Фельдмаршал Борис Шереметев (fb2)


Настройки текста:



Сергей Мосияш «Фельдмаршал Борис Шереметев»

ШЕРЕМЕТЕВ (Борис Петрович, граф) — фельдмаршал, знаменитый сподвижник Петра Великого, родился в 1652 г. В 1669 г. был на службе у царя Алексея Михайловича комнатным стольником. В 1686 г. был послан с окольничим Чаадаевым в Варшаву для ратификации «Вечного мира» с Польшей. В 1695 г. вместе с Мазепой очень удачно воевал турецкие города в устьях Днестра. В начале Северной войны был послан под Везенберг наблюдать за шведами и при их приближении отступил к Нарве. Во время нарвского сражения конница Шереметева бежала с поля боя. Петр, который сам заранее уехал из-под Нарвы, прислал ему ободрительное письмо и приказал двигаться в пределы шведские. Шереметев осадил Мариенбург, но был отбит Шлиппенбахом; зато в поле русские одержали верх. За победу при Эрестфере награжден был чином фельдмаршала. В 1702 г. при Гуммельсгофе разбил наголову войско Шлиппенбаха, разорил Лифляндию, взял 8 городов, завоевал Ингрию. В 1703 г. им был взят Нотебург, при участии Петра. Оттуда он пошел вниз по правому берегу Невы и взял Ниеншанц. Затем Шереметев взял Копорье, Ямбург и этим закончил покорение Ингрии. В 1704 г. Шереметев осадил Дерпт, который в начале штурма сдался. В 1705 г. Шереметев потерпел поражение от войск Левенгаупта.

Петр Великий отправляет Шереметева в Астрахань, где разрастался бунт. Астрахань была взята войсками. Когда волнение было усмирено, Петр Великий щедро наградил Шереметева: он получил более 2400 дворов; сын его из комнатных стольников был произведен в полковники. Вернувшийся из Астрахани Шереметев сейчас же был послан в Курляндию. В 1708 г. он участвовал в неудачной для русских битве при Головчине. В Полтавской битве начальствовал над центром. Участвовал в Прутском походе. Вместе с Шафировым подписал договор с турками. Его сын, Михаил, и Шафиров остались заложниками выполнения условий договора. По возвращении из Константинополя принимал участие в походах в Померанию и Мекленбург. Всю жизнь Шереметев отдал на служение Петру, но из-за тяжелого характера и неприязни к Меншикову не пользовался расположением царя. Шереметев горько жаловался, что ему приходится исполнять на старости лет чужие приказания, что Петр ему ничего не пишет и не исполняет его просьбы. Горячий западник, он тем не менее симпатизировал царевичу Алексею и не участвовал в суде над ним. Умер в 1719 г.

Часть первая НА ЗЮЙД

Глава первая ГОСУДАРЬ ВЕЛЕЛ

Пятого марта 1697 года над Москвой волочились по небу сырые, хмурые тучи и сыпали то снежной крупкой, то изморосью. Невесело было в столице, жутковато, и виной тому не только погода была.

Сытно отобедав, Борис Петрович Шереметев, блюдя старину, отправился в опочивальню соснуть часок. И только лег, не успел и очей смежить, как в дверях явился испуганный слуга Алешка Курбатов {1}:

— Боярин, от государя к тебе…

Большего сказать не управился: оттолкнув Алешку, в дверь, пригнувшись, явился верзила, на голову выше верхней косячины:

— Борис Петрович, изволь к государю.

Екнуло сердце у боярина, признал в вошедшем любимца царского, Алексашку Меншикова, человека безродного, Бог знает откуда свалившегося. Ране бы не то что в опочивальню, а и на крыльцо ступить не посмел к боярину, выскочка. А если бы и явился, то велел боярин гнать его со двора, а то и собаками притравить, дабы знал свое место. Но это раньше. А ныне… Стыд головушке — испуганно воспрянул Борис Петрович на ложе, засуетился, забормотал униженно:

— Я счас, счас… К государю счас.

Сам натягивал себе сапоги, на Алешку шумнул:

— Вели заседлать Воронка.

— Не стоит седлать, — сказал Меншиков, кривя губы в усмешке. — Я за тобой в коляске.

И в усмешке этой почудилось Борису Петровичу что-то нехорошее, угрозливое. «В коляске! Не заарестовывать ли? За что? Чем виноват?» — мысли тревожные сверлили в голове. И было с чего. Лишь вчера отрубили головы заговорщикам, возглавляемым Цыклером {2}. И вот уж на следующий день спонадобился Борис Петрович государю. Зачем? Для чего? Уж не оговорили ли его на пытках?

— Ну, я жду тебя в коляске, — сказал Меншиков и вышел.

В коридор из боковушки высунулся сын:

— Батюшка, куда вы?

— К государю, Миша. Зовет срочно.

— Зачем?

— Не ведаю… — И, уж сбежав с лесенки вниз, оглянулся.

Михаил Борисович еще стоял наверху, словно ожидая какого-то слова от отца.

— Молись за меня, Миша, — пробормотал боярин и выскочил на двор.

Когда взобрался в коляску, сел рядом с Меншиковым, невольно отдуваясь, тот приказал вознице:

— В Кремль…

Коляска, запряженная парой, покатила по улице, переваливаясь на рытвинах и ухабах, разбрызгивая грязь со снегом. Когда выехали на Красную площадь, возница поворотил к Спасским воротам мимо Лобного места и свежего столба, на котором высились взоткнутые на острые штыри головы казненных.

— Ты гля!.. — толкнул Меншиков локтем под бок боярина. — Ворон уж Соковнина оседлал, в глаз ему целит. Гля, гля!..

Невольно косится Борис Петрович на столб, по бороде седой и длинной узнает боярина Соковнина, крестится машинально. Страх по спине подирает: «Ведь родственник же он Ему. За что ж его-то?» И уж мстится Борису Петровичу, что не случайно Меншиков мимо казненных повез его, словно намекая ему, что, мол, ждет тебя. А може, просто пугает? Ведь Шереметев и слыхом не слыхал об этом заговоре, ни сном ни духом. Однако ж поджилки трясутся у боярина. Вроде и не виноват, а страшно: отчего это государю понадобился он сразу после казней?

Въехали в Кремль, подкатили к Постельному крыльцу. Поднимаясь по ступенькам, споткнулся Борис Петрович. «Ох, не к худу ли сие?» Меншиков шагал широко, перемахивая через ступени. Поспешая за ним, боярин думал с осуждением: «Эк скачет, как жеребец-трехлеток, словно не в царский дворец является, а в конюшню. Никакого трепету и благоговения. Что с него взять — быдло!»

— А-а, привез!.. — воскликнул царь, поднимаясь из-за стола, заваленного бумагами, пронзая боярина пытливым взглядом.

Хотел Борис Петрович пасть на колени, но Петр предупредил его:

— Но-но, без этого. Я не икона. — Повернулся к Меншикову: — Александр, ступай в Посольский приказ, пусть Лев Кириллович {3} подойдет.

Меншиков ушел, царь опять оборотился к столу, на котором дыбились листы бумаги. Перебирая их, спросил:

— Пошто, Борис Петрович, вчерась не изволил быть в Преображенском? Аль злодеев жалко стало?

— Что ты, государь, чего их жалеть, заслужили. А не был я болезни ради. Прости за-ради Христа…

— Чем болел-то?

— Да, видать, застудился где-то. Погода-то вишь какая.

— Ты воин, боярин, закален должон быть.

— Вот то-то и штука, государь, на походе-то, бывало, и на снегу, и в сырости спишь, да на брюхо голодное — и ничего. Не чхнешь. А тут дома, в тепле и в сытости, — и на тебе.

— Стал быть, разнежился шибко. Не к пользе дом-от?

— Эдак, эдак, государь!..

— Где болит-то?

— Да в грудях вот тут доси колит. А вчера сопли ручьем лили, голова как с похмелья трещала.

Шереметев постепенно успокаивался, поняв, что не на казнь зван, раз государь о здоровье справляется.

— Вечером вели баню истопить, — посоветовал Петр, продолжая перебирать листы, — напарься как следует, да хлопни на сон кварту вина покрепче, да закуси медом липовым. Укутайся. Пропотей и утром будешь как новый.

— Спасибо, государь, так я и сделаю, — вздохнул облегченно боярин, веселея сердцем.

А Петр меж тем перекинул несколько листов на столе, нашел искомый. Поднял глаза на боярина, темные, выпуклые. Прищурился:

— А теперь скажи, Шереметев, какие у тебя были отношения с полковником Цыклером?

— С Цыклером? — удивился боярин. — Никаких, государь.

— А он о тебе вспоминал на дыбе-то. Вспоминал.

«Час от часу не легче!..» — насторожился вновь Борис Петрович, но виду не подал, молвил, пожав плечами:

— Что он мог обо мне вспоминать, государь? Он ведь с тобой под Азов ходил, не со мной. И потом, на дыбе-то под кнутом и отца родного оговоришь.

— Он не оговаривал тебя, напротив — хвалил.

— Хвалил? — удивился Шереметев. — Нужна мне его похвала!

— Вот здесь… — Петр щелкнул пальцем по листу, — в допросном листе с его слов написано, что-де стрельцы очень любят боярина Шереметева.

— Ну и что? — нахмурился боярин и даже подбородок вздернул горделиво. — А было бы лучше, если бы воины ненавидели своего воеводу? Да?

— Я так не говорю, но по всему Цыклер на тебя виды имел, думал, сразу после убийства царя ты подымешь стрельцов.

— Прости, государь, но я на службе у тебя, не у Цыклера. И, кажись, служил исправно, — отвечал, бледнея, Шереметев, и уж не от страха, от возмущения. — Вон по Днепру с ходу два города взял, и, между прочим, с нерегулярным войском.

В последних словах боярина невольно царь упрек уловил: мол, ты-то с регулярным войском дважды на Азов ходил и кое-как управился {4}.

Но Петр на правду не обидчив был, засмеялся даже:

— Уел ты меня, Борис Петрович. Уел. А что касается взятия Казыкерменя и Тагана, так за это тебе и Мазепе {5} от меня большое спасибо. Молодцы, ничего не скажешь!

И сразу как-то помягчел Петр, в глазах потеплело.

— Как устроился-то после Белгорода?

— Спасибо, государь, снял двор у жениной родни. Все есть: поварня, мыльня, конюшни.

— Надо свой дом на Москве покупать.

— Надо, конечно, но абы какой не хочется, а хорошие пока не продаются. Да и деньжат подкопить надо.

— А как жена?

— Скрипит пока моя Евдокия Алексеевна.

— Болеет, что ли?

— Не поймешь. Дохлый какой-то род у них, Чириковских, с червоточиной.

— Смотреть надо было, когда брал-то.

— Так ведь, государь, сам знаешь, как у нас женят. Родители вздумали, и все, нас, робят, и не спрашивают.

— Это верно. Меня тоже не спрашивали {6}. Я ведь что тебя позвал-то, Борис Петрович. Ты ведь знаешь, что я с Великим посольством за границу еду {7}.

— Знаю, государь.

— Хотели еще в феврале отчалить, а тут, вишь, заговор объявился. Пока розыск, пока суд, две недели потеряли. Ныне на десятое марта назначили. Я знаю, что окромя военного дела ты и в дипломатии дока.

— Какой там… — отмахнулся смущенно Шереметев.

— Нет, нет, не отвиливай. Ты ж в восемьдесят шестом с поляками переговоры вел.

— Князь Василий Васильевич Голицын {8}, государь. А я так, сбоку припека.

— Знаю я. Но был же? И ты ж ездил за королевской подписью на договоре. Да?

— Мы с Чаадаевым Иван Ивановичем, государь.

— И подпись вырвали-таки у короля. А?

— Вырвали… — усмехнулся Шереметев приятному воспоминанию.

— Ну вот, а говоришь, не дипломат, не дока.

— Так ему уж некуда было деться, Яну-то Собескому {9}. Его турки к стенке приперли, армию в пух и прах разнесли. Он во Львов припорол в отчаянии, а тут мы с договором. Плакал, подписывая-то.

— Что? Серьезно?

— Ну да. Уж очень ему не хотелось Киев нам уступать {10}. Так и молвил: от сердца отрываю.

— А вы что ему?

— Ну что? Я одно молвил ему в утешение: мол, не даром берем, полтораста тысяч платим. И потом, христианам, мол, уступаете, ваше величество, не басурманам каким-то.

— М-да, жаль, помер старик… — вздохнул Петр. — Теперь в Польше бескоролевье, драчка грядет. Кого-то изберут ясновельможные?..

— Но у нас же Вечный мир с ними!

— Э-э… Борис Петрович, в Польше что есть вечное — так это смута. Явится какой француз — плевать ему на наш договор. А нам против султана союзники крайне нужны. Великое посольство наше будет таковых приискивать. А тебе вот что я хочу поручить, Борис Петрович. Мы поедем через Ригу, Пруссию {11} на Голландские штаты {12}. А тебе надлежит приватно ехать в Вену к императору {13}, у него турки тоже костью в горле. Тебе разнюхать надо, тверды ли они в союзе против султана. Оттуда правься на Венецию для того же и далее на Мальту.

— На Мальту? А зачем?

— Мальтийский орден {14} — это гроза на юге для султана. В прошлом веке сорокатысячная армию турок ничего не смогла сделать с орденом, где в крепости сидело около восьми тысяч всего. Турки за четыре месяца половину армии потеряли, так и отступили несолоно хлебавши. Если тебе удастся склонить орден к союзу с нами, это же будет великолепно. Туркам не до Азова станет. Тогда мы сможем и на Керчь замахнуться. И вообще, посмотри там устройство крепостей, зарисуй, если надо. В Венеции, говорят, строят галеры {15} удачно, попробуй чертежи достать. Впрочем, я после Голландии хочу сам туда проехать, может, еще и встретимся. Ты везде почву взрыхлить должен, а я приеду посевом займусь…

— Когда прикажешь выезжать, государь?

— Не спеши. После нас, когда потеплеет, дороги обсохнут. А что, сына с нами не хотел бы послать, Борис Петрович, поучиться там?

— Поздно уж учиться-то Мишке-балбесу, уж двадцать пять стукнуло.

— Мне тоже двадцать пять, однако ж в ученики рвусь.

— Прости, государь, — смутился Шереметев нечаянной оговорке. — Но он под Азовом ранение получил, ты же знаешь. Еще лечится.

— Ну, это другое дело. И самое главное, Борис Петрович, ехать тебе надо инкогнито, можешь даже под другой фамилией.

— Так что? Значит, никаких грамот не будет?

— Письма от меня будут рекомендательные императору, Папе Римскому, дожу венецианскому {16}, ну и великому магистру. Сейчас придет Нарышкин, составим. Но все ты в тайне должен держать, Борис Петрович. Зачем, для чего, ты один знать должен, а свите своей скажи, что едешь, мол, мир посмотреть.

— Охо-хо-хо, — поскреб Шереметев потылицу. — Путь, чай, не дешев будет, государь.

— Понял. Но много дать не могу. Со мной около двухсот человек едет. Беру казну не только для подарков, но и оружие закупать, мастеров нанимать, да и учеба, не думаю, что задарма будет. Дам тебе тысяч десять.

— Достанет ли? Круг-то эвон какой, за тридевять земель бежать.

— Своих добавишь, Борис Петрович, не жмись. А воротишься с успехом, составишь расходный лист, все до копейки получишь.

— А если без успеха ворочусь?

— Ты-то?.. — подмигнул весело царь. — В дипломатии преуспел, на поле ратном тож. И не думай о конфузии. Все получится. Ступай. Осьмого числа у Нарышкина письма возьмешь. Да не кажи никому их, акромя адресатов.

— Я все понял, государь.

Шереметев вышел на Постельное крыльцо и столкнулся с Нарышкиным — дядей Петра, спешившим на вызов царя. От него пахнуло на боярина крепким сивушным духом. Подумал с осуждением: «Этот сейчас напишет письма, как же!»

Направился к Спасским воротам, сердясь на Меншикова: «Явился со своей коляской, сюда довез. А назад?» Но тут от Ивановской площади, на которой толпились держальники боярские {17} с выездами, раздался радостный крик:

— Борис Петрович! Бояри-ин!

Оглянулся Шереметев, а оттуда хлынью {18} едет Алешка, рот до ушей и в поводу ведет заседланного хозяйского Воронка.

«Догадливый, чертушка!» — подумал удовлетворенно Борис Петрович про слугу, но вслух хвалить не стал. Принял повод, поймал ногой стремя, взлетел в седло почти по-молодому, подумал невольно: «Еще ничего. Могу».

Похлопал ласково Воронка по шее, молвил:

— Домой, дружок.

Конь всхрапнул, довольный хозяйским вниманием, и побежал к воротам, не подстегиваемый, не понукаемый. Ничего не скажешь, любили они друг друга — конь и боярин, любили и понимали.

Алешка ехал за хозяином, приотстав на корпус. Уже у дома Шереметев, полуоборотясь, сказал ему:

— Вели мыльню истопить пожарче, веников с квасом приготовь. Буду лечиться… государь велел.

Глава вторая ПОД ЧУЖИМ ИМЕНЕМ

От веку не мазанные петли взвизгнули по-поросячьи, и захлопнулась дверь кутузки за спиной Бориса Петровича. Прогремел тяжелый наружный засов, прозвякали ключи, и все стихло. За толстой дверью темницы даже не услышались шаги уходившего тюремщика.

«Наверно, стоит прислушивается, гад», — подумал Шереметев. В ушах звенело, видимо от волнения, вызванного внезапным арестом.

«Вот и приехали», — кисло усмехнулся боярин, присаживаясь на край лавки, залосненной многими сидельцами, пребывавшими до него в этой вонючей темнице. Лавка, накрепко приделанная к стенке, видимо, служила арестантам ложем.

Через крохотное зарешеченное окно под самым потолком едва пробивался дневной свет, не освещавший даже столика, приделанного к стене под окном.

Потянулись долгие, тягостные часы заключения. Устав сидеть, Шереметев встал, решил походить по камере, но вскоре был вынужден отказаться от этой затеи — настолько была мала и тесна темница. Дородный боярин то и дело упирался в стену, ушиб коленку об лавку и решил опять сесть. Потом прилег. Было жестковато, непривычно, но для человека военного терпимо.

Борис Петрович, прикрыв глаза, думал: где же он дал осечку? Указ царя, напутствуя его, сообщал, что-де едет он «ради видения окрестных стран и государств и в них мореходных противу неприятелей Креста Святого военных поведений, которые обретаются во Италии даже до Рима и до Мальтийского острова, где пребывают славные в воинстве кавалеры».

Царь отбыл с Великим посольством 10 марта 1697 года, а вот Шереметев не спешил. Подгонять, поторапливать его было некому, поскольку его грядущая поездка держалась почти в тайне. Помимо царя знал о ней лишь хозяин Посольского приказа Лев Кириллович Нарышкин, изготовлявший вместе с Петром представительские грамоты. Именно он и спросил Шереметева:

— Ну и когда же, Борис Петрович?

— Как потеплеет, — отвечал боярин и добавлял со значением: — Как государь изволил приказать.

— Так ведь май уж на дворе. Куда тебе еще теплее?

— Собираюсь я, Лев Кириллович, собираюсь. Через недельку, може, и тронусь.

Но прошла одна неделя, другая, третья… и наконец 22 июня двинулся в путь-дорогу Шереметев в сопровождении сонмища слуг и лакеев. Но и в дороге не спешил Борис Петрович. Заехал сперва в свою коломенскую вотчину, куда созвал всю родню ближнюю и дальнюю, с которой пил-гулял три дня, выслушивая хвалы в свой адрес:

— Молодец, Борис Петрович, сам прославился и нас прославил перед государем. Твое здоровье!

Гулял бы еще, но дворецкий Алешка Курбатов напомнил своему господину:

— Нас Европа ждет, Борис Петрович.

— Ишь ты, какой дорогой гость для Европы сыскался! — усмехнулся боярин. — Успеем еще.

Однако на следующий день велел трогаться.

В пути, радуясь дороге, Алешка хвастался Савелову — адъютанту Шереметева:

— Видал? Послушался меня, не гляди что боярин.

— А Европа что? На юг, что ли? — спрашивал Савелов. — Она, брат, на западе.

— Ну и что? Стало быть, с заворотом едем.

— На Орел, брат, правимся.

— Почему?

— На кромскую вотчину.

— Неужто заедем?

— А ты как думал!

— Ну, в Кромах ему чего задерживаться, родни никакой.

— Тут ему больше чем родня…

Слушая болтовню своих слуг, доносившуюся до его ушей хотя и в обрывках, но понятную, посмеивался в душе Борис Петрович: «Ишь ты, начальник еще мне сыскался! Ну, ужотко погодь!»

Приехав в свою кромскую вотчину, едва перекусив, боярин сказал управляющему Ильину:

— Ну, Устин, кажи, чего тут нахозяйничали.

Тот знал, чем порадовать хозяина.

— Яблонька ноне опять жеребая.

— Да?! — с удовлетворением молвил Борис Петрович. — Кем покрывали?

— Опять Арапкой, Борис Петрович.

— Это хорошо. Молодцы. Идем посмотрим.

Они отправились на конюшню. Шереметев шагал широко, но с достоинством, неспешно. Устин семенил рядом, ловя взгляды боярина, каждое слово его.

Старик конюх, увидев хозяина, откинул лопату, сорвал с головы шапку, поклонился низко:

— Здравия тебе, дорогой Борис Петрович.

— Здравствуй, Епифан. Где Яблонька? Кажи.

— Яблонька-то? Она вон — в своем деннике, токо что овса ей всыпал.

Кобыла, получившая свое прозвище за «яблоки», рассыпанные по ее серой шерсти, стояла в загородке, уплетая овес. Шереметев вошел к ней в денник, ласково потрепал по загривку. Она покосилась на него огромным глазом.

— Ух ты, умница моя! — молвил почти нежно боярин и, повернувшись к Епифану, спросил: — Когда ожидаете?

— Да недели через две должна ожеребиться.

— Ежели будет жеребчик, назовите Таганом.

— Хорошо, Борис Петрович, — согласился Епифан. — А ну дочку принесет, тоды как?

— Пусть будет Таганка.


Все это вспоминается Борису Петровичу в тесной темнице, греет душу. Особенно воспоминания о лошадях, уж больно любит он их. Оно и понятно: для него, воина, конь на рати — первый помощник. Сейчас, мысленно посчитав дни, думает: «Наверное, ожеребилась Яблонька, третья неделя пошла с того. Таган, поди, взбрыкивает около матери, тычется в пах ей, за соском тянется».

Шереметев прикрывает глаза, хотя в камере и так темно, представляет себе милую картину — жеребеночка, сосущего кобылицу.

«И ведь никто не спросил, почему Таганом назвал. Впрочем, если б спросили, все равно бы не сказал. Пусть будет моим секретом». Хотя какой уж там секрет, Борис Петрович жеребенка в честь татарской крепости назвал на Днепре, которую он взял прошлым летом штурмом, выбив оттуда крымцев.

Хотел взглянуть на Арапку и других верховых лошадей, но оказались они на выпасе в лугах. В конюшне в дальнем конце лишь рабочие были. Зашел и к ним боярин и тут заметил на одном сбитую холку. Подошел ближе, присмотрелся, построжал.

— Эт-та что такое? — обернулся к Епифану.

— Прости, Борис Петрович, недоглядел.

— Кто это натворил?

— Да Минька, стервец, седелку не так затянул.

— Петро, — взглянул боярин на адъютанта, — всыпь этому Миньке двадцать плетей.

— Сейчас? — удивился Савелов.

— Да, да. И здесь же, при конях. Он думает, они не понимают, бессловесные. Они все понимают, сказать не умеют.

И через четверть часа взвыл на конюшне Минька, принимая заслуженную кару.

Утром пригнали с луга Арапку — вороного жеребца, стройного, высокого. По велению боярина заседлали. Епифан сам взнуздывал его.

— Ишь ты, не хочет после воли-то железа в зубы. Ничего, ничего, Арапка, потерпи, не облезешь, — уговаривал конюх дрожащего от волнения и избытка ощущений коня.

Борис Петрович подошел, ласково огладил тугую пружинистую шею животного.

— Ах ты, моя умница! Поди, забыл уж? Забыл. Ну ничего, сейчас вспомним.

Забрав поводья у конюха, ухватился за луку седла, сунул левый носок сапога в стремя и мигом взлетел на коня. Натянул поводья, поднял Арапку в дыбки и тут же пустил внамет {19} по улице села.

Епифан с восторгом глядел вслед, цокал языком восхищенно:

— Ай да молодец Борис Петрович! Орел!

— А ты думаешь зря ему царь конницу под командование отдал? — говорил Устин. — Не абы кому, а ему.

Шереметев проскакал далеко за село, за дальние бугры, потом воротился и уже на въезде в село перевел коня на шаг. Заметил какую-то суету. Подъехав к своему двору, спросил Управляющего:

— Что случилось, Устин?

— Волки корову в поле зарезали.

— Волки? — насторожился Борис Петрович.

— Прям замучили. Мало им летом зверья в лесу, на стада нападают.

И все. Забыл Борис Петрович про командировку, тут же приказал собирать охотников, вооружать всех. На следующий День началась на волков охота, на конях со злой сворой собак.

И гонялись за ними, стреляя, забивая плетьми, почти всю неделю, пока не выбили весь выводок.

Нетерпеливому Алешке Курбатову, опять напоминавшему боярину, что их «ждет Европа», Борис Петрович отвечал:

— Ничего. Пусть поскучает.

Наконец отъехали, и когда приблизились к польским границам, собрал Борис Петрович всех своих спутников и объявил им:

— Запомните, отныне я не боярин, а ротмистр {20} Роман и являюсь вам товарищем равным всем.

— А как нам теперь вас называть, Борис Петрович? — поинтересовался адъютант Савелов.

— Поскольку въезжаем в Польшу, так и зовите меня: пан Роман или пан ротмистр.

Но на первой же заставе попался въедливый войт градский {21}. Ему слишком подозрительной показалась эта команда «равных товарищей», в которой явно выделялся белокурый и голубоглазый ротмистр. И тут один из его «равных товарищей» назвал его боярином.

«Угу. Шпек [1]», — смекнул догадливый войт и тут же приказал арестовать голубоглазого и запереть в тюрьму.


Борису Петровичу показалось, что его кто-то позвал. «Помстилось», — подумал он. Однако сверху опять донесся громкий шепот:

— Борис-с-с Петрович-ч…

Шереметев сел, спросил:

— Кто там?

— Это я, Савелов, — донеслось из окна.

— А-а, болтун несчастный.

— Но я ж нечаянно, Борис Петрович. Простите. Сорвалось, с кем не бывает.

— У тебя сорвалось, а я в кутузке оказался.

— Нас всех задержали, Борис Петрович. Алешка кое-как вырвался, ускакал.

— Куда? Как ему удалось?

— Да сунул три рубля сторожу, тот и отпустил его. Так что вы не переживайте, мы будем стараться.

— Ну ты уж постарался, Петьша, сунул в клоповник. Спасибо.

— За-ради Бога, простите, Борис Петрович. Спите спокойно. Выручим.

Однако уснуть в эту ночь Шереметеву не скоро удалось. На него дружно насыпались клопы. Не имея огня-света, он ощупью ловил их, давил, как мог, расплющивая то на стене, то на ложе, то на собственной груди. Но их не убывало. Наоборот, казалось, прибывало того более.

Лишь когда забрезжил в оконце новый день, удалось задремать измученному боярину. То ли клопы насытились, то ли свет их разогнал, расползлись твари по щелям, унося во чревах капли русской крови. У-у-у, ненасытные!

Глава третья ВИЗИТ К КОРОЛЮ

Свобода явилась столь же неожиданно, сколь и заточение. Ровно через сутки после ареста загремел засов, завизжали петли и в дверях предстал сам войт с обворожительной улыбкой.

— Прошу пана воеводу простить нас великодушно. Сами понимаете, шпеки на каждом шагу.

Выйдя во двор, залитый солнцем, Шереметев сразу догадался, отчего помягчел так градский войт. Там стояла золоченая карета, запряженная парой белоснежных коней, у распахнутой дверцы высился поляк в расшитой серебром ливрее, а с ним рядом — Алешка, рот до ушей.

— Борис Петрович, король прислал за вами, — произнес торжественно Курбатов. — Он ждет вас во дворце.

Сия громкая тирада предназначалась не столь боярину, сколь стражникам злополучной заставы.

Когда мчались в карете в Краков, Борис Петрович спросил Курбатова:

— Король-то кто? Чей?

— Курфюрст саксонский Август {22}.

— Ага! Значит, наша взяла, — молвил удовлетворенно Шереметев. — Не вышло у французов-то.

— Так ведь он ни бум-бум по-польски, Борис Петрович.

— Как же ты говорил?

— Кое-как на немецком.

— Ну и я так же буду. Мало-мало шпрехаю. Жаль, конечно, по-польски-то у меня лучше получается.

У дворца королевского Бориса Петровича встретили, провели в огромный зал, наполненный людьми, громко провозгласили его представление: «Русский генерал Шереметев!»

Навстречу Борису Петровичу двинулся высокий и красивый мужчина, одетый в золотобортный камзол из бархата, из рукавов которого высовывались ослепительно белые кружевные манжеты. Узкие панталоны заходили ниже колен и были застегнуты на перламутровые пуговицы.

«Король, — догадался Шереметев. — Пожалуй, будет под стать нашему государю».

— Дорогой генерал, — проговорил улыбаясь Август, — как мы рады приветствовать вас на польской земле, вас как представителя нашего союзника!

Август, не обращая внимания на придворных, взял гостя под руку и увлек из зала, сказав негромко:

— Нам есть о чем побеседовать наедине.

Придя в кабинет, Август налил в хрустальные бокалы какого-то пахучего вина, кивнул Шереметеву:

— Выпьем за встречу.

— Ваше здоровье, ваше величество, — поднял бокал Шереметев.

Август отпил половину, поставил бокал на стол, опустился в кресло, жестом приглашая сесть напротив и гостя.

Борис Петрович выпил до дна и, уловив тень удивления на лице короля, сказал:

— За здоровье полагается пить до дна.

— О-о! — воскликнул Август. — Это, наверно, есть русский обычай?

— Наверно, — согласился Шереметев.

Король засмеялся, потянулся за своим бокалом и залпом выпил остатки.

— Х-хороший обычай. Иной раз хочется навернуть ведро, так нельзя. Этикет. Еще, чего доброго, свиньей обзовут.

— Вообще-то я, ваше величество, этим не увлекаюсь. И выпить ведро никогда не хотелось.

— Уж не обиделись ли вы, генерал?

— Что вы, ваше величество, напротив, я вам очень благодарен, что вытащили меня из тюрьмы.

— Я накажу этого дурака войта.

— Не надо, ваше величество. Я сам виноват, вздумал ехать инкогнито, это с кучей-то слуг. Он заподозрил, что я шпион, и взял под стражу. Как человек военный, я одобряю его действия.

— Ну ладно, черт с ним, с войтом. Как ваше имя, генерал?

— Борис Петрович, ваше величество.

— И что ж позвало вас в дорогу, Борис Петрович?

— Обет, ваше величество. Я дал себе клятву, что если святые апостолы Петр и Павел помогут мне победить неверных, то я обязательно поеду поклониться их мощам.

— И они помогли? — спросил Август, едва кривя губы в усмешке.

— Помогли, ваше величество. И я по обету, данному мной, еду поклониться святым.

— Ну что ж, раз Петр и Павел ваши патроны, надеюсь, они помогут вам преодолеть этот неблизкий и опасный путь.

Шереметев догадывался, что король не верит ни единому его слову, но сообщать об истинной цели своего путешествия не спешил. Колебался. Ведь когда царь наставлял его в путь, Август еще не был польским королем, о нем и речи не шло. И естественно, никакого письма к нему не писалось. А король, словно зовя к откровенности, сказал решительно:

— Борис Петрович, я надеюсь, что мы в союзе с вами переломаем кости султану.

— Дай Бог, дай Бог!

— В этой чертовой Польше дурацкие порядки. Короля выбирают — словно это лошадь. Каково? Ян Собеский умер год назад, и вот целый год они жили без короля. Это все равно что человек без головы. Верно?

— Пожалуй, — усмехнулся Шереметев. — Но человек без головы год не протянет, ваше величество.

— Но это я к примеру говорю. У них ведь сейм — верхняя палата — почти не имеет власти, хотя в нем два великих подскарбия {23}, два подканцлера, два великих канцлера, два надворных маршалка {24}, и вот еще два великих гетмана. Обратите внимание, сколько великих — и ни у кого на мизинец власти. Нижняя палата, так называемая Посольская изба, состоит из послов от каждого воеводства. Воеводств, заметьте, более полусотни, в каждом из них созывается сеймик, и на нем выбирается посол в нижнюю палату. Этот посол по рукам и ногам связан с сеймиковой инструкцией. Что ему наказали, то и выполняет. А сеймиков шестьдесят, стало быть, столько и инструкций.

— Да, действительно, — покачал головой Шереметев.

— Послы съезжаются на конвекционный сейм для выбора короля, и почти все с саблями. Думаете почему?

— Интересно.

— Вот то-то. Чтоб отстаивать наказ своего сеймика оружием.

— Что? И дерутся?

— А как же. Обязательно. И ранят друг друга, а то и убивают.

— И на ваших выборах рубились?

— Еще как!

— Но все же вас выбрали, ваше величество.

— Хэх!.. Выбрали… — засмеялся Август. — Если б не ваш царь, вряд ли мне досталась польская корона {25}.

— Так что? Государь заезжал сюда? — удивился Борис Петрович.

— Зачем? Он прислал из Кенигсберга письмо для ясновельможных, где недвусмысленно пригрозил, что если они изберут королем французского принца Конти, то этим нарушат мирный договор с Россией, поскольку принц держит сторону султана, и в этом случае Польша станет врагом Руси. Так и написал в грамоте: такого короля в дружеской Польше мы видеть не хотим. Письмо его на сейме зачитал ваш представитель Никитин. Оно явилось для многих панов как ушат ледяной воды. Отрезвило горячие головы. И на выборах за меня проголосовало большинство. А сторонники принца, оставшись в меньшинстве, сразу за сабли.

— И рубились?

— А как же. Так вот, семнадцатого июня я был избран королем. Ну а на коронационный сейм сюда, в Краков, я пришел со своей армией. Это лучший аргумент в споре. И ваш государь, спасибо ему, придвинул армию Ромодановского {26} к польским границам. Так что коронация прошла вполне благополучно.

— А как к этому отнеслись другие посольства?

— Меня, помимо России, поддержали Австрия и Бранденбург. Даже вдова Яна Собеского Мария-Казимира была на моей стороне.

— Королева? Она-то почему?

— Она ненавидит французского короля Людовика XIV. Ну а я… — Август засмеялся. — Я еще не встречал женщины, которую бы не смог влюбить в себя {27}. Давайте выпьем за успех у них.

— У кого?

— У женщин, разумеется.

Август опять поднялся с кресла, наполнил бокалы, взял свой.

— Ну, Борис, за женщин.

Осушив бокал, опустился опять в кресло, проговорил с нескрываемым удовлетворением:

— Ваш царь первым поздравил меня с избранием и выразил надежду на союз с Польшей. Я через Никитина велел передать царю мое честное слово, что буду всегда заодно с ним против врагов Креста Святого, и мой низкий поклон за изъявленный Петром аффект в мою пользу. Я тщу себя надеждой лично повидаться с ним.

— Я полагаю, ваше величество, он, возвращаясь из Голландии, обязательно заедет к вам.

— Зачем он поехал туда? Если, конечно, не секрет.

— Ну, официально это Великое посольство поехало приискивать союзников на борьбу с Турцией.

— Ну, Голландию — эту купчиху — вряд ли удастся соблазнить на драку с султаном.

— У государя и другая цель: выучиться там правильному судостроению и вождению кораблей. Нанять побольше профессиональных моряков, военных, закупить оружия. Кстати, сам он едет туда инкогнито.

— Даже так? — удивился король.

— Да. Он всем спутникам запретил величать себя за границей государем под страхом наказания.

— А как же?

— А просто — Петр Михайлов. Десятник.

— Видно, ваш царь оригинал, Борис… э-э…

— Петрович, — подсказал Шереметев.

— Да, да, я так и хотел сказать, Борис Петрович. Сдается мне, мы подружимся с ним по-настоящему. Говорят, он с меня ростом?

— Да, ваше величество, пожалуй, вы одного роста, — согласился Шереметев. — Может, и силой равны.

Видимо, последние слова задели самолюбие Августа: он молча взял со стола бокал свой, обернул его носовым платочком и, кажется совсем не напрягаясь, раздавил в кулаке. Осколки высыпал на стол. Заметив удивление на лице гостя, предложил:

— Попробуйте вы.

— Куда мне, ваше величество.

— Нет, нет, все же попробуйте.

Делать нечего, их величествам отказывать не принято. Борис Петрович взял свой бокал, сдавил в ладони. Ничего не получилось.

— Я разрешаю вам двумя руками, — милостиво согласился Август.

Но и двумя руками Шереметев ничего не смог сделать с бокалом, хотя и сдавливал изо всех сил, аж покраснел. Наконец признался:

— Крепкий, черт… — И поставил на стол.

— Неужли? — хмыкнул король и, взяв бокал, мгновенно раздавил и этот.

— Ну, ваше величество… — развел руками Шереметев. — У меня нет слов.

— Вот так с вашим царем мы раздавим любого нашего врага, хотя бы и султана. В связи с этим у меня к вам вопрос, Борис Петрович.

— Я слушаю вас, ваше величество.

— Вот вы, насколько мне известно, самый удачливый русский воевода, скажите, зачем вам понадобилось Черное море?

— Это вопрос не ко мне, ваше величество. Я воин, мне куда прикажет государь, туда я и иду. Скажет завтра идти на вас — и я пойду.

— На меня?.. — усмехнулся Август.

— Повторяю, если прикажет государь, ваше величество.

— Ну а если на шведов?

— И на них пойду. Но сегодня у нас с ними мир {28}, ваше величество.

— Но мир стоит до рати… так, кажется, у вас говорят?

— Да. Так. Но я не думаю, что государь сразу решится воевать на юге и на севере. Это неразумно.

— И все же, я повторяю свой вопрос: зачем вам Черное море? Неужто у вас нет своего мнения, Борис Петрович?

— Отчего же? Есть. Нам нужен выход к морю, ваше величество.

— Но у вас же есть через Архангельск.

— Там море замерзающее, холодное, а здесь круглый год плавать можно. И потом, России очень досаждают крымские татары.

— Да, — согласился Август. — Крым — это заноза в заднице России. Тут я согласен. Но и все же согласитесь, что Черное море — это бочка воды, пробка от которой в руках у султана.

— Наверно, вы правы, ваше величество.

— Вы строите флот на Воронеже, а куда на нем плыть станете? К султану на рамазан? Флот ведь строится не только для войны, но и для торговли. А чтоб торговать с Европой, вам надо выйти в Средиземное море к древнейшим торговым путям. А ключи от Босфора и Дарданелл у турок. Нет, Борис Петрович, вам надо прорываться к Балтийскому морю.

— Но у нас со шведами…

— Знаю, что вы скажете: мир. Но какой мир? Он же унизительный для России. Ведь Нева же испокон была вашей, и крепость, стоящая на ней, ваша. Только шведы переименовали ее в Нотебург {29}. А ведь заложили ее вы, ваши предки. Как она по-вашему называлась?

— Орешек.

— Вот где ваш настоящий интерес, Борис Петрович: выход к Балтийскому морю.

«А ведь и твой, наверно, там есть…» — подумал Шереметев, прищуриваясь, чтоб мысль его король в глазах не прочел. Но Август словно услышал ее:

— Конечно, здесь и Польша заинтересована вернуть себе Инфлянты.

— Лифляндию?

— Ну да. Или, точнее, по-немецки Ливонию {30}.

«Ты гля, губа не дура у короля-то. Вчера корону надел, а ныне уж ему и Ливонию подавай», — подумал Шереметев.

— Вам Ингрия {31}, мне Ливония — и все довольны. «Медведь-то еще в лесу. Не рано ли шкуру делить?»

— Но это не мне решать, ваше величество. Я солдат.

— Знаю. Но именно это я стану говорить царю Петру при встрече. И думаю, он согласится со мной.

— Вполне возможно, ваше величество. Но на сегодня наш общий враг — султан.

— Само собой, воевода, и я не спорю. И всеми силами стану помогать царю. А о том, о чем мы здесь говорили, никому знать не следует. А?

— Согласен с вами, ваше величество. Такое лишь в мыслях Держать можно, а говорку вести об этом рано. Еще рано.

— Вот и договорились, — поднялся Август с кресла. Шереметев тоже встал и неожиданно сказал с неким смущением:

— Простите, ваше величество, въезжая в Европу, хотел бы и переодеться по-здешнему {32}.

— Да, да, мой друг, в этом кафтане до пят вы выглядите очень архаично. Лучше уж приодеть вам камзол вот как у меня, ну и панталоны, именуемые кюлотами {33}. Впрочем, я прикажу своему адъютанту, и он проводит вас в магазин одежды. Там сами подберете.

Когда Борис Петрович отыскал свою свиту, уже перебравшуюся в гостиницу, Курбатов спросил:

— Борис Петрович, что прикажете написать в путевом журнале?

— А что ты там последнее вписал?

— Ну, что вы изволили ночевать в тюрьме.

Шереметев поморщился, сказал с укоризной:

— Ты б еще вписал, что боярин ходил в нужник и, сняв штаны, сидел там.

— Но, Борис Петрович, вы же сами велели вписывать все важное.

— Ладно. Напиши, что имел беседу с королем Польши Августом II.

— А о чем шла беседа?

— Напиши, разговор был о тайном.

Курбатов, вздохнув, развернул дневник и умакнул гусиное перо в чернильницу, написал: «Король говорил с боярином много тайно».

— Ну, написал? — спросил Шереметев.

— Написал.

— Бери Петьшу, Миньку-портного, Гаврилу — и марш в магазины покупать все обновы немецкого платья. Подберите и мне что получше.

— Но ведь надо примерять, Борис Петрович.

— Мне не обязательно, портной знает мою фигуру и размер ноги. За ценой не стойте. Все чтоб по-людски приоделись. Купите мне и париков с десяток, пудру, ну и чего там еще положено к ним. Чтоб не стыдно было на людях показаться. Да и сам хоть побрейся. Оброс как медведь.

— Слушаюсь, Борис Петрович, — отвечал радостно Алешка, вновь растягивая рот до ушей.

Глава четвертая ВЕНА

К Вене подъезжало посольство боярина Шереметева уже в приличествующем Европе виде. И уж не ротмистр Роман возглавлял его, а посланец русского царя — боярин и воевода Борис Петрович Шереметев. Оказалось, под своим-то именем надежнее ехать. Пристойнее.

Все, начиная от главы и до последнего поваренка, были переодеты в европейское платье. Для боярина Алешка расстарался, купил камзол бархатный с дюжиной рубашек с кружевными манжетами, и даже по совету продавца три жабо, трое кюлот — по-русски штанов, чулки и две пары башмаков. Мало того, еще и какую-то вещицу вроде малой шкатулки из черепахи приобрел.

— Это что? — спросил Шереметев.

— Табакерка, Борис Петрович.

— На что она мне? Я ж не курю.

— А я в нее нюхательного купил. Вот.

— Дурак. Я не нюхаю эту гадость.

— Борис Петрович, здесь каждый порядочный боярин, граф ли имеет табакерку. И все нюхают. Не будете сами, угостите собеседника. Здесь так принято, что поделаешь.

— Это ты точно узнал?

— Точно. Продавец так и сказал: без табакерки ваш пан и не пан вовсе.

Пришлось Борису Петровичу сунуть эту господскую принадлежность в карман нового камзола. Авось пригодится.

Расположились в предместье Вены, и уже на следующий день Курбатов сообщил боярину:

— Борис Петрович, к вам какой-то Воробьев просится.

— Какой еще Воробьев?

— Вроде наш, русский.

— Ладно. Впусти.

И Алешка привел господина, одетого по последней здешней моде, выбритого до синевы, лишь с небольшими усиками. Вошедший поклонился, поздоровался. И все. Умолк.

— Ну!.. — спросил его Шереметев, хмурясь. — С чем пожаловали?

— Я бы хотел с глазу на глаз, ваше превосходительство, — сказал посетитель.

— Алешка, — кивнул Шереметев, — выдь.

Курбатов, недовольно поморщившись, вышел.

— Борис Петрович, — заговорил гость, — я не имею права вам называться. Я тайно послан сюда от Посольского приказа самим Львом Кирилловичем для наблюдения за Венским двором.

— Шпион, стало быть?

— Да, ваше превосходительство, если хотите, шпион. Но благодаря моим глазам и ушам государь знает все о здешних интригах.

— Ну, что, например?

— Ныне я отправил донесение самому государю в Амстердам о здешних замыслах и слухах.

— И каковы же они?

— Ничего хорошего для нашей стороны, Борис Петрович. Султан ищет мира с Австрией. К этому его толкнуло поражение его войск при Зенте. Там только что Евгений Савойский наголову разгромил турок {34}.

— Но это же прекрасно! — воскликнул Шереметев, как человек военный, вполне оценив успех австрийского коллеги. — Что ж тут плохого?

— А то, что если Австрия заключит мир с Портой {35}, она этим самым нарушит январский союзный договор с Россией {36}. Она выйдет из войны с султаном. А ведь по договору она обязана воевать с Портой не менее трех лет, помогая тем самым России.

