньше, ни сейчас. Кэтрин Дуган исчезла сразу после покушения на мужа, и многие считали ее участницей заговора, поддержавшей радикально настроенных христиан в попытке дестабилизировать новый исламский режим. Рыжебородый бросил все силы на ее поиски, но обнаружить Кэтрин так и не удалось. Позднее он даже имя ее запретил произносить в своем доме.

Ракким улыбнулся, припомнив, как бродил по незнакомой еще вилле, как робко осматривал комнату за комнатой, попробовал ногой воду в бассейне. И постоянно напоминал себе, что еще не время радоваться, что все может закончиться так же внезапно, как и началось. Улица многому успела научить его, в частности настороженно относиться ко всему заманчивому. Ему недавно исполнилось девять лет, а Саре — пять. Она тоже осталась сиротой, но уже умела читать и росла подвижной смышленой девочкой. Впервые увидев его — по крайней мере, Раккиму так показалось, — племянница Рыжебородого вздохнула со странным облегчением, словно наконец-то дождалась возвращения кого-то давно знакомого.

Они росли вместе в огромном доме, плавали наперегонки и плескались в бассейне, под присмотром телохранителей собирали жучков в лесу, вместе делали уроки в кабинете. Рыжебородый, как убежденный умеренный, считал необходимым предоставить племяннице возможность получить образование наравне с мужчинами. Он с удовольствием отвечал на ее вопросы, разрешал заниматься спортом и носить современную одежду, когда ей вздумается, за исключением священных дней отдохновения. Вероятно, после выхода книги он пожалел, что не относился к ней более строго.

Шоссе сделалось еще уже. Ракким не спускал с него глаз. Здесь имелись все шансы проехаться по битому стеклу или налететь на трос, растянутый между деревьями, — от местных жителей следовало ждать любого сюрприза. Даже армия передвигалась по ближайшим районам исключительно колоннами и в полной боевой готовности. Впрочем, бывшего фидаина данные обстоятельства не сильно волновали. Через тридцать миль дорога стала еще более неровной и ухабистой, влившись в паутину извилистых щебневых насыпей и грунтовок, заброшенных подъездов к шахтам, расчисток вокруг железнодорожных путей и временных лесорубных просек, не нанесенных ни на одну карту.

Карты служат источником лишь приблизительной информации, так его учили в академии. Доверяй инстинктам, доверяй глазам и доверяй фидаинам. Доверять карте можно только тогда, когда больше доверять некому и нечему. Но если так, какой помощи ему следовало ждать от карты, обнаруженной в комнате Сары? Она висела прямо над письменным столом. Многочисленные разноцветные кнопки, очевидно, имели прямую связь с исследованиями, проводимыми ею по истории современной Северной Америки.

Красные отмечали места первых набегов Исламской республики на Библейский пояс: Чарльстон, Ричмонд, Ноксвилл, Абилин, Нью-Орлеан. Все атаки оказались отбиты. Отколовшиеся христиане сражались как бешеные псы, не на жизнь, а на смерть. Они предпочитали взорвать себя, лишь бы не попасть в плен. Контрудары со стороны Библейского пояса Сара обозначила желтыми: Чикаго, Индианаполис, Топика, Ньюарк. Какая мясорубка случилась под Ньюарком! Более пятисот тысяч погибших, в основном мирное население. После Ньюарка призывы к окончанию войны сделались настолько громкими, что игнорировать их не могла ни одна из сторон. На территории бывших Соединенных Штатов воцарился обманчивый мир.

Золотые кнопки блестели в местах операций фидаинов с участием Раккима. Конечно, из известных Саре. После заключения перемирия армии возложили на себя строго оборонительные функции, в то время как специальные подразделения продолжали выполнять секретные операции как в пределах расколовшейся страны, так и за ее границами. Золотые букашки заползали на мормонские земли штатов Юта и Колорадо, еще несколько — Айдахо и Монтану. Там они уничтожали тайные центры последователей арийской индивидуальности. Совсем немного кнопок оказалось в Бразилии и Нигерии. Последние пять лет его службы на карте никак не отразились. Ни совершенные в одиночку разведывательные рейды в глубь Библейского пояса. Ни боевые операции в Корпус-Кристи и Нэшвилле. Ну и хорошо.

А еще после внимательного изучения на глаза Раккиму попалась одна деталь. Лишь под определенным углом он смог заметить крохотную точку на территории Китая. Подобравшись к карте вплотную, он провел по ней пальцем и нащупал едва заметное углубление. Почти невидимое отверстие на берегу Янцзы. След от вынутой кнопки. Бывший фидаин проверил еще раз. Ошибка исключена. Другие кнопки, а также следы от них на территории Китая отсутствовали. Единственная точка в глуши. Никаких боевых операций против азиатской страны спецподразделения Исламской республики не проводили. Китай — единственная уцелевшая сверхдержава в мире — во время войны, вспыхнувшей после злодеяния сионистов, сохранял строгий нейтралитет. Спрашивается, по какой причине Сара отметила на карте берег Янцзы?

Ракким снизил скорость, высматривая знакомый съезд с дороги. Он пользовался им неоднократно, однако сейчас опасался прозевать за завесой дождя. Съезд начинался сразу же за резким поворотом, надежно скрывавшим задние огни его машины от возможных преследователей. Бывший фидаин сбросил газ. Здесь. Плавно затормозив, он задним ходом сдал машину в кусты, остановил ее перпендикулярно дороге и выключил фары. Двигатель продолжал тихонько урчать. Немного опустив стекло, Ракким ощутил поток влажного лесного воздуха, ворвавшегося в салон. Капли падали на горячий капот и с шипением испарялись. Он сидел в темноте и думал о Саре.

Когда ему исполнилось восемнадцать, отношения между ними изменились. Ракким собрался поступать в академию фидаинов. Взволнованный предстоящей разлукой с домом и близкими людьми, он заскочил к ней, собираясь поцеловать на прощание, наклонился…

— Я выйду за тебя замуж, — прошептала Сара, обняв его за шею. Тринадцатилетняя девочка, худая и неуклюжая, говорила с уверенностью зрелой женщины.

Ракким смутился, решил, будто она шутит, взъерошил ее волосы.

А она прижалась к нему:

— Ты же знаешь, так тому и быть.

Тогда он лишь рассмеялся. Однако шли годы, и его стало неизменно тянуть к ней. Каждый раз, приезжая домой в отпуск, Ракким видел, как Сара становится взрослее и умнее. Она проникала в самую глубину его души многозначительной улыбкой или понимающим взглядом. Их взаимные чувства сделались слишком сильны, чтобы выразить их словами, а тем более — действиями. Затем по настоянию Рыжебородого племянница согласилась посещать мечеть вместе с сыном руководителя сенатского большинства. Они часто совершали долгие прогулки вдвоем. Конечно, под присмотром телохранителей. Ухаживания продолжались пару месяцев, пока Сара решительно не положила им конец. Той весной, по возвращении Раккима из Библейского пояса, они вошли в кабинет Рыжебородого и испросили его благословения. Ему исполнилось двадцать пять, он недавно получил повышение и предложение занять штабную должность в городе. Сара окончила университет. Они без ума любили друг друга. Пришло время заключить брак…

— Не может быть и речи! — отрезал Рыжебородый.

Ракким пытался спорить, рассказал о своих достижениях и перспективах. Сара заверила дядю в чистоте их любви и пристойности поведения. Глава СГБ отмел их увещевания взмахом руки. Затем велел Раккиму убираться вон.

Возможно, останься он фидаином, ему бы не пришло в голову ослушаться требования никогда больше не встречаться с Сарой. Ракким быстро продвигался по службе, получал награды за доблесть и находчивость, имел все шансы выгодно жениться, завести детей и продолжить опасную работу во благо страны. Вместо этого после двух продолжительных операций в Библейском поясе он подал в отставку и переселился в Зону. Бывший фидаин постоянно думал о встрече с Сарой, однако первой начала действовать она. Полтора года назад пожилая женщина в легкой чадре встретила Раккима у входа в военный музей, торопливо сунула в руку блок памяти и так же поспешно удалилась.

На следующий день Сара присела на соседнее с ним кресло в последнем ряду темного кинозала.

— Я считала, что фидаины отличаются храбростью. Я так ждала твоего возвращения. Ты решил позволить Рыжебородому распоряжаться твоей жизнью до самой смерти?

Ракким поцеловал ее.

— Так лучше. — Она погладила его по щеке.

В течение следующего года они встречались почти каждую неделю. Иногда по вечерам, под покровом темноты, иногда, если Сара не вела занятий, по утрам. Но всегда соблюдая предельную осторожность — даже военные операции ему доводилось планировать менее тщательно. Их связь грозила опасностью обоим. Она не могла долго оставаться незамеченной и благодаря подобному обстоятельству казалась им куда более сладостной. Однажды полицейский, узнав на улице Раккима, пожал ему руку, и они с Сарой поклялись больше никогда не встречаться. Клятва оказалась нарушена всего через неделю. В ночи под полумесяцем влюбленные опять улыбались друг другу.

— Мы должны пожениться, — произнес Ракким, задыхаясь от напряжения и радости быть вновь рядом с ней. — Нам не требуется разрешения Рыжебородого.

— Конечно требуется. — Сара всегда отличалась практичностью.

— Значит, мы должны остановиться. Женщина твоего положения… вся твоя жизнь может быть разрушена.

— Уже разрушена, — ответила она со смехом. — Не волнуйся, Рыжебородый передумает.

Дождь усилился. Ракким вспоминал прикосновение ее губ, вкус, манеру поглаживать его ступнями в постели. Он никогда не надеялся на длительность их связи, однако внезапность ее окончания задела неожиданно болезненно. Бывший фидаин ждал очередного свидания в доме уехавшего в отпуск приятеля. Ждал напрасно. Сара позвонила на следующий день и сказала, что им пока встречаться нельзя. По ее словам, обстоятельства сложились не самые удачные. Ракким едва удержал в руке телефон. Затем поинтересовался, уверена ли она. Уверена, — ответила Сара. С тех пор племянница Рыжебородого в течение шести месяцев три раза назначала ему встречу и три раза не приходила на нее. Теперь она исчезла и…

Звук работающего двигателя коснулся его ушей, и между деревьями замелькали огни фар.

Пара испуганных глаз блеснула возле обочины. Седан осветил мокрого оленя.

Перед поворотом преследователь сбросил скорость. Ракким включил передачу бесшумно работающего «форда», вжал в пол педаль газа и ударом в бок опрокинул серебристого с края обрыва. Вслед за грохотом и треском ломающихся кустов раздался пронзительный скрежет металла. Автомобиль рухнул на обломки двух или трех машин, разделивших ту же участь несколько ранее.

Олень, мигнув, скрылся в чаще.

Ракким вывел «форд» на дорогу. Никаких огней ни спереди, ни сзади. Лишь дождь, он сам и его воспоминания.

7

Перед утренним намазом

От хохота мулла Оксли так разинул пасть, что Халеду ибн-Азизу стал виден его мерзкий пищевод. Однако сама причина смеха по мерзости не шла с ним ни в какое сравнение. Оксли устроился во главе банкетного стола в окружении высокопоставленных «черных халатов», а ибн-Азиз занимал место по правую руку. Почетное место, открывавшее вид на непотребное зрелище.

— Улыбнись, Халед, — потребовал глава религиозной полиции. — Улыбнись. Твое кислое лицо портит веселье.

Ибн-Азиз исполнил повеление. По крайней мере, попытался.

— Посмотрите на него, — взревел Оксли, роняя изо рта куски жареного голубя. — Постится, как всегда. Если посмотреть на нашего истощенного брата, можно подумать, будто еда — это враг. — Он снова разразился хохотом. — Пристойного поведения от своих советников я требую на публике, но здесь ты среди друзей. Ты — на вечеринке, и мы празднуем усиление нашей власти, да прославится имя Аллаха, а мой первый заместитель сидит мрачный, как еврей в Судный день.

Стол вздрогнул от хохота, а некоторые из приспешников еще и принялись молотить по нему кулаками, отчего запрыгали тарелки и хрустальные бокалы. Руководящий эшелон «черных халатов» пировал всю ночь. За окном брезжил рассвет, однако заканчивать веселье никто и не думал.

Ибн-Азиз окинул взглядом собравшихся. Слабовольные и трусливые людишки в шелковых халатах. Разжиревшие и алчные, они напрочь забыли о великом предназначении. Лишь Таннер и Фазиль сидели перед тарелками с нетронутыми яствами, повесив головы и сложив руки на коленях.

В руководство религиозной полиции просочились лицемеры, возлюбившие роскошь, использующие святой орден ради личной наживы. Сокрыли грязные желания под дорогими одеяниями и надеются, что никто не заметит, а главный преступник из них — Оксли. Благочестивый на людях, он давно погряз в грехе винопития и прелюбодейства. Маленькие девочки, маленькие мальчики — ему безразлично, кого лишать невинности. Однако, сколь ни омерзительны его извращения как частного лица, в политике мулла ведет себя куда более скверно. Он готов заключить любую сделку со светскими властями и даже выступает на стороне умеренных. Оксли был третьим, кто возглавил религиозную полицию за последние двадцать лет. Ради веры он рискнул лишь однажды, когда убил предшественника.

Взмахом пухлой руки прогнав отроков-прислужников, мулла сам налил вина в и без того полный бокал ибн-Азиза. Белоснежную скатерть усеяли красные пятна от брызг.

— Пей, Халед. Пей, тебе говорят! — Он держал бутылку над бокалом, пока мерзкая жидкость не пролилась со стола на халат первого заместителя. — Противно смотреть на твое исхудалое лицо.

Ибн-Азиз, медленно подняв бокал, едва пригубил вино. Его едва не стошнило.

Оксли с грохотом поставил бутылку на стол.

— Так-то лучше! — Он поднял собственный кубок, выждал, пока все присоединятся к нему, и осушил одним махом. — Возможно, для тебя еще не все потеряно, мой юный скелет. — Мулла утер губы ладонью и довольно рыгнул, тряхнув многочисленными подбородками.

Ибн-Азиз смотрел прямо перед собой.

Бледный аскет с выпученными глазами, при всей его болезненно-истонченной внешности, на самом деле обладал сверхъестественной силой и славился ужасным характером. Редкая борода торчала нечесаными клочьями, а рассыпавшиеся по плечам длинные волосы напоминали проволоку. Мылся он крайне редко, дабы вид собственной наготы не породил в душе непристойных мыслей. Вступив в орден, ибн-Азиз встретил откровенно глумливое отношение со стороны соратников, однако довольно быстро продвинулся по служебной лестнице. Вскоре Оксли назначил его первым заместителем. Многие куда более заслуженные братья давно метили на занятое им место, тем не менее именно он сделался праведным молотом в руках главы «черных халатов». Теперь, когда Халед входил в помещение, все опускали глаза. Однако, планируя использовать ибн-Азиза для устрашения политических противников и чрезмерно амбициозных подчиненных, мулла ухитрился допустить большой промах — он не учел чистоту помыслов самого заместителя. А тот искренне полагал умеренных и модернов куда большим злом по сравнению даже с сионистами. Человеческой гнилью, поселившейся в идеальном исламском государстве. Сам Халед дал обет безбрачия. Он не владел никаким имуществом за исключением пары халатов и Священного Корана. Его было совершенно невозможно подкупить или совратить.

Оксли пристально посмотрел на него:

— Не могу понять, что омрачает твою радость. «Суперкубок» — это же настоящая победа. Камеры запечатлели, как наши браться наказывают модернов за нескромность. Весь мир стал свидетелем нашей твердости.

— Братья почти не пролили крови, — глядя, как вино стекает по халату, сквозь зубы процедил ибн-Азиз.

— Терпение, Халед. — Мулла обратился к сидевшим за столом: — Наш молодой брат хотел, чтобы во время перерыва правоверных к молитве призвал аятолла аль-Азуфа, а не аятолла Маджани.

Ибн-Азиз и сам понимал, как полезно в сложившихся обстоятельствах держать рот на замке, однако неумение совладать с собственной искренностью следовало назвать, пожалуй, его единственной слабой стороной.

— Аятолла аль-Азуфа — воин Аллаха, а Маджани — сладкоречивый клоун, из-за которого даже модерны причисляют себя к правоверным.

Оксли прищурился, лицо раскраснелось от выпитого.

— Ты прекрасно знаешь, что Маджани выбрал я.

За столом воцарилась тишина. Двое телохранителей муллы слегка подались вперед, положив ладони на рукоятки кинжалов. Они всегда маячили за спиной главы «черных халатов» — коренастый темнокожий йеменец и высокий американец — бывший выдающийся игрок, выступавший за «Сан-Франциско фалконс».

Оксли вдруг хлопнул ибн-Азиза по плечу и расхохотался. Остальные последовали ему, радуясь исчезнувшей напряженности.

— Если бы я поручил это аль-Азуфу, он бы непременно обвинил президента в недостаточном благочестии да вдобавок призвал забить камнями десяток-другой прелюбодеев. По-твоему, это хорошо бы выглядело на экранах телевизоров?

Он обратился к сидящим за столом:

— Халед был бы счастлив, если б на поле играли не мячом, а головами грешников. — Он еще раз покровительственно похлопал заместителя по плечу. — Тебе многому еще предстоит научиться, молодой брат. Коварство — высочайшая форма политики.

— Наша миссия — не играть в политику, а добиваться соблюдения законов Аллаха.

— Уповая лишь на Аллаха, мы не справимся с Рыжебородым! — рявкнул Оксли.

Услышав подобное богохульство, ибн-Азиз торопливо потупил взор.

— Разве не это наша ближайшая цель? — продолжал Оксли, вдохновленный одобрительным гулом со стороны приспешников. — Именно Рыжебородый стоит у нас на пути.

— Тогда позвольте сокрушить его силой. — Ибн-Азиз обвел глазами руководство «черных халатов» в поисках поддержки. — Всего час назад машина СГБ протаранила наш автомобиль. Трое братьев, осуществлявших слежку, серьезно пострадали. — Он постучал пальцем по столу. — Не время праздновать и предаваться низменным утехам.

— Наш брат рвется в бой, но своей торопливостью подвергает смертельной опасности всех нас. — Оксли махнул на заместителя индюшачьей ножкой, приказывая сесть. — Мы должны действовать скрытно, — изрек он, наслаждаясь звуком собственного голоса. — Как раз на прошлой неделе по моей личной рекомендации имам мечети, куда приходит сам Рыжебородый, издал фетву, осуждающую аморальность массовой культуры и называющую современную моду и музыку актами социального терроризма, не менее опасными, чем любые другие угрозы со стороны Библейского пояса. Этим он поставил директора СГБ в весьма двусмысленное положение. — Мулла впился зубами в ножку. — Понимаешь, Халед? Вот путь к победе — крошечные укусы. Мы будем отгрызать от нашего врага по кусочку, пока от него ничего не останется.

— Крошечные укусы? — Ибн-Азиз отодвинул тарелку. — Значит, вы хотите, чтобы мы, орудие Всесильного, уподобились нечестивым мышам?

Оксли швырнул недоеденную ножку на стол.

— А ты считаешь себя слишком хорошим для мыши? Настолько, что готов не повиноваться даже мне?

Высокопоставленные «черные халаты» нервно заерзали на стульях, а телохранители придвинулись еще ближе к ибн-Азизу, снова положив ладони на рукоятки кинжалов.

— В прошлую пятницу Халед явился ко мне и попытался убедить, будто племянница Рыжебородого сбежала. Якобы похоть овладела ею настолько, что она не выдержала и помчалась к своему любовнику…

— Блудница не пришла на занятия. Как сообщил мой осведомитель на факультете истории, заведующего кафедрой никто заранее об этом не предупреждал. Я счел это удобным случаем…

— Удобным случаем? — Оксли развел руками. — У сучки — женские проблемы, а судороги — у Халеда.

Над рядами «черных халатов» грянул дружный хохот. Даже телохранители не смогли сдержать улыбок.

— Наш брат хотел получить мое разрешение на то, чтобы его люди занялись поисками племянницы, — произнес Оксли, уже без капли веселья в голосе. — Какой же тебе был дан ответ?

— Вы сказали, что не стоит рисковать и пытаться привлечь ее к ответственности.

— А еще я сказал, что мы и так близки к победе и нет необходимости так демонстративно наносить по Рыжебородому прямой удар. По крайней мере, пока он пользуется доверием президента.

— Президент — пустой человек, — вполголоса заметил ибн-Азиз. — У него нет ни власти, ни мужества.

— Ты хотел получить разрешение, а я ответил отказом, — напомнил Оксли. — Что же ты сделал потом? Давай, Халед, поделись с братьями: как ты отреагировал на приказ своего муллы?

Сознание ибн-Азиза заполнил ледяной холод. Словно кровь, бегущая по жилам, разом замерзла, лишив его способности испытывать какие-либо ощущения. Ни наслаждения, ни боли. Осталась лишь кристально чистая уверенность — главу «черных халатов» не интересует триумф веры. Он желает только примириться с ее врагами, обеспечив себе возможность продолжать полную разврата жизнь.

— Мы ждем, Халед.

— Я отказался выполнить приказ своего муллы, решив следовать воле Аллаха.

— Звон в пустой голове показался тебе его голосом, — усмехнулся Оксли. — Ты — знаток наших законов. Скажи, какое наказание полагается за неповиновение стоящему выше тебя.

Ибн-Азиз встал, положил ладони на стол и покорно склонил голову.

— Ты служил нам верой и правдой, — произнес мулла. — Всегда действовал решительно и продуманно. — Он подал знак телохранителям. — В награду за твою службу я дарую тебе быструю и безболезненную смерть. Может, хоть тогда познаешь плотские радости, которые отвергал в жизни.

Телохранитель-американец подошел к ибн-Азизу.

— Не волнуйся, брат, — тихо произнес светловолосый убийца из Вайоминга. Он так и не избавился от легкой гнусавости. — Я сверну тебе шею быстро. Окажешься среди благоуханных дев, даже не успев заметить, как умер.

Халед не отрываясь смотрел на Оксли, когда раздался вскрик американца. Едва слышный, словно его испустил маленький ребенок. Глаза Оксли расширились от удивления, а ибн-Азиз улыбнулся.

Йеменец, аккуратно опустив на пол тело коллеги, извлек кинжал из его широкой спины.

Оксли попытался вскочить, однако алкоголь вкупе с растерянностью замедлили его реакцию. Заместитель, одним прыжком оказавшись позади него, набросил на шею муллы льняную салфетку. Глава «черных халатов» пытался освободиться от импровизированной удавки, впиваясь ногтями в руки ибн-Азиза.

Халед не обращал внимания на отчаянное сопротивление. Он лишь продолжал затягивать салфетку. Оксли вдвое превосходил его в весе, но давно обрюзг, предаваясь многочисленным грехам. Чистого в помыслах ибн-Азиза, напротив, питали уверенность и сила, присущие истинному правоверному.

«Откроете ли вы то, что в ваших душах, или утаите, Аллах предъявит вам счет за это»,[5] — повторил он по памяти, еще туже сдавливая горло жертвы.

Глава «черных халатов» хрипел и извивался. Глаза его вылезли из орбит. Слезы текли по щекам и капали на бороду.

Халед прижал Оксли к стулу.

«И Аллах ответил Иблису, шайтану: "Это тот путь, который Я считаю прямым. Воистину, нет у тебя власти над Моими рабами, за исключением заблудших, которые последуют за тобой, и воистину ад — это место, предназначенное всем им"».[6]

Губы муллы сделались лиловыми, как спелый виноград. Он судорожно вцепился в скатерть, и тарелки с бокалами посыпались на пол. Сопротивление его становилось все более слабым, пока он не ткнулся лицом в стол.

Ибн-Азиз разжал пальцы, и бездыханное тело рухнуло к его ногам. Вытерев руки салфеткой, убийца отбросил ее в сторону. Все молчали. Приспешники Оксли, сотрясаемые дрожью, дружно уставились в собственные тарелки, лишь Таннер и Фазиль с сияющим видом перебирали четки. Медленно и торжественно ибн-Азиз занял место во главе стола. Телохранитель-йеменец тут же материализовался за его спиной. Ибн-Азизу казалось, что его окутывает чистейший белый свет. Ему всего двадцать шесть. Сделать предстояло еще так много, а он только-только начал.

8

После полуденного намаза

На следующий день Ракким, расположившись за рабочим столом Сары, рассеянно блуждал глазами по кабинету: пытался представить себя на ее месте и увидеть то, что привлекло бы ее внимание. Взгляд бывшего фидаина наткнулся на знакомую фотографию, засунутую под прозрачную створку книжного шкафа. Сара, облаченная в оранжевую парку, победно вскинула руки на вершине горы Рейниер.[7] Он улыбнулся. Если хорошенько присмотреться, то в стеклах ее горных очков можно увидеть отражение самого Раккима в голубой парке с фотоаппаратом в руках. Еще один маленький секрет. Еще одна, лишь им понятная шутка.

Пока он изучал содержимое стола, мимо кабинета торопливо пробегали студенты, подгоняемые вторым звонком. Первый прозвучал уже давно, и теперь до начала очередной лекции оставалось всего пять минут. За опоздание или несоблюдение приличий в одежде правила учебного заведения предусматривали большие штрафы, однако университет по-прежнему крайне нуждался в средствах на развитие материальной базы и ремонт зданий. Несмотря на безупречный порядок, поддерживаемый в студенческом городке, — по пути сюда бывший фидаин не заметил на дорожках и газонах даже соринки, — вощеные полы в зданиях коробились растрескавшимися паркетинами, аудитории поражали теснотой, а разношерстные столы и стулья давно требовали замены. Кабинеты преподавателей, обставленные дешевой мебелью, со стенами в многочисленных заплатах на месте обвалившейся штукатурки, выглядели ничуть не лучше. Устаревшие компьютеры на всех кафедрах вовсе не имели спутниковой связи, а доступ в Интернет им полагался весьма ограниченный. Вероятно, для предотвращения атак вездесущих русских вирусов. Впервые столкнувшись с подобной нищетой, Ракким долго не мог поверить собственным глазам. Учебные базы фидаинов всегда снабжались самым современным оборудованием, начиная от интеллектуальных рабочих столов и заканчивая голографическими боевыми тренажерами. На их фоне аудитории университета казались оснащенными как-то бездумно, хотя, возможно, они всего лишь страдали от катастрофической нехватки финансирования. Простенький замок от письменного стола Сары, например, имел право считаться замком только по названию.

Рано утром бывший фидаин оставил машину Рыжебородого на подземной стоянке в центре Сиэтла. Выйдя на улицу, он услышал призыв к утреннему намазу. Казалось, голос муэдзина с минарета главной мечети разнесся далеко за пределы столицы:

— Аллах велик, Аллах велик, Аллах велик! Нет бога, кроме Аллаха, а Мухаммед — пророк его. Все к молитве! Все к молитве!

Правоверные по всему городу, штату, стране, миру слышали подобные призывы и спешили повиноваться как один.

Ракким, озаренный розовым светом начинающегося дня, замер на месте, вздрагивая в унисон звукам. Единое сердце. Единая душа. Единый бог. В последний раз он молился три года назад, однако и сейчас его губы помимо воли воспроизводили слова муэдзина. Мимо спешили к намазу многочисленные верующие. Бизнесмены в деловых костюмах-тройках, юноши в джинсах, подростки, ведущие детей за руку и подгонявшие самых маленьких, чтобы не опоздать. Каждому известно — совместная молитва в двадцать семь раз действеннее сотворенной в одиночестве, а на первых из явившихся в мечеть непременно снизойдет благословение невиданной силы. Через несколько минут тысячи правоверных встанут на колени лицом к Каабе и идеально синхронизированная волна смирения, бескорыстного и безграничного, прокатится по всему миру в вечность. Провожая взглядом стекающиеся к храму толпы, Ракким искренне позавидовал их набожности.

В течение следующего получаса он петлял по Зоне, пересаживаясь на разные автобусы, затем спрыгнул в знакомом квартале и незаметно пробрался в собственную квартиру. Никто не знал, где обитает бывший фидаин, даже Марди. Ракким принял душ, вздремнул пару часиков, а проснувшись, закусил холодной курицей и проглотил четыре таблетки аспирина. Выбравшись из дому, он угнал машину с долгосрочной стоянки и поехал в университет, где совершил проникновение со взломом.

В пятницу вечером, когда студенческий городок совершенно опустел, Рыжебородый лично осматривал кабинет племянницы, однако Ракким счел нужным увидеть все собственными глазами. Кроме того, он хотел переговорить с доктором Барри, коллегой Сары, делившей с ней помещение. Скорее всего, она могла забежать сюда после лекций, то есть часа в три. Изначально кабинет предназначался для одного человека, однако позже, то ли из соображений экономии, то ли сочтя возможность индивидуального контакта преподавателя и студента нарушением морально-нравственных норм, руководство перераспределило все помещения минимум на двоих.

Содержимое ящиков письменного стола Ракким перебрал, привычно фиксируя в памяти расположение каждого предмета, чтобы потом все возвратить на прежние места. Он обнаружил множество линованных блокнотов с набросками заметок для «Ю-эс-эй пост Ирак 301» и «Введения в массовую судебную культуру», целую кипу ведомостей с оценками и толстенный том инструкций, изданных администрацией университета для преподавательского состава. В них пространно описывались нормы поведения и приводились ссылки на соответствующие суры Корана.

На одной из книжных полок Ракким, к некоторому своему удивлению, заметил экземпляр старого Билля о правах. Книга стояла вне пределов видимости тех, кто входил в кабинет, однако он так и не понял — является поступок Сары простой неосторожностью или она намеренно держала его поблизости, желая напомнить себе, до какой степени все изменилось в их мире? Некоторое время назад бывший фидаин где-то вычитал, будто даже сжигание государственного флага когда-то считалось проявлением свободы слова. Новый режим внес изменения во все десять поправок. По мнению племянницы Рыжебородого, первую из них совершенно выхолостили, напрочь лишив смысла, остальные в довольно ограниченном виде сохраняли кое-какие гражданские права. В целом, большая часть населения отнеслась к перекраиванию конституции довольно наплевательски, однако полная отмена второй статьи все же вызвала немало протестующих голосов. Некоторые консерваторы ворчали до сих пор, но и они, подобно более покладистым соотечественникам, давным-давно распрощались с личными арсеналами. Владение оружием для частных лиц находилось под строжайшим запретом. Сам Ракким потребности вооружиться не испытывал. Он и без оружия представлял собой немалую опасность.

Бывший фидаин закончил осмотр книжного шкафа. Верхние полки занимали академические тексты и биографии, на нижней выстроились материалы по самому любимому предмету Сары — массовой культуре конца двадцатого — начала двадцать первого века. Произведения по мотивам «Звездных войн» и «Людей X», «Властелин колец», литературные изложения детективных фильмов и фильмов ужасов, романтических комедий и политических триллеров. Карты памяти с программами телепередач за пятьдесят прошлых лет и энциклопедиями комиксов. Иллюстрированные каталоги модной обуви, верхней одежды, мощных машин и бижутерии — в минувшей эпохе буквально все служило предметом жадного любопытства Сары. «Все сходится, Ракким, — часто повторяла она. — Все сходится, нам остается лишь увидеть общую картину». Ей это удавалось. Она с первого взгляда вникала в суть предоставленной ей подборки культурологического материала и, благодаря редкому сочетанию проницательности и интуиции, успевала сделать необходимые выводы еще до того, как большинство специалистов только-только приступало к анализу данных.

Как бы то ни было, по Китаю Ракким не нашел ничего. Ни в печатном, ни в электронном виде. Он надеялся обнаружить хоть какой-то намек, объясняющий происхождение крошечного отверстия на карте. Книгу по китайской кулинарии или буклет, посвященный пандам, — однако поиски оказались тщетными. Выйдя в Интернет, бывший фидаин заглянул на один из географических сайтов. Отметка почти совпадала с местом расположения плотины «Три ущелья», но значение ее так и осталось неясным. Сара считалась экспертом по истории Америки, а Китай не имел к нынешней североамериканской стране почти никакого отношения. Он сохранил статус глобальной сверхдержавы, в то время как Исламская республика числилась зоной технического застоя. Раздробленное политически, государство давно утратило былую славу. Чем Дальний Восток мог заинтересовать Сару? Ракким недоуменно пожал плечами. Может, отверстие на карте появилось случайно? Например, она загнала туда кнопку по ошибке. В подобных ситуациях Рыжебородый рекомендовал сосредоточиться на известных фактах и лишь потом давать волю фантазии.

На известных, так на известных. Сара исчезла в пятницу утром. Ушла сразу после лекции по довоенной истории США, бросив машину на университетской стоянке. Рыжебородый заявил, будто она удрала от навязанного ей замужества, однако Ракким имел на данный счет большие сомнения. Если бы причина заключалась лишь в этом, она бы просто явилась на стадион и выразила наконец согласие сбежать вместе с ним. Что же послужило толчком на самом деле?

Возле входа лежала розовая записка. Для Сары.

Доктор Хоббс, преподаватель истории, просил позвонить ему и договориться о презентации для факультетского совета. Ракким долго разглядывал дверь. Сара пропустила лекции в пятницу и семинар по передовым методам исторических исследований, назначенный на сегодняшнее утро, а коллеги, вероятно, даже не подозревали о ее исчезновении. Тогда почему она получила именно эту записку первой? Ракким еще раз осмотрел ее стол. Пусто. А у ее соседки по кабинету розовые квадратики покрывали всю столешницу.

Только сегодня для доктора Барри поступило четыре новых сообщения. Все от других преподавателей исторического факультета: перенос времени завтрашнего обеда, приглашение на чаепитие в кругу ученых коллег, просьба представить замечания по развитию франко-алжирских эмиграционных процессов, повторное напоминание вернуть книгу доктору Филлипи. Еще две записки предназначались Саре. Одна от заведующего кафедрой с просьбой связаться. Вторая, со штампом «Социология» от Мириам, гласила: «Я перепутала день? Позвони». Услышав звук вставляемого в замок ключа, Ракким поспешно сунул ее в карман. Он умышленно не стал закрывать кабинет изнутри.

— Что вы здесь делаете? — Женщина средних лет прижимала к груди папки с бумагами.

— Доктор Барри? — Бывший фидаин протянул руку, однако вошедшая никак не отреагировала. — Здесь оказалась не заперто, и я позволил себе войти. Надеюсь, вы не будете возражать? Я хотел бы взять интервью у доктора Дуган.

— Правда? — Оставив дверь открытой, доктор Барри прошла к столу и бросила на него папки. Розовые записки разлетелись во все стороны. — Она обманула вас, молодой человек. Добро пожаловать в клуб.

— Боюсь, я вас не понимаю.

— Их королевское высочество изволили отправиться в очередную исследовательскую экспедицию, удостоив меня чести вести за нее занятия, — проворчала доктор Барри. — Без всякого предупреждения. Даже не намекнула, когда вернется. — Она тяжело опустилась на стул и поправила очки указательным пальцем. Измотанная преподавательница в платье с длинными рукавами и седыми растрепанными волосами. — Меня совершенно не интересует ее так называемая специализация. Лично я занимаюсь углубленным изучением мусульманских демографических моделей конца двадцатого века, а не чепухой, обеспечивающей дешевую популярность.

Ракким улыбнулся:

— Я — не историк.

— Считайте, что вам повезло. — Доктор Барри внимательно посмотрела на него. — Какое интервью?

— Я пишу статью о профессоре Дуган для «Исламо-католического сборника».

— Может, когда звезда факультета соизволит вернуться, мне подать заявку на предоставление гранта и смотаться на юг Франции? — вздохнула доктор Барри. — Я была бы не против провести месяцок-другой за изучением крайне интересных документов по переписи населения, а потом вернуться сюда, чтобы у меня взял интервью такой приятный молодой человек.

Ракким показал на фотографии в рамках на ее столе:

— Ваши дети?

— Все шестеро, и каждый рожден в боли и муках. — Преподавательница перекрестилась. — Истинные католики, как и мусульмане, не боятся исполнять свой долг. Вы знакомы с профессором Дуган?

— Нет, но я просмотрел ее книгу.

— В сущности, я ничего не имею против нее, — сказала доктор Барри. — Просто у меня создалось впечатление, что Саре не хватает зрелости. Сколько раз я говорила ей: первой обязанностью женщины является брак и рождение детей. А карьерой можно заняться, когда дети подрастут. Я поступила именно так. — Она потерла нос-картошку. — Я много работаю. Каждый день хожу на мессу. С уважением отношусь к властям. — Женщина поправила одну из фотографий. — Вы — умеренный или модерн?

— Честно говоря, не знаю. Просто пытаюсь вести себя достойно.

— Странно услышать такой ответ от одного из вас. — Доктор Барри улыбнулась. Несмотря на большие неровные зубы, улыбка ее оказалась до крайности приятной и искренней. — Вы говорите как католик. Мы всегда во всем сомневаемся.

— У меня католическое воспитание, — без запинки солгал Ракким.

— Приняли другую веру, да? Я тоже подумывала об этом. — Повернув голову к двери, она подождала, пока группа оживленно болтающих студентов не пройдет мимо. — Мы все на пути в рай, но некоторым приходится ехать на задних сиденьях автобуса, если понимаете, что я имею в виду.

— Отлично понимаю, — кивнул бывший фидаин. — Жаль, что мне не удастся взять интервью у профессора Дуган. Случилось нечто непредвиденное?

— Она была здесь, когда я уходила на лекцию в девять часов утра. Больше я ее не видела. Даже не предупредила, что берет отпуск. Лично я нахожу это оскорбительным.

— В то утро к ней не заходили посетители?

Доктор Барри вопросительно уставилась на него поверх очков.

— Хочу попытаться разыскать ее. Если я не возьму интервью, редактор… будет очень недоволен моей работой. — Усевшись на стул Сары, Ракким придвинулся ближе к ее коллеге. Бросив взгляд на дверь, он доверительно произнес: — Думаю, вы тоже понимаете, что я имею в виду. Несмотря на принятие истинной веры, я вынужден работать лучше остальных. — Бывший фидаин старался выглядеть глуповатым. — Впрочем, это мои проблемы.

Доктор Барри поправила стопку бумаг.

— Везде одно и то же. Католики и мусульмане — люди Писания, дети Авраама, но когда наступает время раздавать земные дары… — Бросив очки на стол, она подалась вперед и перешла на шепот. — Как я говорила мужу, будь я мусульманской — стала бы заведующей кафедрой, а родись арабкой — возглавила бы университет.

— Аминь, — произнес Ракким. — Я просто надеялся… я был бы весьма признателен, если бы вы могли сообщить хоть что-нибудь, что поможет мне ее найти.

Преподавательница потерла лоб и покачала головой:

— Очень жаль, но доктор Дуган не страдала избытком общительности. Студентам она, конечно, нравилась, но коллеги считали ее поведение… неакадемичным.

— А с кем из студентов она общалась наиболее тесно?

— Такое общение не поощряется администрацией, особенно если преподаватель не замужем.

— Я имею в виду совершенно невинные отношения. С кем она пила кофе… я слышал, она водила дружбу с Мириам с кафедры социологии.

Доктор Барри покачала головой:

— Ничего об этом не знаю, но, если хотите знать мое мнение, социология не является наукой. Я не вела слежку за доктором Дуган.

Ракким встал.

— Тем не менее большое спасибо.

Уже возле двери он услышал ее тихий голос:

— В пятницу утром я видела профессора Дуган в кафе «Мекка». Не думаю, что это вам поможет.

Ракким попытался скрыть волнение.

— Кафе «Мекка»?

— На Бруклин-вэй, в нескольких кварталах от университета. В основном туда заходят студенты, но и преподаватели иногда забегают перекусить. Еда в университетском кафетерии слишком дорогая.

— Она была там в пятницу?

— Да, но ни с кем не разговаривала, поэтому я и решила, что такая подробность вряд ли вам поможет. Я остановилась у светофора и случайно увидела ее — она печатала что-то на ноутбуке в глубине кафе. Тогда я не придала этому значения, а сейчас подумала, почему она не воспользовалась компьютером здесь. Университетские компьютеры работают, конечно, медленно, но за них не надо платить.

Ракким заставил себя пожать плечами.

— Большое спасибо. Придется договориться еще об одной встрече, когда она вернется.

— Вам следовало подумать о том, чтобы взять интервью у другого преподавателя истории, — крикнула ему вслед доктор Барри. — Такого, кто достиг в науке чего-то действительно стоящего!

9

Перед полуденным намазом

Ракким вышел из универмага «Четыре короля» и запрыгнул в автобус на Пайк-стрит. Скосившись на заднее окно, он убедился в отсутствии «хвоста», однако на протяжении еще восьми кварталов изредка бросал назад осторожные взгляды.

Подобный уличный балет давно вошел в его привычку — возвращение по собственным следам, стремительные переходы через заброшенные здания или рынки под открытым небом. Ему редко случалось обнаруживать слежку, но все-таки время от времени она имела место быть. Он не мог с точностью сказать, кто маячит за его спиной — агенты Рыжебородого или возжаждавшие приключений полицейские под прикрытием. Честно говоря, Ракким предпочитал действовать тайно. Осторожность не раз сохраняла ему жизнь в бытность фидаином, спасла его отряд от засады во время участия в боевых действиях. Другие считали Эппса счастливчиком, любимцем Аллаха, и старались держаться поближе. Ракким не хотел их разочаровывать и напоминать, что удача — не костер, греющий любого, кто сидит вокруг него. Удача, подобно милости Аллаха, напоминает яму на ночной тропе. Либо угодишь в нее, либо нет.

По окончании разговора с доктором Барри он отправился в кафе «Мекка», заказав чашку кофе, поболтал с официанткой, затем вернулся в центр города. Припарковав угнанную машину, Ракким пробрался сквозь оживленный рынок и вошел через вращающиеся двери в «Четыре короля». Далее ему предстояла встреча со Спайдером.

Бывший фидаин сошел с автобуса у Первого холма, где смешался с толпой угрюмых медиков, спешивших на дежурство в расположенный поблизости госпиталь для ветеранов. Краем уха прислушиваясь к недовольным комментариям в адрес больничной администрации, он миновал вместе с ними квартал и, шлепая по лужам на тротуаре, направился к водохранилищу.

Район около водохранилища считался рабочим. Здесь ютились в убогих домишках и работали в дешевых конторах католики и бывшие мусульмане. Тучные домохозяйки спешили куда-то, прикрываясь от дождя пластиковыми накидками, а мужчины, столпившись вокруг горящей бочки, передавали по кругу бутылку в бумажном пакете. На стене одного из домов красовалась яркая надпись, нанесенная краской баллончика: «ВСЕ В МЕЧЕТЬ!» «ВСЕ ТРАХАТЬСЯ!» — приписал кто-то рядом обыкновенным маркером. Автор подобного богохульства весьма рисковал. Будучи изловлен на месте преступления, он запросто мог лишиться языка. Возле чьего-то крыльца ржавел под дождем древний «лексус» с спущенными колесами. Повсюду на тротуарах зияли многочисленные выбоины, а дорожные знаки давно разворовали местные обыватели. Причем не столько ради наживы, сколько из желания сбить с толку полицейских и прочих нежелательных визитеров.

Под полосатыми навесами овощных лавок лежали грудами мягкие, покрытые коричневыми пятнами бананы и червивые яблоки. Из раскрытых дверей музыкального магазина вырывалась недавно вошедшая в моду мелодия. С точки зрения Раккима, помимо ритма в ней недоставало гармонии. За прилавком возвышался рыжий детина с голым, покрытым зеркальными татуировками торсом. И повсюду собачье дерьмо. Независимо от степени бедности, каждая католическая семья считала необходимым держать по крайней мере одну собаку. Своего рода тихий вызовов исламскому большинству, традиционно избегавшему контактов с нечестивым животным. Ни один правоверный не войдет в дом, где есть собака. С таким же успехом можно попытаться заставить его поцеловать свинью. Ракким ступил на газон, обходя свежую кучку, еще дымившуюся на тротуаре. Вероятно, в своем отношении к этим зверюгам мусульмане оказались до некоторой степени правы.

Он успел промокнуть до нитки, пока добрался до небольшой, на три кресла, парикмахерской. Щенок, лежавший у входа, лениво тявкнул на вошедшего и снова уронил голову на лапы. Ракким отряхнул воротник от капель и под жужжание давно устаревших лазерных ножниц пробрался мимо клиентов, дожидавшихся очереди. В дальнем углу помещения бывший фидаин устроился в кресле для чистки обуви. Взяв замусоленный общественно-политический журнал, он положил ноги на подставку.

— Обычная или по высшему разряду? — раздался рядом простуженный голос. Элрой всегда был простужен.

— Специальным водоотталкивающим составом. — Ракким рассматривал фотографию президента, поздравлявшего войска, прибывшие с квебекского фронта. Кто-то пририсовал президенту рога. Он перевернул страницу. — С жиром норки.

Элрой медленно отвинтил крышку одной из банок. Маленькому худенькому мальчишке с непослушными черными волосами и глубоко посаженными глазами не исполнилось и тринадцати. Короткий нос походил на кнопку. Раньше, по слухам, он обладал настоящим орлиным клювом, но Спайдер приказал ему сделать операцию. Спайдер вообще всем своим отпрыскам велел изменить носы, лишь бы дети не походили на родителя. Чрезмерно семитская внешность таила слишком много опасностей. Сам Ракким никогда его не видел. Никто никогда не видел Спайдера, однако говорили, будто он поступил именно так.

За последние несколько лет бывший фидаин пользовался услугами таинственного отца Элроя пять или шесть раз. Иногда он, во избежание риска нарваться на провокацию, просил уточнить данные о личности, изъявившей желание незаконно эмигрировать. Иногда ему требовалось узнать оптимальный маршрут для бегства. Как-то раз Спайдер, ухитрившись взломать муниципальную компьютерную систему Бойсе, штат Айдахо, извлек информацию о передвижении всех полицейских и пограничных патрулей, включая количество приборов ночного видения с серийными номерами и состоянием аккумуляторов. Бойсе долго служил великолепным перевалочным пунктом, настоящим ситом, пока одного обезумевшего от жадности «коммивояжера» не взяли при попытке вывести по реке Снейк группу из семнадцати человек. Семнадцати! Идиот возомнил себя эдаким предводителем обоза переселенцев времен освоения Дикого Запада. С тем же успехом он мог возглавить отряд Доннера.[8] Все были казнены. Мужчины, женщины и дети. Ракким смотрел прямой репортаж в «Полнолунии» и никак не реагировал. О Бойсе следовало забыть. Теперь через то ущелье он даже окуня не смог бы провести незамеченным.

Контакт со Спайдером Ракким установил через Марди. Один из его старших сыновей — близорукий пятнадцатилетний юноша — несмотря на двойную учебную нагрузку в средней школе, подрабатывал в «Полнолунии» мытьем посуды. Блондинка позволяла ему ночевать в клубе, если он не успевал вернуться домой. Бывший фидаин даже представления не имел о реальном количестве детей Спайдера. Марди утверждала, будто они рассеяны по всему городу. Все до единого умные и работящие. Если Раккиму требовалось связаться с их отцом, он отыскивал Элроя, а не прибегал к услугам мойщика посуды. Очередной конспиративный прием.

— Как дела?

— Слишком много дешевок. — Мальчишка обмакнул ветошь в черную ваксу и медленно провел по краям банки. Его обкусанные ногти венчались неизменной каемкой черного сапожного крема. — Местные неудачники совершенно не следят за внешностью. Они носили бы деревянные башмаки, если бы им разрешили. — Он аккуратно стал втирать крем в туфли с карбопластовыми вставками. — А у вас отличная обувка, череп можно проломить. У кого украли?

— У одного парня, который, возможно, дал бы тебе щедрые чаевые. — Ракким перевернул еще одну страницу. Весь разворот журнала посвящался тематическому парку развлечений «Палестина», рядом с Сан-Франциско. Счастливые семьи весело махали руками перед объективом, а дети в надувных поясах шахидов потрясали игрушечными АК-47.— Ты бывал в парке «Палестина»?

— Ага, прокатился на безумном автобусе вместе с главным муфтием. — Элрой нанес крем на вторую туфлю. — Отлично погуляли. Я съел свиную отбивную и заблевал весь жилет со взрывчаткой.

Ракким бросил взгляд на зал парикмахерской — никто не обращал на них ни малейшего внимания. Он откинулся на спинку кресла, чтобы не мешать Элрою, закрыл глаза и позволил себе насладиться жужжанием лазерных ножниц и легкими прикосновениями к ногам. Смотреть телевикторину по настенному экрану без голографического преобразователя не имело смысла — слишком легкие там задавали вопросы.

— Готово.

Ракким посмотрел на туфли.

— Неплохо.

— Да, вы же знаток.

— Кафе «Мекка», — тихо произнес Ракким, доставая из кармана деньги. — Не знаю, какой именно компьютер из двух меня интересует, поэтому попроси Спайдера взломать оба. Нужна вся входящая и исходящая информация, с восьми до десяти часов утра в пятницу. — Он заплатил за работу и прибавил щедрые чаевые.

Элрой фыркнул.

— Твоя? — Бывший фидаин бросил ему шариковую ручку.

Даже глазом не моргнув, мальчишка повесил ее на воротник футболки.

— В ней два сердечника памяти. — Первый Ракким извлек из домашнего компьютера Сары, второй — из развалины в ее кабинете, буквально перед самым появлением доктора Барри. — Пусть Спайдер взглянет на них.

— Погода такая дождливая… думаю, вам стоит повторить обработку через неделю.

— Столько я не прожду.

— Тогда выйдет дороже.

Ракким поднялся.

— Не имеет значения.


— А где Симмонс? — спросила Марди.

— Мистер Симмонс попал в больницу с какой-то инфекцией. Деталей не знаю. — Дарвин улыбнулся и поставил ящик на стол. — Боюсь, вам придется иметь дело со мной.

— Я покупаю спиртное у Симмонса с тех пор, как открыла это заведение. Ему я доверяю, а вы — человек незнакомый, пришедший с улицы.

— Мы работаем на одну контору. По тем же ценам. И товар такого же высокого качества. — Дарвин постучал по чемодану. На нем осталось крохотное пятнышко крови. Одна из шуток, понятных только ему. — Тот же самый чемодан с образцами. Видите монограмму? — Он подмигнул. — Симмонс предупреждал, что с вами следует быть начеку. Говорил, вы отчаянно торгуетесь.

Марди, наклонившись над столом, скрестила длинные ноги.

— Дурачить себя я не позволяю никому.

— Ну я пришел не за тем, чтобы вас дурачить. — Дарвин неуклюже поправил галстук. К подобным жестам он прибегал, изображая оробевшего просителя. Сногсшибательная красотка. Католическая стерва с веснушками по голым рукам и едва заметным светлым пушком на верхней губе. Без всякого сомнения, великолепна в постели. Дарвин извлек из чемодана бутылку и поставил на стол два маленьких стаканчика. — Пиво вы покупаете у Макмастерса, однако их цены нам не перебить, вот мы и решили, что вас может заинтересовать рынок не менее рентабельной продукции.

Марди внимательно наблюдала за тем, как он наполняет оба стаканчика. От души. Симмонс едва смачивал донышки.

— Наших клиентов не особенно волнует качество. — Она взяла предложенный образец и взглянула сквозь него на свет, отметив приятный оттенок светлой карамели. — Их интересуют развлечения и возможность получить за свои деньги достаточно спиртного.

Дарвин чокнулся с ней. Задержал напиток во рту и позволил теплой приятной жидкости скользнуть в горло. Марди последовала его примеру. Он улыбнулся.

Женщина улыбнулась в ответ.

— Никогда не пробовал настоящее кукурузное виски, но меня заверили, что вкус этого напитка ничуть не хуже, — вздохнул Дарвин.

Марди облизала губы.

— Неплохо.

— Симмонс прав. С вами не так просто договориться.

— Сколько будет стоить ящик этого пойла?

— Для вас? — Дарвин посмотрел на потолок. — Семь сотен… нет, пусть будет шестьсот пятьдесят.

Марди покачала головой.

— Мне придется брать двадцать долларов за порцию просто для того, чтобы оправдать затраты.

Он снова наполнил стаканчики, отметив удивление, мелькнувшее в ее взгляде. И удовольствие.

— Считайте его товаром-приманкой для привлечения клиентов. Во всех клубах Зоны продается одно и то же водянистое пиво и дрянной самогон. «Полнолуние» станет уникальным заведением. — Дарвин снова чокнулся, скосившись на ее грудь. — Полностью будет соответствовать вывеске над дверью «Ты еще не оттянулся?».

Марди сделала глоток.

Горло женщины шевельнулось, и Дарвин ощутил, как его охватывает возбуждение. По телу разлился привычный жар, а сознание, напротив, заработало с максимальной сосредоточенностью. Все прошло бы идеально, имей он возможность убить ее прямо сейчас. Но, увы, ему следовало соблюдать приоритеты. Старейший выразился о них совершенно недвусмысленно. Расправиться с блондинкой придется несколько позже. И пусть говорят, будто в предвкушении удовольствие ничуть не меньше, он все же предпочитал лишать жизни быстро и внезапно. Подобно молнии Всевышнего.

— О чем задумались?

Дарвин улыбнулся.

— О том, что мне нравится моя работа.

Марди достала пачку сигарет.

Он услужливо щелкнул зажигалкой.

— А где ваш партнер?

— Решил отдохнуть пару дней.

— Жаль. Симмонс считает его незаурядным человеком.

Старейший характеризовал Раккима как воина. Жесткого и умелого. Назвал предстоящую операцию вызовом. И ведь наверняка догадывался, как у Дарвина потекут слюни. Снимки, присланные по телефону, запечатлели жилистого модерна с тяжелым взглядом, скорее мужественного, нежели элегантного. Настоящий противник. Именно такие ему и нравились.

Звонок старика оторвал его от приятных воспоминаний. Он валялся в кровати и мечтал. Старейший заикнулся было о новом задании и уже собрался повесить трубку, однако Дарвин стал расспрашивать его о здоровье, детях и скаковых лошадях. Старик отвечал, как всегда, вежливо, но в его голосе сквозило крайнее напряжение. Впрочем, один лишь Дарвин и мог различить его.

Марди выпустила из ноздрей струйки дыма.

— Я проведу в городе еще несколько дней. Мне бы очень хотелось с ним познакомиться. — Он положил на стол визитную карточку. — Позвоните мне, пожалуйста. Не часто доводится пожать руку настоящему фидаину.

Блондинка молча пожала плечами.

— Только не говорите моему боссу, что я лишаю его прибыли. — Дарвин наполнил ее стаканчик.

— Вы пытаетесь меня напоить?

— Вы кажетесь мне женщиной, способной постоять за себя. Что скажете? Мне удалось уговорить вас хотя бы на один ящик? Или вам нужно поговорить с партнером?

Ее глаза сверкнули.

— Я уже сказала — сделка не кажется мне выгодной.

— Ерунда. День святого Патрика не за горами. Праздник, конечно, не санкционированный, но знаете, что говорят о нем люди? — Дарвин чокнулся с Марди. — В День святого Патрика все превращаются в католиков.

10

После утреннего намаза

Казалось, на интернет-кафе «Добродетельная женщина» обрушилась буря с градом: двадцать мусульманок, склонившись над столами, отчаянно молотили по клавиатурам, а еще с полдюжины ждали своей очереди. Все в чадрах. Многие — в черных, но те, что помоложе, явно предпочитали более яркие цвета. Устроившись за компьютером, Сара откинула с лица покрывало. Большую часть времени она предпочитала одеваться как модерн или католичка, носила джинсы, слаксы, распускала волосы, иногда даже пользовалась косметикой. Но работать в Сети она предпочитала здесь. Интернет-кафе фундаменталистов, где доступ к сайтам пребывал под строгим контролем, а адреса, даже потенциально не соответствующие установленным правилам, блокировались автоматически, как нельзя лучше подходило для сеанса кодированной связи.

Женщина, вернее девушка лет семнадцати, сидевшая за соседним компьютером, бегая пальцами по клавиатуре, тихонько мурлыкала под нос мотив популярной песенки. Речь шла о молодых влюбленных, пытавшихся на лыжах сбежать в Канаду. Не осилив пути, они замерзли в объятиях друг друга. Проведай отец о музыкальных предпочтениях дочери, он избил бы ее так, что она надолго лишилась бы способности ходить. А затем, возможно, родитель обыскал бы комнату девушки и проверил приемник — не настроен ли тот на частоты непристойных станций. Юная посетительница интернет-кафе немного ослабила небесно-голубую чадру, и по ее плечам рассыпались белокурые пряди. Подобно остальным присутствующим женщинам, она носила на шее броскую пластиковую карточку, свидетельствующую о разрешении, дарованном отцом или мужем на право переступать порог дома. Подобная имелась и у Сары — искусная подделка, приобретенная в Зоне несколько месяцев назад. Ей все время чудилось, будто простой кусок пластика тянул к земле не хуже увесистого булыжника.