— Да, тут, пожалуй, вы правы, — согласился Шереметев. — Но неужто император пойдет на разрыв с нами?

— И не задумается. Ему во что бы то ни стало надо замириться с султаном, чтобы быть готовым к войне с Францией. И как только он воротит себе Трансильванию {37} и часть Венгрии, ранее отобранные у Австрии турками, он замирится с султаном.

— К войне с Францией? Чего ради?

— Видите ли, Борис Петрович, король Франции Людовик XIV женат на сестре испанского короля Карла II Марии-Терезии. Карл бездетен и стар, на ладан дышит, и по его смерти сын Людовика и Марии наследует испанскую корону. Но дело в том, что австрийский император Леопольд I был женат на другой сестре Карла — Маргарите-Терезии {38} и их сын эрцгерцог Карл тоже имеет право претендовать на испанскую корону. Вот поэтому грядет драка между Австрией и Францией.

— А если точно, между родственниками, — заметил Шереметев.

— Выходит, так, Борис Петрович, сцепятся свояки.

— Да… — вздохнул боярин. — Задачка. Еще, глядишь, и не примет меня император-то. А?

— Что вы, Борис Петрович, наоборот, примет как самого дорогого гостя. У них чем подлее удар готовится, тем они ласковее с жертвой. Ведь шашни с султаном они в тайне великой ведут. На словах-то они нам друзья самые лучшие.

— Так как же мне с ними, подлыми, теперь быть? Ничего и не скажи?

— Ни в коем случае, Борис Петрович. Вручите грамоту государя и…

— Откуда тебе известно про грамоту?

— Ну как же! Еще в мае мне пришло сообщение от Льва Кирилловича, что вы будете с грамотой к императору, чтоб я вас ввел в курс местных дел. Если б не приказ Нарышкина, разве б я позволил себе вам объявиться. Я же потаенный агент, а посему прошу вас, ежели меня встретите где в Вене, не вздумайте приветствовать, узнавать меня.

— Так вы, наверно, и не Воробьев?

— Конечно, у меня и имя и фамилия австрийские.

— Какие?

— Борис Петрович!.. — развел руки гость с укоризной.

— Все, все. Я понял, господин Воробьев. Благодарю за сообщение.

— И вашему слуге накажите то ж.

И названный Воробьев, изящно расшаркавшись, вышел.

Сразу же явился Курбатов:

— Что это за тип?

— Забудь о нем, Алексей.

— Как? Почему?

— Повторяю, забудь. Как будто его и не было. Более того, встретишь в городе, сделай вид, что впервые видишь его.

— Ладно, — пожал плечами Курбатов, — не видел так не видел. Стало быть, и в дневник не писать?

— Ни слова.

— Понял… — вздохнул Курбатов, хотя ничего не понял.

В тот день, когда Шереметев перебрался с адъютантом, дворецким и несколькими слугами в гостиницу, дабы быть ближе к министерствам и императорскому дворцу, к нему явился посыльный и сообщил, что его ждет в своей резиденции граф Кинский.

— Кто это? — спросил Курбатов боярина.

— Министр императора. Канцлер.

— Откуда он узнал, что вы уже здесь?

— А внизу, когда нас вписывали в гостевую книгу. Думаешь для чего?

— А-а, — догадался Курбатов.

Граф Кинский, австрийский канцлер, встретил Шереметева с таким радушием и приязнью, словно старого закадычного друга, по которому ужасно соскучился, хотя в действительности виделись они впервые.

— О-о, ваше превосходительство, мы очень рады приветствовать русского героя в нашей общей борьбе с неверными.

Широким жестом Кинский пригласил Шереметева садиться в кресло и сам сел не ранее того, как увидел, что его гость сидит.

— Мы наслышаны о ваших подвигах на ратном поле, ваше превосходительство, — говорил ласково Кинский, хотя узнал о Шереметеве только что от секретаря.

Когда ему доложили, что в гостинице расположился российский посол, некий Шереметев, граф приказал немедленно собрать и сообщить ему все о приезжем. И где-то через полчаса секретарь докладывал, читая с листа:

— Шереметев Борис Петрович — представитель древнейшего боярского рода, ведущий свою родословную с четырнадцатого века. Один из самых удачливых полководцев царя. В последний свой поход по Днепру захватил несколько турецких крепостей.

— Вроде нашего Евгения Савойского, — заметил граф.

— Да, ваше сиятельство.

— Сколько ему лет?

— Сорок пять. При дворе царей начал служить с тринадцати лет.

— С чем он пожаловал?

— По нашим сведениям, у него послание к императору от царя.

— Благодарю вас, Фриц. Напишите его фамилию и имя крупно и положите мне на стол, а то ведь могу забыть.

— И отчество надо, ваше сиятельство. У русских считается знаком особого уважения называть их еще и по отчеству.

— Хорошо. И с отчеством. И отправьте к нему посыльного с приглашением.

— Вы его сейчас примете?

— Да, Фриц. С царским посланцем мы должны быть особенно предупредительны.

Канцлер расспрашивал Шереметева о здоровье царя, его самого, о проделанном пути, изредка незаметно косясь на бумажку, лежавшую перед ним, дабы не ошибиться в имени и отчестве гостя. Когда Шереметев сообщил, что у него грамота царя к императору, Кинский изобразил на лице приятное удивление и сказал доверительно:

— Знаете, Борис Петрович, обычно послы других государей передают эти послания мне, а уж я императору, но для вас мы сделаем исключение, царскую грамоту императору вы вручите лично.

«А ведь верно Воробьев-то говорил, — подумал Шереметев. — Стелет-то, стелет сколь мягко». А вслух сказал:

— Но когда он сможет принять меня?

— Я думаю, через неделю. А пока, чтоб вам не скучать, примите пригласительный билет на бал-маскарад, который состоится во дворце послезавтра. Я пришлю за вами карету.


Огромный зал дворца блестел позолотой, сверкавшей в свете тысяч свечей, горевших в канделябрах. Борис Петрович в темной бархатной маске, прикрывавшей лишь верх лица, скромно стоял у высокого окна, с изумлением наблюдая за происходящим. В глазах рябило от пышных дамских нарядов, один мудренее другого, нос обонял густую смесь всевозможных ароматов, слух ласкала прекрасная музыка дворцового оркестра. Для него, русского человека, все это было внове, в диковинку. На Руси подобного не случалось, чтоб женщины и мужчины вот так, собравшись, говорили меж собой, смеялись, танцевали. И восторг боярина от увиденного невольно окрашивался горечью и обидой: «А будет ли когда-нибудь у нас так красиво и безмятежно?» Вспоминались ему мужские компании и разливанное море вина и водки, которое непременно надо выпить, разудалые песни, сумасшедшие пляски с пылью до потолка, с треском гнущихся половиц, ссоры прямо за столом, нередко кончавшиеся дракой. Припомнились даже пьяные жалобы друга его, Федора Апраксина {39}: «Бедный я, бедный, сиротинушка. Никого-то у меня нет на белом свете».

Из задумчивости Шереметева вывел знакомый голос канцлера:

— А почему мы не танцуем?

Кинский был в одеянии турецкого паши, и тоже в маске, а рядом с ним, тоже в маске, стоял капеллан.

— Я не умею, — признался, смутившись, Борис Петрович.

— Ну что ж, сие простительно воину. Позвольте, Борис Петрович, представить вам посланника Венеции Рудзини. Поскольку вы следуете на его родину, он может оказаться вам весьма полезен. Господин Рудзини, — обернулся Кинский к капеллану, — представляю вам посланца его величества царя великой России, извечного военачальника, Бориса Петровича Шереметева. Надеюсь, коллегам союзных государств есть о чем перемолвиться.

И Кинский-паша исчез так же незаметно, как и появился, растворившись в веселой толпе масок.

Молчание меж посланниками несколько затянулось, и Рудзини, сочтя это уже неприличным, спросил:

— Вам нравится маскарад?

— Да, — отвечал Шереметев, напряженно пытаясь придумать вопрос собеседнику, дабы продлить нить разговора. Наконец осенило: — Скажите, господин Рудзини, а император сейчас здесь?

— Его нет. Наследники здесь.

— Наследники? Где они?

— А вон — тот молодой человек, что танцует с белокурой красавицей, — это старший сын императора Иосиф, ему девятнадцать лет, но уж семь лет он числится королем римским.

— Гм… — покачал удивленно головой Шереметев.

— Это что!.. — вдохновился Рудзини. — С девяти лет до двенадцати он был королем Венгрии. Он первый наследник императора.

— А второй?

— Второй — Карл, ему двенадцать лет. Вон у той стены рядом с высоким господином в тирольской шляпе стоит мальчик, наряженный рыцарем, это он — Карл VI. Этого скоро ждет испанская корона, разумеется после смерти Карла II. Если он воцарится в Испании, станет Карлом III.

— Но ведь и Франция рассчитывает на эту корону.

— То-то и оно. Миром не кончится, быть войне. Но, помяните мое слово, император Леопольд победит и корона Испании будет за его младшим сыном.

— Почему вы так уверены?

— Потому что на сегодняшний день у него лучший полководец Европы.

— Вы имеете в виду Савойского?

— Да. Вот тот господин в тирольской шляпе и черной маске и есть Евгений Савойский — герой Зента, гроза турок.

В это время танец окончился и римский король Иосиф, проводив свою красавицу на место, подошел к Евгению Савойскому и о чем-то оживленно заговорил. К ним подошли еще двое.

Рудзини продолжал:

— Это князь Сальм — друг наследника, а второй — Штаремберг, будущие министры у него. Очень умные господа.

— Благодарю вас, господин Рудзини, за ценные сведения.

— Я был рад услужить вам, ваше превосходительство. Но у меня есть и к вам вопрос, не подумайте ничего плохого, простое любопытство: зачем ваш царь, бросив страну, поехал за границу?

— Хых… — усмехнулся Шереметев, — об этом, видимо, надо спросить его самого.

— Ради Бога, не подумайте, что я хочу проникнуть в какую-то вашу тайну. Упаси Бог! Но для нас, венецианцев, это странно. Дело в том, что наш правитель — дож — не имеет права покидать страну ни на день, ни на час. А тут бросить такую огромную, бескрайнюю Россию… Это, извините, не укладывается в голове.

— Ну, за него остались править его помощники… министры.

— И у нашего дожа есть помощники, Большой совет, канцлер, наконец, однако дож — главнокомандующий и должен всегда находиться у кормила власти. Представьте себе: кормчий оставляет штурвал корабля — ведь это же гибель кораблю.

— Ну, это если он один на корабле. А если есть помощники, для чего же они? Команда, матросы, шкипер. А наш государь поехал с Великим посольством для приискания союзников против неверных, ну и чтобы ознакомиться со строительством кораблей.

— Но я слышал, он едет инкогнито. Для чего?

— Чтоб не привлекать внимание назойливых зевак. Государь терпеть не может ротозеев. Кстати, он намерен после Голландии побывать у вас в Венеции.

— О-о, это было бы прекрасно!..

— Ему очень понравились ваши инженеры, оказавшие большую помощь армии под Азовом. Он хочет ознакомиться в Венеции с судостроением. Государь наслышан, что у вас хорошо отлажено строительство галер.

— Да, да, да! — с гордостью отвечал Рудзини. — Это многовековая традиция. У наших галер хороший ход и маневренность. И потом, у нас обучается сейчас несколько ваших русских.

— Я знаю, государь отправил их еще в январе. Но он сам любит все попробовать, увидеть своими глазами.

— О да, ему будет что у нас посмотреть и потрогать руками. Мы будем рады принимать такого высокого гостя. С вашего позволения, я могу сообщить правительству об этом?

— Стоит ли, господин Рудзини, я скоро сам буду у вас и передам дожу письмо государя.

Шереметеву понравился венецианский посланник, столь доброжелательно удовлетворивший его любопытство. Жаль, конечно, что наследники были в масках. Но теперь, если доведется ему быть не в маскараде, а на балу или приеме, он уже узнает их. Тем более Савойского.

Как и обещал канцлер, ровно через неделю император принял Шереметева в галерее дворца «Фаворит». Борис Петрович вручил Леопольду грамоту царя, тот поинтересовался здоровьем Петра, успехами в войне с неверными.

— Наш флот твердой ногой стал на Азовском море, ваше величество, — отвечал Шереметев.

— Прекрасно, прекрасно, — молвил император. — Я рад за царя, в союзе с ним мы заставим султана… э-э… пригнуть колена и уйти с земель, издревле принадлежавших христианам.

— Мы тоже надеемся на это, ваше императорское величество.

— Как вам показалась наша столица?

— Нет слов, ваше величество, она прекрасна.

— Я дал распоряжение взять ваше посольство на наше содержание, пока вы здесь, чтоб вы могли осмотреть музеи, дворцы, госпитали, арсенал.

— Мы благодарим вас, ваше величество, за столь щедрую заботу о нас.

— Ну как же, мой друг, мы союзники, и наша святая обязанность помогать друг другу. Желаю вам успеха, генерал, в вашем путешествии. Вы доставили мне радость письмом моего брата Петра. До свидания.

«Еще не читал, а уж обрадовался», — подумал Шереметев и стал откланиваться.

Щедростью императора, взявшего их на содержание, Борис Петрович воспользовался в полной мере. Он прожил в Вене со всей своей оравой целый месяц. И не только посещал музеи и госпитали, но не пропускал балы и даже научился нюхать табак. Был представлен римскому королю Иосифу I, который заверил боярина в искреннем сочувствии усилиям России пробиться к морю. Познакомился Борис Петрович и с Евгением Савойским, хотя разговор между ними, к удивлению боярина, оказался малосодержательным. Поздоровались. Помолчали. И раскланялись.

На одном из балов Борис Петрович до того осмелел, что вздумал даже принять участие в танцах: «Ничего мудреного, шаг туда, два шага сюда… полупоклон, поворот и опять шаг сюда… Ерунда…» Однако решил эту «ерунду» отложить до другого раза. Но «другого раза» уже не случилось. К нему прямо в гостиницу явился Рудзини и, принеся тысячу извинений, сказал, что через Альпы путь труден и опасен и если «его превосходительство» задержится еще на неделю-другую, то не сможет преодолеть в этом году горы, так как все пути будут забиты снегом.

— Вам лучше всего идти через перевал Бреннер {40}, ваше превосходительство. Это самый низкий и восточный перевал, всего тысяча триста семьдесят метров над уровнем моря.

— А каким путем из Вены следовать к нему?

— Выходите на долину реки Инн, и от Инсбрука до перевала рукой подать.

— Благодарю вас, господин Рудзини.

— Только, пожалуйста, не медлите.

Вздохнув, боярин распорядился собираться. Хороша Вена, но ждет Венеция.

Глава пятая ВЕНЕЦИЯ

Рудзини оказался прав: снежные завалы, вставшие в Альпах перед русскими, едва не завернули их обратно. Мало того что пришлось шагать пешком, но вынуждены были нанимать местных жителей для расчистки пути и переноса немалого багажа путешественников.

Натерпелись русские и страху, проходя по узким тропам над бездонными пропастями. Страдали не только от холода, но и от недостатка пищи, когда ни за какие деньги в горных Деревушках не могли найти пропитания.

Поэтому когда добрались наконец до Венеции и расположились в гостинице, то, еще не распаковав вещи и даже не умывшись, кинулись в остерию {41} насыщаться, заказывая по два-три блюда на человека. Хозяин остерии вполне снисходительно смотрел на это и даже на то, как некоторые русские рассовывали по карманам куски хлеба в запас.

— Сразу видно — с гор пришли люди, — заметил он повару. — Все съедят.

И повар правильно понял своего хозяина, тихонько скормив проголодавшимся вчерашнюю кашу и позавчерашнее жаркое.

Съели. И благодарили. А глава их, дородный боярин, не чинясь, уплатил за все кругленькую сумму.

Только в номере Борис Петрович сказал своему дворецкому Алешке Курбатову:

— Узнай досконально, во что будет обходиться нам дневной стол на человека. Да скажи дуракам, чтоб хлеб со стола не тянули. Стыд головушке.

— Так тянут-то для чего, Борис Петрович, тут нам лишь обеды и ужины обещают. А завтраки, сказывают, не положены. Вот и запасаются.

— Пусть в лавках покупают, выдай им на это сколько там надо.

Узнав, что дворец дожа находится на площади Святого Марка, Шереметев, сев в лодку, именуемую гондолой, поплыл туда. Гондольер, загребая длинным веслом, гнал лодку по каналам, виртуозно заворачивая ее в нужных местах, и, видя, с каким восторгом и удивлением пассажир рассматривает город, пояснял доброжелательно, указывая на дворцы:

— Синьора Корне-Спинели… Пезаро… Гримали…

На площади Святого Марка прогуливалось много народу, и еще в пути гондольер, узнав, что его пассажир из России, сказал, что на площади Святого Марка много «русу». Щедро рассчитавшись с гондольером, Шереметев ступил на знаменитую площадь, сплошь выстланную мраморными плитами.

После деревянной Москвы, грязных улиц и луж, даже возле Кремля, все было боярину в диковинку и удивление в Венеции. Он чувствовал себя как в сказке. И ушам своим не поверил, когда услыхал восклицание на родном языке:

— Борис Петрович! Каким ветром?

Перед ним стоял улыбающийся, чисто выбритый Толстой {42}. Одет в короткий темный камзол, шея обвязана легким шарфом, кудрявый парик напудрен.

— Петр Андреевич! — обрадовался Шереметев. — Я рад, что встретил своего.

— Как говорится, на чужой сторонушке рад родной воронушке, — улыбнулся Толстой.

Они действительно оба были рады встрече, хотя в Москве никогда не были близки и дружны. Но здесь, в чужой стране, встретились почти как родные. Обнялись, похлопали друг друга по спине.

— Ну как вы тут? — спросил наконец Шереметев.

— Как? Осваиваем морское дело, как велел государь. Как там на родине?

— Обыкновенно, — пожал плечами Шереметев. — Я уже давно из России.

— Когда выехал?

— В конце июня.

— Ну, я давнее — с двадцать шестого февраля. Поди, за это время много чего случилось? — спросил Толстой с каким-то намеком.

И Шереметев понял его, отвечал кратко:

— Да уж случилось, брат.

— Что ж мы так стоим-то? Давай зайдем в остерию, выпьем вина, посидим.

Они вошли в остерию, нашли свободный столик. Толстой заказал три бутылки вина, сам наполнил бокалы.

— Ну, за встречу, Борис Петрович!

— За встречу, Петр Андреевич, — поднял свой бокал Шереметев и, пригубив, похвалил: — Хорошее вино.

— Да уж, не сравнишь с нашей косорыловкой.

— Тут и палаты, брат, — вздохнул Шереметев, осушив бокал. — Все каменно, все изрядно. В Москве уголек оброни — и пол-Москвы как не бывало. А здесь…

— Тут, помимо камня, все улицы из воды-каналов, жители друг к дружке либо плывут, либо через мосты бегают, их тут более трехсот.

— Мостов? — ахнул Шереметев.

— Ну да.

— А каналов?

— Более чем полторы сотни. Город-то весь на островах, которых более ста.

— Да, дивны дела Твои, Господи! И живут ведь.

— Еще как живут! Богатеющая страна Венеция.

Допили одну бутылку, распочали вторую, наконец Толстой сказал:

— Доходило до нас: казнили заговорщиков-то. Их при мне заарестовали, а через три дня я уехал с волонтерами.

«Хорошо, что успел уехать», — подумал Шереметев, а вслух сказал:

— Всех четвертовали. И Цыклера, и Соковнина, и Пушкина.

— М-да… — задумчиво молвил Толстой. — Ты был там?

— Не. Болел. Государь уж выговаривал мне. Но мой дворецкий был, рассказывал, что на свиньях привезли гроб Милославского и поставили под эшафотом {43}. И вся кровь казненных на него лилась.

Шереметев заметил, как побледнел Толстой при последних словах. Оно и понятно: был в молодости Петр Андреевич адъютантом у Милославского, его сторону держал и по его приказу стрельцов на Кремль подымал в мае 1682 года — за Софью{44}, против Нарышкиных, стало быть и против Петра, хотя тому всего десять лет тогда было.

— Да. Хорошо, что Иван Михайлович не дожил до сего дня, — сказал Толстой.

«А ты-то вот дожил».

Словно услышав мысли собеседника, Толстой продолжал:

— Я молод был. В его власти. Что приказывал, то и делал. А после, помнишь же, мы с тобой вместе с князем Голицыным{45} на Крым ходили, — молвил Толстой, словно оправдываясь за глупость молодости.

— Как не помнить… — усмехнулся Борис Петрович. — Вместе и улепетывали оттуда. Тебя, если честно, что спасло, Петр, — воеводство.

— Да, да, — согласился Толстой. — Я был воеводой в Устюге Великом, когда Петр Софью с престола ссаживал. Но, поверь слову, был бы в Москве, ее бы сторону не взял. Ей-богу! Но он-то, видно, помнил восемьдесят второй, хотя и мал был тогда.

— Еще бы не помнить: всех дядьев его на глазах перебили стрельцы. Зарубка на всю жизнь.

— Когда я узнал, что воцарился Петр Алексеевич, я сразу же присягнул ему. От чистого сердца присягнул. Веришь?

— Я-то верю… — молвил со значением Шереметев, берясь за третью бутылку.

— Но мне ж надо было как-то и его убедить. Свой грех перед ним замолить. В девяносто четвертом, слышу, едет он в Архангельск. Ну, думаю, надо встретить так, чтоб ему понравилось. И встретил. Такую пальбу с пушек открыл, что весь город переполохал. Закатил пир по случаю его приезда в Устюг, а когда тост за него произнес, опять грянул салют. Вижу, понравилось ему. Вечером после пира зовет меня, спрашивает: «Скажи, Петр Андреевич, вот ты с Голицыным дважды на Крым ходил, отчего оба раза неудачно? Как думаешь?» А я и говорю: «Оттого, государь, что степью шли, а надо бы водой попробовать». Засмеялся Петр Алексеевич этак довольно и говорит: «В этот раз со мной пойдешь водой». И я пошел с ним под Азов, на штурм ходил с охотниками, вместе победу отмечали.

— И поверил?

— Не знаю. Наверно. Но, видно, к сердцу его мне уж пути нет, восемьдесят второй год крепкую зарубку в его памяти оставил, уж не изгладишь. Я и в волонтеры записался, чтоб ему угодить. Это в мои-то пятьдесят два. Тут нас более двадцати.

— Кто еще с тобой?

— Борис Куракин {46}, Григорий Долгорукий {47}, Андрей Хилков {48}. Все мальчишки, один я — дед. Ну, молодые-то изрядно куролесят.

— Пьют?

— Если бы. По местным девкам шастают, аж свист стоит.

— Сильничают?

— Да нет. Венецианки сами охочи до парней, особливо в праздники. Когда песни, танцы, музыка, фейерверки, они прямо по-за углами и в лодках тискаются. Ну а наши молодые жеребцы у них в фаворе. В Москве-то девку из терема не выманишь, а тут ими хоть пруд пруди. Вот наши-то и носятся как саврасые без узды.

— А как в науках? В морских?

— Кто как. Некоторые учатся, а которые баклуши бьют, благо деньги-то родительские.

— Государь ведь из Голландии сюда собирается.

— Сюда? В Венецию?

— Ну да.

— Хэх… Ужотко задаст он бездельникам! Хорошо, что ты сказал. Припугну кой-кого, живо за учебу примутся.

— Ну а сам-то как, Петр Андреевич?

— Да я уж был в море, цельный месяц болтался. Ходили до Бари — это на юге Италии. Солдата своего брал. Хорошо капитан добрый попался, не стал меня по вантам и реям гонять {49}. Так и сказал: «В твои годы ежели оборвешься, а оборвешься обязательно, костей не соберешь. Учись командовать». Я и командовал. Своего солдата, которого велено было выучить, гонял вверх-вниз до седьмого поту. За месяц и я, и он такелаж назубок взяли. Доверял мне капитан и судно вести, и паруса ставить, и с картой знакомил.

— Значит, освоил вождение?

— Есть маленько.

— Понравилось?

— Да как сказать. Лет бы тридцать скинуть, может, и поглянулось бы. Когда назад шли, в бурю угодили, так нас так валяло, думали, мачту сломит либо судно перевернет или, того лучше, на камни наскочим. Страху натерпелись. Не чаял живым быть. Ан ничего, Бог миловал.

— Так не пойдешь больше?

— Что ты… куда денешься: взялся за гуж… Мне еще на военном корабле надо поплавать, желательно и в бою побывать.

Они допили третью бутылку, Толстой спросил:

— А ты-то, Борис Петрович, зачем сюда пожаловал? Тоже волонтером?

— Не. Меня государь послал с грамотами к дожу и к Мальтийскому ордену, чтоб, значит, наклонять их супротив султана.

— Ну, Венеция, ясно, союзница наша. Но с турками воюет не совсем удачно. В тысяча пятьсот семьдесят первом году турки оттягали у нее Кипр, в этом столетии отобрали Кандию, целят на Морею. По всему видно, отберут. Так что худая она нам помощница в этом.

— Государь надеется, что хоть какие-то силы султана Венеция с Мальтой оттягают на себя. Так и сказал мне: ты, мол, почву взрыхли, а я приеду — засевать буду.

— Когда ты к дожу собираешься?

— Как назначат аудиенцию, так и пойду.

— Ну, желаю успеха!.. — поднялся Толстой из-за стола. — Если понадоблюсь, я в гостинице на острове Джудекке, чтоб поближе к гавани быть. Ну а если не найдешь, значит, отплыл. Привет твоим спутникам. Много ли их у тебя?

— Да человек тридцать.

— Ого! А со мной лишь лакей и солдат. Впрочем, ты посол — тебе так и положено. Прощай, Борис Петрович, рад был встрече.


Шереметев приплыл в свою гостиницу уже в темноте, дворецкий с адъютантом резались в шашки. Увидев входящего господина, разом вскочили.

— Ну, что тут у вас? — спросил Борис Петрович, сбрасывая у порога шляпу и башмаки.

— Все как есть разузнал, Борис Петрович, — отрапортовал Алешка Курбатов.

— Что разузнал?

— Как «что»? Вы же велели узнать, сколько в сутки с носа драть будут.

— Ну и сколько?

— Тринадцать рублей с полтиной.

— Ты что… спятил?..

— Так это со всех, Борис Петрович. По пятнадцать алтын с носа в сутки. Посчитайте-ка.

— М-да… Все равно многовато.

— Но сюда и постой, и стол, и фрукты, и вино входят.

— Не будет ли приказаний? — спросил Савелов.

— Нет, ступай, Петро, отдыхай.

Адъютант вышел. Алешка не стал звать денщика, сам стелил постель боярину. Шереметев начал раздеваться.

— Борис Петрович, ты гля, какие у них постели, — говорил Курбатов в восхищении. — Простыни белоснежные, одеяла новехонькие. А кровати, гля, точеные ножки. Прям царские. И народ у них какой обходительный. По-русски ни бум-бум, а всяк старается понять тебя, чего тебе надо. На Москве кого спроси о чем на улке, либо не ответит, а ответит аки зверь прорычит. А тут очень ласкательные люди, хорошие люди итальянцы.

— Я ведь, Алеша, земляка встретил.

— Да ну? И кого же?

— Стольника {50} Толстого Петра Андреевича.

— Что ж он-то тут делает?

— Как «что»? Учится на моряка.

— В его-то годы?.. — хихикнул Курбатов.

— Приходится. Куда денешься. Ныне время, брат, такое. Сам государь учиться поехал и всем велел то ж творить.

— Но вот вас же не послал.

— Как «не послал»? А зачем, думаешь, я еду?

— Ну ж сами сказывали: мир посмотреть.

«Вот старый дурак, — явил недовольство собой боярин, — едва не проболтался». Но вслух молвил раздумчиво:

— А думаешь, глядя на мир, на людей других наций, не учатся? Еще как, брат, учатся. Хошь бы и языку их.

— Я уже десять слов по-италийски знаю.

— Молодец. Учи. Сгодится.

На третий день венецианский дож принял русского посланца в присутствии нескольких членов своего совета. Он выразил благодарность за царскую грамоту, как и положено, справился о здоровье государя. Поинтересовался, как и где устроилось посольство, не нуждается ли он в чем? И хотя Борис Петрович, поблагодарив, сообщил, что все у них есть, дож, вызвав кого-то из помощников, сказал:

— Прошу вас, Кутини, возьмите под опеку наших русских друзей и передайте в кассу, чтобы выделили им деньги на содержание. В столь долгом пути у них трат было предостаточно.

Когда распоряжение дожа перевели Шереметеву, у него отлегло от сердца. Вчера, советуясь с дворецким, они решили в Венеции долго не задерживаться из-за большой дороговизны. Но теперь, поскольку посольство берет на содержание городская власть, можно и не торопиться. И когда определенный для их сопровождения Кутини спросил на сносном русском языке:

— Что его превосходительство желало бы видеть?

— Все, — отвечал Шереметев.

— Ну, на все, пожалуй, и года не хватит, — улыбнулся Кутини.

На следующий день, когда Кутини появился в гостинице, Шереметев сказал:

— Хотелось бы посмотреть, как делают ваше знаменитое венецианское стекло.

— Ну что ж… — молвил Кутини. — Тогда отправляемся на остров Мурано.

Плыть на Мурано с боярином напросился дворецкий Курбатов:

— Мне ж тоже посмотреть хочется, Борис Петрович.

— Ладно. Езжай, — согласился боярин.

В пути, когда гондольер неспешно ворочал веслом, направляя лодку из одного канала в другой, Шереметев, восхищаясь постройками, спросил у Кутини:

— Когда же явилась на свет ваша страна и почему именно на островах? Разве мало было места на материке?

— Наших предков-венетов сюда беда загнала, синьор. Знаменитый вождь свирепых гуннов Аттила {51} в четыреста пятидесятом году прислал в Рим послов к императору Валентину III просить себе в жены его сестру Гонорию. Император отказал. Оскорбленный Аттила в четыреста пятьдесят втором году вторгся в Италию, уничтожая все на своем пути. Венеты бежали на эти острова, спасаясь от истребления. Когда Аттилы не стало, они решили не уходить с островов, поняв, что любая крепость на острове становится неприступной для врага. Они построили на островах несколько поселений — Градо, Гераклию, Маламокко.

— А когда сама Венеция возникла?

— Венеция начала строиться на острове Риальто в восемьсот десятом году. И имя свое, как догадывается синьор, она и получила от имени народа — венетов. И разрасталась и богатела торговлей и ремеслами. Наше стекло, наши зеркала раскупались по всему миру.

И вдруг Курбатов встрял в разговор:

— Ну Аттила эту самую Гонорию добыл?

— Нет. Он не дошел до Рима, какая-то болезнь стала косить его войско, и он вступил в переговоры. И Папа Лев I от имени императора купил у Атгилы мир. Он возвратился в свою Паннонию и там женился на бургундской девушке Ильдике. Отпраздновал пышную свадьбу и в первую же брачную ночь умер. Вроде бы удар хватил его во время любовных объятий. А может, Ильдика прикончила его, отомстив за поражение своей родины.

— Во, учти, Алешка… — повернулся Шереметев к дворецкому. — От девок не только удовольствие бывает.

— Да, — продолжал Кутини, — вся Европа трепетала перед Аттилой, во всех битвах он был победителем, а тут хрупкая девушка вмиг отправила его на тот свет. И вскоре вся империя его развалилась.

— Но, как у нас говорится, нет худа без добра, — сказал Шереметев. — Не приди в Италию Аттила, может, и Венеции бы не было.

— Возможно, синьор, возможно, — согласился Кутини.

На острове Мурано прямо у стены стеклозавода стояли два корабля, с которых грузчики таскали тяжелые мешки.

— Что они выгружают? — поинтересовался Борис Петрович.

— Корабли доставили из Истрии {52} песок, пригодный для изготовления стекла.

— Это что ж, ходят за море за песком?

— Да. В Истрии очень чистый песок. Раньше брали из реки По, сейчас везут из Истрии. Это наша провинция.

Управляющий завода встретил гостей не очень ласково, и Кутини вступил с ним в какой-то спор, непонятный для русских. Но когда Кутини, указывая на Шереметева, сказал что-то важное, тот, вздохнув, вышел.

— О чем вы спорили? — спросил Шереметев.

— Да ерунда. Я думаю, вам это знать не надо.

— Нет, все же, синьор Кутини, скажите, пожалуйста.

— Дело в том, что четыреста лет назад производство стекла, особенно цветного, считалось государственной тайной и за выдачу секрета грозило суровое наказание. Но, понимаете, наши мастера уезжали в другие страны — во Францию, в Германию, и там, конечно, раскрывали эти секреты. Я ему и сказал, что ваши секреты давно вся Европа знает. А вот этот синьор — я сказал про вас — великий полководец России, нашей союзницы, и что на Днепре он разгромил армию султана, и что дож приказал ничего не таить от него. Этим и убедил. Нужны, сказал, полководцу ваши секреты!

— Ну, султана, допустим, я не громил. Я крепости турецкие брал.

— Ничего, ничего. Для него в Турции главный злодей султан, пусть так думает.

Управляющий вернулся, приведя с собой мастера в коротком темном кафтане и такой же шапочке на голове. Тот провел гостей в заводской музей, где на полках вдоль стен была расставлена продукция стеклозавода: кувшины, бокалы, кубки, графины, чаши, тарелки и какие-то еще предметы непонятного назначения разных цветов и расцветок.

Мастер начал говорить, Кутини переводил:

— Сплавленная масса стекла из засыпаемого материала обычно бесцветна. И если она случается голубоватой или зеленоватой, то это значит, что в шихте были примеси. Об этом догадались наши предки и стали для окраски стекла искусственно вносить их в шихту до или во время плавки. Если добавлять железистые соединения, стекло получится голубовато-зеленое либо красного цвета. Если добавить окиси марганца — получим желтый или коричневый цвет, окись кобальта дает синий, вот как эта ваза. Окись меди — красный. Если надо замутить стекло, как в этой фляжке, сыплем в шихту пережженную кость.

Мастер повел гостей в цех к печам, где стеклодувы, цепляя из печей расплавленное стекло, через длинные трубки выдували из него посуду разных причудливых форм.

Перед самым уходом с завода управляющий, угостив посетителей вином, предложил в подарок «полководцу, разгромившему султана» походную баклагу {53} из стекла молочного цвета.

— А здесь какая примесь? — поинтересовался Борис Петрович.

— Сюда добавляли полевой и плавиковый шпат.

— Все, — молвил Шереметев, — не стану водить полки, буду выделывать венецианское стекло.

Кутини перевел эту фразу управляющему, и они оба рассмеялись, вполне оценив шутку полководца. Управляющий что-то сказал, Кутини отмахнулся и переводить не стал. Но когда сели в гондолу, проговорил:

— Стыдно стало хрычу.

— А что он сказал-то?

— Да сказал, мол, великий полководец, наверно, обиделся, если пошутил так. Пусть думает так.

На следующий день отправились к острову, на котором находился Арсенал, окруженный высокими стенами. При входе в него стояли статуи четырех львов, и Кутини счел необходимым сообщить о них:

— Десять лет назад их привезли из Пирея. Хорошая охрана.

— Правда?

На складах Арсенала оказалось столько оружия — пушек, ружей, кулеврин {54}, пистолетов, сабель и шпаг, что после обхода всего этого Шереметев, как специалист своего дела, заметил:

— Здесь без труда можно вооружить до зубов пятнадцатитысячную армию.

Осмотрел он и верфь, где стояла на стапелях строящаяся военная галера.

— Когда приедет к вам наш государь, — сказал Шереметев провожатому, — то первым делом он явится сюда, на верфь, помяните мое слово.

На третий день посетили зеркальное производство — гордость венецианцев, приносившее стране помимо большой прибыли и мировую славу. Побывали в мастерских, где изготовлялись гобелены.

Явившийся на четвертый день Кутини сообщил, что дож хотел бы побеседовать с его превосходительством.

На этот раз дож встретил Шереметева в своем кабинете, где кроме них присутствовал как переводчик лишь Кутини.

— Мы внимательно ознакомились с посланием вашего государя, господин генерал, и были очень довольны, что наши инженеры оказали вам под Азовом столь важные услуги, — начал дож свою речь. — Мы и впредь намерены оставаться союзниками России в деле борьбы с врагами Креста. В этом вы можете обнадежить вашего государя. Мы сотни лет противостоим всеми силами Турции, хищнически покушающейся на наши владения. И надеемся рано или поздно вернуть захваченные ею наши провинции, тем более что ныне имеем такого мощного и сильного союзника на севере.

Комплименты, отпускаемые дожем по адресу России и ее царя, были столь лестными, что невольно насторожили Шереметева: «Уж не с венского ли голоса поет венецианский главнокомандующий?»

Но, закончив официальную речь, дож вдруг попросил с оттенком задушевности:

— Расскажите, пожалуйста, о вашей дороге.

— О какой дороге? — не понял сразу Шереметев.

— Ну как выехали, где ехали, где останавливались. Мне все-все интересно.

И тут боярина осенило: «Ведь дожу запрещен выезд из страны, он всю жизнь не видит ничего, кроме своих каналов и мостов». Борису Петровичу стало даже жалко этого человека.

— Я выехал из Москвы со своей свитой двадцать второго июня и поехал вначале в свои вотчины.

— Вотчины? Что это?

— Это мои деревни. И земли, и крестьяне.

— Вы имеете свои деревни и земли?.

— А как же? А разве у вас нет?

— Увы, мой друг, я не имею права иметь их. Ни я, ни моя семья.

— Но вы только что говорили о ваших провинциях, ваше величество.

— Все провинции принадлежат государству, мой друг, не дожу, — улыбнулся дож. — Вы лучше расскажите о ваших вотчинах.

«Бедный ты, бедный, — подумал Шереметев, — за что же ты трудишься-то». А вслух продолжал рассказывать о своих вотчинах, о дороге. Дож слушал его внимательно, изредка перебивая просьбой пояснить какую-то подробность, удивившую чем-то.

— …Как? Как вы волка загоняете?

— …А за что вас в тюрьму бросили?

— …Неужели король одной ладонью раздавливает бокалы? Это ж какая сила!

И Шереметев подробно рассказывал обо всем, все более и более проникаясь сочувствием и доверием к дожу, не имеющему возможности выехать из государства ему вроде подвластного. И под конец не удержался, спросил:

— Ваше величество, а какая вам корысть в вашей короне, если вам ничего иметь нельзя?

— Мой друг, у нас республика Святого Марка, и я имею в ней власть. А потом, мне идет достаточное содержание. И это пожизненно.

— Я б, наверно, отказался от такой короны, — вздохнул Шереметев.

Дож улыбнулся снисходительно:

— Друг мой, я не имею на это права, даже если бы захотел.

— Во те раз. Выходит, не привязанный, а визжишь.

— Как? Как вы сказали? Не привязанный, а визжишь, — рассмеялся дож.

Расспросив Шереметева о том, где он побывал в эти дни, дож обернулся к Кутини:

— Что же все по мануфактурам гостя таскаете? А дворцы, а искусство, а академия?..

— Но его превосходительство сам выбирал, что смотреть.

— Он наверняка не знает о наших ценностях. Вы, Кутини, обязаны были подсказать.

После этой встречи с дожем Кутини уже не спрашивал Шереметева, что бы он желал увидеть, а сам говорил:

— …Сегодня едем в Академию искусств.

— …Собор Святого Марка ждет нас, ваше превосходительство.

— …Я думаю, вам интересно будет взглянуть на синагогу. Мы сегодня посетим две-три из семи.

— …В Главном архиве на площади Святого Марка уже ждут ваше превосходительство.

Именно в архиве Курбатов, взяв в руки какую-то бумагу, посмотрел ее на свет, удивился:

— Борис Петрович, глянь.

— Что там?

— А вот взгляни на свет.

Шереметев взял исписанный лист бумаги, взглянул на просвет.

— В самом деле. Что это? — обернулся к Кутини.

— Это герб наш. Такая бумага с водяным гербом предназначена для важных государственных документов. Ее не подделаешь.

— Ишь ты, хитро устроено, — огладил лист Курбатов, прищуриваясь. — Взглянул на свет, и все. Сразу узнал — не пустяшная.

Наконец Кутини несколько поднадоел боярину с его ежедневной обязательностью и торопливостью. Борис Петрович, привыкший жить без спешки, без гонки, решил избавиться от услужливого итальянца, тем более что они уже освоились с городом, могли в нем ориентироваться без посторонних. Призвав к себе адъютанта Савелова, сказал ему:

— Петь, завтрева, когда явится этот Кутини, скажи ему, что-де занемог я. Понял?

— Понял, Борис Петрович.

— Чай, я не мальчик бегать кажин день высунув язык. Верно?

— Верно, Борис Петрович, — согласился адъютант, хотя ему-то как раз нравилось ежедневное отсутствие начальника. Оно позволило парню без помех сблизиться со смазливенькой девчонкой из обслуги остерии, готовой отдаться ему хоть сегодня в удобном месте. А уж куда удобней для любовных утех покои боярина в его отсутствие. И вот, пожалуйста, вздумал больным сказаться.

— Не обидно скажи, ласково, — наказывал Борис Петрович. — Вот возьми десять ефимков {55}, передай ему за труды. Скажи, мол, мы ему премного благодарны.

«Хватит ему и пяти ефимков», — подумал Савелов. И назавтра, встретив итальянца внизу, молвил ему с оттенком огорчения:

— Господин Кутини, его превосходительство с вечера занемог и очень просил не беспокоить его.

— Заболел?

— Да, да, заболел.

— В таком случае я постараюсь прислать доктора.

— Нет, нет, у нас в свите есть свой доктор, он уже лечит генерала. Спасибо. Вот его превосходительство велел передать вам пять талеров в благодарность за ваши услуги.

— Но-о… — замялся Кутини.

«Откажись, гад, откажись», — подумал Савелов, восприняв это как колебания.

— …Мне как-то неудобно… ну да ладно. — И Кутини взял деньги.

«Паразит. Дож наверняка оплатил тебе все», — подумал адъютант, но вслух молвил то, что было наказано:

— Мы вам премного благодарны, господин Кутини.

— Что вы, что вы. Это мой долг.

Итальянец ушел, Савелов отправился наверх к боярину.

— Ну?.. — встретил его Шереметев вопросом.

— Все в порядке, Борис Петрович, как велели, так и сделал.

— Ну слава Богу! — перекрестился боярин. — И человека не обидели, и… Деньги взял?

— Конечно, взял. Кто ж от серебра отказывается.

— Ну и хорошо, ну и прекрасно.

Адъютант спускался вниз в остерию повеселевшим, в кармане позвякивало серебро, где-то ждала его черноглазая, огневая венецианка, с которой наверняка найдут они укромное местечко для любви и наслаждения. Порукой тому пять талеров, нежданно свалившихся с неба.

Глава шестая ПАДУЯ

Однако Кутини не забыл русских друзей, появился где-то дней через десять и первым делом справился о здоровье его превосходительства.

— Здоров, слава Богу, — отвечал Шереметев, не сморгнув глазом.

— Значит, едем в Падую.

— Падуя? Где это?

— О-о, это недалеко. Доберемся в один день. Сам дож просил меня свозить вас в этот город.

Ехали сушей в крытой карете, и всю дорогу Кутини говорил, говорил, показывая то направо, то налево, называя пробегающие за окном деревушки и даже отдельные здания, сыпля, словно горохом, именами их хозяев. Более того, сообщая, у кого из них сколько виноградников, у кого хорошее вино, у кого не очень. Кто умеет делать сыр, кто плетет отличные корзины, кто делает столы и стулья…

— Сейчас заедем к моему другу Бертучи, — пообещал Кутини. — Перекусим, выпьем хорошего вина. Передохнем часок, пока возчик покормит коней.

Бертучи, широкогрудый, прокаленный солнцем чернобородый мужчина, встретил нежданных гостей с искренней радостью и лучезарной улыбкой.

Когда Кутини представил ему русских — боярина с его дворецким, радость его удвоилась, словно к нему пожаловали близкие родные.

— О русс, о русс… — залепетал он.

— Рад без памяти, — переводил его восторги Кутини. — Говорит, что никогда не видел русских.

Хозяин пригласил дорогих гостей в дом и, усадив за стол, тут же, не переставая расспрашивать Кутини о чем-то, стал уставлять его закусками, меж которыми водрузил ведерный кувшин вина.

— Он говорит, что в союзе с русскими теперь мы добьем неверных. Кстати, отец Бертучи воевал на море под началом адмирала Маркелло и участвовал в морском сражении при Дарданеллах в тысяча шестьсот пятьдесят шестом году. Тогда наш флот полностью уничтожил флот султана.

— Неужели? — удивился Шереметев.

— Да, да, да. И вообще на море мы всегда побивали турок. В пятьдесят первом году адмирал Мочениго, а через четыре года Морозини громили их флот, а уж под Дарданеллами уничтожили целиком.

— Но чем вы это объясните? — спросил Борис Петрович.

— Во-первых, мастерством наших моряков и, что не менее важно, маневренностью наших галер. У турок весь флот парусный, и когда нет ветра, он беспомощен. А галера может двигаться и в штиль, идет на веслах. Остальное решают пушки, а они у нас великолепные, вы убедились в этом, будучи в Арсенале.

— Да, пушки у вас действительно хорошие. Государь приедет, наверняка закупит у вас и пушек, и ружей.

Бертучи очень расстроился, когда гости встали из-за стола, не допив даже кувшин вина, и категорически отказался от денег, которые предлагал ему Шереметев.

Кутини переводил:

— Он говорит, что для него великая честь принимать у себя русского полководца. И приглашает нас заехать еще на обратном пути.

Садясь в карету, он продолжал:

— Кстати, ваше превосходительство, и вы тогда зря передали мне пять талеров с вашим слугой. Мне даже оскорбительным показалось. Пожалел слугу, уж очень у него жалкий вид был, не стал обижать.

«Пять талеров? — удивился Шереметев. — Ах, Петьша, сукин сын! Сжульничал. Ну, негодяй. Ужотко тебе будет на орехи!» А вслух сказал:

— Простите, господин Кутини, но вы столь любезно сопровождали нас, все рассказывали, показывали, что я счел своим долгом…

— Нет, нет, я исполняю поручение дожа и считаю это высокой честью, ваше превосходительство. Так что, пожалуйста, не делайте больше такого.

Тронулись дальше и вскоре, уже на закате дня, переехали мост через реку Бренту и вдоль канала устремились к Падуе, стоявшей на берегу Бакильоне. Город был окружен стенами, в них было семь ворот.

В темноте устроились в гостиницу. Курбатов опять дивился чистоте постельного белья и любезности обслуживающего персонала.

— Будет ли у нас когда-нибудь так? А? Борис Петрович?

— Не знаю, Алешка, не знаю, — отвечал боярин, с удовольствием вытягивая ноги под прохладной и чистой простыней. — Ну уж на походе точно этого никогда не случится.

— Я не про походы, я вот про такие дома-гостиницы, покои.

— Про такие гостиницы? Я думаю, лет через сто будут и у нас.

— Жаль… — вздохнул Курбатов.

— Чего жаль?

— Что уж нас тогда не будет. Жаль.

— Ты вот что, «жальщик», зачем у Бертучи налегал на вино? Окосеть хотел?

— Да ведь шибко вкусное, Борис Петрович.

— Ну и что ж, что вкусное. Меру знать надо. Ты видел здесь хоть одного пьяного? Нет. А ведь все вино пьют за каждым обедом.

— И правда, Борис Петрович, отчего так? Вина много, а пьяных не видно.

— Оттого, что здесь быть пьяным зазорно. А у нас? Кто пьян, тот и герой.

— Эт точно.

Утром Кутини прибыл к гостинице в карете и явился в покои к русским, как обычно говорлив и любезен:

— Едем осматривать город, синьоры. Я покажу вам все, чем славна Падуя.

Едва экипаж тронулся, Кутини заговорил:

— В Падуе есть несколько красивых площадей. Вот это пьяцца Витторио Эммануэле, она украшена статуями знаменитых людей города.

— А сколько их? — спросил Курбатов.

— Их около восьмидесяти. А вон пьяцца дель Санто, ее украшает конная статуя венецианского героя кондотьера {56}, полководца Гатамелата. Правда, она прекрасна?

— Да, — согласился Шереметев. — Видно, великий мастер ее изготовил.

— О да! Ее делал великий Донателло {57} в тысяча четыреста пятьдесят третьем году. Сам он родом из Флоренции, десять лет проработал в Падуе и за это время изготовил не только эту статую, но еще и великолепный бронзовый барельеф для главного алтаря церкви Святого Антония. Эй, милейший, езжай к Святому Антонию.

Карета остановилась около величественной базилики с семью куполами, достигавшей в длину без малого сто сажен.

— Н-ничего себе… — лепетал пораженный этой огромностью Курбатов.

Внутри русских удивил сверкающий позолотой канделябр в два человеческих роста. Пока они любовались им, Кутини отыскал настоятеля, переговорил с ним и пригласил гостей в алтарь. И там негромко начал объяснять:

— Это все работа великого Донателло. Вот его ангелы, играющие на разных инструментах, все это изготовлено из бронзы. А вот этот каменный барельеф — «Положение во гроб» — его последняя работа в Падуе. Посмотрите, синьоры, как он передал горе людей, на их лицах искренняя печаль, а женщина в отчаянии вскинула вверх руки.

— Как живая… — пробормотал Курбатов.

— Вот именно! — подхватил с гордостью Кутини, словно все это сработал сам, и, указывая на бронзовые статуи, продолжал представлять их поименно: — Вот это святой Антоний, по имени которого названа церковь, это святой Юстин, это святой Франциск…

Да, венецианский дож, поручая Кутини гостей, знал, что делал. Он потащил их в капеллу Сан Феличе знакомить с фресками Альтикиеро и Аванци, потом в знаменитую ораторию Скуоло дель Санто к фрескам великого Тициана.

Когда подъехали к университету, голос Кутини зазвучал с особой торжественностью:

— Это старейший университет Европы, синьоры, он основан в тысяча двести двадцать втором году. В нем с тысяча пятьсот девяносто второго года по тысяча шестьсот десятый трудился великий флорентиец Галилео Галилей. Именно здесь он изобрел свою знаменитую зрительную трубу, с помощью которой открыл на Луне горы и даже измерил их высоту.

— Как?.. — воскликнул Курбатов. — Как измерил?

— По тени, молодой человек, по тени, — отвечал снисходительно Кутини, словно измерение лунных гор по тени было пустяком. — С помощью своей зрительной трубы Галилей открыл у Юпитера четыре спутника, определил скорость вращения Солнца…

До самого вечера знакомил Кутини гостей с достопримечательностями Падуи, и когда наконец они возвратились в гостиницу, Шереметев спросил:

— Откуда вы все знаете это, господин Кутини?

— Это моя родина, и я ее люблю, ваше превосходительство, — ответил Кутини.

В обратный путь в Венецию они отправились через три дня. Когда проезжали усадьбу Бертучи и возчик намеревался уже свернуть к ней, помня о приглашении хозяина, Кутини сказал:

— Не надо. Едем прямо.

Вскоре усадьба Бертучи исчезла за деревьями, и он пояснил спутникам:

— Он же нас до ночи не выпустит. А нам засветло надо добраться до места.

И действительно, до своей венецианской гостиницы они добрались уже ночью. Скинув кафтан, шляпу, Шереметев сказал дворецкому:

— Алеша, позови ко мне Савелова.

— Он, поди, уж спит.

— Разбуди, приведи. Пока с ним говорить буду, побудь за дверью.

Адъютант появился заспанный, в накинутом кафтане, встал в дверях.

— Слушаю, Борис Петрович.

— Подь, Петя, поближе… — почти ласково молвил боярин. — Чего ж в дверях встал-то?

Савелов приблизился. Шереметев, сидевший на кровати, попросил:

— Наклонись.

Савелов наклонился. Шереметев быстрым движением ухватил его за ухо.

— За что, Борис Петрович? — взмолился Савелов.

— Аль не знаешь? — Боярин крепко держал ухо, приклонял голову адъютанта, приговаривая: — Аль забыл? Аль не вспомнишь? С-сукин ты сын! Вспоминай, ну!

— Не пойму я за што… — хныкал адъютант.

— Ах, не поймешь! Тоды вспоминай, вспоминай, сучье вымя… — продолжал дергать за ухо боярин.

Кафтан слетел с Савелова, ухо уже стало бордовым, как свекла, а он все не мог вспомнить свою вину.

— Вспоминай, вспоминай, ворюга… — твердил Шереметев, заставляя кланяться адъютанта вслед за ухом.

Конечно, Савелов сразу смекнул, в чем дело, но не спешил признаваться: «А вдруг за что-то другое, а я сам себя выдам». Но ничего «другого» не вспоминалось адъютанту.

— Скажите хоть за што, ваше превосходительство, — ныл несчастный.

— Сам скажи, сам скажи… — твердил боярин. — Не вспомнишь, велю плетьми сечь до воспомину.

И лишь когда ухо начало потрескивать, Савелов наконец проныл:

— Он сам мне их отдал, Борис Петрович.

— Кто «он»? Что отдал?

— Ну, Кутини этот… ну, ефимки энти…

Шереметев отпустил наконец ухо, спросил:

— Куда хоть стратил-то их, дурак?

— На девку, Борис Петрович.

— Пшел вон!

Савелов, держась за раскаленное ухо, кинулся к двери, но на самом выходе его догнал вопрос боярина:

— Девка-то хоть стоящая?

Адъютант уловил в интонации добродушие, свойственное боярину, оттого дал волю обиде:

— Поспробуйте… — и, всхлипнув, выскочил вон.

Борис Петрович тихо посмеивался, когда появился удивленный Курбатов:

— Что это с ним?

— Урок учил, Алеша. Урок.

Глава седьмая И ДАЛЕЕ ПО ИТАЛИИ

Борис Петрович не привык торопиться, следуя русской поговорке: «Тише едешь — дальше будешь». И в Италии оставался верен себе — не спешил. В каждом городе находилось что-то интересное, удивительное, поражавшее русских и надолго задерживавшее их движение. Отмечая это в своем путевом дневнике, Курбатов все время восклицал: «Изрядно!» У него и дома, и церкви, и горы были «преизрядными». Это была высшая оценка любым достоинствам предмета — красоты, высоты, ширины. И фонтаны Рима, которых было великое множество, оказались «изрядными», а фонтан, где стоило нажать педаль, и он окатывал нажавшего водой, ясное дело, заслужил оценку «преизрядного дива».

Но особенно нравились русским сами итальянцы, их почти беззаботная веселость, доброжелательность, готовность помочь, услужить иностранцам. Дивились и женщинам, красоте их и даже доступности, правда иной раз обманчивой.

Если в Венеции любвеобильный адъютант разбил не одно сердце горячих итальянок, то в Риме от первой же получил решительный отпор и вернулся в гостиницу с синяком под правым глазом.

— Это где тебя угораздило? — спросил Шереметев.

— Зашибся, Борис Петрович. Налетел на столб в темноте.

— Ну теперь с фонарем-то не налетишь. Чай, светит… — усмехнулся боярин.

— Светит, — кисло согласился Савелов.

Но Курбатову наедине жаловался:

— Такая улыбчивая, задом крутит как змея: на, мол, бери. Я и взялся за задницу, а она, стервя, было-к глаз не вышибла.

— Да, — согласился Курбатов, — римлянки, пожалуй, построже венецианок будут. Зазорливее.

Последним словом и обозначил в путевом дневнике Алешка достоинства римлянок по сравнению с венецианками.

Свита Шереметева не только любовалась и восхищалась Италией. Незаметно перенимала многое от ее жителей, и не только в одежде. Как-то так случилось, что через несколько месяцев русские залопотали по-итальянски. Решил не отставать от своих слуг и Борис Петрович, велев дворецкому докладывать ему «по-италийски». Где было непонятно, требовал пояснять, но тоже по-итальянски. Так и не заметил, как вскоре начал понимать почти все, а потом и сам заговорил. И радовался этому не менее чем победе под Казыкерменем.

Вскоре все, в том числе и боярин, приветствуя друг друга, подчеркнуто говорили «чао», и дивились, что и при расставании полагалось «чаокать». Тогда освоили прощальную фразу «а престо», что обозначало по-русски «до скорого», а главное — напоминало родное слово «просто». Как тут не запомнить «а престо».

Хотя посольство и не предупреждало очередной город о своем прибытии, но там, как правило, уже ждали «русского генерала» со свитой. И встречали вполне гостеприимно. Даже в Риме, в огромном городе, не затерялось русское посольство. Уже на третий день к гостинице, где оно остановилось, подкатила телега, из которой стали выгружать корзины с фруктами и овощами. Как оказалось, все это было прислано в подарок русским от Папы Римского.

А вскоре Папа Иннокентий XII дал аудиенцию Борису Петровичу и принял его как высокого гостя, хотя и пришлось боярину, как было положено по протоколу, склониться перед ним до пола и даже целовать ноги Папе. Приняв от боярина письмо русского царя, Папа заверил его, что в борьбе с неверными Россия всегда будет иметь поддержку святого престола.

Шереметев искренне радовался, что «почва», которую он «рыхлит» для государева «посева», вполне плодородна: «Будет доволен царь трудами нашими».

В Риме в сопровождении дворецкого и адъютанта Борис Петрович посетил госпиталь и приют. В госпитале русских поразило, что каждый больной имеет свою чистую постель, что за ними ходят определенные люди, подавая им не только лекарства, но и пищу.

Приют оказался женский, и в нем находилось около «двух тысяч девок больших и малых», как записал Курбатов в дневнике. И у каждой из них «особая постеля с белыми простынями». И никто из приютских не был праздным, все, даже маленькие, трудились. Девочки вязали чулки, а взрослые женщины ткали сукно.

— Хлеб даром не едят, — заметил Шереметев.

— Это точно, — согласился Курбатов, — не то что в наших богадельнях.

Посетили и Неаполь, где хотели пожить дольше, уж очень красивым показался город. Однако началось извержение Везувия, полетели из жерла камни, заклубился дым, затряслась земля, и Борис Петрович отдал русско-италийскую команду:

— Бежим велочэмэнтэ [2], синьоры.

— Коррэрэ, — подсказал Алешка.

— Ладно, — согласился с замечанием боярин. — Коррэрэ велочэмэнтэ, ребята.

Так распрощались с Неаполем под гул и дым беспокойного вулкана. «От греха подальше», — резонно заметил Курбатов, пряча путевой дневник.

Уходили морем, для чего Борис Петрович нанял два корабля — фелюгу {58} и шебеку {59}. Сам со всей свитой на фелюге разместился, а трехмачтовая шебека, вооруженная пушками, выполняла роль охранника и разведчика — шла впереди. Предосторожность не была излишней. Накануне недалеко от Мессины четыре османских корабля напали на купцов и один корабль захватили.

Когда миновали Мессину и вышли на траверз Сиракуз в Ионическом море {60}, фелюгу Шереметева встретили семь мальтийских галер. Бориса Петровича пригласили подняться на флагман, и капитан-командор приветствовал его:

— Ваше превосходительство, от имени нашего магистра Раймунде де Рокафаула и всего Мальтийского ордена поздравляю вас с прибытием в наши воды.

— Откуда вы узнали, что я иду на Мальту?

— Мы были предупреждены. А когда узнали, что здесь рыскают османы, решили выйти вам навстречу. Для ордена было бы позором, если б нашего гостя пленили османы.

Что и говорить, такая предупредительность ордена понравилась Шереметеву, и он поблагодарил командора.

Когда Сицилия осталась далеко за кормой слева, на зюйд-осте {61} на горизонте появились четыре парусника.

— Те самые, — сказал капитан, — которые напали на купцов.

— Может, стоит теперь нам на них напасть? — спросил Борис Петрович. — У вас пушки заряжены?

— А как же? В любой момент жди нападения. Но сейчас нас больше, вряд ли они примут бой.

— А если попробовать? — загорелся Шереметев от мысли, а вдруг и на море удастся виктория. Наверняка бы это понравилось государю. А похвала царя — лучшая награда для воина.

— Попробуйте, — неожиданно согласился командор.

По галерам было передано, чтобы все исполняли действия флагмана. Флагман по команде русского генерала поставил все паруса, и гребцы налегли на весла.

Однако командор оказался прав. Увидев приближение мальтийской флотилии, османы пустились наутек, поставив все паруса.

— Идут в полный бакштаг {62}, — сказал командор. — Вряд ли до темноты мы их достанем.

— Ну и мы ж в бакштаге, — возразил Шереметев. — Еще ж и весла.

— Упал бы ветер, мы их достали на веслах, а так…

И действительно, скоро начало темнеть и преследование пришлось прекратить. Командор отдал команду гребцам «сушить весла», а кораблям брать курс на Мальту и идти в галфвинд боковой {63}.

Всю ночь шли под парусами и утром завидели Ла-Валлетту — столицу Мальты. С правого борта по команде командора ударили две пушки, выстрелили и с остальных галер. С крепостной стены тоже ответили пушечной пальбой. На пристани толпился народ, свежий бриз пузырил на встречающих плащи, трепал на шляпах белые перья.

Паруса на кораблях убрали, подходили к причалу на веслах, раздавались четкие команды гребцам: «Левая — табань!» {64}, «Правая — загребай!», «Обе — малый!», «Все табаним!», «Суши весла!».

— Сам великий магистр встречает, — сказал командор Шереметеву.

— Это который?

— А тот, что впереди.

Шереметев не спеша спускался по трапу, за ним следом шел Курбатов, едва не наступая ему на пятки.

— Алешка, — негромко сказал боярин, — будь маршалком.

— Слушаюсь, Борис Петрович! — отвечал Курбатов, довольный таким доверием.

И когда они ступили на берег, Курбатов громко и торжественно возгласил:

— Его царского величества посол, первый воевода и граф Борис Петрович Шереметев!

«Сукин сын!» — подумал Шереметев, но виду не подал, даже не взглянул в сторону Алешки, наоборот, улыбнувшись, снял шляпу и сделал полупоклон в сторону великого магистра, шаркнув ногой если и не столь изящно, то вполне удовлетворительно.

Великий магистр Раймунде, еще не старый мужчина, в черном бархатном кафтане и накинутом поверх плаще, с мальтийским восьмиконечным крестом {65} в петлице, так же приветствовал высокого гостя, сняв шляпу и совершив полупоклон:

— Мы счастливы встречать на нашей земле посланца государя великой России, славного воина и победителя османских орд.

После крепких рукопожатий он спросил:

— Как добрались, генерал?

— Спасибо, хорошо, — отвечал Шереметев. — Жаль, не удалось сцепиться с турками.

— Значит, уже видели их?

— Да. Четыре корабля встретили, но они уклонились от боя.

— Это разбойники-каперы {66}, они на купцов охотятся, с военными стараются не связываться.

Магистр представил Шереметеву всех рыцарей, сопровождавших его, а боярин в свою очередь всех своих спутников от секретаря до парикмахера.

Отправив свою свиту устраиваться в гостиницу, Борис Петрович с дворецким, адъютантом и лекарем Шварцем последовали в замок, к торжественному столу, устроенному в его честь. На столе, помимо кувшинов с вином, была щедро навалена на блюдах закуска, состоявшая в основном из фруктов и рыбных блюд.

На застолье кроме гостей присутствовали одни рыцари, это угадывалось по крестам, сиявшим у них на груди. У большинства они были в левых петлицах, но у некоторых на красных лентах на шее. Рыцари были одеты в черные и красные плащи.

Первый тост за здоровье российского царя произнес сам великий магистр. Тост был краток, но из его содержания Борис Петрович понял, что орден возлагает большие надежды на царя в борьбе с османами. И это радовало: «Значит, не напрасно государь послал меня сюда. Орден станет нам надежным союзником».

Затем тосты во здравие высокого гостя и его спутников произносил рыцарь в алом плаще, на груди которого сиял орден несколько больший, чем у других. Как после объяснили Шереметеву, таким награждаются рыцари самого высшего класса.

Когда после торжественного обеда они пришли в гостиницу, Борис Петрович, войдя в указанные слугой покои, неожиданно схватил за ухо Курбатова, шедшего с ним и ничего не подозревавшего.

— За что, Борис Петрович? — ахнул Алешка.

— Ты зачем, сукин сын, меня в графья произвел? А?

— Для пущей важности, Борис Петрович.

— Для какой важности? А если узнают, что я не граф? А?

— Откуда? Я же как лучше хотел.

Шереметев отпустил дворецкого. Тот, потирая ухо, продолжал оправдываться:

— Я подумал: ну посол, ну воевода. Экие чины? Вот граф — это звучит, а вы, Борис Петрович, давно заслужили, ей-ей, говорю по совести.

— Но ведь не было еще такого указу, дурак.

— Так будет, Борис Петрович. Вот помяните мое слово, будет. Через год-два обязательно. Как станете полным генералом {67}, ждите и графа.

«Вот, пожалуйста, из подлых, а оценил же мои заслуги, — думал Борис Петрович с удовлетворением. — А государь нет. Впрочем, у него забот своих выше головы. Сам-от в бомбардирах и десятниках обретается. Куда ему о наших титулах думать? Служить надо. Охо-хо-хо, служить и заслужить. Выйдет бомбардир в генералы, небось и нас не забудет. Не таков».

На следующий день два кавалера-рыцаря в красных плащах, присланных к высокому гостю, повели его знакомиться с крепостью и городом. Один из них сносно говорил по-русски.

— Город наш, ваше превосходительство, носит имя одного из великих магистров ордена Ла-Валлетты, при котором Мальтийский орден достиг наивысшего расцвета и славы, — рассказывал рыцарь, ведя гостя на стены крепости. — Именно при нем в средине прошлого века османы привели к крепости сорокатысячную армию. В крепости было всего семьсот рыцарей и около семи тысяч солдат. Ла-Валлетта слал императору гонцов с мольбой о помощи, но так ее и не получили. Рыцари сами отбивались от турок вот из этих самых пушек.

Кавалер похлопал по корпусу длинной пушки, ствол которой выглядывал в бойницу.

— Да, — сказал Шереметев, опытным глазом оценив орудие, — пушка, что и говорить, мощная, крепостная. Такую, пожалуй, на колеса не поставишь. И раскаты у вас великолепные.

Они прошли по всему периметру крепостной стены, и Шереметев под конец сказал:

— Такую крепость, думаю я, взять не просто. А уж пробить брешь в стене, наверно, и невозможно. Какое время рыцари противостояли туркам?

— Четыре месяца, ваше превосходительство. Османы потеряли под этими стенами половину армии.

— А рыцари?

— Погибло двести сорок рыцарей.

— Ну что ж, неплохой размен. За двадцать тысяч турок двести сорок ваших. Неплохой.

— Но мы потеряли еще и около пяти тысяч солдат.

— И все равно ваши потери несравнимы с турецкими. Видно, ваш великий магистр Ла-Валлетта был действительно великим воином.

— Да, да. Это признано и нашими врагами.

Спустились они и в нижние помещения крепости, и даже посетили пороховые погреба и родник, питавший осажденных чистой водой.

А в костеле увидел Борис Петрович в алтаре руку Иоанна Предтечи и части тела других святых, кресты, золотые дароносицы и сосуды «предивной работы».

После обеда великий магистр устроил официальный прием посольству, на котором Шереметев и вручил ему письмо царя. И на вопрос магистра о впечатлениях о крепости отозвался в самых лестных выражениях:

— Сколь живу, воюю, и еще не видел такой чудесно обустроенной крепости. Сразу видно, строили ее добрые, искусные инженеры.

— Силами и заботами нашего рыцарства возведена она, ваше превосходительство.

Вечером Курбатов сказал Шереметеву:

— Борис Петрович, рыцари хотят вас произвести в кавалеры и наградить Мальтийским крестом.

— Ты откуда знаешь?

— Да уж знаю.

Новость для боярина, конечно, была неожиданной и приятной. Но перед дворецким он не выказал своих чувств, сказал равнодушно:

— Ну что ж, пусть награждают.

— Но за это надо платить, Борис Петрович.

— Как «платить»? — не скрыл удивления Шереметев.

— Деньгами, как еще. У них такой порядок, крест-то помимо эмали состоит из золота. Вещь дорогая.

— Вот новое дело. И сколько же?

— Они говорят, сколько, мол, возможно. Но я думаю, сотни две ефимков отвалить придется. Иначе честь уроним.

— Ого! Мы за столько в Неаполе фелюгу с шебекой нанимали.

— Так что? Может, откажемся?

— Нет, нет! Ты что? Кто ж от награды отказывается. Плати. А кому платить-то? Магистру?

— В финансовую камеру. А магистр награждать будет.

— Ну что ж, плати… — вздохнул Шереметев. — Достанет ли нам на обратную дорогу потом?

— Должно хватить. На материк-то они нас бесплатно доставят. Ну а если не хватит, — усмехнулся Курбатов, — ваш крест продадим.

— Дурак ты, Алешка, — сказал Шереметев, но шутку оценил, улыбнулся добродушно.

Сам великий магистр Раймунде, возложив на плечо Шереметева шпагу, посвятил его в рыцари Мальтийского ордена за его «славные победы над врагами Креста — османами» и попросил повторить за ним слова клятвы посвящаемого:

— Я, Борис Шереметев, вступая в орден иоаннитов, клянусь посвятить жизнь свою священной борьбе с врагами Креста нашего, не щадя ни состояния, ни живота своего.

Магистр лично прикрепил на лацкан кафтана посвященного восьмиконечный Мальтийский крест и трижды облобызал нового рыцаря.

На крепостной стене грохнула пушка в честь такого события.

На следующий день после награждения Бориса Петровича пригласили к магистру и тот вручил ему ответное письмо царю, сказав при этом:

— Нам искренне жаль расставаться с братом нашим Борисом, но мы желаем тебе счастливого пути, ибо ты исполняешь волю великого государя России и должен донести до него наше послание.

«Эк они хитро выдворяют-то «брата» своего, канальи!» — подумал новоиспеченный кавалер, но вслух молвил:

— Великий государь ласкал себя мыслью быть гостем у вас, магистр.

— О-о, это было бы высокой честью для нас! — воскликнул Раймунде. — Наша семья пополнится тогда еще одним кавалером. И каким!

В тот же вечер кавалер Мальтийского креста Борис Шереметев со всей своей свитой отплывал на материк. И провожавшие его братья-рыцари были опечалены расставанием. Однако боярин уже знал истинную цену этим чувствам, но не унывал, поскольку его вновь ждала Италия.

Глава восьмая ВЕНСКИЕ ВЫКРУТАСЫ

Более года пробыл царь с Великим посольством за границей. И хотя результаты переговоров, которые вели Великие послы, были ничтожными (им так и не удалось сколотить союз против султана), самому Петру этот год дал очень много. Он в совершенстве освоил судостроение и проектирование судов, артиллерийское дело, судовождение, проработав много месяцев на судоверфях Голландии и Англии. Меж делом изучил хирургию, анатомию человека, стоматологию и даже гравировку по металлу. Вообще не пропускал ничего, что попадало в поле его пытливого зрения. Для него было интересно всякое дело: будь то сборка часов, шитье парусов, кручение канатов, литье пушек. Учился не только сам, но и заставлял всех окружающих осваивать самые различные профессии, чаще своим примером, иногда силой, принуждением, повторяя: «Бог дурака поваля кормит».

И теперь он торопился. Впереди ждала Венеция, где он должен научиться строить галеры.

Одиннадцатого июня 1698 года Великое посольство прибыло в Штоккерау — городок в предместье Вены. Начались утомительные переговоры о порядке и протоколе официального въезда и приеме посольства при дворе императора Леопольда. Поскольку при этом полагалось по старой традиции дарить собольи «сорочки» (связки по сорок шкурок), а их у Великих послов уже не осталось, то был срочно отослан в Москву дворянин Борзов за «сорочками».

— Гони, братец, как можно скорей, — наказал ему Головин {68}. — От этого зависит наш въезд в Вену.

И Борзов погнал, не жалея ни себя, ни лошадей, ни кучера.

Теперь можно было и не спешить с обсуждением протокола, и даже затягивать переговоры. Но чтобы австрийцы не заметили заминки, Великие послы — Франц Лефорт {69}, Федор Головин и Прокофий Возницын {70} — стали домогаться лично встречи Петра с императором Леопольдом. После долгих препирательств канцлер граф Кинский согласился, но на условиях, что Петр при встрече не будет вести деловых разговоров. Это каково! Петру, не терпевшему безделья и пустословия, предлагалось говорить о чем угодно, только не о деле.

— Так о чем я стану с ним говорить? — недоумевал Петр.

— Ну, во-первых, поблагодари его за счастье лицезреть его, справься о здоровье его самого, жены, детей, — наставлял Петра Лефорт как мастер светской болтовни. — Похвали, наконец, Вену, герр Питер. Выскажи желание осмотреть ее достопримечательности. Напросись в оперу. Смотри по обстоятельствам, мне ль тебя учить.

— Главное, Петр Алексеевич, — подсказывал Головин, — не раздражи старого пердуна, не дай ему повода рассердиться, будь этаким паинькой, чтоб канцлер потом не колол нам глаза: вы, мол, грубы, невоспитанны.

— Но какой же прок от такой аудиенции?

— Проку, может, и никакого, поскольку ты, Петр Алексеевич, лицо неофициальное ныне. Да, да. Но какая-то зацепка уже будет, какая-то подвижка в переговорах начнется.

— А если он сам заговорит о деле?

— Не заговорит, Петр Алексеевич, за это можно головой ручаться.

— И все-таки?.. А вдруг…

— Если «вдруг», то ты сам знаешь, чего спросить надо. По договору он должен вести наступательную войну с султаном до тысяча семьсот первого года. Намерен ли он исполнять свои обязательства? Интересно, как он вывернется? Впрочем, я твердо убежден, о деле он не заикнется. Думаешь, канцлер зря настаивал на этом?

Петр и на этот раз превзошел самого себя, что далось ему, как увидим далее, нелегко.

Аудиенция была дана в присутствии канцлера и других приближенных в огромном зале дворца.

Единственное нарушение протокола, сделанное неумышленно Петром, состояло в том, что он проскочил середину зала, где должен был встретиться с императором. Уж слишком медленно плелся старый Леопольд к месту встречи, обозначенному в протоколе.

Встреча произошла на половине императора и со стороны выглядела трогательной и душевной.

— Ваше величество, я благодарю вас за возможность, предоставленную мне, лицезреть вас и приветствовать в вашем лице величайшего государя христианского мира, — начал Петр, как и велел Лефорт, но, увидев нездоровый цвет лица императора, спросил участливо: — Вам нездоровится, ваше величество?

— Какое здоровье, мой друг, в мои-то годы?

— А что вас беспокоит? — продолжал Петр снимать «врачебный» анамнез {71}.

— Да аппетит совсем пропал, — пожаловался Леопольд.

— Аппетит? — переспросил Петр. — Попробуйте пить, ваше величество, настойку конотопа. И аппетит восстановится.

— А что это за трава конотоп?

— Эта трава растет повсеместно, ваше величество, она еще называется птичьей гречушкой, и сейчас как раз время собирать ее. Поручите это вашему аптекарю, а я готов рассказать ему, как это делается, как надо сушить, заваривать.

— Спасибо, мой друг, за совет, — сказал Леопольд, беря Петра под руку. — Я постараюсь воспользоваться им.

И, медленно повернув, они пошли по залу.

— Как вы нашли нашу столицу, мой друг?

— О-о, она прекрасна! — искренне ответил Петр, радуясь, что император сам повел разговор ни о чем. — Какие дворцы! Я наслышан и о вашей опере, говорят, она лучшая в мире.

— Возможно, возможно, мой друг. Завтра дают «Орфея» Монтеверди {72}, не желаете ли сходить?

— Благодарю вас, ваше величество. Я обязательно буду в опере.

Так, наговорив друг другу комплиментов, Леопольд и Петр расстались. И когда Петр удалился, император заметил канцлеру:

— А говорили, что он невыдержан, груб. Прекрасный молодой человек.

— С этим прекрасным молодым человеком, ваше величество, нам еще предстоят ба-альшие хлопоты.

Встреча длилась не более четверти часа, но Петру далась она непросто. Едва выйдя из дворца, он, увидев на пруду лодку с веслами, подбежал, прыгнул в нее и стал загребать столь мощно и сильно, что лодка понеслась по воде как добрая утица. Несколько раз он пересек пруд, промчался вдоль берегов его, дивя придворных императора, наблюдавших за ним из-за кустов. Эта физическая нагрузка после томительных минут тягучей аудиенции была разрядкой для его бурной натуры.

В оперу собрались втроем — Петр, Лефорт и Меншиков. Для такого торжества Франц Яковлевич достал из своих баулов лучшие свои платья и даже запасные парики. К удивлению, всех элегантнее вдруг оказался Алексашка, нарядившийся в лефортовскую рубашку с кружевными рукавами и белый напудренный парик.

— Алексаха, — молвил удивленно Петр, — а ведь ты ныне что князь.

— Дай срок, мин херц, заслужим и князя, — отвечал Меншиков, оглядывая себя в зеркало и оправляя нарукавные кружева.

— Дурило, князем родиться надо.

— Ничего, мин херц, можно и выслужить.

И ведь выслужил же, всего через восемь лет стал Алексашка не просто князем, а еще и светлейшим князем Александром Даниловичем. Не родом — службой взял молодец и ратными подвигами, которых судьба ему сполна отпустила.

Сидели они в директорской ложе. В императорской Петр увидел императрицу с принцессами и гранд-дамами и, наклонившись к Лефорту, сказал:

— Франц Яковлевич, устрой мне встречу с императрицей.

— Постараюсь, герр Питер.

— Только, пожалуйста, без этих церемониальных представлений.

Назавтра же Лефорт был у императрицы, и она согласилась принять царя. Местом свидания была выбрана зеркальная зала в замке «Фаворит».

На встречу Петр приехал с Лефортом, который должен был быть переводчиком. Императрица ждала гостя посреди зала в окружении принцесс, когда обер-гофмейстерина {73} доложила о прибытии царя. Дверь перед ним распахнулась, и Элеонора-Магдалина {74}, ласково улыбаясь, пошла навстречу Петру:

— Я приветствую ваше величество.

Затем, вернувшись вместе с ним к принцессам, она представила ему их. Петр, целуя смущенных девочек, говорил вполне искренне:

— Какие они все красавицы!

— А у вас есть дети? — спросила императрица.

— Да. Есть сын Алексей {75}.

— Сколько ему?

— Уже семь лет.

— Где он сейчас?

— Пока в Москве. Вот ворочусь, отправлю в Берлин учиться.

— А знаете что, ваше величество, присылайте его к нам. Здесь у нас тоже найдутся хорошие учителя.

— Спасибо, ваше величество, пожалуй, я так и сделаю.

— Мы его и выучим, — улыбнулась Элеонора-Магдалина, покосившись на дочек. — И невесту ему приищем.

— О-о, это было бы прекрасно!.. — отвечал Петр, вполне оценив намек императрицы. Мысль, высказанная ею о породнении домами, очень понравилась Петру.

— Он будет заниматься вместе с моим сыном у лучших учителей.

— Благодарю вас, ваше величество, за столь лестное для нас предложение.

На обратном пути Петр говорил Лефорту:

— Жаль, не она правит, а то бы я быстро договорился с ней. Умная баба.

— Эх, Питер, неужели ты не понял до сих пор, что обстоятельства иногда сильнее любого императора? Кстати, канцлер просил тебя изложить твои вопросы к императору на бумаге.

— А почему не при встрече?

— Как ты не догадываешься? При встрече на вопрос надо сразу отвечать. А тут они в десять голов будут думать, как ответить похитрее.

В тот же день Петр написал канцлеру Кинскому записку с тремя четкими и прямыми вопросами, требуя немедленного ответа на них.

Во-первых, каково намерение императора: продолжать войну с турками или заключить с ними мир?

Во-вторых, если император намерен заключить мир, то какими условиями он удовольствуется?

В-третьих, известно, что султан ищет у цесаря мира через посредство английского короля. Какие условия предлагаются турками императору и союзникам?

Записка не только ставила вопросы, но и давала понять венским политикам, что царю ведомо все о их закулисной возне.

Граф Кинский срочно созвал своих министров и пригласил посла Венеции Рудзини, зачитал вопросы царя. Именно «в десять голов» думали над ответами.

И они были таковы.

На первый вопрос: император выбирает прочный и почетный мир.

На второй: мир будет заключен на основе сохранения за сторонами тех территорий, которые занимают их войска.

В ответ на третий были представлены копии писем турецкого визиря и ответ на него, подписанный Кинским и послом Венеции Рудзини. Самое интересное, что ответ визирю был отправлен только что, но число сфальсифицировали, вроде письмо отправили еще до прибытия Великого посольства в Вену.

Двадцать четвертого июня, когда были получены эти ответы, к Петру явился посланец короля Августа И, генерал Карлович. Король заверял Петра, что остается верен ему и готов вместе противостоять интригам Венского двора. И хотя царь понимал, насколько шатко положение самого Августа в Польше, заверения были для него не только приятны, но и ценны в сегодняшней ситуации.

— Передайте королю, — сказал Петр Карловичу, — что я намерен всегда твердо защищать его интересы. Всегда.

И в тот же день Петр отправил канцлеру просьбу о личной встрече, назначив ее на 26 июня в своей резиденции.

Кинский приехал. За внешним спокойствием канцлера скрывалось напряженное неудовольствие, он понимал, что разговор предстоит нелегкий.

— Граф, — с ходу начал Петр, едва ответив на приветствие, — почему вы идете на нарушение нашего договора от января тысяча шестьсот девяносто седьмого года, в котором вы обязались вести войну с Портой до тысяча семьсот первого года?

— Но мы одержали над султаном ряд блестящих побед, ваше величество, и он сам стал искать мира.

— Император, начиная переговоры о мире с султаном, грубо нарушает наш договор.

— Но мир еще ж не заключен.

— Я знаю, вы торопитесь с заключением мира из-за предстоящей войны с Францией за Испанское наследство, граф.

Кинский побледнел, поскольку подобное не принято было произносить вслух, а этот русский рубил сплеча, не признавая никаких приличий.

— …И потом, — гремел Петр, — я против такого мира, когда за каждым остается то, чем он владеет в данный момент. Россия заперта в Азове, не получив Керчи, мы не можем чувствовать себя в безопасности от крымских татар.

— Но, ваше величество, это ваша задача.

— Вы что ж, граф, думаете, заключив с Портой мир, гарантируете себе безопасность? Нет, милейший, как только вы перебросите войска на запад, к границе с Францией, так тут же восстанет Венгрия против императора {76}. Венгры терпят, пока там размещены ваши войска. И что ж вы думаете, султан не воспользуется этой смутой?

— Но, ваше величество, мы не можем не учитывать интересов Англии и Голландии, настаивающих на скорейшем завершении войны с Портой.

— А они-то здесь каким боком?

— Но у них торговые интересы требуют мира в регионе.

— Ага, значит, император ставит торговые интересы Англии и Голландии выше соблюдения обязательств перед союзниками?

— Но что делать, ваше величество, мы все тесно переплетены и зависим друг от друга.

Петр взволнованно ходил по комнате, более обычного дергая головой, словно бодая кого-то. О закулисных маневрах Голландии и Англии он узнал еще перед отъездом из Амстердама. И там на прощальном ужине сорвался и закатил своим так называемым друзьям скандал, ругая их за лицемерие и предательство. С большим трудом Лефорту тогда удалось успокоить бомбардира. А голландцы клялись, что все это не более как слухи.

Вот тебе и «слухи». Все оказалось истинной правдой, горькой и подлой. И Вильгельм тоже хорош {77}: «Мой друг, мой друг…» — а сам за спиной толкал Вену к примирению с султаном. Ни на кого невозможно положиться.

— Ладно, — наконец заговорил Петр — Я изложу наши условия в статьях, на которых мы можем согласиться на мир, и завтра же вы можете их забрать.

— Хорошо, ваше величество, — сказал с облегчением Кинский, — я завтра заеду за вашими статьями.

На другой день граф Кинский чуть свет явился за обещанными статьями, которые и были ему вручены Головиным. Они сводились к двум пунктам: для установления прочного мира необходимо, чтобы России была передана крымская крепость Керчь. Без этого царь не видит никакой пользы от заключения мира. Если Турция не согласится отдать Керчь, то император обязан со своими союзниками продолжать наступательную войну до окончания трехлетнего срока, то есть до января 1701 года.

Тридцатого июня канцлер Кинский вручил Петру ответ императора:

«Дорогой брат наш! Ваши требования в отношении присоединения Керчи к России справедливы. Я понимаю вас, ваше величество, и вполне разделяю ваше беспокойство. Но должен сказать вам, что турки не привыкли ничего отдавать даром. Поэтому было бы лучше, если б ваши войска взяли Керчь силой. Для этого вам хватит времени, потому что переговоры мы постараемся затянуть как можно долее. Уж потрудитесь, мой друг. Надеюсь, на переговорах будет и ваш представитель. Как видите, у меня нет от вас секретов».

Прочтя письмо Леопольда, Петр бросил его на стол, пробормотав:

— Старый лис. Выскользнул как налим.

— А что ты хотел, герр Питер, — сказал Лефорт.

— Но это же подло. Чуть более года блюл союз — и нате вам.

— Питер, да за такой кусок, как Испания, они родного отца продадут.

— Но ведь король-то испанский жив еще. Жив! Что ж они заранее его хоронят. И ты смотри, письмо-то визирю вместе с Кинским подписал и посол Венеции Рудзини. А? Это что ж выходит, что и Венеция хочет нарушить наш союзный договор? А?

— Ну, поедем в Венецию, там на месте и выясним. Может, Рудзини действовал по собственной инициативе, без согласия с правительством.


Однако поехать в Венецию Петру не суждено было. Перед самым выездом пришло из Москвы тревожное письмо от Ромодановского:

«Петр Алексеевич, семя, брошенное Милославским, растет. Восстали четыре стрелецких полка, что стояли на польской границе. Скинули своих командиров, выбрали новых и идут на Москву, дабы возвести на престол Софью, которая, по нашим сведениям, обещала им многие за то льготы и послабления. Сдается мне, пора вам на Москве быть».

На письмо Ромодановского, оставленного правителем Москвы, Петр тут же написал ответ: «Ваша милость пишет, что семя, брошенное Милославским, растет. Прошу вас, Федор Юрьевич, быть твердым, строгостью можно загасить разгорающийся огонь. Мне очень жаль отказаться от необходимой поездки в Венецию, но по случаю смуты мы будем к вам так, как вы совсем не чаете. Петр».

Царь вызвал к себе Возницына.

— Прокофий Богданович, взбунтовались стрельцы, и я боюсь думать, что там ныне творится. Ты остаешься здесь и будешь участвовать в переговорах, блюдя сколь возможно наши интересы. О нашей смуте никому ни слова, более того, если пойдет слух, опровергай, мол, мне о том неизвестно.

— Ясно, Петр Алексеевич.

— Обеими руками держись за союзный договор, тот, январский. И если вынудят уступать, уступай с запросом, и помедленнее. В случае если припрут к стене, кивай на меня, мол, посоветоваться надо. Тяни время как только можешь. С волками жить — по-волчьи выть.

После Возницына к Петру были вызваны Головкин {78} и Аргилович:

— Вот что, други мои, придется вам в Венецию без меня ехать. Поскольку там уже готовились к нашей встрече, Борис Петрович постарался, извинитесь за меня, мол, дела в Россию позвали. А вам главная задача — наиподробнейше ознакомиться с устройством галер. Буде возможность, сделайте модель таковой. Но более всего чертежей нарисуйте. И поподробнее. Приедете, сам буду принимать, и если чего упустите, не нарисуете, дорисую на спинах. Ясно?

— Ясно, господин бомбардир, — вздохнул Головкин. — Без тебя скучно будет нам.

— Ничего, Гаврила Иванович, мне вас тоже не будет доставать. Перетерпим.

Дивился Венский двор внезапному отъезду Петра. Утром принимал у себя наследника престола, ласково с ним беседовал, а уж после обеда — фюйть и исчез. Ни с кем не простившись, никого не известив, ускакал на пяти каретах, в сущности со всей свитой.

Граф Кинский явился к Возницыну за объяснениями.

— В чем дело? Что случилось?

— А ничего особенного, граф, — отвечал думный дьяк {79} со вздохом. — На то есть воля государева.

— Но какова причина столь спешного отъезда?

— Откуда нам знать, — пожимал плечами Возницын.

И как ни бился канцлер, кроме «воли государевой» ничего не услышал в объяснении внезапного отъезда царя.

Глава девятая ЛУЧШИЙ ДРУГ АВГУСТ

А Петр велел гнать на Москву без остановок, задержки были лишь на станциях во время смены лошадей. Так случилось, что этим занимался Меншиков, умевший где подкупом, а где и грозой ускорить перепрягание. Все спали на ходу в каретах. О том, чтоб остановиться, поспать по-человечески хоть ночь и поесть горячего, боялись и заикнуться бомбардиру. Он был хмур, малоразговорчив и грозен. Пробавлялись все всухомятку. Где-то перед Краковом слетело заднее колесо у одной из карет. Кучер чесал в затылке, не зная, как подступиться. Петр тут же, велев притащить ему деготь, сам поднял карету, установив зад на какое-то полено, дегтем смазал ось, насадил колесо, вбил новую чеку вместо утерянной. Выбил полено. Скомандовал:

— Едем! — и влез в свою коляску.

А через два дня после его отъезда прискакали в Вену гонцы из Москвы с радостной вестью: стрельцы разгромлены под Воскресенским монастырем, мятеж подавлен, зачинщики казнены, многие взяты под стражу.

— Ах!.. — сокрушался Возницын. — Где ж вы разминулись с государем? Скачите следом, догоняйте, обрадуйте.

И помчались гонцы догонять царя. Догнали в Кракове. Узнав о разгроме мятежников, Петр повеселел, поднес гонцам по чарке:

— Спасибо, братцы. Сняли камень с сердца.

Расспрашивал о подробностях, но гонцы мало что могли добавить к письму Ромодановского. Только сообщили, что разбили бунтовщиков боярин Шеин {80} и генерал Гордон {81} с князем Кольцовым-Масальским.

— Ну что, поворачиваем назад, мин херц? — спросил Меншиков. — В Венецию?

— Погоди, Алексаха, надо подумать.

Чего там? Хотелось Петру назад, через Вену, ехать в Венецию, а там, может, и во Францию удалось бы заскочить. Очень хотелось. Но «семя Милославского», неожиданно давшее недобрые всходы, звало в Россию.

— Нет, не выкорчевал князь Федор Юрьевич всех этих всходов, — вздыхал ночью Петр, ворочаясь под рядном. — Не выкорчевал.