Она долго ждала, пока загрузится сайт. Здешние компьютеры, естественно, не позволяли просматривать фотографии и из-за всевозможных фильтров работали невероятно медленно. Лозунги и наставления, выведенные на стенах розовыми буквами, напоминали: «ПОСЛУШНЫЕ ДЕТИ — ДАР МАТЕРИ ВСЕВЫШНЕМУ», «МНОГО ДЕТЕЙ — УСЛАДА ДЛЯ СЕРДЦА», «ЧТИ МУЖА СВОЕГО», «СТРОГИЙ БРАТ — ОРУЖИЕ ОТ ГРЕХА».

Прислушиваясь к разговорам женщин, Сара нутром воспринимала ограниченность их жизни, расписанной в соответствии со строгими правилами. Впрочем, выглядели они вполне счастливыми — между ними существовала связь, совершенно недоступная ни ей самой, ни ее современным друзьям. Она ежедневно совершала намаз, ходила в мечеть — по крайней мере по пятницам, — однако вера оставалась лишь одним из атрибутов ее жизни, ни в коей мере не являясь хребтом и душой самого существования. Сара считала себя профессионалом, свободным ученым, но работа не наполняла ее естество той безмятежностью, что она видела на лицах правоверных, не подпитывала уверенностью, которую испытывали люди, знавшие, что все находится в руках Аллаха. Как раз наоборот. А за последние несколько дней на нее снизошло странное умиротворение. Скромная чадра или головной платок давали ни с чем не сравнимое ощущение уединенности, защищая от ненужных взглядов. Однако еще большее замешательство у Сары вызвало откуда ни возьмись прорезавшееся сомнение — не слишком ли высокую цену ей пришлось заплатить за интеллектуальную независимость. Впрочем, она бы не призналась в нем даже Раккиму.

Из задумчивости ее вывела проступившая на экране золотистая надпись: «Добро пожаловать к "Благочестивой хранительнице очага"».

Сара пробежала взглядом список последних записей. Рецептами праздничных блюд из кролика, сладкого картофеля и редьки сорта «победа» в ближайшее время никто не интересовался. Встречалось много вопросов по аналогичным темам, но ни в одном не упоминали редьку сорта «победа» — название, устаревшее еще двадцать лет назад. Она проверила список еще раз. Подобное сообщение обычно содержало код с адресом другого сайта, где предоставлялась возможность пообщаться на более конфиденциальном уровне. Но и вторичный просмотр не принес ни одного упоминания о победной редьке.

Сара щелкнула по кнопке «ПОСЛАТЬ ЗАПРОС».



«У моей матери, да будет блаженна память о ней, был рецепт, в котором использовалась редька сорта "победа", но я не смогла найти ее на местных рынках. Я была бы весьма признательна тем, кто скажет мне, где можно найти этот овощ, если он таковым является. Очень хочу почтить память матери, поднеся это блюдо моему глубокоуважаемому отцу».


Нажав «отправить», она услышала, как с грохотом распахнулась входная дверь. Волна взволнованного шепота прокатилась по всему интернет-кафе. Рефлекторно оглянувшись на источник шума, Сара поспешно опустила голову и, вперив взгляд в монитор, закрыла лицо чадрой. Ребра помимо воли заходили ходуном. «Черный халат» — тучный коротышка с круглыми очками на кончике носа — деловито топал через все помещение. Образ его мог показаться скорее комичным, нежели угрожающим, если бы не длинная гибкая трость в пухлой руке и ощущение безграничной власти, волнами исходившее от представителя религиозной полиции.

Щелк. Щелк. Щелк. «Черный халат» двинулся вдоль столов. Тишину нарушали лишь щелчки трости.

Женщины торопливо одергивали одежды, проверяя, укрыты ли запястья и лодыжки. Соседка Сары лихорадочно заправила волосы под головной платок.

— Сестра? — тихо произнес «черный халат».

Пожилая женщина подняла голову, и даже сквозь чадру стало видно, как дрожат ее губы.

Трость просвистела буквально в дюйме от носа несчастной.

— Сайт, который ты посетила, оскорбителен для твоего мужа. — Голос коротышки сделался высоким и пронзительным, словно с трудом прорываясь через спутанные заросли густой черной бороды. — «Супружеское ложе»… какая мерзость.

— Но здесь дает советы сам имам Чикаго, — прошептала женщина.

«Черный халат» щелкнул тростью по монитору.

— Имам Чикаго закрывает глаза на мерзости.

Рухнув на пол, женщина поцеловала полу его одежды.

Сара невольно выпрямилась — блюститель нравственности двинулся в ее направлении. У нее даже свело желудок от напряжения. Однако «черный халат» остановился за спиной соседки.

Трость монотонно стукала по полу.

Вцепившись руками в колени, девушка дрожала всем телом, и казалось, будто чадра ее вот-вот заискрится от напряжения.

После долгой томительной паузы коротышка приподнял тростью выбившуюся из-под головного убора белокурую прядь. Девушка попыталась убрать непослушный локон, но «черный халат» хлестнул ее по руке, и нарушительница вскрикнула от боли.

— Выставляешься напоказ всему миру, — прошипел мужчина. — Ты — католическая шлюха или благочестивая мусульманка?

Сотрясаемая рыданиями, девушка наконец спрятала волосы. Через пальцы ее пролег красный рубец.

Вероятно спиной уловив на себе гневный взгляд Сары, «черный халат» повернулся к ней.

— Аллах всемогущий презирает высокомерных женщин.

Сара опустила глаза. К счастью, он не мог видеть ее лица.

Коротышка рванул к себе карточку-разрешение, едва не сбросив со стула ее обладательницу.

— Абу Майкл Деррик, — прочел он, сверкая глазами, неестественно огромными из-за очков. — Твой муж плохо выполняет свои обязанности. Одета ты скромно, лицо твое закрыто, как и подобает примерной жене-мусульманке, но взгляд твой выдает твою истинную натуру. Ты относишься непочтительно к самому пророку или только к тем, кто в великом почтении следит за исполнением его законов?

Сара опустила голову, кляня себя за неумение сдерживать чувства. Конечно, ей следовало изобразить испуг. Над модернами «черные халаты» не обладали столь же безграничной властью, но она-то сейчас выдавала себя за фундаменталистку. Он имел полное право выгнать ее из кафе, избить тростью прямо на улице или доставить мужу для дальнейшего наказания.

— Назови свою мечеть!

— Святых мучеников отчизны, — потупив взор, ответила Сара.

— Уважаемая мечеть. Имам Плеса — весьма образованный человек. — Коротышка постучал тростью по спинке стула. — Твой муж бьет тебя?

— Когда я того заслуживаю, — произнесла она как можно более кротким голосом.

— Хороший ответ, сестра, но его правдивость зависит от строгости твоего мужа. — «Черный халат» склонился над ней. Краем глаза Сара заметила пухлые пальцы, сомкнувшиеся вокруг деревянной рукояти. Кончиком трости, во избежание прикосновений к грешной плоти, блюститель нравственности приподнял ее левую руку и внимательно рассмотрел. Она мысленно похвалила себя за смытый накануне прозрачный лак для ногтей и за обручальное кольцо. Надевая его, Сара всегда думала о Раккиме.

— У тебя мягкие руки. Руки праздной, эгоистичной женщины, которой прислуживают многие или которую не тревожит состояние дома. — Он с отвращением отдернул трость, позволив ее кисти упасть на стол. — Муж балует тебя. Или ты поработила его ум, пустив в ход женские козни? Ты красива, сестра?

— Если мой муж и считает меня такой, то лишь по воле Аллаха, милостивого и милосердного, создавшего всех нас.

— Еще один хороший ответ. — Трость рассекла воздух. — Ты образованная женщина, сестра?

Сара замялась. Она ловила на себе взгляды остальных женщин, благодаривших Аллаха за то, что тот направил взор «черного халата» не на одну из них.

— Отвечай!

Трость резко опустилась на плечо. Сжав челюсти, она застонала. Звук походил на тот, что срывался с ее губ в объятиях Раккима. В подобные моменты переплетались не только их тела, но и крики. От воспоминаний у нее покраснели щеки.

— Ты училась в колледже? Вдоволь напилась из этого источника нечистот?

— Один год, пока муж не запретил. И я глубоко признательна ему за это.

«Черный халат» кивнул.

— Возможно, для него еще не все потеряно. — Он откашлялся. — Я поговорю с имамом вашей мечети. Он должен обсудить твое поведение с твоим мужем.

— Да пребудет с вами Аллах, — не поднимая головы, поблагодарила женщина. Плечо ныло от удара.

Швырнув карточку на пол, «черный халат» направился вдоль столов к выходу.

Сара не бросилась поднимать удостоверение. На глаза навернулись слезы, однако она запретила себе плакать и сквозь влажную пелену следила, как блюститель нравственности покидает кафе.

Стоило двери закрыться, повсюду раздалось нервное перешептывание. Некоторые женщины даже захихикали, но не столько от радости, сколько из-за пережитого страха. Никто не смотрел на нее, даже белокурая девушка.

Еще через секунду помещение привычно наполнилось щелканьем клавиш. Одна Сара сидела неподвижно. Она знала о жестокости «черных халатов». Слышала об унижениях, которым они подвергали женщин, но до сих пор ее знания оставались чисто теоретическими. И вот теория подтвердилась практикой. Вся притягательность фундаменталистского образа жизни развеялась в прах. Слишком уж высокую цену приходилось платить за сомнительное благополучие.

Копание в истории, как говаривал ее любимый учитель, часто превращается в грязное и неблагодарное занятие, но истина того стоит. Будучи студенткой, Сара не сомневалась в мудрости профессора. Позже, когда у нее впервые зародились сомнения в правдивости информации о великом злодеянии сионистов, она все же задумалась, в действительности ли так необходимо продолжать исследования. Переписанная заново история могла породить хаос с сопутствующими ему муками и страданиями. «Черный халат» в круглых очках окончательно расставил все по местам. Есть вещи пострашнее хаоса. Она не свернет поиски, даже невзирая на риск.

11

Перед полуденным намазом

— Ракким Эппс, — повторил он. — Я не договаривался с профессором Уоррик о встрече. Просто хочу кое-что выяснить относительно нашего общего друга из университета.

Не спуская с бывшего фидаина пристального взгляда, охранник переговорил с кем-то по телефону. Через несколько секунд он повесил трубку и поднял шлагбаум. Ракким въехал в закрытый район.

Наступила среда, то есть с момента исчезновения Сары минуло пятеро суток и три с тех пор, как Рыжебородый счел нужным сообщить ему об этом. Прошлый день он провел за изучением телефонных счетов и электронных квитанций, полученных в течение последнего года. Ракким пытался вывести закономерность, способную дать подсказку, куда могла направиться Сара. Как и предполагал бывший фидаин, все усилия оказались потрачены впустую. Девушка никуда и никому не звонила со сколь-нибудь выраженной частотой и регулярностью. С ним самим она всегда связывалась при помощи одноразовых телефонов, продаваемых из-под прилавка по всей Зоне. Система ГПС, установленная на ее машине, давала подробнейшую информацию обо всех совершенных поездках, вплоть до маршрута, обозначенного на карте цветными линиями. Однако именно из-за этого на свидания с Раккимом Сара всегда приезжала на частном такси и расплачивалась наличными. Проверка ее счетов также не оправдала надежды — она и тут проявила крайнюю осторожность. Ни одного ресторана, не отмеченного на карте, ни единого магазина, расположенного вне зоны зарегистрированных перемещений. Сгорая от стыда, Ракким даже на всякий случай просмотрел квитанции из отелей и выдохнул с облегчением. Судя по всему, кроме него Сара ни с кем тайно не встречалась. Впрочем, она приходилась племянницей самому Рыжебородому и отлично умела заметать ненужные следы. Как бы то ни было, для успешных поисков следовало перебрать все возможные варианты.

Потом он позвонил в СГБ и попросил еще раз ввести информацию о радужной оболочке глаз Сары в городскую систему безопасности. Рыжебородый поначалу уперся. Уверял, будто племянница до сих пор находится в городе и заносить ее данные уже поздно, однако Ракким продолжил настаивать на своем, ведь регистрация каждого перемещения девушки на общественном транспорте весьма облегчила бы их задачу. В итоге дядя нехотя поведал о невероятно хитром китайском вирусе, пробравшемся сквозь их защиту и положившем всю систему. Отладить ее так никому и не удалось. Судя по всему, теперь им придется полностью перестраивать матрицу безопасности. Бывший фидаин спросил, как долго это продолжалось, но Рыжебородый ушел от ответа. Повесив трубку, Ракким в который раз ощутил, как мир вокруг него все более и более замедляется в своем развитии. Уже не первый год светофоры то и дело отключались, простаивая без дела по нескольку дней. Новые автострады разрушались при первом же заморозке. А теперь вышел из строя один из самых сложных и надежных рубежей обороны страны, и никто толком не знает, когда он будет восстановлен. Да, у Рыжебородого имелись веские причины доверить поиски племянницы лишь впавшему в немилость воспитаннику.

Рано утром он набрал номер, указанный на розовой записке из кабинета Сары, и попросил Мириам. Секретарь кафедры социологии подчеркнуто вежливым голосом сообщила, что профессор Уоррик ведет занятия только по пятницам. Ракким извинился, повесил трубку и отыскал нужный адрес, благо Рыжебородый обеспечил ему беспрепятственный доступ к базе данных. Иного способа нащупать след бывший фидаин все равно не видел, а из всех возможных кандидатур именно Мириам могла хоть с какой-то долей вероятности оказаться подругой Сары.

Попетляв меж жилых домов, он свернул влево возле красивой мечети, с отделанным синей мозаикой куполом. Мириам Уоррик обитала в фешенебельном мусульманском районе. Его кварталы, раскинувшись на склонах холмов, возвышались над остальным городом. Слишком дорогое жилье для обычного преподавателя социологии. Приземистые особняки идеально вписывались в пересеченную местность. Перед ними пышно зеленели лужайки, а безлюдные улицы с чисто выметенными тротуарами казались вымершими. Никаких адресов на фасадах и изгородях. Дом профессора Уоррик удалось отыскать лишь благодаря информации, полученной из базы данных. Хорошо хоть здесь сбоев пока не наблюдалось.

Дверь открылась за мгновение до того, как Ракким успел постучать. Коренастый громила в серой рубахе мрачно загородил ему дорогу. Солнце играло на выбритой голове, а густая черная борода служила выразительным дополнением к роже, напоминавшей наковальню.

— Терри, будь любезен, пропусти мистера Эппса, — раздался за спиной охранника мелодичный женский голос.

Тот, сделав шаг в сторону, подтолкнул бывшего фидаина плечом.

Ракким снял ботинки и вошел в гостиную. Профессор Уоррик сидела на лиловом диванчике, украшенном цветочным орнаментом, скромно сложив руки на коленях. Круглолицая женщина с ясным взором, немного за пятьдесят, носила зеленую с золотым шитьем чадру. Визит друга Сары застал ее совершенно врасплох, однако и сам гость, едва увидев хозяйку, с трудом сдержал возглас удивления. Менее всего он ожидал встретить здесь таинственную посредницу, вручившую ему первое послание от племянницы Рыжебородого. Хотя в тот раз лицо женщины и скрывал головной платок, Ракким узнал ее почти мгновенно. Темные глаза и густые брови, по старому обычаю слегка подкрашенные хной, остались прежними.

— Очень рад снова встретиться с вами, профессор. — Бывший фидаин вежливо поклонился.

Она выразительно потупила взор, демонстрируя понимание смысла, скрытого в его приветствии, и указала на противоположный диванчик:

— Прошу.

Мраморные античные изваяния, привезенные из Италии, замерли вдоль стен, декорированных русскими гобеленами времен монархии. Также на глаза Раккиму попалась каменная голова, некогда украшавшая храмовый комплекс Ангкор Ват, и маленькая бронзовая скульптура лошади, покрытая благородной патиной. Мастер отлил ее с необыкновенным искусством — казалось, она вот-вот пустится вскачь. Рядом с изваяниями, скрестив руки на широкой груди, высился Терри.

— Я вам очень признателен за то, что вы согласились принять меня без приглашения. Полагаю, вам интересно, как я вас нашел. Я был в кабинете Сары…

— Она рассказывала мне о вашей изобретательности. — Мириам не сводила с него внимательных глаз. — Сара не явилась на банкет в пятницу, не позвонила, чтобы извиниться, что на нее не похоже, а сегодня на пороге моего дома появились вы. Разве может быть иная причина вашего появления здесь? — Она явно нервничала. Ее пальцы беспокойно шевелились, словно перебирая четки, хотя никаких четок она в руках не держала. — С ней что-то случилось?

— Пока нет.

Профессор Уоррик шепотом возблагодарила Аллаха.

— Тем не менее я должен ее найти. — Ракким бросил взгляд на телохранителя. — Может быть, нам стоит поговорить на террасе.

— Конечно. — Вероятно, Мириам немного успокоилась. — Я скоро к вам присоединюсь.

Шелестя на ходу шелками, она покинула гостиную. Терри тут же придвинулся к Раккиму почти вплотную.

— Я чувствую беду, когда вижу таких, как ты, — заявил он, выпятив челюсть.

— Расслабься. Я не хочу, чтобы у профессора возникли проблемы. Можешь мне поверить.

— Поверить? — Охранник провел ладонью по бритой макушке. Многочисленные шрамы и сетка морщин, покрывавших его широкое лицо, придавали ему сходство то ли с клубным боксером, то ли с монгольским дунганином. После Перехода много их приехало в республику для участия в великом эксперименте. Он прищурился, уставившись на левую руку гостя.

— Это кольцо фидаина. Она настоящее?

— А как же.

Терри оглядел его с головы до ног.

— Я служил в регулярной армии.

— Судя по твоему виду, тебе довелось повоевать.

— Можно сказать и так. Я был здесь, в Ньюарке. С первого дня до последнего.

Ракким поднес к сердцу сжатую в кулак правую ладонь.

Охранник возвратил приветствие.

— Не обижай леди, фидаин, — пророкотал он. — Если обидишь, оторву тебе голову.

Мириам вернулась в гостиную, сопровождаемая женщиной в чадре, такой же серой, как и рубаха Терри. Женщина несла тяжелый серебряный чайный набор, причем так легко, словно он ничего не весил. Охранник распахнул перед ней выход на террасу и шагнул в сторону. Женщина в серой чадре проплыла мимо него к небольшому столику. Расставив приборы и разлив чай, она попятилась прочь с террасы. Дверь за ней закрылась. Ни одного лишнего движения.

Мириам дождалась, пока Ракким устроится за столиком.

— Я не знаю, куда направилась Сара. Если вы приехали сюда, чтобы узнать, где она, то боюсь, зря проделали столь долгий путь.

Ракким улыбнулся.

— Бензин дешев. Кроме того, Сара доверяла вам, если попросила тогда связаться со мной. Возможно, вы знаете несколько больше, нежели сами предполагаете.

Мириам поднесла чашку к губам, отставив мизинец. Прохладный ветерок прижимал шелковую чадру к ее телу, однако она сохраняла идеально благопристойную позу.

Наступал новый день. Смог от заводов в Кент-Вэлли заполнял долину, змеился желтоватыми сернистыми языками, расползаясь по всему небу. В его мутной дымке темнели ржавые бока десятков супертанкеров, прибывших с арктического шельфа и ожидавших разгрузки в заливе. За танкерами проступал силуэт авианосца «Усама бен Ладен», до войны носившего имя «Рональд Рейган». С некоторых пор он постоянно патрулировал побережье. Пятнадцать лет назад группа террористов из Бразилии, принадлежавших к христианской секте Конца света, захватила аэробус и попыталась направить его на одно из главных зданий столицы. Лишь по милости Аллаха, а также из-за устаревшей версии авиасимулятора компании «Майкрософт», на котором обучались террористы, катастрофа не состоялась. Хвост самолета до сих пор торчал из воды неподалеку от фарватера в качестве напоминания о том, как опасно всем терять бдительность. Слегка развернув стул, Ракким окинул взглядом гору Рейниер. Солнце окрасило ледяную шапку потухшего вулкана в розовый цвет.

— Сара тоже так делала, — заметила Мириам. — Лично мне нравится вид города. Люди. Подъезжающие и отъезжающие грузовики. Энергия. Мне дикая природа не нравится, а Сара… Сара предпочитала смотреть на горы, как и вы.

Ракким представил ее, сидящую на том же самом месте и пьющую чай. В последний раз они виделись три месяца назад. Целых три месяца, заполненных пустыми обещаниями.

— Сара часто бывала у вас?

— Почти каждую неделю. Мы познакомились в университете примерно год назад. Совершенно случайно. Она присела за мой столик в комнате отдыха, а потом мы разговорились, словно знали друг друга уже много лет. — Мириам провела указательным пальцем по краю чашки. — Я, конечно, знала, кто она такая. Книга «Как в действительности был побежден Запад» вышла в свет за несколько месяцев до нашей встречи и стала сенсацией в университете. Вы не можете даже представить, какое негодование она вызвала у ее коллег. — Женщина то смотрела прямо на него, то отводила взгляд. — Заведующий моей кафедрой предложил избегать контакта с ее автором, но я решила не обращать внимания на подобные рекомендации. Честно говоря, мне было лестно находиться в обществе такого борца с традиционными верованиями. Я чувствовала себя в некотором роде изгоем.

— Когда вы видели ее в последний раз?

— Гм… в воскресенье, две недели назад. Чудесно провели время. — Мириам переплела пальцы с коротко остриженными холеными ногтями идеальной формы.

Первое потрясение во время первой же операции на территории Библейского пояса Ракким испытал, увидев ногти местных жительниц. Пестрые и острые. Мусульманки, согласно требованиям Корана, стригли их коротко и содержали в первозданной чистоте. Женщины бывшего юга Соединенных Штатов, напротив, не только предпочитали иметь на пальцах некое подобие когтей, но и разукрашивали их самым жутким образом. В основном они использовали цвета старого флага, звездно-полосатого, с христианским крестом на синем поле.

— Вам не нравится чай, мистер Эппс?

Он поднес чашку к губам. Мириам выглядела уверенной, но усталой. Лучи восходящего солнца высветили морщинки, собравшиеся в уголках ее глаз. Скорее всего, неожиданный визит Раккима подтвердил наихудшие опасения профессора по поводу Сары, однако она пыталась сохранять самообладание и не впадать в панику. Теперь бывший фидаин понял, почему эта женщина так сдружилась с племянницей Рыжебородого. Он придвинулся к хозяйке дома, собираясь успокоить ее, и краем глаза заметил, как Терри, маячивший за стеклянной дверью, молниеносно отреагировал на его движение.

— Мне кажется, ваш телохранитель только и ждет предлога сломать мне позвоночник.

— Ему нравится меня защищать. Он и его жена следят за порядком в доме и заботятся обо мне. Мои родители скончались, а я, как старая дева, нуждаюсь в компании. — Мириам поправила чадру. — Как гласит Писание, одиночество — дверь в преисподнюю.

— Многие двери ведут к шайтану, профессор. Слишком много дверей и мало замков. Из моих же проблем одиночество — самая ничтожная.

Мириам с улыбкой опустила глаза.

— Странно находиться здесь рядом с вами. Мы встречались только раз, а мне уже кажется, будто я вас знаю много лет. Сара так много о вас рассказывала. — Она посмотрела на него. — Жаль, что ее нет с нами.

— Мне тоже.

— Мы вместе работали над книгой. Она вам не говорила?

Ракким покачал головой.

— Да, работали. Начали собирать материал, результаты исследований… — Мириам заправила под чадру выбившуюся прядь волос. — Мы собирались написать книгу об интеллектуальном упадке нашего общества после Перехода. Тема рискованная, но Сару прельщала перспектива очередной научной схватки, а я считала необходимым высказать благодарность религиозным властям за нынешние преимущества. — Она добавила в чашку еще кусок сахара и зазвенела серебряной ложечкой. — Я родилась в семье мусульман. Вы представить себе не можете, как трудно было таким детям, как я, при старом режиме. Постоянные насмешки, оскорбления. — Профессор Уоррик поджала губы. — В детстве с меня срывали хиджаб бесчисленное количество раз, а после одиннадцатого сентября стало еще хуже. Я говорю это не для того, чтобы вызвать вашу жалость. День, когда страна стала исламской, стал счастливейшим днем в моей жизни, но как социолога меня не может не беспокоить то, что происходит в стране сейчас. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Мы были первыми в мире в области науки и техники. С трудом верится, правда? Год от года у нас становится все меньше дипломированных инженеров и математиков. Наши промышленные предприятия устаревают, производительность в сельском хозяйстве падает. Заявок на патенты поступает всего сорок процентов от того количества, что было при старом режиме. — Мириам поиграла ложечкой, положила ее на блюдце и заставила руки замереть. — Слишком много говорю, да?

Ракким вздохнул, припомнив о так некстати приключившемся сбое в системе сканирования радужной оболочки. И прогнозы погоды давно стали догадками, поскольку метеоспутники давно сошли с орбит. По крайней мере, в Исламской республике никто не голодал. Не замерзал зимой из-за того, что не мог позволить себе приобрести топочный мазут. Вот жители Библейского пояса до сих пор пили кока-колу и курили каролинский табак. Еще у них часто отключали электричество, дети болели рахитом, а нищие умирали от голода и холода. Там вера не требовала раздавать милостыню.

— Разговорчивость — профессиональная болезнь преподавателя, — вздохнула Мириам. — Студенты впитывают каждое наше слово, но они — слушатели поневоле.

— Что стало с книгой, над которой вы работали?

— Три месяца назад она передумала. Без всякого объяснения причин.

— Это когда у нее состоялась помолвка с сыном посла Саудовской Аравии?

— Откуда такие сведения? — Мириам поморщилась. — Дядя, конечно, пытался сдружить ее с нефтяным принцем, и принц, несомненно, увлекся Сарой, но вы же знаете ее характер.

— Как никто другой.

Но бывший фидаин также имел представление и о характере Рыжебородого. Значит, история с помолвкой действительно оказалась вымыслом. Теперь ему оставалось выяснить саму причину подобной лжи. Кстати, состряпанной без особого изящества. Глава службы безопасности не мог не понимать: Ракким узнает правду в самом скором времени. Не пытался ли он, изобразив столь неуклюжую уловку, отвлечь его внимание от куда более важной проблемы? Вполне в стиле Рыжебородого.

— Сара перестала со мной встречаться примерно в то же время, когда прекратилась ваша совместная работа над книгой. Нет ли связи между этими событиями. Почему она отказалась от участия в проекте?

Мириам помедлила с ответом.

— Решила написать другую книгу. Но не сказала о чем. Намекнула только, что тема слишком опасная.

— Она и так уже прошлась по религиозным чувствам доброй половины населения. Решила так же поступить и со второй?

— Сара была испугана. Когда вы в последний раз видели ее испуганной?

Улыбка слетела с лица Раккима.

— Она беспокоилась обо мне, — продолжала Мириам. — Приезжала только на такси, просила не звонить. Мы всегда оставляли друг другу записки…

— И вы даже предположить не можете, о чем она собиралась написать?

— Она отказывалась говорить об этом. — Профессор Уоррик сцепила ладони. На подушечке среднего пальца правой руки Ракким увидел углубление от ручки. Очевидно, она придерживалась традиционного подхода к созданию научных трудов. — Не знаю, поможет ли вам это, но последнее время Сара в основном приезжала сюда, чтобы воспользоваться моей библиотекой. У меня много узкоспециализированных книг. Они достались мне от отца. Книги и его дневники.

— Ваш отец — историк?

— Инженер-геолог. — Мириам гордо подняла голову. — Он был весьма своенравным человеком, но отличным инженером. Строил плотины, мосты и стадионы по всему миру.

Перед глазами Раккима материализовалась карта с отметиной на берегу Янцзы.

— Он работал в Китае?

— Да, в течение многих лет.

— На строительстве плотины «Три ущелья»?

— Откуда вы знаете? — вскинулась Мириам, однако ответа дожидаться не стала, — «Три ущелья» — величайшая плотина в мире. Мой отец был лишь рядовым членом команды. Хотя он не руководил проектом, но все же очень гордился участием в этой работе. Они начали предварительные изыскания задолго до Перехода, кажется, в одна тысяча девятьсот девяносто втором году, но и после завершения проекта раз в год приезжали в Китай, чтобы проверить состояние конструкции. Янцзы — река непредсказуемая, и инженерам приходилось корректировать мощность потока.

— Значит… Сара собиралась написать о Китае?

— Я спрашивала ее об этом. Она ответила, что ему будет посвящена лишь незначительная часть книги, но в детали вдаваться не стала. Тогда я решила, что она сама расскажет обо всем, когда придет время. Она поэтому исчезла? Из-за книги, над которой работала?

Ракким пригладил короткую бороду.

— Вы с ней часто разговаривали о вашем отце? Она интересовалась его работой… политическими взглядами?

— Едва ли. Он был скрытным человеком. Я ведь почти не общалась с ним. Думаю, Сару в основном интересовали книги. Она — блестящий исследователь. Как и все хорошие историки.

— Тогда, полагаю, мне тоже следует взглянуть на вашу библиотеку. Если вы не возражаете, конечно.

— Не возражаю. И надеюсь, вам не будет скучно. После смерти отца я просмотрела его записи. Он всегда держал их под замком, и я вообразила, будто в них содержится какой-то страшный секрет, который позволит мне понять, что творилось в его душе. — Мириам покачала головой. — Я любила его, но с трудом осилила первый том. Никаких откровений, только обширный и подробный набор банальных высказываний. — Она разгладила чадру цвета морской волны. — Понятия не имею, что углядела в этих бумагах Сара, но она неотрывно изучала их неделя за неделей.

— Я бы тоже хотел их увидеть.

Мириам словно не слышала его.

— Вы абсолютно такой, каким описывала вас Сара. Воин с добрыми глазами. Она очень любит вас. А я всегда ей немного завидовала. — У нее покраснели щеки.

— Перестали бы завидовать, если бы познакомились со мной ближе.

Мириам улыбнулась.

— Сара рассказывала, что в доме, где она росла, царили тишина и покой. Потом появились вы, и там сразу стало шумно и весело. Она утверждала, будто только вы не боялись Рыжебородого. Кроме нее, конечно.

— Жить под одной крышей с Рыжебородым можно только при условии, если его не боишься. Или, по крайней мере, умеешь не показывать свой страх.

— Я вижу, вы способны выжить в любой ситуации. — Мириам постучала ложечкой по чашке. — Вот я — совсем не такая. Впрочем, мне не доводилось подвергаться серьезным испытаниям… Мне повезло. У меня есть дом, достаток, работа в университете. Все идет своим чередом. Вы были сиротой, жили на улице. Не могу представить, что вам пришлось пережить.

— Ну, благодаря этому я научился не слишком привередничать с едой.

— А что побудило вас стать фидаином? И из-за чего потом вы ушли в отставку?

— Я смотрю, вы умеете задавать вопросы.

— Еще я умею хранить тайны, — тихо напомнила она.

— Что ж. Я хотел обрести самостоятельность. Мне бы никогда не удалось добиться ее, останься я в этом доме.

— А став фидаином, вы ее получили?

— Да.

— Почему же вы ушли в отставку?

Он улыбнулся.

— Наверное, меня удовлетворили достигнутые результаты.

— Сомневаюсь в этом. — Ответной улыбки не последовало.

Знай Ракким наперед, до какой степени проницательна его собеседница, он бы непременно промолчал. Впрочем, возможно, Мириам и без всяких разговоров понимала, каким человеком он был на самом деле. «Словно знали друг друга уже много лет». Так описала она первую встречу с Сарой. Как знать, может, со временем и ему суждено стать ее другом?

— Мистер Эппс, вы верите в то, что у каждого из нас может быть только одна настоящая любовь? — Мириам вновь вертела ложечку в пальцах. — Единственный человек, с которым мы должны разделить всю свою жизнь?

— Не знаю.

Казалось, профессор Уоррик пропустила его слова мимо ушей.

— Лично я в этом не сомневаюсь. И Сара тоже. — Резкий порыв ветра заставил трепетать ее чадру, и на мгновение Раккиму почудилось, будто она расправила крылья и взлетела. Видение длилось всего миг, однако образ женщины, не прикованной к земле законами тяготения, так и сохранился в сознании Раккима. — Я встретила свою настоящую любовь, когда мне было двадцать два. Он работал программистом, имел репутацию почтенного мусульманина, но отец строил для меня другие планы. Он не уступал мне, я — ему. Несколько лет отношения в семье были, мягко говоря, сдержанными, а я тайно встречалась с возлюбленным. Совсем как вы и Сара. Я уже надеялась, что отец изменит решение, но тут сионисты изменили весь наш мир. Моему возлюбленному дали отпуск, и он отправился в Вашингтон. Я собиралась присоединиться к нему, но в последнюю минуту передумала. — Она вытерла слезы. — Не проходит и дня, чтобы я не сожалела о том, что он поехал именно в этот город… и что я не поехала вместе с ним.

Ракким ласково коснулся ее ладони.

Она отдернула руку.

— Найдите ее, мистер Эппс.

— Обещаю.

12

Перед полуденным намазом

Процедура очистки крови почти закончилась, когда в лабораторию с сумрачным видом вошел Ибрагим.

— Что за худые вести ты принес на этот раз? — поинтересовался Старейший и мудрейший, глядя в глубоко запавшие глаза старшего сына.

— Наш брат Оксли умер, — чуть помедлив, доложил тот. — Официально заявлено, что от сердечного приступа, но…

— На самом деле он убит, — закончил Старейший. — Ибн-Азиз задушил его собственными руками.

— Мне… мне только что сообщили о его смерти, — произнес Ибрагим с легкой ноткой беспокойства в голосе. Худой и темнокожий, он пошел мастью в покойную мать — арабку. В лаборатории им всегда овладевало чувство неловкости, впрочем, иной реакции ожидать и не следовало. Ему исполнилось всего пятьдесят три, а потому Ибрагим еще не успел утратить свойственную обладателю молодого организма веру в неиссякаемый запас природных сил.

Вокруг Старейшего жужжали и шипели различные приборы. По прозрачным трубкам в вены поступала обновленная кровь. Убийство Оксли произошло в самый неподходящий момент, но он не мог себе позволить выдать собственное беспокойство. Ибрагим готов узреть волю Аллаха в падении сухого листа с дерева или щебетании воробья. Сына крайне взволновала смерть их верного прислужника, однако если он почувствует обеспокоенность, исходящую от Старейшего, страх, подобно вирусной инфекции, быстро охватит всю семью.

— Нам будет не хватать Оксли, но свое назначение он выполнил. Нет причин для суеты.

— О, мне не следовало тревожить вас, отец.

Старейший взмахом руки оборвал его.

— Ты ни в чем не виноват, сын мой. Все в порядке.

В помещении лаборатории царствовал лишь один цвет. Стены, пол, потолок, даже аппаратуру покрывал слой белой эмали. Все оттенки терялись, создавая иллюзию безграничного пространства, и только бежавшая по прозрачным трубкам кровь Старейшего пронизывала мир всепоглощающей белизны неестественно красными нитями. Яркая живая жидкость, прогретая для уничтожения абсолютно всех токсинов, затем охлажденная до нормальной температуры. Перенасыщенная кислородом, рождающим прилив энергии. В кровь наставника влилась кровь Джона — светлобородого помощника с белой, как сливки, кожей. Его сына. Кровь от крови. Возвращение долга за дарованную жизнь.

Вопреки надежде Старейшего, Ибрагим не расценил его демонстративное безразличие к гибели Оксли как намек удалиться и по-прежнему торчал в лаборатории, заложив руки за спину. Эту привычку он подцепил еще в Лондонской школе экономики. Сына явно беспокоила ситуация с убитым лидером «черных халатов», однако на его лице читались и другие эмоции. Разочарование главного советника, рекомендации которого не были услышаны. Мысли о тяжелом бремени наследника и преемника. Промах Старейшего вполне мог стать для него шансом.

— Ладно, говори.

— Отец… Махди… мы потратили годы, чтобы добиться сотрудничества Оксли с нами, и еще больше времени потребовалось на то, чтобы он снискал расположение командира фидаинов. Кем мы сможем заменить его?

— Брат Оксли теперь блаженствует в раю, нас же должен интересовать ибн-Азиз.

— Отец, разве вам не следует поручить Дарвину устранить ибн-Азиза? — взмолился Ибрагим. — Уверен, вы сможете подобрать более сговорчивого и достойного преемника Оксли, нежели этот безумный юнец.

— Дарвин сейчас занят более неотложными делами, — напомнил Старейший, наслаждаясь страданиями Ибрагима. — Не волнуйся, все люди одинаковы, все блуждают в лабиринте потребностей и желаний. Для совращения Оксли требовались соответствующие… побудительные мотивы. Найдется способ совратить и ибн-Азиза. Нам предстоит лишь вычислить его и затем использовать с максимальной эффективностью.

— Но время, отец, у нас нет времени…

Старейший пригрозил старшему сыну пальцем, и паутина красных трубок заколыхалась посреди белой бесконечности.

— Не смей говорить мне о времени!

Ибрагим потупил взор, но лишь на мгновение. Три года назад именно он возражал против проталкивания ибн-Азиза в руководство «черных халатов», однако ему хватило ума промолчать. Старший сын и так знал — отец и наставник в подобных напоминаниях не нуждается.

Трое врачей, присутствовавших в лаборатории, казалось, утратили способность слышать. Все внимание они сосредоточили на аппаратуре, постоянно снимая показания и при необходимости корректируя ее работу.

— Не унывай. Оксли был послушным, но… чрезмерно осторожным, — произнес Старейший. — Ибн-Азиз слишком горяч и непослушен, но, когда мы подчиним его себе, он принесет намного больше пользы по сравнению с предшественником.

— Как скажете, Махди, — пробормотал Ибрагим.

Взгляд его темных глаз скользнул по трубкам, подключенным к Старейшему, однако выражение лица осталось по-прежнему непроницаемым.

— Возможно, аскетизм юного ибн-Азиза покажется командиру фидаинов более привлекательным, нежели невоздержанность Оксли. Генерал Кидд благочестив. Он испытывал отвращение к главе «черных халатов», даже несмотря на благословение, дарованное тому великим аятоллой. Нет, сын мой, вскоре мы убедимся, что приход к власти ибн-Азиза был проявлением воли Аллаха Всеведущего, для которого нет ничего невозможного.

Ибрагим вскинул руки ладонями вверх, испрашивая благословения свыше.

— Теперь ступай, поговори с братьями из «черных халатов». Отыщи путь к сердцу ибн-Азиза, дабы и он разделил наши устремления.

Ибрагим, медленно попятившись, покинул лабораторию.

Старейший расслабился на столе. Если бы все в действительности обстояло так просто! Убийство Оксли — катастрофа. Тут наследник прав как никогда. Покойный мулла был не только нечестивцем и развратником, но еще и умелым политиком, способным проникнуть в залы Конгресса. Глава религиозной полиции предоставлял союзникам надежную защиту, обеспеченную фанатизмом членов его организации, а врагов проклинал с каждого минарета. Теперь он умер и стал бесполезным. Следовало признать, Старейший действительно недооценил ибн-Азиза. Посчитал обычным пылким фанатиком, стремящимся присоединиться к «черным халатам». Он совершил ошибку, не приняв в расчет смелость юноши. Как-то часто за последние месяцы ему приходится отвлекаться на всякие посторонние дела. Впрочем, оправдание слишком слабое.

Врач проверил кутикулы на его пальцах и сделал запись в медицинскую карту.

Старейшего едва не тошнило от вида собственных рук и ног на диагностическом столе. Стероиды и генетические инъекции поддерживали жизненные силы древнего тела. Трансплантация органов позволяла вести активный образ жизни, но конечности лечению не поддавались. Тощие, обтянутые полупрозрачной кожей, руки и ноги выдавали его истинный возраст и провоцировали на рискованные фантазии тех, кого вводила в заблуждение дряхлость наставника. Он взглянул на дверь лаборатории. Ибрагим обеспокоен. Старейший сильно рисковал, наделяя сына частью своих полномочий. С одной стороны, рассчитывать на реализацию многочисленных талантов наследника не имело смысла без предоставления ему определенной независимости, с другой — головокружение от собственной власти могло пробудить в молодом человеке нежелательные амбиции. По этой причине наставник сохранил собственные шпионские сети как в Лас-Вегасе, так и в Исламской республике. Старейшему всегда следовало оставаться в курсе происходящих событий. Причем обязательно получать информацию раньше других. Еще в течение многих недель Ибрагим будет находиться под постоянным присмотром.

Пошевелив пальцами, он сжал их в кулак. Преуменьшить значение негативных последствий можно лишь для других, себе врать не имело ни малейшего смысла. Утрата влияния на Конгресс, осуществляемая через толстого развратника, сама по себе являлась серьезным ударом, однако несравнимо большую угрозу представляла потеря добрых отношений с фидаинами. Неумеренность Оксли вызывала у Кидда отвращение, но Старейшему путем тайных переговоров с имамом генерала удалось несколько смягчить его неприязнь. Проделанная работа съела не один год, но в момент истины командиру фидаинов полагается выступить со своими войсками на стороне Махди, а не правительства.

Армия пока сохраняет верность президенту. Впрочем, подобное препятствие вряд ли следует считать непреодолимым — фидаины, уступая в численности, намного превосходят регулярную армию как реальная боевая сила. В случае открытого столкновения военные, несомненно, капитулируют. Проблема в том, что лишь Оксли обеспечивал связь между генералом Киддом и Старейшим. Его смерть поставила под угрозу и без того ненадежный союз. Если в самый решающий момент фидаины усомнятся в правильности выбора, если генерал Кидд заколеблется… план Старейшего потерпит крах.

Над ним склонился врач.

— Ваши новые почки функционируют идеально. Хвала Аллаху, никаких признаков отторжения.

Старейший никак не отреагировал на его слова. Ему меняли почки уже четыре раза. Медики всегда норовили подчеркнуть торжество чуда над наукой, надеясь грубой лестью добиться его расположения.

Именно из-за фидаинов Старейший не считал нужным заказывать Дарвину убийство ибн-Азиза. «Черные халаты» распространят слухи о смерти Оксли от сердечного приступа, но генерал Кидд непременно догадается, причем достаточно быстро. Убийство ибн-Азиза могло привести к волнениям в рядах самой религиозной полиции и, соответственно, к ослаблению ее власти. А без нее они могли лишиться поддержки командира фидаинов.

Старейший ощутил привычное покалывание в щеках и кончиках пальцев — организм пробуждался после еженедельных процедур. Ему почудилось, будто зрение обрело былую остроту, слух — чуткость, и даже где-то в паху запульсировала кровь, напомнив о давно забытых желаниях, порождаемых вне плоти. Медленно приняв сидячее положение, он потер руки, словно надеясь увидеть проскочивший между ними разряд.

Потребуется время, пока они переделают ибн-Азиза, подчинят его волю, однако рано или поздно молодой фанатик обязательно окажется на их стороне. Сам Аллах избрал Старейшего для выполнения великой исторической миссии — возрождения Халифата. Юнец, несомненно, в это уверует. Если, конечно, его действиями и вправду руководит великий творец. Ибн-Азизу необходимо лишь подсказать нужное направление. Как бы то ни было, Дарвин в первую очередь должен отыскать девчонку. Найти и следить. Самое сердце плана Старейшего поражено раковой опухолью, и только этот убийца имеет достаточно острый скальпель, способный вырезать ее, не причинив вреда остальному организму. Сначала нужно найти девчонку и лишь после этого возиться с ибн-Азизом. Ну а если их постигнет неудача, если мальчишка откажется от предложенной власти, Старейшему не останется ничего другого, кроме как выходить на связь непосредственно с генералом Киддом.

Он сорвал с руки паутину трубок и, швырнув их в сторону, спустил ноги со стола. Белоснежный пол лаборатории покрыла россыпь ярко-алых точек.

13

После вечернего намаза

Ракким выскользнул из «Полнолуния» через боковую дверь вслед за четверкой подгулявших нефтяников, недавно вернувшихся с буровой платформы. Пьяные буровики, с трудом держась на ногах, локтями расталкивали толпу. Встречные пешеходы зябко ежились от налетевшего с залива холодного ветра, а парни словно вовсе его не замечали. Одетые только в джинсы и легкие спортивные рубашки, они еще и закатали рукава. Оценив их богатырскую мускулатуру, модерны услужливо расступались перед ними. Близкое расстояние позволяло Раккиму уловить запах нефти, исходивший от нечесаных волос. Вскоре буровики свернули в один из мощенных булыжником узких переулков Зоны.

Истратив полдня на бесплодные поиски в библиотеке Мириам, бывший фидаин заскочил в «Полнолуние». Там он пообедал с Марди, получил у нее часть недельной выручки, не учтенной налоговыми органами, и выслушал историю о странном торговце, предложившем ей партию невероятно качественного бурбона. Затем Марди еще раз поинтересовалась, поможет ли Ракким бакалейщику с семьей бежать в Канаду, а он еще раз ответил, что это удастся сделать только весной. На самом деле, отыскав Сару, имело бы смысл попробовать вывезти их и раньше. Зима не зима, а найти способ бывший фидаин, скорее всего, мог.

Потом Ракким умолк, а Марди, слишком хорошо изучив характер партнера, не стала вязаться к нему с дальнейшими разговорами. Он ел тушеную говядину и размышлял о геологии, землетрясениях и несущих конструкциях. В библиотеке Ричарда Уоррика бывший фидаин обнаружил сотни справочников, однако, по словам Мириам, Сару в основном интересовали его дневники. Горный инженер совершал поездки в Китай в течение сорока лет, как до Перехода, так и после него. То есть после всеобщего принятия ислама он оставался одним из немногих американцев, имеющих право выезда из страны. Его личные записи содержали нечто, привлекшее внимание Сары. Вероятно, она тоже ничего не нашла, иначе бы не стала договариваться об очередном визите на минувшее воскресенье. То есть ей полагалось объявиться у Мириам через день после собственного побега.

В поле зрения возникли три гопника в свитерах с эмблемами какого-то колледжа. Они перли прямо на него, то и дело поскальзываясь на мокрых булыжниках и вовсю горланя разудалую песню. Редкие бороденки свисали с их подбородков грязными сосульками. Ветер гонял по переулку коробки из-под дешевых закусок. Ракким предусмотрительно убрался в сторону, однако студенты не обратили на него ни малейшего внимания и протопали мимо, держась друг за друга, чтобы не рухнуть. Он ускорил шаг, петляя по узким каменным лабиринтам. Мелкие лавочки уже позакрывались, и на всех витринах тускло мерцали плотные металлические жалюзи.

Ракким даже представить толком не мог, какую именно информацию пыталась раскопать Сара. Существовало довольно много направлений, опасных даже для племянницы Рыжебородого. Любые исследования относительно законности действий «черных халатов» грозили серьезными неприятностями. Или, например, опубликовать материалы, указывающие на источники доходов кого-нибудь из лидеров Конгресса, равно как и представителя высшего командования армии, не рискнул бы ни один издатель. Мысли бывшего фидаина постоянно вертелись вокруг дневников Ричарда Уоррика и строительства плотины «Три ущелья», так заинтересовавших Сару. Другой подсказкой он все равно не располагал.

Хотя убежище сионистам предоставила Россия, именно Китай, как наиболее динамично развивающаяся держава, вызывал беспокойство высших руководителей Исламской республики, и наиболее воинственно по отношению к нему был настроен предводитель фидаинов. Особенно когда набивал рот свежим катом. Основная часть жителей исламского запада употребляла стимулятор, полученный в процессе перегонки сока и способный вызвать эйфорию, но Кидд предпочитал растения в чистом виде. Их ему ежедневно доставляли прямо из Йемена. В частных беседах генерал частенько упоминал о составленном по его приказу списке объектов, подлежащих уничтожению в первую очередь, если Китай вдруг заключит соглашение с русским блоком или нападет на соседние исламские страны с целью завладеть их запасами нефти. Он никогда не называл сами объекты, однако плотина «Три ущелья», очевидно, занимала среди них далеко не последнее место. Дамба высотой шестьсот футов обеспечивала океанским судам прямой доступ в глубь страны. В случае ее разрушения миллионы акров земли скрывались под водой, а экономика Китая несла непоправимый урон.

Может, Сара собиралась подвергнуть критике деятельность фидаинов? Вот уж кому определенно не светило ничего хорошего, так это автору подобного исследования. Все секретные операции элитных подразделений проводились с нарушением пакта о прекращении огня между Исламской республикой и Библейским поясом. В таком случае отметина на карте могла служить визуальным напоминанием, а кнопку Сара вынула, пока ее не заметил Рыжебородый и не принялся задавать лишние вопросы.

Ракким пытался найти хоть какую-нибудь подсказку в записях Уоррика. Возможно, инженер снабжал фидаинов сведениями о Китае, давал рекомендации относительно потенциальных объектов для атаки или диверсии. К сожалению, дневники сводили с ума не хуже справочников. Ричард Уоррик имел при жизни аккуратный, но очень мелкий почерк, и слова выводил практически слитно. Одна из полок в библиотеке оказалась полностью забита личными записями, посвященными его работе в Китае. Всего их насчитывалось тридцать восемь тетрадей, но Раккиму удалось бегло просмотреть лишь две, пока глаза окончательно не забастовали.

Мириам сказала правду. Дневники ее отца содержали множество банальных высказываний и наблюдений, но не несли никакой полезной информации. Инженер Уоррик описывал каждое блюдо, каждую достопримечательность, расписывал каждую поездку буквально по часам. Страница за страницей, он изливал собственное однородно-негативное отношение ко всем событиям, происходившим вокруг него. Пища всегда оказывалась крайне низкого качества, помидоры безвкусными, суп холодным. Кровать была слишком жесткой. Или слишком мягкой. Трудности с ритуальным омовением перед намазом. Отвратительно спроектированные дороги. Погода его тоже не устраивала. В равной степени критично он отзывался и о местных рабочих, именуя их не иначе как «невеждами», «атеистами» или «пожирателями собак и свиней». Собственное начальство Ричарда Уоррика удостоилось не более лестных оценок, а в описании его профессиональной деятельности Ракким не сумел обнаружить ничего интересного. Ни одного косвенного доказательства участия в шпионаже, зато куча материала, характеризующего автора дневников как высокомерного зануду. Бывший фидаин попросил разрешения забрать несколько томов с собой, однако Мириам ответила ему вежливым отказом, пояснив, что никогда не выносила их из дома, но если они ему еще понадобятся, то пусть приходит в любое удобное для него время.

Где-то сзади загремела по булыжникам алюминиевая банка. Резко обернувшись, Ракким никого не увидел. Он замер, прислушиваясь. Тишину нарушал лишь гул машин на бесплатной автостраде. Кто-то за ним следил, правда не слишком умело. Во время следования за объектом всегда возникают непредвиденные ситуации. Иногда, например, приходится ускорять шаг, и тогда увеличивается риск не заметить подвернувшийся под ноги мелкий предмет. Или что-нибудь опрокинуть. Нечто подобное случается сплошь и рядом. И уж если случилось, то ни в коем случае не надо затаиваться. Напротив, желательно продолжить в том же духе. Шуметь, проклинать чертову темень, вопить, будто поранился. Вполне нормальная реакция для подобных ситуаций. Объект успокоится и продолжит путь. А вот тишину он непременно сочтет слишком подозрительной.

Ракким вполне мог уйти от преследователя — бывший фидаин знал наперечет все повороты и закоулки в районе, помнил каждый расшатавшийся булыжник или открытый люк. Он предпочел остаться. Пальцы привычно обхватили карбопластовую рукоять. Нож фидаина представлял собой настоящее чудо техники — сделанный из особого полимера с примесью ДНК владельца, он имел лезвие толщиной в полдюйма, а по остроте превосходил хирургический скальпель. Нож выдерживал практически любые нагрузки и оставался невидимым для металлоискателей или биодетекторов. За годы тренировок такое оружие словно срасталось с телом хозяина.

Из-за угла появились двое громил в черных пальто и, увидев его, замерли от неожиданности.

Ракким взмахом руки предложил им подойти ближе. Новый шум раздался дальше по переулку. Он оглянулся.

Еще двое спускались по пожарной лестнице, отрезая ему путь к возможному отступлению. На Энтони-младшем темнели наушники портативного коммуникатора. Вероятно, он шел за Раккимом по крышам, где освещение получше, и координировал передвижения остальных. Неплохо.

— Не стоило тебе на стадионе отбирать мою добычу. — Сын детектива снял рацию. — Так нечестно.

Ракким улыбнулся. Мелкий воришка совершенно не унаследовал отцовского чувства юмора.

Все четверо извлекли из-под одежды бейсбольные биты.

— Неплохо задумано, — прокомментировал бывший фидаин. — Даже пальто у всех одинаковые. Чья идея?

— Энтони, — кивком головы указал парень из второй пары. — Че, правда неплохо?

— Заткнись, — оборвал его вожак.

Первая пара приблизилась. Вероятно, они приходились друг другу братьями. А еще из-за низких, скошенных лбов, обрамленных колючими светлыми космами, парни напоминали гиен.

Преследователи надвигались, выразительно постукивая битами по булыжникам. Скорее всего, данный жест имел целью повергнуть жертву в смятение, но Ракким почему-то представил на их месте слепцов, нашаривающих путь белыми тросточками.

Сын детектива принял позу отбивающего и несколько раз взмахнул импровизированным оружием перед лицом бывшего фидаина. Тот даже уловил колыхание воздуха.

— Энтони, ты уверен, что тебе это нужно?

— Конечно, мать твою!

Ракким, расслабившись, стоял и ждал, пока они подойдут ближе. При двоих нападающих он бы предпочел прижаться спиной к стене. В сложившейся ситуации требовалась подвижность.

— Кажись, у него перо, — насторожился первый из гиенообразных.

— Как ты нас напугал, мистер, — насмешливо оскалился кривоногий гопник, стоявший рядом с Энтони. Два передних резца у него отсутствовали. — В прошлом месяце мы взяли двоих солдат. У них тоже были ножи. Побольше твоей зубочистки.

— Поосторожней с этим парнем, — предупредил Энтони-младший. — Он не такой, как другие.

— Я одного из них так отхреначил, — похвастался первый. — Выбил ему коленную чашечку. Он сам потом умолял взять его барахло. — Гиенообразный поднял левую руку. — Вот его часы. А сколько времени на твоих, мистер?

— Часы можешь оставить, Ракким, — сказал Энтони-младший. — Отец считает тебя крутым, а он в людях разбирается. Так что отдай кошелек, и мы в расчете.

— Приятно видеть сына, уважающего отца, — заметил бывший фидаин.

— Отдаешь кошелек или нет?

Ракким по очереди взглянул на каждого из них и покачал головой.

— У меня сегодня с собой три или четыре тысячи. Как же я могу расстаться с такой суммой?

— Во подфартило-то, мать твою! — Кривоногий бросился в атаку.

— Осторожно, я сказал! — рявкнул Энтони-младший. — Он из фидаинов!

— Фидаин, — насмешливо пропищала первая гиена. Тряхнув светлыми космами, он зевнул и вдруг сорвался с места с высоко занесенной битой.

Ракким шагнул ему навстречу, увернулся от удара и легонько ткнул ножом в плечо, затем, разворачиваясь, полоснул по груди вторую гиену. Услышав рядом с головой свист рассекаемого воздуха, он ушел вниз, двинул кулаком в живот и чиркнул по подбородку едва успевшего замахнуться кривоногого гопника. Все его выпады слились в единое плавное движение. Непрерывное и похожее на танец, только музыку к нему не слышал никто, кроме Раккима. Подобные навыки усваивались при помощи обучающей игры, специально разработанной для молодых фидаинов. В лагере новобранцев ей посвящали по нескольку часов ежедневно. Уход — удар, ложный выпад — укол. Буквально кончиком ножа, чтобы вызвать кровотечение, но не нанести серьезного увечья. По окончании курса на коже большинства кадетов насчитывалось не менее сотни шрамов. У Раккима — не больше дюжины.