— Почему так думаешь, мин херц?

— Он же наверняка побоялся Соньку трогать, а все ведь оттуда тянется, от нее, суки.

— Но она же царевна, как ее прищучишь?

— Вот то-то и оно. Прикрывается фамилией, дрянь мордатая. Ну ничего, приеду я и ее поспрошаю как следует. И ей не спущу.

— Значит, домой поедем?

— Спи. Утро вечера мудренее.

Утром, посовещавшись с Лефортом и Головиным, решили все-таки ехать в Россию. Петр был убежден, что все было сделано слишком поспешно, а стало быть, не доведено до конца.

— Ну вот считайте, письмо о бунте пришло шестнадцатого июля. Так? — убеждал он Великих послов. — Мы выехали девятнадцатого, а через два дня явились в Вену гонцы — все, мол, сделано. Нас они догнали двадцать четвертого. Что можно было сделать за сей короткий срок?

— Но ты учти, Петр Алексеевич, первое-то письмо, считай, шло почти месяц.

— Нет, нет, — не соглашался Петр. — Мы вон с Цыклером сколь провозжались, а там их всего пятеро было. Здесь же четыре полка взбунтовались, а они, чик-чик, в неделю управились. Не ожидал этого от Ромодановского.

— Зря ты на князя Федора эдак-то, Петр Алексеевич. Он из-за тебя ж спешил. Чтоб скорей тебя успокоить.

— Возможно, возможно. Приеду — разберусь. Сам разберусь.

Но теперь, по крайней мере, хоть гнать не стали. Ехали не спеша, останавливались на ночевки на постоялых дворах, в гостиницах. Ели по-людски с тарелок, горячее. Петр опять стал любопытен, в Величках задержался, чтоб осмотреть соляные копи. Вблизи города Бохни осмотрел лагерь польской армии. И наконец, в Раве Русской встретился с Августом, королем собственного производства.

И хотя встретились они впервые, оба были безмерно рады встрече и знакомству и с первого взгляда понравились друг другу, отчасти оттого, что оба действительно оказались одного роста и сильными. Август, как щепки, гнул и ломал подковы и, видя, что это нравится Петру, хвастался:

— Был в Испании, смотрел бой быков. Ну что это? Ширкает, ширкает его шпагами. Пока убьют, всего кровью измажут. Попросился: дайте я попробую. Разрешили. Бык на меня, а я его за рога, голову ему и свернул. Веришь?

— Почему не верю, — смеялся Петр, — верю.

— Дамы в восторге, на шею сами вешались. Ну, конечно, я не терялся. Со всякими довелось: и с толстыми, и с тонкими. Но все темпераментные. Ух! Испанки!

С первых же разговоров они, отбросив всякие протоколы, перешли на «ты» и звали друг друга лишь по именам.

С Августом Петру было интересно и весело, а главное, просто.

— Петь, ты не пробовал испанок?

— Нет, Август, — смеялся Петр. — Я ж не был в Испании.

— Жаль. Был я и в Венеции, там итальянки. Тоже есть ух горячие!

При любом разговоре Август как-то незаметно всегда сворачивал на любимый свой предмет — на дам. Узнав, что Петр был в его саксонской столице Дрездене, тут же спросил:

— Неужто так ни с кем у меня?

— Ни с кем, Август. Да и времени, признаться, не было.

— Боже мой, о чем ты говоришь, Петр! Разве на это надо много времени? Ну с кем ты там хоть виделся?

— С графиней Кенигсмарк {82}.

— Ба-а-а, с Авророй. И ни-ни?

— Ни-ни. Только потанцевал.

— Ну, Петр, я тебя не понимаю. Аврору надо было лишь поцеловать, и она мигом сдается. Эх, жаль, меня там не было! Я б тебе таких розанчиков предоставил!

Петра отчасти утомляли эти рассказы о похождениях Августа, и он говорил Лефорту, переводившему всю эту болтовню с немецкого:

— Франц, скажи ему, давай, мол, поговорим о деле.

— О деле? Пожалуйста, — соглашался с готовностью Август.

Выслушав все перипетии с венскими переговорами, он говорил:

— На кой черт тебе этот старый хрыч Леопольд? И к чему тебе Черное море, Питер? Что ты с ним будешь делать? Черное море — это бочка воды, а пробка у султана.

— Но нас сотни лет донимают крымские татары. Житья от них нет.

— Согласен, татары — заноза в заднице. Но ведь тебе нужно море. Верно?

— Верно.

— И море такое, с которого ты мог бы плыть по всему свету. Угадал?

— Угадал.

— А в Черном куда тебе плыть? В Константинополь к султану на рамазан?

Когда остались наедине, Август заговорил более откровенно:

— Тебе нужно Балтийское море, Питер. Через него ты можешь плыть куда угодно, хоть в Америку.

— Знаю я, что нужно. А как взять?

— Шпагой, как еще. У турок отбил Азов. Что, не под силу у шведов Нарву отобрать? Насколько мне известно, она раньше ваша была {83}.

— Там много кой-чего нашего было. Например, крепость Орешек на Неве русские строили.

— Вот видишь, ты пойдешь свое отбирать.

— У нас со шведами мир, вот какая штука, Август. Мы вроде друзья с ними.

— Австрийцы тоже тебе друзьями были. На три года, говоришь, союз заключили военный. А продержались лишь год. И ничего. Император небось и в очи тебе смотрел честными глазами.

— Смотрел, Август, смотрел. И сочувствовал даже.

— Как я понял, антитурецкий союз ваш на ладан дышит?

— Пожалуй, так.

— А если на шведов соберешься, то я с тобой буду. Я твой лучший друг. Саксонская армия хоть сейчас готова в бой, поляков тоже заставим воевать на нашей стороне.

— А ты знаешь, Август, курфюрст {84} саксонский почти то же, что и ты, мне предлагал.

— Ну вот видишь, нас уже трое будет.

— Это надо хорошо обдумать, Август. Пока у меня с турком война, я не могу выступать против шведов. Сам понимаешь.

— Понимаю. Замирись с султаном, натяни нос Леопольду. Они ведь против Франции хотят выступить с Англией и этой проституткой Голландией. А войну с султаном хотят на тебя спихнуть. Неужто не понимаешь? А ты возьми да замирись с ним, вот они тогда и почешутся. Ведь султан тогда не преминет Леопольда за задницу укусить. Думаешь, он ему простил поражение при Зенте?

— Пожалуй, да. Но и на меня султан за Азов наверняка сердит.

— Но при Зенте у него потерь было неизмеримо больше, чем при Азове. Не зря после этого они у Вены мира запросили. Дыру заткнуть нечем, новые янычары не наросли. Кстати, это и тебе облегчает задачу заключения мира с султаном.

Да, что ни говори, а лучший друг Август умел убеждать, не стесняясь в выражениях, складно у него получалось. И Петр невольно ловил себя на мысли, что прав его новый друг, кругом прав. Надо добиваться Балтийского моря.

Обидно, конечно, сколько трудов положено на завоевание Азова. Да и сейчас в Воронеже стучат топоры, спускаются корабли на воду {85}, и все для того же, чтоб удерживать Азов, чтоб грозить султану. Впрочем, угрожать ему всегда придется. Иначе и мира от него не дождешься, да и крымский хан потише будет себя вести.

Новое направление — Балтийское — они обсуждали с глазу на глаз, тайком. Знал об этом лишь Лефорт, как переводчик, и тот был предупрежден о секретности этих разговоров. Слишком резкий поворот получался. Поехали добывать союзников на Турцию, а нашли желателей на Швецию.

Помимо переговоров новые друзья закатывали пирушки, на которых если и затевался деловой разговор, то более ругательный в отношении империи, о Швеции ни слова.

Устроили смотр войскам Августа, который вместе с королем принимал капитан Питер, а когда полки пошли маршем перед ними, то этот самый Питер, схватив драгунский {86} барабан, лупил в него столь четко, что солдаты в строю невольно подтягивались и держали шаг.

Не обошлось и без стрельб. При стрельбе из пушек капитан Питер ни разу не промахнулся. Август был даже расстроен, из десяти выстрелов у него только два удачных было.

Зато когда начали стрелять из ружей, Август обошел друга Питера и радовался этому как ребенок.

Вечером, когда укладывались спать, хитрый Меншиков спросил Петра:

— Мин херц, а на кой черт ты из ружья мазал?

— А что, заметно было?

— Может, для короля и незаметно, но я-то тебя знаю.

— Понимаешь, Алексаха, он человек самолюбивый. После пушечной стрельбы чуть не плакал от обиды. Надо было утешить парня, все-таки союзник.

— Союзник, — скривился Меншиков, — из чашки ложкой.

— И такой, Алексаха, годится, помяни мое слово.

Что бы там ни говорил Меншиков, а Август Петру нравился. Здоровый, высокий, сильный, веселый, выпить не дурак. По всему видно, за Петра готов в огонь и в воду.

— Еще бы… — ворчал ночью Меншиков. — Кто ему корону добыл?

Конечно, и Петр понимал, откуда такая приязнь у Августа к нему, но все равно был рад, что нашелся союзник верный. Пусть пока на словах, но, кажется, надежный.

Именно на словах, да и то втайне от всех, договорились они готовиться к войне со Швецией.

— Как только я заключу мир с султаном, тогда и начнем, — пообещал Петр.

Бумаги писать не стали. Что та бумага может значить между двумя друзьями? Решили скрепить свой пока тайный союз по-другому, почти по-братски. Поменялись одеждой — кафтанами, шляпами — и даже шпагами, хотя королевская шпага была куда хуже царской, очень грубой работы.

— Эку дудору выменял, — проворчал Меншиков, но этим и ограничился, дабы не сердить мин херца.

Нет, на союз этот будущий толкнул Петра не обаятельный Август, не его страстные речи, а обстоятельства. Антитурецкий союз разваливался, и надо было искать других союзников, другую опору и менять даже направление интересов: «с зюйда на норд», как выразился сам Петр. Август просто подвернулся в нужное время и угадал и угодил сокровенным мыслям царственного друга.

Проведя с королем три дня и несколько отдохнув душой, Петр поехал на Замостье, где пани Подскарбная, польщенная приездом высокого гостя, устроила торжественный обед, на котором к Петру подсел папский нунций {87} и стал хлопотать о свободном проезде через Россию католических миссионеров в Китай.

— Пожалуйста, — великодушно разрешил Петр, — но только чтоб среди этих католиков не было французов.

Не мог Петр забыть французские интриги в Польше {88}, да и в Голландии не мог забыть и простить так просто.

В Томашеве он посетил католическое богослужение и охотно принял благословение от священника Воты, которого знал еще по Москве.

— Ваше величество, — сказал Вота, — я надеюсь, что вы с королем Польши наконец-то прикончите Турцию.

На что Петр отшутился:

— Шкуру медведя, святой отец, делят лишь после убиения медведя.

В Брест-Литовске Петр остановился у виленской кастелянши, куда явился некий прелат {89} Залевский, представиться царю и побеседовать с ним.

— Что-то на меня католики налетели, как мухи на мед, — проворчал Петр.

— Небось в свою веру хотят тебя, — хихикнул Меншиков.

Но Залевский, в отличие от осторожных Воты и нунция, решил сразу брать быка за рога.

— Если вы истинно верующий, государь, то должны наконец признать, что Греческая церковь схизматическая {90}.

Петр мгновенно изменился в лице и молвил негромко, но внятно:

— Монсеньор, благодарите Бога, что вы сие молвили не в России, там бы за это поплатились головой. И далее я не желаю с вами разговаривать. Оставьте нас.

Залевский разинул рот от удивления, пришлось Меншикову указать ему на дверь:

— Не понял, что ли, монсеньор? Отчаливай.

Наконец-то въехали в Россию, и Петр стал все более и более смуреть. После Смоленска даже Меншиков не решался прерывать размышления своего спутника, потому как рядом сидел уже не бесшабашный бомбардир или капитан, а царь всея Руси, самодержец и повелитель. И, видно, тяжелые, недобрые мысли ворочались в его голове.

Москва ждала его и боялась, догадывалась, с чем едет самодержец, что везет в сердце своем.

Лишь когда засияла в августовской дымке золотая голова Ивана Великого, разомкнул царь уста, сказал с горечью:

— Уезжал от крови и ворочаюсь к ней же. Эх, Русь!

И Меншиков понял: грядет розыск.

Глава десятая ВОЗВРАЩЕНИЕ

Въехал Борис Петрович в Москву морозным утром 10 февраля 1699 года, когда расправа над восставшими стрельцами близилась к окончанию. Столица давно не видела таких массовых казней. Тысяча пятьсот девяносто восемь стрельцов поплатились жизнями за свое возмущение. Отлетали головы сотнями, тупился топор от столь жаркой работы, точили и снова пускали в дело. Палачи умаивались от стонов и слез казнимых и их жен, по-волчьи завывавших на улицах Москвы. Иногда и сам царь, умевший хорошо держать топор, помогал палачам, мало того, привлекал и ближних бояр к этому страшному делу. Не все годны были на такое. Федор Матвеевич Апраксин, добрейшая душа, категорически заявил:

— Уволь, государь, я ведь не кат {91}.

— А я — кат?! — ощерился по-звериному Петр, но все же простил упрямца. Из-за того, что любил, ну и из-за того, что Апраксин как-никак ему родней доводился, его сестра была за старшим братом царя, Федором.

Но Меншиков! Вот кого и уговаривать не надо было. Даже в отрубании голов преуспел. Наливаясь вечером вином в доме Лефорта, похвалялся:

— Ноне двадцать штук оттяпал. Ни разу не промахнулся. Во!

Кого волокли на плаху, а кого и в петлю. Перед окнами кельи царевны Софьи Алексеевны повесили шестерых стрельцов для устрашения монахини Сусанны, так наречена была царевна после насильного пострижения и навечно заперта в монастыре. Снимать повешенных было не велено.

— Пусть любуется, змея, на свое деяние, — сказал Петр, убежденный в том, что именно она — его сестра — подвигла стрельцов на бунт.

Вот в такую Москву, залитую кровью и слезами, въехал Борис Петрович со своими спутниками. Хотел он явиться во дворец на следующий день, но уже ввечеру примчался от царя посыльный: «Извольте к государю».

— Ба-а! — вскричал царь, увидев в дверях кабинета Шереметева в коротком до колен кафтане, чисто выбритого, с крестом на груди. — Вот порадовал, Борис Петрович!

Он шагнул к нему навстречу, обнял, поцеловал. Отстранив от себя, оглядел с ног до головы.

— Молодцом! Ей-ей, молодцом! Не знал бы, подумал, герцог европейский. И кавалер уже. А? Алексаш, глянь-ка на крест Мальтийский.

Меншиков смотрел издали, не подошел, заметил:

— Однако наш Андрей Первозванный {92} лучше будет.

— Нам его сначала надо утвердить, изготовить, а потом и заслужить. А тут, пожалуйста, среди нас уже и кавалер. Поздравляю, Борис Петрович. Искренне рад за тебя. Ну, садись, рассказывай.

— С чего начать-то, государь? С Польши?

— С Польши не надо, мне Август рассказывал, как тебя из тюрьмы выручал.

— С Вены?

— В Вене я был после тебя, все знаю свеженькое.

— Я ждал тебя, государь. Везде говорил, что ты обязательно приедешь. Готовил почву, как ты изволил выразиться.

— Сам видишь, стрельцы взбунтовались, трон зашатался, и вместо Венеции пришлось домой правиться, розыск учинять. Да, пожалуй, и за Венецию нечего спрашивать. Они спелись с Веной, замирились с султаном. Теперь, пожалуй, наш черед подошел, Борис Петрович.

— Мириться с Портой?

— Ну да. Придется поворачивать оружие с зюйда на норд.

— Швеция?

— Она самая.

— Но у нас же мир с ней.

— Какой это мир, кавалер? Позор, а не мир. Вся Ингрия, которая испокон была наша, под шведом ныне. А Орешек? Новгородцы строили, а ныне там шведы сидят, да еще ж и переименовали в Нотебург, чтоб всякую память о русском происхождении стереть.

— Тогда, конечно, государь, с Портой мир нужен любой ценой, — согласился Борис Петрович.

— Вот именно, любой ценой. И цена будет немалая. Султана к миру наклонять только силой можно. Вон австрийцы при Зенте расколошматили его, сразу пардону запросил.

— Мы тоже его били изрядно, государь. При Азове хотя бы. При Казыкермене.

— Ну, в Казыкермене, допустим, ты не турок колотил, кавалер, татар крымских.

— Но они ж союзники султана.

— Эти союзники, пожалуй, вредней самого султана будут. Но ничего. Я на Воронеже флот готовлю, в апреле очистится Дон, повезу своих послов чрезвычайных к султану на кораблях. Это его сразу убедит в нашей силе.

— А кто поедет послами?

— Украинцев Емельян да Чередеев Иван. Я уж их навастриваю на то, чтоб без мира не ворочались.

— Да, пожалуй, ни Венеция, ни Мальта не настроены ныне драться всерьез с султаном, государь.

— Про Венецию мне Толстой докладывал, он на две недели раньше тебя прибыл. А ты уж про Мальту скажи, что там хорошего, поучительного для нас есть?

— Крепость там изрядная, государь. Не случайно турки на ней зубы сломали. Но мню я, к наступлению рыцари не годятся.

— Отчего так-то?

— Да мало их, государь. Пожалуй, и тысячи не наберется. Более об обороне орден думает.

— А флот?

— Флот в основном галерный, и тоже невелик, на каперов турецких и годен. Вот у Венеции флот изрядный, но она более к торговле ныне наклоняется, хотя в прошлом всегда на море побеждала турок. Тем и гордится.

— Да, — вздохнул Петр, — жаль, не доехал я до нее. Жаль.

— И дож, и магистр очень ждали тебя, государь.

Царь достал из кармана глиняную трубку, набил табаком, прикурил от свечи, пустил клуб дыма, усмехнувшись, спросил Шереметева:

— Что, кавалер? Сам не закурил в Европах?

— Нет, государь.

— А я вот, вишь, выучился.

— Однако худа наука-то. Грех ведь это, Петр Алексеевич.

— Что делать, Борис Петрович, не согрешишь — не покаешься. Ты ныне как настроен? Не хочешь ли с нами к Лефорту с Ивашкой Хмельницким потягаться? А?

— Так я ведь только с дороги, государь. Баню велел топить.

— Ну хорошо. Банься. Но завтрева будь готов. Из Воронежа, кстати, и твой друг подъедет. Апраксин. Там не только с Хмельницким свидишься, но и о деле потолкуем. Ну и кавалерией своей блеснешь. Мы ведь тоже свой орден недавно придумали, Андрея Первозванного имени, он изряднее Мальтийского будет, носиться будет у сердца, так что и от пули беречь станет. И статут у него построже Мальтийского, только за победу над врагом получить сможешь.

— Но мне и этот не за так дали, государь. За казыкерменскую победу.

— Ладно, ладно, победитель! То, что в прошлом было, не в счет. Готовься к новым, Борис Петрович.

— Как прикажешь, государь.

— Придет время, прикажу, кавалер. Оно не за горами, востри саблю, драй стремена.


В мыльню отправился Шереметев в сопровождении адъютанта и дворецкого. Распластавшись на полке большим, грузным телом, лежал в бездумье, наслаждаясь теплом и хлестким веником. Парку веничком любил Борис Петрович, так что дворецкому с адъютантом приходилось сменяться, чтобы досыта напарить воеводу.

— Ну, как государь встретил? — допытывался Алешка.

— Хорошо.

— Что сказал?

— Сказал, чтоб ты парил получше.

Видно было, что боярин не хотел говорить со слугой об аудиенции у царя, не считал нужным. Но Курбатов липуч был что лист банный. Переждав чуток, снова допытывался:

— Поди, ругал?

— Ругал.

— За что?

— За тебя, дурака. Плесни квасу на каменку.

Курбатов приказ боярина переадресовал адъютанту:

— Петро, оглох, че ли? Бздани квасом.

Савелов «бзданул». Квасное пахучее облако взмыло с шипением над каменкой. Потом, пока боярин, спустившись с полка, смывал на лавке отпарившуюся грязь и пот, адъютант с дворецким по очереди нахлестывали друг дружку на освободившемся полке.

Напарившись, намывшись, втроем сидели в предбаннике, остывали, попивая квасок. Савелов говорил:

— Бегал к монастырю, зрел повешенных у царевниных окон.

— Признал кого?

— Признал, Борис Петрович. Трех признал.

— Ну и кто же?

— Мишка Новик, десятник Карпуха Ландов и сотник Шаповалов с имя. Висят, ледышками друг об дружку тукаются.

— М-да… — вздохнул боярин. — Знавал покойных, царствие им небесное, со мной на хана ходили. И чего их понесло?

— Сказывают, содержание им год не плачено было, — ответил Савелов, — вот они и взбулгачились.

— Да, с деньгами ныне у государя туго, ох туго.

— Куда ж они подевались?

— Как «куда»? Думаешь, флот даром строится? Пушки задаром даются? На все, Петьша, деньги нужны.

— Иностранцев много понаймали, они и увозят деньги-то.

— Много ты понимаешь.

«А може, и прав Петро. Платят им изрядно», — думал боярин, но вслух такое не произнес.

— Ты б языком-то не молол, что не скисло. Услышит кто чужой, загудишь в Преображенский приказ {93} к Ромодановскому на беседу. Он, брат, не веником будет охаживать, чем покрепче.


Когда в большом доме боярском все стихло, угомонилось, все поуснули, в горенке дворецкого свеча горела. Курбатов достал лист бумаги чистой, поставил на стол чернильницу, очинил перо, придвинул подсвечник так, чтоб свет на бумагу падал. Вздохнул, перекрестился, посмотрел на окно, но на слюде лишь свое отражение узрел, за окном была уж ночь глубокая. Умакнул перо, начал писать:

«Великий государь, холоп твой Алешка Курбатов челом бьет. Наслышан я, что казна твоя, государь, в скудости пребывает, и хочу помочь беде этой. Вели грамоты и какие ни на есть бумаги, какие в приказы поступают, на простой бумаге к делу не принимать. А лишь те, которые будут писаны на бумаге орленой. И вели учинить выпуск такой бумаги, где б герб виделся скрозь лист. И за ту орленую бумагу цену установи. И оттого великую прибыль казна иметь будет, потому как в приказы тех бумаг горы приходят. А я, холоп твой, стану думать о других тебе прибытках.

Нижайший раб твой Алешка Курбатов».

Перечитав письмо, дворецкий запечатал его накрепко, а потом сверху конверта надписал: «Поднести великому государю не распечатав».

Поднялся из-за стола, потянулся, зевая, хрустнул суставами. Стал стелиться спать. Письмо для сохранности сунул под подушку.

«Завтра поутру добегу до Ямского приказа {94}, он ближний. Подкину. Може, завтра же и у государя будет».


Огромный дом адмирала Лефорта — подарок царя — светился всеми окнами. Гремела музыка. На широком дворе скрипели сани подъезжавших гостей, фыркали лошади, переругивались возчики, цепляя друг дружку разводами саней:

— Куда прешь? Куда прешь? Ослеп?

— А ты че расшаперился в полдвора?

— …Не вишь, че ли, твой пристяжной мою цапает.

— Не впрягал бы кобылу в пристяжку.

— …Я твому кореннику в рыло дам, он в спину, гад, уперся.

— Поспробуй дай. Скажу князю, он те даст.

— Ты че, не кормил его? Он в мою кошеву за сеном лезет.

— А тебе жалко сена? Да? Ишо накосишь…

В прихожей лакеи сбивались с ног, принимали шубы, шапки у гостей, вешали на гвозди на стене, складывали стопами по лавкам. Гости, поправляя парики, подкручивая усы, у кого они водились, проходили в огромную залу, где было светло и людно. Кучковались по-родственному, по-дружески.

Едва явился в дверях Шереметев, к нему бросился Апраксин:

— Борис Петрович, душа моя, сколько лет, сколько зим.

Обнялись, расцеловались с искренней радостью.

— Так ведь как ты, Федя, в Архангельск на воеводство убыл, с той поры и не виделись.

— Я теперь в Воронеже командую, Борис Петрович. Государь меня на верфь главным назначил, хлопот выше головы.

Федор Апраксин моложе Шереметева на девятнадцать лет, в сыны ему годится, а вот сдружились же. Чем-то пришлись друг другу. Царь увидел их, подошел, улыбающийся, веселый.

— А-а, два друга — ремень и подпруга, свиделись наконец-то.

— Свиделись, государь, — отвечал Апраксин. — Спасибо, что позвал меня в Москву.

— Позвал я тебя для дела, Федор Матвеевич, завтра чтоб у меня утром с отчетом был. А ныне веселитесь, готовьтесь с Ивашкой Хмельницким сразиться.

Петр повернулся к Шереметеву:

— Борис Петрович, кем у тебя Курбатов?

— Дворецкий, — удивился боярин.

— Вели ему завтра утром у меня быть.

— Х-хорошо. Велю.

Хотел спросить: а зачем? Но не успел. Петр, высокий, через головы увидел кого-то, помахал рукой и пошел туда, кому-то кивнув по пути, кого-то дружески похлопав по спине. Всем лестно внимание царя, и потому он сколь может одаривает каждого кого улыбкой, кого кивком, с кем-то словом перекинется, кого-то из самых доверенных, шутя, под микитки ткнет. Сюда, к Лефорту, зовут лишь тех, к кому благоволит государь, кто предан ему. Людей, по какой-то причине не симпатичных царю, Франц Яковлевич никогда не позовет к себе.

— Зачем ему Алешка спонадобился? — дивился Шереметев. — Не натворил ли чего, засранец?

— Если б чего натворил, не к государю б звали, а в Преображенское к Ромодановскому, — предположил Апраксин.

— Хых… — удивился Шереметев, — пожалуй, ты прав. Надо ж… Алешка вдруг царю спонадобился. Дела-а!

— Ладно, Борис Петрович, государю на безделье люди не надобны. Раз зовет, значит, дело до него есть. Расскажи лучше о поездке в Италию.

Разговор между друзьями, давно не видавшимися, скачет с одного предмета на другой, словно огонек по сухим веткам: то Шереметев начнет рассказывать, как через Альпы пробирался, то Апраксин вспомнит, как в Архангельске губернаторствовал, то о море, то о кораблях заговорят, то о розыске стрелецком.

Из толпы гудящей появился Толстой, встретился взглядом с Шереметевым, приветствовал полупоклоном, спросил, проходя:

— Как доехалось, Борис Петрович?

— Спасибо, Петр Андреевич, добрались хорошо.

— С кавалерией вас, — кивнул Толстой на крест.

— Спасибо.

Едва Толстой отошел, Апраксин молвил:

— Сам государь экзаменовал его. Гонял по устройству корабля как мальчишку.

— Ну и как экзамен? Выдержал?

— Государь очень доволен остался. Похвалил: все бы так отчитывались.

— Значит, корабль ему доверит?

— Вполне возможно. У меня в Воронеже, как лед сойдет, сразу более десятка на воду спущу, так что капитаны понадобятся.

Наконец всех позвали в большой зал, к столам, уставленным винами и закусками. Столов много, составлены один к одному вдоль стен буквой «П». За них усадить можно и двести, и триста человек, а то и всю тысячу. Средина зала свободная, по ней будут бегать лакеи, разносить гостям вина и кушанья, убирать посуду. А когда развеселятся, упившись, гости, то и для плясок и танцев годится свободное место в центре.

Рассаживаются кто где хочет и куда поспеет, лишь во главе стола стулья не занимают: там место царя и его любимцев. Когда-то, рассказывают, польский посол с немецким начали чиниться из-за места, кто из них главнее и кто должен ближе к царю сидеть, до ссоры дошло. Петр, вникнув в причину шума, обозвал обоих «дураками», мгновенно сбив спесь с обоих. С того и помнят все: при царе местами считаться нельзя. Рассердится.

Возле царя о правую руку — Меншиков, слева, у сердца, — Франц Яковлевич Лефорт, тоже любимец царя и хозяин этого огромного дома-дворца.

Как обычно, Лефорт предлагает первый тост за здоровье государя, и, как всегда, Меншиков, уже где-то набравшийся, вскакивает и горланит: «Вива-ат!»

И поневоле тверезое еще застолье подтягивает Алексашке: «А-а-а-тт!»

Все выпили. Шереметев сказал Апраксину:

— А мои иррегулярные, идя в атаку, не «виват» ревут.

— А что ж?

— «Ур-р-ра» вопят, и это, пожалуй, на супротивника посильней разных «виватов» действует. Впрочем, к тосту «ура» не подходит.

— Почему?

— А потому что по-ихнему оно означает «бей, рази».

Апраксин засмеялся, Шереметев удивился:

— Ты что, Федя?

— Да так. Не обижайся, Борис Петрович.

— А что? Я и государю хочу об этом сказать, чтоб этот клич в регулярной армии узаконить. Почему мы должны по-французски кричать?

— Но и этот же клич не русский, сам говоришь.

— Привыкнут, станет русским. Главное, в российской армии он рожден. Жаль, Федя, ты его в атаке не слышал, небось бы мороз по шкуре продрал, когда тыщи калмыцких и башкирских глоток рыкнут его.

Однако за первым тостом вскоре последовал второй, как обычно за успех, третий за победу над басурманами. А далее уже и без тостов пьют кто сколько хочет и может. Пьянеет застолье, шум усиливается, кто-то пытается запеть. Оркестр, по знаку хозяина, начинает играть плясовую. И вот уж полезли из-за стола любители плясок, сбрасывают парики и, сверкая лысинами, топают ногами, идут вприсядку, подсвистывают. Гнутся половицы, позвякивают чарки на столе.

Меншиков, тыкаясь носом в ухо царю, рассказывает что-то веселое, Петр хохочет и пересказывает Лефорту. И уж оба заливаются веселым смехом, Франц Яковлевич аж за бока хватается. Для него смех, веселье — любимейшее занятие и услада.

Кто-то с мутными очами пробирается к выходу, подозрительно икая, чтобы там на снегу «подразнить кохпа», попросту выблевать выпитое и съеденное, облегчиться, а воротившись к столу, вновь нагружаться до посинения.

Опьяневший Апраксин вдруг начинает лить слезы и даже всхлипывать:

— Ты че-е, Федя? — спрашивает участливо Шереметев, хотя давным-давно знает «че».

— Бедный я, бедный, — начинает жалостливо Федор Матвеевич, швыркая носом. — Нет у меня ни матушки, ни батюшки… Сиротина я бесприютная… Некому пожалеть меня…

Слезы уже градом катятся по щекам Апраксина. Шереметев пытается ладонью отереть щеку друга, уговаривает:

— Не надо, Федя. Не трави сердце. Я ж разве не ж-жалею т-тебя?

Но утешения того более распаляют Апраксина:

— …Ни сына у меня нет, ни дочушечки, — всхлипывает он. — Вот скажи, Борис Петрович, где справедливость? У всех жены родят, инда кажин год по парню выстреливают, а моя хоть бы хны.

— Ну родит она тебе, Федя. Ты же еще молодой, еще не одного настрогаешь.

— У тебя вон Мишка, а у меня… Эх, и за что мне такая планидушка! А?

Апраксин берет неуверенной рукой бутылку, наливает вина себе и Шереметеву.

— Выпьем, Борис Петрович? С горя. А?

Шереметеву уже невмоготу, но друга обижать не хочет:

— В-выпьем, Федя.

— Ты, только ты меня понимаешь, Борис Петрович. Ты мне заместо отца… я тебя…

И опять льются горючие слезы на тарель с закуской, в чарку с вином.

Выпили. Шереметев, взяв вилку, пытается на тарелке поймать на нее скользкий соленый груздок, тот выскальзывает, никак не дается, тогда, откинув вилку, боярин хватает его пальцами, но, донеся до рта, упускает под стол. Ворчит по-польски: «Х-холера ясна». И тянется к капусте, эта не выскользнет.

Веселье продолжается до полуночи. К тому времени кто-то уж сполз под стол, уморился, заснул. А Лефорт свеж как огурчик, весел, словно и не пил вовсе, ходит вдоль столов, чокается со всеми желающими.

Постепенно начинают разъезжаться гости. В прихожей столпотворение, лакеи ищут шубы где чья… Если запомнили чья, оденут в свою, а про какую забыли, чья она, оденут на первого попавшегося: пьяный не заметит. Но есть и дотошливые:

— Эт-та н-не моя.

— А чья же?

— Откуда я знаю. Моя с песцом и куницей оторочена.

— Ее князь Черкасский надел.

— Куда ж вы смотрели, мать вашу…

— А вы вот его возьмите.

— Давай княжью, шут с ней. Посля сменяемся.

Одевают капризника в первую попавшуюся, говорят: княжья. Верит, уходит на улицу своего держальника искать, ни в своей шубе, ни в своей шапке.

А там, во дворе, где-то сани расцепиться не могут, а заждавшиеся кучера-держальники тихо матюкаются, злость на лошадях срывают:

— Н-но у меня, з-зараза!

Постепенно пустеет двор. Осталось двое санок. Держальники в нетерпении: где наш-то, чтоб ему кисло было!

Наконец на крыльцо выскакивает лакей, спрашивает по-чибисьи:

— Чьи вы?

— Князя Урусова…

— А мы ртищевские…

— Езжайте домой, они почивают уж. С рассветом приедете за имя.

Урусов с Ртищевым {95} «почивают» под столом. Франц Яковлевич не велел беспокоить, их и не трогают. Лакеи даже на цыпочках возле них шастают, убирая со столов посуду и бутылки, втихаря допивают одонки: господам праздник, а мы, чай, тоже люди.

Шереметев воротился на подворье ко вторым петухам. Провожал расстроенного друга до дому, который до того «осиротел», что начал поминать о проруби, в которую неплохо бы и головой нырнуть.

«Не утопится, конечно, — думал Шереметев, но на всякий случай решил до дому проводить. — А ну нырнет, чем черт не шутит». На реке Москве прорубей хватает.

Про поручение царя вспомнил, когда уж разделся и под одеяло влез: «А-а, ладно, утром скажу. И чего это он натворил, стервец? И мне ни гугу… Надо же… Ну, утречком спрошу… Я спрошу…» С такой мыслью и уснул боярин. Однако проснулся поздно после пьянки-то. Вспомнил о просьбе царя, позвал слугу:

— Позови Алешку.

— Какого?

— Ну, ясно, дворецкого.

— А его уж нет давно. От государя посыльный был, в Кремль уволок.

Вот те на! О такой малости государь попросил: пришли Курбатова; прислал, называется. Нехорошо-то как. Царь давно на ногах, стал быть, раз за Алешкой прислал. Обмишурился Борис Петрович, обмишурился. Что государь-то подумает?

Курбатова выдернули из постели чуть свет:

— Вставай, за тобой от государя.

Словно обухом по голове. Хотя и ждал он этого, ждал. И все равно неожиданно, как гром среди ясного неба прогремел. Собирался быстро, в полумраке, пуговицы в руках прыгали, в петли не попадали. В спешке портки задом наперед натянул, выругался про себя, скинул, поворотил как надо.

Но посыльный, подвигаясь в санях, пробурчал недовольно:

— Копаисси, Курбатов.

— Виноват, — промямлил Алешка. — Спал еще.

Конь понес санки так быстро, что на раскатах едва не вываливались седоки из кошевы. Мысли в голове Курбатова митусились гнусом весенним: «Господи, что говорить-то? А ну спросит: как додумался? Сказать, что в Италии зрел подобное? Скажет: украл, значит, идею. Что ответить? Как оправдаться? Осподи Исусе, пособи, не оставь!»

Мысли испуганные. Не куда-нибудь — к государю везут. Но где-то в глубине души спокоен дворецкий, что не на срам едет, на радость: «Все ладом будет, все ладом, Алеха. На срам бы к царю не звали».

На ватных ногах вступил в кабинет царя. Петр поднялся из-за стола, шагнул навстречу:

— Курбатов?

У Алешки горло перехватило, губы шлепали, а голоса не было, но головой кивнул утвердительно: я, мол, я.

Петр обхватил за плечи обомлевшего Алешку, тряхнул ласково:

— Умница. Спасибо. Ты даже не представляешь, какую услугу нам оказал.

— Государь… ваше величество… Я хотел, чтоб прибыль тебе…

— Знаю, знаю. Садись сюда.

Царь призвал подьячего.

— Бери перо, пиши указ, Тимофей. Я, милостью Божьей… Ну там сам знаешь, как величать…

— Впишу, впишу, государь. Знаю.

— …Назначаю Курбатова Алексея… Как отчество твое?

— Что? — замешкался Алешка, от волнения забывший, что сие значит.

— Ну, отца как звали?

— Александр.

— Пиши, Тимофей. …Александровича прибыльщиком при Оружейном приказе {96} с должностью дьяка…

Подьячий, скрипевший пером, покосился на Курбатова с неудовольствием. Еще бы: он столь лет служит, все в подьячих обретается, а тут какой-то «Ванька с ветру» явился и на тебе — сразу дьяк!

А уж далее едва не взвыл пишущий, когда царь велел вписать о награждении только что испеченного дьяка каменным домом на Моховой и поместьем под Звенигородом: «Во привалило. И за что?»

Петр подписал указ, скомандовал подьячему коротко:

— К Макарову!

Тот, пятясь, вышел, унося только что написанную бумагу, взопрев от зависти к «Ваньке с ветру».

— Ну что, Алексей Александрович, — сказал Петр, беря со стола бумагу. — Я вот тут уже прикинул. Сделаем так: гербовая бумага будет трех видов. На первой будет большой орел — это для важнейших документов, купчих там, на владение землей, недвижимостью и прочее. Ценой такой лист будет десять копеек. Согласен?

— Да, да, да, — закивал Курбатов.

— Бумага с орлом помене буде по копейке. Ну а чтоб доступна самым бедным для челобитных — с малым орлом в одну денгу {97}. Ну как смотришь, прибыльщик? — спросил Петр, сделав нажим на последнем слове.

— Я думаю, так пойдет, — наконец начал обретать дьяк Курбатов дар речи.

— Ну и отлично. Ступай в Оружейный приказ, приступай к делу. И обо всем меня извещай. Женат?

— Нет еще.

— Ну и молодец. С этим успеешь, дом теперь есть.

Глава одиннадцатая НАЖИМ НА СУЛТАНА

Перед Великим постом царь отправился в Воронеж готовить к спуску на воду корабли, построенные за зиму. Однако вынужден был вскоре воротиться — из Москвы весть пришла, Ромодановский сообщал: «Умер Лефорт».

В это не верилось. Как? Отчего? Ведь перед самым отъездом пировали у Франца Яковлевича: устраивали проводины, смеялись, веселились. Дважды только «на посошок» выпили.

Ямщики гнали тройку царя без задержек, быстро меняя лошадей на станциях. Петр сидел, прижавшись в самом углу кареты, втянув голову в воротник, ни с кем не заговаривая. Меншиков, сидевший напротив, видел, как поблескивали слезы на щеке царя, и делал вид, что не замечает этого. И тоже молчал, понимая, что значит эта потеря для Петра. Лефорт был самым близким другом царя, его наставником, первым любимцем. Именно Франц Яковлевич возглавлял Великое посольство, и именно его стараниями, хоть посольство и не добилось успехов, но не ударило лицом в грязь перед Европой, заставило говорить о России с уважением.

По приказанию Петра похороны Лефорта были обставлены с такой пышностью, что никто не мог вспомнить: хоронили ли так самых знатных бояр? Перед выносом тела из дворца царь приказал открыть гроб и в присутствии всего двора и посланников, громко рыдая, стал целовать мертвого в лоб и щеки. И видимо, это породило слух на Москве, что Петр сын Лефорта, а не царя Алексея Михайловича: «Подменили нам царя, подменили. Не зря ж полтора года был в отсутствии». Пресечь сей слух опять предстояло князю Федору Юрьевичу Ромодановскому в его страшных застенках. И он постарался — пресек.

В последний путь адмирала Лефорта провожали три полка — Преображенский, Семеновский и Лефортов {98} — под траурную музыку с опущенными к земле ружьями. Сам царь шел за гробом впереди первой роты преображенцев, не скрывая слез, катившихся по щекам.

Но уже через день после поминального ужина он скакал в Воронеж, велев многим боярам прибыть туда к отплытию флота во второй половине апреля. В их числе должен был быть там и Борис Петрович. Следом за царем в Воронеж отправилась и первая рота Преображенского полка.

Принимая построенные за зиму суда, Петр обнаружил много недоделок и упущений. Где-то было плохо проконопачено и просмолено днище, на каком-то не хватало парусов и канатов или якорей, на третьем был некомплект пушек. Царь заставил всех без исключения приняться за работу, устранять недоделки, и даже адмирал Крюйс {99} взял молоток и стал конопатить судно и смолить, хотя его никто не заставлял, а подвигнул к этому пример царя. Сам Петр ни минуты не был праздным, он появлялся на верфи то в одном, то в другом месте, то с молотком и паклей, то с квачем на просмолке днища, то среди матросов, тянущих пушку на корабль. А уж там, где полагалось спускать судно на воду, без него ни разу не обходилось. Мастерам всем было строго наказано: «Без государя не спускать». И здесь он был не просто зрителем и зевакой, а брал топор и становился к главной стойке, удерживавшей судно на берегу, и, поплевав в ладони, ждал короткой команды мастера: «Р-руби!» После спуска благодарил мастера, целовал и ставил причастным к постройке и спуску корабля ведро водки и первой чаркой чокался со всеми: «С Богом, ребята!»

Отплытие эскадры было назначено на 27 апреля. Сам Петр взялся командовать 44-пушечным кораблем «Апостол Петр», пошутив при сем: «Тезка мой не должен подвести меня». Но на остальные многопушечные поставил капитанами иностранцев, назначив к ним помощниками русских с наказом: «Учитесь!» Русским молодым капитанам достались мелкие суда — полугалеры {100}, гульки {101}, шлюпы и катера {102}.

На самом большом — 46-пушечном корабле «Крепость» — капитаном поплыл голландец Пембрук, человек многоопытный и отчаянный. Именно он должен был доставить посольство в Стамбул.

Флот, растянувшийся на узкой реке на несколько верст, плыл неспешно. Часто останавливался, экипажи высаживались на берег, разбивали палатки, варили уху, кашу.

В одну из таких остановок Петр зашел в палатку к Крюйсу и увидел, как несколько голландцев во главе с адмиралом, орудуя ножами, потрошат черепах, извлекая их из панцирей.

— Что вы делаете? — удивился Петр.

— Будем готовить фрикасе, — отвечал Крюйс. — Это лучший продукт в дальних морских плаваниях, всегда свежий.

— Как это делается? — заинтересовался Петр, поскольку к морским плаваниям был неравнодушен.

Повар-голландец обстоятельно ознакомил царя с процедурой приготовления фрикасе. Тот, воротившись в свой шатер, приказал денщикам наловить черепах и показал, как надо их разделывать, а повару объяснил, как готовить, строго наказав всем:

— Да не болтайте никому об этом.

И вскоре денщик Петра побежал по шатрам бояр с повелением: жаловать на обед к государю.

В царский шатер набилось их достаточно, расселись на ковре, по-татарски прибрав под себя ноги «калачиком», и Петр приказал подать фрикасе. Повара тащили дымящиеся паром, пахучие блюда в деревянных чашках и с ложками. Все ели, нахваливая царское угощение. Съел и Петр целую чашку и, облизав ложку, спросил:

— Ну как наше фрикасе?

— Отличное, — сказал Шеин.

— А как тебе, Салтыков? Понравилось?

— Очень, государь.

— А из чего оно приготовлено, знаешь?

— Из цыплят, наверно, — предположил Салтыков.

— Ну что ж… — Петр обернулся к денщику, подмигнул весело: — Павел, принеси гостям перья этих цыплят.

Меншиков, знавший все, тужился, надувая щеки, боясь рассмеяться прежде времени.

Денщик воротился с подносом, на котором горой высились черепашьи панцири, головы и заскорузлые лапы. Петр подхватил у денщика поднос, поставил на ковер.

— А вот вам и перышки, господа, — молвил весело.

Шеин побледнел. Салтыков икнул как-то нехорошо и выскочил вон из шатра, зажимая рот от подступившей тошноты. За ним побежал и Шеин под хохот Меншикова. И только бояре из бывших волонтеров, такие, как Толстой и Шереметев, отнеслись к этому вполне спокойно, хотя тоже посмеивались. За границей они и не такое едали.

Салтыкова рвало где-то рядом с шатром, ему вторил Шеин. Меншиков, просмеявшись, резюмировал:

— Какой продукт переводят! Ай-ай-ай!.. Нехорошо.

— Надо б было им за межу съездить, — заметил Шереметев.

— Верно, Борис Петрович, — согласился царь. — Там бы еще и лягушатинкой оскоромились.

Когда впереди завиднелись стены Азова, Петр приказал палить из пушек, приветствуя гарнизон крепости. В ответ загремели тоже выстрелы. Почти все жители высыпали на стену, махали руками, шапками, выражая искреннюю радость от вида соотечественников, приплывших на своих кораблях. Наскучась на краю земли в вечной тревоге и страхе под боком у беспокойных соседей-крымцев, азовцы были в восторге от вида такой грозной силы, приведенной сюда самим царем. Радовались даже воры и грабители, сосланные с семьями не в Сибирь, как водилось ранее, а на житье в Азов. Петру надо было срочно заселять завоеванные места, и он указал судам: воров и татей {103} сечь, не калеча, и ссылать в Азов на вечное поселение. Так что ныне добрую половину его жителей составляли ссыльные.

Царя у трапа встретил комендант и инженер Лаваль, к которому и обратился Петр:

— Ну, кажи, братец, что ты тут настроил?

— Пожалуйте, ваше величество, — с достоинством поклонился инженер. — Я думаю, вам понравится.

Царь в сопровождении Лаваля и Меншикова обошел все вновь построенные башни и остался весьма доволен. Особенно ему понравились те, где бойницы смотрели на реку и через них были высунуты жерла пушек.

— Молодец! — похвалил царь Лаваля, похлопав одну из пушек. — А из этой двадцатичетырехфунтовой можно любой корабль поразить. А, Меншиков?

— Да, я мню, мин херц, с этого места весь фарватер как на ладони, — согласился фаворит. — Турок в Дон не сунется.

На радостях, довольный Лавалем и его работой, царь устроил пир, на котором пил «здоровье инженера Лаваля» и всех строителей, хотя добрая половина из них и была ссыльными, каторжанами. От щедрот довольного царя и им перепало по доброй чарке. Заработали, заслужили.

На следующий день царь на катере «десятке» — что означало десять весел — отправился в Таганрог, захватив с собой лот и шест, чтобы измерять глубины в устье Дона. Однако глубины его не порадовали. Почти все устье было забито наносами песка, во многих местах едва прикрытого водой.

За государем следовало несколько «шестерок» и «восьмерок», в которых плыла его свита, бояре и офицеры.

Таганрогской крепостью царь остался доволен, даже спросил Шереметева:

— Ну чем она хуже мальтийской?

Борису Петровичу не захотелось омрачать радостное настроение государя, согласился, что крепость «хорошая», однако ради справедливости изволил заметить:

— Там раскаты будут побольше да стены потолще.

Но особенно понравилась царю гавань, хорошо защищенная со стороны моря.

— Вот сюда мы и перегоним весь флот.

На следующий день царь вернулся в Азов и приказал найти ему старожила-рыбака. Такой сыскался. Царь угостил старика чаркой вина, приступил к расспросам:

— Скажи, неужто никогда вода не поднимается в устье?

— Отчего же? Поднимается иногда.

— Когда?

— Когда вверху много снегу за зиму нападет, хорошо весной подымается.

— Ну, весну ждать целый год мы не можем.

— Тоды ветер надо ждать с полудня. Он нагонит воду.

— Как часты нагоны? Сколько ждать его?

— Кто его знает. Може, завтра задует, а може, и через неделю, а то и через месяц. Когда как.

Стали ждать нагона. Но не в характере Петра было сидеть и «ждать у моря погоды». Чуть свет он плыл на «шестерке» к устью, замерял глубины, ставил вешки, обозначая мели. И за неделю досконально изучил фарватер. Когда подул долгожданный зюйд-вест, Петр сам встал к штурвалу «Апостола Петра», велел поднять якоря и скомандовал:

— По местам стоять! Идем в бейдевинд-бокборт [3] под гротом.

На «шестерку», толкавшуюся у борта, крикнул:

— Передайте на «Крепость»: никому за мной не идти. Буду проводить всех сам. И живо ворочайтесь.

«Апостол Петр» медленно двинулся к морю, ведомый самим царем. Едва он закачался на морской волне, Петр спустился по шторм-трапу в «шестерку» и, отирая со лба пот, радостно скомандовал:

— Налегай, ребята, чтоб весла трещали. К «Крепости»!

К вечеру он вывел все многопушечные тяжелые корабли в море. Мелкие суда пригреблись сами, следуя по фарватеру, проложенному царем. По сему радостному для него событию был устроен на «Апостоле» пир, где самым веселым и счастливым человеком был государь. Пили все — офицеры, бояре и, конечно, гребцы царской «шестерки», столь славно потрудившиеся.

На следующий день весь флот был в Таганрогской бухте. Петр призвал к себе Крюйса:

— Господин адмирал, вручаю вам свой флот. Командуйте.

— Куда прикажете вести его, государь?

— Ведите к Керченскому проливу, адмирал. — Петр усмехнулся. — Будем нажимать на султана. Однако, Корнелий Иванович, постарайтесь с керченским пашой не ссориться, чай, не для ссоры стараемся, для мира.

— Я все понял, Петр Алексеевич.

Затем в каюту царя был вызван Головин.

— Федор Алексеевич, по смерти незабвенного Франца Яковлевича, я возлагаю на вас его звание генерал-адмирала.

— Спасибо за честь, Петр Алексеевич, но какой я адмирал.

Даже плавать не умею.

— Ничего, ничего. Зато вы отлично «плаваете» в дипломатии. Десять лет тому назад кто с китайцами Нерчинский мир {104} учинил?

— Ну я.

— А Великое посольство опять же вы возглавляли с Лефортом, Федор Алексеевич. Я за вами как за каменной стеной, всегда надежен. Поэтому, когда придем к Керчи, Крюйс займется переговорами с пашой, а вы в новом звании отдайте визит их адмиралу.

— Хорошо, государь. Исполню.

— Не мне вас учить этикету. Вы должны быть сама доброжелательность. А я буду боцманом вашей шлюпки.

— Вы?

— Да, да, я, — улыбнулся Петр. — Постарайтесь не забыть меня в шлюпке. А там, у адмирала, чтоб я не выглядел лишней деталью, бросьте мне вашу шляпу и плащ. Мне хочется взглянуть на турецкого адмирала.

— Ну что ж… — улыбнулся и Головин. — В Великом посольстве изволили быть десятником, теперь боцманом. Я все понял, государь. А как называть вас, если вдруг доведется?

— Так и называйте: боцман моей шлюпки Михайлов. Этого и довольно.

Ночью, когда флот на всех парусах спешил к Керченскому проливу, в каюте государя сидели послы Украинцев и Чередеев.

— Ну что, господа послы, — говорил царь, прижимая рукой к столу исписанные листы, — вот здесь вам полная моя инструкция, что вы должны делать у султана, в пути ознакомитесь. Главное, помните, нам от них нужен мир, и чем дольше, тем лучше.

— Мир даром султан не даст, — вздохнул Украинцев.

— Знаю, Емельян Игнатьевич, знаю. Оттого тебя и посылаю. Ты человек упертый, по крупному неуступчивый. Торгуйся до последнего.

— Они же могут потребовать Азов или срыть его.

— Ни в коем случае, этого чтоб и в мыслях не было. В конце концов, уступайте днепровские крепости, Казыкермень например. Отдайте им все Правобережье, но за Азов, за Таганрог ложитесь костьми. Там у вас несколько мешков мягкой рухляди {105}, одаривайте всех кого надо. Турки любят русские меха. Не жалейте и денег, драгоценностей. Пойдете на «Крепости» с капитаном Пембруком, помимо шестнадцати матросов при вас будет более сотни преображенцев. Это самые надежные люди. Из них назначайте курьеров с почтой ко мне. Пишите ко мне обо всем подробно. Привезете мир, получите по деревне.

— А не привезем?

— Только попробуйте! — погрозил царь пальцем.


На следующий день, ближе к полудню, русская эскадра явилась к Керчи и бросила якоря в нескольких верстах от нее. Петр, наблюдая берег в зрительную трубу, сообщал близ стоявшим:

— Ага! Не ждали. Забегали как тараканы.

Наконец появилась «шестерка», быстро идущая к флагману. На ней кроме гребцов приплыли два бея, посланные пашой.

— Кто есть адмирал? — крикнул бей.

— Я! — отвечал Крюйс.

— Зачем привел такой большой флот?

— Флот провожает русского посланника к султану.

— Мы не можем пропустить русский флот в Черное море. Султан рассердится.

— Как зовут вашего пашу?

— Гассан-паша.

— Возьми, Корнелий Иванович, побольше золотых, — посоветовал Петр. — Сухая-то ложка рот дерет.

Когда ушла лодка с вице-адмиралом, Головин с боцманом Петром Михайловым отправились на «десятке» к турецкому адмиралу. Тот вполне дружелюбно встретил своего русского коллегу и пригласил садиться к столу. Русский адмирал снял плащ и шляпу и бросил на руки своему боцману, уставшему стоять у двери.

— Это поразительно, господин адмирал, — говорил турок. — Татарские лазутчики докладывали, что устье Дона обмелело, что русские корабли не смогут выйти в море. А вы вышли. Как?

— У нас есть хороший лоцман, он и вывел флот на простор.

«Хороший лоцман» огромного роста стоял молча у выхода, держа на полусогнутой руке плащ адмирала. Турок посмотрел на него с некоторой завистью: ему бы такого боцмана.

— Я уполномочен, господин адмирал, своим государем заверить вас в полнейшем к вам миролюбии.

— Я-то вам верю, адмирал, как-никак мы коллеги. И потом, у нас же перемирие. Но есть горячие головы, предлагающие даже засыпать Керченский пролив.

— Засыпать? Для чего?

— Неужто не ясно? — усмехнулся турок. — Чтоб запереть вам выход в Черное море.

— Но разве это возможно?

— Вот и я им говорю: какой же дурак засыпает море?

— Господин адмирал, мы всего лишь провожаем нашего посла к султану.

— Об этом надо договариваться с Гассан-пашой, адмирал. И потом, если даже он и пустит, то всего лишь один корабль с послом.

— Конечно, конечно, мы так и хотим. Весь флот вернется назад в Таганрог. Вы бы не могли переговорить с пашой, убедить его?

— Гассан-паша не подчинен мне, но я постараюсь.

Если адмирал Головин с боцманом Петром Михайловым пробыли у турецкого адмирала около часа, то Крюйс уламывал пашу весь день и воротился на корабль уже в темноте и начал ругаться, едва ступив на палубу:

— Чтоб он сдох, этот паша!

— Ну что? — спросил Петр в нетерпении.

— Он же мне все жилы вытянул, гад. Говорит, пусть ваш посол едет по суше. Потом давай пугать: море ныне бурное, корабль ваш непременно потонет. Я ему: ну если потонет, мол, значит, так Бог и ваш Аллах повелели.

— Ну чем кончилось-то, Корнелий Иванович? Не томи.

— Чем, чем? Пришлось поддержать его торговлю.

— Какую торговлю?

— Он меня стал кофем угощать. Я, чтоб сделать ему приятное, говорю: какой у вас прекрасный кофе, хотя, честно, плюнуть хотелось. А он и вцепился: «Правда? Я продаю его. Купите». Я и купил. А куда денешься? С какой-то стороны надо брать на абордаж паразита.

— Ну и зацепил?

— А то.

— На сколько ж взял кофе-то?

— На все восемьдесят золотых дукатов {106}.

— Ха-ха-ха… — захохотал Петр. — Куда ж тебе столько, Корнелий Иванович?

— А черт его знает. Мне этого за всю жизнь не выпить. Ну чем-то ж надо было его ублажить.

— Ну и?..

— Ну и все. Завтра утром «Крепость» пустят в Черное море, но в сопровождении турецкого конвоя.

— Ай умница, Корнелий Иванович! — обнял Петр, смеясь, адмирала. — Ничего. На Москву прибудешь, я восполню твои издержки. А кофе где?

— Кофе, сказал, завтра пришлет со шлюпкой.

— Ну хоть взял с него какую-то роспись?

— Что ты, государь? Чтоб сорвался? Может, он этого кофе никогда не пришлет. Я рад, что он золотые взял. Не постеснялся, паразит, все пересчитал.

Но Гассан-паша оказался честным партнером, утром шлюпка привезла купленный кофе вице-адмиралу.

— Ну и славно, — молвил довольный покупатель. — Всему флоту на месяц хватит хлебать.

«Крепость», провожаемая пушечными выстрелами, подняла паруса и, выйдя из строя эскадры, направилась в море. От Керчи за ней устремилось три турецких корабля сопровождения. Петр поднялся на шканцы со зрительной трубой и смотрел через нее на удаляющийся корабль. Вдруг окликнул:

— Александр Данилович?

— Я слушаю, государь.

— Какое нынче число?

— Двадцать восьмое августа.

— Вели записать в вахтенном журнале: двадцать восьмого августа тысяча шестьсот девяносто девятого года от Рождества Христова первый русский военный корабль вошел в Черное море. Слышишь? Первый.

— Слышу, Петр Алексеевич. Исполню.

Петр оторвался от зрительной трубы, оглянулся на спутников, толпившихся тут же. Глаза его сияли торжеством:

— Федор Алексеевич! Борис Петрович! Федор Матвеевич! Наконец-то свершилось. Запомните этот день.

И опять повернулся в сторону моря, приложил снова к левому глазу зрительную трубу. И вдруг вскричал, ликуя:

— Ай молодец Пембрук! Ай молодец! Он идет в галфинд под всеми парусами, даже лисели [4] выкинул. Турки отстают. Ага, сукины дети, знай наших! Вот попомните, Пембрук в два дни долетит до Стамбула. А эти шнявы дай Бог если в три доберутся.

Петр оказался прав. «Крепость» через два дня была у Стамбула, а конвой сопровождения приплелся через сутки после нее.

Глава двенадцатая В ДВУХ ИПОСТАСЯХ

Ровно через месяц после проводов «Крепости» в Турцию, 27 сентября, царь прибыл в Москву со всей своей свитой. На него сразу же свалилось две, а точнее, три заботы.

Еще с 26 июля царя дожидалось в Москве шведское посольство, прибывшее в Россию для подтверждения условий Кардисского договора {107}, закрепившего в 1661 году за Швецией побережье Балтики. Подтверждение сие требовалось в связи с восшествием на престол юного короля Карла XII {108}. Подтверждение Кардисского договора имело для Швеции важное значение, так как освобождало ее силы для участия в предстоящей войне за Испанское наследство.

Перед самым приездом Петра в Москву прибыл и представитель саксонского курфюрста и польского короля Августа II генерал Карлович для заключения военного наступательного союза против Швеции.

Мало этого, в Москве ожидал царя и посланец датского короля некий Гейне, и тоже с целью: привлечь Петра в союзники против ненавистного врага — Швеции.

— Невеста одна, а сватов-то, — шутил невесело Петр, — не знаешь кому руку и сердце отдать.

— Я думаю, Петр Алексеевич, — говорил Головин, — нам надо разделиться.

— Как, Федор Алексеевич?

— Ну, скажем, мы с тобой начнем переговоры с саксонцами, а Возницын пусть водит за нос шведов в Посольском приказе.

— А датчанина кому поручить?

— Датчанина? Гм…

— Знаете, Федор Алексеевич, пожалуй, с Гейнсом я один переговорю. С Августом я хоть и на словах, а уже договаривался, а с Фридрихом об этом и речи не было.

— Только надо все в великой тайне держать.

— Это само собой.

Дабы шведы не пронюхали о переговорах, Гейне был приглашен в Преображенское, где его ждал царь с переводчиком Шафировым {109}. Справившись, как водится, о здоровье «нашего брата короля Фридриха», Петр приступил к переговорам без всяких экивоков, поскольку между Данией и Россией не было никаких противоречий. Зато был общий интерес — Швеция.

— Господин Гейне, можете передать королю, что я готов вступить с ним в союз против Швеции сразу же после заключения мира с Турцией.

И как Гейне ни уламывал царя, маня молниеносной войной и победой над проклятым шведом, Петр стоял на своем: пока нет мира на юге, он не может двинуть армию на север.

— Ну что ж, — вздыхал датчанин, — мой король рвется в бой, и я боюсь, ваше величество, как бы вы не опоздали к разделу пирога.

— Не бойтесь, господин Гейне, пирог еще сыроват. Пусть допечется.

Поручив датчанина заботам Толстого с наказом как можно скорее вежливо выпроводить его из Москвы, дабы он, упаси Бог, не проболтался какому-нибудь шведу о своей миссии, Петр призвал к себе Головина и начальника Посольского приказа Возницына.

— Ну что, Прокофий Богданович, назвал гостей, а нам расхлебывай.

Возницын ответил в тон полушутливому замечанию царя:

— Что делать, государь, гости-то все незваные да прожорливые, разъязви их. Шведы вон с июля хлеба одного возов десять умяли.

— Что так-то?

— Так их ить полторы сотни. В Охотном ряду в собаку кинь — в шведа угодишь.

— А саксонцев много ли?

— Не. Этих с обслугой человек пятнадцать, не более. Возглавляет их генерал Карлович, и при нем есть некий господин Киндлер. Но как я узнал стороной, под этим именем скрывается некий Паткуль, ливонец.

— Как узнал-то?

— Да подкупил одного из обслуги, он и рассказал.

— И что ж он рассказал?

— Что этот Паткуль имел поместья в Ливонии, но когда шведский король Карл XI провел редукцию {110}, что по-нашему означает отъем земель в казну, этот Паткуль взбунтовался. Его судили, присудили к смерти. Он бежал. Кому ж помирать охота! Явился в Саксонию к Августу, тот произвел его в полковники, и вот он у нас, правой рукой Карловича. Токо, я смекаю, эта «правая рука» всем и заправляет. Вот зачем только фамилию сменил? Не понимаю.

— Что ж тут не понять, — сказал Петр. — Сам же говоришь, палкой кинь в собаку — в шведа попадешь. А шведский-то приговор ему какой?

— Ах да, да… А я и не смекнул. Верно, он же для шведов изменник.

— Решаем так, Прокофий Богданович, ты в Посольском приказе начнешь переговоры со шведами, мы с Федором Алексеевичем здесь, в Преображенском, с саксонцами. Одновременно. Понял?

— Что ж не понять-то, Петр Алексеевич. Токо о чем мне с ними говорить? Они мне за эти месяцы надоели хуже горькой редьки, плешь переели. Теперь ты им надобен. Ты.

— Вот и начни с обсуждения протокола. Вспомни, как нас в Голландии да и в Вене мурыжили с протоколом. С того и начни: царь, мол, готов вас принять хоть завтра, давайте обсудим протокол. И тяни с ними, пока я с саксонцами вожусь.

Пятого октября начались переговоры одновременно со шведами в Посольском приказе и с саксонцами в Преображенском. Поскольку в Преображенском разговор шел о союзе против шведов, Петр счел целесообразным пригласить туда и датского посланника.

— Интерес один, тема одна, пусть присутствует.

Высокие стороны сели за один стол, но по разные стороны его. С одной стороны царь Петр, имея под правой рукой переводчика Шафирова, а слева генерал-адмирала Головина. С другой стороны генерал-майор Карлович и так называемый Киндлер, одетый в расшитый золотой и серебряной нитью кафтан, в волнистом парике, столь надежно прилаженном, словно это были родные его волосы. Белоснежная сорочка по вороту была повязана белым же бантом. Лицо холеное и довольно симпатичное, хотя и несколько женственное.

Хотел Петр для равновесия присовокупить к саксонской стороне и датчанина, но тот неожиданно уперся:

— Я здесь посижу, в сторонке, — пробормотал Гейне.

— Как ему будет угодно, — сказал Петр Меншикову, пытавшемуся затащить датчанина за стол. — Пусть сидит в углу. Оставь его.

Меншиков удалился из комнаты, его дело было следить, чтоб сюда никто не вошел и чтоб была исключена всякая попытка подслушивания происходящего в комнате кем бы то ни было.

Петр был одет в простой шкиперский костюм и, пожалуй, этим резко отличался от всех присутствующих, даже от своего переводчика.

Переговоры начались, как обычно, с обоюдных приветствий и уверений в дружбе и приязни одного монарха к другому. После этого генерал Карлович выложил на стол листы бумаги и подвинул их через стол царю.

— Вот, ваше величество, мемориал моего короля вам. Прошу ознакомиться. На его основе, надеюсь, мы и составим наш договор.

Петр взял листы, взглянул на них мельком и передал Шафирову:

— Петр Павлович, к завтрему переведешь и представишь утром мне.

— Слушаюсь, ваше величество.

Мемориал был написан на немецком языке. Если разговорную речь Петр понимал и даже мог сам немного изъясняться, то написанное для него было за семью печатями.

— Итак, господин генерал, пожалуйста, в двух словах, что предлагает нам король Август?

— Мой король предлагает заключить наступательный союз против Швеции. В мемориале оговорено, кому и что отходит. Вам — России — отойдет Карелия и Ингерманландия.

— Попросту Ижора.

— Да, да, ваше величество, и вы сразу получаете выход к Балтийскому морю.

— Благодарю вас, генерал, — молвил царь, но иронию его уловили лишь свои. Карлович воспринял реплику царя за чистую монету, видимо из-за разницы языков.

— Эстляндия {111}, Лифляндия {112}, Курляндия {113}, — продолжал бодро Карлович, — естественно, подпадают под юрисдикцию моего государя, курфюрста саксонского и короля польского Августа II.

«Не успел я изготовить короля, — подумал Петр, — как он эвон чего заглотить сбирается Прыток, друг мой, ай прыток». Но вслух спросил:

— Какими же силами располагает король для столь блестяще задуманной кампании?

— У него двадцать тысяч доброго саксонского войска, готового хоть завтра вступить в бой. Ну и рано или поздно он заставит воевать на нашей стороне и поляков. И потом, шведов прищемит в Голштинии {114} король датский {115}. Я думаю, посланец его подтвердит мои слова, — Карлович обернулся в сторону сидевшего в углу Гейнса.

— Да, да, — несколько смутился тот. — Мой король тоже готов выступить.

— Вот видите, ваше величество, мы все готовы. Дело за вами.

— Благодарю вас, генерал, за столь обстоятельное освещение положения. Мы вступим в этот союз обязательно, но начнем боевые действия не ранее как заключим мир с турками. Не ранее. Я это и королю говорил в свое время.

— Но когда это случится?

— Не знаю, генерал. Это ведомо лишь Всевышнему.

— Но вы готовы подписать договор?

— Я готов подписать, но с условием.

— Каким?

— Чтоб о нем раньше времени не узнали шведы. — Говоря это, Петр выразительно взглянул на Киндлера.

Тот принял этот взгляд на свой счет, молвил твердо, с легким оттенком спеси:

— Большего врага, чем я, ваше величество, шведы не имеют.

— Я полагаю, Киндлер им и не интересен, — усмехнулся Петр. — Вот Паткуль — это другое дело.

Карлович и Паткуль переглянулись, у саксонца на губах явилась виноватая улыбка.

— От вас, ваше величество, ничего невозможно утаить.

— Если вы призываете меня в союзники, я полагаю, и ничего не должны утаивать.

— Простите, ваше величество, мы вынуждены были это сделать. В Москве сейчас столько шведов, а Иоганн Паткуль осужден стокгольмским судом к смерти. Вы должны понять нас…

— Я понимаю, генерал, но я не швед, слава Богу. И полковнику Паткулю незачем меня бояться.

После некоторого замешательства, вызванного разоблачением царем инкогнито Паткуля, посланцы Августа, перекинувшись несколькими словами, достали еще один лист бумаги. Карлович развернул его перед Петром. Лист был чист.

— Вот, ваше величество, наш король уже подписал договор. — Генерал ткнул пальцем в низ листа, и Петр обнаружил там закорючку-подпись короля. — Он надеется, что и вы подпишете оговоренное ранее вами в Раве Русской.

— Разумеется, генерал, я подпишу договор, но не чистый же лист…

— Мы его сегодня заполним, а при следующей встрече вы поставите подпись рядом с королевской.

— Хорошо. Но только давайте договоримся, чтоб не испортить этот лист с драгоценной подписью короля, вы вначале составьте договор вчерне, переведите текст на русский с помощью нашего переводчика, вот Петра Павловича Шафирова. Потом я прочту его, сделаю свои поправки. Вот тогда перебелите начисто на листы с подписью короля. Я надеюсь, у вас два листа с его подписью?

— Даже четыре, ваше величество.

— Зачем так много?

— Его величество сказал: вдруг какой испортите, берите в запас.

— Вот и отлично. Один экземпляр будет на немецком, другой на русском языке. Я оба и подпишу.

Тут подал голос и датчанин:

— Ваше величество, а с нами?

— А у вас что? Тоже есть листы с подписью короля?

— Нет. Но я уполномочен.

— Ну и я уполномочу своего думного дьяка из Посольского приказа, с ним и подпишете.

— Спасибо, ваше величество.


Вечером Возницын был у царя. Петр спросил:

— Ну как там шведы?

— Согласились вырабатывать протокол.

— Ну и слава Богу. Тяни насколько возможно.

— Да уж сегодня проспорил с ними полдня.

— О чем?

— Да требуют, чтобы вы, ваше величество, поклялись на кресте и даже поцеловали крест.

— Гм!.. — Петр достал глиняную трубку, стал набивать табаком. — А ты им, Прокофий Богданович, что на это?

— Я говорю, сие было на Руси полтыщи лет назад, при Мономахе еще {116}.

— Правильно отвечал, Прокофий. Молодец!

— Тогда, говорю, договора не писались, потому и было распространено крестоцелование. Государь, говорю, подтвердит на аудиенции Кардисский меморий, того и довольно.

— Верно, Прокофий.

Петр встал, склонился над свечой шандала, попыхивая, прикурил. Пустил дым, затянулся с наслаждением.

— Знаешь что, Прокофий Богданович?.. — И, прищурясь, умолк царь, глядя на кольца дыма. — Знаешь, надо пустить им пыль в глаза.

— Как, Петр Алексеевич?

— А просто: заложи в протокол королевские почести, строй полков, гром барабанов, ковровую дорожку. — Петр засмеялся. — Подумай, может, и салют в честь дорогих друзей шмалянуть? А? Ну а если моей подписи потребуют…

— Не потребуют, Петр Алексеевич. Я им сказал, мол, не дело новую подпись царя просить. Есть рука покойного государя — вашего отца, и довольно.

— Что, отец действительно подписывал этот договор?

— Да нет. Тогда за царей бояре подписывали.

— А если узнают они?

— Откуда? Почитай, дело сорок лет тому было, уж быльем поросло. Цари, помазанники Божьи, до подписи не опускались, для того бояр хватало.

— Ну спасибо, Прокофий Богданович.

— За что, государь?

— Как «за что»? Просветил и мой интерес блюдешь, да хитро вельми.

— У них учусь, государь. Ай забыл, как нас в Вене за нос водили?

— Молодец. Хороший ученик, — похвалил Петр. — С датчанами секретный договор ты будешь подписывать.

— Как велишь, Петр Алексеевич. Велишь с нечистым, и с ним подпишу.

— Неужто с чертом подпишешь? — засмеялся Петр. — Грех ведь.

— А чего? Перекрещусь, да и подпишу. А нечистый-то креста боится, не к ночи будь помянут, — сплюнув, перекрестился Возницын, а Петр расхохотался:

— Ну, Прокофий! Ну, отчебучил!


Встречу, назначенную с саксонцами на завтра, пришлось отложить еще на день из-за перевода мемориала на русский язык, а также и проекта договора. Шафиров потратил на это весь день. И перевод мемориала и проекта договора представил царю уже поздно вечером.

— Точно перевел? — спросил Петр.

— Точно, государь.

Петр читал мемориал, часто хмыкая и качая головой.

— Хитер наш дорогой друг. Хитер. Но и мы ж не лыком шиты.

Просмотрел и договор, что-то подчеркнул. Сказал:

— Ну что ж, Петр Павлович, завтра к обеду пригласи их опять в Преображенское. Оговорим проект.

На следующий день при встрече с саксонскими представителями Петр, взяв в руки мемориал, заявил твердо:

— Здесь король, призывая нас вступить в войну со шведами, пишет, что «теперь или никогда». Я не согласен с такой постановкой. И поэтому настаиваю в тринадцатую статью договора включить следующую оговорку: Россия в войну вступит только после заключения мира с Турцией. А не в декабре, как настаивает ваш король.

— Ваше величество, а если вам не удастся заключить мир с Турцией? — спросил Карлович. — Ведь может же такое случиться.

— Если не удастся заключить мир с Турцией, то я буду всячески содействовать Августу в заключении мира со Швецией.

— Но король хочет начать войну немедленно и рассчитывает на скорую победу.

— Я буду только рад его успехам, — сказал царь. — В конце концов, как бы ни сложились обстоятельства, я останусь верен нашему союзу. Вот с моими поправками переписывайте договор набело, и я подпишу его, повторяю, с условием, что он пока остается в тайне.

— Ваше величество, вы зря беспокоитесь о сохранении в тайне договора, особенно от шведов, мы заинтересованы не менее вас. Выступление короля Августа должно быть внезапным, чтоб захватить противника врасплох.


Тринадцатого октября великий государь России принял послов Швеции со всей пышностью прошлых царствований, о которых Петр уже позабыл. По пути следования послов к Кремлю были выстроены войска, гремела музыка. Правда, в Столовой палате, где состоялся прием, послов поразило более чем скромное одеяние царя — простой кафтан, какой можно увидеть на Красной площади в любой лавке. И особенно удивило то, что, когда посол начал приветствовать, перечисляя все титулы царя, тот перебил:

— Короче, пожалуйста.

Затем думным дьяком было зачитано Слово государево о согласии подтвердить грамотой статью 27-ю Кардисского договора об обмене посольствами между Москвой и Стокгольмом. В том Слове высказано было и удивление о непочтении шведской стороны к персоне его царского величества при проезде государя через Ригу, выразившемся в оскорблении Великого посольства в 1697 году, за что не было шведской стороной принесено извинение ни в тот год, ни в последующие. А сия забывчивость никак не способствует укреплению дружбы меж высокодоговаривающимися сторонами.

Слово государево, зачитанное Возницыным шведским послам, было сочинено самим Петром не столько для подтверждения договора, сколько из-за последних строчек, в которых он завуалировал одну из причин грядущего объявления войны Швеции — оскорбление Великого посольства и лично самого государя.

Часть вторая НА НОРД

Глава первая ПОРА НАЧИНАТЬ

Новые союзники царя оказались столь нетерпеливыми и воинственными, что не стали дожидаться его вступления в войну.

— Мой друг, — говорил король Август своему главнокомандующему графу Флемингу, — пока царь раздумывает, мы должны захватить Ливонию. Для начала ступай и возьми Ригу. Сделай мне подарок к Рождеству.

Подталкивал короля к войне и его новый советник полковник Паткуль, у которого в Ливонии остались поместья, он надеялся вернуть их с помощью саксонцев.

Однако, взяв какой-то незначительный городок на Даугаве, оставив армию, Флеминг поскакал домой в Саксонию жениться. Надо думать, хорошо гульнули они со своим коронованным другом по такому случаю. Весь январь пропьянствовали. А армия, которой давно уже не платили содержания, оставшись без главнокомандующего, жила за счет местного населения. В феврале наконец прибыл Флеминг, а вскоре, с наступлением тепла, явился и король Август. Саксонцы подступили к Риге. Король послал рижанам грозное предупреждение: «Сдайте город, или я сровняю его с землей!» Испуганные рижане предложили Августу полтора миллиона талеров {117} откупных. Король деньги взял и снял осаду.

Царь Петр, узнав о столь «блистательном» начале войны Августом, заметил:

— Как бы этот король не заключил сепаратного мира и не бросил своих союзников, впутав их в войну.

— Да, мин херц, хреновый оказался у нас союзник, — согласился Меншиков. — Одна надежа на датского короля.

Действительно, король датский Фредерик IV, напав на своего заклятого врага герцога Голштейн-Готторпского Фридриха, вынудил его бежать в Швецию к Карлу XII, своему родственнику и другу юности. Не много прошло времени с тех пор, когда они с герцогом, приезжавшим сватать его сестру, забавлялись прямо во дворце, отрубая головы телятам, которых в день до десятка пригоняли скотники.

Конечно, в рубке телячьих голов король был сильнее, он, как правило, срубал голову с одного удара, говоря при этом:

— Учись, Фриц.

— Куда мне до тебя, — признавал герцог свое поражение, чем льстил Карлу.

И теперь, когда родственник попал в беду, Карл его успокоил:

— Я скорее лишусь короны, чем оставлю тебя в беде.

Карл XII был молод, ему едва исполнилось восемнадцать лет, и он даже был рад, что наконец-то предстоит настоящая драка, настоящий бой за справедливость, что приспело время рубить и человеческие головы.

Попрощавшись с бабушкой и сестрами, сказав им, что едет повеселиться во дворец Кунгсер, он отправился на войну, с которой ему не суждено было скоро воротиться и увидеть свою бабушку живой.

С пятнадцатитысячным войском он высадился в Дании и подошел под Копенгаген. Под угрозой разрушения своей столицы Фридрих IV капитулировал. Более того, по Травендальскому договору Дания обязалась выплатить 260 тысяч талеров Голштинии, уважать ее независимость и более никогда не выступать против Швеции.

Но, как говорится, пришла беда — отворяй ворота. Пошли упорные слухи, что Турция готовится к войне с Россией. Переговоры Украинцева то и дело заходили в тупик. Разногласия были в вопросе о Черном море и побережье. Русскому посланцу было заявлено: «Оттоманская Порта бережет Черное море, как чистую и непорочную девицу, к которой никто прикасаться не смеет».

Уже 11 февраля 1700 года Петр отправился в Воронеж, где три месяца с топором в руках и сам строил, и других подгонял, наращивая мощь молодого флота. Он понимал, что только этим может удержать Порту от воинственных поползновений.

Ночью, ворочаясь под полушубком, говорил Меншикову:

— Как бы не пришлось с норда опять на зюйд поворачивать.

— Да, обидно будет, — соглашался Меншиков. — Черное море не трогай, к Балтийскому не подходи. Что там Пембрук-то натворил в Стамбуле?

— Да, напившись с гостями, решил ночью салют устроить, начал палить из корабельных пушек, и султана и весь гарем перепугал.

— Представляю переполох бабий, — засмеялся Меншиков.

— Пришлось Украинцеву утром туркам свои извинения приносить. А с Пембрука как с гуся вода, говорит: я гостей чествовал.

— Лихой капитан, ничего не скажешь. Этот в бою не оплошает.

— Да лучше б того боя не было.

— А зачем же строим, мин херц, вооружаемся?

— Чтоб султан лучше к миру наклонялся. Сколько ж тебе говорить можно! Чем мощнее будет наш флот, тем он сговорчивее станет.

Воротившись из Воронежа, Петр призвал к себе стольника князя Трубецкого {118}:

— Юрий Юрьевич, еще в девяносто седьмом году, когда Великое посольство было в Бранденбурге, тамошний курфюрст Фридрих {119} очень настойчиво предлагал мне союз против Швеции. Тогда об этом говорить было рано, ныне приспело время. Поезжай, брат, вези вот два экземпляра договора, один на русском, другой на немецком, я и подписи свои поставил.

— Я готов, государь. Но что я буду делать, если он откажется?

— Не должен. Во всех письмах он называет себя «другом, братом и союзником». Я помог ему округлить владения за счет Польши, взять город Эльбинг. Не откажется. Обещай ему приращения к Бранденбургу. Кроме того, я похлопочу за него перед империей, чтобы он получил титул короля, он давно об этом мечтает.

И князь Трубецкой помчался в Берлин, где курфюрст встретил царского посла едва ли не объятиями.

— Как я рад, что мой друг и брат Петр наконец-то вспомнил обо мне.

И на торжественном ужине он произносил тост за здоровье царя Петра, желал ему успехов во всех его начинаниях. Восхищался тем, что наконец-то по указу царя в России с 1700 года Новый год начинается с 1 января, как во всех цивилизованных государствах.

— Он пленил мое сердце!

Однако, когда Трубецкой завел разговор о вступлении Бранденбурга в антишведский союз, курфюрст скис.

— Дорогой князь, я бы со всей душой, но взгляни на Данию. Едва она выступила против Карла XII, как получила сильнейший щелчок по лбу. Хе-хе. Уплатила огромную контрибуцию. А у меня таких денег нет. Да и лоб свой подставлять не хотелось бы.

— Но ведь вы сами во всех письмах к моему государю величаете себя его союзником.

— Но зачем же цепляться к словам, дорогой князь, сказанным с искренней любовью к вашему государю. Я в душе всегда остаюсь его другом и союзником. Всегда. Но подумайте сами, какая ему будет польза от того, что шведы разобьют мою армию, обдерут меня как липку?

— Но государь не требует от вас сразу боевых действий. Он и сам сейчас не может выступить. Но когда приспеет час, он хочет опереться на кого-то. И потом, он обещает выхлопотать вам в империи королевский титул. Ведь курфюрст саксонский не без помощи государя стал королем польским.

— Что вы говорите, князь? Август, став польским королем, не может поставить под ружье ни одного поляка. Уж я-то знаю. Какой же это король?

Нет, ничем не мог умаслить бранденбургского курфюрста князь Трубецкой, не помогли и личные подписи царя на заготовленных договорах. Вернулся в Москву ни с чем. Когда возвратил царю заготовленные, но так и не подписанные договора, Петр тут же порвал их и швырнул в угол, процедив сквозь зубы:

— Скотина! Это я не вам, князь, а «другу и брату».

Меж тем Август II, прожигая рижские деньги в балах и любовных похождениях, не переставал напоминать царю: «Когда же?»

Петр отвечал через посланцев: «Как только получу весть о мире с турками, на следующий день выступлю. Я человек, на слово которого можно положиться».

Поскольку в Москве сидел шведский резидент Томас Книпперкрон, внимательно следивший за деятельностью Петра и его правительства, обо всем доносивший в Стокгольм, царь собрал тайно военный совет в Преображенском, подальше от Кремля и от лишних глаз и ушей. На совете присутствовали Меншиков, Борис Шереметев, князь Аникита Репнин {120}, Яков Долгорукий {121}, Адам Вейде {122}, Иван Бутурлин, Автомон Головин, Яков Брюс {123} и офицер Преображенского полка Василий Корчмин {124}.

— Я собрал вас сюда, господа, чтобы Книппер не пронюхал об этом. Вы должны быть готовы к немедленному выступлению, как только султан подпишет мирный договор. Первый удар, я думаю, мы должны нанести по Нарве, ранее именовавшейся по-русски Ругодив. Общее командование под Нарвой будет поручено герцогу Шарлю де Круи, который имеет большой опыт…

— А где он? — спросил Долгорукий.

— Я пока не решился его сюда приглашать, все же иностранец. С ним прибыло около восьмидесяти опытных немецких офицеров. Адам Адамыч, вы займетесь их распределением по полкам.

— Согласен, государь, — отвечал Вейде, — но я слышал, что они не знают русского языка.

— Да, это, конечно, большой недостаток, придется к ним приставить переводчиков.

Шереметев закряхтел, заворочался в кресле и, кашлянув, выдавил:

— Пока в бою переводчик будет переводить приказ, так и щи перекиснут.

— А ты что предлагаешь, Борис Петрович? — спросил Петр.

— Надо б больше наших ставить ротмистрами, Петр Алексеевич.

— А я разве не ставлю.

— Ставишь, государь, но скуповато.

— Шеин в прошлую кампанию наплодил этих офицеров как блох {125}. Вся родня, все чалы-драны в офицерах обретались, казну трясли. Зачем мне свои такие офицеры?

— Ну, де Круи тоже, наверно, котов в мешке понавез.

— Тебе, Борис Петрович, не бойся, ни одного не дам. Твои иррегулярные своими обойдутся. Можешь сына Михаила взять и дать полк ему.

— Спасибо, государь. Я уж сам думал, да ждал твоего указу.

— Автомон Михайлович, — обратился Петр к Головину, — ты закончил формирование полков? Сколько их у тебя?

— Семь пехотных и один драгунский. С рекрутами беда {126}, Петр Алексеевич.

— Что так?

— Учить надо, рук не хватает, да и ружей тоже.

— Адам Адамыч, изволь человек двадцать этих немецких офицеров передать Головину. Ежели языка не знают, так хоть строю и стрельбе рекрутов научат.

Петр подробно расспросил всех присутствующих о состоянии их полков. Записал, кому чего еще надо до полной готовности: обмундировки, пушек, ружей, пороху, лошадей. Указал каждому его место. Заканчивая совет, взглянул в сторону Корчмина.

— Ты задержись, Василий Дмитриевич, у меня к тебе особый разговор.

Когда генералы и полковники ушли и в горнице остался лишь Корчмин, Петр пригласил его сесть поближе и заговорил:

— Завтра же, Василий, снаряжай подвод двадцать — тридцать и не мешкая отправляйся в Нарву. Поедешь ты якобы для закупки корабельных пушек, уже договоренность со шведами есть. Получишь для того деньги у Федора Алексеевича. Но не это главное в твоей поездке, это прикрытие. Главное, постарайся как военный инженер, чай, не зря учился за границей, разведай все о Нарве. Каковы там стены, подступы, гарнизон, определи, что за пушки стоят на раскатах. Елико возможно, зарисуй. Пушки, которые купишь, отправляй якобы на Москву, а в действительности доставь и сдай Петру Матвеевичу Апраксину {127}, они скоро могут нам там понадобиться. Понял?

— Понял, ваше величество. Все исполню.

— И еще, Василий, сие не приказ, просьба. Попробуй добраться до Орешка, по-шведски Нотебурга, он как раз в истоке Невы на острову. Внутрь, пожалуй, в него не попадешь, заделья нет, так хоть снаружи осмотри и нарисуй.

— Хорошо, государь.

— Да смотри не попадись где на глаза Книпперкрону — шведскому резиденту, он наверняка знает, что ты инженер, и может догадаться, для чего ты у крепости обретаешься.

— Но он же в Москве?!

— В Москве-то в Москве, но он же как пес вынюхивает. Нет-нет да спрашивает, для чего мы рекрутов в полки сбиваем? Пока отбрехиваюсь: на турка, мол. Но он же не дурак, чует пес. Так что, если тебя у крепости встретит, мигом сообразит, по каким ты там делам. Тогда добра не жди. Так что оберегу блюди, Вася. Я, чай, инженерами не шибко богат.

— Слушаюсь, государь.


Восьмого августа 1700 года перед Петром предстали гонцы из Стамбула, он узнал в них родных преображенцев.

— Ну?.. — вскочил Петр.

— Мы привезли мир, государь.

Петр, опрокинув стул, подбежал к гонцам, расцеловал всех троих, грязных, пропыленных. Выхватив пакет с договором, разворачивал его дрожащими руками, сам над собой посмеиваясь:

— Во-о, трясучка прицепилась. — Крикнул: — Данилыч, угости ребят.

Меншиков притащил бутылки, наливал гостям чарки. Поил их щедро: заслужили. Петр читал договор {128}, шевеля губами, вскрикивал радостно:

— Так… так… Ого, на тридцать лет мир, Алексаха!.. Так… Азов наш! Виват Украинцеву… Ага, Крыму фиг с маслом, дани нет хану… Слышь, Данилыч? Все! Отошла коту масленица… Так… Казыкермен уступлен… Черт с ним, главное — мир. Завтра же объявляю войну шведам.

Петр распорядился отметить мир как положено — салютом. Сам носился по Москве, сам пускал ракеты, радовался как дитя. Угощая других, и сам пил «за мир с турками», но не пьянел. И уже ночью, когда все угомонились, сел за стол писать объявление войны Швеции, придумывая веские обоснования для нее: «за многие свейские направды». Ничтоже сумняшеся строчил» на бумаге: «…за обиду и оскорбление, нанесенное самой особе царского величества в Риге в 1697 году», совсем забыв, что был там не царем вовсе, а всего лишь урядником Петром Михайловым.

Писал и представлял себе, как вытянется завтра рожа у шведского резидента Томаса Книпперкрона при прочтении этих строк. Даже посмеивался. И уж совершенно не предполагал, что именно в это время, 8 августа, его надежный союзник и вдохновитель датский король Фридрих IV подписывал в Травендале позорную капитуляцию перед восемнадцатилетним Карлом XII, что Северный антишведский союз, едва родившись, трещит по всем швам.

Как хорошо, что почты тогда ходили неспешно, и Петр узнал об этом уже на полпути к Нарве, когда запустил свою военную машину на полный ход.

Но само совпадение таких разных и значительных событий в один день что-то же знаменовало. Но что?

Глава вторая ПЕРВАЯ КОНФУЗИЯ

На десятки верст растянулась русская армия на узких лесных дорогах, двигаясь в сторону неблизкой Нарвы. Двигалась медленно, потому как везла с собой пушки, запасы пороха, ядер, продовольствия, фуража на тысячах телег, оглашавших окрестности скрипом колес и неисчерпаемым матом срамословов-возчиков.

Конные драгунские полки перемежались пехотными, за теми волочились пушки, далее следовали сотни донских казаков, отряды калмыков, башкир, за ними опять пехота, пушки, драгуны.

Первые полки выступили из Москвы 22 августа. А под Нарву последние отряды пришли лишь в начале октября, когда вовсю полоскали холодные дожди, а дороги стали непролазными из-за великих грязей.

Сам Петр с Преображенским полком прибыл под Нарву 23 сентября. Вместе с саксонским инженером Галлартом и герцогом де Круи царь объехал вокруг крепости, определяя, где лучше поставить пушки, которые пока еще были в пути.

Тридцатипятитысячная армия обложила с суши Нарву, растянувшись на семь верст гигантской дугой.

Дня через три Петр собрал в шатре военный совет, на котором Кормчин сообщил, что в крепости гарнизону всего тысяча двести солдат, примерно двести конников и четыреста жителей, могущих принять участие в сопротивлении.

— Как видите, господа, гарнизон невелик, — заговорил Петр. — И я надеюсь на успех предприятия. Прошу всех господ генералов и полковников неукоснительно исполнять приказы главнокомандующего герцога де Круи, которому я вручаю свою армию. Есть сведения, что шведский король собирается идти на помощь Нарве, поэтому желательно до его прихода овладеть крепостью.

— Мы ее расщелкаем как орех, — заявил на ломаном русском языке герцог.