Все четверо кинулись в бой, и он оставил на каждом еще по отметине, ловко обтекая свистящие биты и каждый раз материализуясь в совершенно неожиданном месте. Кончик лезвия метался по их рукам, ногам, бокам, спинам и лицам. Они бросались на него снова и снова, обезумев от ярости, завывая от боли и обиды, отчаянно ругаясь, но Ракким опять ускользал неизвестно куда, лишь новые капли крови орошали булыжник, просочившись сквозь искромсанную одежду.

Он на миг прервал танец, изображая усталость, и Энтони-младший тут же поспешил воспользовался его заминкой. От отчаянного удара бывший фидаин уклонился в самый последний момент, и бита с размаху врезалась в грудь первому из гиенообразных. Раздался хруст, словно кто-то наступил на сухую ветку. Гулко всхлипнув, парень свалился на землю, а его оружие забрякало по булыжникам.

— Ты че сделал, Энтони?! — завопил второй, бросаясь к поверженному. Полуотрезанное ухо хлопало на бегу по его черепу. — Че сделал?!

— Я… не могу… дышать, — просипел громила склонившемуся над ним брату.

— Не ной, все будет в порядке. — Сын детектива тоже истекал кровью, однако биту из рук не выпустил, все еще надеясь достать Раккима.

— Не могу… не могу… дышать, — повторил раненый. Из его ноздри возник багровый пузырь, медленно надулся и лопнул.

— Я его в больницу отволоку. — Второй гиенообразный поднял брата на руки. Тот вскрикнул от боли. — Ты победил, мистер.

— Это невозможно, Энтони, — пробормотал кривоногий. Его пальто блестело от кровавых потеков, а лицо походило на маску индейского бога войны. — Это ж не человек, а какая-то циркулярная пила.

— О'кей, он владеет хитрыми приемами, — согласился предводитель. — Мы тоже.

Гопник покачал головой и побрел по переулку вслед за гиенообразными.

Энтони-младший сердито посмотрел на Раккима.

— Я тебя не боюсь.

— За это медалей не дают, — пожал плечами тот. — Должны, но не дают.

Сын детектива сжимал биту красными от крови пальцами.

— Ты так и не рассчитался со мной за то, что сделал на стадионе. Я украл бумажник честно.

Услышав подобное заявление, Ракким не смог удержаться от смеха.

Энтони-младший перехватил биту. Он действительно собирался вновь атаковать.

— Передохни. — Бывший фидаин поднял руку.

Как ни странно, юнец повиновался.

— Скажи отцу, что я дам тебе рекомендацию.

— Так я и поверил.

— Я серьезно.

Смертность в академии значительно превышала аналогичные показатели у простых обывателей, однако, судя по повадкам Энтони-младшего, там он имел более высокие шансы на выживание, нежели оставаясь лицом гражданским.

Сын детектива пристально посмотрел на него и кивнул.

— Спасибо. — Юнец дрожащими руками повесил биту на ремень под пальто. — Я хотел сказать… мне очень хотелось бы.

— В лагере для новобранцев ты забудешь о благодарности. Правда, не исключено, что поблагодаришь меня, когда выйдешь из него. Если выйдешь.

— Я все выдержу. — Энтони-младший воровато огляделся по сторонам. — Скажи, а правду говорят?.. Ну, ты понимаешь… Все фидаины… они действительно сидят на наркотиках?

— Нет, это неправда.

— Да ладно. Вон как ты нас разобрал. Нет, там с вами точно что-то проделывают. Мне бы вот тоже хотелось, чтобы я стал таким же сильным.

— Фидаины — вовсе не супермены.

— Вас и нормальным не назовешь.

Ракким рассмеялся.

— Верно. Все дело в том, что мы после лагеря для новобранцев проходили медосмотр — конечно, те, кто остался в живых и не сбежал, — а затем нам вкалывали коктейль.

— Какой коктейль? Какое-нибудь волшебное зелье?

— Это связано с генной инженерией. Ряд инъекций…

— Я так и знал. Вас там накачивали анаболиками. Ракким, я сделаю что угодно, лишь бы получить это зелье.

— Никакого волшебства. Девяносто процентов того, что делает фидаина столь опасным, обеспечивается обучением и тренировками. Тренировками и… восприятием. Все инъекции мира не помогут, если ты не выработаешь нужного восприятия, а восприятие окажется бесполезным без тренировок. В действительности восприятие без тренировок неминуемо станет причиной твоей гибели. Коктейль лишь позволяет выдерживать умственные и физические нагрузки, губительные для обычного человека. Первый курс обучения длится порядка года. Целый год ежедневных заплывов на десять миль и пробежек на пятьдесят. Целый год схваток с применением любого оружия или голыми руками. В жару. В мороз. И за все это время только в самые удачные дни тебе удается поспать не более трех часов. Коктейль делает это возможным. У фидаинов чрезвычайно быстрая реакция. У них высоченный болевой порог. Они способны прекрасно ориентироваться на местности, и раны у них заживают быстрее, но только тренировки делают человека фидаином. Ты готов к этому?

— Этот коктейль… он по-прежнему внутри тебя?

Ракким кивнул.

— Навсегда.

— Однажды фидаин — всегда фидаин, кажется, так говорят.

— Да, так говорят.

— Мне нравится.

— Посмотрим, повторишь ли ты эти слова, когда закончишь первый год обучения.

Энтони-младший усмехнулся.

— Ты сам сказал «когда», а не «если».

— А теперь ступай домой и обработай раны. Хочешь, чтобы я сообщил отцу?

— Сам управлюсь. — Юнец пристально взглянул на него, прикусив губу.

— Ра… сэр… А как ты решился уйти в отставку? Почему больше не захотел быть фидаином?

Ракким улыбнулся. Возможно, юноша не настолько безнадежен.

14

После вечернего намаза

Саре снился жуткий сон: ее возлюбленный стоял на коленях, прижимая к груди собственную голову, а сквозь пальцы сочилась кровь. Вынырнув из одного кошмара, она тут же очутилась в другом. Куда более реальном.

Как выяснилось, ее разбудило стрекотание лопающегося пластика. Она специально положила кусок пузырчатой упаковочной пленки в темном участке переулка. Ровно туда, куда не доставали лучи фонарей охранного освещения. Любой, кто проходил через самое узкое место между домами, непременно наступил бы на него. Мусорные баки, стоявшие поблизости, вечно едва не лопались от картонных коробок, пенопластовых распорок и прочего упаковочного материала, а потому обычный пешеход, возможно проворчав что-нибудь в адрес нерадивых жильцов, более не обратил бы на импровизированную сигнализацию ни малейшего внимания. Шаги ускорились — на ночных визитеров уловка не подействовала.

Сара скатилась с тахты. Все необходимое она заранее рассовала по карманам просторных штанов и куртки на молнии. Окно жилища выходило в переулок, однако ее уже лишили возможности воспользоваться им для бегства. Зато ей хватило времени отпереть дверь на лестницу, оставить ее приоткрытой, словно кто-то в спешке покидал квартиру, и снять деревянную панель за радиатором. Здание построили еще до Перехода. С толстыми внешними стенами для лучшего сохранения тепла. Нефть и газ тогда стоили баснословно дорого. За панелью открылась ниша, маленькая, но вполне способная вместить девушку. Племянница Рыжебородого загодя обила ее стенки звукоизолирующей материей. Протискиваясь в узкую щель, она уже слышала шаги, торопливо громыхающие по лестнице. Оставалось лишь приладить панель на место и молить Аллаха о том, чтобы шов на темной сосновой поверхности четко совпал с другими. Сара скорчилась в темноте, слушая шипение радиатора. Теперь ждать. Так же как проделывала это бесчисленное количество раз, на всякий случай отрабатывая именно такую ситуацию. Правда, во время тренировок ее тело не покрывалось от страха липким потом. Она решила думать о Раккиме. Интересно, сердит ли он на нее за то, что не пришла на стадион? Скорее всего, обиделся. Шаги раздались совсем близко. Скрипнула входная дверь. Сердце билось так сильно, что удары отзывались в голове раскатами грома.

Сара закрыла глаза, пытаясь задавить в себе страх и спровоцированный им приступ клаустрофобии. Сомкнув веки, она могла представить, будто стоит в аудитории, собираясь с мыслями перед началом лекции. До ее слуха доносились мужские голоса и грохот переворачиваемой мебели. Девушка открыла глаза. От тепла радиатора панель растрескалась, и образовавшаяся щель позволяла разглядеть обыскивающих комнату пришельцев. Их оказалось двое… нет, трое. Судя по всему, их прислал не Рыжебородый. Для его агентов они вели себя слишком шумно, действовали неуклюже. Впрочем, один из них… Она прижала лицо к трещине, ощутив, как ресницы касаются грубой деревянной поверхности. Пока двое бесцельно метались по помещению, здоровяк с обритой головой подошел к тахте, положил ладонь на подушку и понимающе хмыкнул. Сара вздрогнула, словно он коснулся ее тела.

— Проверьте крышу, — приказал лысый.

Мужчина в длинном кожаном плаще опрометью бросился к двери. Торопливые шаги оглушительно прогрохотали по лестнице. Пришельцы явно не старались вести себя незаметно. Они прекрасно понимали — несмотря на глубокую ночь, разбуженные соседи вряд ли решатся выяснять причину столь бесцеремонно поднятого шума.

— Сбежала, стерва, — проворчал высокий конопатый дядька, очень похожий на пугало.

Лысый подобрал со стола пластиковый контейнер с ее недоеденным ужином — она покупала еду в дешевых китайских ресторанчиках — и понюхал.

— Проверь эту дыру на наличие источников тепла. А сбежала или не сбежала, решаю я. — Плюхнувшись на тахту, он закинул ноги на кофейный столик и запустил палочки в контейнер. Куски куриного мяса и стручки фасоли просыпались ему на колени, однако мужчина предпринял новую попытку что-нибудь ухватить.

Тем временем долговязый обошел гостиную с портативным тепловизором. Он осмотрел мягкое кресло, комод, проверил пол и потолок. Потом занялся стенами. Возле радиатора прибор резко запищал.

Сара закусила губу, иначе стук зубов мог ее выдать. Пот градом катился по лицу.

Осмотр продолжился. Наступила очередь спальни.

— Не забудь про платяной шкаф, — крикнул лысый. — И за унитаз загляни!

Он сумел добыть остатки кисло-сладкой курятины и теперь с открытым ртом пережевывал куски мяса.

Вернулся мужчина в кожаном плаще.

— На крыше никого нет. Но можно спрыгнуть на соседний дом. — Он рассмеялся. — Если сильно захотеть.

Дочиста облизав палочки, лысый поднялся с тахты.

— Обыскать все. Я займусь спальней и личными вещами.

Тот, что в кожаном плаще, сорвал со стены репродукцию с изображением Великой мечети в Иерусалиме, осмотрел ее с обратной стороны и бросил на пол. Затем прошелся по комнате. Выдвинув из письменного стола ящики, свалил под ноги их содержимое. Согнул пополам экран телевизора и, с размаху пнув колонки, зашвырнул их в противоположный угол.

При первых звуках разрушения Сара отвернулась от щели и тяжело задышала широко раскрытым ртом. Ее душила ярость. Она сняла квартиру несколько месяцев назад. На всякий случай. Поскольку надеялась, что нужды в ней так и не возникнет. Равно как и в тайнике, где она сейчас пряталась. Поверить невозможно — ее нашли! Она вела себя так осторожно. Однако если в комнате орудовали не люди Рыжебородого, то, вероятнее всего, их послал Старейший. Сара вновь прильнула к щели.

— Девчонка путешествует налегке. — Долговязый вернулся в гостиную вслед за лысым. — В ванной — только зубная щетка, а здесь ни сумки, ни записных книжек, ни документов.

Старший вновь устроился на тахте с упаковкой молока и стал пить прямо из коробки. Мысль об осквернении ее холодильника почему-то привела Сару в еще большую ярость.

— Вот не знал, что ибн-Азиз занял место Оксли, — заметил долговязый. — Говорят, он не пьет, не курит и даже не трахает шлюх. Разве можно доверять такому человеку?

— Вот именно таким и должен быть Великий мулла, безбожник. — Лысый покачал головой. — Самое главное, чтобы он рассчитался с нами.

— Лично меня вполне устраивал Оксли, — зевнул «кожаный плащ». — Умел повеселиться.

— Потому его и прикончили, что слишком много веселился. — Лысый скомкал коробку, бросил ее на пол и вытер руку ладонью. — У этого ибн-Азиза много дел. Будем работать на него постоянно. Он строит большие планы.

Пошевелившись в нише, Сара поцарапала руку о торчавший гвоздь. Значит, Старейший не посылал этих троих. Они профессионалы, ловящие преступников за вознаграждение. «Черные халаты» располагали целой армией наемников, выполнявших по контракту грязную работу. В нее входили бывшие военные, бывшие полицейские, бывшие преступники. Тем не менее они никогда открыто не выступали против Рыжебородого. С чего бы вдруг «черные халаты» решили броситься на поиски его племянницы?

— Сучка была почти у нас в руках, — проворчал долговязый. — Если б мы только пришли на пять минут раньше! Я бы на свою долю купил новую машину. — Он в сердцах пнул антикварный книжный шкаф из красного дерева, расщепив хрупкую филенку. — Так нет, этому говнюку приспичило отлить…

— У меня слабый мочевой пузырь, — развел руками «кожаный плащ».

— Если бы не твой слабый пузырь, я бы уже завтра ездил на шикарной машине. — Он покрутил в пальцах филиппинский нож с выкидным лезвием. — А теперь награду получит другая команда.

«Другая команда?» Сара ощутила во рту вкус пыли.

— Мы найдем ее, — уверенно произнес лысый. — Девочка не может прятаться вечно.

— А зачем она понадобилась «черным халатам»? — Долговязый с равнодушным видом тыкал ножом в подушку тахты.

Старший наблюдал, как лезвие погружается в ткань диванчика.

— Не знаю. И знать не хочу.

Журчащий звук раздался вне поля зрения Сары.

— А-а-а-а, хорошо, — простонал «кожаный плащ».

— Мерзость какая! — Долговязый рванул к себе нож, и набивка подушки разлетелась по комнате.

Лысый поднялся.

— Хватит на сегодня. Она спасает свою жизнь, она напугана, она плохо соображает. Мы поймаем эту надменную дуру.

Тяжелые шаги прогрохотали к выходу. Хлопнула дверь. Сара даже не пошевелилась. Осталась на месте. В темной тесной нише. Она ненавидела темноту. Всегда спала с включенным светом. Рыжебородый пытался избавить ее от этой привычки, но даже ему пришлось признать поражение. Ракким… Ракким спал на полу рядом с ее кроватью, когда ее мучили кошмары. Только так и помогало.

В гостиной воцарилась тишина. Сара едва не задремала в теплом укрытии. Как они нашли ее? Какую ошибку она совершила? Сара ни разу не выходила отсюда в одной и той же одежде. Ей приходилось изображать и модерна, и фундаменталистку, и даже католичку. Она никогда не возвращалась домой прямым маршрутом, никогда дважды не заходила в один магазин. Тем не менее они нашли ее. Глаза щипало, но Сара пока боялась поднести к ним руку. Придется искать другое убежище. Как сказал лысый, она напугана и плохо соображает. Следовало признать, он оказался более чем прав.

Кое-как изогнув шею, ей удалось взглянуть на светящийся циферблат часов. С момента ухода непрошеных гостей минуло двадцать минут. Ноги затекли. Дышать из-за жары делалось все труднее, но Сара оставалась там, где была. «Не хватает ума, наберись терпения», — часто говорил ей Рыжебородый. Вероятно, необходимость терпеть его хамскую манеру общения он считал достойной платой за собственную мудрость.

Она искренне желала оказаться сейчас рядом с Раккимом. Он бы знал, как следует поступить. Ведь с самого начала Сара хотела рассказать ему обо всем, то и дело пыталась внушить себе, что от него ничего скрывать не надо, но каждый раз возвращалась на землю, припомнив одну незыблемую истину — доверять нельзя никому. В общем, зря она ему ничего не рассказала.

Ноги болели, нос чесался немилосердно. Примерно неделю назад Сара проходила всего в квартале от его клуба. Даже расслышала музыку, доносившуюся из «Полнолуния». Ракким находился так близко. Она не удержалась и представила, как заявляется в бар, садится рядом с ним, заказывает выпивку, а сама под столом кладет ему руку на колено. Позже Сара корила себя за чрезмерно рискованные действия. Не стоило ей показываться в такой близости от этого места. Если кто-нибудь станет ее искать, то несомненно начнет именно с «Полнолуния». Она владела крайне опасной информацией, а вела себя так, словно затеяла обычную игру в прятки с Рыжебородым. Появление охотников резко положило конец всем иллюзиям. Теперь дядя должен беспокоить ее в самую последнюю очередь.

Сара вновь посмотрела на часы. Прошел час. Она прильнула к щели, затем осторожно шевельнула панель. Та с грохотом свалилась на пол, и девушка недовольно поморщилась. Ни звука со стороны лестницы. Выкарабкавшись из ниши, Сара услышала хруст собственных суставов — конечности вновь обретали способность двигаться. Лишь через пять минут она смогла дышать свободно.

В квартире царил полный разгром. Ящики оказались опустошены, немногочисленная одежда разбросана по полу. Впрочем, неважно. Забирать отсюда что-либо Сара все равно не собиралась. Она только направилась в крохотную кухню, притулившуюся рядом с гостиной, и взяла нож. Дешевый, с тонким лезвием, однако почему-то девушка сразу почувствовала себя намного лучше. Собравшись с духом, она осторожно выглянула на улицу. В темном и пустынном переулке никто не маячил. Сара подошла к двери и медленно повернула ручку…

— Господи, дамочка, а я-то думаю, когда же ты наконец вылезешь из своей норы!

У противоположной стены, скрестив руки на широкой груди, стоял Лысый.

Сара почти успела захлопнуть дверь, но он пинком распахнул ее и ловким ударом выбил нож из рук девушки, когда та попыталась пустить в ход незамысловатое оружие. Наемный охотник залепил ей пощечину, едва не контузившую пленницу, сгреб за горло и поволок в гостиную. Извернувшись, Сара хотела вцепиться зубами в его руку, чем заработала еще одну увесистую затрещину.

— Надеюсь, ты не возражаешь, что я отослал ребят, — поинтересовался лысый. — Просто не люблю делиться вознаграждением… да и всем остальным тоже. — Захохотав, он прижал девушку к тахте.

Несмотря на отчаянное сопротивление, Сара не могла его сбросить. В лицо ей ударил запах китайской еды и молока. Молока из ее холодильника! Теперь уже теплого и прокисшего. Серые глаза мужчины глядели на нее с таким деловитым спокойствием, словно ему каждый день приходилось удерживать на диванах извивающихся женщин.

— «Черные халаты» хотели, чтобы ты осталась жива и здорова. — Он надавил ей коленом между ног. — Так что не волнуйся, никаких увечий. Я не собираюсь причинять тебе боль. — Лысый нажал сильнее. Пленница всхлипнула. — Тебе же не больно, правда?

— …с меня, — прохрипела Сара, молотя его по щекам. — Слезь с меня.

— Вот так. — Он расстегнул ремень. — Люблю, когда сопротивляются.

Девушка плюнула ему в лицо.

— Мой дядя… я — племянница Рыжебородого.

На мгновение хватка ослабла, но затем он схватил ее за волосы и резко встряхнул.

— Я почти поверил тебе, милашка. Почти удалось меня обмануть.

Сара снова попыталась вырваться.

— Это действительно так.

Прижав ее локтем к тахте, лысый свободной рукой дернул молнию на ее брюках.

— Очень рад познакомиться, племянница Рыжебородого. Я — Дейв Томпсон. — Его глаза, казалось, готовы были затянуть жертву подобно трясине. — Тебе уже лучше?

Сара закричала.

— Громче. — Он, довольно хрюкнув, запустил руку в ее трусики. — Я тебя совсем не слышу.

Пленница выгнула спину и вцепилась ногтями ему в лицо.

— Вот этим я и занимаюсь, — задыхаясь, прошептал лысый. — В этом заключается работа старины Дейва. Ловить маленьких беглянок и возвращать их домой. — Он вогнал в нее палец. — Иногда мне разрешают немного попортить их, чтобы они сделались никому не нужны. — Толстый палец пошевелился. — Как приятно, — засопел наемный охотник. — Тесно, как в новой перчатке.

Сара извивалась на тахте, а палец погружался в нее все глубже и глубже. Она пыталась укусить насильника, но не могла дотянуться.

Свободной рукой лысый пытался стянуть с девушки брюки.

— Чем яростней ты сопротивляешься, тем больше мне это нравится. Я люблю приобщать маленьких беглянок к реальностям мира. Того, что находится за дверями папочкиного дома. А тебе, милашка, я обеспечу обучение по первому разряду.

Сара опрокинула контейнер из-под еды, и палочки покатились по кофейному столику.

— Почти все беглянки… — Лысый стонал, пожирая ее взглядом. — Почти все они только повторяют молитвы, но ты… я уверен, ты будешь сражаться до конца. — Капли пота падали с засаленных бакенбард. — Давай сражайся. Сильнее.

Сара шарила рукой по кофейному столику, царапая стекло ногтями.

— Не думай, я — не изверг. Сама увидишь. Старина Дейв доставит тебе незабываемое удовольствие, хочешь ты этого или нет. — Он с хохотом прижался лицом к ее груди и резко поднял голову, ловя ртом воздух. — Я распахну тебя настежь…

Лысый мигнул. Рот шевелился в бессмысленной попытке произнести хоть слово. Мужчина замер на ней, не вынимая руки из трусиков. Губы задрожали, обнажив желтые неровные зубы. Жертва молча смотрела ему в лицо, а из левого глаза насильника торчала палочка для еды. Вернее, самый кончик ее слегка выступал над глазницей. Тонкий деревянный стилет вошел глубоко в мозг. Сара сфокусировала зрение на красных иероглифах, венчавших палочку. Скорее всего, они означали «УДАЧИ ВАМ» или «ПРИЯТНОГО АППЕТИТА». А может, еще что-нибудь в этом роде. Она не шевелилась, спешить было некуда. На белке пробитого глаза проступило, постепенно расползаясь, кровавое пятно, словно маленькая роза распускалась в сером зрачке. И, словно отреагировав на ее появление, могучее тело вдруг разом обмякло. Сара скатила его с себя. Безжизненная рука выскользнула из трусиков, а насильник, стукнувшись головой об столик, осел на пол. Девушка бегом кинулась в ванную, лихорадочно намылила лицо и руки, затем, опомнившись, сорвала с себя одежду и принялась лихорадочно отмывать все тело. Снова и снова. Ей казалось, будто толстый палец по-прежнему находится внутри ее. Она не чувствовала тошноты. Руки не тряслись. Поразительно, но Сара чувствовала себя счастливой.

Вернувшись в гостиную, она взглянула на мертвого охотника. По безжизненной щеке ползла тонкая струйка какой-то вязкой жидкости. Может, у него остались внуки — пухлые румяные карапузы, с которыми он играл в мяч, или маленькие девочки, которым он приносил конфеты и читал сказки перед сном. Сара изо всех сил пнула его по голове. Глухой удар отозвался в ушах сладостной музыкой. Никаких конфет! Никаких сказок!

15

Перед вечерним намазом

Ракким ждал за столиком у внутренней стенки одного из ресторанов, расположенных в центральной части города. Все согласно инструкциям, полученным по сотовому. Безбородые модерны, закончив ужин, вернулись на рабочие места в небоскребах, умеренные мусульмане ушли на вечерний намаз, однако в ресторане оставалось довольно людно. Голоса посетителей эхом разносились между стен из необожженного кирпича. А ведь они могли зайти сюда с Сарой. Если бы имели возможность появляться вместе на публике. Могли бы расслабиться и повеселиться среди доброжелательно настроенных людей. Запищал телефон. Очередной звонок от Коларузо. Уже третий после встречи Раккима с Энтони-младшим в Зоне. Детектив то ли собирался высказать все, что он думает относительно рекомендации, обещанной младшему, то ли, как обычно, приглашал на воскресный ужин. Ракким решил на всякий случай не отвечать.

Подошла официантка, и бывший фидаин обрадовался возможности отвлечься от безрадостных мыслей. Девушка носила синее бархатное платье до колен, чулки в клетку, а на голове ее громоздилась пышная прическа. Она эффектно наклонилась, опершись локтями на стол.

— Красавчик, думаю, тебе нужно взять меню и что-нибудь выбрать.

На нагрудном значке Ракким прочитал ее имя: «Карла».

Раньше с ней ему встречаться не доводилось. Контакт со Спайдером он поддерживал только через Элроя. Карле на вид исполнилось семнадцать-восемнадцать. Широкая в кости, с приятными чертами лица и носом-пуговкой, совершенно ей не шедшим. А глаза девушке достались отцовские. Как и всем детям. Темные, жесткие, постоянно настороженные. Возможно, она носила с собой сенсорный блокнот для принятия заказов, но лишь для отвода глаз. Основная база данных наверняка заключалась в ее лобных долях. Целая энциклопедия, по желанию хозяйки способная открыться на любой странице. Ракким уставился в меню.

— Он все еще возится с сердечниками памяти, которые вы ему передали. — Карла положила руку на спинку его стула. — Но ему уже удалось извлечь почтовые сообщения из кафе «Мекка».

— Отлично. Все равно я не надеялся найти в этих сердечниках что-нибудь ценное.

— Это говорит о том, что вы много знаете. — Рука Карлы перекочевала на плечо бывшего фидаина. В заведениях, рассчитанных в основном на модернов, легкий флирт вполне допускался. Официанткам он позволял получать щедрые чаевые, а заодно отпугивал от ресторана фундаменталистов. — Спайдер сказал, что информация в сердечнике из университета уничтожена полностью, а сердечник из домашнего компьютера его крайне заинтересовал.

Ракким ткнул пальцем в меню.

— Чем заинтересовал?

Карла покачивалась, словно в такт музыке, различимой лишь для ее слуха.

— Не знаю, он еще не закончил работу. Но я давно не видела его таким возбужденным.

Ракким рассматривал список блюд.

— Расскажи о почте из кафе.

Девушка наклонилась ближе и провела пальцем по меню, якобы уточняя заказ. От нее пахло сладким луком и картофелем фри.

— Прошлая пятница, семь часов двадцать две минуты. Короткий обмен. Никаких формальностей. Первое сообщение: «УХОДИ НЕМЕДЛЕННО». Заглавными буквами, что несколько старомодно, если хотите знать мое мнение. — Карла улыбнулась и игриво потрепала бывшего фидаина за бороду. Со стороны казалось, будто они мило перешучиваются, однако наклон головы официантки все же не позволял никому прочитать ее слова по движениям губ. — Сара ответила: «Не могу». Неизвестный собеседник передал: «НЕМЕДЛЕННО. СРАЗУ ПОСЛЕ ЗАНЯТИЙ. ОПАСНОСТЬ». По-прежнему заглавными. Потом передала Сара: «Я встречаюсь с ним в воскресенье. Обязательно должна увидеться». — Карла посмотрела ему в глаза и улыбнулась, причем вовсе не для стороннего наблюдателя. — С вами, верно? Это вас она имела в виду. Эта Сара — классная девчонка, хотела увидеться с вами, несмотря на предупреждение об опасности. Вероятно, высоко вас ценит. — Она снова закачалась в такт безмолвной музыке. — На это последовал ответ: «УХОДИ НЕМЕДЛЕННО», затем пауза, секунд двадцать, и Сара ответила: «О'кей». — Карла указала на стену, где висел список блюд со скидкой. — На этом сеанс связи закончился.

— У Спайдера есть хоть какие-нибудь мысли о том, кто передавал сообщения или откуда?

Девушка пожала плечами.

— Использовалась целая серия незарегистрированных серверов. Его гоняли по всему глобусу, но он считает, что пункт отправления находится где-то на территории Исламской республики. — Она сжала плечо Раккима. — Через три месяца мне будет восемнадцать. Вишенка созрела, и никто ее не срывал. — Карла облизнула губы. — Спайдер рассматривает предложения всех потенциальных женихов, но последнее слово — за мной. Так что у вас есть преимущество в игре.

Бывший фидаин поднял на нее недоуменный взгляд.

— В какой игре?

— Просто подумайте над этим. Судя по всему, ваша подружка все равно уже не вернется.

Карла что-то чиркнула в блокноте и зашагала прочь. Ее покачивающиеся бедра мгновенно завладели вниманием четверых мужчин за соседним столиком.

Ракким взболтнул стакан, и кубики льда тихонько зазвенели, ударяясь о стенки. Затем сделал глоток. Может, Карла права и Сара действительно не вернется? Он раскусил льдинку. Почему она не обратилась к Рыжебородому, почувствовав опасность? Почему не обратилась к нему, Раккиму?

Молодая пара шла мимо ресторана по тротуару — модерны в голубых костюмах «юнисекс» с огромным количеством молний и стрижками не больше дюйма. Вероятно, работали в рекламе или маркетинге, судя по черным пластмассовым портфелям, которыми они размахивали, оживленно о чем-то болтая. С противоположной стороны улицы за парой наблюдал «черный халат», одновременно ведя разговор по сотовому телефону.

Оглянувшись на взрыв смеха, грянувшего за соседним столиком, Ракким вернулся к созерцанию улицы. «Черный халат» успел исчезнуть. Рассеянно вертя в руках столовые приборы, бывший фидаин попытался проанализировать сообщения, полученные и отправленные Сарой. Кто мог обладать над ней такой властью, чтобы отдать приказ внезапно скрыться? Более того, кто мог обладать влиянием, способным заставить ее выполнить отданное распоряжение?

Вернулась Карла с чизбургером, картофелем фри и ванильной джихад-колой.

— Был еще один обмен, за две недели до прошлой пятницы. Очень короткий. Неизвестный передал: «БУДЬ НАЧЕКУ. ПОДГОТОВЬСЯ». Сара спросила: «Могу я сказать ему?» Ответили: «НЕТ». Сара передала: «Пожалуйста». Но получила такой же ответ.

— Сара сказала «пожалуйста»?! Ты уверена в этом?

— Таки попрошу без оскорблений. — Карла бросила на стол счет. — Спайдер сообщит, если удастся выяснить что-нибудь еще. Не забудьте о том, что я вам сказала. Три месяца, время идет. Мне полагается приданое, но вы забудете о нем после первой ночи со мной.

Ракким проводил ее взглядом, окуная в кетчуп ломтики картофеля. Сара никогда никого не слушала, а тут беспрекословно подчинилась тому, с кем общалась по электронной почте. Даже попросила разрешения сходить на встречу с Раккимом. Определить, кем являлся ее таинственный собеседник, мужчиной или женщиной, не представлялось возможным, но бывший фидаин кипел от ревности. Подумать только, Сара спрашивала разрешения увидеться с ним. Словно обращалась к… отцу или мужу. Он откусил кусок чизбургера, однако вкуса не почувствовал.

Клара торопливо подошла к его столику и долила в стакан воды.

— Вам нужно уходить. — Она жевала резинку, энергично работая челюстями.

— В чем дело?

— Не знаю. — От прежней кокетливости не осталось и следа. — Встаньте, когда я уйду, и идите в сторону туалета. Там вас ждет Элрой. Спайдер хочет с вами увидеться.

— Я встречусь со Спайдером?

Челюсти заработали еще быстрее.

— Кивните и улыбнитесь.

Ракким исполнил ее просьбу, даже поднял руку с чизбургером.

— Не знал, что он лично встречается с клиентами.

— Вы будете первым.

— Клара, что происходит?

Она выдула огромный розовый пузырь и проткнула острым коготком.

— Спайдер извлек что-то из сердечника памяти. Что-то очень важное. — И девушка ушмыгнула весело болтать с двумя модернами, обосновавшимися неподалеку.

16

Время вечернего намаза

— Ты не знаешь, чем это вызвано? — Ракким следовал за Элроем. — Я слышал, Спайдер обитает под автобусным тоннелем. Мы туда направляемся?

— Я просил не разговаривать со мной. — Мальчишка резко свернул из переулка направо, пролез сквозь узкую щель в заборе из проволочной сетки и, не оборачиваясь, зашагал еще быстрее.

Протискиваясь вслед за ним, бывший фидаин порвал куртку, но юного проводника в сгущающихся сумерках из виду не упустил. Солнце уже село, а уличное освещение в той части города, где располагались в основном ночлежки или заброшенные дома, работало довольно плохо. После смерти отца Ракким жил примерно в таком же районе, пока Рыжебородый не привел его к себе домой. Лабиринт узких переулков сменился засыпанными гравием тропинками. Одна из них вывела путников к щербатым каменным ступеням. Миновав лестницу, они нырнули в заваленную мусором гофрированную металлическую трубу и долго брели по ней, хрустя яичной скорлупой. Ориентируясь по непрестанно усиливающейся вони гнилых овощей, бывший фидаин вычислил свое примерное местонахождение. Элрой вел его под кварталом, прилегающим к территории общественного рынка, в сторону прибрежной части города. До рынка они не дошли. Мальчишка резко изменил направление и двинулся к Пайонир-сквер. Самому старому району столицы.


Юный проводник быстро проверил гостя высокочастотным сканером.

— Чисто. — Он убрал прибор под футболку. Затем нажал на кирпичную стену, выглядевшую вполне прочной, и часть ее скользнула в сторону.

Элрой дождался, пока Ракким протиснется в образовавшуюся щель, и закрыл ее за собой. Заслонка встала на место. Они замерли во мраке, пропуская через легкие холодный влажный воздух.

Сколько бывший фидаин ни напрягал зрение, глаза к темноте так и не привыкли, их словно залили битумом.

— Сюда, — позвал Элрой.

Ракким, вытянув руки, двинулся на голос.

— Иди в этом направлении. Скоро будет поворот.

Он споткнулся и услышал хихиканье.

— Элрой. — Его голос гулко разнесся по подземелью. — Может, включишь свет?

— Мне свет не нужен, — презрительно фыркнул невидимый проводник. — Я точно знаю, где нахожусь.

Ракким резко подался вперед, одновременно шаря вокруг себя. Ему удалось схватить Элроя за футболку, однако мальчишка вырвался.

— Если прикоснешься ко мне еще раз, оставлю здесь. Через несколько дней над твоим трупом будут пировать коты и крысы.

— Веди меня к Спайдеру. Или у тебя другой приказ?

Ответа не последовало. Ракким сделал несколько шагов, ударился головой о выступ и вполголоса выругался.

— Что, страшно? — поинтересовался Элрой.

Бывший фидаин замер. Он обладал превосходным ночным зрением, но сюда свет не поступал вовсе. Он даже не мог сказать с уверенностью, в каком направлении следовало двигаться. Пахло болотом.

Смех Элроя эхом разнесся по подземелью.

Ракким не двинулся с места. Он уже учуял, как подросток совершенно бесшумно подбирается к нему. Затаив дыхание, бывший фидаин выждал еще несколько секунд и неожиданно выбросил руку. Пальцы сомкнулись вокруг тощего запястья. Элрой замолотил по нему кулаками, попытался выкрутиться из захвата, но Ракким держал крепко. Вскоре сопротивление увяло и прекратилось.

— Справился, да, — засопели в темноте. — Наверное, гордишься собой.

— Отведи меня к Спайдеру, — напомнил бывший фидаин, не разжимая пальцев.

— Если бы я хотел оставить тебя здесь, то давно сделал бы это. Мне уже приходилось так поступать. Просто решил немного пошутить. Отпусти. — Элрой опять попытался выкрутить кисть. — Не прикасайся ко мне, хорошо? Не люблю, когда меня трогают. Пожалуйста.

Ракким отпустил подростка, хотя и сознавал, как велик риск остаться в одиночестве.

— Готов поспорить, ты уверен, что я сбегу.

— Вовсе нет.

— Врешь. — Элрой фыркнул. — Вытяни правую руку так, чтобы коснуться стены. Получилось? Все время касайся рукой стены. Я буду предупреждать о поворотах.

— А если включить свет, веселье будет испорчено?

— Ага.

За полчаса путники одолели значительное расстояние, поддерживая не быстрый, но равномерный темп. Ракким считал шаги и повороты, составляя в голове карту подземелья. Сорок семь шагов, поворот направо, двести восемнадцать шагов, налево… Похоже, они спускались по пологой спирали, причем Элрой умышленно несколько раз возвращался назад, вероятно желая сбить его с толку. Иногда вдали громыхали составы метро, а каменный пол отзывался под ногами мелкой вибрацией. Дважды им приходилось преодолевать глубокие и холодные лужи. И трижды Ракким ударялся головой. Споткнулся, правда, всего один раз. Упав, он едва не сбился со счета, однако быстро повторил зафиксированные в памяти числа и тут же восстановил мысленную карту. Какие-то мелкие существа изредка прошныривали мимо них, тихонько цокая коготками по твердой поверхности. И всю дорогу ни малейшего намека на видимость.

— Пришли, — внезапно произнес Элрой.

Только теперь Ракким понял, как бешено колотится его сердце. На мгновение прищурившись от яркого света, он вслед за мальчишкой шагнул в образовавшийся проем.

Они оказались в какой-то маленькой подсобке. Здесь имелась раковина с краном, а на стене рядком висели полотенца. Элрой сразу же кинулся мыться, обильно намыливая лицо и руки и заливая пол водой. Покончив с водными процедурами, он снял с крючка на стене чистый комбинезон, явно рассчитанный на куда более габаритного персонажа, быстро переоделся, бросил такой же Раккиму и снял обувь. Вода из крана текла ледяная, но бывший фидаин все равно обрадовался возможности смыть грязь. Вытерев лицо, он заметил на полотенце кровь, а взглянув в зеркало, обнаружил на лбу огромную ссадину.

— Я — Спайдер, — представился босоногий мужчина в черной ермолке, поджидавший их. Гном с роскошной темной бородой неловко переминался с ноги на ногу.

— Очень рад встрече. — Ракким протянул руку, однако Спайдер быстро зашагал прочь. Элрой догнал отца, и они принялись что-то оживленно обсуждать. Гостю оставалось лишь последовать за ними.

Внутреннее помещение, озаренное мягким светом, размерами напоминало небольшой склад. Пол устилали толстые персидские ковры, декорированные шелковым орнаментом и по качеству исполнения вполне годившиеся для музея. Сочетания красно-синих тонов с приглушенными желто-розовыми казались настолько изысканными, что на них не хотелось наступать. Теплое сухое жилье, несомненно, содержалось в чистоте, а прекрасно работающая вентиляция обеспечивала здешних обитателей свежим воздухом. Ноздри Раккима уловили едва заметный аромат жареной курицы с чесноком. Ни малейшего сходства с темным промозглым коридором, ведущим к тайному пристанищу. Всюду со стен свисали дорогие гобелены, десятки гобеленов. Ему доводилось бывать вместе с Рыжебородым в домах состоятельных людей — сенаторов и ведущих промышленников. Любой из них с радостью пополнил бы собственную коллекцию любым из находящихся здесь предметов роскоши. То и дело отвлекаясь и глазея по сторонам, Ракким отстал от хозяев. Пришлось ускорить шаг. Отодвинув штору, украшенную вышивкой, Спайдер проник в небольшой кабинет. Дождавшись, пока гость устроится на лиловых подушках, он расположился напротив него. Элрой остался снаружи.

Хозяин подземной обители буквально физически испускал нервозность, подобно клубку нервов. Кожа его, бледная словно перламутр, вероятно давным-давно позабыла прикосновение солнечных лучей. Узловатые ступни и кисти рук говорили об изрядной физической силе. Длинная борода и собранные в хвост седые волосы ниспадали на черное шелковое одеяние. Нос, как и подозревал Ракким, напоминал орлиный клюв. Из-за редких визитов на поверхность определить возраст человека представлялось сложным, но, скорее всего, он прожил не более четырех десятков лет.

— Сын сказал, что вы достойно вели себя по пути сюда.

Ракким огляделся. Мебель в кабинете отсутствовала, лишь вдоль одной из стен тянулись полки, заставленные стеклянными шарами со снежинками. Сувениры для туристов из прежней эпохи. Он узнал мост «Золотые ворота», эмблему Голливуда, отель «Спейс нидл», Санта-Клауса на санях… даже Башни-близнецы присутствовали в коллекции. Откуда-то доносились женские голоса и плач ребенка.

— Насколько глубоко мы находимся?

Спайдер не ответил. Заплакал еще один ребенок, к нему присоединились другие. Спайдер, совершенно игнорируя завывающий хор, пристально смотрел на Раккима. Его расширенные зрачки казались до неприятности огромными. Лишь они и выделялись на бледном лице гнома.

— Давно хотел встретиться с вами. Вы знаете, что «Полнолуние» — единственный клуб в Зоне, который не платит ни одной «крыше?

— Очень интересно. И все же почему я здесь? Что вы нашли на…

— Вы не платите даже полиции. Делаете подарки офицерам. Еще подарки ко дням рождения их жен и любовниц, подарки их детям по случаю окончания школы. Щедрые подарки, но не взятки. — Спайдер часто замигал. — Вероятно, они весьма симпатизируют вам за то, что вы не относитесь к ним как к ворам в форме.

— Так какую информацию вам удалось извлечь из сердечников памяти?

— Когда вы открыли клуб, мне не терпелось узнать, что произойдет, когда вас навестят местные громилы. — Гном покачал головой. — Первыми заявились «Три молотка»… и последними. Грязные ублюдки. За ними по всей Зоне остался широкий след из инвалидов. Правда, на вашем заведении он обрывается. — Компьютерный гений нервно улыбнулся. — Два бывших спецназовца и фидаин в отставке…

— Он не был фидаином, сбежал из лагеря через месяц.

— Правда? А все говорили… — Спайдер кивнул. — Впрочем, это не имеет значения. Эти трое пришли и… исчезли. — Он хитро взглянул на Раккима. — Правда, что их молотки месяц лежали на стойке бара? Три молотка с круглыми бойками? — Гном пожал плечами. — Я порицаю насилие, но с тех пор никто даже не пытался вымогать у вас деньги.

В кабинет с хихиканьем ворвались две девицы лет восьми. Близняшки зашушукались, показывая пальцами на гостя, громко рассмеялись и порскнули назад.

— Сколько у вас детей? — Ракким проводил глазами дочерей Спайдера.

— Недостаточно много, — совершенно серьезным тоном ответил тот.

— Итак, зачем я сюда пришел?

— Да, конечно. — Хозяин часто заморгал. — Сердечник из университетского компьютера не содержал ничего заслуживающего внимания, а вот сердечник из домашнего компьютера вашей Сары оказался снабжен весьма хитрой системой доступа. — Он обхватил себя руками. — Хотелось бы мне знать, где она его взяла.

— Спрошу, когда найду.

У Спайдера задергались пальцы.

— Представляете, у него была двойная память. Один пакет информации мог считать любой, кто способен взломать код доступа, и сделать это не так уж сложно, но под слоем первой памяти скрывался второй — назовем его фантомной памятью, — проникновение в который оказалось куда проблематичнее. Особенно интересно то, что эта фантомная память снабжена специальным таймером. Если не вводить каждые семьдесят два часа кодовое слово, запускается программа саморазрушения, оставляющая в неприкосновенности лишь первичную, внешнюю память. Таким образом, любому, кто совершит попытку исследовать сердечник, достаются одни файлы с научными статьями и результатами исследований. Разве нормальному человеку придет в голову заподозрить, будто помимо них имелась другая информация, которая взяла да и стерлась сама по себе? Впечатляет. Понятия не имею, где разрабатывали такую программу, но явно не в России, Китае или Швейцарии. Ни один из известных специалистов по первоклассным системам защиты не создавал ее. Тут потрудилась личность, использовавшая обратный код… но только высочайшей степени сложности. Мастер моего уровня. — Его пальцы уже не дергались, а мелко задрожали. — Может быть, поэтому мне удалось взломать его.

— Вы взломали фантомную память?!

Лицо гнома расплылось в некоем подобии самодовольной улыбки.

— А вы случайно не сумели определить, имел ли еще кто-нибудь доступ к спрятанным файлам? — поинтересовался Ракким.

— Вроде Рыжебородого? — Спайдер презрительно фыркнул. — Нет, я был первым. — Он оттянул губу, сверкнув белыми зубами. — Если бы вы принесли мне сердечник чуть раньше, я бы узнал гораздо больше. Программа уничтожила большую часть информации, но из оставшегося мне кое-что удалось восстановить. Я сохранил пролог книги, над которой она работала. Вероятно, она ввела его одним из последних. В первую очередь разрушаются наиболее ранние файлы. — От нервного тика у него несколько раз дернулась правая щека. Подавшись вперед и глядя Раккиму прямо в глаза, он произнес по памяти:

«Злодеяние сионистов является основным фактом современной истории, осью, вокруг которой повернулся весь мир. Об этом важнейшем событии знает каждый школьник. Ежегодно, ровно в полдень, мы чтим память жертв той великой трагедии минутой молчания. Любой из нас может поведать, как в тот кошмарный день боевики израильского правительства нанесли удары по священной Мекке и объектам в Соединенных Штатах, попытавшись затем возложить вину на радикальных исламистов с целью дискредитации ислама в целом. Мы все знаем, что их план потерпел неудачу и сионисты нашли прибежище в России, в то время как силы ислама распространили благотворное влияние по всему миру. Тем не менее… что, если не все, что мы знаем об этих событиях, — правда? Что, если за злодеянием сионистов стояли не сионисты?»

Ракким пожал плечами.

— Я слышал множество теорий о тайных играх, связанных с великим заговором. Ей удалось найти доказательства?

— Книга не закончена, мне удалось восстановить лишь отрывки, но вывод очевиден. Обвинение в проведении этих терактов было очередной гнусной клеветой на евреев. Самой мерзкой.

— Очевиден для вас. Доказательств нет, но евреи не виноваты. Очень удобная позиция. — Бывший фидаин отдавал себе отчет, насколько он задевает чувства Спайдера. — Кто же тогда, по мнению Сары, стоял за взрывами? Она ведь должна была что-нибудь выяснить.

— Ее исследования, — произнес гном, заикаясь от волнения, — ее исследования не позволили сделать определенных выводов. Она упоминает — правда не называя имени — какого-то саудовца или йеменца, возможно пакистанца. Лишь прозвище — Старейший. Сара даже не знает, жив ли он сейчас. На момент трагедии ему, очевидно, перевалило за шестьдесят, значит, сейчас не меньше девяноста, но…

— Террористы во всем сознались. Они родились, выросли и учились в Израиле и давали показания в прямом эфире. Вы сами видели. Весь мир видел.

— Этот человек работает в чрезвычайно протяженных временных рамках. Он потратил двадцать или тридцать лет на то, чтобы подготовить операцию. — Спайдер замахал ладонями, высунув их из длинных рукавов пижамы. — По словам Сары, он направил своих агентов в Израиль под видом иммигрантов. И только дети этих агентов, получившие гражданство, ставшие полноценными жителями страны, действительно выращенные и обученные в Израиле, добившиеся высокого положения в политических и военных кругах…

— Террористы были казнены. Думаете, родители с любовью растили их, прекрасно понимая, что собственных детей придется принести в жертву? И дети согласились?

— Понимаю, все понимаю. Но этот Старейший занимает весьма выгодное положение с культурной и религиозной точек зрения. Он вызывает в людях такое чувство преданности… — Пальцы Спайдера извивались подобно клубку потревоженных змей. — Он взялся продолжить дело выдающегося мусульманина древности, Горного Старца, знаменитого мистика одиннадцатого века…

— Да, знаю, Хасана ибн-Саббаха. Слышал эту легенду. Считается, будто он вызывал у людей такую безумную преданность, что его последователи охотно прыгали в пропасть по малейшему его знаку.

— Эти легенды соответствуют истине. Хасан ибн-Саббах уверовал, что сам Аллах благословил его объединить всех мусульман, и действовал в соответствии со своими убеждениями. Жертвами его учеников стали многие правоверные монархи, включая халифа Багдада.

Тем не менее горячность собеседника ничуть не поколебала скептического настроя Раккима.

— Итак, в терактах обвинили евреев, и Дэймон Кинсли стал пожизненным президентом новой Исламской республики. Полагаете, он тоже был участником заговора? Извините, но Кинсли трудно назвать экстремистом.

— Верно, Кинсли — умеренный, что считается смертным грехом для истинного правоверного. На самом деле, если этот Старейший хоть чем-то похож на древнего Горного Старца, он враждебно относится не только к евреям, но и к мусульманам, не придерживающимся единственно правильной, с его точки зрения, линии поведения. Избрание Кинсли означает лишь то, что Старейшему не удалось достичь поставленной цели. — Нервный тик исказил лицо Спайдера. — Но это вовсе не значит, что его последователи отказались от осуществления задуманного им, независимо от того, жив их предводитель или уже умер.

— Почему Сара не рассказала об этом Рыжебородому?

— Может быть, не верила, что он ей поможет… возможно, догадывалась, что у него нет достаточной власти. — Спайдер заморгал. — Восемь лет назад я вскрыл файлы Бюджетного управления Конгресса. Следи за деньгами и познаешь истину. — Он заморгал еще чаще. — За последние три года бюджет Рыжебородого был урезан на сорок процентов. Программы по вербовке и обучению пришли в упадок. Деньги были перенаправлены в армию и религиозным властям… ну и фидаинам, конечно. Об этом не знает никто, кроме специального комитета. Я сперва решил, будто «черные халаты» просто переиграли его в Конгрессе. Но теперь у меня возникли определенные сомнения.

— Вы строите очень серьезные выводы на основании незначительной информации.

— Ну да, именно за счет этого я живу. И вы тоже, фидаин. — Спайдер усмехнулся, пристально глядя на гостя, пытающегося переварить вновь полученную информацию. — Переделка мира — не простая работа. Мне тоже некогда отдыхать. — Он передал Раккиму крошечный чип. — Здесь все, что удалось извлечь из сердечника памяти.

Тот вставил чип в порт наручных часов.

— Кому Сара посылала сообщения из кафе «Мекка»? Вам удалось выяснить, с кем она работает?

Спайдер покачал головой.

— Информация поступала через систему связи Лас-Вегаса, но это вряд ли чем-нибудь поможет. В том городе очень много каналов спутниковой связи, а посему отправитель мог находиться в любой точке мира. — Снова заплакал ребенок. — Так много жертв. Сожженных домов. Разоренных предприятий, гражданская война… и все ради лжи. — Его лицо дергалось, словно от ударов тока. — Вам повезло, Ракким. Перед сиротой открываются определенные… возможности.

— В смысле?

— Во время Перехода были разорены архивы. Базы данных заражены вирусами… я нигде не смог найти ни малейшего упоминания о вас. Еще одно перемещенное лицо. Кто бы усомнился в вашем праве переписать историю собственной жизни?

— Я — мусульманин.

— Мусульманин, который рискует жизнью ради спасения евреев? Подобное существо мне встречать не доводилось.

— Ну, не только евреев. Гомосексуалистов, вероотступников и ведьм — я всех веду на землю обетованную. Вы не сомневаетесь в моем праве считать себя Моисеем?

— Я не сомневаюсь в вашем праве считать себя невероятно хорошим и добрым человеком.

Ракким, казалось, даже не заметил его комплимента.

— Китай в файлах не упоминался? Или плотина «Три ущелья»?

— Нет, а в чем дело? — Щеки Спайдера снова затряслись от тика. — При чем здесь Китай?

— Сколько я вам должен?

— Договоримся, когда завершу работу. — Бледное лицо перестало дергаться, сделавшись почти безмятежным. — Какое впечатление произвела на вас моя дочь?

— Карла? Она показалась мне… — Бывший фидаин вдруг расхохотался. — А я-то все гадаю, почему вы не приказали Элрою вести меня прямо сюда. Ведь реальной-то необходимости появляться в ресторане у меня не было — информацию, которую передала там ваша дочь, вы здесь и сами вполне могли изложить с тем же успехом. Спайдер, я польщен, но вам не стоило ради меня устраивать эти смотрины.

— Ради вас? — Бледное лицо сморщилось от едва сдерживаемого смеха. — Я послал вас в ресторан, чтобы узнать, понравитесь ли вы ей.

— Она заслуживает лучшего. — Ракким встал. — Элрой меня проводит? — На самом деле в услугах проводника он не нуждался, однако не считал нужным это афишировать. — Пожалуйста, продолжайте работу над сердечником.

— Шалом, Ракким.

— Алейкум ассалам.

17

Время утреннего намаза

Призыв к молитве завладел всеобщим вниманием, позволив ему незаметно проскользнуть через дверь с надписью «ВХОД ВОСПРЕЩЕН» на верхний этаж военного музея Дворца мучеников. В конце лестничной площадки охранник в форме сержанта раскладывал молитвенный коврик. Ракким, оставаясь на границе его периферийного зрения и внимательно наблюдая за каждым движением, без труда прошел мимо. Навыки фидаина позволяли ему оставаться почти невидимым. Он вполне мог пробраться сквозь толпу благочестивых женщин, не коснувшись ни одной чадры, и любая из них даже на допросе с пристрастием не сумела бы его вспомнить. В памяти у всех лишь отложилось бы впечатление, будто кто-то оступился, вызвав досадную заминку среди спешащей в мечеть человеческой массы. На территории Библейского пояса Ракким запросто сливался со сменой углекопов, разделяя их усталость и непринужденно участвуя в разговорах, а после какой-нибудь чумазый голодранец вдруг соображал, что человек, секунду назад обсуждавший с ним цены на свинину, бесследно исчез. Мастерство призрачного воина.

— Во имя Аллаха, — донесся до него многоголосый шепот. — Во имя Аллаха.

Ракким ступил на балкон. Внизу ранние посетители раскладывали молитвенные коврики и приступали к омовению. По словам великого муфтия, сам воздух в музее исполнился благословения Всевышнего и необходимость совершать обряд очищения водой отсутствовала. Тем не менее большинство собравшихся даже в освященной атмосфере считали нужным придерживаться заведенного ритуала. Омыв руки, они подносили горсти воды ко рту и носу, ополаскивали лица, проводили мокрыми ладонями по волосам, ушам и шеям, а также смачивали ступни. По завершении обряда люди расположились стройными рядами, развернувшись на восток и подняв руки до уровня лица. Мужчины заняли места в передних линиях, женщины — в задних. Скромность и субординация. Модерны, умеренные, фундаменталисты — все равны перед лицом Аллаха. Колесики внутри колес. Глядя на ритмичные движения правоверных, Ракким вдруг ощутил, как его душу наполняет покой и умиротворение. Творящие намаз наклонялись вперед, положив руки на колени. Затем вытягивались ничком, прижавшись лбами к коврикам. Опять принимали вертикальное положение, и все повторяли снова и снова, чтобы в конце концов замереть с поджатыми под себя ногами.

В отличие от болельщиков на стадионе, здесь все как один совершали поклоны грациозно, надлежащим образом расположив руки и ноги. Возможно, величие военного музея с его нарочито скромными интерьерами или руины «Спейс нидл», хорошо видимые из окон, даже модернов заставляли вспомнить о вере. Свидетельства о власти и единстве великого творца эхом разносились по огромному залу: «Во имя Аллаха милостивого, милосердного!», «Нет бога, кроме Аллаха!».

Ракким двинулся дальше. Рыжебородый уже прибыл. Минут двадцать назад бывший фидаин вычислил его передовой отряд — четверо мужчин с именными жетонами, одетые словно туристы, тупо таращились на экспонаты. Чуть позже они разделились и заняли самые узкие проходы в зале, блокировав места наиболее вероятных засад.

Раккиму не удалось поспать после визита к Спайдеру, однако Рыжебородый настоял на встрече рано утром — видимо, ему не терпелось обсудить успехи воспитанника («Ты же нашел что-нибудь?»).

Конечно нашел, дядя. Осталось лишь выяснить, соответствуют ли результаты поисков твоим представлениям об успехах. Ракким посторонился, пропуская женщину, выводящую детей из Камеры шайтана. Самый маленький мальчик заливался слезами. Воздух здесь по сравнению с другими залами казался холоднее на пять-десять градусов. В небольшом темном помещении настенный экран непрерывно воспроизводил заявление Ричарда Арона Гольдберга о его участии в террористическом акте сионистов. С момента публичного признания минуло двадцать семь лет, однако в день годовщины трагедии газеты и телевидение, как всегда, посвятят ей все статьи и передачи, а на каждом рекламном щите и дисплее телефона появится надпись: «ВЕЧНО ПОМНИТЕ 19.05.2015!»

Тощий испуганный Гольдберг вновь возник на экране. Динамики оказались приглушены, однако для Раккима это не имело значения. Любой гражданин Исламской республики мог наизусть повторить весь текст ужасного интервью.

«Меня зовут Ричард Арон Гольдберг. Одиннадцать дней назад мой отряд одновременно взорвал три ядерные бомбы. Одна разрушила Нью-Йорк, вторая — Вашингтон, округ Колумбия, третья превратила Мекку в зону радиоактивного заражения. Мы намеревались… — Он положил ладонь на трясущееся колено. — Мы хотели, чтобы вина легла на радикальных исламистов. Пытались вбить клин между Западом и миром ислама, чтобы вызвать хаос среди мусульман. Я думаю… Я верю, что мы имели шанс добиться поставленной цели, если бы нам повезло чуть больше. — Гольдберг гордо вздернул подбородок. — Меня зовут Ричард Арон Гольдберг. Мой отряд, как и сам я, были частью секретного подразделения Моссада».

Дождавшись, пока закончится признание, бывший фидаин выбрался из темного помещения в главный зал. Спайдер вполне мог поверить отрывочной информации, извлеченной из сердечника памяти. Да и Сара могла уверовать в собственные записи. Ракким не верил ни в то ни в другое. Если племянница Рыжебородого права и за атакой сионистов стоял кто-то еще, значит, Ричард Арон Гольдберг и другие сотрудники Моссада, сознавшиеся в преступлении, лгали вплоть до самого момента казни. Родившиеся и воспитанные в Израиле, они восстали против своей страны и религии? Подобное иногда случается, однако Ракким только что дважды просмотрел видеозапись, сосредоточив внимание на мимике Гольдберга, непроизвольных движениях мышц, взгляде… Ублюдок совершенно определенно говорил правду. Сара ошиблась.

Впрочем, этот самый Старейший действительно мог иметь отношение к заговору. Кто он? По словам Спайдера, некий араб, возомнивший себя едва ли не Махди, да к тому же заклятый враг Рыжебородого. Прекрасно. В таком случае ему следовало записаться в длинную очередь недругов нынешнего главы СГБ. Вот только ответственности израильтян за взрывы в Вашингтоне, Нью-Йорке и Мекке его участие никоим образом не отменяло. Вариант развития событий, предложенный Сарой, оказался ошибочным. Однако сейчас данное обстоятельство не имело значения. Ей по-прежнему угрожала опасность. Если Рыжебородый и вправду теряет влияние, его возможности защитить племянницу сильно поубавились. Старейший, или его последователь, мог представлять реальную угрозу. Зловещий обмен ролями. Не по этой ли причине Рыжебородый обратился к нему за помощью?

Ракким продолжил обход музея.

Дворец мучеников представлял собой непритязательное на первый взгляд здание с куполом, возведенное рядом с развалинами «Спейс нидл», памятником ушедшей эпохи, ржавеющим на заброшенном пустыре. Внешние стены его покрывали ряды небольших керамических плиток. На них школьники выводили имена солдат, погибших за веру. Внутренняя отделка также не отличалась роскошью. Лишь испещренный голубыми прожилками лазурит облицовки тускло мерцал в неярком освещении. Посетители музея, даже самые молодые, непроизвольно замедляли шаг, тем самым лишь подчеркивая царившую здесь обстановку мрачной величественной красоты. В центральном зале на почетном месте покоился экземпляр Корана, написанного на арабском языке. Его не защищали пуленепробиваемые стекла или пузырчатые щиты, заполненные азотом. Всякий знал — книгу обнаружили среди руин Вашингтона меж груд битого стекла и искореженных балок. Атомный взрыв не причинил ему ни малейшего вреда. Переплет остался чистым, а бумага страниц сохранила снежную белизну.

Осуществление видео- и фотосъемки в музее находилось под строжайшим запретом. Репродукции здесь тоже не продавали. Здание считалось священным и открытым для всех, независимо от вероисповедания. «Черные халаты» давно пытались ввести ограничения, позволяющие входить сюда лишь правоверным, однако, согласно указу президента, заботу о музее взяло на себя федеральное правительство. Причем ответственность за эксплуатацию помещений и состояние материальной базы несло военное ведомство, а военные имамы отвечали за соблюдение правил намаза.

В самом конце гражданской войны особенно ожесточенные бои развернулись на улицах разрушенного Вашингтона. Ни одна из сторон не собиралась уступать противнику чести завладеть бывшей столицей. Обнаруженный в городе Священный Коран стал величайшей наградой для Исламской республики, а жители нынешнего Библейского пояса вывезли из мемориала статую Авраама Линкольна. Опаленное мраморное изваяние установили в Атланте — новой столице южан. Раккиму как-то довелось оказаться там. Отстояв многочасовую очередь, он увидел печальное и серьезное лицо президента, отгороженное от внешнего мира пуленепробиваемым стеклом. Нью-Йорк от взрыва пострадал куда меньше, но сейчас на месте обрушившихся небоскребов Манхэттена плескались океанские волны — полярные шапки изрядно подтаяли.

В Нью-Йорке Ракким побывал всего один раз. Отряд фидаинов вел поиски финансовой документации, по слухам, погребенной под руинами биржи. Три дня он провел в полном комплекте химической защиты и не видел ни одной птицы. Или крысы. Или какого-нибудь другого существа. Только тараканов. Тараканы живым ковром копошились в подвалах, мерцали под лучами фонарей расплавленными трепещущими крылышками, и никому из бойцов даже думать не хотелось, чем они здесь питаются. Целых три дня… какие бы великие ценности ни скрывались под биржей, добраться до них имели шанс лишь самоубийцы. Покидая бетонные пещеры, Ракким почувствовал себя счастливым, как никогда в жизни.

На одной из стен зала висели карты, отображающие великие битвы минувшей войны. Город Чикаго, превращенный в пепел. Автомобильные заводы Детройта, разрушенные бомбами диверсантов. Санта-Фе. Денвер. Рухнувшая арка Сент-Луиса. Окрестности Ньюарка, где южанам удалось глубоко вклиниться в оборону армии Исламской республики. В самом городе бои шли за каждый квартал, и пламя пожаров постепенно охватило все улицы. Продвижение войск Библейского пояса сумели остановить отряды ополченцев, в основной массе состоявшие из школьников, только-только принявших истинную веру. Кровавый Ньюарк. Фотографии погибших занимали пятьдесят ярдов стены. Ракким сотни раз посещал музей, но лишь снимки, запечатлевшие крошечные эпизоды войны, вызывали у него наиболее сильные чувства. Одинокий ботинок, модельный черный ботинок с высокой шнуровкой, начищенный до состояния зеркала, — даже отражение фотографа видно, если приглядеться. Искореженный велосипед. Перевернутый почтовый ящик рядом с вываленными прямо в лужу письмами, счетами за телефон и поздравительными открытками.

Официально количество жертв гражданской войны составляло девять миллионов, но Рыжебородый утверждал, будто его следовало умножить на три или даже на четыре. В основном из-за вспышек чумы, тифа и других заразных болезней. Страшнее всего оказались инфекции, порожденные человеком. Выведенные в лабораториях штаммы бактерий превращали людей в извивающиеся от боли, блюющие кровью куски изувеченной плоти. Даже сейчас целые города находились на карантине. Феникс, Даллас и Питтсбург — в них никто не смел входить.

Внимание Раккима привлек паломник, с отрешенным видом бредущий вдоль противоположной стены. Голову мужчины скрывал низко надвинутый капюшон. Можно изменить черты лица, вес и даже рост, однако хоть один маломальский признак непременно сохранится. Стивенса, например, выдала походка. Бывший фидаин почти сразу узнал рябого щеголя, явившегося за ним в «Полнолуние» по приказу Рыжебородого. Вздохнув, Ракким двинулся к лестнице. Интересно, синяки на лице агента уже прошли? И как он объясняет происхождение сломанного носа? Наверное, хвастается, что получил травму при исполнении боевого задания.


Рыжебородый направил инвалидную коляску сквозь толпу школьников, разговаривавших приглушенными голосами и настороженно озиравшихся, словно они впервые оказались в незнакомой мечети. Его глаза скрывали очки с дымчатыми стеклами, присыпанная белой пудрой и слегка наращенная борода доставала до живота. Он катился по гранитному полу, подергивая левой, якобы раненой рукой. На просторном джеллабе мнимого инвалида блестела одна-единственная награда — медаль пехотинца. Ее вручали лишь за участие в боевых действиях, и потому возможность обзавестись ею, снискав чье-либо расположение, практически исключалась. Перед непосвященными взорами посетителей музея предстал стопроцентный ветеран Войны за независимость. К нему с почтительным видом приблизился бизнесмен, поклонился и положил на колени двадцатидолларовую банкноту. Одарив его царственным кивком, Рыжебородый изрек благословение. Благодаря за оказанную милость, мужчина торопливо попятился назад.

Раккима нигде видно не было.

Рыжебородому нравилось посещать музей, особенно на рассвете. Дворец мучеников никогда не закрывался, и в нем постоянно находились посетители. Люди отдавали должное памяти погибших. Тех, кто заплатил высочайшую цену за торжество нынешней веры. Глава службы безопасности прекрасно помнил, как обстояли подобные дела до Перехода. Заросшие травой, неухоженные могилы героев, павших ради процветания нации. Не хватало денег даже на музыкантов, и потому убитых солдат хоронили под фонограмму. Военные парады проходили на пустынных улицах, а в адрес почетной гвардии неслись насмешки. Люди поносили тех, кто собственной кровью оплачивал их свободу! Проклятое время для истинных героев. Мир без чести. Обыватели, взирающие на грязь под ногами, вместо того чтобы поднять лицо к небесам. Неудивительно, что мудрость Пророка — да благословится имя его — распространилась по стране со скоростью лесного пожара, очищая все на своем пути. И даже несмотря на все, произошедшее после Перехода, несмотря на сведения, собранные о Старейшем, он ни секунды не сожалел о падении старого режима.

Мимо в инвалидной коляске проехал еще один ветеран. Сравнительно нестарый мужчина, в армейской форме, с ампутированными выше колен ногами, приветственно кивнул главе СГБ.

Возвратив приветствие, Рыжебородый заметил молодую женщину в синей чадре. Держась за самые кончики ее пальцев, рядом с ней беззаботно шагала маленькая девочка лет пяти с половиной. Казалось, они находятся не в мрачно-величественном зале, а вышли собирать полевые цветы. Внимание мнимого инвалида привлекла, однако, вовсе не девочка, а ее мама. Она до ужаса напоминала Кэтрин. Мать Сары. Жену его брата.

Не замечая тех, кто оказался на пути, Рыжебородый направил коляску вслед за ними. Люди расступались, бормоча извинения, как будто сами ухитрились провиниться перед почтенным ветераном, а он, подобно одержимому, не спускал глаз с женщины. Нет, это исключено. Кэтрин ни при каких обстоятельствах не посмеет оказаться здесь. Он даже не мог сказать с уверенностью — жива ли она. Ради спасения собственной жизни Кэтрин сбежала сразу после убийства мужа, оставив Сару в больнице. Тогда он все объяснил ее ужасом перед мрачной фигурой Старейшего. В официальных донесениях, составленных самим Рыжебородым, сообщалось, будто его брат погиб в результате заказного убийства. Подобной дезинформацией преемник погибшего директора службы государственной безопасности надеялся выманить настоящих заговорщиков. Хитрость удалась. Будучи ранен, он тем не менее самолично допрашивал всех, кого удалось схватить. Ему почти полностью удалось раскрыть агентурную сеть Старейшего, но для многих расследование закончилось более чем трагически. Джеймс, как и подобает культовой фигуре, вызывал восхищение и у простых граждан, и у политических деятелей. Рыжебородого только боялись. Лишь спустя почти месяц после бегства Кэтрин он понял: мать Сары испугалась его. Решила, что он сам убил брата. Вероятно, из желания получить его власть… а может, даже ее саму. На поиски пропавшей ушли целых два года. Были задействованы все мыслимые ресурсы службы безопасности. И никаких результатов.

Женщина в синей чадре и девочка продолжали путь, плавно размахивая сцепленными руками. Обе буквально светились от счастья. Точно такое же выражение много лет назад Рыжебородый увидел на лице Сары, впервые встретившей Раккима. Ангелина, разумеется, тут же прониклась к мальчишке, ухитрившемуся вызвать улыбку у ее любимицы, самыми теплыми чувствами. Один хозяин виллы, имевший привычку контролировать собственные эмоции, лишь спустя некоторое время признался себе, насколько его очаровал найденыш. Прошли годы, и он окончательно привязался к Раккиму. Щенку с глазами волка. Единственным утешением для уязвленной гордости Рыжебородого служило то, что ему всегда удавалось искусно скрывать это. Как и чувства, испытываемые им по отношению к Кэтрин.

Инвалидное кресло катилось по главному залу, медленно приближаясь к женщине и девочке. Невозможно, чтобы это оказалась Кэтрин. Прошло более двадцати лет… она, конечно, не может выглядеть как раньше. Нет, незнакомка совершенно определенно не Кэтрин… ему непременно следовало подтвердить или опровергнуть собственные сомнения.

Колеса вращались бесшумно, тем не менее она каким-то образом почувствовала его приближение. Мужчина и женщина посмотрели друг на друга. Сердце подпрыгнуло в груди Рыжебородого… и тут же забилось в прежнем темпе. Утонченные черты лица, темные глаза, нежные губы. Незнакомка оказалась красива…

…но не Кэтрин. Женщина поклонилась ему. Девочка подбежала и поцеловала руку Рыжебородого. Он благословил их и поехал дальше. С высоко поднятой головой и крепко сжатыми челюстями.

Ракким подбирался все ближе к Стивенсу, стараясь совмещать шаги в такт с шагами рябого щеголя. Агент службы безопасности предпочел наглухо упаковаться в бурнус, в то время как бывший фидаин носил простой серый костюм и вязаную тюбетейку. Самый что ни на есть обычный состоятельный модерн. Еще он подровнял бороду, оставив лишь тонкое продолжение бакенбард. Походка уверенная, плечи расправлены, глаза не упускают ничего из происходящего в зале. Хочешь спрятаться — веди себя так, словно ничуть не опасаешься чужих взглядов. А возможно даже, не против слегка привлечь их.

На пути Раккима возник мужчина с детской коляской. Войдя в образ, бывший фидаин собрался было отпихнуть его, однако вовремя спохватился и сам шагнул в сторону.

Метр за метром он сокращал расстояние. Может, дернуть Стивенса за мочку правого уха? Пожалуй, такое приветствие вполне соответствовало обстановке. Или повернуть его лицом к себе, сжимая пальцами ушной хрящ. Отвести в сторону, словно ягненка. Никаких серьезных травм, за исключением уязвленного самолюбия. Чтобы душу распирало от бессильно клокочущей ненависти.

Ракким и сам не мог понять, по какой причине он испытывает такую неприязнь к почти незнакомому агенту. Возможно, из-за унижения, пережитого в «Полнолунии». Но только частично. Неприязнь скорее возникала на уровне инстинкта, являясь чуть ли не физиологическим проявлением взаимного признания. Он без малейшего сомнения делился последним глотком воды с человеком, пытавшимся убить его всего несколько минут назад, держал за руку, уверяя, что все будет в порядке. Со Стивенсом все обстояло по-другому.

Оставалось преодолеть каких-то пару метров. Ноздри даже уловили запах его лосьона. Стивенс с готовностью применил шокер, чтобы обездвижить бывшего фидаина. И скорее всего, не упустил бы возможности, к примеру, перестроиться через три полосы и попытаться сковырнуть Раккима с дороги. Причем сам Ракким подобную попытку мог только приветствовать. Наверняка Рыжебородый отправил рябого щеголя осуществлять скрытое наблюдение в музее после того, как вычислил их своеобразную взаимную привязанность. В «Полнолунии» тот мог оказаться и случайно, хотя глава службы безопасности ничего случайно не делал. Может, он тогда хотел преподать Раккиму урок? В таком случае сейчас… бывший фидаин притормозил. Поздно — он слишком увлекся преследованием.

— Что лучше, вскрыть тебе бедренную артерию или отрезать яйца?

Сквозь тонкую ткань бедро явственно ощутило прикосновение ножа. Ракким даже не стал оборачиваться.

— Доброе утро, дядя.

Рыжебородый убрал клинок в рукав и откинулся на спинку кресла.

Бывший фидаин неторопливо оглядел его. Инвалидная коляска. Самый лучший способ скрыть походку. Он поклонился.

— Не стой столбом, вези давай. — Глава СГБ сделал помрачневшему Стивенсу знак удалиться. — Ты снова застал его врасплох. Тебе что, врагов не хватает?

— Кто бы говорил. — Ракким с почтительным видом занял место позади Рыжебородого.

— Что удалось выяснить о Саре?

— Хотите поговорить прямо здесь? — Он медленно толкал коляску перед собой. — Вон там человек с портфелем внимательно рассматривает спутниковые фотографии Индианаполиса. Выглядит как бизнесмен, но в уголках губ пятна от бетеля. «Черный халат»…

— Я включил генератор помех. Можешь говорить все, что хочешь.

— Вы уверены?

— Русское производство. Работает на звуковых, инфразвуковых, высоких и сверхвысоких частотах. — Рыжебородый покачал головой. — А я еще помню время, когда самую хорошую аппаратуру делали в этой стране.

— А я не помню.

— Твои проблемы. — Глава службы безопасности указал в боковой коридор. — Что удалось узнать?

— Пообщался с ее коллегой, может быть даже подругой. Профессор социологии, зовут Мириам Уоррик. Они иногда пили чай вместе, но в последний раз эта женщина видела Сару почти месяц назад.

Ракким замедлил шаг, проходя мимо Корана. Щелчки тысяч перебираемых четок эхом разносились под куполом.

— И это все? А я-то надеялся, что ты можешь связаться с Сарой. — Стоило им оказаться в небольшой пристройке, Рыжебородый тут же поднялся на ноги.

— Мог. Пытался. Ответа не получил.

— Хваленая сила любви. — Великан потянулся и, казалось, стал в два раза больше инвалида, только что сидевшего в кресле. — Ты меня разочаровал.

— Я найду ее.

— Времени мало. — Рыжебородый, взяв Раккима за руку, двинулся вдоль стены. — Ты знаешь, кто такой ибн-Азиз? Он теперь новый предводитель «черных халатов».

— Ну и что? Сомневаюсь, что он окажется хуже Оксли.

— Не будь дураком. Оксли вел себя предсказуемо, ждал благоприятного момента, постепенно усиливая влияние. Он бы не стал преследовать Сару. А ибн-Азиз — фанатик. Злобный и нетерпеливый. Это он послал охотников. Раньше ему приходилось действовать более осмотрительно, чтобы не вызвать гнев Оксли. Теперь… теперь его останавливать некому.

— Я смогу.

— Заманчиво, но ты мне нужен для того, чтобы найти Сару.

— Кстати, я еще тут выяснил, что она сбежала не от замужества. Полезная информация? — Ракким наклонился ближе. — Вы хотели что-то сказать? Или это треск разваливающихся басен про женихов? — Он посмотрел Рыжебородому прямо в глаза. — Она работала над книгой. И считала свою работу опасной.

— Если она так считала, то тем более должна была остаться там, где я мог ее защитить.

— Может быть, ей показалось, что вы ее уже не защитите? — Ракким похлопал Рыжебородого по спине и ощутил, как напряглись могучие мышцы. — Следовало сказать мне правду, дядя. Мы потеряли время, а у нас его, как вы сами говорили, мало. — Он почтительно поклонился. — Да пребудет с вами Аллах.

18

После полуденного намаза

Подъезжая к шлагбауму, перекрывавшему въезд в район, где жила Мириам, Ракким почувствовал неладное. Для начала, в будке отсутствовал охранник. Бывший фидаин не стал предупреждать профессора о своем визите, поскольку Рыжебородый, без сомнения, поставил ее телефон на прослушку сразу после их встречи в музее. Пусть лучше глава службы безопасности по-прежнему считает Мириам Уоррик коллегой Сары, правоверной мусульманкой, изредка попивающей чай с его племянницей. Любой звонок, последовавший от Раккима, явится для Рыжебородого бесспорным доказательством необходимости более тщательной проверки. В сложившихся обстоятельствах лучше прослыть невежей, да и сама Мириам позволила ему приезжать в любое удобное для него время.

Он пока не разобрался, какое отношение имел Китай и плотина «Три ущелья» к исследованиям Сары, но что-то в журналах Уоррика ее явно заинтересовало. Кроме того, Ракким собирался еще раз побеседовать с профессором. Она вполне могла припомнить еще что-нибудь полезное. Слово, оброненное подругой, или, напротив, многозначительное молчание. Первый контакт всегда отличается неловкостью. Доверие рождается со временем, недоверие, напротив, возникает мгновенно. Он ведь хотел рассказать о журналах Рыжебородому, но, к счастью, ему удалось подавить в себе столь необдуманный порыв. Ракким сидел в машине, постукивая пальцами по рулю. Неподалеку от шлагбаума остановился автомобиль, водитель ввел код доступа и въехал в район через автоматизированные ворота, предназначенные для местных жителей.

Бывший фидаин дал задний ход, припарковал машину на стоянке, вошел в будку охранника и позвонил Мириам. Никто не ответил. Скорее всего, хозяйка вместе с прислугой отправилась в город за покупками или ушла в мечеть совершать полуденный намаз. Ракким двинулся в сторону ее дома, то и дело прибавляя шаг, пока не обнаружил себя бегущим по узким извилистым улицам.

У крыльца Мириам он остановился, тяжело дыша и ощущая покалывание в груди. Бывший фидаин нажал на звонок, затем, не дожидаясь, пока на него отреагируют, отчаянно замолотил в дверь. Дверь оказалась заперта изнутри. Убедившись в надежности замка, он мысленно отругал себя за отсутствие инструментов и двинулся вокруг дома. Ракким поочередно заглянул в окна, ничего разобрать не смог и тут обнаружил приоткрытую заднюю дверь. Его словно приглашали войти внутрь. Нож мгновенно оказался в руке.

Медленно и бесшумно проникнув в жилище профессора, бывший фидаин сделал несколько осторожных шагов. Замер, прислушался, снова двинулся вперед. Муха вилась перед самым лицом. Ракким отмахнулся от нее, она отлетела и вернулась, огромная, зеленая, надоедливо жужжащая. Кроме гудения мух тишину нарушало только тиканье антикварных часов в прихожей.

Ракким убрал нож. Еще не уловив чужого запаха, он уже понял: тот, кто приходил до него, давно покинул дом. Сделав глубокий вдох, бывший фидаин шагнул из коридора в гостиную, а еще через несколько секунд согнулся пополам над кухонной раковиной, борясь со спазмами и благодаря Аллаха за утро, прошедшее без завтрака. Ему доводилось видеть погибших людей, разорванных минами или пулями, с выпущенными наружу внутренностями. На лицах одних застыло такое выражение, словно они собирались воскликнуть: «Ну как такое могло произойти?!», другие умирали тихо, третьих смерть настигала прежде, чем они успевали понять это. Он полагал, будто видел все, но единственный взгляд, брошенный в гостиную, наполнил его яростью, смешанной с отвращением. Погибшие на войне в некотором смысле находились вне его жизни, смерть настигала их в бою, делала участниками великого процесса, притупляя чувство вины и отводя Раккиму роль своеобразного наблюдателя, впрочем, не совсем невинного. Здесь все обстояло совсем по-другому. Гостиная превратилась в аттракцион жестокости, устроенный специально для него. Он долго держал под краном лицо и руки, однако ледяная вода не смогла заглушить бурлившей в нем ярости. Ракким вернулся в гостиную. Он даже не пытался задержать дыхание. Чувство отвращения сейчас вызывал отнюдь не запах.

Мухи, потревоженные его появлением, взвились темным, недовольно звенящим облаком и снова опустились на головы телохранителя и его жены. Супруги бок о бок сидели на синем диванчике с цветочным орнаментом, словно позируя для официальной свадебной фотографии. Изуродованная голова женщины лежала на коленях Терри. Голова мужа лежала на ее коленях. Волосы слиплись в бурые сосульки, взгляд мертвых глаз устремлен вперед. Некогда серые одеяния превратились в некое подобие ржавых панцирей. Мухи копошились на пропитанном кровью диване россыпью зеленых блесток. Зеленых, как цвет ислама, зеленых, как знамя пророка, зеленых, как халат четвертого халифа Али. Ракким хорошо помнил заученное в медресе. Покрывало из мух, зеленых, как цвет самой непристойности.

Он подошел ближе. Бывший фидаин не мог позволить себе отвести взгляд от наводящей ужас композиции. Человек, составивший ее, определенно бросил ему вызов и специально надругался над телами, намереваясь дезориентировать как морально, так и физически. Ближе. Телохранитель Мириам был опытным бойцом, но кто-то убил его без особых усилий. Прикончил вместе с женой, пока супруги сидели здесь в ожидании смерти. А после расположил их головы так, словно они собирались поприветствовать входящего гостя. Какого? На стене за их спинами темнела выведенная кровью надпись: «Ты еще не оттянулся?» Прямо как в «Полнолунии». Несмотря на все меры предосторожности, Ракким привел сюда убийцу, а тот оставил после себя визитную карточку, слишком заметную, чтобы не обратить на нее внимания.

В доме Мириам явно работал профессионал-одиночка. Еще не до конца осознав природу собственной уверенности, бывший фидаин огляделся по сторонам. Манера обставлять убийство с извращенно-гротескной артистичностью выдавала уникальность подхода. Обмен головами, приветственная надпись — все свидетельствовало о шутнике, не только не нуждающемся в ассистентах, но, даже напротив, склонного неприязненно относиться к любой помощи.

Отмахнувшись от мух, Ракким наклонился и взглянул в мертвые глаза телохранителя. Он давно перестал считать молитву необходимым атрибутом собственной жизни, однако сейчас тщетно пытался вспомнить нужные слова. Бывший фидаин просил у Терри прощение за гибель, явившуюся в дом по его следам, молил Аллаха принять душу убитого в рай, где бы он вечно пребывал наравне с другими правоверными. «Для тех, кто богобоязнен, у Всевышнего райские сады, в которых текут ручьи, они вечно там пребудут, а также пречистые супруги и благоволение от Аллаха милостивого, милосердного».[9] Потом он закрыл глаза Терри и его жене. Ракким даже не знал имени женщины.

Сама хозяйка дома в гостиной отсутствовала. Бывший фидаин двинулся по бурым следам. Их цепочка то сплеталась, то расплеталась, напоминая схемы различных па из довоенных пособий по фокстроту, вальсу, танго и румбе — забытым танцам старых добрых времен, которым уже никогда не суждено вернуться. Темные в самом начале, кровавые отпечатки светлели с каждым шагом. Ракким поднялся по лестнице. На верхний этаж тучи мух не залетали. Вернее, не залетали даже отдельные насекомые. Мириам он нашел в ванной комнате, примыкавшей к спальне. Ее распущенные волосы словно водоросли колыхались над погруженным в воду телом. Руки и ноги стягивали петли из провода.

На коже — ни царапинки, однако искромсанная чадра валялась рядом. Незнакомец уведомил Раккима о мастерском владении ножом. Бывший фидаин присел на бортик заполненной до краев ванны. На полу блестели огромные лужи — вероятно, Мириам отчаянно сопротивлялась. Теперь же она как будто в смущении опустила лицо в воду, однако груди и живот возвышались над гладкой поверхностью островками грешной плоти.

Он взглянул на нее в профиль, обследовал шею. По обе стороны гортани темнели небольшие ссадинки, оставленные чужими пальцами. Убийца обладал определенной утонченностью — применял силу, достаточную для удержания головы в воде, но не душил. Мириам не изрезали ножом, как Терри и его жену. Ее телу не придали позу, как в фильме ужасов, однако поступили с ней куда более жестоко. Правоверную, любившую единственного мужчину в жизни, лишь ему позволившую увидеть собственную наготу, медленно топили, оставив без единого клочка одежды. Неудивительно, почему она так яростно сопротивлялась. Уже захлебываясь и теряя силы, женщина не оставляла попыток вырваться, подстегиваемая ужасом от осознания того, что ее тело окажется выставленным на всеобщее обозрение.

Тогда, во время чаепития на террасе, Раккиму следовало сказать ей правду. Она спросила — верит ли он в то, что у каждого из нас может быть только одна настоящая любовь, единственный человек, с которым мы должны разделить всю свою жизнь, — и он ответил, что не знает. Мириам наверняка ему не поверила, а бывший фидаин не стал ее разубеждать. Как знать, может, ложь предназначалась вовсе не ей? Может, подобной ложью Ракким пытался убедить самого себя? Впрочем, ни себя, ни ее обмануть все равно не удалось.

Придется вызвать Коларузо. Этот район Сиэтла находится вне юрисдикции детектива, однако Рыжебородый решит данную проблему одним звонком шефу полиции. Затем, ясное дело, последует множество вопросов, и на них придется отвечать, но услуга главе службы безопасности того стоила. В противном случае здесь вскоре окажутся местные полицейские. Проявит ли беспокойство кто-нибудь из жителей района, не увидев охранника возле шлагбаума, или явится его смена? Как бы то ни было, прочесывать станут дом за домом. Лучше привлечь знакомого детектива — он выслушает Раккима и сделает все как надо. О нормальном расследовании не может быть и речи. Конечно, криминалисты по кровавым следам способны определить приблизительный вес и рост убийцы. Пускай даже в доме остались отпечатки пальцев или под ногтями Мириам сохранились частички кожи убийцы, пригодные для анализа ДНК, — все попытки отыскать незнакомца обычными методами заведомо обречены на провал. Человек, способный на такое, находится вне ведения полиции. Он существует в том мире, где закон не имеет власти. Именно по этой причине только Ракким способен выследить его — он сам оттуда.

У Коларузо тоже возникнут вопросы, но он примет ответы бывшего фидаина. Возможно, детектив даже сумеет ему помочь.

А сейчас Раккима ждало куда более важное дело. Он вернулся в спальню и пошарил в платяном шкафу. Надо найти чадру для Мириам. Забрать ее тело из ванны, перенести на кровать и одеть. И произнести над ней молитву.

19

Время полуденного намаза

У Сары засосало под ложечкой.

— Не останавливайся. — Она едва сдержала стон.

Водитель такси равнодушно пожал плечами.

Они проехали мимо дома Мириам, опоясанного желтой лентой, слишком яркой и праздничной для такого пасмурного и тоскливого дня. Расстояние не позволяло разобрать буквы на пляшущем под порывами ветра пластике, однако любой житель республики и без того помнил их значение. «ПОЛИЦЕЙСКИЙ КОРДОН. НЕ ПЕРЕСЕКАТЬ». Перед домом поблескивала мигалками пара патрульных машин, чуть поодаль замер фургон криминалистов. Полицейские, опершись о капот, о чем-то лениво переговаривались. Соседи, кутаясь от холода, столпились на дорожке.

— Остановитесь чуть дальше. — Собственный голос показался ей глухим и лишенным эмоций. Наверное, даже Ракким не узнал бы ее сейчас.

Водитель остановил машину у тротуара, обернулся и посмотрел на нее сквозь прозрачную перегородку салона.

— Хотите выйти здесь, сестра?

— Нет. — Прохожие с любопытством уставились на подъехавшее такси, и, несмотря на затемненные стекла, она машинально поправила чадру. Впрочем, автомобиль особого интереса ни у кого не вызвал, и все лица снова повернулись к дому. Лишь глухой рокот двигателя нарушал тишину в салоне. Произошло нечто ужасное. В этом не было сомнений. Сара не позвонила заранее, решила приехать сюда в самый последний момент, застать Мириам врасплох, убедить ее отдать на время дневники отца. Теперь она не знала, как поступить.

Водитель опустил стекло.

— Что происходит? — крикнул он стоявшей на тротуаре пожилой паре.

— Женщину убили, — ответил пожилой мужчина, в элегантном синем костюме с желтым носовым платком в нагрудном кармане, идеально гармонирующим с желтым галстуком. Он указал на дом. — Профессора Уоррик. Преподавала в университете. Благочестивая была женщина, да пребудет с ней милость Аллаха.

— Откуда ты знаешь, что она умерла, — возразила чопорная женщина с благородными чертами лица, одетая в кашемировое пальто. — Хватит пыль в глаза пускать.

— Карету «скорой помощи» видишь где-нибудь? — поинтересовался джентльмен. — Убили ее. Ее и слуг. Полицейский сказал, в доме настоящая бойня. Просто ужас. Вероятно, банда накачавшихся наркотиками католиков. Лично я так думаю.

— Во всем виноваты твои католики, — насмешливо произнесла дама.

— Ее утопили в собственной ванне, — продолжил мужчина. — Вероятно, сказали, что хотят совершить обряд крещения, да еще хохотали, когда она умоляла остановиться.

Не прекращая спора, супруги двинулись вдоль по тротуару.

Сара едва дышала, наблюдая за домом. Мириам убили. Но она сомневалась, будто с ней действительно расправились католики. Рыжебородый всегда говорил: можно верить в совпадения, по поступать всегда нужно так, словно их не бывает. Нет, кто-то выбрал мишенью Мириам из-за ее связи с Сарой. Ей бы следовало испытать страх, попросить водителя скорее увезти ее отсюда, но почему-то она хотела остаться. Еще рано. Она смотрела на дом. Странно… Сара думала о руках Мириам. Красивые руки, крупные и ловкие. Но Мириам всегда считала их слишком большими. Не женственными. Она всегда коротко стригла ногти, всегда прятала руки в обществе других людей, словно стеснялась их, не хотела привлекать к ним внимание. Теперь старшая подруга мертва, а Сара… все думала о ее красивых руках и жалела о том, что никто при жизни не смог убедить Мириам, какой красивой женщиной она была.

Вероятно, пассажирка тихонько всхлипнула, поскольку водитель, обернувшись к ней, вежливо поинтересовался:

— Сестра, вы не будете возражать, если я включу радио?

Сара не ответила, и он без лишних слов щелкнул клавишей радиоприемника. Из уважения к ее традиционным, как он считал, чувствам парень выбрал популярную среди благочестивых мусульманок программу «Как мне быть, о имам?».

«Привет, имам. Я знаю, что, как благочестивая мусульманка, не должна слушать музыку, но меня интересуют, есть ли определенные жанры, не противоречащие законам? Кроме того, имеет ли значение, если я слушаю музыку в одиночестве?»

«Хороший вопрос, дочь моя. Священный Коран недвусмысленно заявляет, что музыка запрещена. Один из посланцев Аллаха сказал: возникнет народ, который изберет музыку своей судьбой, и настанет день, когда люди, наслаждающиеся музыкой и алкоголем, очнутся и увидят, что лица их превратились в свиные рыла. В действительности этот посланник сказал, что послан был уничтожить все музыкальные инструменты. Дочь моя, грех считается смертным независимо от того, слушаешь ты музыку в уединении или в обществе других людей. Вместо того чтобы слушать музыку, изучай священный Коран».

Водитель озадаченно почесал затылок.

Она договорилась с Мириам пообедать вместе в прошлую пятницу, но потом ей пришло сообщение по электронной почте. Сара хотела связаться с ней, предупредить, что уедет на некоторое время. Затем появились охотники… при воспоминании о прикосновениях и зловонном дыхании лысого мужчины ее передернуло. После такого поворота событий следовало сразу позвонить Мириам, предупредить ее… она запретила себе думать в этом направлении. Ей ни в коем случае нельзя впадать в отчаяние. Поздно корить себя. Мириам уже погибла. Терри и его жена, если верить словам престарелых соседей, тоже убиты, и сожалениями их не вернуть.

Она внимательно осмотрела тротуар в надежде увидеть явного постороннего. В основном на огороженный лентой дом глазели пары средних лет или старше и еще несколько матерей с детьми. Одиноких мужчин Сара не заметила, хотя по противоположной стороне улицы мимо брели двое, похожие на мелких бизнесменов. Она не могла сказать с уверенностью, видела ли их, когда только приехала. Так же как не знала, успел ли кто-нибудь присоединиться к толпе зевак. Сколько лет Рыжебородый учил ее, а Сара нарушила самое первое, главное, правило. Наблюдательность — ключ к выживанию. Сначала запечатлей в уме общую картину. Так, чтобы она врезалась в память, потом рассмотри каждый фрагмент по отдельности. Через несколько минут снова рассмотри всю картину и подметь, какие фрагменты изменились. Что добавилось и что исчезло. А она позволила скорби отвлечь на себя все внимание. Правило номер два: чувства сокращают шансы на выживание. Сара нарушила и его.

Рыжебородый воспитывал ее вместе с Раккимом, не давая никаких поблажек. Жизнь полна опасностей, Сара. Благодушие — для невинных младенцев, дураков или мертвых. Нам нельзя быть такими. Думай, Сара, думай. Ее же сегодня угораздило уступить эмоциям и растеряться. Ракким бы наверняка не совершил подобной ошибки. Она решительно выпрямилась. Зеркало над сиденьем водителя позволяло, не оборачиваясь, рассмотреть происходящее позади машины.

Двое полицейских курили, обменивались шутками. Красавчики с руками в карманах, в заломленных на затылки шляпах. Саре хотелось выскочить из такси, выбить у них окурки и потребовать проявить хоть малейшее уважение к убитой. Чтобы они, по крайней мере, сделали вид, будто им не безразлично произошедшее в доме. Она осталась в машине. На сегодня ошибок достаточно.

«Да пребудет над тобой благословение Аллаха, о имам. Прошу тебя, разреши спор между мной и возлюбленной. Разве не сказано в Священном Коране, что все женщины уступают по интеллекту мужчинам?»

«Да пребудет с тобой благословение Аллаха, сын мой. Согласно учению, женщины действительно менее разумны, нежели мужчины. Поэтому муж, а не жена является главой семьи. К жене можно обращаться за советом, но решение принимает муж».

Услышав самоуверенное заявление имама, Сара презрительно скривила закрытые чадрой губы и тут же спохватилась. Только на радио сейчас отвлекаться не хватало. Следовало еще немного понаблюдать. В палисаднике перед домом Мириам высадила сортовые розовые кусты. Сейчас колючие растения еще спали, ожидая наступления весны. Больше хозяйка не увидит их буйного цветения, не сможет насладиться нежнейшим ароматом, не станет подстригать, оберегать от всяких болезней, защищать от клещей и корневой гнили. Те, кто расправился с ней, убили все, о чем она заботилась… а Сара им помогла.

Мириам погибла из-за связи с племянницей Рыжебородого. Другого объяснения она не видела. Сара старалась не привлекать к их дружбе чужого внимания, особенно после того, как начала работу над новой книгой, но к тому времени уже слишком многие в университете видели их вместе. Кто-нибудь вполне мог обмолвиться, безо всякой задней мысли упомянуть о двух преподавательницах, пивших вместе чай. Старейшему хватило бы даже такой незначительной зацепки.

Кто, кроме него, имел причину подослать банду убийц? Конечно, правительство или «черные халаты» без колебаний расправлялись с неугодными и могли запросто лишить ее жизни, дабы помешать написать книгу. Однако и те и другие вряд ли имели хоть малейшее представление о ее замысле. Ведь если б знали они, то Рыжебородый, имевший шпионов повсюду, разнюхал бы еще раньше. Тем не менее никаких признаков, говорящих о его информированности относительно исследований племянницы, ей вычислить не удалось. Несомненно, к убийству руку приложил не кто иной, как Старейший. Вот только зачем они лишили Мириам жизни? Куда разумнее было бы установить за ней слежку и в конце концов выйти через нее на Сару. Почему просто не допросили? Будучи мертвой, профессор Уоррик не представляла для них особой ценности. Если, конечно, не заговорила, пока оставалась живой.

Едва совладав с новым приступом ужаса, Сара заставила себя взглянуть на сложившуюся ситуацию более беспристрастно. Нет, убийцы как раз и сочли, будто Мириам вовсе не располагает какой-либо нужной для них информацией, потому и убили ее. Она хорошо знала старшую подругу. Та отличалась храбростью и верностью. Она бы с готовностью пошла на смерть, даже если б имела шанс спастись, выдав племянницу Рыжебородого или хотя бы рассказав все, что о ней знала. Профессор Уоррик исповедовала ислам и черпала силы в вере. Сара подобных иллюзий не испытывала. Она раздраженно поправила чадру. И как такое вообще носят?

Оставаться здесь дальше не имело смысла, но ей почему-то все не удавалось оторвать взгляда от дома. Возможно, она питала призрачную надежду, будто сейчас на улицу выйдет Мириам и все случившееся окажется нелепой ошибкой. Недоразумением. Ничего подобного, разумеется, не произошло. На самом деле Сара обо всем догадалась еще по пути сюда, увидев фургон криминалистов, обогнавший такси. Возможно, ее душу тронуло предчувствие. Или совесть, страдающая от сознания вины. Она стиснула зубы.

Для осознания вины еще найдется время. Теперь же следовало выяснить, забрали убийцы дневники инженера Уоррика или нет. Догадывался ли Старейший о причине ее регулярных визитов в дом Мириам? Разобраться прямо сейчас она не могла, а потому ей предстояло вернуться сюда позже. В основании затылка снова зародилось ощущение, какое обычно возникает при падении с большой высоты. Ее одолевал страх. И все же Саре придется побывать здесь еще раз. В записях содержался ключ… один из ключей. Пока единственный, о котором ее поставили в известность.

Ветер усилился. Его порывы сгибали вечнозеленые деревья, росшие вдоль улицы, и Сара поежилась, несмотря на натопленный салон такси. Нужно просто отдохнуть. Всю неделю ей приходилось спать одетой, в неудобной постели. Она постоянно ворочалась, просыпалась от шума ветра, стука ветки дерева в окно, но в основном от мыслей. Деньги у нее остались. Сара купила новую одежду и зубную щетку, через два дня предстоит выход в Сеть, и ей дадут знать, как поступить дальше. Нужно лишь в течение двух дней ухитриться сохранить спокойствие. Сохраняй спокойствие — и сохранишь жизнь.

«Привет, имам. Мне четырнадцать лет… Я знаю, что Коран запрещает выщипывать волосы на лице, но у моей старшей сестры такие густые брови… и я хотела бы узнать, есть ли у нее возможность выглядеть красивее. Спасибо».

«Благодарю, дочь моя. Твоя сестра замужем?»

«Да, имам».

«Тогда передай ей, что Коран запрещает такие действия, но, если брови стали слишком густыми и вызывают у ее мужа отвращение, она может их подровнять до нормального, соответствующего приличиям размера».

Сара смотрела в окно. Прошлой ночью она едва не позвонила Раккиму. В полудреме услышала звук чьих-то быстрых шагов, схватила телефон, но тревога на сей раз оказалась ложной. Сара долго не выпускала из рук аппарат, так отчаянно ей захотелось услышать его голос, однако сумела справиться с собой. Теперь на подобную слабость у нее не осталась ни малейшего права. Слишком многие жизни брошены на чашу весов. Она уже открыла рот, собираясь попросить водителя увезти ее отсюда, как вдруг дверь дома распахнулась. На мгновение ей даже почудилась фигура Мириам, затем Сара увидела Раккима, спускавшегося по лестнице со своим другом Энтони Коларузо.

— Проблемы, сестра? — подал голос водитель.

Пассажирка смогла лишь покачать головой, поскольку лишилась дара речи. Конечно, все устроил Рыжебородый. Нашел Раккима, чтобы тот разыскал исчезнувшую племянницу. Причем наибольшее ее удивление вызвал не поступок дяди, а то, как быстро бывшему фидаину удалось выйти на Мириам.

Он беседовал с полицейскими. Патрульные, очевидно, не знали, с кем имеют дело, и постоянно бросали взгляды на Коларузо, ковырявшего в ухе указательным пальцем.

Она уже шесть месяцев не видела Раккима. Как всегда красивый и подтянутый, он, однако, выглядел усталым и встревоженным, а на рубашке темнели мокрые пятна. Какое же зрелище открылось ему в доме? По словам седого мужчины, там произошла настоящая бойня. Слеза скатилась по ее щеке и впиталась в чадру, но она все смотрела на него, не в силах отвести глаз.

Сара до сих пор сомневалась, правильно ли поступила, не рассказав ему о книге, не попросив о помощи. Она без малейших колебаний могла доверить Раккиму собственную жизнь, почему не решилась доверить правду? Бывший фидаин направился к стоявшим рядом с фургоном криминалистам, задал какой-то вопрос, кивнул, услышав ответ, и сочувственно похлопал их по плечам. Ему приходилось вмешиваться в их деятельность, и он прекрасно понимал, насколько большего добьется, завоевав их расположение. Рыжебородый повел бы себя куда более напористо, требовательно и вряд ли бы продвинулся дальше собственного воспитанника. Скорее всего, наоборот.

Пришло время уезжать. Дальнейшее промедление становилось все более опасным. Неподвижно стоящее такси могло привлечь внимание, например, слишком любопытного прохожего или заскучавшего полицейского. Рыжебородый часто предупреждал: обычно попадаются на незначительных деталях, поскольку, участвуя в значительных, с их точки зрения, событиях, забывают о мелочах. Несомненно, пора уезжать. За дневниками можно вернуться в другое время, когда все слегка уляжется. Впрочем, даже если не уляжется, ей все равно придется вернуться сюда. Теперь она почти не сомневалась — где-то там, на испещренных мелким почерком страницах, скрывается самая важная подсказка, ведущая к объекту ее поисков.

Сара сидела неподвижно. Сидела и смотрела, как ветер взъерошивает короткие темные волосы Раккима… они у него такие мягкие. Даже на подбородке. Как они щекотали ее в самых интимных местах. Она покраснела. Ракким провел ладонью по голове, словно почувствовав на себе ее жадный взгляд. Сара торопливо постучала по пластиковой перегородке, громче, нежели требовалось.

— Поехали!

Она не спускала с Раккима глаз, пока машина выполняла разворот. Задержись такси еще на секунду, и ее бы уже ничто не удержало от желания броситься к нему.

20

Время полуденного намаза

— Ты не должен звонить мне, — напомнил Старейший. — Только я могу тебе звонить.

— Повесить трубку? — бодрым голосом поинтересовался Дарвин. — Чтобы ты перезвонил мне, а я сделал вид, будто пришел в трепет от оказанной чести? — Он замолчал. — Алло?

— Ладно уж, говори.

— Правда? Буду счастлив услужить.

Старейший промолчал, не считая нужным вступать в словесную перепалку.

Дарвин, сунув руки в карманы, разглядывал дом профессора. Динамик новейшего сотового телефона, размером не больше насосавшегося клеща, скрывался в его ухе. Микрофон — и того меньше — напоминал родимое пятно над верхней губой. При слабых движениях ртом стоявший рядом человек мог даже не подозревать о протекающем разговоре. Аппарат изготовили японцы. Настоящий прорыв в науке.

— Всего лишь хотел сообщить последние новости. Играл в кошки-мышки с Раккимом. Ах да, еще успел нанести дружеский визит университетской подруге Сары. Ракким гостил у нее за день до меня. Единство взглядов и все такое прочее.

Накануне Дарвин под видом религиозного учетчика, ведущего перепись населения, постучал в дверь Мириам. Образ бюрократа с козлиной бороденкой, то и дело роняющего документы из трясущихся рук и одетого в костюм не по размеру, ему удался великолепно. Телохранитель, смуглый громила, заслонив широченной грудью весь проем, велел проваливать, но хозяйка вежливо пригласила незваного гостя в дом. Он извинился за беспокойство, шаркая ногами, вошел в гостиную, где, к своей несказанной радости, немедленно уловил едва ощутимый запах Раккима.

— Жду новостей, — изрек Старейший.

— Подругу зовут Мириам Уоррик, — ответил Дарвин, сегодня гладковыбритый и облаченный в костюм за три тысячи долларов. — За пятьдесят. Профессор социологии. Набожная, но не фундаменталистка. Кого-нибудь напоминает?

— Нет.

— Впрочем, это уже не имеет значения. О леди Мириам теперь следует говорить в прошедшем времени.

— Ты убил ее?

Дарвин улыбнулся трепетавшей на ветру ленте, опоясывавшей дом профессора Уоррик. Полицейские глазели на окна, едва ли уделяя внимание столпившимся поблизости зевакам. С некоторой досадой он ощутил себя режиссером, поставившим эффектный спектакль для зрителей, заведомо не способных оценить его по достоинству.

— Зачем ты это сделал? Ты лишь предупредил фидаина о нашей слежке, — проскрипел Старейший.

— Давай ты не будешь учить меня делать мою работу, а я взамен не стану учить тебя завоевывать мир. — В ухе раздалось самодовольное хихиканье. Как же ему нравился этот звук, ужасно похожий на шорох старых газет. — Совершенно не имеет значения, предупрежден Ракким или нет. Он вспыльчив. Я изучаю его манеру поведения, но пока немного отстаю. Решил, что, если он найдет Мириам упакованной, это немного подстегнет его, заставит совершить ошибку.

— Но почему ты думаешь, что ее обнаружит именно он?

— Ой, я его вижу.

Ракким спускался по ступенькам в компании какого-то жирного полицейского.

— И судя по выражению лица, он уже развернул подарок.

— Он там сейчас?!

— Именно так. — Дарвин просиял, несмотря на обжигающе холодный ветер. Он подстегнул-таки фидаина. Еще как подстегнул. Теперь противник обязательно должен сбиться с шага.

— Он видит тебя?

— Даже если бы и видел. Я — никто. — Мимо него прошла престарелая супружеская чета, ведущая оживленный спор. Дарвин кивнул им, пожелав доброго дня, и джентльмен кивнул в ответ. Про обнаруженные тела он узнал, подключившись к полицейскому каналу связи, но о Раккиме, успевшем побывать на месте преступления, даже не подозревал. На такую удачу Дарвин не смел и надеяться. Фидаин не только вдоволь на них налюбовался, но и выглядел так, словно съеденный обед вот-вот был готов покинуть его желудок. Дарвин ощутил во всем теле приятный зуд.

— Полагаю, теперь ты станешь следить за ним.

Не утруждая себя ответом, Дарвин любовался, как Ракким спорит с полицейским. Лицо того постепенно багровело, а любой человек, способный так быстро вывести из себя сотрудника полиции, просто не мог не вызвать его уважения. Ему хотелось поскорее найти Сару и наконец покончить с этим делом. Потом он сможет заняться Раккимом. Без спешки. В выбранное им самим время.

— Эта Мириам Уоррик сообщила тебе что-нибудь о племяннице Рыжебородого, прежде чем ты… упаковал ее?

— Практически ничего.

— Значит, тебе следовало оставить ее в живых и разговорить.

— Скорее всего, она мало что знала.

— Не уверен.

— Это не имеет значения… она была слишком сильна верой, а ты сам знаешь, что это значит. — Дарвин припомнил, как тихо она протестовала вначале и как потом отчаянно цитировала Коран. Он никогда не переставал удивляться происходящему в человеческих умах на пороге неминуемой гибели. Словно, падая с двадцатого этажа, они надеялись расправить крылья и улететь в безопасное место. Дарвин никогда не позволял догмам брать верх над здравым смыслом.

— Веру можно поколебать. Это я знаю наверняка.

— Она все равно ничего не собиралась говорить. Я бы лишь потерял драгоценное время. — Дарвин весело помахал рукой молодой женщине, толкавшей перед собой детскую коляску. Мамаша его проигнорировала, зато ребенок ответил тем же движением. Мерзкий сосунок со щекой, измазанной в молоке.

— Ты действовал необдуманно, — зудел в ухе Старейший. — Дорвался до возможности пустить кровь и лишился всех перспектив.

— Это я-то лишился всех перспектив?!

— Я наведу справки об этом профессоре социологии. Может, удастся что-нибудь выяснить. А ты пока обуздай свои порывы. Ракким мне нужен живым.

— У каждого свои причуды.

— Не забывайся!

Он нахмурился, обратив внимание на припаркованное в конце квартала такси. Обычный автомобиль марки «саладин» с шашечками на дверцах. Из выхлопной трубы струился дым. Лобовое стекло запотело.

— Дарвин?

— Слушаю. — Пассажир мог выйти уже не менее трех раз. Если бы, конечно, имел такое намерение. — Поговорим позже. — Он отключил связь и не спеша направился к машине, внутренне сгорая от нетерпения.

— Сэр? — Молодой красивый полицейский поднял руку, словно руководил уличным движением. Вторая рука лежала на рукояти пистолета.

Дарвин улыбнулся, не сводя глаз с такси.

— Офицер, я опаздываю на деловую встречу.

— Сэр, предъявите документы.

Послушно достав из кармана пиджака бумажник, он раскрыл его.

— Дарвин Конклин к вашим услугам. — Дарвин продемонстрировал водительские права и протянул белую визитную карточку. — Агент по операциям с недвижимостью. Мне только что позвонили из конторы. Извините, но я очень спешу.

Полицейский уставился на визитку, как на каменную плиту, испещренную иероглифами майя.

— Это вы?

— Ну конечно. Умоляю поторопиться.

Просканировав документы, парень вернул их Дарвину. На груди его блестела пластинка с фамилией «Хэнсон».

— Нам приказали проверять всех случайных прохожих, мистер Конклин. Стандартная процедура. Наш сержант — ярый служака, но лично мне это кажется бесполезной тратой времени. — Рослый полицейский с розовым скучным удлиненным лицом, поросшим редкой светлой щетиной, продолжал держать руку на пистолете. Поведение типичного новичка. Новый Билль о правах отменил право на оружие, и ношение его числилось в списке самых тяжких преступлений. Разумеется, для всех, кроме полиции. Новобранцы всегда находили удовольствие в демонстрации собственной огневой мощи, чуть что хватаясь за свои железки подобно фанатичным паломникам, не выпускающим из рук святые мощи. Как будто такое поведение могло оградить их от опасности.

Дарвин улыбнулся.

— Значит, мистер Конклин, вы здесь потому, что появился дом, выставленный на продажу?

— Разумеется. Я регулярно провожу обследование подобных фешенебельных районов для моих клиентов.

— Просто ужас, что случилось в этом двухэтажном особняке. Я имею в виду дом профессора Уоррик. Могу поспорить, его продать вам будет не просто. Если, конечно, верить моему сержанту.

— Да, конечно, торговля недвижимостью не самое легкое занятие.

Такси отъехало от тротуара и свернуло на боковую дорогу.

— Мы закончили, офицер? Я действительно тороплюсь.

— А кооперативными домами вы занимаетесь? — не отставал полицейский. — Я вынужден жить вместе с родителями и от этого постепенно схожу с ума. Моя мама чудесно готовит и все остальное, но…

Дарвин снова протянул ему визитку.

— Позвоните завтра, поговорим и все обсудим.

Парень протянутую карточку не взял.

— Меня бы вполне устроила однокомнатная квартира. Даже в католическом районе. Я ничего не имею против почитателей Великого четверга. — Он улыбнулся, обнажив белоснежные крупные зубы. — И с их женщинами можно хорошо повеселиться, если понимаете, что я имею в виду.

— Прекрасно понимаю. — Дарвин проводил взглядом исчезающую машину. Стиснув разочарование в крошечный ледяной шарик, он спрятал его глубоко под сердце. Там оно сохранится в безопасности. При температуре абсолютного нуля. Дарвин похлопал полицейского по плечу. Мускулистый парень. Вероятно, посещает все дополнительные занятия по самообороне, а после работы, чтобы выгнать из тела напряжение, с регулярностью метронома наведывается в спортивный зал. — Офицер Хэнсон, если не ошибаюсь? Мы обязательно должны встретиться, чтобы все обсудить. Оставьте мне свой адрес, и уверен, я сумею подобрать что-нибудь приемлемое в вашем диапазоне цен.

— О, был бы весьма признателен. — Парень снова улыбнулся. — Здоровому молодому полицейскому не подобает жить с родителями. Может быть, сегодня? Моя смена заканчивается в четыре.

Ракким с толстяком свернули за угол дома. Фидаин уверенно шагал впереди. Мистер Все-беру-на-себя.

— Лучше — завтра. Сегодня я занят.

21

После вечернего намаза

— Еще раз большое спасибо, за то, что приволок меня туда. — Коларузо залпом осушил стакан. — Меня оторвали от расследования одного очень милого ограбления, чтобы я мог полюбоваться на пару бедняг с перепутанными головами. Просто выразить не могу, как я тебе благодарен. Не знал, кстати, что ты до сих пор общаешься с Рыжебородым. Шеф полиции мне лично позвонил. Не подозревал, что он так высоко меня ценит. — Он постучал пустым стаканом по стойке бара. — Падре, повтори.