— Ну дай Бог, дай Бог… — сказал Петр. — Борис Петрович, — обратился царь к Шереметеву, — тебе надлежит немедленно выступить навстречу шведскому сикурсу {129} и, встретя, чинить над ним промысел. Твой корволант [5] будет состоять из пяти тысяч сабель нерегулярной конницы. Изволь исполнять.

— Слушаюсь, государь.

— Яков Велимович, вы с генерал-фельдцейхмейстером Александром Аргиловичем отвечаете за артиллерию.

— Государь, но у нас мало запасу и пороху и ядер, — сказал Брюс. — Для хорошей стрельбы и на три дни не хватит.

— Я отправлюсь во Псков и потороплю с припасами. Это я обещаю.

Имеретинский царевич Александр Аргилович вздохнул:

— Да и пушки, государь, качеством неважны.

— С чего ты взял, Александр?

— Да недавно разорвало одну, прислугу почти всю побило и покалечило.

— Узнай, где была отлита. Найдем виновного, накажем. А ныне и новые пушки подвезем.

Первое огорчение под Нарвой ждало царя оттуда, откуда он и помыслить не мог. Когда были подвезены и установлены наличные пушки, однажды утром к нему в шатер влетел бомбардир-преображенец:

— Государь, капитан Гуммерт бежал в Нарву.

— Как?! — вскричал Петр. — Не может быть! Он же преображенец. Данилыч, ты слышал?

— Слышал, мин херц. Худая примета.

— С чего ты взял?

— С Азова, Петр Алексеевич. Помнишь, там в первый поход Яков Янсен бежал и выдал наши тайны, турки тогда, проникнув в лагерь в послеобеденный сон, побили много наших. Мы ж ушли несолоно хлебавши.

— Но Янсен был простым матросом. А Гуммерт — капитан бомбардирской роты, мой близкий товарищ. Преображенец! Понимаешь, преображенец!

— Это, значит, еще худшая примета, — вздохнул Меншиков.

— Не каркай, Алексаха. Кому ж тогда верить? А? Кому?

— У него ж жена и ребенок в Москве, — напомнил Меншиков. — Может, их… кхек? — провел фаворит ладонью по горлу.

— А при чем баба? Дите? Впрочем… — Петр задумался и вечером, присев к походному столику, написал письмо Ромодановскому:

«Федор Юрьевич, ради предательства капитана Гуммерта, перебежавшего к шведам, вели изготовить его куклу в натуральном образе и повесить ее перед домом супруги евоной. Самою с дитем не трогай, но с содержания уволь. Объяви ей все о муже-предателе. Петр».

Как ни странно, повешенная в Москве кукла Гуммерта напророчила ему именно такой конец. Только повесили его самого уже шведы, предупредив этим его второе предательство.


Конница Шереметева уходила от Нарвы на запад, и поскольку состояла в основном из донских казаков и башкир, то при захвате какой-нибудь мызы {130} или хутора казаки, не испрашивая позволения начальства, грабили жителей, забирая все до последних портков и даже куриц. Любое сопротивление или недовольство населения заканчивалось резней. Казаки обнажали сабли и тогда уж, разгорячась, не щадили ни старых, ни малых. Съестное, фураж выметали до былинки, хорошо если не поджигали строение. Оно и понятно: на чужой территории полагалось кормиться за счет местного населения, мало заботясь, а точнее, совсем не заботясь о нем.

Адъютант Шереметева Петр Савелов не считал за нужное докладывать командиру даже о самых вопиющих фактах насилия и грабежа.

— У него не об этом головушка болит.

И верно, «головушка» воеводы болела о другом: как бы не напороться на шведов. Именно для этого он отправлял вперед в разведку усиленные дозоры во главе с сотниками, строго указуя:

— Прозеваете шведа, шкуры спущу.

Он догадывался, что именно дозорные, как правило, начинали мародерство, часто забывая о главной своей задаче — «дозирать врага».

И вот где-то уже в 120 верстах от Нарвы такой дозор, увлекшись очисткой закромов мызы, прозевал-таки шведов, упавших на казаков ровно с неба.

— Рятуйте, хлопцы! — заорал казак у ворот.

Но в следующее мгновение упал с разрубленной головой, зажав в руке повод, на котором наполоханный конь потащил мертвого хозяина в поле.

Дозорная сотня почти вся была вырублена, ускакали, спаслись лишь двое, у которых кони оказались резвее шведских. Самого сотника Данилу Люльку настигли в полуверсте от мызы и свалили ударом шпаги меж лопаток.

Кони, седла и ранее награбленное тряпье достались шведским воинам.

Два напуганных и бледных казака примчались к отряду, вопя еще на подъезде:

— Шведы-ы!

— Где Люлька, сукин сын? — закричал Шереметев.

— Люльку вбылы. Усих вбылы.

— Сколько их? Чего глаза вылупили? Спрашиваю, сколько шведов?

— Богато.

— Тьфу, дураки. Тыща? Две?

— Ни. Мабудь, сотни две-три.

Воевода, только что думавший «уносить ноги», тут же передумал: «Даже если и пять сотен, нас все равно в десять раз больше».

— Петро! — окликнул адъютанта.

— Я! — отозвался быстро Савелов.

— Скачи ко второму полку, скажи полковнику, пусть обходит справа, потом в четвертый — те пусть слева. Я пойду прямо, мы должны окружить их, чтоб ни один не ушел. Это дозор шведский. Да всех не вели рубить, скажи, мне языки нужны.

Шведы, отмечавшие на мызе столь удачную победу над русскими (вырубили всех, своих не потеряли ни одного), были тоже застигнуты врасплох подошедшим отрядом Шереметева. Их почти всех перебили, оставив в живых лишь пять человек. Боярин с помощью переводчика приступил к допросу:

— Кто ими командует, спроси?

— Говорит, они из отряда полковника Шлиппенбаха.

— Где король?

— Король идет с армией на помощь Нарве.

— Какие с ним силы?

— Говорит, около тридцати тысяч.

— Врет, сукин сын. Он высаживался в Дании с пятнадцатитысячной армией.

— Говорит, ему после победы над Фридрихом IV прислали из королевства пополнение.

Шереметев с шумом втянул через ноздри воздух, видно, ему не по вкусу пришлась сия новость.

— Петро!

— Я слушаю, Борис Петрович.

— Сходи в первую сотню до Нечипоренки. Пусть пришлет хорошего казака со справным конем, и с заводным {131} чтоб.

— Где он заводного возьмет?

— А из шведских, которые там есть добрые коняки. Это не твоя забота. Ступай.

Донесение царю Шереметев писал, положив лист бумаги на жесткий тебенек [6]: «Всемилостивейший государь! Только что разбил я швецкий отряд в триста человек, языки, которые сказали, король идет с тридцатью тысяч войска. Бережения людей ради начинаю отход, к тому ж и кормов конских никаких нет. Твой раб Бориска Шереметев».

Из первой сотни явился здоровенный казак с лихо закрученными усами, с саблей на боку.

— Как звать? — спросил Шереметев.

— Авдей Донцов, ваше превосходительство.

— Авдей, вот тебе донесение для государя. Гони к Нарве, он там. Передашь лично в руки. Возьми заводного коня и торбу овса. Если будет ответ государя, мы ворочаемся той же дорогой, не разминемся.

Донцов уехал, и Шереметев приказал хорошо кормить коней для грядущего большого перехода. Сам обходил сотни, проверял: кормят ли? Но казаки сердились на него за это: «Али нам няньки нужны? Сам не доешь, а коняку покормишь».

Накормив коней последним, что оставалось в торбах, Шереметев начал отступление к Нарве. Через два дня встретились с Донцовым, который передал боярину ответ государя: «Борис Петрович, ты послан промышлять над неприятелем, а ты чинишь ретираду {132}. Немедленно исполняй, что было ранее указано. Вреди неприятелю колико возможно. А зайцем скакать и дурак может. Петр».

Легко сказать, «вреди неприятелю», а чем? В корволанте ни одной пушки, только сабли да ружья. Но и ослушиваться государя себе дороже станет. Скрепя сердце повернул свой отряд Шереметев назад на запад, вызвав этим приказом недовольство в отряде. Казаки ворчали: «То туда, то сюда — не жди добра».

На Савелова, доносившего о недовольстве в отряде, Шереметев прикрикнул:

— А ты б меньше слушал, а исполнял что велят.

Видно, забыл воевода, что накануне сам же приказал адъютанту докладывать ему о настроении казаков.

— Я и исполняю.

— Вот и исполняй, а не суй нос куда не просят.

— Но вы же сами, Борис Петрович…

— Цыц! Замолчь! Лучше подтяни подпругу, свалишься.

Савелов, слезши с коня и подтягивая подпругу у седла, ворчал:

— Ежели коня сутками не кормить, так у подпруги и дырок не хватит.

Знал адъютант, чем пронять воеводу — для того хуже зубной боли была конская бескормица. Однако корволант завернул навстречу врагу, исполняя царский приказ. Ехали шагом, жалея голодных коней, да и себя в придачу. Все понимали, что если схлестнутся с 30-тысячной армией короля, то вряд ли кто из них уцелеет. А тут еще и погода была пакостная, то дождь посеет, то снежок посыплется с хмурого неба. Холодно, тоскливо, неприятно.

Приискали место весьма удобное для встречи шведов: дорога промеж двух скал, которые обойти невозможно из-за болот, окружающих местность.

— Эх, хоть бы пару пушек поставить тут!.. — вздыхал Борис Петрович. — И заяц бы не проскочил.

Но вместо пушек пришлось спешить первый полк, разместить по скалам с ружьями. Выслали вперед разведчиков с наказом в бой не ввязываться, а, увидя врага, немедленно скакать назад и сообщить о его приближении.

Наступила долгая сырая ноябрьская ночь, а о шведах ничего не было слышно. Дрогли казаки на скалах, проклиная всех и вся на свете, доставалось и воеводе, и даже царю: «И чего ждем? Кони голодные, скоро друг дружке хвосты грызть учнут. Согреться нечем, ни дров, ни огня».

Едва начало развиднять, к Шереметеву явился Нечипоренко.

— Беда, Борис Петрович.

— Что случилось?

— Порох на полках отсырел. Не горит.

— Пробовали стрелить?

— Пробовали аж с пяти ружей. Ни одно не выстрелило.

— Кой черт вам велел загодя сыпать?!

Это была уже катастрофа. То горевал о пушках, теперь, считай, и ружей нет. Может, казаки нарочно это подстроили, поди узнай. И когда явились разведчики с криком: «Идет, идет! Сила-а-а!» — Шереметев отдал команду: «На конь!»

Теперь не о бое приходилось думать, а о том, чтобы успеть предупредить своих о приближении короля.

Скакали всю ночь, понукая голодных, измученных коней. Рано утром 18 ноября прибыли под Нарву. Явившись в шатер герцога, Шереметев сообщил:

— Король на подходе. Надо готовиться.

Главнокомандующий засуетился, разослал адъютантов сзывать генералов на военный совет. Они являлись один за другим.

— Где государь?

— Государь вчера уехал в Псков, гнать обоз с зарядами.

«Ну, и слава Богу», — подумал Шереметев, полагая, что царь при виде «зайца» устроил бы ему головомойку. Однако появившийся Вейде сунул ему записку.

— От государя тебе, Борис Петрович.

Шереметев развернул, читал, с трудом разбирая каракули: «Приказал я ведать над войском и над вами фону Круи. Изволь сие ведать и потому чинить, как написано в статьях у него, за моею рукою, и сему поверь».

Все было ясно. Командование над всеми отдано этому французу фон Круи. Государь не верит в возможности своих генералов.

На военном совете фон Круи, видимо от волнения, с трудом произносил русские слова, путаясь и сбиваясь:

— Швед рядом… я просит всех господин генерал иметь опаску… Смотрель солдат, чтоб быть готов… пушки заряжаль… сабли вынималь… я приказать слушать…

Выслушав косноязычную и бессвязную речь герцога, Шереметев сказал:

— Шведы прорвут нашу семиверстную цепь в любом месте. Я предлагаю стянуть войско в один кулак, чтобы мы смогли противостоять им.

— Нет, нет, — замахал герцог руками. — Надо слушать мой приказ. Я командую, отнюдь вы нет.

Хотел сказать что-то князь Репнин, но и его перебил Круи:

— Всем стоять свой мест.

Командиры расходились, не удовлетворенные советом: «всем стоять свой мест».

Неожиданно повалил густой снег, и именно под прикрытием его шведы ударили в центре, сразу захватив там пушки. Началась беспорядочная стрельба, засвистели пули.

И тут кто-то закричал: «Немцы нас предали! Бей немцев!» Крик этот был подхвачен сотнями глоток. Никто не слушал офицеров, началась паника, быстро охватившая рекрутские полки, никогда еще не видевшие боя, не успевшие выучиться толком стрелять.

Почувствовав, что теряет нити управления, герцог фон Круи вскричал по-французски: «Пусть сам черт дерется с такими солдатами!» — и бросился вместе с адъютантами в сторону шведов. За ним последовали и офицеры, которых он привез из Австрии.

Менее чем через полчаса фон Круи предстал перед Карлом XII. Картинно вынув шпагу, положил ее перед королем, молвив проникновенно:

— На милость победителя.

— Кто вы? — спросил Карл.

— Я, ваше величество, несчастный командующий этого стада, герцог фон Круи.

— Ну что ж, герцог, прикажите вашему стаду сложить оружие.

— Оно уже не подвластно мне, ваше величество. Но со мной пришли почти все офицеры.

— Хорошо, герцог. Я ценю вашу услугу. Скажите же, где у вас самое слабое звено?

— Правее вашего первого удара, ваше величество. Там стоят рекруты, вчерашние крестьяне, они толком и стрелять не умеют.

Обезглавленная в самом начале боя армия, которую к тому же предали офицеры, кинулась к единственному мосту густой обезумевшей массой: «Спасайся, ребята!»

Автомона Головина, пытавшегося остановить этот поток бегущих, стоптали и едва не убили, признав в нем офицера. Лишь крик его адъютанта «Он русский!» спас ему жизнь.

Видя, что пехота ломится на мост, казаки начали соскакивать с коней и вести их в реку. Вода была холодная, даже кони вздрагивали, вступая в нее.

К Шереметеву подскакал Савелов:

— Борис Петрович, что стоим? Ваш фон вместе со штабом сдался королю.

— Врешь, сукин сын!

— Ей-богу, Борис Петрович, я сам видел, как он бежал с офицерами через фашины к шведам.

И Шереметев повернул к реке, тем более что его казаки давно уже митусились на ее свинцовых водах, уплывая на спасительный правый берег. Ржали кони, кто-то тонул, барахтаясь и моля о помощи, на которую вряд ли можно было рассчитывать в этой сутолоке всеобщего бега и страха.

У самой воды Борис Петрович соскочил с коня, перекрестился, сказал своему любимцу:

— Ну, Воронко, выноси, друг!

Ледяная вода словно обручем сдавила грудь, перехватила дыхание. Воронко, вскидывая высоко голову, похрапывая и кося на хозяина сизый глаз, перебирал под водой мощными копытами, плыл, как бежал бы и по земле. Боярин онемевшей правой рукой держался за седло, пытаясь левой огребаться, чувствуя, что вот-вот упустит скользкую луку седла. Упустит и мгновенно пойдет ко дну, весь напитанный, набрякший ледяной водой. Он не помнил, когда упустил седло, лишь услышал рядом крик:

— Имайся за хвост! За хвост!

Обеспамятевшего боярина выволок на берег казак Донцов. Придя в чувство, Борис Петрович увидел близко его лицо, мокрое, с обвисшими усами.

— Авдей.

— Слава Богу, жив боярин. Было-к ко дну не ушел.

— Воронко? Где Воронко?

— Воронко жив, вон стоит отряхивается. Я ж тебе кричал: имайся за хвост. Пошто не слушал?

Борис Петрович сел, его мутило. Все тело дрожало как осиновый лист. Он увидел на воде много голов, барахтающихся, плывущих людей. Но чего-то не хватало глазу. Наконец догадался:

— А где мост, Авдей? Мост?

— Он рухнул, боярин. Много народу на нем было, не выдержал. Сколь утопло наших, страсть!

Над рекой стоял крик и стон, с того берега неслась стрельба, ухали пушки. Шереметев догадался по интенсивной стрельбе, что там идет бой. На душе муторно стало: а я убежал. Донцов как будто уловил мысли спасенного боярина.

— То гвардейцы дерутся, Борис Петрович. Преображенцы и семеновцы. — И чтоб уж совсем успокоить боярина, добавил: — Им сам Бог так велел.

И действительно, гвардейцы, заняв круговую оборону, дрались отчаянно. Лишь с наступившей темнотой прекратилась стрельба. Шведы отошли, гвардейцы затаились.

Карл XII, сам бывший на передовой, воротясь в свой шатер, спросил Стейнбока:

— Так победа, генерал, или нет?

— Я думаю, победа, ваше величество, все русские бежали на другой берег, тут осталась горстка, не более полка.

— Но дерутся отчаянно, черти. А?

— У них безвыходное положение, ваше величество. Отступать некуда. Мост рухнул.

— Может, стоит им предложить почетный уход, генерал? Они заслужили это. Да и к тому и у нас силы невелики.

— Можно попробовать.

— Пошлите майора Боура {133} с барабанщиками, пусть пригласит кого из офицеров, лучше генерала.

В полночь в шатре короля появился имеретинский царевич Александр Аргилович. Лицо его было закопчено, видимо стоял у пушки.

— Генерал-фельдцейхмейстер, — представился вошедший.

Король с любопытством разглядывал русского генерала и, видимо, вполне оценил и его закопченное лицо, и гордый вид.

— Генерал, я предлагаю вам почетный выход из боя.

— Я слушаю ваши условия, ваше величество.

— С наступлением утра вы уходите на правый берег с личным оружием. Я оставляю его храбрецам. Но все пушки достаются мне.

— Мы уходим под своими знаменами, — не то спросил, не то молвил утвердительно Аргилович.

— Да, да. Я оставляю вам знамя. Вы храбро сражались, зачем же лишать вас чести.

— Благодарю вас, ваше величество, за великодушие.

Имеретинскому царевичу еще предстояло убедиться в коварстве короля. Но это случится утром. А сейчас Карл XII вроде даже являл заботу о гвардейцах:

— Мост разрушен, поэтому постарайтесь, генерал, к утру построить новый. Мы не станем мешать вам. Майор Боур, ступайте с генералом, обсудите детали, проследите исполнение.

— Слушаюсь, ваше величество!


Перед царем предстали трое: Репнин, Шереметев и князь Голицын Михаил Михайлович.

— И это все? — спросил Петр с горечью.

— Из старших все, государь, — вздохнул Голицын.

— Вы с ума сошли, братцы. В одном бою потерять почти весь офицерский состав. Как хоть случилось-то?

— В самом начале боя главнокомандующий фон Круи со всем штабом сдался королю, а за ним все его офицеры.

— Вот сукин сын! — Петр треснул крепкой ладонью по столу, словно из пистолета выстрелил, и, обернувшись к Меншикову, стоявшему у окна, передразнил: — А ты: «ох разумный, ох разумный». Вот тебе и разумный!

— Так я вижу, — промямлил фаворит, — вроде шибко умный, в этикете дока…

— Вот тебе и дока, обезглавил армию. Нет, не зря я не доверял французам. Не зря.

— Не доверял, а зачем брал, — упрекнул Меншиков.

— А что Автомон Михайлович? — спросил царь.

— Головина его же рекруты чуть не стоптали. Как началась стрельба, они кинулись на мост, он пытался остановить, да где там… Явился к нам в Преображенский с адъютантом, с нами и дрался.

— Погиб?

— Нет. Пленен.

— Как? Полковник Преображенского полка пленен?

— А когда мы по договоренности с Карлом выходили, унося раненых, король нарушил свой пароль [7]. В самый последний момент арестовал офицеров. Они шли сзади, замыкая строй, он и отсек их.

— Кто там еще был?

— Аргилович, Бутурлин, Вейде, Долгорукий…

— Яков Федорович? — Петр схватился за голову. — Моих самых близких, моих самых…

Присутствующим показалось, что царю даже горло перехватило. Он умолк на полуслове, словно захлебнулся горечью. Потом заговорил как бы с самим собой:

— Ах, брат Карл, брат Карл, нехорошо пароля не держать. Нехорошо. Не по-королевски. — Взглянув на стоявшую троицу перед ним, спросил: — Ну, что теперь будем делать, братцы?

— Что прикажешь, государь, — сказал Шереметев.

— Я-то прикажу, но исполнишь ли, Борис Петрович.

— Исполним, государь, на то мы и слуги твои.

Вечером адъютант доложил Петру:

— Ваше величество, к вам швед какой-то.

— Швед? — удивился царь. — Пусть войдет.

В комнату вошел шведский офицер при шпаге, подкинул к шляпе руку в приветствии.

— Майор Боур, ваше величество, — представился он. — Прошу принять меня на службу в русскую армию.

Петр с Меншиковым недоуменно переглянулись. Наконец царь спросил:

— Позвольте, майор, судя по вашей форме, вы из армии короля Карла XII.

— Да, ваше величество, я командовал батальоном у короля.

— Вы швед?

— Нет. Я голштинец, ваше величество.

— Но король победил, что же заставило вас покинуть его?

— Он опозорил мое имя офицера.

— Как?

— Я от имени короля вел переговоры с вашими гвардейцами, поскольку знаю русский. Его именем обещал им беспрепятственный переход через реку, дав им честное слово офицера. Но утром, когда эти полки стали переходить по мосту на правый берег, имея в арьергарде {134} своих офицеров, король приказал отсечь их от полка и пленить. Карл не сдержал слово и опозорил меня, и я не хочу служить ему. Я честный офицер и дорожу своим именем.

— Как вас зовут?

— Родион Христианович, ваше величество.

— Данилыч, — повернулся Петр к Меншикову, — иди позови Бориса Петровича.

Меншиков вышел, царь заговорил:

— Родион Христианович, вы сами видите, в каком мы расстройстве после этой конфузии. Не пожалеете ли, что переходите к нам?

— Нет. Не пожалею, ваше величество. Я наслышан о вас как о честном и трудолюбивом государе, а для меня это дороже всего — служба у честного монарха.

Когда Шереметев пришел, Петр сказал ему:

— Борис Петрович, у вас, кажется, есть вакансия в драгунских полках?

— Увы, есть, ваше величество.

— Вот майор Боур, дайте ему драгунский полк — и в дело.

— Но-о… — нахмурился Борис Петрович, настороженно всматриваясь в незнакомца. — Он же… Он же швед вроде…

— Не швед, голштинец. Берите, Борис Петрович, не пожалеете, а то отдам Репнину.

— Клянусь честью, вы не пожалеете, ваше превосходительство, — сказал вдруг Боур.

— Ну что ж, — вздохнул Шереметев, — мало нам было де Круи… Так и быть…

— Тут другой случай, Борис Петрович. Майор расскажет тебе. Ступайте.

Когда Шереметев и Боур ушли, Петр сказал Меншикову:

— Ну вот, хоть и малая, но утеха. Король бесчестно пленил моих офицеров, а ко мне его офицер сам пришел. Это о чем говорит, Данилыч?

— О чем?

— Не сообразишь? О том, что правда все же на нашей стороне.

Ночью, потушив свечи, Петр долго ворочался под тулупом, потом окликнул Меншикова, лежавшего на полу:

— Данилыч?

— Я слушаю, мин херц.

— Где же нам теперь главнокомандующего брать?

— Надо из своих назначать, Петр Алексеевич.

— Кого? Из этой троицы, что ли?

— Что делать, мин херц! Сам знаешь, на безрыбье-то и рак рыба.

— Ну и какого же «рака» ты предлагаешь?

— А хотя бы Бориса Петровича.

— Но он же дела своего не исправил.

— А кто исправил, мин херц? Те, кто в плен угодил? Шереметев хоть худо-бедно вывел полки из этой «каши». И потом, на Днепре он хорошо воевал крепости крымские.

— Да, задача… — вздохнул Петр.

— Может, фона Круи сызнова позвать? — пошутил Меншиков.

— Не поминай мне этого засранца.

На следующий день, призвав к себе уцелевших старших офицеров, царь сказал:

— Ну что, Аникита Иванович, собирай уцелевших, разбежавшихся, ставь на довольствие, под ружье. Учи делу ратному.

— Слушаюсь, государь.

— А ты, Борис Петрович, готовься опять идти за рубеж, будешь вести малую войну. Не мытьем, так катаньем неприятеля донимать будем. Ливонию оголодить надо, отсюда королевство кормится.

— Так что, государь, опять с пятью тыщами?

— Нет, нет. Придам тебе драгун, и как только станут реки, пойдешь вдаль.

— Но корма ж конские, Петр Алексеевич! Не снегом же коней кормить.

— Корма у неприятеля брать станешь, на то и идешь шведа оголаживать. Ну а князю Михаилу Михайловичу надо гвардией заняться. Преображенский, Семеновский и Лефортовский полки пополнить, привести в надлежащий вид. Нарвская конфузия должна нам послужить хорошим уроком, братцы. Как у нас говорится, первый блин комом. Но чтоб больше таких блинов не печь.

Глава третья МАЛАЯ ВОЙНА

После конфузии под Нарвой царь приказал укреплять Псков, Печорский монастырь и Новгород, резонно полагая, что Карл XII вступит в пределы России.

Однако юный король решил иначе: считая, что русской армии больше не существует, он обратил свое внимание на саксонское войско Августа II.

— Разбив короля, я обеспечу себе тыл, — рассуждал Карл XII. — Тогда можно прийти и добить царя.

Худую службу сослужили восемнадцатилетнему королю две победы подряд — над Данией и Россией. Он уверовал в свою непобедимость, эти победы вскружили ему голову: он — новый Александр Македонский — твердо решил посвятить всю свою жизнь войнам, только войнам. И, разумеется, победоносным. Нет, не зря у русских молвится: «Молодо-зелено». Подогрели тщеславие юного короля европейские газеты, объявив его чуть ли не гением войны.

Под Нарвой он задержался недолго. Усилил крепостную артиллерию, передав Нарве часть пушек, отбитых у русских, отправил пленных в Стокгольм. Наградил за известные услуги герцога фон Круи, выдав ему премию в полторы тысячи талеров и повелев кормить с королевского стола.

Вызвав к себе подполковника Шлиппенбаха, по возрасту годившегося ему в отцы, если не в деды, Карл сказал ему:

— Дорогой Густав, я поручаю твоим заботам Ливонию.

— Благодарю вас, ваше величество, — отвечал седой полковник.

— Но… но помимо этого ты должен взять Гдов, Псков, Печоры, а если достанет сил, то и Новгород.

Не ведомо, что подумал пятидесятилетний вояка о короле, но наверняка что-то нелестное, хотя вслух произнес вполне верноподданно:

— Ваше величество, но восемью тысячами солдат это невозможно.

— Все возможно, Густав. Для нас все возможно. Русской армии не существует, а ведь я распушил ее с восемью с половиной тысячами. Когда рухнул мост и на воде оказались тысячи голов, мои солдаты стреляли их, как уток. Эту потеху надо было видеть. Так что дерзай, Густав, пока нам везет.

Однако первое же «дерзание» Шлиппенбаха — нападение на Гдов — окончилось неудачей, ему пришлось отойти, потеряв несколько десятков солдат, и довольствоваться разграблением нескольких окрестных деревень.

Шлиппенбах стал готовиться к нападению на Печоры.

Туда сразу после Нарвы прибыл Петр и стал немедленно укреплять город. Придя в Печорский монастырь, он приказал заложить первый раскат у Святых ворот и поставить пушки, сам участвовал в закладке, поручив далее руководство работой подполковнику Шеншину. Заставил копать рвы не только солдат и драгун, но людей всех чинов и положений, в том числе монахов и священников, даже женщин. Царь никого не желал видеть праздным. Вернувшись на следующий день к Святым воротам и не обнаружив на месте Шеншина, рассвирепевший Петр приказал найти его. Когда испуганный подполковник предстал перед царем, Петр приказал сечь его плетьми нещадно. Тут же разжаловал в рядовые и велел отправить в Смоленск:

— Чтоб я не зрел здесь этой рожи.

В течение нескольких дней монастырь превратился в хорошо укрепленную крепость, и когда Шлиппенбах явился к нему, со стен ударили пушки и заставили шведскую конницу скакать без оглядки.

На этом закончились «дерзания» шведского подполковника.

Укреплялись не только Печоры, но и Псков и Новгород. Князь Репнин быстро формировал новые полки. Именно в это тревожное время Петр приказал переливать колокола на пушки. Царь не переставал подстегивать Шереметева «итить вдаль для лучшего вреда неприятелю», «не чини отговорки ничем».

Отговариваться Борису Петровичу было нечем. Получив в свое распоряжение драгун и казаков, он уже в декабре попытался взять Мариенбург, но отступил ни с чем и занялся разорением деревень и хуторов. В этой малой войне более всего страдали приграничные жители как той, так и другой стороны.

Уже из первого похода казаки пригнали живую добычу — более четырех тысяч мирных жителей, за которых надеялись получить хороший выкуп, а нет, так иметь даровых работников для своих хозяйств. Почти все пленные были выведены в Малороссию и поделены меж казаками.


В феврале 1701 года в местечке Биржи Динабурского уезда собрались союзники, Петр и Август II, договариваться, как быть дальше. Прибыл туда и представитель Речи Посполитой {135} подскарбий Антон Щука, которого царь надеялся склонить к союзу-против Швеции.

Вторая встреча царя и короля также началась с объятий и хорошей пирушки, на которой не только пили, но и походя обсуждали важные дела. Август хотя и значился королем польским, но не мог склонить Речь Посполитую к войне со шведами. Поэтому сам царь подступил к подскарбию:

— Послушайте, пан Щука, почему бы Речи Посполитой не воспользоваться удобным случаем и не вернуть себе Лифляндию?

— О каком случае ведете речь, ваше величество?

— Ай не догадываетесь, пан Антон? — подмигивал Петр подскарбию. — Русская и саксонская армии объединились против шведов, а где же польская армия? Или вы надеетесь подоспеть только к дележу?

— Ваше величество, Польша истощена только что оконченными войнами, распрями {136}. Для нас гораздо выгоднее пожить сегодня в мире.

— Когда вся Европа объята пламенем войны, пан Щука, вам не удастся отсидеться на полатях. Рано или поздно и полати загорятся. Скажите, что вас удерживает?

— Польшу можно побудить к войне, ваше величество, если б вы пообещали ей что-либо посущественнее.

— Ого! — вскинул брови царь. — Вам мало Лифляндии?

— По последнему договору с Россией Польша лишилась Киева. Если б ваше величество уступили хотя бы Киев с округом…

— Но это невозможно, пан Щука.

— Почему?

— Хотя бы потому, что население само не захочет переходить под владычество Польши. Или вы забыли, какую резню полякам устроили черные люди когда-то? {137}

— Ну, то были происки Москвы.

— Нет, пан Щука, то паны сами накликали на себя беду своей спесью и презрением к украинцам.

— Ну, возвратите нам хотя бы заднепровские городки Стайки, Триполье, Чигирин.

— Без совета с думой и гетманом я ничего вам воротить не могу, пан Щука. Ничего.

— Тогда будет невозможно побудить Речь Посполитую к этой войне.

— Ну что ж, будем ждать, когда жареный петух клюнет вас в задницу.

Меншиков заржал над шуткой царя, а когда сказанное перевели Августу, он тоже расхохотался. Подскарбий Щука обиделся. Но Петр налил ему полную чарку вина и молвил миролюбиво:

— Не обижайся, пан Антон, это у нас такая пословица. Выпей лучше.

— Плохая пословица, — проворчал Щука.

— Что делать? Чем богаты.

С Августом Петру было легче разговаривать, этот на русские земли не покушался, согласен был на Лифляндию, но зато умело попрошайничал:

— Питер, дай мне двадцать тысяч твоих солдат — и я завтра же возьму Ригу.

— Ты ее уже один раз брал. Золотом, — смеялся Петр.

Король не обижался, смеялся вместе с царем.

— Ну, то не в счет, Питер. Теперь пора показать Карлу XII нашу силу. У меня отличный главнокомандующий, генерал-фельдмаршал Штейнау.

— Что ж ты тогда подсунул мне фона Круи, а не дал Штейнау?

— А я бы с кем остался, Питер? Афона Круи мне император рекомендовал. Если б я знал, разве б я подсунул его тебе?

— Этот твой фон бежал в плен, так ведь еще и оттуда требует с меня обусловленного договором содержания. А? Каков?

— Нахал, — засмеялся Август. — Ну, как насчет солдат, Питер?

— Хорошо, Август, я дам тебе корпус генерала Репнина. С ним отряжу двадцать тысяч пехоты в полное твое распоряжение. Более того, брат Август, я выделю деньги на провиантские склады. А в Витебске ты можешь получить десять тысяч фунтов пороху. Мало?

— Спасибо, Питер, — молвил король, прикладываясь к бокалу с вином, но, выпив его, сказал: — Хорошо, если б ты выделил деньги и на содержание русского корпуса.

— Ах ты, бестия! — засмеялся царь и, перегнувшись через стол, сгреб короля за затылок, потрепал дружески. — Договорились, в течение трех лет выплачиваю на это по сто тысяч.

Но Август, видя заинтересованность в нем царя, совсем обнаглел:

— Питер, душа моя, кинь тысяч двадцать немедленно.

— Зачем?

— Для подкупа польских сенаторов, к ним без подарков не подступишься.

— Знаю я это. Черт с тобой, договорились.

— Но только эту сумму включи в секретную статью. Ладно?

— Ладно. Только ж уговор, брат Август, ты всеми силами отвлекаешь Карла на себя, чтоб я смог заняться Ижорской землей и Карельской.

— Постараюсь, но Лифляндия и Эстляндия достаются мне. Верно?

— Верно.

— Все. Вели писать договор, но эти двадцать тысяч, пожалуйста, давай включим в секретную статью. А?

Петр, усмехаясь, покрутил головой: «Ах плутня, на баб тебе нужны они, не на сенаторов. На баб». Но вслух согласился:

— Ладно. Пусть будет в секретной.

Ночью Меншиков пилил мин херца:

— Петр Лексеич, ты чего его балуешь? Чем более даешь, тем более просит. Он же совсем обнаглел, краю не знает. То сто тысяч, то двадцать.

— Данилыч, он пока у меня один союзник. Беречь его надо, лелеять. А деньги не скоро понадобятся.

Однако Петр ошибся. Едва он вернулся в Москву, как тут же следом явился генерал-адъютант короля Августа получить с царя деньги по секретной статье.

У царя и такой суммы не оказалось. По велению Петра начали скрести по приказам, даже пришлось просить у Троицкого монастыря, богатый гость Филатьев отвалил десять тысяч. И все равно недоставало до двадцати.

— Данилыч, умри, но найди четыреста двадцать, — сказал Петр.

Меншиков умирать не стал, но ради спасения чести минхерца отвалил недостающие золотые из своего кармана, предупредив:

— Учти, мин херц, кровные отдаю.

— Ладно, не обеднеешь.

На следующий день деньги были вручены генерал-адъютанту короля, а после его отъезда Петр заметил о союзнике:

— Туг на бой, скор за мздой.

И приказал князю Репнину с корпусом из двадцати пехотных полков выступать на помощь Августу, поступить под команду генерал-фельдмаршала Штейнау.

Штейнау лично принимал русский двадцатитысячный корпус и остался им очень доволен: «Прекрасные солдаты, хорошо обучены, дисциплинированны, исполнительны». Особенно поглянулась фельдмаршалу их исполнительность. Шестнадцать полков во главе с князем Репниным он бросил на рытье окопов и строительство укреплений, а четыре полка (четыре тысячи человек) присоединил к своей саксонской армии, осадившей Ригу. Грядущую победу ему не хотелось ни с кем делить. Ригу должна взять саксонская армия, то есть он — Штейнау.

Но 9 июля под Ригу явился Карл XII с армией, столь же внезапно, как и под Нарву, и в двухчасовом бою разнес саксонцев в пух и прах, захватив всю их артиллерию. Штейнау позорно бежал с поля боя, едва не угодив в плен.

Освободив Ригу, король тут же отправил в Дерпт к Шлиппенбаху курьера с запиской: «Густав, выступай к Пскову и жди моего прихода. Пора кончать их. Карл».

Глава четвертая ПЕРВАЯ ПОБЕДА

Борис Петрович подозвал сына к карте и, ткнув в нее пальцем, сказал:

— Вот, Миша, Ряпнина мыза. Гарнизон здесь не столь велик. Даю тебе одиннадцать полков, это будет, пожалуй, раз в пять больше, чем у шведа. Потрудись, сынок. С Богом!

Шереметев перекрестил сына, толкнул ласково в плечо. И когда тот вышел, подозвал к карте Корсакова.

— Тебе, полковник, в это время надо атаковать мызу Рауге. Вот она. Надеюсь, не заблудишься?

— Что вы, Борис Петрович, чай, не впервой.

— Вот именно, не впервой блукать. У тебя будет три полка, для Рауге вполне достаточно, там, сказывают, даже и пушек нет.

В эту вылазку Шереметев решил сам не ходить, надо было принимать новые драгунские полки, а у Бориса Петровича была привычка дотошно вникать в самые мелкие детали. Он мог придраться к ослабленной или надорванной подпруге, заставить перековать коня, не случайно заглазно драгуны иногда называли его «всякой бочке затычка».

А накануне, принимая драгунский полк Жданова, Борис Петрович возмутился видом лошадей:

— И вы собираетесь на этих одрах итить в поход?

— С фуражом туго, — пытался оправдаться Михаил Жданов.

— Это вы мне говорите в сентябре, когда в лугах высятся сотни стогов. А что запоете зимой?

— Так у стогов есть хозяева.

— А вы в полку хозяин. Извольте откормить коней до кондиции.

Однако, воротившись в штаб, Шереметев распорядился отпустить полку Жданова двести мер овса. Не его пожалел — лошадей. Плохое состояние коней в каком-то полку всегда огорчало Бориса Петровича, отчего он более уважал казаков и калмыков, любивших коней и понимавших в них толк, хотя эти нерегулярные части отличались невысокой дисциплиной и своеволием. Но Шереметев многое прощал им именно из-за любви к лошадям. Поэтому после Нарвы он приблизил к себе казака Авдея Донцова, оказавшегося с ним рядом в самый тяжелый момент. А адъютанта Савелова упрекнул после того:

— Где тебя черти носили?

— Но, Борис Петрович, вы же сами к Бутурлину отправили.

— Тебе б надо было там досидеть до плена, дурак.

— Но я ж мигом, — оправдывался Савелов. — Одна нога тут, другая там… вернулся — а вы уж на том берегу.

— Если б не Авдей, я б на том свете оказался. Выдать бы тебе, да плеть жалко.

И стал Донцов при воеводе не то денщиком, не то коноводом, поваром, нянькой. Стлал постель, варил немудреную похлебку, иной раз и бельишко пропотевшее постирывал воеводе… Коня его, Воронка, холил не менее своего Каурки. И когда речь заходила о лошадях, именно к нему апеллировал Борис Петрович:

— Слышь, Авдей, в ждановском полку кони-скелеты. А? Это как?

— Срамота, — соглашался Донцов.

От Михаила Борисовича прискакал гонец с радостной вестью:

— Мы побили шведа!

Шереметев обнял вестника, поднес чарку:

— Спасибо, братец.

И тут же приказал готовиться к встрече победителей. Когда показался возвращающийся отряд, на монастырских раскатах загрохотали пушки в честь победителей. Впереди войска гнали пленных человек пятнадцать, за ними везли две захваченные пушки и несколько возов фузей {138} и знамена.

Борис Петрович едва дождался сына, тот замыкал все шествие. Подъехал к отцу, слез с коня, доложил:

— Так что мыза разгромлена, побили триста шведов, взяли две пушки, сто фузей. Своих потеряли девять человек.

— Ай, Миша! — Шереметев схватил сына, обнял, расцеловал крепко. — Вот уж уважил старика, вот порадовал. Спасибо, дружок.

Глаза воеводы блестели от подступающих слез. Он был безмерно рад удаче сына.

— Ты, сынок, ты первый после Нарвы почал бить их, окаянных.

Со смертью жены, случившейся как раз в дни Нарвской конфузии, о которой узнал Борис Петрович лишь спустя месяц, стал он несколько слабоват на слезу. Не то что очень тосковал. В походах и частых отлучках как-то отвык от нее, но с уходом жены понял, что и он ведь не вечен, что и его самого смерть поджидает, может, вон и за тем леском. Потому успех сына — родного корешка — был приятен его сердцу и трогателен. И слеза была простительна счастливому отцу.

Вылазка Корсакова на мызу Рауге оказалась неудачной, нападение его было отбито пушечной картечью {139}, и он потерял около полусотни человек. Хвалиться ему перед воеводой было нечем, и он постарался въехать в Печоры поздно вечером. А утром, представ перед воеводой, попробовал оправдаться:

— Были пушки-то на Рауге, Борис Петрович. Были.

Это прозвучало упреком самому воеводе, мол, не ты ли говорил, что там пушек нет.

— М-да… — вздохнул Шереметев, — знать, сбрехали наши разведчики, полагалось бы плетей им всыпать по полсотни на каждую задницу. Как думаешь?

— Надо бы, Борис Петрович, чтоб вдругорядь глаза лепш разували.

Но наказывать лазутчиков Борис Петрович не стал, отчасти потому, что они опять ушли за рубеж в сторону Дерпта высматривать, вынюхивать планы Шлиппенбаха. И даже если б они были дома, он бы все равно не стал их наказывать: ребята и так головой рискуют. А то, что оконфузились с пушками на мызе Рауге, так с кем того не случается. Возможно, у шведов эти самые пушки были по сараям спрятаны. Увидь попробуй.

Но Шлиппенбах в донесении королю описал бой при Рауге как блестящую победу шведского оружия, раз в пять преувеличив русские потери и совершенно умолчав о разгроме шведов при мызе Ряпниной. В конце донесения он намекнул королю о его обещании прийти под Псков.

Однако Карл XII прислал Шлиппенбаху поздравления с блестящей победой и с присвоением «дорогому Густаву» звания генерал-майора.

— Эх, — вздохнул новоиспеченный генерал, — лучше б прислал мне король тысяч восемь солдат!

— Его величество отправляется добивать саксонскую армию, — молвил посыльный Карла. — Как только управится там, так придет к вам на помощь, генерал.

Маленькая ложь Шлиппенбаха докатилась до Европы, раздувшись до бессовестных размеров. Газеты, захлебываясь от восторга, живописали, что при мызе Рауге на тысячу двести шведов напала 100-тысячная армия русских и потерпела сокрушительное поражение, оставив на поле боя шесть тысяч трупов. Европа смеялась над «русским медведем».

Призвав к себе Корсакова, Шереметев подсунул к нему лист газеты и спросил подчеркнуто серьезно:

— Полковник Корсаков, как вы умудрились, ведя в бой три тысячи, потерять шесть тысяч солдат? А?

Корсаков вскинул в удивлении брови:

— Я что-то не соображу, Борис Петрович.

— Вот, читай в газете. Вот, вот тут.

— Но я не знаю этого языка.

— Я тебе переведу.

После перевода Корсаков засмеялся, а потом выругался:

— Вот суки. А?

— Это, брат, нам Нарва отрыгивается. А тут еще и саксонцев раздолбал мальчик. Где нам уж!

— Надо задать хорошую трепку Шлиппенбаху.

— Надо, брат, надо. А пока он за трепку тебе получил звание генерала.

Царь еще с октября начал понукать Шереметева «итить вдаль». Борис Петрович не спешил, резонно полагая, что и под Нарвой оконфузились из-за спешки. Он готовился к походу обстоятельно, велев не только откармливать лошадей, но и хорошо обучать молодых рекрутов и ружейному и сабельному бою, при случае повторяя молодым солдатам:

— Ты стрелишь — промахнешься, значит, в тебя попадут. Ты не срубишь, тебе башку снесут. Так что овладевай, натаривайся.

Во второй половине декабря Шереметеву лазутчики донесли: «Шлиппенбах сосредоточил у мызы Эрестфер около восьми тысяч конницы и пехоты. Предполагаем — собирается атаковать Печоры».

Поскольку приближались рождественские праздники, Шлиппенбах перенес время похода. А Шереметев решил упредить нападение шведов и 23 декабря выступил из Пскова в поход «за свейский рубеж» с корпусом почти в девятнадцать тысяч человек.

Впереди шли драгунские полки, за ними пехотные, а сзади ехала артиллерия с прислугой, уже изрядно наторевшей в стрельбе. Замыкал колонну обоз с продовольствием и фуражом. Все предусмотрел Борис Петрович, ехало даже несколько саней, нагруженных сухими дровами и берестой, чтобы на ночевках не мучиться с разведением костров, над чем драгуны зубоскалили меж собой:

— И чего ж он печку с собой не взял.

Однако на первой же остановке-ночевке вполне оценили предусмотрительность воеводы, когда пришлось в темноте в глубоком снегу лазить по кустам, рубить сырняк и разжигать костер: «Соображат наш-то, соображат».

Три дня корпус двигался кучно, не растягиваясь, но потом Шереметев пустил вперед три полка драгун, дабы, подкрадясь скрытно, напали на мызу внезапно.

Шлиппенбаха его лазутчики предупредили о приближении русских 27 декабря, когда солдаты вовсю веселились по случаю праздника, пили вино, пели песни, тискали крестьянок.