Бармен, а по совместительству — католический священник тут же материализовался рядом и наполнил стакан Коларузо крепленым вином. Перекрестив налитое двумя пальцами, он вопросительно посмотрел на Раккима.

Бывший фидаин отрицательно покачал головой. Падре, удалившись к противоположному концу стойки, возобновил с тремя отставными полицейскими спор о праве их любимой бейсбольной команды считаться величайшей в истории человечества. Все четверо оживленно размахивали руками, в качестве основного аргумента суля друг другу повреждения различной степени тяжести.

— Тони, я — твой должник.

— Понятное дело. Но ты не хочешь раскрыть карты.

— Я сказал все, что знаю.

— Сказал все, что хотел, — покачал головой Коларузо. — Ладно, забудем. Я встречался с Сарой всего пару раз, но она мне понравилась. Ты сказал, что она в беде, и мне этого вполне достаточно. — Он потер нос-картошку. — Как ты понимаешь, я не мог не заметить надпись «Ты еще не оттянулся?». И у меня не могло не сложиться впечатление, будто эти убийства вроде весточки, посланной лично тебе. Я ошибаюсь?

— Нет, не ошибаешься.

— Да, отличные новости. А мне-то уже начинало казаться, будто я лишаюсь своих остро отточенных инстинктов полицейского. Представляешь, во что без них превратится обеспечение правопорядка? — Коларузо рыгнул и запустил пятерню в чашку с прогорклым арахисом. Рассыпавшиеся орешки запрыгали по полированной поверхности стойки из древесины пекана.

— Мне казалось, к вину полагаются освященные облатки, — заметил Ракким.

— Не шути над моей верой, договорились? — Детектив принялся метать орешки в рот со скоростью пулемета. — Ни свиных отбивных, ни виски, ни собак, ни рок-н-ролла, ни стриптиз-баров, — пробормотал он, громко жуя. — Ребята, вам хоть что-нибудь нравится?

— Ну, эти претензии точно не ко мне. Лично я голосовал за все вышеперечисленное, — пожал плечами Ракким.

— Значит, ты — плохой мусульманин.

— Наверное.

Коларузо кивнул.

— Нормально. Я сам — плохой католик.

Ракким осторожно пригубил вино. Ужасное пойло. Энтони-старший затащил его в подвал католической церкви Сиэтла, где располагался бар. В нем любили собраться после работы полицейские. Коларузо заявил, что после увиденного ему необходимо было выпить, что ему не хочется ехать в Зону и что он предпочитает напиться среди коллег. Ракким тоже нуждался в выпивке. Ему понравилась обстановка в баре, однако вино их никуда не годилось. Скорее всего, он оказался далеко не первым мусульманином, побывавшим тут, хотя по взглядам, изредка бросаемым в его адрес местными завсегдатаями, могло показаться, будто дело обстоит совершенно иначе. Коларузо представил его дюжине, или около того, полицейских, толпившихся у стойки бара, заявил, что ручается за него лично, и предложил всем, у кого возникли какие либо претензии, сообщить об этом немедленно. Полицейские продолжили мирно потягивать вино, а священник без промедления их обслужил.

— Ты уверен, что криминалисты внимательно осмотрели дом? — поинтересовался Ракким.

— Дважды. Как я уже говорил. Если бы имелись «жучки», они бы нашли. Кроме того, я позвонил в «отдел борьбы с вредителями» и попросил сделать так, чтобы газетчики ни о чем не пронюхали.

— Отлично. Попроси криминалистов еще раз осмотреть дом.

Участие Раккима в осмотре места преступления Коларузо не одобрил, однако он понимал, насколько веские у того имелись основания. Он обо всем догадался, увидев аккуратно одетую Мириам, лежащую на кровати с Кораном в руках.

— Бред, а не дело. — Детектив отсалютовал стаканом. — По моему разумению, если хочется кого-нибудь убить, иди и убивай. Твое дело. А мое дело — взять тебя за задницу. Но рассаживать людей на диване и переставлять им головы? Кто на такое способен? — Он передвинул стул ближе, продемонстрировав на мешковатом костюме недельной давности пятна от поглощенных на ходу ланчей. — Я серьезный человек, ты меня знаешь. Повидал такое, от чего у тебя глаза вылезут из орбит, как у Хитрого Койота из старого мультика.

— А кто такой этот Хитрый Койот?

Коларузо покачал головой.

— Чувствую себя старым. — Он зачерпнул новую горсть орешков. — Позвонил в отдел по расследованию тяжких преступлений, спросил, не появилась ли в городе очередная банда, занимающаяся бессмысленными убийствами. Помнишь ублюдков, которых я поймал в прошлом году?

— Любителей клея?

— Клея, бензина, скипидара, чего угодно. Они действовали в богатых районах, выбивали заднюю дверь и убивали всех в доме. Быстро и жестоко. Мы находили уши в холодильниках, трупы в печных трубах, но ничего похожего на то, что я увидел сегодня.

— Сегодня работал умный человек.

— Не знаю, кто работал. Или что. — Коларузо проглотил полстакана вина, и у него мгновенно обвисли щеки. — Я просто хочу найти тех, кто это сделал.

— Возможно, нет никакой банды. Думаю, тут действовал одиночка.

Коларузо фыркнул.

— Телохранитель — опытный вояка. Вся грудь в орденах. Как, по-твоему, одиночка мог с таким справиться?

Ракким не стал спорить. Он чувствовал себя измотанным не только из-за увиденного, но и от недостатка сна. После второго стакана вкус вина сделался куда лучше. Перед глазами встал образ Мириам с погруженным в воду лицом. Бывший фидаин вспомнил вес неживого тела, ощущение мокрых волос на пальцах. Одевая ее, он словно боролся с ней, преодолевая сопротивление закоченевших негнущихся конечностей.

— Я убил их, Энтони. Убил всех троих.

— В таком случае можно спокойно закрывать дело.

— Мне казалось, я хорошо замел следы, но кто-то проследил за мной до самого ее дома. С таким же успехом я мог убить их сам.

— Хватит нести околесицу. Хочешь, чтобы я даровал тебе прощение? Легко. Я когда-то имел сан.

Ракким непонимающе уставился на детектива.

— Я правду говорю. Когда мне был двадцать один год, меня посвятили в духовный сан в Вудинвилле. А еще через два с половиной года, как раз после Перехода, я из духовенства вышел. Сообразил, откуда ветер дует, ну и, кроме того, достал обет безбрачия. Когда поступаешь в семинарию, думаешь, будто справишься со всеми проблемами. Потом начинается взрослая жизнь, и оказывается, что твой член думает иначе. Как бы то ни было, я — не священник, но некоторые инстинкты сохранились. Каждую неделю хожу на мессу. Отец Джо выслушивает мои исповеди, потом мы спускаемся сюда и нажираемся. Чего еще ожидать от слуги Божьего? — Коларузо наклонился к Раккиму. — Хочешь, он и твою исповедь выслушает.

— Мусульмане обнажают душу только перед лицом Аллаха.

— Уверен?

— Знаешь, я привык держать собственные грехи в себе. У Аллаха и так предостаточно забот. — Ракким рассмеялся, вернее сделал попытку рассмеяться. По его щекам катились слезы. — Слушай, я напился. Где мне тягаться с вами, католиками.

— Брось, у тебя довольно неплохо получается.

Ракким осушил стакан и постучал им по стойке, требуя повторения. Затем он кивнул на бильярдный стол, стоявший чуть поодаль. Потертое зеленое сукно его в нескольких местах оказалось порвано, однако, несмотря на многочисленные повреждения, он словно манил к себе.

— Почему никто не играет?

— Строжайше запрещено правилами заведения, — пояснил Коларузо тоном заговорщика. — Пару лет назад два умника затеяли сыграть в «восьмерку», да так, м-м… увлеклись, что едва не разнесли весь бар. Отцу Джо кий пришлось сломать о голову одного из них. С тех пор стол здесь исключительно в качестве предмета интерьера.

— Шрам остался?

Детектив с кривой ухмылкой почесал затылок.

— Нет, но голова иногда побаливает.

Большое зеркало перед ними отражало полицейских, сидевших за стойкой бара. Ракким рассеянно поглядел на них. Нет, он не жалел о визите сюда. Приглашение Коларузо оказалось как нельзя кстати. В темном подвале с низкими потолками собирались крутые ребята, сильные, озлобленные и не нуждающиеся в суете и блеске Зоны. Энтони-старший часто называл местных завсегдатаев певчими, хотя мало кто из них действительно исповедовал католицизм. Лютеране и католики, агностики и атеисты, сержанты и детективы, даже простые патрульные — сюда не совались лишь высшие чины. И пусть они не страдали от избытка религиозности, им, без сомнения, хватало гордости отказаться от перспективы укрепить собственное положение, изобразив принятие истинной веры. Пол в баре покрывал слой пыли и мусора. На стенах висели фотографии известных боксеров и изображения Христа с пронзенным сердцем. Этот подвал служил идеальным пристанищем для тех, кто желал мирно накачаться дешевым вином, сгладить шероховатости тяжелого дня, заказывая стакан за стаканом.

— Не хочешь рассказать о книгах, которые ты вынес из дома?

— Они принадлежали отцу Мириам Уоррик. Его личные дневники. В них что-то есть. Какая-то информация, которая мне необходима. Просто я не знаю, какая именно.

Огромный детектив подошел к ним и обнял за плечи Коларузо. Хорошо одетый великан, с блестящей черной кожей, бритой головой и золотой серьгой в носу, смерил Раккима подозрительным взглядом.

— Энтони, ты забыл о принятой здесь манере одеваться? Никаких полотенец на головах. — Он громко расхохотался, распространив вокруг себя сильный запах перебродившего винограда.

— Ракким, это жалкое подобие блюстителя порядка зовут Дерриком Бруммелем, — отрекомендовал Коларузо. — Деррик, позволь представить тебе Раккима Эппса.

Они пожали друг другу руки, причем ладонь бывшего фидаина потерялась в огромной лапе детектива.

— Просто хотел поздороваться. — Бруммель снова покосился на Раккима.

— У меня от него нет секретов, — сказал Коларузо.

Великан набычился.

— Рискни, — предложил Ракким.

Бруммель повернулся к Коларузо.

— Слышал, я недавно поймал молодого карманника? Придурок сорвал рубиновый перстень с пальца бизнесмена, прямо на улице, и скрылся в толпе. Я получил вызов, кое-что выяснил, составил описание. Оказалось, что этого щенка мне уже не раз доводилось задерживать. Взял его буквально на следующий день. Никаких проблем. — Он наклонился ближе, и Раккиму почудилось, будто в помещении бара стало ощутимо жарче. — А сегодня узнал, что имам бизнесмена настаивает на суде по законам шариата. Энтони, этот мальчишка — католик. Его нельзя судить по законам мусульман.

— Не может быть, — вытаращился Коларузо.

— Может, — громко пророкотал Бруммель. Сидевшие за стойкой полицейские повернули к ним головы. — Думаешь, мне неизвестно, какие решения выносятся по делам, которое я же сам и расследую?

— Следи за давлением, Деррик, — посоветовал Коларузо. — Иначе сосуды лопнут, — Присядь и выпей.

— Я — блюститель закона или нет?

— Ты — блюститель закона.

— Я — настоящий баптист или нет?

— Таких еще поискать.

— Значит, ты понимаешь, что я не оправдываю этого щенка. Он — вор и неудачник, но не заслуживает того, чтобы ему отрубили руку.

— «Черные халаты» не имеют права так поступать с католиком, — кивнул Коларузо.

— Если бизнесмен заявит, что хотел пожертвовать перстень мечети, у этого дела есть перспектива, — тихо заметил Ракким. — С большой натяжкой, конечно, но все зависит от толкования законов.

— Если «черные халаты» могут привлечь к религиозному суду католика, значит, смогут привлечь кого угодно. — Бруммель вперил тяжелый взгляд в бывшего фидаина. Свет люстр тускло отражался на бритом черепе. — Дерьмовая работа, дерьмовые дома, дерьмовое отношение. Теперь — дерьмовые законы? Христине многое могут вытерпеть, но наше терпение небезгранично, и вы увидите, что произойдет.

— Мне все это нравится ничуть не больше, чем вам, — заметил Ракким.

— Он говорит правду, — вставил Коларузо.

— Если ты настаиваешь, Энтони, — пророкотал Бруммель.

— Я сам настаиваю, — произнес Ракким.

Великан похлопал его по спине.

— О'кей, головорез, обсудим это в другое время. — Он бросил взгляд на Коларузо. — Я — не пьян, хотя близок к этому. Лучше пойду домой и за все свои невзгоды и переживания отыграюсь на маленькой беззащитной женщине.

В воцарившейся тишине он тяжелой походкой направился к выходу. Едва за ним закрылась дверь, привычный гул возобновился с прежней силой.

— Он — хороший полицейский, но искренне ненавидит мусульман. Вероятно, жалеет о том, что не эмигрировал в Библейский пояс, когда шанс был. Почти все чернокожие так сделали. А он решил остаться, дать новому правительству шанс. Как и я. — Коларузо тяжело вздохнул, и в воздухе снова запахло перезрелым виноградом. — Ты слишком молод для того, чтобы помнить, какой была эта страна, но позволь сказать мне, что жизнь была безрадостной. Наркотики, отчаявшиеся люди, готовые проломить друг другу череп, причем совершенно непонятно ради чего. Человек против человека, черные против белых, Бог против всех — так шутили в те времена, тем не менее я лично никогда не считал эту шутку веселой. — Он пожал плечами. — Потом евреи разнесли Нью-Йорк и Вашингтон, и все прошлые беды стали казаться не страшней чаепития, на котором тебе подали сэндвичи с листьями хрена и забыли срезать с хлеба корочку. Мы быстро поняли, что такое по-настоящему тяжелые времена. Мусульмане оказались единственными, у которых имелся четкий план, как жить дальше. Они были готовы протянуть руку помощи и заявляли, что все равны перед Аллахом. По крайней мере, тогда. — Взгляд его затуманился. — Кроме того, люди, на сторону которых ты перешел, утверждали, что в преступлении и наказании самое главное — наказание, и не допускали богохульства. Мне это было по душе. А старое правительство действительно награждало человека, если он бросал распятие в ведро с мочой и фотографировался. Не смотри на меня так, я говорю серьезно. Человек получал деньги за снимок, а люди выстраивались в очередь, чтобы посмотреть на него. Пойми, я не тоскую по старым временам, но сейчас «черные халаты» входят в полицейский участок так, словно это их собственность. — Он покачал головой. — Так не должно быть.

— Ты прав, не должно.

— Вчера я увидел Энтони-младшего, когда он проснулся. На нем не менее двадцати или тридцати порезов. Правда, все неглубокие. Уже успели покрыться коркой. Он поливал себя аэрозолем «Хил-квик». Поразительное средство. Отказался говорить, кто его так разукрасил. Сказал только, что это личное. — Пошарив пальцем во рту, Коларузо извлек застрявший между зубов кусочек арахиса и выплюнул его на пол. — Уверен, что не хочешь исповедоваться?

— Просто помоги мне найти Сару.

— Все, что угодно. Знаешь… — Детектив достал из кармана пиджака сотовый телефон, поднес к уху, кивнул. — Ты уверен? — Он убрал аппарат в карман и задумчиво прищурился.

— В чем дело?

— Звонил патологоанатом. — Коларузо пощипал нижнюю губу. — В гостиной почти не было крови, не считая той, что впиталась в обивку дивана. Я подумал, что этих двоих убили в другом месте, а потом перенесли туда, где ты их нашел. А патологоанатом утверждает, будто они умерли именно там. Еще сказал, что меня сбило с толку какое-то… кровотечение.

— Артериальное, — подсказал Ракким.

— Ты и в этом разбираешься? — Детектив не стал дожидаться ответа. — Причиной смерти стал удар ножом в горло, но, по словам патологоанатома, отсутствие луж крови можно объяснить тем, что жертвы не были возбуждены в момент убийства. Минимальное артериальное кровотечение объясняется тем, что частота пульса оставалась прежней. Словно они сидели и спокойно ждали, пока их прикончат. — Он покачал головой. — Бред. В дом проникли посторонние. Ворвалась целая банда, а эти двое даже не испугались. Да там все стены должно было кровью залить.

— Все сделал один человек, и они не подозревали о том, что он убьет их.

— Я же говорил, телохранитель был опытным бойцом, — раздраженным тоном произнес Коларузо. — Я проверил его досье… он проходил обучение. Трудно представить, чтобы на такого человека напали, а он даже не успел пошевелиться. Но даже если его убили первым, жена-то не могла спокойно на это смотреть. А она, выходит, даже бровью не повела. Я хочу сказать… кто способен убивать настолько быстро?

— Фидаин, — ответил Ракким. — Фидаин-ассасин способен убить настолько быстро, что ты умрешь прежде, чем почувствуешь вкус крови во рту.

— Фидаин? Такой, как ты?

— Нет, не такой.

Коларузо мгновенно протрезвел.

— Ты меня пугаешь, командир.

Ракким вспомнил Терри и его жену, сидевших на залитом кровью диване с головами на коленях.

— Ассасины — небольшое подразделение фидаинов. Не больше тысячи рекрутов, лучшие из лучших… можно найти человека, который, по твоему мнению, создан стать ассасином, а он оказывается не способен пройти даже предварительный курс обучения. Я был достаточно быстр, но не соответствовал в психологическом отношении. Мне не хватало, как бы это выразиться, равнодушия.

— В тебе слишком много сострадания.

— Нечто в этом роде. Тебе нет смысла тратить время на поиски отпечатков пальцев: этого парня нет ни в одной базе данных, но я хотел бы увидеть показания соседей. Было бы неплохо получить описание этого человека, если кто-нибудь из соседей, что маловероятно, заметил что-нибудь подозрительное.

— Этот ассасин… ты мог бы с ним справиться?

— Нет.

— Но ты сам сказал, что был достаточно быстр.

Ракким промолчал.

— О'кей, не будем об этом. — Коларузо зачерпнул горсть арахиса и потряс орешками в кулаке. — Поговорим об Энтони-младшем. На стадионе ты сказал, что не дашь ему рекомендацию в фидаины, а потом вдруг передумал. Почему?

— Заметил определенные способности… кстати, если он продолжит заниматься тем, чем занимается сейчас, у него больше шансов погибнуть. Мне кажется, так для него будет лучше, даже если он не пройдет курс обучения.

— Я знаю, что он связался с какими-то громилами…

— Он — лидер этих громил. Руководит ими.

Коларузо продолжал греметь арахисом.

— Полагаю, я должен выразить благодарность.

— Я поступил так, как считал нужным. Ради него.

Детектив отвел взгляд.

— Видел бы ты его лицо, когда он сказал, что ты дашь ему рекомендацию. Я много лет не видел его таким счастливым.

— Он — хороший парень, правда немного буйный.

— Ты тоже был хорошим парнем. — Коларузо резко швырнул орешки на стойку, и те разлетелись в разные стороны. — А потом в кого превратился?

22

После вечернего намаза

— Господи, мистер, вы поставили рекорд! — воскликнул из-за стойки юноша-католик. Его лицо усеивала россыпь ярко-красных прыщей с белыми точками посередине. — Судя по всему, вы обожаете земляничное пиво.

Дарвин опустил соломинку в бокал.

— Напиток богов.

— А? — Покрытое прыщами и капельками пота лицо юноши с прилипшим к нему выражением полного замешательства мерцало в свете неоновых ламп. Он положил локти на стойку — накачанный придурок с мелкими голубыми глазами, любопытный даже в ущерб собственному благополучию. — Дома беременная жена, да? Иногда такое случается. У мамочки едет крыша от молочных коктейлей, и мужу остается только сбежать из дома.

Дарвин сделал очередной глоток.

— Никакой мамочки дома нет, мне просто нравится пиво. Впрочем, спасибо за то, что поинтересовался. — Он положил на стойку пятидолларовую купюру. — Сдачи не надо. — Дарвин всегда давал щедрые чаевые и непременно вел себя достойно и вежливо. Идеальный гражданин. Из придорожного ресторана Дика он вышел, насвистывая веселую мелодию.

Машина ждала неподалеку. Хотя время клонилось к полуночи, ни одна звездочка не светилась на небе. Дарвин проторчал напротив примыкавшей к церкви стоянки почти три часа, изредка заскакивая в заведение Дика. Три часа и четыре больших порции земляничного пива. Он потягивал его через соломинку, наслаждаясь приторной сладостью. Прыщавый юноша делал исключительно хорошие коктейли с настоящим льдом и настоящими фруктами. Бургеры и жареная картошка, по словам других посетителей, тоже удавались на славу, но Дарвин не употреблял в пищу мясо и жареные овощи. Он потягивал напиток через соломинку, представляя себя гигантской осой с прозрачными крыльями и плоскими фасетчатыми глазами. Здоровенным насекомым с изогнутым жалом, питающимся только сластями.

В соседнем районе, на бульваре Аврора, толпы народа разгуливали даже в столь позднее время, а здешние улицы отличались тишиной и безлюдностью. Почти все окна в домах давно погасли. Старый католический рабочий квартал с крошечными лужайками перед домами и побитыми машинами на подъездных дорожках. Он скользнул за руль неприметного серого седана, потягивая прихваченное пиво и с наслаждением ощущая, как от холода немеет нёбо.

Из-под магнолии ему открывался чудесный вид на стоянку, в компании десятка патрульных машин и других ничем не примечательных транспортных средств виднелся автомобиль Раккима. В питейном заведении полицейских светились витражные окна: вероятно, местные завсегдатаи имели склонность засиживаться допоздна. Дарвин облизал губы. Аминь. Стоянку окружала сетчатая ограда высотой около десяти футов, поверху увенчанная колючей проволокой. По углам виднелись камеры видеонаблюдения. Их меры предосторожности его нисколько не волновали. Рано или поздно Ракким покинет подвал, а ресторанчик Дика открыт круглые сутки. Светловолосый юнец за стойкой не имел представления о настоящем рекорде. Дарвин ногтем мизинца достал застрявшее между зубами земляничное семечко.

Он без особых проблем следовал за Раккимом и жирным полицейским от дома Мириам. Детектив ехал впереди на казенной машине, фидаин держался за ним. Дарвин старался не приближаться, пряча собственный ничем не примечательный темно-синий седан за разделявшей их фурой. Ракким то и дело поглядывал в зеркало заднего вида, и он не мог сказать со всей определенностью, удалось ему остаться незамеченным или не удалось. Зря Старейший усомнился в эффективности его методов. Живописная сцена в доме, специально приготовленная для фидаина, оказала на него потрясающее воздействие. Не следовало старику совать нос не в свои дела. Дарвин подал в отставку почти пятнадцать лет назад и едва ли не сразу начал выполнять поручения Старейшего. За столь продолжительное время этот великий наставник мог бы уже научиться доверять мнению профессионала. Пусть благодарит за то, что сам Дарвин не слишком серьезно относится к подобному неуважению. Он сделал еще один глоток земляничного пива. Жаль, его не было рядом с Раккимом, когда тот вошел в ванную, однако ему хотя бы представилась возможность полюбоваться на лицо фидаина. Натюрморт, подобный оставленному на диване в гостиной, такие мужчины воспринять еще кое-как способны, но вот утонченные, с любовью выполненные композиции вроде Мириам с распущенными волосами, лежащей в ванне… Это не оставит равнодушным даже самого крутого парня.

А Ракким-то действительно крут. Около часа назад Дарвину позвонил один из его агентов, служащий правительственного архива, старший технический специалист, способный взломать несколько уровней защиты секретных данных. Ракким Эппс оказался выдающимся фидаином, лучшим из курса. Его почти сразу назначили командиром группы, совершавшей рейды на территорию мормонов. Набеги с мгновенным отходом отличались крайней опасностью. Эти кровавые игры представляли собой неотъемлемый элемент процесса обучения. Через два года Эппса признали исключительным специалистом во всех областях, и он, благодаря связям, мог без труда занять тепленькое местечко среди управленцев. Вместо штабной карьеры Ракким выбрал долгосрочные разведывательные операции, стал воином-тенью. Прослушав доклад о них, Дарвин удивленно поднял брови и даже переспросил агента, уверен ли тот в достоверности полученных сведений.

Воины-тени проникали на чужую территорию и жили на ней в течение нескольких месяцев, смешивались с местным населением. Действовали исключительно в одиночку, без всякой поддержки, полагаясь исключительно на себя. Их деятельность считалась самой опасной среди фидаинов даже по сравнению с ассасинами. Воины-тени не только подвергались риску попасть в руки врага на его же территории. Их подстерегала куда более коварная опасность. Для осуществления успешной деятельности разведчикам надлежало перенять образ мысли врага, его привычки, слабости, постичь суть веры и культуры, а чрезмерное врастание в чужую жизнь уже мешало фидаину оставаться истинным воином. Они становились слишком опасны, чтобы предоставлять им полную свободу, и не менее опасны, чтобы пытаться их сдерживать. В результате воинов-теней снова и снова забрасывали на чужую территорию, пока те, окончательно сломавшись, не находили собственную гибель. В среднем боец их подразделения оставался в живых в течение двух с половиной лет, начиная с самой первой операции. Ракким же ухитрился вести подобную жизнь в течение почти шести лет, выполнил все задания и ушел в отставку по истечении срока службы. Невероятно! Дарвин даже обрадовался приказу не убивать его. По крайней мере, сразу. Ведь теперь ему представилась великолепная возможность поближе познакомиться с таким интересным человеком.

Он взболтал земляничное пиво, сделал очередной глоток и закрыл глаза. Восхитительно. Воины-тени и ассасины числились элитными специалистами среди фидаинов, одинокими волками, выполнявшими самые секретные миссии. Воинов-теней отправляли в Библейский пояс или на территорию мормонов, дабы те оценили возможности врага, а командование, руководствуясь полученными данными, имело возможность спланировать будущие атаки. Ассасины тоже проводили тайные операции в других странах. Они устраняли политических лидеров и крупных бизнесменов, сеяли хаос, сами же при этом сохраняли внутренний покой. Впрочем, осуществлять свою деятельность на территории Исламской республики ассасины не могли по определению. Федеральные законы имели ряд весьма недвусмысленных положений относительно данного вопроса. Дарвин улыбнулся. По крайней мере, так предполагалось.

Он достал из кармана куртки «циклоп». Внешним видом устройство для записи и воспроизведения напоминало портсигар из серебра высшей пробы. Великолепная штучка, сделанная в России. Экран не толще человеческого волоса, а встроенные камеры — не крупнее булавочной головки. Раскрыв «циклоп», Дарвин включил быструю перемотку. Любимые места имели специальные пометки. Вот Ракким входит в гостиную профессора Уоррик, выходит из нее, возвращается, как маленький стойкий оловянный солдатик. Он замедлил воспроизведение и увеличил лицо бывшего воина-тени. Как же быстро тот совладал с отвращением, склонился над трупами и занялся делом! Фидаин всегда фидаин.

Дарвин установил в доме четыре камеры. Над парадной дверью, над задней, в гостиной и ванной. Они непрерывно собирали и фиксировали информацию, затем по команде передавали единым сжатым импульсом. Отследить почти невозможно. Хорошая система, но не без изъянов. Ракким и толстый полицейский выходили из дома с картонными коробками. Камера у передней двери запечатлела их уход, но Дарвин понятия не имел, какой груз находился внутри коробок. Существовали другие системы, способные рассмотреть предметы, скрытые под одеждой или в подобной упаковке, даже определить, беременна ли женщина, но все они отличались громоздкостью и сильно фонили, позволяя себя обнаружить. Дарвин предпочитал работать тихо и незаметно. Он включил перемотку назад, еще раз внимательно просмотрел запись. Судя по тому, как кряхтел толстяк, коробка оказалась тяжелой. Мириам сумела-таки утаить от него нечто важное. Ладно, пусть. Он нисколько не жалел.

А старик действительно испугался. Впервые за все время их сотрудничества Дарвин почувствовал его беспокойство. Четыре года назад Старейший поручил ему убрать офицера армейской разведки — трехзвездного генерала, делавшего стремительную карьеру после реорганизации государственных архивов. Задачка выдалась не из легких. Генерал оказался солдафоном с ног до головы. Никогда не покидал военный городок, да еще и окружил себя личной охраной. Старика он беспокоил, но не более того. Старейший никогда не объяснял Дарвину, зачем ему надо, чтобы генерал умер, а Сара, напротив, осталась жива. Ради какой цели требовалось просто следить за ней? Не надеялся ли он, будто девушка приведет его к великому сокровищу? Но старик и так безумно богат. Следовательно, сокровище ценно не в обычном смысле этого слова. Возможно, Сара укажет ему путь не к чему-то, а к кому-то? Впрочем, Дарвина подобные нюансы мало беспокоили. Его вдохновляла лишь сама работа и опасность, с ней связанная. Тем не менее из-за девушки старик даже стал повторяться: «Я не хочу, чтобы она пострадала! Ни она, ни Ракким. По крайней мере, сейчас». Нет, подобные обстоятельства все же не могли не вызывать любопытства.

Дарвин машинально сполз с сиденья за мгновение до того, как его слуха коснулся звук шагов. В боковом зеркале появилось отражение молодой пары. Взявшись за руки, они беззаботно шагали по тротуару. Фонарь возле стоянки осветил полную рыжеволосую девушку с накрашенными губами и ее сутулого кавалера. Остановившись, молодые люди тесно прижались друг к другу и слились в долгом поцелуе. Затем девушка побежала по дорожке к ближайшему дому, а юноша побрел в обратном направлении. У самого крыльца рыжеволосая помахала спутнику, однако тот даже не заметил: вероятно, ему срочно требовалось как-нибудь справиться со своей эрекцией. Дарвин взял в губы соломинку. Бумажный стакан почти опустел, и он не столько тянул пиво, сколько вздувал пену. Мириам вот тоже в последние минуты жизни, захлебываясь, пускала носом пузыри.

В районе, где живут фундаменталисты, прошедшую мимо него парочку непременно забили бы камнями до смерти. Причем отцы и дяди стояли бы в первых рядах: подобное бесчестье для семьи нельзя оставлять безнаказанным. Даже модерны избегали физического контакта на публике. Католики словно наслаждались подобным провокационным поведением. Держались за руки, целовались, выставляли напоказ тело. Столь наглое поведение являлось актом неповиновения, мятежом плоти, как сказал один аятолла в своей знаменитой проповеди. Дарвин допил пиво и бросил стакан в мешок для мусора, который он постоянно держал в машине. Пусть католики хоть трахаются в Великой мечети в разгар Рамадана, а фундаменталисты сжигают заживо гомосексуалистов или жарят на углях представителей белой расы. Лично его подобные проблемы совершенно не волновали. Да и Всевышнему, по его мнению, если таковой действительно существовал, на все эти дрязги было совершенно наплевать.

Фундаменталисты всегда вели себя так, словно Аллаха легко оскорбить. Дарвин испытывал уверенность совершенно в обратном. Любой бог, если он создал мир, более всего напоминавший выгребную яму, не мог отличаться чрезмерной щепетильностью. Ну как такого можно задеть за живое? Да всякий здравомыслящий человек рано или поздно придет к аналогичному выводу. Исходя из всего, известного ему о божественной деятельности, лишь в одном не имело смысла испытывать сомнений: для Создателя вопли корчащихся в страданиях чад его — музыка, слаще соловьиного пения. Дарвин улыбнулся. А еще, вполне вероятно, Ему тоже нравится земляничное пиво.

В фидаины принимали только мусульман. Либо по происхождению, либо обращенных. Тут он ничем не отличался от других. Религиозные наказы входили в процесс обучения, молитвы совершались пять раз в день. Посты соблюдались неукоснительно. Не помогло. Набожность укрепляла тех, кому недоставало силы духа, а людям типа Дарвина догматы веры лишь мешали сосредоточиться на пути к достижению цели, если вообще не являлись главным препятствием. Необходимость притворяться отпала после того, как его приняли в ассасины. Для них не существовало ни законов, ни ограничений, ни молитв. Они были абсолютно свободны.

Он повертел в руках «циклоп», еще раз посмотрел на Раккима, входящего в ванную. Особенно ему нравился эпизод, где фидаин, доставая тело Мириам из воды, прижимал его к себе. Одежда на нем промокла, с распущенных волос покойницы на ботинки капала вода, однако он, со странным уважением и нежностью, стараясь не смотреть на обнаженное тело, нес ее к кровати. Эту самую нежность Дарвин намеревался использовать против него. Сделать ее причиной гибели Раккима.

Одно прикосновение, и в «циклоп» загрузились последние часы наблюдения. Дарвин просмотрел запись в ускоренном режиме, разделив экран на четыре части — по одной на камеру — и переключив воспроизведение в инфракрасный режим. В доме профессора Уоррик царила темнота. Тела уже убрали. Скверно. Человек, сидевший в такси, вопреки его ожиданиям, не возвращался даже после ухода полиции. Он явно имел отношение к его поискам, даже если бы в машине оказалась не Сара. Подобные вещи Дарвин улавливал на уровне инстинкта. Он убрал «циклоп» в карман и улыбнулся. Может, девушка не появляется, дожидаясь, пока истечет срок траура?

Дверь церковного подвала распахнулась, и на улицу не совсем твердой походкой вышел Ракким в сопровождении толстого полицейского.

Дарвин только того и ждал. Оставалось проследить за фидаином и выяснить его нынешнее место обитания. Люди старика обложили «Полнолуние», но бывший воин-тень там не появлялся. Ему, правда, удалось найти квартиру Раккима, только она пустовала уже несколько дней. Скорее всего, хозяин забрал из нее все необходимое, тем не менее Дарвин не отказал себе в удовольствии примерить висевшую в шкафу одежду, присесть на кровать и даже немного попрыгать под пение пружин. Объект его поисков наверняка имел достаточно нор, раскиданных по всему городу и снятых под чужим именем, — комнат и небольших квартир в жилых и промышленных зданиях. Ракким знал много уловок, но ни одна из них ему сегодня не поможет. Дарвину достаточно узнать, где находится его основное пристанище. Там, где Ракким засыпает и видит сны. Да, именно так. Все остальное решится само собой, надо только выяснить местоположение его базы.

Ракким достал из машины картонную коробку и перенес в автомобиль толстого полицейского. Так же он поступил и со второй, причем детектив даже не предложил свою помощь. Они собрали вещественные доказательства? Маловероятно. В таком случае их бы сразу погрузили к толстяку. Весьма любопытно. Дарвин проверил номера. Ну конечно, машина фидаина угнанная. Но почему они оба никуда не уезжают? Кого-то ждут?

Дверь подвала снова распахнулась, на улицу вывалила еще одна группа полицейских. Все трое немилосердно галдели и делали вид, будто дубасят друг друга кулаками. Ракким что-то крикнул им, а толстяк к нему присоединился. Причем Дарвин не разобрал ни слова, так громко тот вопил. Гуляки разбрелись по патрульным машинам, а спутник фидаина открыл ворота. Выехав со стоянки, полицейские притормозили и, не заглушая двигателей, принялись осматривать улицу в свете установленных на автомобилях прожекторов.

Мудрое решение. Дарвин пригнул голову, и луч скользнул по ветровому стеклу его седана. Мимо медленно прошуршали покрышки. Затем звук повторился. Он лежал неподвижно. Как и следовало ожидать, световое пятно от прожектора снова заметалось по салону. Наконец двигатели взревели на полную мощность, а еще через мгновение Дарвин осторожно выглянул наружу. Красные габаритные огни постепенно уменьшались в размерах. Патрульные машины следовали за толстым полицейским и разъезжались на каждом перекрестке, делая все возможное, чтобы их коллега выбрался на шоссе без компании.

Дарвин запустил мотор, однако даже не подумал броситься в погоню. Следовало признать, Ракким действовал так, словно постоянно находился под наблюдением, хотя оснований думать подобным образом имел не так уж много. Крутой парень, знающий, насколько легко убить даже самого крутого. Скромность — черта настоящего воина-тени. Дарвину довелось встречаться лишь с двумя или тремя из них, и все они обладали спокойной уверенностью, вели себя совершенно невозмутимо, пока обстоятельства не изменялись и не заставляли их насторожиться. В этом они походили на ассасинов. Сбрось их в любое место на планете, и буквально через десять минут они приспособятся, сольются с местным населением. И все же умение стать невидимкой требовало недюжинных навыков и колоссальных душевных усилий. Малейшая ошибка обычно оказывалась роковой. А потому даже самых лучших воинов-теней в итоге всегда поджидали разоблачение и гибель. За исключением Раккима. Этот выжил.

Дарвин почему-то вспомнил молодого полицейского, проверявшего у него документы. Веселого, сверкающего как новый пенс. Как ему не терпелось найти квартиру и начать самостоятельную жизнь. Хорошо быть молодым. Он отъехал от края тротуара. Ему снова захотелось земляничного пива.

23

После утреннего намаза

Ракким выскользнул из боковой двери полупустой офисной башни и вдохнул прохладный ночной воздух. Отправляясь на встречу, он надел джинсы и темно-синий свитер с опущенным на глаза капюшоном. В доме Мириам убийца специально для него написал на стене кровью: «Ты еще не оттянулся?» Дай только найти тебя, ублюдок, посмотрим, кто оттянется. Он сказал Коларузо, что ему не справиться с ассасином, поскольку и сам не питал на данный счет особой уверенности. Ему требовалась удача. Удача, на какую нормальный человек не смеет даже надеяться.

Он двигался по растрескавшемуся тротуару, хрустя битым стеклом. В четыре часа утра в Чревотауне — так местные жители называли захудалый район вокруг огромного открытого рынка, кормившего весь город, — практически никого не наблюдалось. Четыре часа утра, с похмелья после выпитого церковного вина, с напряженными до предела нервами от злости и усталости. Спать, однако, совершенно не хотелось. Стоило закрыть глаза, перед ним тут же возникала Мириам в окаймлении распущенных волос. Мертвая русалка далеко от моря. Ракким вздохнул. Где сейчас Сара? Какая опасность ей угрожает? А еще ему очень хотелось поинтересоваться у нее, сознает ли она сама масштаб собственной затеи.

Ветер гнал по переулку пожелтевшую скомканную газету. Улицы Чревотауна имели плохое освещение. Окна нижних этажей, служивших приютом для сквоттеров, разоренных пенсионеров и иммигрантов, приехавших из глубинки в поисках богатства, защищали грубые решетки или приколоченные к рамам листы фанеры. Много лет подряд правительство заявляло о намерении снести район и построить на его месте новый, однако дальше разговоров дело ни разу не продвинулось.

Около часа назад Коларузо высадил его в переулке за башней и помог перенести коробки в грузовой лифт. Ракким ночевал в пустом офисе с тех пор, как побывал на вилле Рыжебородого. Он планировал задержаться здесь еще на день или два, просмотреть журналы, а затем перебраться в другое убежище. Но в первую очередь ему предстоял разговор с Харриет.

Ассасин затаился где-то рядом и, несомненно, желал поставить об этом в известность Раккима. Он либо надеялся вызвать у него панику, либо хотел продемонстрировать собственное превосходство. Самонадеянность и самоуверенность являлись наиболее распространенными профессиональными заболеваниями ассасинов. Привычка безнаказанно лишать людей жизни часто ведет к аналогичным последствиям. Почти божественная власть над человеческими судьбами делает бездушными даже сильных, а ассасины по природе своей всегда оставались слабыми. Слабыми, но обладавшими особым талантом. Обнаруживая себя, убийца рассчитывал лишить Раккима самообладания, спровоцировав тем самым на роковую ошибку. В действительности ошибку совершил он сам, и не одну, если до сих пор не понял этого.

Из окна на противоположной стороне улицы лилась музыка… старая музыка времен войны, случившейся задолго до последней, времен, когда люди могли касаться друг друга не стесняясь. Какой-то пенсионер не мог заснуть, или поднялся помочиться, да и вспомнил давно минувшие времена. Музыка прекратилась, потом зазвучала снова. Где-то в глубине дома старый мужчина, а может, старая женщина проигрывали одну и ту же мелодию, пытаясь возродить в памяти одним им понятные воспоминания. Ракким ускорил шаг.

На тротуарах появлялись рабочие, спешившие в сторону рынка. Одетые так же, как и бывший фидаин, с руками в карманах и сигаретами в зубах. По улице, натужно сигналя, громыхали крытые фургоны, и воздух вокруг них тут же наполнялся густым запахом свежих овощей и фруктов. В заведении с закопченными окнами, носившем название «Старбакс», сонно гудела толпа ранних посетителей. Ракким заказал двойной эспрессо и рулет с корицей. Через несколько секунд барриста принесла заказ, а он вручил ей шесть долларов и велел оставить сдачу себе.

По крайней мере, деньги при новом режиме стали выпускать куда более красивые. Ему как-то довелось видеть прежние купюры. Кажется, зеленые, с портретами мертвецов. Новые банкноты имели яркую сине-розово-желтую расцветку и куда больший формат. Никаких мертвых президентов. На пятидолларовой художник запечатлел мозаичное панно Детройтского арсенала, на десятидолларовой — упавшую башню отеля «Спейс нидл», на двадцатидолларовой — полумесяц над руинами Нью-Йорка. Пятидесятидолларовая увековечила Великую мечеть столицы, а на стодолларовой чернела Кааба — священный куб в древней Мекке. Тысячи лет ему суждено оставаться радиоактивным.

Ракким залпом допил кофе и вышел на улицу, дожевывая на ходу рулет. Лишь сейчас он понял, до какой степени успел проголодаться. Доев рулет, бывший фидаин облизал пальцы. После всего произошедшего у него, по крайней мере, сохранились привычки добропорядочного мусульманина. Христиане неодобрительно относились к манере облизывать пальцы после еды, считая ее негигиеничной и несоответствующей приличиям. Правоверные придерживались иного мнения. Пища была даром Аллаха, и кто мог сказать с уверенностью, в какой именно крошке содержалось его благословение?

Далеко впереди он увидел Харриет, раздвигавшую толпу огромным телом. Обрюзгшая матрона за шестьдесят, с оранжевыми волосами и целым каскадом дрожавших при каждом шаге подбородков, носила длинную шубу. Она наклонилась над одним из фруктовых прилавков, взяла персик, поднесла его к носу, презрительно бросила на прилавок и, переваливаясь, прошествовала дальше. Торговец проводил ее свирепым взглядом, однако не проронил ни звука.

Ракким двинулся за ней. Харриет регулярно совершала обход рынка в числе первых покупателей, выбирая самые лучшие продукты для удовлетворения собственного изысканного вкуса. Предсказуемость не представляла для нее опасности. Ей все равно полагалось появляться перед возможными клиентами, и, кроме того, за ней всегда следовала охрана. Ракким практически мгновенно заметил на противоположной стороне улицы коренастого мужчину в синей куртке с поднятым воротником и надвинутой на глаза фуражке. Он ни на шаг не отставал от Харриет, успевая набивать рот горячими каштанами из бумажного пакета. Обычный моряк, вернувшийся из дальнего рейса… правда, мужчина совсем не походил на морского волка. Второй телохранитель ковылял в нескольких шагах от матроны. Высокий юноша опирался на трость, хотя, конечно, инвалидом Ракким его бы назвал в самую последнюю очередь. Износ подошвы правого башмака совершенно не соответствовал старательно изображаемой хромоте, и бедрами он вращал несколько театрально. Некоторые полагают, будто для придания себе образа инвалида достаточно обзавестись увесистой тростью, однако на самом деле существует целый ряд приемов, которым следовало бы научиться. Данный экземпляр однозначно не принадлежал к числу прилежных учеников.

Харриет подплыла к следующему киоску. Взяла персик, провела пальцем по бархатной кожице, понюхала, кивнула и стала передавать выбранные плоды продавцу. Расплатившись, она убрала бумажный пакет с фруктами в хозяйственную сумку и перешла через улицу к мясным ларькам мусульман. Ракким последовал за ней. Один из телохранителей — мужчина в синей куртке — тут же сменил позицию, заметив его интерес к матроне. Совсем неплохо.

За прилавками мясников, одетых в белые, заляпанные кровью халаты, вовсю кипела работа. Под звуки, похожие на скрежет жвал насекомых, они точили ножи, то и дело повторяя имя Всевышнего. С точки зрения Раккима, необходимость в подобной демонстрации набожности совершенно отсутствовала. По законам ислама, к Аллаху следовало воззвать только в момент умерщвления животного, но «черные халаты» неустанно повторяли, что имя Создателя невозможно упоминать слишком часто, а мясники с готовностью разделили их мнение. Мясники-христиане разместились в дальнем конце рынка, рядом со свалкой мусора. Поскольку они торговали мясом животных, не забитых надлежащим образом, им позволили установить прилавки рядом с торговыми местами рыбаков, продававших то, к чему бы ни один правоверный не притронулся ни под каким видом: крабов, омаров, устриц, мидий и осьминогов.

— Привет, Ракким. — Харриет придирчиво рассматривала великолепные говяжьи бифштексы, а мясник за прилавком терпеливо ждал ее решения. Она, как истинная атеистка, пренебрежительно относилась ко всем верующим, но всегда знала, где выбирать лучшие продукты. Указав на огромный кусок мяса, она неловко обняла бывшего фидаина, прижав его к чуть влажной, едва не испускающей пар шубе. От нее пахло французскими духами по триста долларов за унцию. — Паршиво выглядишь.

Ракким коснулся пальцами густого темного меха.

— Ондатра?

— Русский соболь. — Она возмущенно сбросила его руку, затем ощупала нить черного жемчуга, висевшую у нее на груди. Та никуда не делась. Облегченно выдохнув, Харриет расплатилась с торговцем. Спустя несколько секунд они неспешно брели по тротуару в сопровождении обоих телохранителей.

— Решил наконец принять мое предложение?

— Я не за этим.

— Не набивай цену. — У корней ярко-оранжевых волос матроны проступила седина, щеки покрывал толстый слой румян, а серые глаза смотрели цепко и жестко. — У меня есть один президент нефтедобывающей компании, который ввязался в грязный патентный спор с одним из своих конкурентов. Очень грязный. У него бронированный лимузин и круглосуточная охрана, тем не менее он писает в штаны каждый раз, когда отправляется в мечеть. Заключи с ним двухгодовой контракт на личную защиту. Сможешь купить виллу на Гавайях и забить ее до отказа танцовщицами. Если, конечно, он останется живым. Просто назови цену.

— У меня нет цены, — ответил Ракким, запустив руку в ее хозяйственную сумку. Он разгреб персики, достал абрикос и впился в него зубами. Плод оказался невероятно сладким и сочным. Телохранители подошли ближе. Один из них — в синей куртке — делал вид, будто рассматривает выложенную на прилавок баранину.

Харриет дернула кистью, и мужчина отошел.

— Тогда почему ты здесь?

Ракким отгрыз еще кусок абрикоса.

— У меня возникла маленькая проблема.

— И тебе нужен маленький пистолет, чтобы решить свою маленькую проблему? — Подбородки Харриет затряслись. — Я этим не занимаюсь, но у меня есть источники.

— Оружие слишком переоценивают. — Бывший фидаин расправился с плодом и стрельнул косточкой в сточную канаву. Копошившиеся в помоях чайки взвились вверх, разразившись тревожными криками. — Я хочу, чтобы ты помогла найти мне убийцу.

— Все просто. Как ты знаешь, я работаю на обе стороны.

Ракким наклонился ближе.

— Это ассасин.

Харриет захохотала. Такой звук могла издавать разрываемая на куски ворона. Ранние покупатели уставились было на нее, однако поспешили отвернуться. Она зашагала дальше, мотая полами шубы.

— Насколько я знаю, таких не много на свободном рынке, — заметил Ракким.

— На свободном рынке ни одного. Я уже двадцать лет в этом бизнесе и ни разу не встречалась с настоящим ассасином. Некоторые пытались выдать себя за них, но все без исключения оказывались фальшивками. — Она похлопала его по плечу и вдруг сжала плечо толстыми пальцами. — Настоящие не привлекают к себе внимания.

Ракким ничего не ответил.

— В моем маленьком черном блокнотике есть много бывших офицеров армии, полицейских, есть даже пара бывших личных телохранителей президента, но фидаин или ассасин… такие редко встречаются. Как я уже говорила, можешь назначить свою цену только на основании этого. — Она прищурилась. — Ты — больше, чем фидаин, в этом я не сомневаюсь.

— Я не был ассасином.

— Пусть так, все равно ты был первоклассным специалистом. Я поняла это с первого взгляда. Умный и тихий, видишь все вокруг на триста шестьдесят градусов, и никто этого не замечает. Все сходится. — Харриет провела языком по морщинистым губам, скрытым под слоем оранжевой помады. — Я с первого взгляда поняла, что ты человек, способный пройти сквозь ливень и остаться сухим.

— Ассасин, которого я хочу найти, возможно, не предлагал свои услуги после того, как ушел в отставку, — произнес Ракким. — Может быть, ты не встречалась с ним лично, но я надеюсь, что тебе доводилось слышать о результатах его работы. Может, у тебя был высокопоставленный клиент, которого охраняли круглые сутки, а он вдруг оказался мертвым, хотя твои люди ни о чем не подозревали. Ничего не напоминает?

Харриет остановилась у рыбного прилавка и принялась рассматривать ряды выставленных на продажу серебристых лососей и радужных форелей.

— Харриет? Ничего подобного не происходило с каким-нибудь из твоих высокопоставленных клиентов?

— И в моем бизнесе бывают случайные промахи, касающиеся безопасности, — произнесла матрона. — Если такое случается, я выплачиваю компенсацию семье или еще кому-нибудь и продолжаю заниматься делами.

— Речь не о промахах. Я как раз о тех случаях, когда никто не совершал ошибок. Человек, которого я ищу, обладает определенными особенностями. Все выглядит прекрасно, твои люди, возможно, даже находятся в голосовом контакте с телохранителями клиента, и вдруг — мертвая тишина. Прибывшее подкрепление обнаруживает, что все мертвы. Телохранители, клиент, буквально все. Возможно, смерть была не совсем обычной, возможно, ты не смогла понять, как твоих людей застали врасплох. Ничего не припоминаешь? Может быть, подобное случалось у твоих конкурентов?

Харриет внимательно посмотрела на него.

— Если ты сам не был ассасином, то кем ты был? Я знаю, что ты не обычный фидаин.

— Работал в прачечной, — ответил Ракким. — Не было ни одного пятна, которое бы я не смог вывести.

Ухмыльнувшись, Харриет направилась к мясному прилавку с блестящими кусками говядины, баранины и козлятины.

— Можно и так сказать. — Она рассматривала бараньи и козлиные головы, пощелкивая пальцем по разложенному товару. — Красивые, правда?

Проследив за ее взглядом, Ракким уставился на глаза и носы. Сквозь ложе из ледяной крошки на прилавок сочились розовые ручейки.

— Не люблю пищу, которая смотрит.

— Ну, разве ты не нежный цветок?

В отполированной чаше весов мелькнуло отражение охранника в синей куртке, нетерпеливо переминающегося с ноги на ногу. Юноша с тростью приближался к ним с противоположной стороны.

— Кажется, твои мальчики начинают терять терпение.

— Ты их заметил. — Харриет досадливо покачала головой. — Все никак не могу оценить этих двоих по достоинству. Возможно, они не слишком искусны в слежке, но оба участвовали в боевых действиях. Типпс — тот, что с тростью, — был инструктором по рукопашному бою в службе безопасности Конгресса. А Гроззет служил в подразделении специального назначения. Пять или шесть лет возглавлял отряд палачей у «черных халатов». Как мне удалось выяснить, настоящий охотник на евреев, любил их искать, как свинья трюфели. Может, я плачу больше, а может, ему не захотелось работать на нового муллу ибн-Азиза.

— Или просто кончились евреи.

— Говорят, Оксли умер от сердечного приступа. По крайней мере, такова официальная версия. — Харриет дернула кистью. — А ты что слышал? Рыжебородый имеет к этому хоть какое-то отношение?

Ракким не спускал глаз с чаши весов.

— Отзови его.

Она обернулась и увидела приближавшегося Гроззета.

— Вряд ли смогу. Он немного нервничает.

— Харриет, у меня сегодня плохое настроение.

Матрона отошла в сторону и закуталась в мягкий соболиный мех.

— Пусть начнется игра. — Ее глаза блестели, словно у девчонки.

Второй телохранитель, Типпс, достав из трости рапиру, обходил Раккима с тыла. Гроззет находился ближе, в его кулаке блестел какой-то предмет, и он даже не пытался скрыть собственных намерений. «Моряк» определенно нервничал. Вероятно, сидел на крутой амфетаминовой диете. Палачам всегда не хватало лабораторной храбрости… они готовы жрать что угодно, лишь бы ощутить прилив сил и подавить мораль, способную помешать выполнению грязной работы.

— Ты уверена, что тебе это надо, Харриет? От мертвых мало пользы.

— От них и сейчас мало пользы. Пока.

Ранние покупатели поспешно разбегались, однако недалеко. Большинство из них предпочли спрятаться за ближайшими киосками. Разве могли они пропустить бесплатное представление? Как и охрана рынка, а также мясники и прочие торговцы. Хозяева склонились над прилавками, оживленно перешептываясь друг с другом. Двое «черных халатов» замерли на углу с ничего не выражающими лицами, лишь быстро перебирали четки и произносили про себя девяносто девять имен Всевышнего.

— Доброе утро, — поздоровался с Гроззетом Ракким.

Мужчина в синей куртке замедлил шаг. Бычья шея бугрилась от вздувшихся мышц, а глаза, казалось, вот-вот выпрыгнут из орбит и покатятся по косматой черной бороде.

— Этот жид пристает к тебе? — спросил он у Харриет.

— Тебе нужно словесное подтверждение моего сигнала тревоги? — рявкнула матрона. — Придется сообщить об этом потенциальным клиентам.

— Я уже собирался уходить, — сообщил Ракким примирительным тоном.

— Теперь ты собираешься умереть! — Гроззет пригнулся, сжимая в кулаке спецназовский кинжал.

— Мне всегда особенно не нравилась эта стойка, — вздохнул бывший фидаин. Время отступить он таки прозевал. — Она идеальна, если собираешься резать и колоть по приказу «черных халатов», но для всех остальных случаев слишком ограничивает подвижность. — Ракким зевнул, периферическим зрением фиксируя маневр второго телохранителя. — Ты слишком напряжен, впрочем, может быть, тебе наплевать на это.

Гроззет улыбнулся, продемонстрировав набор красивых, ровных и белых зубов. Все остальное казалось каким-то грубым и поношенным, но зубы выглядели совершенно новенькими. Не спуская глаз с Раккима, он перехватил кинжал.

— Смотри внимательно, Харриет. Удвоишь мою зарплату, когда увидишь, что я сделаю с этой обезьяной.

— Ты попираешь мои чувства. — Ракким смотрел не прямо в глаза, а в их уголки. Именно там появляются первые признаки атаки. — Мне хочется сесть и разрыдаться…

Гроззет сделал несколько запинающихся шагов вперед. Неплохая уловка для обычного случая. Изменение походки сбивало с толку многих бойцов, а кроме того, отсутствие у Раккима оружия делало его уязвимым для внезапного удара кинжалом по горлу. Действительно неплохо. Но Ракким обладал достаточным проворством и мог позволить себе не следить за рукой Гроззета. Ему хватало одних глаз.

Не сумев вывести противника из равновесия, Гроззет стремительно кинулся в атаку. Ракким схватил с прилавка первую попавшуюся голову и выставил перед летящим на него телохранителем. Со всего маху врезавшись лицом в козью морду, не имевшую ничего, кроме рогов и твердых костей, «моряк» сломал нос и раскрошил передние зубы. Он зашатался, выронил кинжал, а затем тяжело осел на тротуар.

Не выпуская из рук импровизированного оружия, бывший фидаин развернулся в сторону медленно приближающегося Типпса. Тот держал рапиру в боевом положении, и Ракким принялся размахивать козлиной головой. Розовые брызги слетали с его пальцев.

Гроззет свернулся калачиком на тротуаре. Кровь хлестала между обломками его зубов и ручьями стекала по бороде.

— Думаешь, как поступить дальше? — поинтересовался Ракким у второго телохранителя. — Наверное, мне просто повезло… а может быть, Гроззет оказался не так хорош, как многим казалось. Готов поспорить, ты гораздо лучше.

Типпс замялся, отсалютовал рапирой и отступил назад. Перейдя на другую сторону улицы, он бросился наутек.

Харриет печальным взглядом проводила беглеца, петлявшего между ларьками и сбивавшего людей с ног.