— Проспали, сукины дети! — ругался генерал и тут же разослал адъютантов и денщиков по полкам приводить в чувство разгулявшихся солдат.

Двадцать восьмого утром злые с похмелья солдаты выкатывали на окраину мызы пушки и по приказу самого генерала заряжали картечью. Поэтому, когда русские драгуны утром 29 декабря бросились в атаку, их встретил убийственный огонь шестнадцати пушек, завизжала густая картечь, валились из седел первые убитые.

Драгуны были рассеяны, разбежались по кустам и лесам. Сам полковник Львов прискакал к воеводе без шапки с поцарапанной щекой:

— Борис Петрович, пушки… Давай пушки.

— Петро, мигом к артиллеристам! — приказал Шереметев адъютанту. — Авдей, перевяжи князя.

Донцов достал из тороки бинты, льняные охлопья, подъехал к Львову:

— Дозвольте, ваше сиятельство.

Промокнув кровь охлопьями, он присыпал рану порохом и замотал бинтом голову князя. Открыв сулейку {140}, предложил ему выпить:

— Глотните, ваше сиятельство.

Львов сделал несколько глотков, вернул сулею:

— Спасибо, казак.

— На доброе здоровье, князь.

Когда русские выкатили пушки на прямую наводку и сыпанули картечью по шведам, там случилась некоторая заминка, поскольку сразу половина прислуги была выведена из строя, кто убит, кто ранен.

Борис Петрович послал адъютанта к полку Жданова:

— Пусть обходит мызу справа. Авдей, скачи к князю Мещерскому, пусть слева окружает.

Шлиппенбах, видя, что артиллерия его захлебывается, неся потери, приказал вступить в бой коннице, пустив ее вперерез Мещерскому. Шереметев отправил во фланг им своих драгун. Началась рубка, где долго невозможно было определить, чей перевес — то швед гонится за драгуном, то драгун наседает на шведского конника. Крики, ржанье коней, звон и скрежет сабель…

Но вот справа от мызы затрещала ружейная пальба прямо у крайних хат. Это Жданов цеплялся за окраину.

Почувствовав, что его окружают, Шлиппенбах приказал отходить. Но отход конницы был воспринят русскими как отступление неприятеля. И тут Шереметев, обернувшись, приказал адъютанту:

— Скачи к Мише, пусть в палаши их.

Драгуны Михаила Борисовича ворвались на мызу на плечах бегущих шведов. Мгновенно умолкла артиллерия и пошла в бой пехота. Уже в сумерках мыза была захвачена, но солдаты до самого утра извлекали из всяких щелей — амбаров, сеновалов, погребов — спрятавшихся шведов. К рассвету 30 декабря набралось пленных сто пятьдесят человек, несколько знамен, все шестнадцать пушек. Но чему особенно радовался Шереметев, так это фуражу и провианту, заготовленному впрок шведами.

— Ай спасибо, ай спасибачка Шлиппенбаху, позаботился о нас, — шутил Борис Петрович. — Не послать ли ему благодарственное письмо в Дерпт?

На обратном пути в Псков на одной из дневок Шереметев сел за донесение государю: «С Божьей помощью, государь, мы шведов изрядно побили под Эрестфером, получив над Шлиппенбахом викторию, и, думаю, от этого поражения они долго не образумятся, не оправятся. Сам генерал Шлиппенбах бежал в Дерптскую крепость с остатками корпуса, оставив нам добрые трофеи — пушки и много провианта и фуража. Три тыщи полегло шведов, наших в три раза менее. Подробности тебе поведает Мишка, с которым шлю твоей милости сие письмо. А я, твой раб Бориска Шереметев, поздравляю тебя, милостивца нашего, с первой победой».

Одновременно к Карлу XII скакал из Дерпта от генерала Шлиппенбаха гонец с донесением, где мельком говорилось о некоторой неудаче при Эрестфере, но зато обстоятельно о бегстве врага в «свое логово Псков».

— Я спокоен за Шлиппенбаха, — сказал король. — С русскими даже неинтересно сражаться, при первом выстреле они разбегаются как зайцы.


— Наконец-то мы можем бить шведов! — вскричал царь, прочтя донесение Шереметева.

Потом долго расспрашивал участника боя Михаила Борисовича о подробностях, тут же произвел его в полковники. Приказал оповестить всю Москву о «славной виктории», палить из пушек, пускать фейерверки и за счет казны угощать народ пивом и вином, на Красной площади построить хоромы, в которых лицедеям и скоморохам представлять народу всякие художества и сцены.

А уже на следующий день в Псков поскакал Меншиков с указом государя о производстве Шереметева в фельдмаршалы и награждении героя орденом Андрея Первозванного «за великие заслуги его перед отечеством».

Прикрепив к кафтану фельдмаршала орден, Меншиков, надевая на него кавалерскую голубую ленту, заметил:

— Гордись, Борис Петрович, ты у нас третий кавалер.

— А кто первые?

— Первый — Головин, второй — гетман Мазепа Иван Степанович.

— Ну, свату, ясно, заслужил. А гетману за что?

— Ну как? Он Украину держит в узде, как на угольях сидит. Государь сказал, мол, порадовать надо.

Порадованы были и все офицеры, получившие повышение и денежные награды, солдатам досталось по одному рублю из только что отчеканенной монеты. Адъютант Савелов получил чин полковника, как-никак теперь при генерал-фельдмаршале должен обретаться.

В честь фельдмаршала и кавалера меншиковский эскорт палил из ружей вверх, а после этого было устроено застолье, на которое сошлись почти все полковники. Пили за здоровье государя, фельдмаршала, за его кавалерию. Напившись, пели, плясали. Меншиков, подпив, рассказывал о конфузии шведов на море:

— Карл послал шесть фрегатов {141} с повелением сжечь Архангельск и верфи тамошние {142}. Боясь напороться на камни, шведский адмирал поймал двух рыбаков местных и заставил провести их к Новодвинской крепости. Однако те посадили флагмана на камни, а наши с берега открыли по шведам огонь. Те бежали на лодках к другим кораблям. Нашим достались фрегат и яхта {143}. Так что и на море помаленьку начинаем.

— А как рыбаки? Ну те, что завели их на камни?

— Одному удалось бежать, но Прозоровский засадил его в тюрьму.

— В тюрьму? Героя-то. За что?

— А спроси. Говорит, мол, нарушил запрет — вышел в море. Ну, Петр Алексеевич велел не только выпустить рыбака, но и до скончания живота освободил его от тягла.

— Повезло мужику.

Пир окончился далеко за полночь, перегрузившиеся гости стали расползаться. Князь Львов давно храпел под столом. И Шереметев велел Донцову:

— Авдей, вынь князя из-под стола, отнеси на ложе.

— Слушаюсь, Борис Петрович!

— Да укрой потеплее, вишь, скрючился как цуцик.

Донцов вытащил «цуцика» из-под стола, взял на руки, как ребенка, понес в другую горницу.

— Где такого богатыря взял? — спросил Шереметева Меншиков.

— Под Нарвой нашел. И то как сказать: не то я его, а скорее он меня. Почти со дна выволок. С того времени при мне и состоит.

Шереметев, выпивший немного, был почти трезв, сам проводил Меншикова в отведенную ему горницу. И когда тот, раздевшись, сложил аккуратно одежду на лавку и залез под одеяло, фельдмаршал спросил его:

— А скажи, Александр Данилович, нельзя ли мне пушек подкинуть? Али все еще туго с имя?

— С пушками нынче легче будет, Борис Петрович. Виниус на Урале старается {144}, за год триста штук отлил.

— Ай молодец Андрей Андреевич!

— Да уж, государь на него не нарадуется.

— А что государь мне-то ныне велел делать? Наступательно действовать или оборонительно?

— Тебе надо, Борис Петрович, Ливонию оголаживать и опустошать. Чтоб королю, если воротится, негде было бы голову приклонить.

— Да уж, моих казаков опустошать учить не надо. Это они умеют.

— Вот-вот, распускай их в загоны партиями. Пусть полонятся, да и драгунам не возбраняй.

— Драгунам шибко воли нельзя давать, живо оказачатся, Александр Данилович. А начни сверх меры зажимать, дезертируют. С имя одним кнутом не обойдесся, где и пряник нужен. Что там про короля Карла слышно? Не собирается сюда? Пленные что-то говорили, что должон, мол, быть. Обещался.

— Да нет вроде. Пока за Августом охотится. Он ненавидит его, пока, грит, его не прикончу, не пойду на Русь. Ну нам-то то и надо. Хотя влетает нам этот союзничек в копеечку. Как государя увидит, так: дай, дай, дай. Другого слова не знает. И добро б хошь на армию просил, а то все на баб транжирит.

— Так не давали б…

— Так я уж говорил Петру Алексеевичу: на кой нам такой союзник. Так он, мол, на безрыбье и рак рыба. Нельзя, грит, нам против шведа одним оставаться. Да, Борис Петрович, чтоб знал ты: от тридцатого декабря государь указал, чтоб отныне не называл себя никто уменьшительными именами. У тебя есть грех такой себя в письмах Бориской-рабом величать.

— Так это ж от веку так велось, Александр Данилович.

— А отныне чтоб не писал так. Рассердится государь. И чтоб на колени перед ним не падали. Я, грит, не Бог.

— Я знаю, это он давно не любил.

— И чтоб зимой шапок перед дворцом не сымали, голов, грит, чтоб не студили.

— Золотое сердце у государя, до всего-то сам доходит.

Поговорили еще о том о сем, наконец Шереметев сказал:

— Ну, покойной ночи тебе, Александр Данилович. Спасибо тебе еще раз, что добрые вести нам привез.

— Покойной ночи, Борис Петрович. Шумни там моего адъютанта {145}, куда он запропастился.

— Которого?

— Крюкова.

Шереметев вышел, прикрыл тихо дверь. Огладил на груди голубую ленту кавалерии, покосился с удовлетворением на сиявший слева орден Андрея Первозванного. Перекрестился:

— Дай Бог здоровья государю-милостивцу.

Глава пятая ЛЕТНЯЯ КАМПАНИЯ

Летом 1702 года царь в сопровождении Преображенского и Семеновского полков, а также с двенадцатилетним наследником Алексеем отбыл в Архангельск, приказав фельдмаршалу Шереметеву «итить вдаль».

Борис Петрович не знал, зачем государь отправился в столь дальний путь, но догадывался, вспоминая его январское письмо. В нем Петр проговаривался: «намерение есть по льду Орешек доставать». И просил фельдмаршала разузнать точно, когда Нева замерзает и когда ото льда освобождается.

«Не иначе государь оттель на Неву явится, под Нотебург», — думал Шереметев, по-прежнему неспешно сбираясь в поход. На то же намекала и последняя строчка в письме: «Все сие приготовление зело, зело хранить тайно, как возможно, чтоб никто не дознался».

Восемнадцатитысячная армия Шереметева выступила из Пскова 12 июля. Поданным разведки, фельдмаршал знал, что Шлиппенбах едва наскреб семь тысяч.

Князь Львов возглавил авангард и уже 18 июля у мызы Гуммельсгоф столкнулся с противником. Завязался бой. Шведы начали теснить авангард и даже отбили пять пушек у русских. Львов немедленно отправил к Шереметеву адъютанта, прося поддержки. Фельдмаршал пустил вперед пехоту, и она переломила ход боя хорошим метким ружейным огнем, а затем и штыковой атакой. Шведская конница повернула назад и, скача через собственную пехоту, расстроила ее ряды, многих потоптав. Брошенная конницей пехота кинулась врассыпную, но была почти полностью уничтожена ружейной стрельбой и штыками.

Генерал Шлиппенбах бежал в Пярну, куда с великим трудом собрал от своего корпуса около трех тысяч солдат, деморализованных случившимся. Остальные остались на поле боя.

Лифляндия полностью подпала под власть Шереметева, и он отправлял отряды в разные концы разорять и сжигать все, превращая край в пустыню. Особенно старались нерегулярные части — казаки, башкиры и калмыки.

Выполняя приказ государя — оголаживать край, Борис Петрович здесь настолько перестарался, что очень скоро сам почувствовал недостаток продовольствия и кормов не только среди тысяч пленных, но и в самой армии. Хозяйство Ливонии было подорвано, и она уже не могла кормить даже победителей.

Все тюрьмы, амбары, сараи были забиты тысячными толпами пленных жителей, а их же надо было как-то кормить.

Узнав о разгроме Шлиппенбаха, царь писал фельдмаршалу: «Зело благодарны мы вашими трудами».

Оставалось взять еще две крепости. Одну из них — у мызы Менза и вторую — на озере Пойн, так называемый город Мариенбург.

Комендант первой, подполковник, на предложение авангарда сдать крепость ответил отказом. Но, увидев, как к крепости приблизились основные силы и стали разворачивать пушки, приказал бить в барабан и сам, высунувшись в бойницу, замахал белой шляпой.

— Не стрелять! — приказал Шереметев и милостиво отпустил гарнизон, предварительно обезоружив. Коменданта же похвалил: — Молодец подполковник, что не дал пролиться напрасной крови.

— Я счел сопротивление бессмысленным, — отвечал подполковник, краснея.

— Правильно счел. Зато всем вам живота дарую. Но запомните, вдругорядь попадешься с оружием — повешу.

В середине августа победоносная армия фельдмаршала подошла к озеру Пойн, там, более чем в ста саженях от берега, высились каменные стены Мариенбургской крепости. Мост был разрушен, крепость казалась неприступной.

— М-да… — произнес адъютант Савелов, — сюда надо зимой приходить, когда озеро замерзнет.

— Ничего. Попробуем летом одолеть, — отвечал Шереметев и приказал ставить по берегу пушки. — Ну-ка, ребята, сыграйте им хорошую музыку.

Пушки начали палить, окутываясь дымом. Крепость отстреливалась, но более для порядка, чем для вреда. Вечером, когда пальба стихла, у фельдмаршала в шатре собрались полковники, решали, как быть. Некоторые предлагали продолжать обстрел, мол, рано или поздно крепость выбросит белый флаг, другие склонялись к тому, что надо оставить до зимы, когда замерзнет озеро. Спорили, спорили, так ни до чего не договорились, разошлись в темноте.

Авдей стал стелить фельдмаршалу постель и, когда тот улегся, сказал:

— Борис Петрович, а что, если сколотить плоты и на них подойти к крепости?

— А дальше?

— А дальше лестницы — и на штурм.

Шереметев помолчал и, когда Донцов погасил свечи и тоже улегся, сказал:

— А ты знаешь, Авдей, надо попробовать.

— Конечно, Борис Петрович! — обрадовался Донцов. — Надо токо с берега прикрыть плоты ружейным боем, не давать никому со стены высовываться.

Утром Шереметев созвал полковников.

— Вы тут вечер прогомонили, ни до чего не домолвились. А мы вот с Авдеем ночь не спали и придумали. Немедленно отряжайте рубщиков валить лес. Будем строить плоты.

— Тут есть много бревен и от бывшего моста, — сказал Савелов.

— Пусть собирают, сплачивают и вяжут.

В три дня было навалено и стаскано к берегу довольно леса, вязали по четыре, пять бревен, тесали весла прямо из сырника, приспосабливали их на плоты, выстругивали тонкие шесты.

Дабы не привлекать внимания осажденных, плоты сталкивали в воду ночью. Перед тем как начать штурм, Шереметев послал на лодке барабанщика к крепости с предложением сдаться. Комендант отказался. И тогда, расставив по берегу лучших стрелков с ружьями и с двумя-тремя помощниками для скорой зарядки ружей, фельдмаршал дал команду плотам отчаливать. На них отправляли штурмовые группы с лестницами, баграми. Солдаты были вооружены палашами, кинжалами и пистолетами, некоторые отправлялись с ружьями, снаряженными багинетами {146}.

Однако, когда плоты приблизились к крепости и начали приставать к ней, со стены были выброшены сразу три белых флага и забил барабан к сдаче.

— Сразу бы так, дураки! — проворчал Шереметев, хотя и был доволен столь легкой победой.

Было приказано выйти из крепости не только гарнизону, который оказался не столь велик, но и всем жителям, поскольку предстояло взорвать цитадель.

— Жалко, — сказал Мещерский. — Экая красота!

— Взрываем, князь Иван, чтобы второй раз не брать, — отвечал Борис Петрович. — Чтоб если воротится Карл XII, ему негде б было и переночевать.

— Да понимаю я, для чего мы их уничтожаем, Борис Петрович, но все равно жалко, ведь труд человеческий.

Для вывода гарнизона и жителей устроили наплавной мост из плотов, некоторые переплывали на лодках, сохранившихся в немалом количестве в городе. Каждый тащил все, что мог: мешки, узлы, корзины, подушки, шубы. Солдат тут же на берегу разоружали, сбивали в отдельные команды. Шум, крик, плач стояли окрест.

Казаки бесцеремонно отбирали у горожан вещи, понравившиеся им, припугивая несчастных: «Тебе все равно не понадобится».

К шатру Шереметева явился взволнованный старик священник.

— Ваше высокопревосходительство, ваше высокопревосходительство, я мариенбургский пастор Глюк, проявите милость и благородство, ради Христа.

— Что стряслось? — нахмурился Шереметев.

— Мою воспитанницу… Она только что из-под венца… Ее казак схватил… проявите великодушие…

— Авдей! — повернулся Шереметев к денщику. — Ступай разберись, помоги святому отцу.

Донцов отправился за пастором, тот, торопясь, продолжал лепетать:

— Она мастерица, она все умеет… Варить… Стирать… Вязать. Пожалуйста, заберите ее от казака к его превосходительству поварихой, прачкой, служанкой.

— Не суетись, отче, — успокаивал Донцов. — Раз девка умелая, заберем.

Девушка сидела на телеге на каком-то тряпье и плакала. Плакала беззвучно, крупные слезы горошинами катились по щекам.

— Вот, вот она, — указал пастор Донцову.

При виде чернобровой красавицы что-то теплое шевельнулось в зачерствевшем сердце Авдея, он взял ее за подбородок, заглянул в черные глаза, спросил ласково:

— О чем плачешь, красавица?

— А ну, не лапай чужое! — явился словно из-под земли казак. — То моя добыча.

Он был ростом едва ли по плечо Донцову. Авдей обернулся к нему:

— Ты что, ее с бою брал?

— Как бы ни брал, она моя. Я ее первый узрел.

— Вперед тебя ее узрел фельдмаршал, дура.

— То не по праву, то не по праву! — закричал казак. — Братцы, это же грабеж, — пытался он привлечь внимание своих товарищей.

— Чего вережжишь? Ты ее на дуване [8] получил? А?

— Какой дуван? Какой дуван? Я ее первый полонил.

От соседнего воза кто-то посоветовал:

— Отчепись, Федьша, от греха. Аль в петлю захотел?

— Вот именно, — сказал Донцов, беря девушку за руку. — Идем, красавица.

— Ее Мартой звать {147}, — подсказал пастор.

Девушка слезла с телеги, покорно пошла за Донцовым. Пастор шел рядом, что-то быстро говоря ей по-шведски. Перед Донцовым оправдывался:

— Она плохо понимает по-русски.

— Выучится. Русский — не турский, мигом натореет. Верно, Марта?

— Вьерна, — наконец улыбнувшись, старательно повторила девушка.

— Во, видал, а ты говоришь — не понимает.

Так в обслуге фельдмаршала Шереметева появилась молодая прачка Марта.

Шереметев прямо от Мариенбурга писал царю письмо: «Чиню тебе известие, что Всесильный Бог и Святая Богоматерь желание твое исполнили: больше того, неприятельской земли разорять нечего, все разорили и запустошили без остатку, и от Риги возвратились загонные люди {148} в 25 верстах и до самой польской границы, и только осталось целого места Пернов и Колывань. Пошлю в разные стороны калмыков и казаков для конфузии неприятеля. Прибыло мне печали: где мне деть взятый полон? Тюрьмы полны, пленные сердятся, чтобы какие хитрости не учинили: пороху в погребах бы не зажгли? Так же от тесноты не почали бы мереть? И денег на корм много исходит, а провожатых до Москвы одного полку мало. Вели мне об них указ учинить… Августа 31 числа пойду к Пскову, быть тут стало невозможно, вконец изнужились крайне, обесхлебели, обезлошадели и отяготились полоном и скотом, и пушки везти стало не на чем: новых подвод взять стало неоткуда, а в Пскове нет».

А семнадцатилетняя прачка Марта, целыми днями трудясь неустанно то у корыта, то у огня, то с иглой и починкой, ночью плакала тихонько и, если это замечал пастор, жалилась ему:

— Где же он? Где мой суженый?

— Успокойся, милая. Вишь, что творится. Найдется твой капрал, куда ему деться?

— Не, мог майор кого другого послать. Почему именно Вольфганга, и прямо от венца?

— Ну, для такого дела нужен был самый надежный, самый смелый. Даст Бог, найдется твой супруг. Не плачь, дитя… — утешал пастор.

Сам Глюк мало верил в чудо, но искренне жалел Марту и переживал за нее. Надо ж было такому случиться, только обвенчались молодые, только вышли из костела. И тут же, прямо от крыльца вызвали капрала к коменданту, и тот, вручив ему пакет, отправил к генералу Шлиппенбаху, прося помощи.

— От вас, капрал, зависит спасение города.

Кто мог знать, что сам Шлиппенбах нуждался в спасении? Зализывал собственные раны в Пярну. До Мариенбурга ли ему было! И капрал Вольфганг — муж Марты — исчез в этом водовороте, словно камень, упавший в морскую пучину.

Только в Пскове были посчитаны мариенбургские трофеи: более тысячи пленных, в том числе 68 офицеров, 51 пушка, 26 знамен.

Прачка Марта в счет не вошла. А зря. Через год с небольшим станет ясно, что это был главный трофей фельдмаршала Бориса Шереметева.

Глава шестая НА ОЧЕРЕДИ НОТЕБУРГ

Меншиков появился в Пскове неожиданно. Оставив во дворе свою многочисленную свиту, гремя крепкими каблуками на лестнице и досках соснового пола, ворвался в кабинет фельдмаршала.

— Борис Петрович, дорогой, поздравляю тебя с очередной викторией. Петр Алексеевич в восторге от твоих побед.

— Спасибо, Александр Данилович, — поднялся Шереметев навстречу нежданному гостю. — Каким ветром?

Они обнялись.

— Попутным, Борис Петрович, попутным, — молвил Меншиков, опустился на лавку, отталкивая саблю, словно мешавшую удобно сидеть. Выразительно мотнул головой фельдмаршалу, и тот понял: надо выпроводить из кабинета лишних.

— Князь, — обратился Шереметев к Мещерскому, — договорим опосля.

— Хорошо, — пожал тот плечами, поднимаясь с лавки. И, щелкнув каблуками, вышел.

— Петро, не вели никому быть ко мне.

— Слушаюсь! — отвечал адъютант и тоже свел каблуки, повернулся и вышел.

Когда они остались одни, Меншиков заговорил:

— Раньше времени государь не велел об этом говорить. — И, вынув из-за обшлага бумагу, бросил на стол фельдмаршалу. — Это от него.

— Догадываюсь, — усмехнулся Шереметев.

— О чем?

— О том, что грядет. Нотебург. Верно?

— Верно, — засмеялся Меншиков. — Как догадался?

— Да государь еще в январе писал мне об этом. Сейчас Лифляндия повержена. Отсюда вывод: на очереди Ингрия.

— Ох, хитер ты, Борис Петрович, — улыбаясь, погрозил Меншиков пальцем. — Хитер.

— Ничего хитрого, Александр Данилович, я, чай, главнокомандующий, фельдмаршал все ж.

— Ладно. Читай.

Борис Петрович развернул записку царя, в которой была короткая просьба прибыть на совет в Старую Ладогу.

— Торопится государь, — полувопросительно сказал Шереметев, откладывая на стол записку.

— Еще как. До Архангельска от Москвы месяц добирались. А оттуда до Повенца шли без дороги, прорубаясь через чащу две недели, еще и две яхты на себе волокли. А это сто двадцать верст, у самого Петра Алексеевича мозоли от топора во какие.

— Да уж труженик он не чета нам, — вздохнул Шереметев. — И откель силы берутся. Так когда выезжать?

— Да хоть сейчас. Армии вели следовать к Старой Ладоге. Зачем — не говори, пусть исполняют. А мы с тобой вперед побежим, государь ждет.

— Надо полон на Москву к Стрешневу отправить, перемрут ведь тут.

— Отправляй.

— Придется полк Рожнова отрядить.

— Отряжай, Борис Петрович. Да вели обед приготовить, я голоден. Всю дорогу всухомятку, горяченького хочется.

Обедали вдвоем же, дабы в подпитии не проболтаться при посторонних. Подавала на стол румяная, черноволосая девушка с ямочками на щеках. Поставила чашки с пахучим жарким, сковороду с жареной рыбой. Молвила ласково:

— Кушать хорошо, здоровия быть надо.

— Откуда у тебя сия жемчужина, Борис Петрович? — спросил, прищурясь озорно, Меншиков.

— Из пленных, Александр Данилович.

— Ах ты, старый охальник! Окочуриться хошь в постели?

— Брось ты, Данилыч, — смутился Шереметев. — Она дите еще.

— Дите в самом соку, все кругом как орех, так и просится на грех. Ха-ха-ха!

Выпили чарку под жаркое за здоровье государя. Вторую — под рыбу — за грядущие успехи на ратном поле. Потом принялись за пироги с капустой.

— Послушай, Борис Петрович… — заговорил Меншиков после третьей чарки, но уже серьезно. — Только это между нами. Ладно? Ни-ни.

— О чем говоришь, Данилыч? Ясно.

— Я, понимаешь, недавно поцапался с Монсихой {149}, ну, с которой государь. Знаешь?

— Знаю.

— Она, сучка, теперь злая, наверно, ему в уши дует черт знает что про меня. Надо бы отворотить его от нее. А?

— Так ты хочешь Марту? — догадался Шереметев, с чем подъезжает фаворит.

— Какую Марту?

— Ну вот эту «жемчужину», как ты сказал.

— Ах, ее Мартой зовут? Да, да, ее. Отдай ее мне, Борис Петрович, а уж я улучу момент, когда государю показать. Что ж ягодке-то зазря пропадать.

— Ну что ж, если для государя, не смею спорить, Александр Данилович. Бери.

— Вот и отлично, — обрадовался Меншиков и стал наполнять чарки. — Вот и обмоем наш сговор. Только, пожалуйста, Петрович, держи пока все при себе это.

— Ну, сказано же, Данилыч.

Утром Меншиков призвал к себе адъютанта Крюкова.

— Послушай, братец, ты завтра вместе с полком Рожнова отправишься в Москву. Повезешь девицу. Чтоб ни един волос с ее головы не пал. Слышишь?

— Все ясно, Александр Данилович. Сполню, как велишь.

— Отвезешь ее к Анисьи Толстой. Скажешь, я послал. Пусть они вместе с Дарьей Михайловной {150} учат нашему языку и политесу всякому.

— А как везть? Верхи?

— Дурак. Выбери там из трофеев добрую коляску крытую да дорогой присматривай. Что случится, головой ответишь. Сам можешь и вершним ехать.


Военный совет в Старой Ладоге царь предварил такими словами:

— Господа генералы и полковники, ныне время приспело ворочать наши земли Ижорские, принадлежавшие еще нашим славным предкам, тому же святому князю Александру Невскому {151}, прозвище которого говорит об этом. Ворочать как можно быстрее, часу не откладывая, пока Карл XII завяз в Польше. Ныне в Варшаве прилагает все усилия к задержанию его князь Григорий Долгорукий, именно он сообщает, что союзник наш, король Август, вельми ненадежен стал, особливо после конфузии под Калишем {152}.

— Да, по конфузиям он в Европе ныне всех обскакал, — заметил с места Меншиков.

— Бог с ним, пусть обскакивает, лишь бы короля возле себя держал. А то вон из-за того же бежал от Августа дипломат Паткуль, он боялся, что как только Август замирится с Карлом ХИ, так тут же выдаст его головой, а это для Паткуля смерть. Я принял его к нам на службу ума его ради и опыта, так что отныне он будет нам служить. Но все это худой знак, поэтому с Ингрией спешить надо. Наперво будем брать Нотебург, то бишь нашенский Орешек. Поскольку он на острове, думал по льду на него идти. Ан нет. Спешить надо. Еще неведомо, где Карл зимой окажется. Скорей, скорей надо в Ингрии твердой ногой встать. Вот худо, что ты, Петр Матвеевич, здесь повоевал много сел. — Царь укоризненно покосился на Апраксина.

— Я хотел как лучше, государь, чтоб у неприятеля пристанища не было.

— Сие велено было фельдмаршалу в Лифляндии творить, он славно и погостил там. А здесь наши земли, здесь завтра нам же пристанища понадобятся, а ты деревни жег. Нехорошо, Петр Матвеевич, не по-хозяйски.

— Надо было предупредить, государь.

— А своя голова для чего? В общем так, господа генералы, тут мы на своей земле, потому прошу помнить об этом. Без нужды ничего не рушить, не жечь. Тем более не обижать население. И никаких грабежей. Борис Петрович, предупреди своих казаков.

— Я их отпустил, государь. Свой полон на Дон погнали, ясырь {153} повезли по домам, хотели и пушки с собой везти, кое-как отговорил. Наша добыча, говорят, и все тут.

— Может, и верно, что отпустил эту вольницу. Значит, к Нотебургу придут регулярные.

— Да, государь, почти одни регулярные.

— Инженер Корчмин был в Нотебурге не так давно, осмотрел крепость, видел, что надо было. Василий Дмитриевич, посвяти совет в то, что узнать изволил.

— Крепость сия невелика, — встав с лавки, заговорил Корчмин. — На первый взгляд кажется неприступной. Стены каменные, высотой в четыре сажени, толщиной в две. Потому, кажется мне, чтоб как-то пробить их, желательно бить в одно какое-то место, лучше всего с юго-запада. Гарнизон невелик, четыреста пятьдесят человек, сто сорок две пушки. Чтобы пресечь возможность сикурса крепости, в первую очередь надо взять укрепление на той стороне.

— А откуда может быть сикурс? — спросил царь.

— От генерала Кронхиорта.

— Кронхиорта изрядно Петр Матвеевич потрепал. До сикурса ли ему?

— В такой крепости, как Нотебург, и полета человек полка будут стоить.

— Что ж, ты, пожалуй, прав, Василий Дмитриевич. Эти укрепления на той стороне я беру на себя. Думаю, там без пушек обойдемся. Яков Велимович?

— Я слушаю, государь, — встал Брюс.

— Ты, как артиллерийский генерал, отвечаешь за пушки. Ставишь их на сей стороне одна к одной. Сколько их у тебя?

— Помимо полковых трехфунтовых, государь, 19 пушек восемнадцатифунтовых, 12 двенадцатифунтовых и 12 мортир.

— Вот, и отлично. Будешь бить, как и советует Корчмин, по юго-западному фасу. Стрелять, я полагаю, придется не один день, так что озаботься добрым запасом пороха и ядер.

— Я думаю, недельного достанет.

— Нет, нет. Имей двух-, а лепш трехнедельный запас. А подвезешь месячный, бранить не стану.

Брюс, усмехнувшись, покачал головой.

— Чего ты? — спросил царь.

— Так ведь, Петр Алексеевич, месячного огня ни одно орудие не выдержит.

— Значит, имей и пушек запас. Князь Михаил?

В свою очередь поднялся Михаил Михайлович Голицын.

— Тебе надлежит, князь, озаботиться штурмовыми лестницами. Слыхал, какие стены? Вот и рассчитывай, чтобы длины не менее четырех сажен были. Общее командование я возлагаю на фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева. Извольте, господа, его приказы исполнять неукоснительно и без пререканий. Кто ослушается во время боя, пойдет под суд. А приговор кригсрехта {154} сами знаете какой.

— Об этом можно б было и не говорить, — с ноткой обиды молвил князь Голицын.

— Напомнить не помешает, князь Михайла.

К Нотебургу царь стянул пятнадцать полков. Конечно, это не могло быть секретом для шведов, однако на виду крепости до времени никто не появлялся.

В ночь с 26 на 27 сентября 1702 года были выкачены на берег пушки и явились гвардейские полки, начавшие перестрелку с крепостью, не приносившую никакого вреда ни той, ни другой стороне, зато послужившую отличным прикрытием прокладки трехверстной просеки от Ладожского озера к Неве, невидимой из крепости. Царь сам с топором в руках был на просеке и трудился на рубке, подавая пример рядовым семеновцам. Трехверстная просека была пробита за сутки, и по ней в Неву из озера перетащили пятьдесят лодок.

Появление русской флотилии у крепости повергло шведов в изумление: откуда они явились? Ведь все течение Невы находилось в руках шведов. На следующий день Петр, взяв тысячу гвардейцев, переплыл с ними на другую сторону, атаковал береговое укрепление и захватил его, лишив крепость связи с берегом, откуда комендантом ожидалась помощь. Здесь закрепилось три русских полка.

Обложив таким образом Нотебург, фельдмаршал послал на лодке к крепости трубача с предложением коменданту сдать крепость, поскольку ему теперь ждать помощи было неоткуда. Трубач воротился с отказом.

— Что он сказал? — спросил Шереметев.

— Он посмеялся и сказал: зубы сломаете.

— Ну что ж, раз ему так весело, дадим ему музыку. Капитан Михайлов, извольте открыть огонь.

— Есть, господин фельдмаршал! — четко отсалютовал капитан Михайлов, он же царь.

И рявкнули пушки, берег заволокло дымом, от стен крепости брызнули крошки камней, дождем падая в реку. Пальба шла весь день и ночью. Пушкари, чтоб не оглохнуть, закладывали в уши очески, работали посменно. После трехсуточной беспрерывной пальбы в крепости послышался барабанный бой, который едва был услышан.

— Ага, — сказал капитан Михайлов, — кажись, с пардоном решились.

На лодке прибыл барабанщик с письмом от госпожи комендантши.

— Пакет для господина фельдмаршала, — сказал он.

— Давай сюда, — сказал высокий артиллерист-капитан, столь прокопченный, что светились на лице только зубы и белки глаз.

Он разорвал пакет, пробежал глазами, засмеялся и сообщил пушкарям, окружавшим его:

— От великого шума и беспокойства жены господ офицеров просят господина фельдмаршала выпустить их из крепости. А? Каково? — Повернулся к барабанщику: — Передай от имени фельдмаршала, что он с удовольствием предоставит дамам выход из крепости, но только совместно с их любезными супружниками. Ступай.

Барабанщик отплыл, и едва он исчез в крепости, как бомбардировка возобновилась.

Десять дней без передышки грохотали пушки, изрядно измолотив юго-западный фас крепости. Наконец Брюс не выдержал, подбежал к Петру:

— Господин капитан, орудия раскалились до опасного состояния, дайте остыть им.

— Хорошо, Яков Велимович, — согласился Петр. — Они свое дело изрядно исправили. Пусть остывают. Алексашка!

— Я здесь, капитан! — подскочил Меншиков, закопченный не менее царя.

— Тащи мыло, утирку и пошли кого-нибудь за Голицыным.

Петр, взяв мыло и полотенце, прошел к воде и стал умываться вместе с Меншиковым, присев у самой кромки.

С крепостной стены щелкнул выстрел; и пуля жмякнулась рядом в воду, обрызгав их.

— Ты гля, еще и огрызаются, — сказал Меншиков.

— Мазилы, — хмыкнул Петр, вытирая отмытое от копоти лицо. — Впрочем, далековато, пожалуй, и я бы не попал.

Петр и Меншиков наворачивали из одного горшка гречневую кашу, когда явился Голицын.

— Садись с нами, князь, бери ложку.

— Спасибо, государь, я только что поел.

— Тогда так, князь Михайла, готовься к штурму. Поведешь семеновцев. Лестницы готовы?

— Готовы, ваше величество.

— Ночью я дам сигнал из трех мортир {155}. По этому сигналу отчалишь на лодках, на самолете [9]. А днем на берег чтоб не высовывались. Сейчас через зрительную трубу присмотри место, где начнешь, чтоб ночью не плутать.

— Мне тоже позволь, мин херц, — попросился Меншиков.

— Тебе? — взглянул на него Петр и, помолчав, сказал: — Поведешь преображенцев, поддержишь князя Голицына. Берите на штурм только охотников, кто сам вызовется.

К двум часам ночи семеновцы были готовы, сидели уже в лодках и на самолете. В это время вспыхнул в крепости пожар, озаривший низко плывшие облака.

— Ну, это нам на руку, — заметил Петр.

В четвертом часу одна за другой выстрелили мортиры и лодки с самолетом отчалили, вперерез быстрого течения направляясь к крепости.

Высадившись у стен крепости, семеновцы, предводительствуемые князем Голицыным, устремились к проломам, начали приставлять лестницы и лезть вверх. Навстречу им загремели выстрелы.

Комендант воспринял затишье как подготовку к штурму и принял свои меры, усилив охрану именно в проломах.

Первый приступ оказался неудачным, к тому же многие лестницы оказались короткими. Русские откатились, и несколько человек было бросились к лодкам.

— Назад! — властно закричал Голицын и обернулся к адъютанту: — Зубарев, быстро все лодки оттолкни от берега, чтоб никто и мысли не держал об отступлении.

Адъютант кинулся исполнять приказ князя.

Когда начало светать, с берега хорошо стало видно происходящее у стен крепости. Петр наблюдал в зрительную трубу штурм, скрипел зубами:

— А-а, дьявол, еще надо огня дать им. Еще. Пушки остыли уж. — Обернулся с перекошенным лицом к адъютанту: — Живо в лодку. Скажи князю, пусть отходит. Он же там половину семеновцев положит.

Голицын, выслушав посланца, крикнул ему:

— Скажи государю, что я теперь принадлежу не Петру, но Богу.

Выслушав ответ князя, царь пробормотал:

— Под суд, сукин сын, хочет. Под суд. — И, обернувшись к Меншикову, приказал: — Александр, веди преображенцев. Да живей!

Весь день штурмующие то накатывались, то откатывались, оставляя убитых и раненых. Но изнемогали и осажденные. Когда спустились сумерки, в крепости едва не вспыхнуло восстание.

— Сдавай крепость! — кричали озверевшие солдаты Шлиппенбаху. — Не то мы тебя подымем на штыки.

И генерал Шлиппенбах приказал бить в барабаны, прося пощады.

Заслыша барабанную дробь, Петр сам схватил драгунский барабан и ударил в ответ. Мгновенно стихла стрельба с обеих сторон.

Голицын и Меншиков поднялись на стену. Их встретил сам комендант с переводчиком.

— Мы готовы прекратить сопротивление, — сказал Шлиппенбах, — если нам будут гарантированы жизнь и выход из крепости.

— Вы будете отпущены с миром, генерал, — сказал Голицын, — но без оружия, разумеется. Вы дрались храбро, потому вам оставляется одно знамя, а каждый солдат выходит из крепости с пулей во рту. Это то, что мы можем позволить вам вынести из оружия.

— Но нам нужен день-два, чтобы перевязать раненых.

— Вы их получите, генерал, кроме того, вам будут предоставлены лодки для ухода.

— Ключ! — неожиданно сказал Меншиков и, видя удивление на лице коменданта, пояснил: — Извольте сдать ключ от города. И шпагу.

Принесли огромный, чуть тронутый ржавчиной ключ, которым, наверно, никогда не пользовались, держа его скорее как символ.

Меншиков принял ключ и шпагу коменданта.

— А теперь готовьтесь к выходу, господин генерал.

Через три дня с развернутым знаменем, с музыкой шведы вышли из крепости, неся раненых. Сели в лодки и поплыли вниз. Солдаты не могли разговаривать, ибо у каждого во рту было по пуле. У жен офицеров рты были свободные, и супруга коменданта, увидев на берегу свежие виселицы, спросила мужа:

— Густав, ты видишь? Для кого это?

— Это русские приготовили для своих, — отвечал Шлиппенбах.

— Как «для своих»? — удивилась женщина.

— После боя они казнят трусов, кто бежал из сечи.

— Господи! — закрестилась испуганно комендантша.

А на берегу полковой палач, называемый профосом, готовил осужденных к экзекуции, велев им раздеваться до белья.

Те снимали зеленые кафтаны, такие же как у профоса, с одним лишь отличием: у палача правый рукав кафтана был черный.

И уж далеко отплыли шведы, когда до них донеслась густая и зловещая дробь барабана, что говорило о начале казни. Комендантша не оглядывалась, хотя виселиц уже не было видно. Она мелко крестилась и что-то шептала высохшими, потрескавшимися губами. Шлиппенбах был хмур и насуплен.

В тот же день фельдмаршал Борис Шереметев в окружении господ офицеров, в числе которых был и капитан-бомбардир Михайлов, вступил в крепость. Грянул троекратный салют из пушек и ружей в честь славной победы. Над западной башней по приказу царя был прикреплен ключ, а башня наименована Царской.

— Отныне сему граду именоваться Ключ-городом! — сказал Петр на пиру. — А именно Шлиссельбургом, поскольку он является для нас ключом к выходу в море.

В крепости были найдены исправными 139 пушек, множество гранат, ядер, ружей, 270 бочек пороху и довольно другого военного добра и съестных припасов.

Главный герой штурма князь Голицын был произведен в полковники Семеновского полка, высший чин в гвардии, ему были даны поместья.

На пиру в подпитии Петр негромко сказал ему:

— А ведь я, Миша, хотел под суд тебя.

— За что, государь?

— Вот те раз! Ты же не выполнил мой приказ.

— Какой?

— К отходу.

— Я не слышал такого, государь.

— И правильно, — засмеялся Петр. — Как говорится, победителя не судят.

Бомбардир-поручик Меншиков был назначен комендантом крепости. И ему были сказаны напутственные слова царя:

— Доверяю тебе, Александр Данилович, самый главный наш трофей. Сохрани и приумножь.

— Спасибо за честь, Петр Алексеевич! — благодарил фаворит, хотя в душе ему ох как не хотелось отставать от царя. Уж очень он угрелся возле его сердца. Но воля все же манила: «Эх, развернусь!»

Глава седьмая ДОРОЖНЫЕ СТРАСТИ

В Москве торжества по случаю побед фельдмаршала в Лифляндии и овладения Нотебургом были отмечены 4 декабря шествием войск через трое триумфальных ворот, салютом, фейерверком, веселыми представлениями и, конечно, пиром с хорошей попойкой. Все это происходило в отсутствие главного виновника этих торжеств. Он еще находился в Пскове, устраивая на зимние квартиры утомленную армию. Петр звал Шереметева в Москву: «…Ждем вас к сражению с Ивашкой Хмельницким, господин фельдмаршал, ибо без вашего сикурса терпим мы от него повальные потери».

Борис Петрович представлял, что там творится ныне в Москве, что там за «повальные потери», возможно, оттого и не спешил, поскольку не охоч был до беспробудного пьянства. Выпить чарку-другую куда ни шло. Но пить без меры и без счета ему не глянулось. А как не будешь?! Если сам царь преподносит огромный кубок и велит пить до дна, порою не считаясь с возможностями человека. И если какой-то смельчак очень уж упирается: «Не могу» — царь того добивал известной фразой: «Ну, за мое-то здоровье, братец!» А кто ж осмелится не выпить за здоровье государя? Через три «не хочу» хлобыстнешь. Конечно, и сам Петр не отставал в «сражениях с Ивашкой Хмельницким», но в отличие от многих почти не пьянел и все равно вставал чуть свет и принимался за дело. Если это было в Москве, отправлялся по приказам, если в Воронеже — то хватал топор и бежал на верфь отесывать мачту либо бимсу очередного корабля {156}.

Оставив за себя князя Мещерского, а дом и коней поручив присмотру денщиков Гаврилы Ермолаева и Степана Саморокова, отправился Шереметев в Москву уже в конце декабря. Поспел как раз к четвертому празднованию Нового года по-новому. До 1700 года на Руси новый год начинался с сентября. Петр I велел специальным указом от 19 декабря 1699 года начинать его с 1 января 1700. И летосчисление вести не от «сотворения мира», а от Рождества Иисуса Христа, как было в других странах Европы. И посему велено было указом веселиться и друг друга поздравлять с Новым годом. Вот так Петр I приобщал к культуре свой темный народ, даже веселиться силой заставлял, говоря при этом: «Бог дурака поваля кормит».

Что и говорить, поотвык от дома фельдмаршал, поотвык. Ходил по подворью, не узнавал многого:

— Здесь навроде амбар стоял. Куда делся?

— Так сгнил же он, боярин, на дрова пошел.

— Эх, хозяева… — ворчал боярин.

Пришел в мыльню париться, удивился:

— Полок-от вроде опустился.

— Верно, Борис Петрович, угадал, — осклабился Ермилка-лакей. — Еще боярыня-покойница опустить велела.

— Зачем?

— Да, парясь, осклизнулась, до пола высоко-далеко показалось. Едва кости не переломала.

— Какой же теперь пар на такой низине!.. — ворчал боярин, взбираясь на полок. — Бздани там.

Ермилка плеснул ковш воды на каменку, взвился горячий пар к потолку.

— Ну вот, — сидя на полке, возмущался Борис Петрович, — голову токо и хватает, а задница холодная. Чего скалишься, дурак? Почему водой бздаешь? Где квас?

— Так не приказывали, — оправдывался Ермилка.

— Небось в нужнике портки сымать тоже не приказывают, а сымаешь же, не кладешь в штаны.

Ермилка ухахатывался, но молча корчился, боясь рассердить хозяина. Но тот замечал все.