— Выпускников колледжа всегда можно отличить от других, — заметила она. — Достаточно умны, чтобы понять, когда перед ними оказывается противник, превосходящий их в силе. — Матрона поправила прическу. — Посмотри вокруг, Ракким. Не менее тридцати — сорока человек наблюдали за твоим спектаклем, а к обеду о нем будут знать вдесятеро больше. По-твоему, сколько из них решат, что им просто необходим телохранитель? Мы живем в опасном мире, и ты еще раз доказал это. — Харриет посмотрела на уползавшего Гроззета и коснулась пальцами нитки жемчуга на шее. — Я думала, он доставит тебе больше неприятностей. Его так высоко отрекомендовали.

Зеваки зашевелились, толпа постепенно расходилась. Все спешили поделиться увиденным с кем-нибудь еще, как и говорила Харриет. Мясник принялся зазывать покупателей, предлагая куриные грудки по три доллара девяносто девять центов за фунт. Мимо прошел огромный рабочий с полутушей говядины на плече. На другом конце улицы рявкнул гудок грузовика, заставив прохожих податься в стороны. Одни «черные халаты» не двинулись с места.

Ракким вымыл руки под струей из шланга рядом с рыбным прилавком. От ледяной воды занемели пальцы.

— Этот человек, которого я ищу… ассасин… возможно, люди не видели его, но они не могли забыть результаты его работы. Я хочу, чтобы ты расспросила о нем знакомых.

— Звучит как приказ.

— Считай это обычными деловыми издержками, — посоветовал Ракким, вытирая руки о джинсы.

Харриет провела ладонью по подбородку.

— Знаешь, я всегда рада тебе помочь.

Гроззет дополз до канавы и потерял сознание. Кровь ручейком стекала по булыжником, огибая сморщенный листик салата.

— Не знаю, посчитаешь ли ты эту смерть необычной, но в прошлый четверг в Балларде был найден мертвым охотник за беглыми преступниками с воткнутой в глаз палочкой для еды. Это похоже на стиль, которого придерживается твой фидаин?

— Нет… — Ракким поднял голову. — Он работал на тебя?

— Конечно нет. Ты же знаешь, что я не связываюсь с подобными типами.

— Кого они искали?

— Какую-то сбежавшую невесту. — Харриет достала из сумки спелый персик. — Не знаю, кто выступал в качестве оскорбленной стороны. Все делалось втайне, как обычно, но, я слышала, деньги были обещаны хорошие и заказчик не возражал, если товар окажется немного попорчен в процессе возвращения.

— А возвращение состоялось?

— Нет. — Харриет впилась зубами в персик. Из ее рта потек сок, и она стерла его с подбородка согнутым пальцем. — Но, как говорится, еще не все потеряно.

Ракким оглядел туфли. Тоже в крови, но и их можно отмыть. Он поднял глаза на Харриет.

— Где именно обнаружено тело?

24

После полуденного намаза

Он объехал жилой дом, где, по словам Харриет, было обнаружено тело охотника за преступниками. Машин, выглядящих неуместно для данного района, ему на глаза не попалось. Информации, полученной от матроны, Ракким вполне доверял, но, к сожалению, не доверял ей самой. Например, бывший фидаин понятия не имел, назначено ли за его голову вознаграждение, а вот Харриет знала наверняка. Возможно, она бы пришла с цветами на его похороны, даже поплакала, причем совершенно искренне, но бизнес есть бизнес. Ракким припарковал машину за зданием, рядом с переполненными мусорными баками. Вокруг объедков и пропитанных жиром коробок из-под пиццы роились мухи. Порыв холодного ветра на секунду разогнал их, но они тут же вернулись на место. Судя по всему, собирался дождь.

В Балларде, старом обнищавшем районе, жили в основном рабочие — католики и падшие мусульмане. Мечети выглядели мрачными и неухоженными, с потрескавшимися пыльными стенами. Призыв к намазу звучал в записи, причем достаточно скверного качества — голос муэдзина выходил слабым и искаженным. По улице брели в основном усталые модерны и просто пофигисты с поднятыми для защиты от промозглого ветра воротниками.

По эстакаде, проложенной над районом, к центру города со свистом промчался сверкающий вагонами монорельсовый поезд. Система монорельсовых путей считалась гордостью столицы. Многомиллиардный проект, инициированный президентом Кинсли во время его первого срока, задумывался как демонстрация всему миру способности исламского государства воплотить в жизнь грандиозные технические проекты. Спустя двадцать лет, несмотря на постоянную перегруженность, надземная дорога оставалась чистой, тихой, безопасной, дешевой и надежной. Никаких надписей в вагонах. Особенно после того, как нескольких любителей подобной графики казнили в течение первого года эксплуатации. Все знали — надземка работает с колоссальными убытками, но реальные суммы, выделяемые городом на ее содержание, являлись государственной тайной. Грязные автобусы еле ползали, дороги приходили в негодность, одна монорельсовая система по-прежнему соответствовала высоким стандартам мечтаний президента. На Раккима подобные усилия не производили должного впечатления. Ему довелось бывать в некоторых странах Южной Америки, где правили диктаторы. Бесплатные городские кинотеатры там напоминали роскошные дворцы с мягчайшими кожаными креслами и звуком, достойным концертного зала консерватории, а мимо них прямо по улицам бежали реки нечистот.

Тело охотника обнаружили в триста второй квартире. Ракким поднялся по лестнице, мягко перепрыгивая через ступени и стараясь держаться ближе к стене, чтобы производить меньше шума. Он взбежал на четвертый этаж, через сквозной коридор выбрался к противоположной лестничной площадке и прислушался. В квартирах работали телевизоры. Отовсюду неслись звуки рекламы, закадровый смех и голоса дикторов, передающих новости. Непрерывные выпуски новостей.

Через закрытые двери наружу просачивались запахи — дурманящая смесь жареного лука и мятного чая. В четыреста девятой жарили курицу. Где-то фальшиво пел ребенок. Ракким представил, как усталый мужчина возвращается с работы домой в прилипшей к телу одежде, как размышляет, удастся ли ему когда-нибудь поселиться в собственном доме. Вот он проходит именно по этому коридору, останавливается у двери, принюхиваясь к аромату кухни и слушая неумелое пение. Мужчина выпрямляется, одергивает одежду, открывает дверь, и ребенок бросается ему в объятия. Подходит жена, спрашивает, как прошел день, а он говорит неправду, будто день прошел просто чудесно. Целует жену, чувствуя запах пота и едва заметный аромат духов, маленький флакон которых он подарил ей на день рождения. Аромат еще сохранился с прошлой ночи… Ракким встряхнул головой. Ребенок пел совсем другую песню. Сколько же он здесь простоял? Бывший фидаин медленно спустился на третий этаж, внимательно осматривая пролеты сверху и снизу и ругая себя пусть за минутную, но тем не менее совершенно неуместную слабость.

На третьем этаже царствовал совсем другой запах. Кто-то тушил капусту. Кисловатый дух ее распространялся с невероятной силой, совершенно заглушая все остальные ароматы, и Ракким даже не взялся определить, готовит ли кто-то из соседей что-нибудь более съедобное. Триста вторая находилась почти в самом конце коридора, сразу же за заколоченным шкафом для швабр. Проходя мимо трехсотой квартиры, он услышал за дверью слабый скрип. Ракким внимательно пригляделся к глазку и заметил, как сместилась тень в его стеклянном зрачке. Возле триста второй он мгновенно ощутил новый запах. Аромат тушеной капусты не шел с ним ни в какое сравнение. Дверь была заперта, но одна из петель оказалась практически выдрана из косяка. Вероятно, Ракким поступил так же, как и последний посетитель квартиры. Он нажал на створку, и засов, едва входивший в зацепление с ушком, мгновенно поддался. Бывший фидаин шагнул в прихожую. Кто-то оставил окна открытыми. Помогло, но не сильно.

Сара здесь явно побывала. На полу валялись ее разбросанные вещи. Он мгновенно узнал платье цвета подсолнуха — она как-то приходила в нем на свидание. Такое весеннее одеяние, хотя до наступления весны оставался еще месяц. Платье служило для нее своеобразным подтверждением уверенности в собственных силах. Ракким с нескрываемым удовлетворением оглядел разгромленную комнату — перевернутую мебель, ящики, взломанные ударами ног, опрокинутый холодильник. Приятно видеть руины, свидетельствующие о яростных поисках. Значит, ее саму не нашли. Понимая бесполезность обыска, он тем не менее внимательно обследовал квартиру. Разумеется, Сара не оставила ничего важного. Ни единого предмета, способного подсказать, куда она направилась отсюда. Еще один урок Рыжебородого.

Аккуратно прикрыв за собой дверь, он двинулся к лестнице. В трехсотой снова раздался скрип. Ракким постучал. Никто не ответил. Бывший фидаин постучал еще раз.

— Откройте, или я вышибу дверь.

— А вы кто? Злой серый волк? — раздался приглушенный голос.

Ракким рассмеялся:

— Просто откройте.

Дверь приоткрылась. Пожилой мужчина в полосатой пижаме смотрел на него в щель поверх дверной цепочки. Его щеки покрывала трехдневная седая щетина.

— Я ни в чем не виноват.

— Я — друг вашей соседки.

— Как вам повезло.

— Она должна была проходить мимо вашей двери, чтобы попасть на лестницу. Уверен, вы наблюдали за ней каждый раз, когда она уходила и когда приходила. Думаю, вы все видели.

— Сэр, мне не нужны неприятности.

— Меня зовут Ракким.

— Хенесси.

— Вы позволите мне войти, мистер Хенесси? Я не причиню вам вреда.

— Сколько раз я слышал это. — Мужчина вытер нос рукавом полосатой пижамы. — Ладно, можете войти. Все равно ведь сделаете все, что хотите. — Цепочка слабо звякнула. — Другие ублюдки не удосужились представиться, значит, вас вполне можно считать вежливым.

Ракким закрыл за собой дверь. Ковер у входа, где старик неусыпно дежурил в течение последних двадцати лет, протерся до дыр. Напротив дивана валялся раскуроченный телевизионный экран, без сомнения, содранный с противоположной стены.

— Знаете, если не нравится программа, телевизор можно просто выключить.

— Постараюсь запомнить. — Подойдя к окну, Хенесси уселся за небольшой столик, где стояла чашка холодного кофе со свернувшимся молоком, тарелка с остатками тоста и банка бойзенового джема.[10]

— Я уже сказал, что ничего не знаю.

Всю раковину его правого уха украшали многочисленные продольные царапины. Ранки выглядели свежими, с едва подсохшей коростой. Левое ухо кто-то обработал лишь до середины. Вероятно, наскучило занятие.

— Вам следовало бы нанести мазь с антибиотиком.

Хенесси осторожно коснулся уха.

— Сам виноват, что оставил на столе фестонные ножницы. Они принадлежали жене…

— Они придумали бы что-нибудь другое. Более мучительное. Такие люди… всегда хватают то, что подвернется под руку.

Старик закрыл банку и смахнул крошки на пол.

— Они заявили, что девушка — преступница, которую разыскивает полиция. Убила человека, пытавшегося вернуть ее домой, и сбежала. Мне нечего было им сказать. И вам тоже.

— Я вам не верю, мистер Хенесси.

Тот сделал глоток холодного кофе.

— Когда я прищуриваюсь… я вижу смерть вокруг вас. Вы пришли убить меня? Просто хочу знать.

— Я вовсе не собираюсь убивать вас.

Хенесси подул на кофе, словно он еще не остыл.

— Я люблю ее, мистер Хенесси. Люди, которые пытали вас фестонными ножницами… как вы думаете, что они сотворят с Сарой, если найдут?

Старик сделал еще глоток.

— Меня это не касается.

Ракким покачал головой.

— Может быть, вас это не касалось, но вы сами вмешались, потому что вы такой человек. Как видите, вы — не единственный, кто разбирается в людях.

Хенесси дотронулся до запечатанного пакетика с фисташками.

— Она мне его подарила. Сказала, что ее зовут Рэйчел, но я не поверил. Сразу же понял, что она сбежала из дома. У нее был такой взгляд. Ожесточенный. Моя внучка сбежала от мужа несколько лет назад. Забрала обоих детей и сбежала. Муж так и не нашел ее. — Он отхлебнул кофе. — Я не ем орехи — плохо действуют на пищеварение, — но признателен ей за доброту.

Ракким не перебивал.

— Для тех, других, я притворился тупым. Сказал, что плохо слышу, хотя с ушами у меня все в порядке. — Хенесси коснулся пальцами изуродованного уха. — Я узнаю по шагам любого в этом доме. Могу с закрытыми глазами определить постороннего. Иногда жалею, что у меня такой хороший слух. — Его голос дрогнул. — Я слышал, как они поднимались по лестнице пару дней назад… их было трое. Двое скоро ушли, а третий спрятался в коридоре. Потом… — Он покачал головой. — Потом я услышал то, о чем хотел бы забыть. — Он пристально посмотрел на Раккима. — Она убила этого мужчину, охотника, но он заслуживал смерти. Я прижался ухом к стене и слышал все, до последнего слова. — У него навернулись слезы на глаза. — На ее месте могла оказаться моя внучка, а я просто стоял и слушал.

— Она пострадала?

— Я слышал, как она сопротивлялась. Слышал, но ничего не делал.

— Она была ранена, мистер Хенесси?

— Я не видел крови.

— Вы разговаривали с ней после этого?

Хенесси покачал головой.

— Мне так стыдно. — Он опустил взгляд на свои руки. — Раньше я не был таким трусом. Получил ранение в битве за Чикаго. Она считалась поворотной точкой в войне, но мне так не кажется. Помню только, что два дня притворялся мертвым на Иллинойс-авеню с пулей в животе. Голодранцы ходили по улицам и добивали раненых. Тогда я был молод, а молодому легко вести себя храбро. А теперь я ничего не стою.

Ракким накрыл ладонь старика своей. На ощупь кожа Хенесси напоминала вощеную бумагу.

— Откуда вы знаете, что она не пострадала?

— Я же говорил, она прошла мимо моей двери. Сильно торопилась. Впрочем, это понятно.

— Но как вы успели заметить, что на ней не было крови? В дверной глазок? Когда она быстро проходила мимо?

Хенесси молчал.

— Может, пора снова стать храбрым? Может, вы получили второй шанс?

— Я пошел за ней, — пробормотал наконец Хенесси. — Пошел следом, когда она спустилась по лестнице. Я могу ходить очень тихо, когда захочу. На стариков все равно никто не обращает внимания.

— Куда она ушла?

— К остановке монорельсового поезда, — мгновенно ответил Хенесси, словно боясь передумать. Рыжебородый часто говорил: труднее всего выжать из человека первые крохи информации. — Вещей у нее не было. Только большая дамская сумка. Она шла уверенно, словно точно знала, куда направляется. Ни разу не оглянулась. У меня сложилось впечатление, будто ей было на все наплевать. Или она просто боялась оглянуться? Я едва не потерял ее в толпе на станции. Едва успел вскочить в следующий вагон, прежде чем закрылись двери. Мне всегда везло. Понимаю, звучит глупо, но говорю правду, помню как-то…

— На какой остановке она сошла?

— Да, только факты, я понимаю. — Хенесси подергал себя за нос. — Вышла на Орион-стрит, я пошел за ней. На самой границе Зоны. Странное место для бегства.

— Куда она пошла в Зоне? — Ракким уже знал ответ, но не мог не спросить.

— В какой-то ночной клуб. Яркое освещение, громкая музыка… В молодости я хорошо танцевал. Сейчас вспомню название. «Полнолуние». Помню, была такая песня. Отец пел ее матери, когда я был мальчишкой. Давно это… что с вами?

— Вы вошли за ней в клуб?

— Она находилась там совсем недолго. Потом села в такси, и все.

— Где она поймала такси? У клуба?

— На следующем перекрестке. Прямо у пассажа, где показывают старые кинофильмы. Показывали «Звездные войны». Мне так нравится это кино. Вы смотрели?

— В какое время?

— Десять сорок пять или около того. Вы постоянно задаете вопросы.

— Вы не ошибаетесь?

— Следующий сеанс начинался в одиннадцать, у меня было время съесть хот-дог. Я уже говорил, что мне всегда везло в мелочах. — Хенесси наклонился над столом. — Из клуба она вышла совсем другим человеком. До этого она выглядела спокойной, несмотря на то, что случилось ночью. Я знаю, потому что следил за ней. Так, обычная современная девчонка, решившая немного повеселиться… но из клуба она вышла, еле сдерживая слезы. Словно только теперь на нее навалился весь пережитый ночью ужас. — Он пристально посмотрел на Раккима. — Вы в порядке?

— В какое такси она села? Желтое? «Саладин транзит»?

— Нет. В одну из незарегистрированных машин… раньше мы называли такие цыганскими. Темно-бордовый «форд», номер я не успел заметить, так что не стоит спрашивать.

Ракким встал.

— Спасибо.

— Те, что постучали в мою дверь, когда нашли своего приятеля мертвым… — Хенесси смотрел прямо перед собой. — Эти двое охотников, они усадили меня на стул, потом самый страшный, в кожаной куртке, взял фестонные ножницы, и у меня застучали от страха зубы, хотя они даже не прикоснулись ко мне. Они рассмеялись. Если бы вы услышали этот смех, то навсегда лишились бы способности смеяться. И тогда я сказал себе, дал слово, что ничего им не скажу.

Ракким наблюдал за ним, но Хенесси старался не смотреть ему в глаза.

— Три раза они прижигали меня сигаретой, просто вворачивали окурок мне в руку. От моих криков мертвые должны были проснуться, но никто не пришел на помощь. Местные жители ведут себя осмотрительно. Думаю, эти ублюдки не остановились бы на этом, но я обмочился и по-прежнему твердил, что ничего не знаю. Полагаю, они поверили мне. Решили, что я — выживший из ума, доживающий последние дни старикашка.

— Вы сохранили тайну Сары, мистер Хенесси. Вам нечего стыдиться.

— Я слышал, как на эту девушку напали, и ничего не сделал. — Хенесси по-прежнему смотрел прямо перед собой. — Не стал стучать в стену, не включил пожарную сигнализацию. Просто слушал.

— Вы не предали ее. Вас пытали, а вы не предали ее.

Хенесси коснулся пальцами пакетика с фисташками.

— Скажите ей, когда найдете, что мне очень жаль.

25

После предвечернего намаза

— Боюсь, для меня это слишком дорого, мистер Конклин. — Молодой красивый офицер полиции окинул взглядом гостиную. — Уверен, вы отличный агент по торговле недвижимостью, но, вероятно, понятия не имеете, какое жалованье получает простой патрульный.

— Вздор, офицер, — произнес Дарвин. — Было бы желание…

— Было бы желание… а дальше?

— А умение найдется.

Хэнсон почесал заросший редкой светлой щетиной подбородок.

— Впервые слышу. Век живи, век учись.

Дарвин кивнул.

— Даже я не сказал бы лучше.

Хэнсон шагал по пустой гостиной в своих начищенных до блеска черных ботинках. Подтянул ремень, поправил пистолет. Он только что закончил дежурство, лицо осунулось от усталости, но при мысли о перспективе вскорости покинуть родительский дом взгляд его исполнился вдохновения. Полицейский провел пальцем по облицовке газового камина и пригляделся к маленькому серебряному стенному подсвечнику, указывающему направление на Мекку.

— Мечеть — всего в нескольких шагах, бакалейная лавка — в двух кварталах, — вещал Дарвин. — Тихий район, недавно отремонтированная кухня. Площадь квартиры — девятьсот квадратных футов. Не особняк, конечно, но места вполне достаточно для тебя и… девочек-католичек, к которым ты явно питаешь слабость.

Хэнсон расправил плечи. Его глаза блестели как у нетерпеливого щенка. Грязная скотина.

— Как я уже сказал, мечеть совсем рядом, а до Зоны можно доехать всего за пятнадцать минут. Уверен, ты знаком с соблазнами католического района.

— Да, конечно. Только не в форме. — Парень усмехнулся, присел и провел ладонью по синему ковру с жестким ворсом. Повернул длинное лошадиное лицо к Дарвину. — Здорово. В ковре, что лежит у меня в комнате, можно найти крошки печенья старше меня самого. — Он встал и вытер ладони о брюки. — Трудно поверить, что цена такая низкая.

— Заинтересованный продавец. То есть ему не терпится продать эту квартиру. Хочет переехать в Палм-Спрингс. Говорит, что устал от дождя.

— А мне нравится дождь.

— Мне тоже. Есть в нем что-то очищающее.

— Верно подмечено. После вчерашнего дня… после того, что я увидел в том доме, нам понадобится любое очищение, предложенное Аллахом. — Могло показаться, что Хэнсона вот-вот стошнит. — В ванной… ванна или душ?

— И то и другое.

Хэнсон покачал головой.

— Просто рай.

— Тебе придется самому позаботиться о непорочных девах, но думаю, у такого красивого молодого мужчины не возникнет с этим проблем.

Хэнсон посмотрел на него.

— Справлюсь.

— Да еще в форме… не стоит недооценивать влияние формы на женских особей нашего вида. — Дарвин улыбнулся. — Когда собираешься переехать?

— Как можно быстрее. — Хэнсон снова поправил пистолет, подошел к окну. Великая мечеть едва виднелась между домами, лучи прожекторов отражались от ее бирюзовых стен. — Отец поможет с первым взносом. Часть суммы, возможно, удастся получить в полицейском кредитном союзе.

— Отлично.

— Было бы желание, — сказал Хэнсон.

Дарвин подмигнул ему.

— Ты быстро учишься.

Хэнсон посмотрел на часы.

— До вечернего намаза осталось восемнадцать минут. — Он кивнул на подсвечник. — Не хотите ко мне присоединиться, мистер Конклин?

— Почту за честь. Омовение можно совершить в ванной.

Хэнсон сел на ковер. Расшнуровал и снял ботинки. Затем снял носки и аккуратно вложил в ботинки. Поставил ботинки к стене. Снял куртку патрульного и повесил на дверную ручку. Его голубая рубашка потемнела от пота. Мистер Конклин почему-то не снял пиджак и не разулся, продолжая стоять у стены с руками, засунутыми в карманы. Полицейский не придал данному обстоятельству особого внимания: времени оставалось достаточно.

— Ванная там. — Дарвин пошел по коридору. За его спиной шлепали босые ноги Хэнсона. Он остановился у дверей ванной и знаком предложил полицейскому войти. — Располагайся как дома. Я совершу обряд после тебя.

Хэнсон нашел оставленный прежним жильцом обмылок, тщательно отдраил ноги, струей воды смыл пену и оглянулся в поисках полотенца.

Дарвин достал из кармана пиджака носовой платок.

— Я не могу так поступить с вашей модной вещью, мистер Конклин.

— Ерунда, — усмехнулся Дарвин. — Прошу тебя. Нельзя же возносить молитвы Всевышнему в непристойном виде!

Хэнсон промокнул ступни и пристроил платок на пустую вешалку для полотенец. Ванная комната не отличалась размерами. Стены душевой кабины имели облицовку из розовой плитки, а пол — из черной и белой, расположенной в шахматном порядке. Полицейский, закатав рукава выше локтей, принялся намыливать ладони и предплечья над огромной раковиной. Сняв рубашку, он испытал бы куда меньшие неудобства, но, по-видимому, стеснялся стоявшего в дверях Дарвина.

— А что именно ты увидел в доме той бедной женщины?

Хэнсон смыл пену с мускулистых предплечий. Мутная вода бежала по крепким запястьям.

— Поверьте, сэр, вам лучше этого не знать.

— Но мне бы хотелось знать.

Хэнсон бросил на него недоуменный взгляд.

— Не хочу говорить об этом. — Сорвав носовой платок с вешалки, он быстро вытер руки, сложил его и еще влажный протянул Дарвину.

— Нет, спасибо.

— Вы не станете совершать омовение?

— Уверяю тебя, мой бравый офицер, мне это не поможет.

Хэнсон мгновенно насторожился, расправил плечи и выпятил челюсть.

— В чем дело?

Дарвин захлопал в ладоши.

— Ты только что задал самый главный философский вопрос. Впрочем, как обычно, вопрос был задан слишком поздно, чтобы ситуация изменилась к лучшему.

Хэнсон оглядел Дарвина с головы до ног: перед ним стоял агент по продаже недвижимости. Хрупкого телосложения, в сером костюме английского покроя. Полицейский не улыбался, что делало ему честь. Его правая ладонь опустилась на ручку пистолета, однако движение казалось скорее рефлекторной реакцией, нежели проявлением тревоги.

— Прочь с дороги, мистер Конклин.

Дарвин не пошевелился.

— Почему так грубо?

Хэнсон сделал шаг вперед.

— Я попросил убраться с дороги, приятель.

— Меня зовут Дарвин. Сегодня я стану твоим убийцей.

Парень даже не успел сжать рукоять пистолета. В теле полицейского содержалось почти двести фунтов первоклассных мышц, однако удар выбил из него дыхание и заставил попятиться назад. Хэнсон успел схватиться за карниз шторы, но весь его корпус остался совершенно уязвимым. Дарвин подошел ближе и ударил во второй раз, целясь чуть выше солнечного сплетения. Молодой человек свалился в ванну, ударившись о стену головой.

Ассасин присел на край. Ноги Хэнсона болтались над клетчатым полом. Он подергал полицейского за мизинец.

— Маленькая свинка… — Вегетативная нервная система парня почти не отреагировала на прикосновение. Дарвин посмотрел Хэнсону в глаза. — Не суетись. Дыши неглубоко. Словно втягиваешь воздух через соломинку. Второй удар сломал два нижних ребра с левой стороны. То есть раздробил. Твои внутренности заполнены осколками костей. Они как шрапнель для жизненно важных органов. Ты постепенно заполняешься кровью. Я же сказал, не делай глубоких вдохов. Смотри на меня. Не теряй сознание. У тебя появился неприятный привкус во рту? Похожий на вкус гнилого мяса?

Полицейский захрипел в ответ.

— Понятно. Разорвана печень. Поразительно, как быстро возникает избыток желчи, когда разрушены протоки. Человеческое тело… великолепная площадка для игр.

— Почему? — прошептал Хэнсон.

— Нам всегда необходимо знать почему. Молодой бычок, стоящий в очереди на убой, видит, как другому бычку перерезали горло… ты думаешь, хоть одно из этих тупых животных задумывается почему? — Дарвин улыбнулся ему. — Быть человеком — тяжкое бремя.

Хэнсон попытался что-то сказать, но лишь застонал, и его лицо исказилось от боли.

— Я знаю восемьдесят семь способов убийства человека одним ударом. Восемьдесят семь мест на теле человека, точный удар по которым вызовет смерть, если нанести его с достаточной силой. Не хочу хвастаться, просто решил, что тебе будет интересно. Через пару часов ты умрешь, и я хочу провести это время с тобой. Я так редко обсуждаю свою работу. Только поэтому я спросил тебя о том, что ты увидел в доме. — Дарвин снова принялся перебирать пальцы Хэнсона. Полицейскому давно следовало бы постричь ногти. — Хотел узнать, какое это на тебя произвело впечатление.

У парня расширились глаза.

— Не хочу показаться тщеславным, но в газетах не было ни слова об этом событии, и по телевидению не показали ни кадра. Словно ничего не случилось. — Он вставил указательный палец в рот полицейского, подцепил за верхние зубы, повернул голову так, чтобы Хэнсону стало легче дышать. Руку он вытер о его рубашку. — Тщеславие — проявление слабости, но человеку необходимо гордиться результатами своей работы. В конце концов, семья и друзья ничего не значат, у нас есть только наша работа. Каждое совершенное мной убийство глубоко врезалось в память. Буквально каждое. Я могу подробно описать, как и когда я убил. Вплоть до выражения лиц в момент смерти. Я могу рассказать тебе, как сопротивлялась каждая жертва, во что была одета, какие звуки издавала или не издавала. Я могу доказать тебе это. Могу огласить весь список… — Дарвин улыбнулся и провел пальцами по лбу Хэнсона. — Но у тебя не хватит времени.

26

После предвечернего намаза

Ракким открыл ворота ранчо Джил Стэнтон. За пределами большого города люди отличались большей доверчивостью, а Пьюаллуп по-прежнему оставался небольшим городком — центром фермерских хозяйств и дорожек для прогулок верхом, где старомодное добрососедство смешалось с традиционным исламским радушием по отношению к незнакомцам. Словно в любую минуту мог явиться кто-нибудь с яблочным пирогом или корзиной свежей земляники. Плевать. Сам Ракким доверял только надежным замкам, удобным наблюдательным пунктам и системам защиты. Безмятежность сельской жизни оставалась привлекательной лишь до появления злого серого волка. Он въехал в ворота, и машина запрыгала по неровной грунтовке. Посыпался мелкий дождь, и он включил дворники. Жесткая резина заскрипела по ветровому стеклу, оставляя грязные следы. Очевидно, хозяин машины не уделял должного внимания техническому обслуживанию. Скорее всего, даже масло не менял с предписанной периодичностью. Вдали сверкнула молния. Наступил ранний вечер, однако из-за густых туч, сплошь застилавших небо, сделалось совсем темно. Он сильнее нажал на газ.

На поиски таксиста, ранним утром в четверг подвозившего Сару, ушел почти весь день. Ее сосед Хенесси говорил правду: машина оказалась «фордом», правда, темно-зеленого, а не темно-бордового цвета.

Водитель такси узнал пассажирку по фотографии — его выдали глаза — но тут же поинтересовался, сколько будет стоить информация. Серебристые амулеты с портретами Усамы и Заркауи[11] болтались над приборной доской, лица подрагивали в такт работающему на холостых оборотах двигателю.

— Сколько заплатишь, брат?

Вдали показались освещенные окна ранчо. Он побывал здесь всего один раз. Пять лет назад, когда получил отпуск и мучился бессонницей. Весь мир казался ему незнакомым. За исключением Сары. Она притащила его на ранчо, не сказав, куда везет. Собиралась сделать сюрприз. У нее получилось. Джил Стэнтон оказалась простой и непосредственной женщиной, даже несколько смешливой. Она пятнадцать лет назад отказалась от роскоши Голливуда и ни разу не пожалела о сделанном выборе. Все утро они втроем катались на лошадях, затем устроили пикник на берегу реки и, греясь на солнце, наслаждались сыром, спелыми персиками и холодным сидром.

Сара взяла у Джил интервью для своей книги «Как в действительности был побежден Запад». В тот раз название показалось Раккиму глупым, однако он не стал ничего говорить, чтобы не лишить себя шанса увидеть легендарную Джил Стэнтон. «Лицо» нации, актрису, считавшуюся самой красивой и талантливой в ее поколении.

Ее официальное заявление о принятии истинной веры во время церемонии награждения вторым «Оскаром» само по себе оказало влияние на десятки миллионов американцев, размышлявших об истинах ислама. Но она выбрала этот момент еще и для того, чтобы сообщить о своей помолвке с Ассаном Рашманом — форвардом и самым лучшим игроком команды «Лос-Анджелес лэйкерс», ставшей чемпионом мира. После церемонии знаменитости десятками переходили в другую веру, и новобрачные, согласно исследованиям Сары, в течение двух лет появились на обложках пятидесяти семи журналов. Они развелись восемнадцать лет назад. Примерно тогда же Джил последний раз снялась в кино, но по-прежнему оставалась уважаемой личностью, несмотря на затворнический образ жизни. Интервью для племянницы Рыжебородого оказалось одним из немногих за время ее уединения, и Сара со своей стороны приложила все усилия, дабы сохранить в неприкосновенности личное пространство актрисы.

Услышав подъезжающую машину, Джил вышла на веранду, помахала Раккиму и спустилась по лестнице.

— Где она? — спросил бывший фидаин.

Женщина уперла руки в бока. Несмотря на почти шестидесятилетний возраст, хозяйка ранчо, одетая в джинсы, сапоги и замшевую куртку цвета жженого сахара, оставалась стройной и красивой. Ее лицо светилось здоровьем, хотя заплетенные в косички волосы уже тронула седина.

— Ты разучился вести себя прилично. Жаль.

Взлетев на веранду, Ракким распахнул дверь.

— Сара!

Джил подошла к нему. От нее пахло лошадьми.

— Ее здесь нет.

Быть может, по голосу кинозвезды или выражению ее лица, но бывший фидаин понял — она говорит правду. Ракким даже представить себе не мог, какая причина могла заставить ее солгать. Джил отказалась от предложения написать откровенную книгу о замужестве, сулившую многомиллионный гонорар. Она никогда не рекламировала товары и не поддерживала кандидатов от какой-нибудь политической партии. Он встречался с ней лишь однажды, но без промедления схватился бы за острогу, заяви хозяйка ранчо, будто по дороге к дому движется косяк лососей.

— Где она?

— Не знаю. Поговорим в доме. — Джил крепко взяла его за руку и повела в гостиную. Стены, отделанные сучковатой сосной, толстые антикварные ковры на полу, обитые бархатом диваны и удобные кресла. Чисто и удобно.

— Уехала полчаса назад. Я тоже о ней беспокоюсь.

— Позвони ей.

— Она держит телефон отключенным. Говорит, что по сотовому можно определить, где находится человек. Это правда?

Ракким кивнул.

— Все равно позвони.

Джил не любила, когда ей приказывали, тем не менее подчинилась. Гость, даже столь бесцеремонный, обладал определенными привилегиями. К сожалению, она оказалась права. Телефон Сары молчал.

— Что она тебе сказала?

— Сказала, что работает над чем-то опасным. Сразу же дала понять, что я рискую, давая ей приют. — Взгляд Джил сделался холодным и ясным. — Я ответила, что потеряла страх, обретя истинную веру. А ты, Ракким? Ты боишься?

— Только пока дышу.

— Тем не менее ты пришел ко мне.

— Я не отличаюсь умом. Только настойчивостью.

Джил улыбнулась:

— Можешь подождать ее здесь.

Ракким немного тяготился ее обществом. Пребывание в подобной близости от нее значительно затрудняло ход мыслей. Рыжебородый для подавления оппонентов использовал габариты и демонстрацию физической мощи, Джил в аналогичных ситуациях имела склонность демонстрировать потрясающую женственность. Он подошел к стене, где большая фотография Великой мечети служила указателем точного направления на Мекку. Снимок сделали на рассвете во время хаджа. Черный куб Каабы высился посреди моря верующих. Лучи восходящего солнца золотили спины огромной массы лежащих ничком людей.

— Я совершила паломничество три года назад. — Джил возникла рядом. — Ощутила мир, покой, не поддающийся описанию. В некотором смысле, сохранившаяся радиация сделала хадж для меня еще более драгоценным. Не так давно врач обнаружил небольшую опухоль в правой груди… крошечную, не больше макового зернышка. Я решила ее удалить. Некоторые пилигримы, в основном пожилые, предпочли ничего не делать. Решили, что это является доказательством их веры, но я…

— Кто еще живет с тобой в этом доме?

Глаза Джил сверкнули. Взгляд обрел прежнее величие примадонны. Ракким испытал такое чувство, словно ему залепили пощечину.

— Несколько наемных рабочих с семьями. В надворных постройках. Но я знаю их уже много лет. Они понятия не имеют, кто такая Сара, и не проявляют ни малейшего желания выяснить это. Все они — правоверные мусульмане. Можешь встретиться с ними во время намаза, если хочешь.

— Это — лишнее.

— Понятно. — Джил опустила взгляд, и он едва не скрипнул зубами. Тяжело видеть, как такая красивая женщина жалеет тебя. Она похлопала его по руке, отчего волосы на голове бывшего фидаина встали дыбом. — Может быть, Сара вернется раньше.

Ракким посмотрел на дорогу.

— Ты можешь хотя бы предположить, куда она поехала? Она должна была сказать хоть что-то.

— Сказала только, что вернется через несколько часов. Я приготовлю чай.

Ракким прошел за ней на кухню.

— Она вызвала такси?

— Позаимствовала машину у одного из рабочих. — Джил наполнила водой медный чайник и поставила на плиту. — Карл — механик. Собирает автомобили из привезенного со свалки металлолома. В основном ездит на них по ранчо — почти на всех нет номерных знаков. Сара уговорила Карла одолжить ей одно из его творений.

— Хотела оградить тебя от неприятностей, если с ней что-нибудь случится.

— Она — мой друг. Ее проблемы — мои проблемы.

Говорить просто, гораздо сложнее пережить последствия. Ракким промолчал. Не имело смысла ставить ее в известность о возможном развитии событий. Над раковиной висела небольшая фотография двоих мальчиков. Каждый держал на голове статуэтку «Оскара» и улыбался в точности как Джил.

— Мои сыновья, — пояснила она, — Ахмед и Ник. Ахмед — руководитель компании «Пьюджет шиппинг». Ник — фидаин. — Хозяйка ранчо посмотрела на Раккима. — Сара сказала, что ты — больше не фидаин.

— Просто ушел в отставку. Фидаин — всегда фидаин.

Она разлила кипяток по керамическим чашкам и положила в них пакетики с черным чаем.

— Сахару?

Ракким, покачав головой, взял один кубик. Просторная удобная кухня, как и гостиная, не отличалась излишней претенциозностью. Чисто выметенный пол, крюки с надраенными кастрюлями. В одном углу возвышалась огромная колода для рубки мяса, в другом стоял простой сосновый стол. Джил и Сара наверняка завтракали за ним яичницей с сыром и смотрели на выплывающее из-за гор солнце. Затем подруги мыли посуду и отправлялись на скотный двор ухаживать за животными или чистить пруд для уток.

— Не скучаешь?

— По Голливуду? — Джил мгновенно поняла, что он имеет в виду. Скорее всего, ей уже надоело отвечать на этот вопрос. Возможно, потому она и предпочла остаться на ранчо, выращивать лошадей, ходить в крохотную местную мечеть и не обращать внимания на остальной мир. — Иногда. — Женщина сделала глоток чая. — А ты? Не жалеешь, что ушел в отставку?

Ракким улыбнулся:

— Иногда.

— Мне предстоит участвовать в еще одном представлении, хотя, должна признать, отведенная мне роль не приводит в трепет. — Джил глядела на него сквозь поднимавшийся над кружкой пар. — Через несколько недель меня наградят еще одним «Оскаром» за вклад в киноискусство. Таким образом, полагаю, я официально признана живым ископаемым.

— Леди, у вас нет необходимости напрашиваться на комплимент.

Джил рассмеялась.

— Теперь я понимаю, почему Сара без ума от тебя. Ты похож на грубый поцелуй. — Она поиграла косичкой. — Сара много рассказывала о тебе. Мне кажется, я хорошо тебя знаю.

— Это было бы ошибкой.

— Рядом с тобой она чувствовала себя в безопасности. Рыжебородый тоже вызывал у нее подобные чувства, но с ним все было расписано по пунктам. Может, поэтому мы и подружились: обе знали, что значит постоянно чувствовать на себе внимание общества. Постоянно подвергаться оценке. Я отлично помню фотографии, где ее водили к святыням, телерепортажи встреч с президентом. Сара Дуган — дочь первого в истории нации великого мученика…

— Рыжебородый прекратил это, когда ей исполнилось шесть лет. Никаких фотографий, никаких репортажей. Он пекся о ее безопасности…

Джил презрительно хмыкнула.

— Рыжебородый так поступил, потому что больше не нуждался в подобной рекламе. Она выполнила отведенную ей роль. — Хозяйка ранчо сняла со стены фотографию сыновей. — Ник, младший. Отец так гордился, когда он стал фидаином, а я мать. Я волновалась.

— С ним все в порядке?

Джил кивнула, не спуская глаз со снимка. Честно говоря, мальчишки, со статуэтками на головах и выпученными в объектив глазами, выглядели довольно глупо.

— Ник принял присягу шестнадцать лет назад. Несколько шрамов и царапин, ничего серьезного. Получил должность в Чикаго. Три жены, десять детишек. Полковник фидаинов… — Она повесила фотографию на место и провела пальцем по раме. — Я горжусь своим сыном, он служит Аллаху и нации… но не узнаю его, когда он приезжает в гости. — Она посмотрела на Раккима. — Это грех, если мать не узнает плод своего чрева?


Охранник проверил документы, прочел каждое слово, шевеля губами.

— Собираете деньги?

— Для Объединенного исламского благотворительного общества, как написано.

Ветер и дождь безжалостно стегали высунувшегося в окошко мужчину. Зеленая форма выглядела совершенно новой, но уголки воротника поникли от влаги. Он осмотрел помятую машину.

— А у тебя есть разрешение обходить дома, сестра?

— Сбор пожертвований является для истинного правоверного такой же обязанностью, как и их дарение, — назидательным тоном произнесла Сара. Хиджаб темно-фиолетового цвета, позаимствованный у Джил, эффектно подчеркивал ее глаза. — Уверена, вы это знаете.

Охранник поскреб карточкой опухшее лицо. Словно по стеклу провели наждачной бумагой. Крупный румяный парень, правда туповатый. Кроме всего прочего, в будке его ждал недоеденный сэндвич.

— На этой неделе возникли проблемы… Скверная ситуация. Женщину убили. И ее слуг жестоко зарезали.

— Офицер, уверена, сейчас в этом районе абсолютно безопасно. В конце концов, вы же на дежурстве…

Он пожевал губу.

— Я должен знать, кого пропускаю, иначе будут неприятности.

— Офицер, посмотрите на меня, разве я могу доставить неприятности?

Охранник серьезно отнесся к вопросу и внимательно посмотрел на нее.

— В этом районе живут набожные люди, — заметила Сара. — Время обеда уже прошло. Братья и сестры будут счастливы исполнить свой долг в уюте собственных домов. Что в этом плохого?

— Не… знаю, сестра.

Сара кивнула, благословляя его.

— Поднимите шлагбаум, офицер.

Охранник попятился, едва не упав и бормоча благословение.

Она въехала в ворота.

— Как выглядела Сара, когда приехала на ранчо?

— Она позвонила в три. Последний раз мы разговаривали больше года назад, но я сразу же узнала ее голос. У меня чуткий сон… хотя стояла глубокая ночь, я мгновенно поняла, что она чем-то сильно расстроена. Сара находилась на заправочной станции в пяти милях от ранчо. Снова меня защищала. Вышла там, чтобы водитель такси не мог догадаться, куда она направляется. — Джил прислушалась к стуку дождя по крыше. — Мы проговорили до самого рассвета. Она была так взволнована.

— Ее не ранили?

— Сказала, что несколько часов назад убила человека. Это считается?

— Нет.

Джил покачала головой. Фидаин — всегда фидаин. Видимо, про убийство говорить не следовало.

— После утреннего намаза Сара легла спать, проснулась поздно. Мы отправились на верховую прогулку, ни о чем не говорили, просто дышали свежим воздухом. Вроде ей стало получше. Потом она уехала на несколько часов, а когда вернулась, то выглядела еще хуже, чем когда заявилась ночью. Сара — сильная девушка, но тогда она плакала без перерыва. Хотела уйти. Постоянно твердила, что все, кто рядом с ней, находятся в опасности…

— Куда она ездила в пятницу? — тихо-тихо спросил Ракким. Наверное, она бы не расслышала его, не подойди он ближе. Так близко, что снова ощутил запах лошадей.

— Больно!

Бывший фидаин поспешно убрал руку с ее запястья. Он даже не заметил, как схватил ее.

— Не знаю. Она сказала, что старую подругу… верную подругу убили и что она винит в этом себя… — Джил испуганно подскочила. — Ракким! Куда ты?

Опрокинутый стул загрохотал по полу.

27

Перед вечерним намазом

— Прошу прощения, офицер Хэнсон… — Дарвин осторожно извлек из кармана брюк полицейское удостоверение со значком. — Вильям Хэнсон. Мне нравится. Вильям. Настоящее американское имя, как бифштекс с картофелем. Приятно познакомиться. Готов поспорить, тебя часто называют Биллом. А как насчет Вилли? Мне так больше нравится. Вилли. Звучит дружелюбно, несколько невинно. Вилли, ты считаешь себя невинным? — Его смех эхом заметался по отделанной кафелем ванной. Он убрал значок в карман пиджака. — У таких людей, как я… не возникает иллюзий.

Правая рука Хэнсона медленно двинулась к торчащей из кобуры рукояти пистолета.

— Посмотрите на него, какой настойчивый блюститель порядка. — Дарвин вынул пистолет. Стандартный полицейский полуавтоматический пистолет, девять миллиметров, с персональным идентификатором. Оружие можно использовать, лишь приложив большой палец зарегистрированного владельца. В любых руках, кроме рук самого Хэнсона, он становился бесполезной игрушкой. Дарвин передернул затворную раму, извлек патрон из патронника и заглянул в ствол. — Ты хорошо заботишься о личном оружии, офицер. Как вижу, любишь разрывные пули. Вселяют чувство уверенности, да? Могу поспорить, ты ни разу не применял оружие во время исполнения служебных обязанностей. Я прав? Поверь мне, это все меняет.

Хэнсон застонал.

— Позволь помочь тебе. — Дарвин снова наклонился и вложил пистолет в руку полицейского. — Держи крепче.

Пальцы Хэнсона сжали рукоять. Он попытался поднять оружие, но оно сделалось слишком тяжелым для него.

— Не торопись. Наберись сил. Просто дыши. Ужасная ситуация: каждый вздох разрывает твои нежные розовые внутренние органы на части, но человек не может не дышать.

Лоб Хэнсона покрылся каплями пота. Одна из капель скатилась в глаз, заставив его заморгать.

Дарвин со странной нежностью промокнул лицо полицейского носовым платком.

— Не волнуйся. Я не собираюсь использовать тебя каким-нибудь непристойным образом. Гомосексуалисты, гетеросексуалы… человек сам делает выбор, колесо любви и желаний. — Он погладил Хэнсона по щеке. — Лично меня, честно говоря, не интересуют ни мужчины, ни женщины. Не вижу между ними разницы. Прелюбодеи и блудницы. Оставляю их тебе. — Он засмеялся. — Запомни, Вилли, отдаю тебе свою долю.

Хэнсон пошевелился и закричал от боли. Изо рта потекла кровь.

— Не шевелись. Замри, мой мальчик. Скоро ты умрешь, к чему торопиться? Давай еще немного поболтаем. Мне так редко удается поговорить с теми, кто со мной знаком… действительно знаком. Непризнанность терзает душу, но что я могу с этим поделать?

Хэнсон прикусил губу, пытаясь не потерять сознание.

— Вот молодец. — Дарвин проследил глазами за струйкой крови, уходящей в сливное отверстие ванны. — Я сделал это не ради твоего значка, если у тебя сложилось такое впечатление. Просто работа, которой я сейчас занимаюсь, поиски этого Раккима вызывают у меня разочарование. Я постоянно вынужден сдерживать себя… у меня болит голова. Я человек, нуждающийся в удовлетворении своих потребностей, а они у меня весьма значительны. Иногда просто ужасны. А мне не разрешают их удовлетворять. — Он улыбнулся. — Поэтому мне пришлось воспользоваться тобой. Надеюсь, ты не против?

Хэнсон снова напряг пальцы. Его голубые глаза уже мутнели, но он упрямо сжимал оружие.

— Я фидаин-ассасин. Ты должен гордиться тем, что погиб от моей руки. Мог попасть под автобус или умереть от кровоизлияния в мозг. Мог подавиться куском жесткого бифштекса или загнуться от аллергии на арахисовое масло. Вместо этого… ты оказался здесь. — Он постучал пальцами по передним зубам полицейского, словно играя на ксилофоне. — Если бы ты мог на мгновение забыть о боли и взглянуть на себя со стороны, то понял бы, что должен быть мне благодарен.

Хэнсон пытался сосредоточиться.

— Может быть, я прошу слишком многого. — Дарвин наблюдал, как молодой полицейский пытается поднять пистолет. Кровь образовала небольшой водоворот над сливным отверстием. — Так, все правильно, немного выше. Давай, у тебя получится. Нажми на курок, Вилли. Нажми. Нажми!

Оружие закачалось в руке. Упало на эмалированное дно. Хэнсон часто задышал.

— Досадно. — Дарвин хихикнул. — Добро пожаловать в мой мир. — Во внутреннем кармане его пиджака вдруг завибрировал «циклоп». Не поднимаясь с края ванны, он достал серебристый футляр и открыл крышку. — Ну и ну, ты только посмотри. — Усмехнувшись, он повернул плазменный экран к полицейскому. — Дом профессора Уоррик. В реальном времени. Изображение передает камера ночного наблюдения, поэтому заметен зеленоватый оттенок, но черты лица можно разглядеть. Это Сара Дуган стоит у двери. В очень элегантной чадре, должен заметить. Такая одежда лишь подчеркивает ее красоту, тебе не кажется? Привет, Сара. Поздоровайся с Сарой, Вилли. Не хочешь?

Хэнсон отвел взгляд.

— Зачем ты вернулась туда? Оставила что-то очень важное? — Дарвин ткнул пальцем в экран. — Смотри, она сморщила нос от запаха. Трупы давно вынесли, а аромат сохранился. — Сара поднялась по лестнице и пропала из зоны видения. Он переключился на камеру в гостиной. Диван, пропитанный уже высохшей кровью, с которого убрали тела, почему-то вызвал у него чувство печали, словно оплывшие свечи после шумного праздника. Дарвин перевел взгляд на молодого красивого полицейского.

Хэнсон уже терял сознание.

— По телевидению — ничего, в газетах — ни слова. Ах, если бы я мог завести альбом для вырезок, — пожаловался ассасин. — Коллекционировать вырезки несколько грубо, согласен, но тебе не кажется, что, запретив передачу информации, они поступили мелочно? Я виню в этом толстого детектива, который был с Раккимом. Следовало бы преподать Коларузо урок. Пусть знает, что к человеку надо проявлять уважение, если он его заслужил. — Он переключился на камеру в спальне. Сара еще не появилась. Вероятно, осматривала дом. — Должен признаться, Вилли, сейчас я чувствую себя счастливым. Я предположил, что она вернется туда, и она вернулась. Нет ничего лучше, чем убедиться в собственной правоте. Самое приятное чувство на свете. А, Вилли? С тобой совсем неинтересно. Понимаешь, в этом доме есть что-то, для нее очень важное. Самое главное — сосредоточиться. Определить предмет желания. Вот в чем главный секрет. Запомни это. Я пытаюсь научить тебя уму-разуму.

Пальцы Хэнсона шевелились, но пистолет лежал в целом дюйме от них. Дюйме, равном целой миле.

Дарвин захлопнул крышку «циклопа».

— Мне пора. Необходимо узнать, что пытается найти наша милая Сара. — Он поднялся и взглянул на полицейского. Рука того медленно тянулась к оружию. Восхитительно. Дарвину так хотелось остаться здесь до конца, но, как всегда, ему не хватало времени. Он аккуратно поставил ногу на живот парня, как раз на третью пуговицу его голубой рубашки.

— Ты меня благословляешь? Да? Нет? — Он перенес вес на носок, точно рассчитав давление.

Уже за дверью квартиры ассасин слышал крики Хэнсона.

28

Перед ночным намазом

Сара тяжело опустилась на потертое кожаное кресло в библиотеке Мириам. Голова ее поникла. От усталости она не могла даже плакать, а от ярости хотелось расшвырять книги по всему помещению. Сара не стала так поступать. Она любила книги… любила Мириам. Любила… За ясность ума, чистоту взгляда, застенчивый смех. Любила, как она хихикала, наливая чай. Словно они обе еще девочки, играющие во взрослых дам. Мириам погибла, дневники ее отца исчезли. Сара сидела в темной комнате, освещаемой лишь заглянувшим в окно месяцем. Смерть старшей подруги камнем лежала на ее сердце, но исчезновение записей добило окончательно.

На поиски ушел почти год. Целый год практически бесплодных попыток отыскать специалистов по Китаю. Инженеров, сейсмологов и архитекторов, работавших над проектом плотины «Три ущелья». Многие из которых давно ушли на пенсию или, как Уоррик, умерли. Она настойчиво разыскивала каждого из них или же их потомков, перепроверяла полученную информацию до тех пор, пока не приходилось признать ее бесполезной и перейти к следующему имени в списке.

Где-то рядом заухала сова. Сара подошла к окну и осторожно выглянула на улицу. Совы считались плохой приметой, однако в свете фонарей на соседних домах ей не удалось разглядеть ничего подозрительного. Она в возбуждении заходила туда-сюда по комнате, изредка бросая взгляд на пустую книжную полку.

Составить список имен не представляло труда. Она написала программу для поиска американских мусульман, работавших на плотине, и вела поиски под видом исследования, доказывающего наличие талантливых специалистов среди правоверных. Китайцы старались привлекать к работам над проектом соотечественников, но из-за специфики некоторых технических требований им пришлось обращаться за услугами в кое-какие американские компании. Инженер Уоррик оказался специалистом по фрактальным конструкциям и истинным мусульманином. Он несколько раз посещал строительную площадку и много путешествовал по стране. Сара едва не забраковала его кандидатуру и уже собиралась заняться следующим именем в списке, но Мириам как-то вскользь обмолвилась о хадже, совершенном отцом по окончании крупного проекта в Азии. Ему удалось поклониться священным для каждого мусульманина местам всего за месяц до того, как город накрыло облако радиации. Старшая подруга усматривала в случившемся волю Аллаха, вразумившего Ричарда Уоррика посетить Мекку перед разыгравшейся там трагедией. Сара же увидела в подобном совпадении куда более мрачные признаки и сразу поняла — где-то в исписанных мелким почерком тетрадях спрятан ключ, ведущий к разгадке тайны злодеяния сионистов.

Она тупо оглядела пустую книжную полку. Скорее всего, записи прихватили убийцы, после того как расправились с Мириам, Терри и его женой. Пропали лишь они, все остальные книги оставались на месте. Значит, Старейший все знал. Следовательно, предположения Сары подтвердилась. А это уже немало. Она совсем не испытывала удовольствия от собственной правоты. И еще жалела о неудавшейся попытке отыскать Раккима в «Полнолунии». Сара поклялась не разглашать тайну, но Ракким… их сердца соединены. Сейчас она была готова поведать ему все без утайки.

В углу тикали часы. До ночного намаза оставалась пара часов, но к тому времени ей все равно придется покинуть дом, иначе охранник заподозрит неладное. А пока… Сара двинулась по лестнице к спальне Мириам. По словам соседей, ее тело обнаружили именно там. Вернее, в ванной. Она хотела увидеть место, где умерла подруга, помолиться за нее. Просто обязана была так поступить.

На лестнице царила темень, дождь молотил по окнам, словно кто-то пытался проникнуть в дом. У нее слабели ноги, и, несмотря на благость и правильность намерений, возле двери, ведущей в спальню, она непроизвольно замедлила шаг. В горле образовался ком размером с кулак. Ее вдруг объял необъяснимый ужас. Она почему-то решила, будто тело Мириам, в отличие от Терри и его супруги, полиция по какой-то причине, связанной с расследованием, оставила там же, где и обнаружила. Мысль казалась нелепой, однако Сара, взявшись за дверную ручку, еле могла дышать.

Дрожа всем телом, она быстро вошла в помещение, оставив дверь нараспашку. Как говорил Рыжебородый, в самый страшный момент следует действовать решительно и без промедлений. Сара по достоинству оценила его совет, замерев посреди спальни с бешено колотящимся сердцем. Стоило ей задержаться у двери еще хоть на мгновение, ноги бы сами понесли ее вниз по лестнице, путаясь в чадре.

Она раздвинула шторы. Ветер сорвал с ближайшего дерева охапку листьев и швырнул в окно, заставив ее испуганно отшатнуться. Сара натужно улыбнулась. Аллах не любит трусишек, так они с Раккимом говорили, подбивая друг друга на шалости или непослушание. Он родился на пять лет раньше — целая вечность для детского возраста, — а ей ни разу не довелось почувствовать разницы. Если б почувствовала, разрыв меж ними оказался бы неминуем.

Через приоткрытую дверь Сара увидела край наполненной ванны. Слишком много теней. Она шагнула в следующее помещение и огляделась. Ничего интересного. Лишь небольшая лужица воды на полу, казавшаяся черной в тусклом свете. Полотенца криво висели на вешалке. Подобные мелочи всегда раздражали Мириам. Подойдя ближе, Сара поправила их. У нее не хватало смелости включить свет. Вернулась в спальню, чувствуя, как желудок делает кульбиты в животе. Ящики комода оставались выдвинуты, крошечные китайские фигурки, стоявшие сверху, опрокинуты. Полиция явно торопилась… или кто-то еще. Она поежилась. Не стоило ей здесь появляться.

Внизу закрылась входная дверь. Едва различимый щелчок вставшего на место замка показался Саре раскатом грома. Она замерла, боясь издать хотя бы звук. Прислушалась. Нет, не померещилось. Дождь на мгновение стих, и ей удалось различить тихие шаги в прихожей. Машина Сары осталась на улице прямо перед домом, но охранник, решивший проверить, чем здесь занимается посторонняя девушка, просто не мог двигаться так тихо.

Порывы ветра снова принесли дождь. Она выскользнула из чадры и стянула головной платок. Длиннополое одеяние сковывало движения, давая нападавшему лишний шанс повалить ее на пол. Под чадрой Сара носила брюки и тонкий свитер. На всякий случай. Еще один урок Рыжебородого. Описание твоей внешности не должно оставаться точным на длительное время. Двухсторонние куртки. Головные уборы и их отсутствие. Солнцезащитные очки или их отсутствие. Зонты, заслоняющие лицо. Она всегда выходила из квартиры в Балларде в современной одежде, а затем при первой же возможности облачалась в чадру. Возвращаясь, переодевалась в обратном порядке. Все шло хорошо. Пока ее не отыскали охотники.

Сара старалась двигаться в унисон доносившимся снизу шагам. Сердце собиралось выпрыгнуть из груди. Она пересекла полосу лунного света на полу и прижалась к стене рядом с дверью.

Кто-то поднимался по лестнице.

Ее глаза метались в поисках какого-нибудь оружия. Это подойдет. Тяжелые гранитные часы на прикроватной тумбочке. Она взвесила их в руке. Достаточно тяжелые, вполне способны проломить голову. Сара едва дышала, сконцентрировав внимание на звуках и отсекая доносившийся с улицы шум. Приближающиеся шаги сделались отчетливее. Она всегда могла изолировать звук флейты во время выступления симфонического оркестра, могла узнать каждого скрипача с закрытыми глазами. Данная ситуация не намного отличалась от подобных развлечений. По крайней мере, ей удалось убедить себя именно в этом.

Кто-то замер у приоткрытой двери.

Сара прижалась к стене, еще крепче сжав в руке часы. Как лучше нанести удар? Когда только он войдет или подождать, пока не окажется к ней спиной?

Дверь скрипнула.

— Сара, это — я.

Ракким! Она бросилась в его объятия, осыпая лицо поцелуями и не сдерживая рыданий. Ей стоило большого труда не потерять сознания от ощущения его близости, силы, запаха кожи. Сара обхватила его, вонзив пальцы в плечи и словно пытаясь убедиться в реальности происходящего. Нет, она не спала, и разум не сыграл с ней злую шутку. Он обнял ее, прижал к себе и поцеловал… это действительно был Рикки. Полностью отдавшись чувствам, Сара закрыла глаза, и они покачивались в объятиях друг друга, потеряв счет времени, в пустом темном доме. И так продолжалось несколько долгих секунд… или минут… или часов — она не знала. Она укусила его в шею, скорее игриво, чем сердито.

— Ты напугал меня.

Ракким рассмеялся.

— Ты умеешь защитить себя.

Сара не смеялась.

— Уже знаешь… об охотнике?

Ракким, вероятно, увидел выражение ее лица и еще крепче прижал к себе.

— На мой взгляд, прикончить такого мерзавца — хороший поступок. Не кори себя. Не надо. Иначе в следующий раз будешь действовать недостаточно быстро.

— Я не хочу, чтобы был следующий раз. — Она почувствовала, как Ракким гладит ее волосы, и ей захотелось оказаться вместе с ним в тихом уютном доме, чтобы обязательно был камин. Дождь еще громче застучал по крыше.

— Пора уходить.

— Как ты нашел меня?

— Заехал на ранчо к Джил. Она сказала, что ты узнала про Мириам, и я догадался, что придешь сюда за дневниками.

Сара уставилась на него, ощущая легкое головокружение.

— Ты знаешь о них?

— Они у меня. В коробках рядом с кроватью…

Сара крепко поцеловала его в губы.

— Давай уйдем отсюда.

Ракким улыбнулся.

— Самостоятельна и решительна, как всегда.

— Неужели ты думал, что я растеряюсь, лишившись защиты Рыжебородого?

Он широко улыбнулся, глядя на ее озаренное лунным светом лицо.

— Я так скучал по тебе.

Они вместе спустились по лестнице. Ракким шел первым, настороженно оглядываясь по сторонам. У двери он остановился и по очереди выглянул в боковые окна. Сара ждала. Он ничего не делал зря, и она не сомневалась в необходимости его действий. Осматривая улицу, Ракким ласково гладил ее ладонью по шее. Своим прикосновением, почти интимным, он не пытался продемонстрировать какие-либо права на нее, скорее передавал чувства, которое испытывал. Такие же, как она — к нему.

— Твоя машина в порядке?

— Обшарпанная, но работает нормально.

— Хорошо, что обшарпанная, таких на дороге — половина. Лучше возьмем ее. Если оставим машину здесь, поставим под удар Джил.

Сара толкнула дверь, вышла на улицу, закрыла ее за Раккимом, заперла и поднесла к глазам ключ. Мириам вручила его ей во время их последней встречи. Ветер развевал ее волосы, холодил кожу — как приятно ходить без головного платка. Убрав ключ в карман, она на мгновение задержалась. Записи взял Ракким, а не посланные Старейшим убийцы. Старейший не подозревал об истинной их ценности. Если, конечно, они таковой обладали. Ее теория о заговоре вернулась в стадию теории.

— Проблемы? — насторожился Ракким.

— Нет… никаких проблем.

Поливаемые дождем, они направились к машине. Нарочито медленно, провоцируя друг друга сорваться и побежать первым. Возле автомобиля оба оказались одновременно. Сара, отдав ключи, забралась на сиденье, а Ракким еще раз внимательно осмотрел улицу.

— Странно.

— Что именно? — Бывший фидаин сель за руль.

Сара нажала кнопку на наручных часах. Тот же результат.

— В чем дело?

— Сама не знаю. — Она еще раз проверила часы. — Рыжебородый подарил мне их к выпуску моей первой книги. Они способны заметить практически любой прибор слежения. Высокочастотный, ультразвуковой… Он боялся, что я могу стать мишенью…

— На машине установлен «жучок»?

— Не понимаю, как он здесь оказался. Когда я отправлялась сюда, его точно не было. Тот, кто за мной охотится, должен был как-то узнать, что я приеду к дому Мириам…

— Может, он не собирается причинять тебе вреда, а просто хочет знать, где ты находишься?

Сара открыла дверь.

— Придется ехать на твоей машине.

Ракким выключил свет в салоне.

— Садись.

— Мы должны…

Ракким запустил двигатель.

Сара закрыла дверь.

— Будем искать «жучок»?

— Нет. — Он уставился на дворники, елозившие по треснувшему лобовому стеклу. — Все просто идеально.


Дарвин ладонью заслонил лицо от фар приближающегося автомобиля. Крошечный сканер на столе тоненько пискнул. Ливень яростно молотил по крыше, вода бежала по прозрачным стенам непрерывным потоком. Для его взгляда он размывал контуры всего, находящегося снаружи, а для внешнего наблюдателя — все, находящееся внутри будки охранника. Горькое и сладкое.

Пятнадцать минут назад он, опустив голову и сделав вид, будто читает газету, взмахом руки разрешил проехать Раккиму. Развалюха Сары не останавливаясь промчалась мимо. Он едва успел разглядеть красные задние огни, исчезающие за пеленой дождя. Оба сидели в машине. Их Дарвин тоже разглядел. А немного раньше ему удалось полюбоваться на них при помощи «циклопа». Они обнимались в гостиной, два наконец воссоединившихся любовника. В самый трогательный момент он даже захлопал в ладоши, звук его аплодисментов эхом отразился от стеклянных стен. Сбросив чадру, Сара превратилась в обычную современную женщину с присущими любой современной женщине желаниями. Теперь они станут неразлучными. Пока Дарвин не решит их разлучить.

Он по-прежнему не знал, нашла ли племянница Рыжебородого то, за чем приходила, и неведение его беспокоило. Очень беспокоило. Она находилась вне поля зрения камеры в течение десяти-пятнадцати минут, пока не вошла в спальню, но и там просто окинула взглядом помещение, заглянула в ванную, то есть ничего не искала. Из дома Сара вышла налегке. Как и фидаин.

Правда, не следовало забывать о двух коробках, вынесенных из дома Раккимом и толстяком. Возможно, именно в них находился предмет поисков девушки. Трудно сказать. Дарвин мог поинтересоваться у Старейшего, но тот слишком неохотно раскрывал собственные секреты. Все окутано тайной… ему не терпелось поскорее разгадать замысел старика. Определенно, он затеял нечто забавное. Давным-давно ему довелось выполнить несколько заданий для «черных халатов», узость их интересов и безрадостные теологические споры наскучили слишком быстро. Характерная черта всех фундаменталистов — отсутствие любознательности. Их волновало лишь, где провести черту, и правила, определяющие, какую сторону от черты следует назвать белой, а какую — черной. Правда и ложь, добро и зло. Дарвин давно стал выше подобных категорий. И таким же, несмотря на его постоянную болтовню о Всевышнем, он считал Старейшего. В данном вопросе оба отличались уникальностью.

Насвистывая веселую мелодию, ассасин снял зеленую, как лайм, куртку охранника. Безобразный цвет для не менее безобразного человека. Куртку он бросил на пол, рядом с телом охранника, свернувшегося калачиком вокруг мусорной корзины. Двое убиты в одной будке в течение недели. Ассоциации домовладельцев придется ввести дополнительный налог для покрытия возросших расходов на безопасность. Странная мысль. За чьей-нибудь смертью всегда следуют сюрпризы. Неожиданные последствия. Как если бы бабочка ударилась о лобовое стекло набиравшей скорость машины, а вместе с ней исчезли все надежды на тайфун в Японии, о котором постоянно болтали философы.

Возможно, в сегодняшнем убийстве отсутствовала необходимость. Он собирался заговорить охранника, показать ему удостоверение страхового агента, однако потом… потом им овладел инстинкт. Хищник перестает быть хищником, если не охотится. Всевышний создал Дарвина, склонного получать удовольствие от убийства, и Дарвин не мог позволить себе усомниться в мудрости Создателя. Он улыбнулся подобной святотатственной мысли.

Убрав в карман сканер, ассасин помахал на прощание охраннику со сломанной шеей. Машина стояла недалеко. Он направился к ней под непрерывный писк прибора слежения. Высокочастотный передатчик, установленный на автомобиле Сары, работал идеально. Дарвин все отлично рассчитал. Успел поставить «жучок» и вернуться в будку до появления Раккима. Он сел за руль и завел двигатель. Учитывая обстоятельства, все складывалось крайне удачно.

29

После ночного намаза

Сара обернулась, высматривая в темноте чужую машину.

— Он там. Диапазон его прибора не может превышать четырех-пяти миль. Иначе падает эффективность. — Ракким следил за дорогой, бегущей навстречу через коридор света, порожденного фарами. Он понимал ее тревогу. — «Жучок» дает нам преимущество, мы знаем, что он едет за нами. А главное, он последует за нами туда, куда захотим мы.

— Ты уверен, что нас преследует человек, убивший Мириам?

Ракким пожал плечами:

— «Черные халаты» не применяют такую сложную технику, а охотникам нет нужды метить твой автомобиль. Они бы просто схватили тебя в доме. Нет, он явно хочет выяснить, что ты задумала, а не убить тебя. По крайней мере, сейчас. Он не намерен тебя задерживать. Его интересует, куда ты ездишь, с кем встречаешься. Именно поэтому он убил Мириам и Терри с женой таким зверским способом. Чтобы ты о нем узнала. Чтобы напугать тебя. Заставить совершить ошибку.

— Он и добился своей цели. Я совершила ошибку, вернувшись в дом Мириам.

Они неслись сквозь дождь в сторону пустошей у подножия Каскадных гор, к лабиринту узких лесных дорог. Обычно маршрутом пользовались контрабандисты и незаконные рубщики леса, а для приезжих из других штатов, оказавшихся здесь по ошибке, дорога представляла собой немалую опасность. Ракким уже заскакивал сюда на прошлой неделе, однако сейчас намеревался углубиться в лес еще дальше. Территория вне закона. Последнее пристанище для сумасшедших, неудачников и затаивших обиду мятежников. Для отъявленных негодяев. Раскинувшаяся всего в сорока милях от столицы, данная территория не значилась на официальных картах и находилась вне досягаемости закона или Аллаха.

— Нас преследует один человек? Все это сделал один человек?! Мне казалось, такое невозможно.

— Это ассасин. Они всегда работают в одиночку.

— Как ты.

Ракким искоса взглянул на нее и снова сосредоточил внимание на дороге.

— Я просто хотела сказать, что если он один, то почему мы убегаем?

— Я бы не хотел с ним драться даже один на один, если ты имеешь в виду это.

— Поняла.

— Я собираюсь его перехитрить.

— Я же говорю, поняла.

— Ты разочарована. Краса воителей ислама отказывается от поединка. Это может поколебать твою веру. Если хочешь, я могу позвонить Рыжебородому. Попросить его прислать подкрепление.

Сара придвинулась к нему совсем близко, и Ракким ощутил ее теплое дыхание.

— Просто убей его.

Он улыбнулся.

— Молодец. — Но ограничиться лишь похвалой у него не вышло. — Ты должна была связаться со мной. Должна была сказать, что тебе необходимо исчезнуть. Неужели не могла сообразить, что я все равно обо всем узнаю.

— Я дала слово. — Несколько секунд тишину в салоне нарушал только шум дождя и скрип дворников. — Рыжебородый рассказал тебе о Старейшем? Благодаря этому ты узнал, над чем я работаю?

— Рыжебородый скорее поделится левым предсердием, чем информацией. Я в нем не нуждаюсь. — Ракким свернул на другую дорогу, среди сосен и кедров, и машина запрыгала по изрытому пробивающимися корнями асфальту. — Стоит только открыть секрет, и он станет известен всем. Это невозможно остановить, можно только убить всех, кто даже отдаленно с ним связан.

— Ты винишь меня в смерти Мириам? В этом нет необходимости. Я уже сделала это.

— Вины хватит на всех.

Шоссе круто изогнулось. Лучи фар скользнули по остову сгоревшего грузовика на дне низины. Ракким расслабил руки, вращая баранку одними пальцами. Амортизаторы никуда не годились, подвеска оказалась совсем убитой — он едва удерживал машину на дороге.

Сара попыталась включить печку. Та не работала, как и обдуватель лобового стекла.

Ракким протер стекло ладонью, посмотрел в зеркало заднего вида, бросил взгляд на Сару.

— Меня удивляет, что он не установил устройство слежения в часы, которые тебе подарил.

— Установил. Я попросила одного знакомого техника в Зоне их проверить. Он нашел микрочип. Сказал, его сделали в России. Дал мне за него тысячу долларов. Рыжебородый, ясное дело, не мог не догадаться, но ничего по этому поводу не сказал.

— Я отдал память из твоего компьютера своему специалисту. Ему удалось извлечь фрагменты твоей книги, прежде чем программа самоуничтожения полностью все стерла.

Сара смотрела в окно.

— Я знаю, что ты считаешь нападение сионистов чудовищной исторической аферой, не могу не восхищаться твоим умом и смелостью, но тем не менее считаю, что ты ошибаешься.

— Тогда почему этот убийца преследует нас?

— А почему «черные халаты» послали за тобой охотников? У Рыжебородого много врагов, а ты — козырная карта в переговорах. Старейший — всего лишь еще один игрок.

— Возможно, ты прав. — Сара смотрела прямо перед собой. — Я просто хочу просмотреть дневники до конца. Мне лишь частично удалось изучить интересующие меня записи. С твоей помощью…

— Я могу вывезти тебя в Канаду. — Ракким внимательно смотрел на дорогу. — Мы можем сменить автомобиль и удрать от ассасина. Через четыре-пять дней, в зависимости от дороги и патрульных…

— Не говори ерунды.

Ракким бросил на нее взгляд и снова сосредоточился на дороге.

— Ты нисколько не изменилась с момента первой нашей встречи. Даже в шесть лет была смутьянкой.

Сара положила руку ему на колено.

— Давай вернемся за дневниками. Ты знаешь, как я люблю читать в постели.

У Раккима перехватило дыхание от смелости ее прикосновения. Пытаясь скрыть охватившее его возбуждение, он еще раз посмотрел в зеркало заднего вида.

— Сначала решим самую насущную проблему.

Несмотря на ее браваду, он видел в тусклом свете приборной панели, как осунулось лицо девушки, с каким напряжением она всматривалась в темноту. Сара никогда не бывала в этой местности. Да и вообще мало кто из горожан. Даже полиция предпочитала объезжать район стороной.

В последний раз они встречались всего пару месяцев назад, однако теперь Сара выглядела значительно старше. Не только усталость обвела ее глаза темными кругами. Теперь она понимала, какие чудовища притаились в темноте совсем рядом с уютным любимым домом. Для подобной личности, отличавшейся логичностью мышления и твердостью духа, осознание того, насколько изолированной и привилегированной была ее прошлая жизнь, могло стать настоящим ударом. Подобное часто происходит с теми, кому случается найти близкую подругу убитой. Или с теми, кому пришлось лишить человека жизни, прекрасно понимая необходимость поступить так не единожды, причем во второй раз все наверняка пройдет значительно легче. Да, пережить подобное сродни истинному пробуждению. Она училась жить. Если им удастся остаться в живых, Сара будет относиться ко всему гораздо проще.

— Почему ты останавливаешься?

Машина замерла на середине дороги. Ракким выключил фары, но двигатель глушить не стал.

— Если мы не едем в Канаду, значит, должны убить ассасина.

Только обломки бетонной стены остались от указателя, когда-то извещавшего путешественников о въезде в поселок «Зеленый вереск» — один из многих загородных участков, выделенных под строительство жилья для рабочих Сиэтла. «Доступное мусульманское жилье в неиспорченном мусульманском районе». Все закончилось крахом и для «Зеленого вереска», и для других загородных поселений. Модернов не устраивали долгие поездки в город, пугали окрестные дремучие леса и постоянно растущее беззаконие. Поселки постепенно превращались в руины, витражные окна выбили вандалы, печные трубы обвалились, а слой мха, покрывавшего стены, вполне годился для набивания подушек. Постепенно сюда переселились сквоттеры, совершенно спокойно относившиеся к отсутствию электричества. Они бы и сами с готовностью перерезали линии электропередач и взорвали водопровод, пребывай коммуникации в рабочем состоянии. Подъездную дорогу перегородил завал из упавших деревьев. «Зеленый вереск» существовал лишь на бумагах, уже много лет погребенных в архиве.

— Не нравится мне это место, — заметила Сара.

Ракким дважды мигнул фарами. Немного подождал и мигнул еще раз.

— Нужно уезжать. — Сара встревоженно заозиралась. — Убийца… он догонит нас.

— Нет, он остановился одновременно с нами. Ассасин не собирается нас догонять. Не хочет, чтобы мы догадались о том, что он следит за нами. Он предпочитает оставаться там, где есть, прятаться в темноте. Ему, конечно, доставляет удовольствие находиться недалеко от нас, но все равно приходится соблюдать определенную дистанцию. Он полагает, что при любом раскладе наши жизни в его руках. Это его опьяняет. Доставляет наслаждение куда более яркое, нежели секс. Он думает, будто мы остановились не потому, что обнаружили слежку, а просто из соображений осторожности. Он уважает нас за это. Подозрения возникнут только в том случае, если мы начнем действовать слишком неосмотрительно. Он любит играть. Чем дольше длится игра, тем большее наслаждение он испытает, убив нас в финале.

— Ты говоришь так, словно читаешь его мысли.

Ракким погладил ее по плечу, уловив сквозь тонкий свитер мелкую дрожь. Он не винил ее за неспособность совладать со страхом. Голова ассасина заполнена битым стеклом и истерзанными животными. Бывший фидаин внимательно оглядел заросли по обеим сторонам дороги. Опустил до половины боковое стекло. В салон ворвался шум дождя, запах влажной земли и кедра. Запах жизни.

— Это он сидел в будке охранника, когда мы проезжали мимо. Я надеялся рассмотреть его, но он…

— Я разговаривала с охранником, мне он не показался…

— Охранник, с которым ты разговаривала, убит. А мне проехать разрешил уже ассасин. Я слишком спешил и не обратил на него внимания, но, когда ты обнаружила «жучок», сразу вспомнил и лицо, укрытое газетой, и то, с какой странной легкостью он меня пропустил. Я бы протаранил будку, не окружай ее бетонный барьер.

— Зачем ассасину убивать охранника? Какой в этом смысл?

Ракким печально улыбнулся. Несмотря на все, произошедшее с ней за последнюю неделю, она все еще не понимала, с кем столкнулась.

— Я сейчас вернусь. — Он открыл дверь, но свет в салоне не включился — бывший фидаин заранее вывернул лампочку. — Они пришли.

— Кто? — И тут Сара увидела. Трое мужчин возникли из пелены ночного дождя с безмолвием призраков. Фантомы в промокших суконных одеяниях, с длинными спутанными волосами и бородами. Привидения, вооруженные топорами и мачете.

Ракким показал им пустые руки и выбрался из машины.

30

После ночного намаза

— Я должен ехать с тобой.

— Ты нужен мне здесь, — возразил Джеймс. Брат подчеркнуто неторопливо укладывал в спортивную сумку папки с последними донесениями. — Я хочу, чтобы ты присмотрел за Кэтрин и Сарой.

— Лучший способ защитить их — обеспечить безопасность тебе. — Рыжебородый попытался встряхнуть его, заставить понять. — Чикаго опасен…

— Опасность может подстерегать повсюду.

Джеймс уложил рацию, противоаллергические таблетки и потрепанный том Священного Корана. Яркие солнечные лучи, врываясь сквозь пуленепробиваемые стекла в кабинет на втором этаже виллы Рыжебородого, заливали светом волнистую, невероятно зеленую лужайку под окнами. Брат застегнул молнию сумки.

В синем спортивном костюме он выглядел так же, как и на пьедестале почета в Пекине, где ему вручили золотую медаль чемпиона Олимпийских игр и где Джеймс прямо перед камерой засвидетельствовал обретение им истинной веры. Он входил в число первых из значительных личностей, принявших ислам. С густыми светло-русыми волосами и острой бородкой, мягкой, словно у юноши, он разительно отличался от младшего брата. Глядя на него, Рыжебородый иногда с трудом верил в собственное с ним родство. Грузный, с чрезмерно развитой мускулатурой и жесткой бородой, он ощущал себя гадким утенком по сравнению с красавцем Джеймсом. Брат, правда, никогда его таковым не считал, и за это Рыжебородый любил старшего еще сильнее.

Он перебирал спрятанные в кармане четки. Янтарные бусинки глухо пощелкивали через ткань одежды. Рыжебородый пытался вспомнить нечто важное. Какая-то деталь сверлила сознание, не давая успокоиться. Он перебирал четки, надеясь вызвать в себе нужную ассоциацию.

— Почему такой печальный вид, брат? — поинтересовался Джеймс. — Ты становишься похожим на изнуренного жителя Библейского пояса. — Он улыбнулся. — Надеюсь, ты не решил вернуться в древнюю веру?

Рыжебородый поморщился. Он не обладал чувством юмора брата. Или его обаянием. Мало кто мог соперничать с ним в подобных вещах. Джеймс Дуган занимал пост директора службы государственной безопасности, однако все знали его не только как шефа разведки, но и как выдающегося политика. Он входил в число умеренных мусульман, сочетая добропорядочность со здоровым прагматизмом. В стране, охваченной хаосом после недавней катастрофы, президент именно ему предложил возглавить главное силовое ведомство. Назначение вызвало крайнее недовольство фундаменталистов, однако, благодаря остроумию и популярности Джеймса, а также его умению искусно оперировать средствами массовой информации, они остались ни с чем. Одержав победу над оппонентами, новый директор назначил брата на должность собственного заместителя. Рыжебородый энергично взялся за работу. В отличие от Джеймса он обладал необходимой наблюдательностью, жестокостью гризли и, если того требовали обстоятельства, мог солгать самому Аллаху.

Через два года после окончания гражданской войны, увенчавшейся заключением договора о прекращении огня, они могли праздновать победу. Служба государственной безопасности сумела предотвратить серьезные террористические акты и вынудила остатки христианского подполья бежать в Библейский пояс. Правительство значительно урезало гражданские свободы, однако после неразберихи, воцарившейся в результате перехода от одного режима к другому, организованного протеста не последовало. Возмутились только фундаменталисты. Ультраправое духовенство призывало к отставке Джеймса, поскольку тот не разрешал забивать неверных камнями, считал братьев новообращенными только номинально, не проявлял должного уважения к догматам веры и снисходительно относился к греху.

Как-то раз Рыжебородый предложил брату нанести ответный удар, но Джеймс отговорил его от активных действий. По его словам, правительство рисковало не пережить внутренние распри. Кроме того, директор СГБ считал необходимым поберечь силы на случай действительно опасной ситуации. Им следовало научиться проявлять выдержку. А затем, вероятно снедаемый чувством неловкости за необходимость читать нотации, Джеймс снял с руки отцовские часы и протянул Рыжебородому. Тот пытался возражать, но старший поцеловал его в обе щеки и заверил, что он — единственный человек, которого Аллах осчастливил, наградив столь преданным и любящим братом.

— Томас, ты постоянно смотришь на часы. У нас еще есть несколько минут?

Рыжебородый кивнул, лишившись дара речи. Цифры на циферблате казались знакомыми, стрелки двигались по кругу, но он, как ни старался, не мог определить время.

— Сенатор Симпсон клянется, что заручился необходимой поддержкой. Теперь мы сумеем отклонить последнюю поправку сторонников жесткой линии, — улыбнулся Джеймс. — Отличная работа. Благодаря тебе «черные халаты» были так заняты внутренними распрями, что не нашли времени поучаствовать в дебатах.

— У нас есть еще одна проблема. Замолчал один из моих агентов в Сан-Франциско. — Рыжебородый задумчиво нахмурился. — Он заметил… странную активность в своем секторе. Это не может не настораживать, учитывая приближающийся Рамадан.

Джеймс оказался рядом. Он умел двигаться с неимоверной быстротой. Казалось, глава СГБ мгновенно переместился из одного угла кабинета в другой. Еще один суфийский трюк, недоступный младшему брату.

— Мормоны? Или непримиримые?

Рыжебородый покачал головой.

— Это меня и беспокоит. Активность, по внешним проявлениям, не связана ни с одной из групп, известных нам. Совершенно незнакомый почерк. Агент сообщил, что собирается активизировать наблюдение, и с тех пор — ничего. Прошло уже три дня. Когда мы связывались в последний раз, он показался мне сильно встревоженным. Даже испуганным. А ведь он не из тех, кого легко напугать.

— Оперативные сотрудники всегда испытывают тревогу, а лучшие из них еще и страх. — Джеймс снова улыбнулся, но Рыжебородый слишком хорошо знал брата, чтобы поверить в искренность улыбки. Директор службы безопасности задумчиво подергал себя за усы. — У тебя есть имя? Возможная цель?

Младший брат покачал головой.

— Мой человек не до конца был уверен в существовании угрозы. Просто сообщил, что заметил слишком много странных совпадений. Случайные смерти, исчезновения, внезапный уход в отставку или срочный переезд. И ни один из известных нам игроков не получает никакой выгоды от этих событий. Меня это тревожит, как пустой стул на званом ужине. Вынуждает задуматься не об очевидном, а о том, что скрыто. К сожалению, больше мне сообщить нечего.

Джеймс рассеянно кивнул.

Рыжебородый пристально посмотрел на брата.

— Что происходит?

На письменном столе затрещало переговорное устройство.

«Господин директор? Мы заканчиваем проверку вашей машины».

Джеймс сквозь зеркальное стекло взглянул на припаркованный возле здания бронированный лимузин. Один из сотрудников службы безопасности осматривал ходовую часть, испачкав форму в дорожной грязи. Второй медленно обходил автомобиль, держа на поводке немецкую овчарку.

Рыжебородый подошел к брату.

— Ты знаешь, что появился новый игрок.

Джеймс оперся о подоконник.

— Он не новый, и участие в игре принимает уже давно. Очень давно.

— Почему ты не сказал мне о нем?

Брат повернулся к нему.

— Томас, у меня были только подозрения, но теперь появились доказательства. Неопровержимые доказательства. Вот только действовать мы пока не можем. Должны проявлять осторожность. Начнем, когда я вернусь из Чикаго.

«Господин директор, ваша машина готова».

— Проверьте еще раз, — рявкнул Рыжебородый в микрофон, не спуская глаз с брата. Они стояли у окна и наблюдали, как охранник с собакой еще раз обследуют машину. В голове шумело, словно череп превратился в осиное гнездо. Если бы он мог вспомнить…

— Кто наш враг, Джеймс?

— Поговорим, когда вернусь. Поверь, я расскажу тебе все, что знаю.

Рыжебородый прикусил губу.

— Как пожелаешь, директор.

— Я вынужден держать все в секрете даже от тебя. Думал, у нас больше времени. — Джеймс сжал массивное плечо Рыжебородого. — Ты поймешь и одобришь мою осторожность, когда познакомишься с информацией, что мне удалось добыть. Мы должны действовать очень аккуратно.

— Тогда оставайся здесь. Мы можем начать…

Брат покачал головой.

— В Чикаго я встречаюсь с президентом. Должен поговорить с ним лично. — Он выглядел так, словно испытывал сильную боль. — Прости меня, Томас.

— Я провожу тебя в аэропорт.

Джеймс взял спортивную сумку.

— Ты бы не мог поехать в больницу вместе с Кэтрин?

— Я думал, Сару выписывают сегодня.

— Проклятое воспаление легких… у нее рецидив. Врачи хотят подержать ее еще несколько дней. Охрана в больнице выставлена, но Кэтрин будет не хватать близкого человека.

Рыжебородый заставил себя улыбнуться.

— С каких пор Кэтрин считает меня близким человеком?

— Томас, позаботься о них ради меня. — Джеймс коснулся переговорного устройства. — Выхожу из дома. — Он набрал номер на сотовом телефоне. — Начали.

Из дверей виллы появился его двойник и сел в лимузин, закрыв лицо бурнусом.

Распахнулись ворота. Братья провожали взглядом бронированный автомобиль, все быстрее уносившийся по извилистой подъездной дороге. Вскоре он окончательно пропал из виду, однако директор с заместителем продолжали стоять у окна, словно ожидая увидеть крошечную оранжевую вспышку и услышать грохот далекого взрыва.

— Продуктовый фургон ждет у погрузочной площадки, — произнес наконец Рыжебородый. — Мой личный телохранитель Миллер проводит тебя до аэропорта.

Джеймс повесил спортивную сумку на плечо и мгновенно заторопился.

Кто-то тихонько постучал в дверь. Раз и еще два.

Заместитель директора посмотрел в глазок, затем открыл.

Миллер, одетый в белоснежную спецовку, какие носят водители и грузчики, доставляющие продукты, шагнул в кабинет, хотя ему полагалось оставаться в коридоре. И тогда Рыжебородый все понял. Телохранитель прошел мимо него.

— Позвольте помочь вам, господин директор. — Он запустил руку под полу безукоризненно чистой рабочей куртки.

Джеймс шарил рукой по дивану.

— Где-то оставил очки.

Рыжебородый попытался пошевелиться, но его тело вдруг уподобилось бетонной статуе.

Грохот выстрелов сотряс кабинет, выдернув его из состояния оцепенения. Он бросился на Миллера, и его могучее тело приглушило звук новых выстрелов. Телохранитель, работавший на него с самого первого дня службы, злобно оскалился. Перед глазами мелькали образы прощальной церемонии. Купол Капитолия, гроб с телом Джеймса, Сара, стоящая рядом. Но где же Кэтрин?

— Хозяин передает тебе привет… — прохрипел Миллер.

Рыжебородый стиснул его запястье, и пуля ушла в стену. Убийца крутанулся, пытаясь вырваться, затем снова нажал на спуск. Жар вспышки проник сквозь одежду. Хрустнуло сломанное запястье. Пистолет мягко шлепнулся на ковер.

Рыжебородый схватил Миллера за горло. Тренер всегда пенял ему на слабые колени, из-за них он даже лишился титула чемпиона, но руки всегда отличались неимоверной силой. Телохранитель отчаянно сопротивлялся, однако младший брат директора, невзирая на боль и головокружение от полученных ран, медленно стискивал шею противника.

— Томас, — слабо окликнул Джеймс. — Не убивай. Нужно его допросить.

Глаза Миллера потускнели. Убийца бессильно свесил руки, тело задрожало, но Рыжебородый не ослабил хватку.

— Томас, — прохрипел Джеймс.

Рыжебородый бросил телохранителя на пол.

Кто-то молотил кулаками в дверь кабинета.

Он стиснул брата в объятиях. От спортивного костюма пахло дымом, синий нейлон оплавился вокруг входных отверстий. Крови не было. Ни капли.

— Не шевелись, — всхлипнул Рыжебородый. — Все будет в порядке.

Джеймс похлопал его по щеке.

— Томас… кто бы мог подумать, что ты окажешься оптимистом?


Он рыдал, положив голову на стол. Прикосновение Ангелины вырвало его из плена горьких воспоминаний. Рыжебородый прижался к ней лицом, а она гладила его по голове.

— Я не смог спасти его. Не смог спасти родного брата.

— Позволь проводить тебя до постели, — сказала Ангелина. — У тебя жар.

— Я боюсь заснуть.

— Ш-ш-ш-ш. — Она помогла ему встать на ноги.

— Как я могу спасти страну, если не смог спасти родного брата?

Ангелина помогла ему выйти из кабинета. В последнее время такие приступы случались все чаще. Он бредил, измученный кошмарами и терзаемый сомнениями.

— Если б Джеймс был рядом, он бы подсказал, как нужно поступить. У Джеймса были союзники… у Джеймса были друзья. А я могу доверять только тебе. — Он пошатнулся, и Ангелина едва не рухнула под его весом. — Ракким… я так рассчитывал на него, а он стал фидаином.

— Ты сам прогнал его, — сказала Ангелина.

— В тот день должен был погибнуть я, а не Джеймс.

— Ты Всевышний? — спросила Ангелина. — А если нет, то не смей сомневаться в мудрости Его решений.

Рыжебородый вырвался из ее объятий. Разве она его жена, чтобы разговаривать с ним таким тоном? Волоча ноги, побрел дальше. От усталости и перенапряжения по всему телу разлилась боль. Он почти не спал в течение последних недель, а если и спал, то беспокойно. Слишком тяжелое бремя для одного человека. Ангелина права, он сам прогнал Раккима. И Сару тоже вынудил уйти из дома. Единственного ребенка родного брата. И сына, хоть и не унаследовавшего его крови. Они ушли. Ангелина права. Она всегда права.

Слегка покачиваясь, Рыжебородый по коридору добрался до спальни. Свет зажигать не стал. Темнота холодила обжигающе горячую кожу. Скинул с себя халат, бросил на пол. Кровать застонала под его весом, словно мачта парусника. Он хотел лишь закрыть глаза, и больше ничего. Ему не нужен сон. Не нужны сновидения. Достаточно просто закрыть глаза. Хоть на несколько секунд.

Ему становилось все труднее производить впечатление сильного человека. Постоянно выглядеть уверенным и решительным. У Рыжебородого застучали зубы, и он закутался в одеяло. Весь мир рухнет для него при первом же признаке его слабости. Союзники мгновенно станут бывшими и набросятся, как на добычу. Старейший давно ждал этого момента. Ждал с присущим ему терпением. Где он набрался такого терпения? Нечистая сила, а не вера позволяла Старейшему оставаться в тени. Позволяла добиться успеха. Президент тяжело болен. Рыжебородый сам видел медицинское заключение. Когда президент умрет…

Дверь в спальню открылась. Ангелина присела на угол кровати и положила ему на лоб влажное полотенце.

Рыжебородый прикрыл наготу простыней.

— Я не нуждаюсь в няньках…

Ангелина шлепнула его по руке, когда он попытался убрать компресс.

— Ты весь горишь.

— Просто нужно отдохнуть. Оставь меня, женщина.

— Если жар не ослабнет к полуденному намазу, я позвоню твоему врачу.

Рыжебородый прогнал ее взмахом руки. Подождал, когда за ней закроется дверь, хотел стянуть полотенце, но передумал. Прохлада помогала. Пусть глаза отдохнут. Пусть восстановятся силы. Нужно поспать. Сон успокоит, приведет в порядок бурлившие в голове мысли. Если бы рядом был Джеймс. Но он погиб двадцать пять лет назад. Рыжебородый замотал головой на подушке, чувствуя, как темнота подступает все ближе. Обычно во время пробуждения все его мысли вертелись вокруг Старейшего, однако в подобные редкие моменты, погружаясь в сон, он думал о Джеймсе и Кэтрин. Он лишился обоих.

Кэтрин… Рыжебородый никогда не произносил ее имени вслух. Однако, закрывая глаза, часто видел ее лицо. Прости меня, брат, за нечестивые помыслы. За непристойные желания. Он скрывал их от брата, но не мог скрыть от Кэтрин. Она их чувствовала. Наверняка чувствовала. Бросить дочь… сбежать, не сказав ни слова, лишь узнав о смерти Джеймса. Она была исключительной женщиной, если так трепетно относилась к доброму имени брата. Прости меня, Джеймс.

31

Перед утренним намазом

Ракким вернулся в машину промокшим до нитки.

— У тебя есть выбор. — С его бороды упала капля.

Сара посмотрела в окно. Машину окружали мужчины с топорами и Дубинами на плечах.

— Можешь остаться здесь, со сквоттерами…

— Нет.

Ракким поднял руку.

— Они — мои должники. Ты будешь в полной безопасности. Если мой план увенчается успехом, я вернусь за тобой. Если нет, они отвезут тебя в город.

— Почему ты не попросишь их помочь тебе против ассасина?

— Это — моя обязанность.

Глаза Сары сверкнули в тусклом красном свете приборной панели.

— И моя.

Ракким завел двигатель. Включил фары. Окружавшие машину люди растворились в темноте.

— Что ты задумал? Мы будем действовать вместе.

Бывший фидаин следил за дорогой. Дождь усилился, ему пришлось снизить скорость до тридцати пяти миль. Он резко свернул на однополосную дорогу. Ни на одной из карт она не значилась. Молния ударила в скалу у подножия ближайшей горы, осветив разбитую колею подобно фотовспышке.

— Когда-нибудь слышала об оборотнях?

— Знаю о них по фильмам ужасов, которые снимали до Перехода. Полнолуние, шерсть и клыки…

— Я имею в виду других. Те оборотни были плодом воображения. А я имею в виду реальных. — Лучи фар не справлялись с темнотой, а дворники не успевали сметать потоки воды с лобового стекла. — Оборотнями сквоттеры называют обитающих здесь неподалеку ребят. Банды наркоманов, насильников и убийц-маньяков… Очень злобные и жестокие.

— Почему я никогда не слышала о них?

— Об их существовании мало кто знает. Всего неделю назад я тоже считал нападение сионистов историческим фактом.

— Почему правительство не посылает сюда армию, чтобы их уничтожить? Сквоттеры не представляют для общества угрозы, а эти оборотни…

— Правительство использует оборотней. Оглядись. Видишь на этой дороге добропорядочных мусульман? Или католиков? Это — зона свободного огня. Этой дорогой пользуются только контрабандисты, чтобы попасть в столицу, а также евреи и вероотступники, чтобы выбраться из нее. Оборотни перехватывают их и грабят машины. За оставшихся в живых они требуют выкуп или передают их «черным халатам». — Его пальцы сжали руль. — А иногда не утруждают себя даже этим.

— А мы что здесь делаем?

— Чтобы не привлекать внимания посторонних, оборотни все время кочуют. Сквоттеры сообщили мне, что сейчас их логово находится в десяти милях отсюда, на этой дороге.

Ветер раскачивал деревья. Их ветви царапали крышу и двери машины.

— Ты хочешь, чтобы оборотни убили ассасина?

— Что-то в этом роде.

— А нас они не убьют? Ты сможешь с ними договориться?

Ракким рассмеялся:

— Нет. С ними нельзя договориться. Но я знаю, как их можно использовать. — Вода все еще стекала с его волос. Он вытер лицо ладонью. — В прошлом году я помогал одной семье сбежать в Канаду. Мусульманская семья, двое детей, девочка восьми лет и мальчик — пятнадцати. Сын был гомосексуалистом. Никого это не касалось… но у них был один сосед. Может, они постригали лужайку недостаточно коротко или дочка любила слушать музыку. Как бы то ни было, сосед нанес визит местному имаму. Семья не стала дожидаться приговора. — Он вильнул влево, одно колесо попало в выбоину, от удара у обоих лязгнули зубы. Ракким снизил скорость. Если сейчас пробить колесо… Сара внимательно смотрела на него. — Я вел машину. Стояла осень, снег еще не выпал и дороги были чистые. Предполагалось управиться за три ночи. Времени хватало, чтобы проехать через Вашингтон и попасть в Канаду. Я знал один перевал, где пограничники каждый вечер расходились по домам ужинать. Погода была идеальной. Ясная ночь. Луна в первой четверти, мне почти не приходилось включать фары. На лесной дороге, которой я обычно пользовался, произошла авария, стояло много карет «скорой помощи» и полицейских машин с включенными «мигалками». Не исключалась ловушка. Полиция иногда инсценирует аварию, чтобы устроить ловушку контрабандистам… поэтому я поехал по другому маршруту. — Он снова вытер лицо. — И мы попали в ловушку оборотней.

— Ты никогда не рассказывал об этом.

— Оборотни вырыли на дороге яму. Покрыли ее тонким листом пластика и посыпали гравием. Я ехал быстрее, чем следовало… радовался лунному свету, пытался наверстать упущенное время. — Ракким посмотрел на спидометр. Сквоттеры сообщили, где примерно находился лагерь оборотней, но он не знал, насколько точна информация. — Машина попала в яму на скорости сорок пять миль в час, лишилась переднего моста и закувыркалась. Потом упала на крышу в кювет. Все кричали. Пострадали буквально все… восьмилетняя дочь потеряла сознание. Когда я повытаскивал их из машины, нас окружили оборотни.

Сара погладила его по шее.

— Что было дальше?

Ракким протер запотевшее стекло ладонью.

— Об этом и вспоминать-то не хочется, не то что говорить..

— Попробуй.

— Когда машина перевернулась, я ударился головой, повредил колено, но у меня был нож. — Ракким едва слышал свой собственный голос. — У них были фонари, биты, обернутые колючей проволокой, ломы… А у одного жирного, заросшего шерстью ублюдка в руках оказалась клюшка для гольфа. Не помню, как раньше такие называли. Кажется, драйверами. Так вот, у него в руках был титановый драйвер. Дорогая вещь. Вероятно, отобрал у заблудившегося богатого туриста, а может, даже этой самой клюшкой забил хозяина до смерти. Он так гадко ухмылялся. Хотел ударить меня по голове, но не попал. Их собралось не меньше двадцати, все кричали и пели, весело пели, словно затеяли вечеринку и ждали только нас. — Он снова без всякой необходимости протер лобовое стекло. — Я быстро убил двоих. Перерезал горло, чтобы получилось как можно больше крови. Думал, это заставит их отступить. — Он покачал головой. — Вид крови их только раззадорил. Я уводил семью в лес, стараясь прикрывать фланги, но отец нес на руках бесчувственную дочь, часто спотыкался и падал. В лесу становилось темно, а у него были глаза горожанина. Каждый раз, когда оборотни набрасывались на нас, я убивал нескольких, но их оставалось еще слишком много. Они не имели боевой подготовки, но хорошо знали местность. Знаешь, они ведь все маньяки. Раскрашенные и дико завывающие. Мне казалось, они вот-вот опустятся на четвереньки. Я чувствовал страх. Контролировал его, конечно, но чувствовал во рту его привкус.

Сара принялась массировать перенапряженные мышцы шеи.

Ракким безрадостно улыбнулся.

— Видела бы ты мать — добропорядочную мусульманку, совершавшую намаз пять раз в день и откладывавшую деньги на хадж с пяти лет. Это добрая мать убила одного из оборотней, тощего придурка в косичках, проломила ему голову камнем, даже не моргнув. Хвала Аллаху милостивому.

— Только Аллах оберегает нас от людского зла, — повторила по памяти Сара.

Ракким покачал головой.

— Я нашел звериную тропу, настолько незаметную, что я сам едва рассмотрел ее, но другого пути не было. Я велел отцу уводить семью и не оглядываться. Сказал, что останусь здесь и буду убивать оборотней по одному. Я приказал ему убегать, но он едва дышал, а из носа на волосы девочки текла кровь. В лунном свете она казалась черной как нефть. — Он ощутил прикосновение Сары, словно она проникла в его тело. — Я велел им уходить, а он передал мне девочку и побежал по кустам. Умышленно шумел, ломал ветви, кричал… и оборотни бросились за ним. Он спас нас. Робкий мужчина, с большим животом, в очках, увел от нас убийц. Я прижал его дочь к груди и бросился бегом по тропе, вместе с ее матерью и братом. Мы не остановились, даже когда услышали крик ее отца. — Он посмотрел на Сару. — Вот что было дальше.

Она поцеловала его в щеку.

— Я люблю тебя.

— Я пообещал им, что вывезу их в Канаду. Сказал, что защищу.

— Где они сейчас?

— Девочка… умерла у меня на руках. Ее мать и брата я привел в «Зеленый вереск», оставил у сквоттеров. Приехал за ними через неделю, но они отказались уходить. Сквоттеры приняли их. Признали желанными гостями. Оба похоронены здесь, рядом с девочкой.

Он проехал еще примерно милю, прежде чем Сара заговорила:

— Ты собираешься заманить ассасина в одну из ловушек оборотней. Задумал это еще в доме Мириам. Именно поэтому ты не стал снимать «жучка» с машины.

Ракким кивнул. Он любил эту умную девушку.

— Почему в ловушку должен попасться он, а не мы?

Бывший фидаин нажал на сцепление, позволив машине остановиться. Выключил фары. Ветер немилосердно раскачивал деревья, срывая с них мертвые листья. Дорога шла вниз, прямо через их корни. Идеальное место для ловушки — любой водитель постарается быстрее миновать густой лес и повысит скорость, используя уклон дороги…

— О, — произнесла Сара слабым голосом. — Все понятно.

Ракким вылез из машины.

— Садись за руль, если что-нибудь случится… Если у меня ничего не выйдет…

— Все выйдет.

Капли стекали по его лицу.

— Если я попаду в засаду, съезжай на обочину и гони вперед. Не останавливайся, чтобы подождать меня или ради чего-нибудь еще. Возвращайся на ранчо Джил. Я найду тебя.

— Мне не страшно. — Она явно солгала, но сама попытка подбодрить его Раккима весьма порадовала. Сара села за руль. — Разбомбить священный город, обвинить во всем евреев… Старейший обречен. Именно поэтому его планы были сорваны. Мы — орудие в руках Всевышнего. Аллах всемогущ. Он не допустит нашего провала.

Ракким поцеловал ее в губы, наслаждаясь их теплом.

— Как скажешь.

Сара потянулась к нему, но он убежал вперед по дороге. Ветер усилился, прижимая мокрую одежду к телу, но как приятно оказаться в лесу, ощущать живой холод, колыхание воздуха. Спустя несколько минут далеко за спиной Ракким услышал хруст гравия. Сара пустила машину накатом, заглушив двигатель и выключив все огни. Он предпочел бы оставить ее на месте, однако оборотни вряд ли патрулировали дорогу всю ночь напролет. Сквоттеры постоянно отражали их нападения, но никто и никогда не нападал на самих оборотней. Тем не менее бывший фидаин внимательно приглядывался к зарослям, держась обочины, а когда в темноте треснула ветка, мгновенно пригнулся и приготовился отразить атаку.

Лишь через милю ему попалась пересекавшая дорогу полоса плотной ткани с торчащими из нее шипами. Ее выкрасили черной матовой краской и мастерски замаскировали — Ракким едва не наступил на нее. Оттащив находку в кусты, он прислушался. Ничего. Закрыв глаза, он немного подождал и снова открыл. Только человек с уровнем подготовки фидаина мог заметить тусклый огонек, мерцающий среди деревьев. Вероятно, фонарь со свечой. Ракким пробежал по дороге еще ярдов двести, но больше никаких ловушек не обнаружил. Оборотни рассчитали все верно — шипы должны пробить колеса машины, в каком бы направлении она ни ехала, а затем автомобиль неминуемо свалится в низину или налетит на дерево.

Он добежал до Сары, велел ей проехать немного вперед и уложил на место полосу. Ракким собрался было сесть за руль, однако девушка молча указала ему на место пассажира. Снаружи из-за шума дождя двигатель работал почти неслышно, в салоне же он тарахтел не хуже шагающего экскаватора. В любой момент из леса могла вывалить толпа завывающих безумцев в расплывающейся под струями дождя боевой раскраске.

— Медленно тронься с места…

Сара вжала в пол педаль газа. Гравий брызнул из-под колес, и машина понеслась вниз по склону. Она включила дальний свет.

— Что ты делаешь?!

— Ты говорил, что ассасин будет останавливаться и трогаться с места одновременно с нами. — Девушка не убирала ноги с педали. — Наверное, лучше будет, если он промчится по шипам на хорошей скорости.

Ракким оглянулся. Идея действительно здравая.

— Только постарайся не вылететь за обочину. — Ему почудилось, будто далеко позади, у поворота на лесную дорогу, мелькнули фары. Как оказалось, темноту всего лишь разорвала очередная вспышка молнии. Тем не менее он продолжил наблюдение.

32

Перед утренним намазом

Дарвин сидел в машине с выключенными фарами, слушал стук дождя по крыше и вспоминал молодого красивого полицейского. Как же тщательно тот мыл ноги, готовясь к намазу. Он, вне всякого сомнения, со всей серьезностью подходил к исполнению священного ритуала. Говорят, хорошему мусульманину надлежит постоянно пребывать в готовности встретить смерть. Если так, то Дарвин выступил для него в роли орудия божественного провидения, реализовал…

От размышлений метафизического характера его оторвал громкий писк. Светодиоды, вмонтированные в очки ночного видения, горели ярче падающих звезд, а писк становился все более пронзительным. Куда спешите, голубки? Дарвин вжал в пол педаль газа. Колеса завизжали, проворачиваясь на мокром асфальте, и машина, оставив след из жженой резины, понеслась по дороге.

Умный ход со стороны Раккима — рвануть с места после пятнадцатиминутной остановки. Почти верный способ сбросить хвост. Если, конечно, у преследователя нет такого прибора слежения. Скорее всего, они догадывались о слежке, тем не менее тактику выбрали верную. Иного он от Раккима и не ожидал. Нынешнее задание содержало одну уникальную особенность — противоборство.

Нельзя сказать, будто все предыдущие задания не несли в себе риска или опасности. Иначе просто быть не могло. Потому Старейший и пользовался его услугами. Как-то раз Дарвин избавил старика от могущественного, но отличавшегося либеральными взглядами аятоллы. Он убил его прямо в мечети, пока тот готовился к утреннему намазу. Идеально точно рассчитал момент для нападения. Телохранители и прислуга стояли у дверей, из-за призывов муэдзина совершенно не различая предсмертных стонов собственного босса. Дарвин улыбнулся. Он вырезал звезду Давида на груди еще живого аятоллы. Тот даже слабо сопротивлялся, но не мог кричать: ассасин заткнул ему рот поросячьим эмбрионом. Подобные творческие штрихи служили предметом особой его гордости. Именно так. Планирование операций представляло собой довольно интересное занятие, однако их исполнение частенько бывало сопряжено с весьма опасными ситуациями… впрочем, именно такие импровизации, имевшие сходство с джазовыми, вызывали у Дарвина наиболее приятные воспоминания.

И когда настанет пора убить Раккима, он позаботится о том, чтобы метод убийства был достойным. Может, имеет смысл отвести какую-нибудь роль этой девушке? Саре. Говорят, дикие голуби никогда не расстаются. Или это всего лишь легенды? Дарвин вел машину кончиками пальцев, не сбрасывая скорость на поворотах и наслаждаясь визгом шин. Многие считали, будто любовь равносильна бессмертию в этом развратном материальном мире. Дарвин их точку зрения не разделял. По его мнению, любовь как раз являлась первым неуверенным шагом к смерти. Своего рода робким прикосновением к холодной бесконечной ночи. Он вел машину, почти не глядя на дорогу, и вспоминал, как Ракким и Сара обнимались в спальне Мириам Уоррик, как нежно касались друг друга перед тем, как грудью встретить опасность и неведение. Ассасин представил их сидящими на дереве подобно голубкам и целующимися. Пусть оставят эту вечную любовь себе. Дарвин предпочитал вечную жизнь.

Он мчался сквозь бурю, не обращая внимания на состояние дороги, его очки превращали кромешную тьму в золотистое свечение. На крутых подъемах и спусках ему приходилось снижать скорость, хотя сигналы теперь раздавались с более высокой частотой — очевидно, Ракким выехал на прямой участок. Наверное, решил использовать его и окончательно оторваться от преследователя. Без всякого сомнения, фидаин далеко не первый раз побывал в здешних краях. Дождь и листья барабанили по ветровому стеклу, но дворники работали идеально. Ему хотелось снять очки и включить фары, но Ракким и Сара, несомненно, следили за тылом. Яркий свет мгновенно бы его выдал. Нет, лучше держать их в неведении. Прибор слежения работал на дистанции до десяти миль. Им все равно не сбежать.

Черный «кадиллак» Дарвина — просторный шикарный седан, вполне соответствующий выбранной им роли агента по продаже недвижимости, помимо всего прочего, имел полный привод, улучшенное рулевое управление и подвеску. На дороге он вел себя как гоночный автомобиль. Возбужденный погоней ассасин несся по скользкому асфальту, ощущая, как капли пота стекают за воротник. Машина налетела на выбоину, однако амортизаторы поглотили удар, и он уловил лишь слабый толчок. Трасса выпрямилась, и «кадиллак» помчался быстрее. Прибор уже издавал писк не так часто — разрыв сокращался. Они не могли выехать за пределы его диапазона. Ему достаточно увидеть задние огни их машины, а затем можно немного отстать.

Дарвин летел в ночи с выключенными фарами и опять вспоминал красивого полицейского. Как тот пытался вскинуть пистолет. Даже в самые последние секунды жизни. Упорство простого человека, осознающего собственный проигрыш, но продолжающего сражаться… подобные проявления характера служили неисчерпаемым источником удивления и восторга, вдохновляли, как северное сияние или евангельская песнь в исполнении Эла Грина. По завершении работы, когда тела, к радости Старейшего, предадут земле, Дарвин посетит могилу Хэнсона. Он вернет значок законному владельцу. Положит его на надгробие вместе с букетом алых роз. Самое большее, что можно сделать.

Машина помчалась вниз по ровному участку со скоростью шестьдесят пять миль в час, когда Дарвин заметил на дороге слабый отблеск. Совсем тусклый. Что это такое, ассасин успел понять сразу, а еще через мгновение оценил замысел Раккима. Он не успевал только отреагировать. Даже не попытался затормозить. Только не на такой скорости. И только не на мокрой грунтовке.

Шипы вспороли все четыре камеры, и сквозь прекрасно изолированный салон «кадиллака» Дарвин услышал похожие на далекий фейерверк хлопки. Бах-бах-бах-бах. Настоящий салют в честь фидаина. Он вцепился в руль, пытаясь управлять мечущейся по дороге машиной. Литые сердечники колес выполняли функцию второй покрышки, но в данной ситуации они не помогли. «Кадиллак» занесло вправо, он вылетел на мягкую, пропитанную дождем обочину и перевернулся. Дарвин расслабился, откинувшись на мягкую спинку. Автомобиль упал на крышу, и удар отозвался резкой болью в шее.

Сработали подушки безопасности. Зажатого между ними человека почти не бросало из стороны в сторону, пока машина, ломая кусты, катилась вниз по склону, но с каждым новым сокрушительным ударом, сопровождаемым треском веток и звоном стекла, сознание Дарвина все более и более затухало. Он успел почти равнодушно подумать, вытечет ли из бака топливо. Примерно такие же устанавливали на военные самолеты. С наружным кожухом из искрозащитного титанового сплава. Но разве могли их создатели предусмотреть абсолютно все возможные ситуации? Успех технического решения зависит от компетентности человека, воспользовавшегося им, и оптимизма инженеров, предложивших тот или иной вариант конструкции. Именно поэтому молодым фидаинам всегда внушали — самой надежной техникой, самым эффективным оружием является хорошо обученный боец. Голый и на снегу.

Дарвин пришел в себя от воплей и грохота. Машину окружили какие-то люди с фонарями и факелами. Много людей. С раскрашенными лицами и зубами, заостренными напильником. Странные личности восторженно молотили по помятому кузову. Он действительно видел их или ему мерещилось? Дарвин снял очки. Машина лежала на боку, немного наклонившись в сторону осыпи. Воздух из подушек безопасности вышел, и те обвисли, словно огромные медузы. Правый глаз заплыл. Шея болела. И колено. Прибор слежения пищал равномерно. Значит, Ракким и Сара снова остановились. Возможно, наблюдали за ним с удобного места. Пикник под дождем. Наслаждайся зрелищем, фидаин. В зеркале заднего вида он увидел, как пришельцы, крича и завывая, пытаются вскрыть ломами багажник. Во рту появился вкус крови. До чего приятно оказаться самым желанным гостем на празднике.

Из темноты выплыл жирный тип с голым торсом. Волосатые сиськи трепыхались как у свиноматки. Он решительно замахнулся клюшкой для гольфа.

Дарвин едва успел прикрыть глаза рукой, когда лобовое стекло разлетелось вдребезги. Пока его выволакивали из машины, он незаметным движением извлек нож и ощутил, как стеклянный клык оставил на спине длинный порез. Ассасин почти ласково загнал лезвие в пупок толстяка, вытащил и снова воткнул, повернув клинок в момент самого глубокого проникновения.

Остальные не обратили внимания на звуки, вырвавшиеся из горла владельца клюшки. Слишком уж увлеченно они пинали гостя по ребрам, орали ему прямо в лицо, пытались сдернуть пиджак и ощупывали карманы в поисках денег. Какой-то сопляк поприветствовал ассасина, ударив фонарем по уху. Дарвин в ответ ткнул его ножом. Еще один толстяк в пропитанной водой армейской куртке врезал ему коленом под живот, и гость поблагодарил радушного хозяина взмахом лезвия сквозь горло. Все новые и новые люди спешили присоединиться к веселью. Высоко подняв над головой светильники, они сбегали вниз по крутому склону. На товарищей, извивавшихся посреди розовых луж вперемешку с шипящими факелами, никто внимания не обращал. Кому не случалось поскользнуться? Раскрашенные безумцы перепрыгивали через тела менее удачливых коллег, с воодушевлением обсуждая сумму предстоящего выкупа.

Некоторые полагают, будто ассасины способны контролировать собственное восприятие времени. Они якобы двигаются слишком быстро либо слишком медленно, в любом случае — за границами привычных человеческих ощущений. Подобные домыслы, конечно, нисколько не соответствуют истине. Их всего-навсего научили определять самый подходящий момент для удара, видеть уязвимую точку, улавливать короткий интервал между вниманием и его отсутствием.

Он позволил хозяевам безжалостно колотить себя. Голова звенела от ударов, а нож танцевал в руке, каждый миг сменяя партнера. Осознавать происходящее раскрашенные стали, лишь увязнув в баррикаде из трупов, воздвигнутой вокруг гостя. Воспользовавшись небольшой передышкой, Дарвин наконец подставил лицо дождю и от души рассмеялся шутке, устроенной ему Раккимом. Восхитительно. Так жестко над ним давно никто не прикалывался.

Ребята недоуменно переглянулись. Они стояли вокруг, заляпанные грязью и кровью, а из спутанных волос и давно не мытых бород торчали застрявшие в них осенние листья. Мертвые листья. Раскрашенные подняли над головами дубины, биты, цепи и ножи. Заорали, изрыгая проклятия, и бросились в атаку.


— Это он? — Заслонив от дождя лицо ладонью, Сара кивнула на далекие мерцающие огоньки. — Оборотни нашли его? — Судя по тону, она решила, будто самое страшное позади.

Ракким задумчиво подбросил снятый с машины «жучок» и зашвырнул в кусты.

— Возможно.

Сара посмотрела на него.

— Ты говорил, что ему не выжить в аварии.

— Взрыва не было. Должен был взорваться топливный бак. Мы бы увидели вспышку, причем достаточно сильную, чтобы от нее, несмотря на дождь, загорелись деревья. — Вниз по склону катилась рассыпь факелов. Останься Ракким один, он бы вернулся и лично удостоверился, погиб ли ассасин в аварии. А если нет, то удалось ли ему пережить встречу с оборотнями. К сожалению, он не мог оставить Сару.

— Давай спустимся и посмотрим, — предложила она. — Что? Почему ты смеешься?

— Я люблю тебя…

Бак наконец взорвался, озарив лес пламенем, поглотившим свет факелов и фонарей. Раккиму почудилось, будто он разглядел взвившиеся в воздух тела.

Через мгновение они услышали грохот. Судя по запозданию звуковой волны, от места аварии их отделяло около четырех миль. Дождь быстро справился с огнем, лишь у двух или трех сосен, росших рядом с местом взрыва, загорелись нижние ветви. Факелы, заметно поредев, рассеялись по склону.

Сара держала его за руку, любуясь пожаром, словно фейерверком на собственной свадьбе.

— Нам нечего здесь больше делать? — Она повернулась к Раккиму. — Ассасин мертв?

Ракким поцеловал ее, наслаждаясь теплом мокрых от дождя, но теплых губ.

— Поехали домой.

33

После утреннего намаза

Бывший фидаин любовался спящей Сарой. Совсем недавно Ракким считал себя навсегда лишившимся этого удовольствия. Ее лицо наполовину скрылось под влажными от пота волнистыми темными волосами. Задернутые шторы почти не пропускали света, и ему казалось, будто ее тело испускает сияние, освобождая энергию, накопившуюся в процессе долгой любовной игры. За все время они не проронили ни слова, лишь стонали. Затем лежали, прижавшись друг к другу с закрытыми глазами и вспоминая, как взорвалась машина ассасина. Конфеты с цветами, конечно, помогают растопить сердце женщины, но ничто так не усиливает взаимные чувства, как совместно пережитый страх. Ракким наблюдал за ее дыханием, любовался пухлыми, слегка приоткрытыми губами. Вероятно, их создали для райских наслаждений. Или адских.

Несмотря на обещание огня и серы, христианское видение преисподней представляло собой жалкое подобие мусульманского ада. Отвергнувшим Аллаха предстояло вечно гореть в аду, причем сгоревшая кожа мгновенно заменялась новой, дабы муки повторялись снова и снова. Если попадание в христианский ад сулило довольно неубедительные мучения, то и рай предлагал в равной степени сомнительные наслаждения — жизнь после смерти на облаках среди ангелов с арфами. Мусульмане в раю обретали полноценное блаженство. Их ждали радости плотских утех в нескончаемом разнообразии среди непорочных дев и идеальных любовниц, и этот вечный экстаз считался заслуженной наградой за проявленное при жизни благочестие. Ракким провел кончиком языка по нижней губе Сары. Скорее всего, место в раю ему совершенно не светило, однако благодаря ей он все же пусть мельком, но сумел взглянуть на него. Нежное тепло, изгиб бедер… бывший фидаин никогда не ощущал себя ближе к Создателю, нежели в те моменты, когда находился внутри ее. Возносясь к вершинам блаженства, Ракким был почти готов простить себе все прегрешения. Он усмехнулся, припомнив, как Коларузо в подвале церкви уговаривал его исповедаться перед отцом Джо. Католики. Их Господь прощает все. Какая бесхарактерность.

Глаза Сары блеснули сквозь полуопущенные веки.

— Я думал, ты спишь.

Запустив руку между ног Раккима, она сомкнула пальцы и, почувствовав эрекцию, принялась нежно перебирать ими.

— Я как во сне.

Сара снова задремала у него на груди.

Он держал ладонь на ее покрытой мягким пушком пояснице. Влажной от пота. За последние два часа он перецеловал каждый дюйм ее тела. Солоноватого и сладкого… теплого как лето.

Приподнявшись на локтях, Сара взглянула на него еще сонными глазами. Ее напряженные соски скользнули по груди Раккима.

— Рикки, как мне тебя не хватало.

Она прижалась к нему.

— Я вижу, — ответил он, стиснув ладонями ягодицы.

Они устроились на раскладном диване в одном из кабинетов полупустого офисного здания. Скомканная одежда валялась на полу рядом с коробками, набитыми записями инженера Уоррика. Любимая фотография Сары, запечатлевшая ее на руках отца, стояла рядом на кофейном столике. С улицы доносился обычный городской шум. Гудки машин, рокот двигателей. Обрывки разговоров. Абсолютное блаженство. Такое не могло длиться долго.

— Ты думаешь, он все еще жив?

— Убить ассасина не так просто. — Он провел ладонью по ее спине, чувствуя, как кожа покрывается мурашками. — Уверен только в том, что здесь его сейчас нет. Мы вдвоем.

Сара скатилась с него, легла на бок и перекинула ногу через его поясницу.

— У меня из головы не выходит Мириам. Я даже не сказала ей, что именно пытаюсь найти в ее библиотеке.

— Мне тоже.

Она зевнула.

— Не говори со мной таким тоном. Мы еще не женаты.

— Ага. Тогда бы все стало по-другому. Ты бы превратилась в послушную супругу, которая никогда не перечит мужу, а я бы сошел с ума от скуки.

Сара улыбнулась и положила ладонь ему на грудь.

— Что мы пытаемся найти? — продолжал он. — Ты считаешь, евреев ошибочно обвинили во взрывах бомб? Какие доказательства ты надеешься найти в дневниках? И что находится в Китае?

Ее рука вздрогнула.

— Четвертая бомба.

Ракким мгновенно принял сидячее положение.

— Нью-Йорк, Вашингтон, Мекка… — Сара поморщилась. — Четвертая бомба должны была взорваться в Китае.

— Ты уверена?

— Если бы четвертая бомба взорвалась, Китай не остался бы нейтральным. Он, конечно, не превратился бы в исламское государство, но полтора миллиарда китайцев разделили бы нашу скорбь и наш гнев. Россия не посмела бы предоставить сионистам убежище. Изменилась бы динамика всего мира. Чисто с академической точки зрения план Старейшего… гениален.

— Бомба заложена под плотину «Три ущелья»?

Сара с трудом скрыла удивление.

— Возможно.

— Возможно? Только не говори, будто отметила место на карте, потому что не знала, с чего начать.

Сара взглянула на него более пристально.

— Ты был в моей спальне? Ты заметил? — Она потрясла головой, словно не зная, следует ли продолжать. — Мой отец узнал о существовании четвертой бомбы незадолго до смерти. Сказал матери, что она находится где-то в Китае. Кэтрин по-прежнему считает, будто бомба — в Шанхае, а я уверена в том, что целью была выбрана плотина «Три ущелья».

— Твоя мать? — Настала очередь Раккима испытать потрясение. — Ты встречалась с ней?

Сара покачала головой.

— Кэтрин связалась со мной пару лет назад, сразу же после выхода моей книги…

— В последний раз ты могла ее видеть, когда…

— Это она. В первом электронном письме она назвала меня «чичча». По-итальянски это значит «толстушка». В младенчестве я действительно была довольно пухленькой. — Сара смеялась и плакала одновременно. — Только мать называла меня так. Это я точно помню.

Ракким прижал ее к себе. Тело девушки сотрясалось от рыданий. Она никогда не говорила о матери. Даже в детстве. Рыжебородый запретил упоминать ее имя, но дело было не в этом. Племянница всегда поступала так, как считала нужным. Просто она пыталась сделать вид, будто отсутствие матери не имеет значения. Если Сара верила, что общалась именно с ней, Раккиму оставалось лишь разделить ее веру. Почему нет? Кэтрин исчезла сразу после убийства мужа. Если кому-нибудь и захотелось выяснить правду о нападении сионистов, то первому директору службы государственной безопасности. Старейший распорядился убить его, но Джеймс Дуган успел поговорить с женой. Интимная беседа — старейшее средство передачи информации.

Сара вытерла слезы.

— Я обещала никому не рассказывать об этом. Ни Рыжебородому, ни даже тебе.

— Рыжебородый, скорее всего, и так знает. — Люди, которых он допрашивал после убийства брата… даже если они не знали о существовании четвертой бомбы, кто-нибудь обязательно проговорился о Старейшем. — Где она?

— Понятия не имею. Давно бы встретилась, если б знала.

— Зачем впутывать тебя через столько лет? Она не может не догадываться, какой опасности ты подвергаешься.

— У нее не оставалось выбора. В течение двадцати лет она пыталась найти бомбу в Пекине и Шанхае, то есть в политических и финансовых центрах, аналогичных Вашингтону и Нью-Йорку. У нее были люди, которым она могла доверять, но и они не смогли ничего найти, потому что искали не там. Она попросила помощи у меня. Хотела использовать мой опыт исследователя, чтобы определить точное место в Шанхае, но я поняла, что она ошибается.

— Так сразу?

— Нет, не сразу. — Сара снова зевнула, словно, поделившись секретом, она лишилась последней энергии. — Моя специальность как исследователя — сбор и интерпретация иррегулярных данных. Ты знаешь, что это значит.

— Это значит, что ты используешь комиксы и музыку кантри для толкования исторических фактов.

Сара улыбнулась.

— Это значит, что я нахожу клад там, где никто не собирался копать. — Она снова прижалась к его груди. — Изначальное предположение Кэтрин отказалось неверным. Старейший разрушил Нью-Йорк и Вашингтон для того, чтобы поставить страну на колени и подчинить себе, завоевать Китай он бы не смог ни при каком раскладе. Кроме того, уничтожение Шанхая грозило спровоцировать крах глобального финансового сообщества. Он принял более мудрое решение, решив взорвать плотину и свалить вину на евреев. Плотина — гордость нации и мощный двигатель промышленности. Уничтожив ее, Старейший выгодно сдвигал Китай относительно оси собственного мира, одновременно отбрасывая его экономику лет на двадцать назад.

— Сара… все это — очень интересные теоретические рассуждения…

— В две тысячи двенадцатом году были похищены топливные стержни, предназначенные для нового реактора в Таджикистане. Кстати, при его строительстве применялась довольно рискованная технология. Есть основание предполагать, что стержни были изготовлены из редкого изотопа какого-то металла, гораздо тяжелее плутония. Чрезвычайно нестабильного. Многие из специалистов, почти половина, умерли от радиоактивного заражения в течение всего одного года. Исчезновение стержней тщательно скрывали от всего мира. Отец узнал о нем всего за несколько месяцев до гибели. Именно поэтому он выдвинул предположение о существовании четвертой бомбы.

— В других устройствах использовался стандартный плутоний, — заметил Ракким.

— Плотина, по расчетам, должна выдерживать землетрясение силой до девяти с половиной баллов. Она охраняется китайской армией, и у людей Старейшего не было ни малейшей возможности подобраться достаточно близко. Для того чтобы ее разрушить, нужен мощный взрыв, по меньшей мере пять мегатонн. Тут и пригодились таджикские топливные стержни.

— Все ясно.

— Не смейся надо мной, — сверкнула глазами Сара. — Я общалась со многими людьми, прежде чем вышла на Мириам. Со специалистом по народным китайским танцам в Лос-Анджелесе… геологом из Чикаго… видным политиком прошлого режима, который участвовал в торжественной церемонии закладки плотины в тысяча девятьсот девяносто восьмом году. Старый развратник в основном причмокивал, описывая маринованные фрукты, которыми их угощали на банкете, но именно он обмолвился о Ричарде Уоррике. Называл его «чудаком, который все записывал». Мириам тогда жила в студенческом городке, и мне, чтобы собрать о ней информацию, пришлось на время поселиться в трейлере.

— Я бегло просмотрел пару дневников. Судя по ним, Ричард Уоррик действительно был чокнутым.

— В них я нашла первую, заслуживающую внимания информацию. — Сара тяжело задышала. — Через три года после взрывов он посетил какую-то таверну рядом с водохранилищем. Местные жители пожаловались ему на то, что в одном из их любимых озер стало трудно ловить рыбу. Нет, она не перестала клевать, но все берега оказались завалены дохлыми карпами.

Ракким погладил ее по волосам.

— Как называется это озеро?

— Уоррика больше интересовало, чем плохо пахло от рыбаков. — Сара зевнула. — Я знаю, о чем ты думаешь.

— Нет… совсем не об этом.

— Я обращала внимание на мелочи, подробности, которые помогли бы составить общую картину. За месяц до взрывов в аэропорту северного Лаоса сработал детектор радиации. Этот городок — известный центр контрабандистов. Служащие сделали соответствующую отметку, но никаких активных действий не последовало. — Сара задремала на несколько секунд, потом резко очнулась. — Понимаешь… четвертая бомба фонила еще до того, как ее доставили в Китай.

— Поспи немного, а я…

— Статья в журнале «Орнитология онлайн» десятилетней давности. Один вид арктических крачек во время сезонного перелета на юг отдыхает на заболоченных местностях вокруг Янцзы. После ядерных взрывов птицы почти перестали выводить потомство, и почти все родившиеся птенцы оказались уродами. Тебе не кажется это… интересным?

— Где находятся эти места? В статье называлось определенное место?

Сара снова закрыла глаза.

— Болота тянутся на сотни километров вдоль берегов реки. А изучением арктических крачек больше никто не занимается. Они практически вымерли. Загрязнение окружающей среды и глобальное потепление. — Она зевнула. — Я так устала, Ракким. Устала, но чувствую себя в безопасности.

Он поцеловал ее.

— Если тебе удалось напугать Старейшего, значит, ты двигаешься в правильном направлении. Именно поэтому он послал ассасина. В надежде на то, что ты приведешь его к Кэтрин.

— Мама пишет, что очень скучает по мне. Мне очень не хватает ее. А ты часто вспоминаешь своих родителей?

— Прошло слишком много времени.

— Я тебя знаю, Рикки, тебе меня не обмануть. — Сара прижалось к нему. — Давай поспим. Хочу проснуться в твоих объятиях.

— Спи. Я не устал.

— Не уходи.

— Не уйду. Неизвестно, в какую беду ты попадешь без моего присмотра.

Сара улыбнулась… она уже засыпала.

— Ни разу не удалось нормально поспать с тех пор, как ушла из дома.

— Сейчас ты дома.

— Здесь безопасно, да?

— Да.

Ракким дождался, пока дыхание Сары не выровняется, и накрыл ее второй простыней. Он поднялся с дивана, прошел в помещение местной службы безопасности и тихонько прикрыл за собой дверь. Здание построили лет десять назад с применением самых современных технологий. Строители грезили о сверхприбылях, полученных от застройки старых районов, но застой в экономике сохранился, предложение офисных площадей намного превосходило спрос. Офисный комплекс пустовал, однако оборудование по-прежнему работало. В частности, скрытые в стенах и окнах устройства отражения сигналов. Даже при самых благоприятных обстоятельствах никто не мог определить, где они находятся.

Рыжебородый ответил не сразу, голос звучал хрипло, словно его подняли с постели.

— Это я.

— Ты ее нашел? — Глава службы безопасности, как всегда, сразу перешел к делу.

— Я хочу, чтобы вы проверили лагерь оборотней. Полагаю, у вас сохранились агенты…

— Сара у них?!

— Нет. Они обосновались приблизительно в восьми милях от поселка «Зеленый вереск». Знаете, где это? Один из районов…

— Оборотни — серьезные противники, даже для тебя. Я бы на твоем месте десять раз подумал, прежде чем обращаться к ним за помощью.

— Я не собираюсь обращаться к ним за помощью. Повторяю, лагерь находится на лесной дороге, отходящей от поселка «Зеленый вереск». С воздуха можно заметить сгоревшую машину. Недавно сгоревшую. Я хочу знать, что еще вы сможете там найти.

— Ты думаешь, Сара была в этой машине?

— Нет. — Ракким взглянул на часы. — Вчера вечером я был там и обнаружил, что за мной следит ассасин. Работает как наемный убийца…

— И ты натравил на него оборотней? — Рыжебородый одобрительно хмыкнул. Словно они обсуждали грубую шутку, учиненную над членом команды соперников.

— Я хочу, чтобы вы связались с оборотнями. Мне необходимо знать, погиб ли ассасин.

— Он работает на ибн-Азиза?

— Вы знаете, на кого он работает.

Рыжебородый промолчал.

— Свяжусь через день или два. Думаю, вполне достаточный срок, чтобы все выяснить.

— Ты знаешь, где сейчас Сара?

— В соседней комнате. Я нашел ее, как и обещал. — Ракким разорвал соединение. Сорок семь секунд. Оборудование закодирует его местонахождение, но не до конца.

Сара еще спала, положив одну ладонь под голову. Он заметил биение пульса на ее шее. Возможно, ей снилась мать?

Иногда, пробираясь сквозь толпу, он внезапно оборачивался на женский смех, почему-то уверенный, что слышит голос мамы. Могла же она совершенно случайно оказаться за пределами Вашингтона. Вдруг ей в самый последний момент зачем-то понадобилось уехать из города? Ракким представил ее брошенной на произвол судьбы в другом конце страны. Одинокой и без всякой возможности связаться с близкими. И все же лучше потеряться, нежели погибнуть. А кроме того, если она действительно потерялась, у него еще оставался шанс услышать ее смех.

Сара заворочалась. Ему так хотелось лечь рядом с ней. Вместо этого он уселся рядом с коробкой и углубился в изучение записей.

34

Перед полуденным намазом

Ангелина ответила после первого звонка. Разовый телефон она купила час назад. Отследить ее никто не мог. По крайней мере, она на это надеялась. Сердце трепетало в груди пойманной птицей.

Да?

— Что происходит? Сара в порядке?

Ангелина заставила себя дышать ровно. Кэтрин быстро ответила на послание, вероятно, постоянно контролировала сайт, через который они поддерживали контакт. Или установила какую-нибудь хитрую программу автоматического оповещения. Неважно, меньше знаешь… Иногда Кэтрин отвечала лишь через пару недель. Или месяцев. Или лет.

— Ангелина? — Голос, как всегда, сопровождало эхо. Сигнал направлялся через несколько станций для сокрытия исходной точки. — Что-то случилось с Сарой?

— Пока не знаю.

— Не пугай меня.

Было бы гораздо проще, позволь Кэтрин дочери связываться с ней напрямую. Но она предпочла ограничиться контактами с Ангелиной. Распределение информации. Никаких исключений. Иногда домоправительница Рыжебородого с некоторым чувством неловкости ловила себя на мысли о том, что Джеймсу Дугану следовало вести себя так же осторожно и осмотрительно. Возможно, тогда он не пал бы от руки убийцы.

— Во время утреннего намаза я видела нового имама… Масика. Он один из сподвижников муллы ибн-Азиза. Его и ему подобных разослали по всем главным мечетям, чтобы те произносили недостойные проповеди. Борода едва начала расти, а уже поучает нас, словно малых детей. — Ангелина заскрипела зубами. — Видела бы ты лицо имама Дженка. — Она закуталась в чадру, защищаясь от порыва холодного ветра. — Новый имам постоянно твердил, что мы слишком терпимо относимся к католикам, что они как гадюки среди нас и мы не должны допускать вероотступничества. Мы смотрели друг на друга… по крайней мере, я смотрела на других. Почти все правоверные ошеломлены. Или напуганы.

— «Черные халаты» начинают нападки на католиков, когда у них возникает в этом необходимость, — заметила Кэтрин. — Оксли поступал точно так же. Это пройдет. У нас есть более серьезные проблемы…

— Два дня назад сожгли дотла монастырь рядом с Портлендом. Около дюжины монахов сгорели заживо, а пожарные просто стояли рядом и смотрели.

— Портленд всегда был захолустьем…

— Вчера разграбили три церкви. Выбили витражные окна, перевернули алтари. И произошло это в Сиэтле, который никогда не был вотчиной фундаменталистов.

Ангелина присела на скамейку рядом с огромной строительной площадкой. Стальной каркас поднялся уже на шесть этажей и не думал останавливаться. Воздух содрогался от ударов копра. Мимо с грохотом проезжали самосвалы и бетономешалки. Громко перекрикивались строители. Разговор с Кэтрин никто не мог подслушать хотя бы из-за адского шума. Высокий мужчина на втором этаже снял каску и вытер пот со лба. Ветер тронул его красивую рыжую шевелюру. Демонстрируя рельефные мышцы рук, строитель с удвоенной силой замолотил огромной кувалдой по стальной балке. В воздух поднялась туча пыли. Белые и серые соринки оседали на черную чадру Ангелины, но она даже не попыталась их смахнуть.

— Рыжебородый догадывается, почему Сара ушла из дома?

— Не знаю.

— А что ты сама думаешь? Женщина, ты делишь с ним дом уже двадцать лет.

— Зато он не делится со мной своими мыслями. Ни со мной, ни с кем-либо другим, — проворчала Ангелина, обиженная тоном Кэтрин. Прошло столько времени, а она по-прежнему считает себя хозяйкой. Каждому свое место.

— Прости меня. Я так страдаю из-за того, что не могу быть рядом. Я не имела права просить тебя стать моими глазами и ушами. Извини.

Ангелина выждала несколько секунд.

— Я знаю только, что Рыжебородый чем-то озабочен. Вчера вечером он пять раз пытался зачерпнуть ложкой суп в тарелке, прежде чем понял, что она пуста. Его, конечно, беспокоит Сара, но дело не только в этом. Он нездоров, Кэтрин. И я не знаю, что с ним происходит.

— С ним происходит то же самое, что и с нами. Он стареет.

Ангелина качнула четками.

— Я по-прежнему считаю, что о своих подозрениях ты должна была рассказать Рыжебородому, а не Саре.

— Это не просто подозрения.

— Тем более ты должна была обратиться за помощью именно к нему. Сара всего лишь дитя.

— Ты растила ее. И поэтому всегда будешь считать маленькой девочкой. У меня такой привилегии нет. — В ее голосе появились нотки осуждения. — Сара — дочь Джеймса Дугана. Пусть она молода, но сделает все, что необходимо.

— У Рыжебородого больше возможностей. Я только хочу сказать, что, если бы ты обратилась к нему, он давно бы докопался до истины.

— Напротив. Он бы закопал истину еще глубже и заявил, что выполняет свой долг. Он по-прежнему верит в мечту о чистом исламском государстве.

— Я тоже верю.

— Ты не обязана мне помогать, — произнесла после длинной паузы Кэтрин.

Ангелина перебирала четки. Все быстрее и быстрее. Щелк-щелк-щелк.

— Разве я могу отказать тебе в помощи?

Вздох Кэтрин прозвучал громко и отчетливо. Ангелина даже непроизвольно оглянулась, ожидая увидеть ее рядом.

— Кэтрин, будь осторожна. Этот ибн-Азиз настоящее исчадие ада. Монастырь в Портленде… я уверена, что этот поджог не был последним. Нас ждут ужасные времена.

— Не в первый раз.

— Раньше все было иначе. Я никогда не видела Рыжебородого таким встревоженным.

— Ладно… Значит, будем молиться друг за друга. — Тон Кэтрин сделался игривым, словно у молодой девушки, впервые выехавшей в свет. — Если две такие сильные и пылкие женщины станут надоедать Господу своими просьбами, он наверняка не сможет устоять.

Ветер гнал по тротуару сухие листья, поднимая клубы пыли. Ангелина хорошо помнила, как Кэтрин элегантно вела себя на приемах, организованных в честь нового директора службы государственной безопасности и его очаровательной супруги. Только-только созданная республика питала искренние надежды на восстановление мира и всеобщей терпимости. Кэтрин танцевала с президентом, очаровывая его изяществом и женственностью, открытостью и остроумием. Многие политики нового режима чувствовали себя оскорбленными недостатком почтительности с ее стороны, высказывали сомнения в искренности ее обращения в истинную веру. Но президент их не слушал, наповал сраженный красотой Кэтрин. И умом ее мужа. Джеймса Дугана все считали защитником нации. Он мог быть безжалостным, если того требовали обстоятельства, и проявлять милосердие даже не перед объективами телекамер. Они являли собой воистину золотую пару. Надежду на светлое исламское будущее.

Какое чудесное время! Ангелину наняли для ухода за дочерью. Сара родилась болезненным ребенком. В те годы даже могущественные и состоятельные семьи не всегда имели возможность обеспечить детей всем необходимым. Девочка расцвела благодаря заботе няни, сделалась пухленькой и в равной степени крикливой. Жестокий и безжалостный Рыжебородый часто наведывался в гости, превращаясь в доброго дядюшку. Грубоватого, но души не чаявшего в племяннице. Ангелина часто с трудом отрывала взгляд от его спины. И его взгляд на себе она тоже иногда ощущала, однако он не задерживался надолго. Особенно если в помещении вместе с ними оказывалась Кэтрин. Впрочем, разве она могла его в этом винить? А вообще наступили дни, полные надежд и радости. А завершились внезапно и трагически. Джеймс погиб. Рыжебородый получил тяжелое ранение. Кэтрин сбежала, успев лишь позвонить Ангелине. Едва справляясь со свалившимся на нее горем, она умоляла ее остаться с Сарой. Передать дочери, как сильно ее любит. Уговоры Ангелины на нее не действовали. Она уверяла, будто у нее нет другого выхода. Ей необходимо выполнить высокий долг перед убитым мужем. «Он выше, чем твой долг по отношению к собственной дочери?» — рявкнула тогда Ангелина. «Да, — едва ли не простонала Кэтрин. Доселе из ее уст не звучало ничего подобного. — Да, выше».

— Может быть, когда все закончится… когда правда станет известна всем, я смогу вернуться домой.

— Ты могла вернуться много лет назад, — заметила Ангелина.

— Мы уже много раз говорили об этом. Риск слишком велик.

Риск. Да она бы рискнула всем, лишь бы вернуться к собственному ребенку. Вероятно, Кэтрин думала иначе. У нее другие приоритеты. Как истинная мусульманка, Ангелина понимала: жертвовать самым дорогим иногда необходимо, но ведь Кэтрин отреклась от ислама, а подобные жертвы можно приносить лишь ради прославления Всевышнего.

— Если узнаешь что-нибудь о Саре, свяжись со мной немедленно.

— Немедленно сообщу…

Связь разорвалась на половине фразы. Ей еще ни разу не удалось определить, в какой момент закончится их короткий разговор. Она знала лишь только то, что он всегда прерывается внезапно. Кэтрин следовала собственному расписанию и никого в него не посвящала.

Рыжий строитель на втором этаже закинул кувалду на плечи и подбоченившись оглядел площадку. В лучах утреннего солнца его волосы казались золотым нимбом. Он проводил взглядом трех молодых женщин, спешивших мимо. Раньше рабочие на лесах при появлении девушек свистели или отпускали соленые шуточки, теперь лишь молча глядели им вслед. Рыжеволосый, сдвинув каску на затылок, тоже смотрел на три фигуры в чадрах, пока те не скрылись за углом. Потом он заметил Ангелину, наблюдавшую за ним, неловко улыбнулся и — она могла поклясться — покраснел.

Так было до Перехода… Летом рабочие на стройплощадках не стеснялись обнажаться до пояса. От жары тела их блестели, словно натертые маслом. Восемнадцатилетняя девушка со стройными ногами и высокой грудью, Ангелина проходила мимо, потупив взор, а в ушах звенело от адресованного ей свиста… нельзя сказать, будто подобное внимание совсем ее не устраивало. Она еще быстрее стала перебирать четки, повторяя про себя все девяносто девять имен Всевышнего и украдкой поглядывая на рыжеволосого.

35

После полуденного намаза

Он еще раз перечитал отрывок из дневника Ричарда Уоррика. Мягкий свет, пробивавшийся сквозь шторы, озарял тихонько посапывающую Сару. Сперва Ракким решил не будить ее. Тихонько положить тетрадь обратно в коробку, лишь бы не тревожить спящего зверя, но затем все же подошел к дивану и потряс девушку за плечо.

Она открыла глаза.

— Думаю, мы нашли то, что искали.

— Что значит «мы», кемосабе?[12]

— Чего?

— Так, старая шутка. — Сара зевнула, прикрыв ладонью рот. — Ты говоришь о журнале?

Ракким передал ей дневник.

— Все записи сгруппированы по странам. Ты, естественно, решила, что упоминание о четвертой бомбе следует искать в тех, где упоминается Китай. А я попробовал искать в других тетрадках, поскольку тебе ничего найти не удалось. — Он постучал пальцем по раскрытой странице. — Это касается его деловой поездки в Индонезию в две тысячи тринадцатом году. Запись сделана за одиннадцать дней до взрывов.

Индонезия, 17 апреля 2013 г.

Прилетел на прошлой неделе, чтобы проверить сейсмическую активность в районе моста Сукарно. Встретился с вполне привычной невоспитанностью местных жителей. Нашел дохлого таракана между простынями в номере отеля («Джакарта рамада», номер 451, мини-апартаменты, завтрак включен в стоимость). Послал по электронной почте письмо руководству отеля, в котором изложил связанные с наличием таракана претензии, копию — в главную контору фирмы, с надеждой, что в будущем условия проживания будут улучшены. Купил на обед у уличного торговца, по его заверениям, настоящее халальное[13] мясо. Выбросил вертел в сточную канаву, едва попробовав, потом прополоскал рот. Придется отказаться от кебаба, несмотря на голод. Нельзя доверять христианам. Во время ночного намаза температура 82 градуса по Фаренгейту. Вода в комнате для омовений местной мечети слишком теплая, и чистота ее оставляет желать лучшего. Пожаловался имаму. Без видимого результата. У него гнилые зубы, сломан правый резец. Провел всесторонние испытания подвесного моста. Из-за высокой влажности пришлось три раза калибровать измерительные приборы. Местным помощникам наплевать на мои старания. Способны только закатывать глаза. Выдал официальное заключение по мосту. Передал в управление рекомендацию проводить проверки каждые три года, так как продолжительные изменения метеорологических условий и сильные дожди могут неблагоприятно повлиять на плотность грунтов. Также выразил особое мнение по поводу того, что мост следовало возводить ниже по течению реки, где вполне можно было закрепиться на скальных породах. Типичная ситуация, когда выбирают самый дешевый маршрут. Хотел, чтобы на случай развития событий по наихудшему сценарию мое особое мнение о выборе места строительства было запротоколировано.

Странное событие произошло в аэропорту Джакарты, когда я ждал вылета рейса в Мекку («Эйр Индонезия», место 37Д, туристический класс). Случайно встретил бывшего коллегу Сафара Абдуллу в зале ожидания для мусульман. Показалось, что Сафар пребывает в бедственном положении. Он обильно потел, лицо было красным, тело била сильная дрожь. Сначала подумал, что у него пищевое отравление. Не удивительно, учитывая действующие на архипелаге гигиенические нормы. Но по билету, зажатому в его руке, я узнал, что он летел транзитом из Гонконга в Сан-Франциско. Существовало огромное количество прямых рейсов из Гонконга в Сан-Франциско, что не могло не натолкнуть меня на вывод о том, что эта ситуация была очередным проявлением корпоративной скупости. Мы, выезжающие на место строительства инженеры, несмотря на полученное превосходное образование и опыт, всегда находимся во власти праздных чиновников главной конторы, что выражается как в размещении во второсортных отелях, так и в издевательских суточных. Я присел рядом с бедным Сафаром, выразил сочувствие по поводу состояния его здоровья и соболезнования по поводу невозможности улететь домой прямым рейсом. Бедняга был настолько удивлен, что не узнал меня и, как мне показалось, начал искать взглядом место, чтобы спрятаться. Близился полдень, и я предложил ему совершить намаз вместе, но он отказался, заявив, что чувствует себя грязным после продолжительного путешествия. Выглядел он действительно ужасно — у него лопнули сосуды в глазах, кожа была покрыта волдырями, волосы и борода росли клочьями. Два передних зуба выпали, хотя он всегда заботился о внешности и здоровье. Он имел все основания чувствовать себя смущенным, представ предо мной в таком состоянии, и я принес ему чашку сладкого чая, за что он выразил свою благодарность. Когда я сказал, что лечу в священный город, он заплакал и стал умолять меня помолиться за него, причем по его щекам текли слезы, перемешанные с кровью. Я пообещал сделать это и удалился.

Через час я наконец сел в самолет (рейс № 349), чувствуя себя счастливым, поскольку был на пути к священному городу. Увы, несмотря на то что я настаивал на размещении меня в салоне, предназначенном для правоверных, на стыковочном рейсе в Дели меня уведомили, будто такая услуга гарантирована лишь пассажирам первого класса. Меня посадили рядом с индусом из Бомбея, который набивал свой живот жареным мясом и рисовыми шариками и имел наглость предложить мне отведать жареных креветок. Уверен, это было умышленное оскорбление. Гореть ему в аду.

Сара посмотрела на него и кивнула.

— Ты прав.

Ракким пожал плечами.

— Потеря волос, волдыри… я решил, что причиной этого могло стать радиоактивное заражение.

— Более чем вероятно. — Она улыбнулась и покачала головой. — Значит, отец Мириам не был звеном сети Старейшего, им оказался этот… Сафар Абдулла. Бомба фонила. Интересно, после выполнения задания кому-нибудь, кроме него, удалось выжить?

— Судя по описанию Уоррика, если он и уцелел, то ненадолго.

— Возможно, он на это просто не надеялся. Этот самоубийственный поступок вряд ли был первым из совершенных по велению Старейшего. — Сара выпрямилась, и простыня скользнула на пол, обнажив ее нагое золотистое тело с немного расставленными бедрами, покрытыми мягким, как персик, пушком. — В журнале не говорится, на какую именно проектную компанию работал этот Сафар Абдулла?

— Не смог найти. Там целые кипы…

— Неважно. Если у него была лучевая болезнь, он давно умер. Правда, мы можем разыскать его семью. Или друзей. — Сара заходила взад-вперед. — Уоррик написал, что они были коллегами. Надо найти его послужной список, потом проверить каждую компанию, в которой он работал, и посмотреть, включен ли в пенсионную программу какой-нибудь из них Сафар Абдулла. Даже если он умер, узнаем последний адрес и кто наследники.

Ракким наблюдал, как она вышагивает по офису, составляя план предстоящих действий.

— Ты уверена, что хочешь этим заниматься?

— А ты предпочитаешь сбежать?

— В этом нет ничего постыдного, твоя мать сбежала. — Раккиму показалось, будто она сейчас влепит ему пощечину. — Рыжебородый и Старейший играют друг против друга в течение двадцати лет. Может быть, нам просто не следует вмешиваться в их игру.

— А ты сможешь сбежать?

— С тобой? Конечно.

— Я тебе не верю.

— Даже если ты найдешь четвертую бомбу, как доказать ее связь со Старейшим? Может, Сафар Абдулла работал на израильтян.

— Скажи это Мириам. По-твоему, ее убили израильтяне?

— То, что случилось с ней, всего лишь начало, — вздохнул Ракким. — Ты к этому готова? Тебе придется решать, стоит ли этим заниматься.

— Я не интеллектуалка в башне из слоновой кости. Уже нет. — Сара подошла к нему. — На прошлой неделе я убила человека. Воткнула ему палочку для еды в глаз. До конца дней своих не забуду звук, с которым лопнуло глазное яблоко. Я смотрю в зеркало и с трудом узнаю себя.

Она накинула на плечи одну из чистых рубашек Раккима.

— Я просто хочу, чтобы ты поняла, что можешь не получить ожидаемый результат. Учебники по истории пишутся после войны, после всех смертей. Я — вне этого, Сара. Мне наплевать на президента, на День мучеников, на все остальное.

— Возможно, я бы согласилась с тобой, если б не знала, что станет еще хуже, — тихо произнесла Сара. — Но история не бывает статичной, всегда существуют взлеты и падения. Фундаменталисты ведут себя все наглее, а модерны хотят, чтобы все поскорее закончилось. В этом году из университета уволили четырех профессоров. С формулировкой «за недостаточно исламские взгляды». — Она прикусила мизинец, заставив себя умолкнуть. — На прошлой неделе ко мне прицепился «черный халат»… — Она покачала головой. — Можешь убегать. Я не хочу.

— Все равно мне не нравится Канада. — Ракким достал из буфета пару банок кофе. Встряхнул и разлил по чашкам мгновенно вскипевшее содержимое. Сев возле окна, он поставил ее чашку на подоконник. Сара устроилась рядом. — У меня есть знакомый хакер, который добудет для нас послужной список Сафара Абдуллы. — Он улыбнулся. — Правда, мне придется жениться на одной из его дочерей.

— Я делиться не привыкла. Ты меня знаешь. Я — племянница Рыжебородого. — Она отхлебнула кофе, подняв колено к груди и наслаждаясь теплыми лучами солнца.

Ракким поднес лицо к щели между портьерами. Идеальный наблюдательный пункт. Стеклянная стена дома напротив позволяла разглядеть обе стороны улицы. Рынок уже закрывался. По улице шествовали нагруженные тяжелыми сумками домохозяйки. Двое рабочих в куртках с поднятыми воротниками спорили о чем-то, размахивая руками. Мальчишка на синем велосипеде петлял между машинами. Принцип активного наблюдения — ищи не опасность, а нечто неуместное. Припаркованную машину с включенным двигателем. Обувь не по погоде. Перчатки, не гармонирующие с пальто. Старушку с хорошей осанкой. Человека, читающего газету, но не переворачивающего страниц. Как говорил инструктор в школе фидаинов, хочешь умереть — ищи нож, хочешь жить — ищи ножны.

Утром у подъезда противоположного дома появился длинноволосый модерн. Он нетерпеливо переминался с ноги на ногу, укрывшись под навесом, и, по всей вероятности, считая себя невидимкой. Ракким уже собрался будить Сару, хватать дневники, но тут к модерну подошла девушка и поцеловала его. Молодые люди долго обнимались, затем куда-то зашагали вдоль по тротуару.

— Ты позвонил Рыжебородому? Сказал, что мы уже вместе? Не хочу, чтобы он волновался.

— Сказал.

— А он?

Ракким наблюдал за улицей.

— Мы говорили недолго. — Вереница машин замерла не перекрестке в ожидании зеленого света. Ветер разносил клубы синеватых выхлопных газов. Новые машины, старые машины — не имело особого значения. У всех на облупившихся кузовах проступали пятна ржавчины, а проеденные коррозией глушители издавали немилосердный грохот. — Может, выйдем? Пообедаем. Сейчас — удачное время. На улицах полно народу, все торопятся. Никто не обратит на нас внимания.

— А здесь ничего нет?

— Консервированный тунец… минеральная вода… пиво, артишоки, яблоки, апельсины. — Мужчина с седой бородой перебежал улицу на красный свет под оглушительный аккомпанемент гудков. — Кажется, есть крекеры.

Она поставила ступню ему на колено, попыталась сжать пальцы.

— Давай останемся здесь. Я устала. Хочу есть, читать и заниматься сексом. — Взгляд ее сделался игривым. — Но сначала хочу принять душ. Если будешь себя хорошо вести, разрешу потереть мне спину.

— А что разрешишь потереть, если я буду плохо себя вести?

Сара стала неторопливо расстегивать белую рубашку.

— Твой предполагаемый тесть… он не будет возражать, если я останусь у тебя?

— Он не будет, но ты можешь не согласиться.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты по-прежнему боишься темноты?

36

После полуденного намаза

— Перестань таращиться! — прошипел ибн-Азиз. Два фидаина вели по коридору его и телохранителя-йеменца. — Ты становишься похожим на неверного в мечети.

Уязвленный Омар выпрямился во весь рост и расправил широкие плечи.

Ибн-Азиз сохранил неторопливую твердую походку, а потому телохранителю пришлось замедлить шаг, слегка отстав от провожатых. Движения Омара и рука, постоянно лежавшая на рукоятке кинжала, выдавали его слабость. Кинжал с десятидюймовым обоюдоострым лезвием превосходной дамасской стали на протяжении трехсот лет переходил в его семье от отца к сыну. У ворот академии фидаинов их встретил безоружный офицер. Ибн-Азиз ожидал услышать от него требование сдать оружие, но тот лишь мельком взглянул на семейную реликвию Омара, ухмыльнулся и отвесил поклон новому предводителю «черных халатов». Свинья.

Советники отговаривали его от посещения генерала Кидда в учебном центре — самом средоточии его власти, но мулла отверг все их предостережения. Ему непременно хотелось убедить чернокожего великана в собственном праве — несмотря на молодость, считать себя равным ему по силе. Он воин духа и великолепный стратег. Всего за неделю после захвата власти Халед уничтожил десятки верных приспешников Оксли, использовал контакты в средствах массовой информации, дабы в лучшем свете изобразить собственное назначение на столь высокую должность, и организовал кампанию против католиков. На двенадцатый день поста его мучила одышка, но душа была чиста, как пламя факела.

Двое фидаинов шли впереди, не обращая ни малейшего внимания на ибн-Азиза. Они передвигались типичными для них, мягкими, как у пантеры, длинными шагами, совсем не похожими на строевой шаг солдат регулярной армии. Даже форма у них казалась какой-то… невоенной. Скромная, синяя, с тусклыми бронзовыми пуговицами. Никаких погон, медалей или знаков различия. Фидаины остановились в конце коридора. Один из них единственный раз стукнул в дверь, затем они распахнули ее и встали по бокам.

Омар хотел войти первым, как и положено телохранителю, но ладонь провожатого легла ему на грудь.

— Только мулла.

Омар отпихнул руку, попытался выхватить кинжал… и тут же оказался на полу. Он мгновенно вскочил на ноги, но ибн-Азиз остановил его небрежным жестом.

— Подожди за дверью, составь нашим братьям компанию, — произнес Халед как можно равнодушнее.

Входя в кабинет, он успел заметить презрительные ухмылки фидаинов. Рано или поздно генерал Кидд поймет необходимость укрепления союза с «черными халатами». Сообразит, что относиться к ибн-Азизу следует как к уважаемому сподвижнику. И для закрепления сделки он попросит лишь об одном… чтобы ему подарили глаза этих двоих.

Немного постаревший, но по-прежнему высокий и подтянутый, с блестящим, как обсидиан, лицом без единой морщины, генерал Морис Кидд мельком взглянул на гостя и снова уставился вниз, небрежно опершись на перила балкона. Истинный мусульманин, ярый приверженец исламского режима, он имел четырех жен, родивших ему двадцать семь детей, однако вел довольно скромный образ жизни. Его взлет к вершинам власти начался с момента битвы при Филадельфии. Молодой майор принял на себя командование почти наголову разбитыми отрядами ополченцев и повел их в контратаку, остановившую наконец продвижение мятежников. В течение двенадцати лет он, возглавляя подразделение фидаинов, с радостью отправлял бойцов за границу, дабы те способствовали распространению ислама, или в составе войск Библейского пояса сражался на общей границе. Генерал всегда носил простую, такую же, как и у рядового состава, форму. Лишь крошечные золотые полумесяцы на плечах свидетельствовали о его высоком звании.

— Добро пожаловать, мулла ибн-Азиз.

Заняв место рядом с ним, Халед помимо воли наморщил нос. Запах, долетавший снизу, вполне соответствовал развернувшейся перед ним картине. Более грязных людей, нежели группа, столпившаяся на утрамбованном земляном плацу под балконом, ему до сих пор наблюдать не приходилось. Никто из встреченных им отшельников не имел такого замызганного вида, и даже знакомые могильщики отличались большей опрятностью.

— Мои люди оскорбляют ваши утонченные чувства?

Повернув голову, ибн-Азиз встретил пристальный взгляд генерала.

— Я просто задумался о том, как ваши люди совершают обряды в таком состоянии, — ответил он ровным голосом.

— Эти новобранцы провели три месяца в полевых условиях. Три месяца они спали на земле под дождем и снегом, не более двух часов в сутки. Три месяца они не видели ванны, горячей пищи, не меняли одежду. Три месяца они занимались рукопашным боем, прятались друг от друга в зарослях и болотах. Три месяца постоянной боли и страха. Мы отобрали четыреста кандидатов, и лишь сто двадцать семь прошли курс до конца. — Кидд продолжал смотреть на Халеда большими, подернутыми влагой глазами. — Когда у моих людей появлялось время на молитвы, они произносили их, будучи твердо уверены, что Аллах разглядит сияние души и под грязной внешностью.

— Да… конечно, я был бы счастлив благословить их.

Генерал ничего не ответил.

Ибн-Азиз вознес благословение. Чумазые новобранцы не обратили на него ни малейшего внимания. Развалившись прямо на земле, они голыми руками вскрывали упаковки с полевыми пайками, смеялись и переругивались. Визжащая толпа.

— Я пришел сюда потому…

— Мои соболезнования в связи с кончиной муллы Оксли, — перебил его генерал. — Для нас с вами это невосполнимая потеря. Он был большим нашим другом.

— «Черные халаты» продолжат оказывать поддержку фидаинам как самым преданным воинам. Вы — воистину шипы розы ислама.

— Внезапный сердечный приступ… Действительно не было никаких симптомов болезни?

— Все произошло так, словно Аллах перенес его прямо в рай.

— Оксли отличался чудовищной прожорливостью. Возможно, ему следовало умерить аппетиты. — Генерал улыбнулся ибн-Азизу, продемонстрировав ослепительно белые зубы. — Вы худы как щепка, мулла. Видимо, сами в рай не торопитесь.

— Я равнодушен к еде, дорогой генерал. — Ибн-Азиз ощутил некоторое беспокойство. — Питаю любовь лишь к Аллаху Всевышнему и забочусь только о чистоте нации. Евреи, цыгане, атеисты, жители Библейского пояса… и самые опасные из всех модерны и католики, которые живут среди нас, разлагают нас изнутри духовной гнилью.

Генерал уставился вниз, казалось, напрочь забыв о существовании гостя.

— Я принял определенные меры по отношению к католикам…

— Знаю. Сожгли монастыри, осквернили молитвенные дома… некоторые считают, что вы перестарались. Исключительно рискованная линия поведения для человека, недавно пришедшего к власти.

— Преступления против морали относятся к компетенции «черных халатов». — Ибн-Азиз уже не мог скрыть раздражения. — Католики едят свинину. Неумеренны в потреблении алкоголя, держат в своих домах собак, а потом ходят среди нас, и мы вынуждены касаться шерсти этих грязных животных. — Данная проблема всегда его беспокоила. Он даже не заметил, как стал брызгать слюной. — Католики не бреют волосы под мышками и в области лобка, как добропорядочные мусульмане, поэтому там скапливается пот, испускающий тошнотворный запах. Нация вполне может обойтись и без них.

— Юрисдикция «черных халатов» распространяется на мусульман-фундаменталистов…

— Истинных мусульман, — прошипел ибн-Азиз.

— Возможно… но нация не может позволить себе дальнейшего разобщения. — Генерал одернул и без того идеально сидевшую на нем форму. — Пойдемте со мной, надеюсь, вы все поймете правильно. — Он начал спускаться по лестнице, ведущей с балкона. Ибн-Азизу волей-неволей пришлось следовать за ним.

Измученные фидаины мгновенно вскочили на ноги, торопливо приводя в порядок лохмотья. Тощие, покрытые волдырями от солнечных ожогов, царапинами и ссадинами, с опухшими глазами и спутанными бородами, они напоминали стаю оголодавших волков.

— Взгляните на них, прежде чем сжигать церкви. Некоторые из них — бывшие католики.

— Многие приняли истинную веру лишь для вида. И вы сами об этом знаете. — Ибн-Азиз шагал за пробиравшимся сквозь толпу генералом. Сам он старался ни к кому не прикасаться. — Они прибегли к такой уловке только ради того, чтобы попасть в фидаины.

Кидд обнял одного из новобранцев, юношу с потрескавшимися губами и диким взглядом. Тот едва не лишился чувств от оказанной ему чести. На форменной куртке генерала осталось пятно грязи. Он поцеловал в щеку еще одного бойца. Другие припадали к его руке и громко повторяли имя командира в надежде услышать слова одобрения или оказаться замеченными. Кидд углублялся в толпу, похлопывая новобранцев по плечам. Вскоре его форма мало отличалась от их лохмотьев, заляпанных грязью, усеянных репьями и забрызганных кровью.

— Мы должны настороженно относиться к таким мнимым приверженцам веры, — вещал ибн-Азиз.

— Я же не могу заглянуть в душу каждому. Впрочем, у меня нет ни малейшего желания заниматься этим. — Потрепав одного из новобранцев за рваное ухо, Кидд повернулся к гостю. — Кроме того, разве не Рыжебородый должен защищать нацию от угрозы, исходящей от собственных граждан? Этим должна заниматься служба государственной безопасности, а не фидаины.

— Несомненно. — Ибн-Азиз опустил голову и поплотнее закутался в халат. Он ничем не выдал собственной радости: генерал попался в умело расставленную ловушку. — Я хочу задать вам только один вопрос. Справляется ли Рыжебородый со своими обязанностями?

Кидд взял предложенный кусочек хлеба из покрытых струпьями рук новобранца, поблагодарил его и положил в рот.

— В течение трех лет в стране не произошло ни одной серьезной диверсии. — Он облизал губы и широко улыбнулся подчиненным. — Террористические ячейки постоянно уничтожаются, виновные несут заслуженное наказание. По моему мнению, служба безопасности работает превосходно.

— Племянница Рыжебородого — блудница и вероотступница. Она не только написала книгу, в которой умаляется воля Аллаха на создание нашей нации, но и сбежала из дома. Живет, не ограничивая себя в соответствии с верой и традициями, что можно оценить только как издевательство над идеалами благочестия, которых должны придерживаться все женщины. Разве мы можем доверить Рыжебородому безопасность нации, если он не смог уберечь от греха собственную племянницу?

Генерал отдал честь новобранцам. Они отсалютовали в ответ, выкрикивая его имя ужасными, хриплыми, оглушающими голосами. Но Кидду, судя по выражению его лица, их крики казались ангельским пением.

— Мне нужна ваша помощь в поисках блудницы, — произнес ибн-Азиз. — У вас есть настоящие специалисты тайной слежки. Им не составит особого труда…

— Я не посылаю своих людей охотиться на женщин. — Генерал снова улыбнулся новобранцам. — Прикажите вашим «черным халатам» пошевелить своими пухлыми задницами, если вам так не терпится ее найти. У меня есть более неотложные дела.

Ибн-Азизу хотелось схватить его и трясти до тех пор, пока он не поймет, какой уникальный шанс ему предоставлен… но форма Кидда выглядела такой грязной.

— Генерал. Прошу вас, генерал, мы должны поговорить наедине.

Командир фидаинов выбрался из толпы и направился к лестнице. Ибн-Азизу придется отмокать в ванне несколько часов. Халат придется сжечь. Очистить его от грязи не удастся уже никогда.

Генерал помахал новобранцам с балкона, и те заорали еще громче.

— Возможно, вы не видите связи между личными и профессиональными неудачами Рыжебородого, но другие увидят, — пообещал ибн-Азиз. — У меня есть друзья на государственном телевидении, которые будут только рады помочь. Не обольщайтесь по поводу моей молодости, генерал. Я вполне могу захватить инициативу, как вы когда-то в Филадельфии. Это — шанс для фидаинов и «черных халатов» добиться большей власти, более широких полномочий. Неужели вы не понимаете?

Кидд наконец повернул к нему испачканное лицо, и по телу Халеда пробежала дрожь.

Прокляв себя за минутное проявление слабости, мулла с гордым видом скрестил руки на груди. Подумать только, его предало собственное тело, способное послужить шайтану открытой дверью.

— Я лишь хочу сказать, что в этом наши интересы совпадают. Как мне говорили, между руководителями фидаинов и «черных халатов» существовало определенное… взаимопонимание. А также понимание того, что Рыжебородый давно перестал быть полезным нации.

Генерал снова повернулся к восторженно галдящим новобранцам.

— Взаимопонимание существовало только между мной и Оксли. Если вы сможете воскресить его из мертвых, нам будет о чем поговорить.

Ибн-Азиз, кипя от ярости, резко развернулся на каблуках и вышел вон. Рядом мгновенно возник верный Омар.

Фидаины, даже не удосужившись проводить его, остались у дверей кабинета. Еще одно оскорбление. Эхо голосов, пронзительных, словно у евреев, провожало их по коридору.

Пускай смеются и издеваются. Над ибн-Азизом издевались и раньше, но мертвые не смеются. В голове стучало, то ли от поста, то ли от ярости. Несмотря на отказ генерала Кидда сотрудничать, племянница Рыжебородого будет найдена. Невзирая на усилия. Невзирая на затраты. Блудницу схватят и покажут по телевидению во всем ее убожестве. Возможно, она даже признается в том, что не