— Э-э, смеху-те. Бери веник, жеребец, починай.

Под веником березовым помягчел боярин. Вспомнив про квас, невольно вспомнил и Алешку Курбатова. Уж тот бы не забыл про квас, ему не надо было приказывать. Спросил Ермилку:

— Алешку-то видаете?

— Какого, Борис Петрович?

— Ну какого? Курбатова.

— О-о, он уж ныне не Алешка, Борис Петрович, а Алексей Александрович, его ныне рукой не достигнешь. Дьяк. Каменный дом. Пешки уж и не ходит, все в коляске, свои лакеи бегают. Прибыльщик, говорят, у государя. Морду отъел — за три дни не обежишь.

— Прибыльщик, — с оттенком небрежения повторил Борис Петрович. — До-олжно-ость.

— Не скажите, боярин. Пред ним иные и знатные на цыпках ходють.

«Ну, от меня не дождется, — подумал Шереметев. — Не хватало, чтоб я пред своим лакеем тянулся». Но вслух не сказал, посчитав недостойным перед Ермилкой выситься. Где-то в глубине души осуждал Борис Петрович царя, что так запросто из людишек подлых подымает он вверх вдруг какого-нибудь мужика, ставя его над родовитыми, знатными князьями, боярами. Что Алешка? Вон Шафирова возьми, подлетел ввысь из каких-то приказчиков. Всего-то и достоинства: языки чужеземные ведает. Экая заслуга. Огорчительно Борису Петровичу видеть сие. Ему, представителю старинного боярского рода, ведущего свою родословную с XIV века {157}, приходится теперь улыбаться, а то и руку жать какому-нибудь рабу вчерашнему, а то и за здоровье его подлое пити. Огорчительно. Но сказать об этом не моги. Не то время. Вмиг в опалу угодишь у государя. Уж лучше помолчать.

Из предбанника турнул-таки Ермилку за квасом. Сидел на лавке, попивая квасок, блаженствовал. Тихо-то как, где-то под полком булькают редкие капли, хорошо на душе у фельдмаршала. Давно в такой тиши не сиживал. Думал неспешно: «Надо бы государю показаться завтрева. А куда спешить? Можно и послезавтрева, а то лепш и через неделю».

Однако не вышло, как думалось. Чуть свет из Кремля посыльный явился: «Пожалуйте к государю».

— Во. Уже… — вздохнул фельдмаршал, однако в глубине души доволен: не может без него обойтись государь-то. Не может.

Призвал Миньку, тот побрил боярина. Приоделся Борис Петрович в чистое, даже жабо напялил, повесил обе кавалерии — Мальтийскую и Андрея Первозванного. Во всем блеске явился перед царем. Тот сам пошел навстречу и, согласно своему указу, приветствовал:

— С Новым годом, Борис Петрович, с новым счастьем!

— С Новым годом, государь!

Обнялись, поцеловались.

— Что ж сразу не доложился, как в Москву явился?

— Так решил грязь с себя соскрести, государь. Что ж, с немытым-то рылом к тебе?

— Ну ладно, коли так. Кого за себя оставил?

— Князя Мещерского.

— Ты ж жалился, что у него болезнь сухотная.

— Так не с кого выбирать-то, государь. Новиков стар, Львов давно уж не лев, Жданову и полк доверить страшно, не то что армию.

— Приискивай молодых, Борис Петрович. Ты, чай, генерал-фельдмаршал ныне. А я утвержу. Сына двигай, он же неплохо себя в деле показал.

— Неплохо. Считай, с него у нас и победы пошли, с его набега, с Мишкиного.

— Вот видишь. В вашей-то фамилии сколь добрых полководцев было, не ломай традицию. Я что тебя звал-то, Борис Петрович. Не токо поздоровкаться, но и посоветоваться. Проходи вот к карте.

Шереметев прошел к рабочему столу царя, на котором развернута была карта Балтийского побережья. Петр закурил трубку, пустил дым.

— Вот Ниеншанц {158}, — ткнул Петр концом трубки в устье Невы. — Когда мыслишь взять эту крепость?

— Когда прикажешь, государь. Скажешь — сейчас…

— Сейчас не скажу, Борис Петрович, пусть люди, да и лошади передохнут от летних трудов.

— Святая истина, государь.

— Потрудились славно, заслужили. Займемся весной. Эта крепость будет послабей Орешка, однако ж для нас не менее важна. Возьмем — и мы у моря. Здесь можно порт построить.

— Вроде Архангельска?

— Вроде, но помощнее. Меншикову уж послал приказ приискивать место для верфи. Как долго хочешь дома сидеть?

— С месяц, поди, можно?

— Ладно. Гости до февраля, но, если что в армии случится, с тебя спрошу, Борис Петрович, не с полковника Мещерского. Дома дела не высидишь. Я вот после Крещения потеку в Воронеж.

— С турком мир, государь. Может, уж и не стоит там убиваться-то, корабли строить?

— Э-э, Борис Петрович, сразу видно, сухопутный ты человек. На них только, на наших кораблях, мир и держится. Пока султан боится нас, до тех пор и мирен будет.

Уловив паузу в царской речи (Петр начал опять прикуривать потухшую трубку), Шереметев спросил:

— Что там мой дворецкий Курбатов? Сказывают, сгодился.

— Еще как! — запыхал опять трубкой Петр. — Он у меня в Оружейной палате, школами занят {159} — математической и навигацкой. Там англичане преподают — Гвин, Грейс и Фарварсон. Они было-к взъелись на нашего Леонтия Магницкого {160}, тоже математика изрядного. Так твой Курбатов за него горой встал. Он даже считает, что наш Леонтий по знаниям выше, чем Гвин и Грейс. Може, оттого и взъелись. А? Как думаешь, Борис Петрович?

— Все может быть, государь. Алешка не дурак, раз так говорит.

— В навигацкую школу именно он набирает учеников. Так что твой дворецкий весьма, весьма сгодился.

— Ну что ж, я рад.

Поговорив еще о грядущих делах, царь отпустил фельдмаршала: иди отдыхай.

И первые дни Борис Петрович действительно отдыхал душой и телом, даже в дела хозяйственные вникать начал. Заставил среди зимы утеплять конюшню. Но где-то после Крещения заскучал, задумчив стал, нет-нет да сыну Михаилу начнет говорить о Пскове:

— Как-то там князь Никита управляется?

И уж 1 февраля засобирался, оправдываясь перед домашними: «Государь приказал». Сыну Михаилу велел в марте на месте в полку быть, сам выехал на двух санях. В первых сидел сам с кучером, во вторых поклажу везли и продукты на долгий путь.

Дорога до Твери была накатана. Фельдмаршал, обутый в валенки и укутанный в тулуп, угрелся, даже подремывал под скрип полозьев.

Где-то, не доезжая Твери, вдруг сани встали. Шереметев очнулся, спросил кучера:

— Чего встал?

— Да чего-то впереди какие-то путь заняли. Стоят.

— Так объедь. Или крикни, пусть съедут на обочину.

— Эй, вы, там! — закричал кучер. — Прочь с дороги, дайте путь!

— А ты кто таков? — раздалось в ответ.

И перед Шереметевым появился пьяный матрос, за ним еще несколько, и все пьяные.

— Едет его высокопревосходительство фельдмаршал Борис Шереметев, — сказал со значением кучер.

— Плевали мы на твое превосходительство, — выругался грязно матрос.

— Да как ты смеешь, мерзавец?! — вскочил в санях Борис Петрович и сбросил тулуп, дабы видел матрос его форму.

Но вид генерала не испугал матроса, а, напротив, разозлил того более.

— А-а, кровопивец! — заорал он и, выхватив пистолет, приставил прямо к груди фельдмаршала. — Так подохни как пес!

Грянул выстрел. На счастье, в пистолете не оказалось пули, или ее не было там, или она выкатилась. И тут Борис Петрович струхнул: «Убьет ведь, мерзавец, убьет!»

— Вы что смотрите, сукины дети? — закричал он спутникам разбушевавшегося матроса. — Если со мной что случится, вас всех повесят.

— Ах, ты еще грозиться! — заорал матрос и, схватив Шереметева за грудки, рванул так, что отлетели пуговицы. — Да я тебя придушу своими руками, кровопивец.

Чувствуя, что матрос уже рванул и ворот рубашки и добирается до горла, Борис Петрович схватил эти руки, сжал сколь было сил, развел их, крикнул кучеру:

— Что стоишь, скотина? Паняй!

Тот хлестнул кнутом по лошадям, свернул с дороги и по чистому снегу помчал в объезд загородивших путь саней. Шереметев отбросил матроса, тот упал лицом в снег, вскочил и с перекошенным от злости лицом, грязно матерясь, кинулся догонять фельдмаршала. Борис Петрович выхватил у кучера кнут, размахнулся и первым же ударом сбил с матроса шапку. Но тот даже не наклонился за ней, продолжал бежать за санями, все более и более отставая. А когда сани выскочили опять на торную дорогу, матрос отстал, грозя лишь кулаком.

Кони несли во весь опор. Борис Петрович долго не мог успокоиться, пережив неподдельный ужас от случившегося. Ведь окажись в пистолете у матроса пуля — он бы уже был покойником.

— Ах, сукин сын… ах, мерзавец… — бормотал он, ища дрожащими руками пуговицы у ворота. Но их там не было. Тогда стал укутываться в тулуп.

Кучер, обернувшись, крикнул:

— Борис Петрович, вам надо было тож свои пистоли достать.

И только тут Шереметев вспомнил о своих пистолетах, лежавших у него в сумке буквально под рукой в передке санок.

«Ах, старый дурак! — корил он себя. — Как же я о них-то забыл. Я б мог этих мерзавцев там всех положить».

И даже себе не хотел признаться фельдмаршал, что забыл обо всем от страха, какого во всю жизнь не переживал.

«Господи! Спасибо тебе, Матерь Божия, что заслонила меня», — бормотал он, крестясь, искренне веря, что вышние силы заслонили его, сберегли для грядущих больших дел. Без них такого чуда — пистолета без пули — не могло случиться.

Глава восьмая ЗДРАВСТВУЙ, МОРЕ!

В марте Петр уже был в Шлиссельбурге, откуда торопил фельдмаршала: «Здесь за помощью Божиею все готово, и больше не могу писать, только что время, время, время, и чтоб не дать предварить неприятелю нас, о чем тужить будем после».

С 20-тысячной армией — этакой громадой скоро не побежишь. Конные полки, пехота, обозы, пушки по раздрызганной от весенней грязи дороге едва ползли.

Под Шлиссельбург прибыли во второй половине апреля. Царь, потерявший, казалось, всякое терпение, не стал выговаривать фельдмаршалу, сдержался. Не захотел омрачать начало новой кампании. Мало того, предложил ему взять с собой царевича Алексея Петровича:

— Возьми наследника, Борис Петрович. Тринадцать лет уж парню, пусть привыкает.

— С удовольствием, государь, — сказал Шереметев, хотя никакого удовольствия при сем не испытывал: «Не дай Бог, зацепит шальная пуля мальчишку. Что тогда?» Даже и думать было страшно о таком исходе. Повернулся к Донцову: — Авдей, будь около его высочества да гляди в оба. Головой ответишь.

— Не изволь беспокоиться, ваше высокопревосходительство, соблюдем царевича.

Под Шлиссельбургом теснилась на воде целая флотилия новеньких лодок, баркасов и самолет. С их помощью армия стала переправляться на правый берег Невы. На это было потрачено несколько дней, так как помимо пехоты перевозили и артиллерию, а погрузка последней отнимала очень много времени.

Наконец 23 апреля армия выступила вдоль Невы к ее устью. Три полка пехоты удалось погрузить на лодки, и они поплыли вниз по течению, обгоняя идущих по суше. На одной из первых отправился и царь вместе с Меншиковым. Его задачей было разведать обстановку и постараться раньше времени не быть обнаруженным противником.

Крепость Ниеншанц, называвшаяся по-русски Канец, была построена новгородцами в 1349 году для защиты водного пути в Варяжское море {161}. В 1611 году, в Смутное время {162}, была захвачена шведами, перекрывшими этим России путь к морю. Приспел час возвращать ее бывшим хозяевам.

Едва русские появились у крепости, как оттуда началась стрельба, почти не приносившая вреда армии Шереметева. Крепость была окружена тремя земляными валами и каменной стеной.

Именно под прикрытием этих валов русским удалось придвинуть ближе артиллерию — 48 пушек и 16 мортир. Стрельбу не начинали, не было приказа.

Вместе с фельдмаршалом Петр осмотрел крепость.

— Можно начинать? — спросил Шереметев.

— Я пройду с гвардейцами на взморье, выставлю сторожей. Вернусь, тогда и приступим.

Несколько десятков лодок направились мимо крепости к морю, шведы открыли по ним сильнейший огонь, однако не потопили ни одной.

Когда впереди увидели морской простор, Петр встал, раздувая ноздри, окинул горизонт жадным взором, молвил, волнуясь:

— Ну, здравствуй, море… Варяжское! — И повернулся к Меншикову: — Алексаха, наконец-то мы вышли к нему.

— А чирий-то, — молвил Меншиков, кивая за спину, намекая на еще не взятую крепость.

— Выдавим, — сказал Петр. — Орешек разгрызли, а тут прикусить да выплюнуть.

Пристав к берегу, стали высаживаться. Петр позвал сержанта Щепотьева.

— Я слушаю, господин капитан, — появился преображенец.

— Вот что, Михаил, ты остаешься здесь на сторожевом посту за старшего. Не спускай с моря глаз. Вполне возможен сикурс к крепости. Поэтому, как увидишь паруса, немедля шли ко мне сообщение. Шатры, укрытия на берегу не ставьте. Ставьте за кустами, чтоб с моря не видно было. Да и сами на виду не толкитесь.

Возвратившись к крепости, Петр сказал Шереметеву:

— Приступайте, фельдмаршал.

Борис Петрович отправил в крепость трубача с предложением коменданту: сдать крепость на почетных условиях. Однако трубача там задержали, тогда послан был барабанщик. Воротившись, он передал фельдмаршалу ответ коменданта: «Крепость поручена мне для обороны, а не для сдачи».

И капитану-бомбардиру был отдан приказ: «Огонь!» Началась канонада из 64 стволов. Крепость отстреливалась, но чем далее, тем меньше и меньше и где-то после полуночи совсем перестала, а русские пушки продолжали «молотить». На рассвете в крепости забили барабаны, давая знак согласия на сдачу. Это случилось 1 мая 1703 года.

Ввечеру Преображенский и Семеновский полки вступили в крепость под музыку с развевающимися знаменами. Комендант и его офицеры сдали свои шпаги фельдмаршалу, Шереметев хотел отпустить их, но Петр не согласился:

— Приняли бы мирное предложение, отпустили б. А коли решили драться, ныне они пленные. Будем менять на наших.

На следующий день отслужили торжественный молебен в честь победы и царь отправил в Москву письмо Ромодановскому, в котором повелевал отметить событие в столице пальбой из пушек, фейерверком, хорошим угощением и всенародным веселием.

После молебна крепость Ниеншанц была переименована в Шлотбург.

Петр обычно довольствовался пятичасовым ночным отдыхом, но в эти дни почти не спал, распираемый радостью: «Наконец-то мы у моря!»

Ночью, когда вся крепость погружалась в сон, Петр донимал фаворита, спавшего у ложа, разговорами:

— Данилыч, ты не спишь?

— Не сплю, мин херц.

— Надо заложить новую крепость.

— Где?

— На Веселом острове хотя бы. Даже не крепость, город заложим {163}. Большой портовый город.

— Раз портовый, то надо и верфь тут же.

— Да, да. Обязательно.

— Может, Олонецкую {164} сюда перетащить?

— Нет, нет. Пусть Олонецкая так там и останется. Здесь заложим новую верфь. Кстати, ты уже имеешь опыт, Олонецкую ты ж ставил. Ты этим и займешься.

— Но у меня Шлиссельбург, мин херц.

— Ничего, станешь губернатором и этого города. Вот как нам его назвать?

— Давай, мин херц, твоим именем.

— Как?

— Ну, скажем, Питербург. А? Звучит?

— Питербург. По-моему, неплохо. Молодец, Алексашка, хорошо придумал.

— Я-то стараюсь, — вздохнул Меншиков, — а мне…

— Чего тебе?

— Ну как? Сам говоришь, будь губернатором, а по званию-то я кто? Поручик. Хоть бы в бароны или графья произвел.

— Хых, мерзавец… — тихо засмеялся Петр. — С суконным-то рылом… Ладно, ладно, не обижайся. Я перед императором за тебя, дурака, хлопочу на диплом князя римского. А в графья и сам смогу. Расписываться хоть навык?

— Навык.

— Значит, будешь графом, шут с тобой.

— Ну это уж другой разговор.

— А сейчас спи, граф, вон уж, кажись, вторые петухи горланят. Завтрева будем город закладывать.

Но утром закладку пришлось отложить, со сторожевого поста от Щепотьева прибежал солдат:

— Ваше величество, господин капитан, на море корабли явились.

— Сколько?

— Девять.

— Так. Чеши назад. Передай сержанту, глаз с них не спускать. Если станут высаживаться, пусть языка захватит.

Едва солдат убежал, как со стороны моря докатилось два пушечных выстрела.

— Ответить, немедленно ответить! — закричал Петр и сам бросился к пушке.

И в крепости тоже грохнули два выстрела с небольшим интервалом, что, по мнению Петра, должно было означать, мол, в крепости все в порядке. Ясно, что на кораблях еще не знали о захвате Ниеншанца русскими.

По приказу царя к нему привели пленного коменданта.

— Вы знаете, зачем пришли корабли?

— Они должны были доставить нам пополнение, боевые припасы и продукты.

— Значит, вы их ждали?

— Да. Ждали. Правда, несколько позже.

— Кто командует ими?

— Точно не могу знать, ваше величество.

— И все же. В прошлый раз кто приводил?

— Вице-адмирал Нуммерс.

— Вы допускаете, что и в этот раз пришел он? Что означали их выстрелы?

— Сообщали о прибытии и просят лоцмана.

— Лоцман ваш?

— Да. И у чухонцев есть проводники.

Когда коменданта увели, Петр спросил Шереметева:

— Ну что будем делать, Борис Петрович?

— Лоцмана нельзя посылать, Петр Алексеевич. Он же скажет им, что в крепости русские.

— Это наверняка. Будем ждать. Не станут же они век стоять, что-то предпримут. А мы подождем.

— А если уйдут?

— Вряд ли. У них пополнение для крепости и провиант.

Им край выгружаться надо.

— М-да… — вздохнул Шереметев, — а у нас здесь ни одного корабля, в лодках не навоюешь.

— Ничего. Дай срок, Борис Петрович, будет и здесь флот не хуже воронежского. Теперь мы за море Балтийское зацепились, никто уж нас отсюда не сможет выгнать. Никто. Все силы к тому приложу.

— Дай Бог, дай Бог.

— На всякий случай, Борис Петрович, распорядись, чтоб по фасу, что к Неве обращен, пушек добавили и припасу к ним. Чтоб, если сюда гости сунутся, было чем встретить.

Однако «гости» не спешили входить в Неву, стояли на взморье. Наконец с флагманского корабля спустили шлюпку-«шестерку», и она подошла к берегу. Солдаты вышли из нее, и тут со сторожевого поста выскочили русские, шведы кинулись к шлюпке, но одного из них все же удалось поймать.

Щепотьеву при допросе пленного удалось выяснить, что эскадрой командует вице-адмирал Нуммерс. Он тут же отправил солдата с донесением к Петру.

— Ах, черти! — поморщился царь, выслушав донесение. — Кабы не испортили все дело. Ступай и передай Щепотьеву, чтобы более не высовывались, только чтоб наблюдали и сообщали мне о движении шведов. Да не вздумали б стрелять.

Эскадра стояла день-другой, лишь на третий день от нее отделились шнява [11] и большой бот и уже на склоне дня направились в устье Невы. Однако, войдя в реку, плыть дальше не решились, стали на якоря, видимо, чтобы переждать ночь.

Щепотьев тут же отправил об этом донесение Петру. Тот распорядился немедленно готовить тридцать лодок с экипажами из гвардейцев. Призвав к себе Меншикова, сказал:

— Значит, так, Данилыч, ты берешь половину лодок и заходишь отсюда, я пройду у берега и отрежу им отход в море. Берем их в клещи — и на абордаж. Всем помимо пистолетов иметь шпаги. И чтоб в лодках никаких разговоров. Делаем все тихо. С Богом!

Лодки отчалили и поплыли по течению вниз, держась у берега, ближе к кустам. Шведские корабли, стоявшие на якорях, были окружены и атакованы на рассвете. Всполошившиеся команды их пытались отстреливаться, бросать гранаты, но русские лодки буквально облепили корабли, и из них на палубу полезли солдаты во главе с долговязым капитаном, размахивавшим длинной шпагой.

Началась рукопашная, как обычно сопровождаемая звоном стали, криками, стонами и даже рычанием озверевших людей. Одолели, конечно, русские, взявшие не только числом и внезапностью, но и готовностью к драке, чего нельзя было сказать о шведах, пред тем досматривавших зоревые сны.

Из восьмидесяти шведов уцелела десятая часть их, остальные заколоты шпагами. Трупы убитых были сброшены за борт, пленные заперты в кубрике. И под командой торжествующего Петра шнява и бот двинулись к крепости. Бот волочили на буксире несколько лодок. Шнява шла под парусами, на ее капитанском мостике возвышался Петр.

На берегу густо толпился народ, громкими криками приветствуя победителей. Впереди стоял фельдмаршал и рядом с ним царевич Алексей.

Шнява причалила, паруса убрали, улыбающийся Петр сбежал по трапу, приблизился к Шереметеву, бросив к виску правую ладонь, громко доложил:

— Господин фельдмаршал, первый морской бой нами выигран. У врага отбито два судна. Прошу отметить смелость и отвагу поручика Меншикова. Докладывает капитан-бомбардир Михайлов.

— Господин капитан, — отвечал серьезно фельдмаршал, — за сию славную первую викторию на море представляю вас и поручика Меншикова к награждению орденом Андрея Первозванного, а всех остальных участников — к золотым медалям. Извольте представить список отличившихся.

— Есть! — козырнул Петр.

В честь столь удивительной победы Петр приказал палить из всех пушек и тут же отправил письмо в Москву с повелением, чтобы и там была достойно отпразднована эта победа, чтоб в честь ее была выбита медаль со словами «Небываемое бывает», которые придумал Петр и, мало того, сам нарисовал то, что на ней должно быть изображено. Раз фельдмаршал заикнулся о медалях, не желая обижать никого из участников боя, надо их заказать.

Вечером в доме коменданта собрался совет. Решался вопрос: что делать с крепостью? После недолгих споров было решено крепость Ниеншанц срыть, а выстроить новую ближе к морю на острове Заячьем, положив этим начало городу Санкт-Петербургу. Губернатором царь назначил графа Меншикова Александра Даниловича, предоставив ему беспредельные полномочия и в строительстве, и в наборе рабочей силы.

Столь стремительное возвышение поручика было не по душе фельдмаршалу, но он смолчал. И даже когда они остались наедине с адъютантом и тот, чувствуя настроение Шереметева, заметил:

— Надо же! Еще и вы не граф, а он…

Борис Петрович осадил резко:

— Не твоего ума дело!

Хотя, конечно, в душе был согласен с Савеловым: фельдмаршал не имел графского достоинства, а вот какой-то безродный поручик…

Впрочем, приходилось мириться, мало того, еще и поздравлять «дорогого Александра Даниловича», да еще и величать «его сиятельством». Тьфу, прости, Господи!

Десятого мая граф Федор Алексеевич Головин — первый кавалер ордена — торжественно наградил Петра I и Меншикова орденом Андрея Первозванного, обвязав их лично голубыми лентами кавалерии. И в этом отчасти была «вина» и Бориса Петровича. Ведь он первый провозгласил им это награждение. Знал бы, что за этим последует графство и губернаторство фавориту!

А уж 16 мая, в день Святой Троицы, Петр I собственноручно заложил основание Петропавловской крепости на Заячьем острове. Именно этот остров, кругом окруженный глубокими невскими рукавами, заменявшими искусственные рвы, был, по мнению царя, наиболее подходящ для крепости. Он сам составил план крепости, расположение бастионов, давая каждому имя — Государев, Нарышкина, Трубецкого, Зотова, Головина и Меншикова. И поручил надзор за строительством тому, чье имя носил бастион.

Призвав Шереметева, приказал ему:

— Борис Петрович, дабы обеспечить спокойствие Петербургу, надо взять Копорье {165} и Ям. После этого изволь пройтись по Лифляндии и Эстляндии и запустошить их так, чтоб шведам никакой от них пользы не было. Если встретишь Шлиппенбаха, поищи с ним баталии. Ну а на зимние квартиры отправляйся в Псков и Печоры.

Глава девятая ПОХОД ФЕЛЬДМАРШАЛА

Денщик Гаврила Ермолаев, балагуря, чистил Воронка, тут же Донцов орудовал шилом и дратвой над седлом, пришивая тебеньки.

— Надысь купил-таки дом барин на Москве, — хвастал Гаврила, словно это он купил. — А то ведь это как? Фельдмаршал, а дома свово нет, все по чужим дворам проживал.

— Как? Совсем не было? — дивился Авдей.

— Ну как же не было? Когда воеводствовал в Белгороде, там были добрые хоромы, да и в Борисовке евоной тоже дворец, считай. А когда в Москву государь нас востребовал, тут ж наймовал фатеры. Не до домов было. Сам-то все в походах, а супруге евоной не ндравилось по чужим углам обретаться. И вот купил, когда сама-то померла, царствие ей небесное. Хороший домино, в длину девятнадцать сажен {166}, в ширину двенадцать, а в вышину пять.

— Ого! — воскликнул Донцов. — Это ж дворец почти. Сколько ж отдал за него? Тыщи две, поди?

— Князь Воротынский за него три тыщи просил с хвостиком. За скоко, думаешь, отдал? А? Вовек не угадаешь.

— За скоко?

— За пять тыщ.

— Как так? Просил три, а отдал за пять?

— Вот так. Дом-от больно хорош, да на месте добром по Никольской улке в Китай-городе {167}. На него много покупников сыскалось. Они цену-те и подняли. Но Борис Петрович всех перешиб, дал пять и купил.

— Да, — крутил головой Донцов в удивлении, и это подстегивало Гаврилу на похвальбу:

— На новоселье у нас, брат, сам царь приезжал с царевнами. Да, было пито-перепито зелена вина! Гульнули. Государь молвил, дому, мол, сносу не будет, потому как обмыли хорошо.

— Да-а, видно, царю глянется фельдмаршал.

— Еще как глянется. Он ведь один на всю Русь-то. Ему и государь говорит: ты, грит, да я, грит.

Они и не заметили, как в конюшне появился сам фельдмаршал. Услыхав последние слова денщика, молвил:

— Ну и язык у тебя, Гаврила. Без костей.

— Почему, Борис Петрович? — обиделся Ермолаев — Рази я не правду говорю?

— Правду, правду. Почему у Буланой стойло не чищено.

— Так я вот с Воронком занялся. Вы, чаю я, на нем поедете?

— Конечно, на нем.

— Ну вот дочищу вашего любимца и Буланкой займусь.

— Авдей, пришьешь тебеньки, проверь укладку на моих возах.

— Я уже проверил, Борис Петрович. Все на месте.

— Проверь еще раз. На походе хватишься: забыл чего, получишь на орехи.

— А куда пойдем-то?

— На Копорье.


К Копорью подошли в полдень. Крепость оказалась окруженной рвом, наполненным водой.

— Да, пожалуй, это будет потрудней Ниеншанца, — сказал Шереметев князю Мещерскому, с которым ехали неспешно вдоль рва, осматривая подступы.

— Стенки гранитные, природные, — согласился Мещерский. — Зацепиться не за что.

— Одна надежа на пушки. С полтыщи лет тому благоверный князь Александр Ярославич Невский взял Копорье хитростью.

— Он-то зимой брал, да и рвов, наверно, этих не было. А нам в мае доводится.

— Ступай, князь, поторопи пушки. Ставь вкруговую. Будем шведам музыку играть.

Фельдмаршал по заведенному им обычаю, прежде чем начать обстрел, послал в крепость барабанщика с предложением: «Во избежание лишней крови добровольно сдать крепость». Комендант отказался.

— Что он сказал? — спросил Шереметев барабанщика.

— Он сказал, что скорее луна упадет с неба, чем мы сдадимся.

— Однако храбрый комендант-то, — усмехнулся Шереметев.

— Похоже, так, ваше высокопревосходительство, — согласился барабанщик.

— Ну что ж, мы этих лун ему накидаем под завязку. Петро! — обернулся Шереметев к адъютанту. — Скачи, скажи Якову Велимовичу, пусть начинает да бомб не жалеет.

Первыми рявкнули мортиры, за ними загрохотали пушки. Пехота и конница оттянулись подальше от этого грохота.

Пушки палили до вечера, не перестали стрелять и ночью. Все было затянуто пороховым дымом. Ночью в крепости начался пожар, и чтоб затруднить его тушение, туда стали стрелять картечью.

Утром на стене крепости затрещал барабан.

— Ага, просит пардону, — сказал фельдмаршал. — Не понравилась наша музыка. Ступай, Петро, пусть комендант ко мне сам пожалует.

Комендант явился весь закопченный, с перевязанной головой.

— Никак, луна свалилась на вас, господин комендант, — съязвил фельдмаршал.

— Мы согласны, — сказал комендант. — От ваших бомб нигде не было спасения.

— А я вам что вчерась говорил?

— Но я не имел права сдавать крепость без боя. За это меня бы казнили.

— Ничего. В плену вас казнить не станут, господин комендант. Сгодитесь для размена.

Посылая царю донесение о взятии Копорья, фельдмаршал пошутил в конце: «Музыка твоя, государь, хорошо играет. Шведы горазды танцевать и фортеции отдавать. А если б не бомбы, Бог знает что бы делать».

Вскоре пришел ответ от государя с благодарностью за Копорье и приказом: «…итить тебе к Яму сикурсом, там что-то у наших заколодило. Пособи».

Оставив в Копорье гарнизон, а пленных отправив к Пскову, фельдмаршал пошел с полками к Яму. Здесь и комендант, и гарнизон оказались поупрямее. Почти десять дней палила артиллерия, казалось, в крепости не осталось живого места, но, едва пехота поднималась на штурм, со стен начиналась ружейная пальба, наносившая немалый урон атакующим.

Если Копорье взяли почти за сутки, то с Ямом провозились две недели. Но зато когда солдаты ворвались в крепость, обозленные, они не щадили никого и даже в плен не брали. Въехав в захваченную крепость, фельдмаршал за голову схватился.

— Ну, ребятки, наработали! — молвил он, имея в виду артиллеристов.

И действительно, в крепости не осталось ни одного целого здания, сарая или амбара. Каменные строения порушены, все деревянное сгорело, торчали одни головешки.

Сообщив в донесении царю о взятии Яма, фельдмаршал в конце приписал: «…А от крепости той остались рожки да ножки».

Приказ царя был краткий: «Отстроить и оставить гарнизон».

Вполне оценив необходимость этого (как-никак от Яма было чуть более десяти верст до Нарвы), Шереметев приказал отстраивать то, что вчера они со старанием разрушили. Ясно было, что царь, помня прошлую конфузию под Нарвой, на этот раз решил под боком у нее иметь свою крепость, чтобы, опираясь на нее, брать Нарву и Иван-город.

Если крепость развалили за две недели, то над восстановлением ее вся армия трудилась два месяца, в сущности все лето. А когда заканчивали, фельдмаршал отправил государю просьбу, прося для армии отдыху: «Люди и кони истомились от великих трудов и стараний».

Государь в ответе своем отдых разрешил, но не ранее того, как армия пройдется с огнем и мечом по Эстляндии и Лифляндии. На это Шереметев отвечал царю, что «в поход идти еще нельзя. Город Ямбург еще недостаточно приготовлен к защите. Поход не к спеху. Не пришла еще лучшая пора. Вот когда крестьяне уберут с полей хлеб в гумна и свезут сено в сараи, когда все это покончат, вот тогда мы с помошью Божией можем большую беду им сделать».

— А ведь он, пожалуй, прав, — сказал Петр, откладывая письмо. — Ведь и печенеги, и половцы набегали на Русь {168}, когда урожай уж был смердами {169} убран. Прав фельдмаршал, прав наш кавалер.

— Я думаю, его надо на Шлиппенбаха нацелить {170}, — заметил Меншиков. — Сколь уж бьем его, добить не можем.

— Оно, может, и лучше недобитый-то, чем добитый.

— Почему?

— Ну как? Пока он жив и квохчет, Карл на него надеется, что он тут худо-бедно Лифляндию с Эстляндией от нас боронит. Особенно хорошо, когда Шлиппенбах свои конфузии королю за победы выдает. А ну разбей мы его, да еще поплени, король может сам сюда заявиться со всей армией. Нам это пока ни к чему. Вот закрепимся, встанем твердой ногой в Ингрии, тогда, пожалуйста, пусть приходит. Драки с ним все равно не избежать, но лучше попозже. А пока мы шведскую житницу должны разорить доколе возможно. Швеция-то отсюда кормится, из Лифляндии. Так что прав Борис Петрович, пусть управятся с хлебом, он нам тоже сгодится.

Петр с Меншиковым выработали и путь для армии Шереметева: «Итить на Везенберг {171}, а от него, завернув на зюйд-вест, обогнув Чудское озеро, пройтись по Эстляндии и, обойдя Псковское озеро, встать на зимние квартиры в Пскове и Печорах».

Наконец фельдмаршал двинулся на вест, пустив впереди летучие отряды нерегулярной конницы — калмыков, башкир и татар. Шлиппенбах, знавший силы противника, не стал искушать судьбу, а сразу начал отступать в сторону Ревеля [12], едва успеваяки дикой конницы, клевавшей его со всех сторон. Дабы затруднить движение русских, Шлиппенбах разрушал за собой мосты и сжигал села и фураж, невольно выполняя приказ царя «оголаживать местность».

Еще за несколько верст до Везенберга фельдмаршал увидел густой дым, поднимавшийся над городом.

Богатый красивый город со множеством каменных строений и королевским дворцом не сопротивлялся, и уж Шереметев подумывал за это не причинять зла горожанам. Однако, расположившись в королевском дворце, велел призвать голову города.

— Что это горело у вас? — спросил он его.

— Это горели продовольственные склады.

— Так… — нахмурился фельдмаршал. — По чьему приказу их зажгли?

— По общему решению жителей.

— Что решили жители?

— Чтоб не начался пьяный разгул войска, вылили вино из всех бочек, а продовольственные склады постановили сжечь.

— И вылили вино?

— Да. Все.

— В таком случае город расплатится сполна за содеянное.

И, вызвав к себе полковников, фельдмаршал приказал: город отдается на четыре дня в полное распоряжение солдат.

И начались для Везенберга самые страшные дни. Солдаты врывались в любой дом, хватали все, что им нравилось, насиловали девушек, женщин, убивали любого, кто хоть как-то проявил неудовольствие или сопротивление, защищая честь дома.

Крик и вой почти звериный стоял над горящим городом. Артиллеристы, исполняя приказ фельдмаршала, взрывали дома и административные здания, порою и не предупредив живущих там.

Через четыре дня Везенберг был превращен в развалины, залитые кровью и слезами его несчастных жителей. Горожане расплатились более чем сполна за свою находчивость, лишившую завоевателей пищи и вина. Всех уцелевших сгоняли в толпы и гнали в полон. И еще неведомо кто оказался счастливее — эти, уходящие на чужбину, или те, кто остался под развалинами родного пепелища.

Нерегулярные конные отряды возвращались из-под Ревеля тоже отягощенные богатой добычей. Гнали скот, пленных, груженные добром и хлебом телеги.

От Везенберга Шереметев повернул армию на зюйд-вест, согласно плану, и шел, разрушая все на пути, забирая хлеб, фураж и самих жителей, не успевших скрыться в лесах. Восточная Эстляндия подверглась почти полному опустошению, а в Западной «потрудился» Шлиппенбах. Вот уж истина — в войну противники друг друга стоят. И неизвестно, от кого более страдает крестьянин, от своих или чужих. И те и другие грабители. Куда денешься — война.

В конце сентября 1703 года армия Шереметева добралась наконец до Печор, перегруженная добычей, как объевшийся волк, заползающий в свою нору. Отдых предстоял заслуженный, а главное, вполне сытный. И благодарность царя за содеянное вскоре воспоследовала: «Весьма благодарны мы вашими трудами».

Глава десятая ПОКА «СТРЯПАЮТ» КОРОЛЯ

Карл XII ненавидел и презирал Августа II, оттого и решил сперва покончить с ним, тем более что из Государственного совета Швеции умоляли короля заключить мир с одним из своих врагов; «Из чувства подданнической верности и из сострадания к положению обедневшего народа мы просим ваше величество освободить себя по крайней мере хоть от одного из двух врагов, лучше всего от польского короля…»

Нанося саксонцам одно поражение за другим, Карл решил дать Польше своего собственного короля. Лучше всего на это, по его мнению, подходил бы сын умершего короля Собеского принц Яков. Но Август, по подсказке Паткуля, решил предупредить задуманное, арестовав Якова Собеского и засадив его в Кинигсштейне, на всякий случай присовокупив к нему и младшего брата Константина.

Карл XII, узнав об этом, молвил со свойственной ему бравадой:

— Ничего, мы состряпаем полякам другого короля.

И предложил корону третьему Собескому — Александру. Тот, пробурчав камердинеру, что «ныне корона слетает вместе с головой», отправил вежливый отказ Карлу XII, сказав, что он — Александр — недостоин столь высокой чести.

Перетрусивший Август, укрывшийся в своей Саксонии, пытаясь примириться с Карлом, послал к нему самую красивую свою любовницу, графиню Аврору Кенигсмарк, с заданием любой ценой влюбить в себя юного короля. Бедная Аврора делала все, что могла, соблазняя короля, но успеха не имела. Карл XII не испытывал к женщинам влечения, его влекла только слава великого полководца — нового Александра Македонского {172}. Ратное поле — вот была его настоящая любовь.

Пообещав полякам полмиллиона талеров, Карл XII добился от варшавского сейма низложения короля Августа II и тут же, опираясь на шведские штыки, назначил на польский трон малоизвестного и совсем невлиятельного Станислава Лещинского {173}. Это была его роковая ошибка, оттолкнувшая от него многих его сторонников в Польше, усилившая в ней междоусобия и неразбериху.

Русский посол в Польше, князь Долгорукий Григорий Федорович, по сему случаю доносил в Москву: «О новоизбранном в Варшаве кролике не извольте много сомневаться, выбран такой, который нам всех легче, человек молодой и в Речи Посполитой незнатный, кредита не имеет, так что и самые ближайшие его свойственники ни во что его не ставят».

Пока Карл XII занимался «стряпаньем» короля для Польши, Петр не терял время. Уже 30 апреля 1704 года он шлет указ фельдмаршалу: «Извольте, как возможно скоро, иттить со всею пехотою под Дерпт». Шереметев, однако, не спешил, и царю пришлось подстегивать его. 12 мая последовало напоминание: «…не отлагая, с помощью Божией, подите и осажайте». И следом: «Еще в третье подтверждая пишу, учини по вышеписаному и пиши немедленно к нам».

Шереметев наконец ответил: «В поход я к Дерпту сбираюсь, и как могу скоро, так и пойду». Нетерпеливый Петр в раздражении: «Немедленно извольте осаждать Дерпт».

Раздражение царя легко было объяснимо: он в это время подступил к Нарве, не имея в достаточном количестве осадных пушек и рассчитывая на фельдмаршальскую артиллерию, которая должна освободиться после взятия Дерпта.

Дерпт — древнерусский город, основанный 675 лет тому назад великим князем Ярославом Владимировичем под именем Юрьева, через 200 лет подпал под власть Ливонского ордена {174}, сменил имя и к 1704 году был уже совершенно немецким городом, хорошо укрепленным. Крепостные стены имели шесть бастионов и 132 пушки, гарнизону насчитывалось пять тысяч человек.

Шереметев подошел к Дерпту в ночь с 3-го на 4 июня и сразу призвал к себе генерала Вердена.

— Николай Григорьевич, дабы к крепости по воде предупредить сикурс, ступай с своим полком к устью, оседлай его. Там их флотилия, постарайся уничтожить ее.

— Слушаюсь, Борис Петрович. Мне после этого воротиться?

— Нет. Стой там и не пропускай их, если явятся новые.

Утром фельдмаршал приказал начать осадные работы, рыть апроши {175}, дабы, подведя к стенам, взорвать их и сделать пролом для штурма.

Но осажденные открыли стрельбу, и фельдмаршал распорядился начать ответный огонь. Так под гул канонады трудились в окопах солдаты, почти не обращая внимания на пролетающие ядра.

Коменданту Дерпта, полковнику Скитте, Шереметев предложил сдать город, напомнив ему о судьбе Везенберга. Скитте категорически отказался: «Я солдат — не гулящая девка, и намерен драться до последнего солдата».

Тогда 13 июня, установив все 46 пушек, имевшиеся в его распоряжении, фельдмаршал приказал открыть беспрерывный огонь, доколе хватит пороху и снарядов. Обстрел продолжался восемнадцать дней без передышки, прислуга едва успевала охлаждать пушки. В городе несколько раз начинались пожары, много разрушений было причинено зданиям. Однако гарнизон, неся потери, не думал пока сдаваться.

Ночью 3 июля из-под Нарвы прискакал Петр. Поднял фельдмаршала:

— Отчего медлишь, Борис Петрович?

— Не могу пробить бреши, государь.

— А апроши?

— Апроши не дают делать, стреляют бесперечь. А то и налеты делают. Надысь пытались засыпать их на вылазке.

— Слух есть, что к ним сикурс должен подойти.

— Я не верю в это, государь. Шлиппенбаха Ренне разбил, сам, сказывали, едва в Ревель спасся.

— Полковника Ренне я посылал, я знаю об этом. Но иметь опаску надо. Не хватало нам под Нарвой еще раз оконфузиться.

Едва начало светать, царь в сопровождении фельдмаршала поехал на рекогносцировку и остался очень недоволен проделанной работой:

— Вы копаете там, где удобней, а надо там, где мур [13] слабее.

— Но там болото, река.

— Вот и смотрите, от реки стена только указу ждет, чтоб упасть. Здесь и бить надо, а вы по бастионам лупите. Месяц топчетесь, Борис Петрович. Месяц.

— Так что, государь, прикажете бросить тут?

— Нельзя. Это их насторожит. Продолжайте для виду. А пушки перевезите за Эмбах и осадную работу ведите вот к этой башне.

— Нейтурм она называется.

— Вот под этот Нейтурм и копайте. Ну и что ж, что там болото. Сыро, грязно, зато от ядер безопасно. Как только все будет готово, в одну ночь надо выстроить наплавной мост и ввести через него в бой пару полков.

Через три дня все было сделано, как указал царь, и 6 июля артиллерия из-за реки открыла ураганный огонь по крепости, солдаты, работая по пояс в воде, добрались до нее. В стене были сделаны проломы в трех местах. Ночью несколько выше города был сделан мост, и через него перешел отряд, чтобы занять палисады {176}.

Однако шведы, открыв ворота, напали на отряд, чтобы оттеснить его. Но к русским подошла подмога, и до самого рассвета шла ожесточенная рукопашная схватка. Шведы были оттеснены, русские захватили пять пушек и одну мортиру. Повернули их и начали стрелять по городу. Шведы, установив орудия в воротах, отвечали картечью. Но, несмотря на убийственный огонь, русские ворвались в город, и не только через ворота, но и через проломы.

Видя, что положение безвыходное, полковник Скитте крикнул барабанщику:

— Бей шамад! [14] Скорее бей шамад!

Однако барабанщик, не успев поднять палочки, упал, сраженный пулей. Барабан схватил другой солдат, но в шуме сражения никто не услышал этого сигнала. Тогда комендант послал трубача на стену, оттуда тот и вострубил «шамад».

Фельдмаршал долго не мог остановить солдат, буквально озверевших во время сражения. Шереметев разогнал всех своих адъютантов с приказом: «Остановите. Противник сдается».

Кое-как сражение было остановлено, и вскоре явился парламентер с «упросительными пунктами от всего дерптского гарнизона». Комендант просил разрешить героическому гарнизону выход с литаврами, со всею музыкой, с распущенными знаменами, с шестью пушками, со всем огнестрельным оружием и месячным запасом продовольствия.

Высокий закопченный капитан-бомбардир, ознакомившись с «упросительными пунктами», сказал посланцу:

— Господин фельдмаршал зело удивляется, что такие запросы чинятся от коменданта, когда уже солдаты его величества у них в воротах обретаются. Подобное фельдмаршал предлагал до штурма, комендант отказался. Пусть пеняет на себя. Господин фельдмаршал разрешает гарнизону взять с собой только запас продовольствия и по пуле в рот. Остальное считается законным трофеем.

Уходили шведы без знамен, без музыки, без пушек, унося каждый во рту по пуле. Русским досталось 132 пушки, 15 тысяч ядер и много продовольствия. Шведы потеряли 2 тысячи солдат, русские 700 солдат.

— Назначай гарнизон, Борис Петрович, и не мешкая выступай к Нарве, — приказал царь и уехал на яхте, увозя с собой часть пушек, столь нужных под Нарвой, все знамена, захваченные в Дерпте, и самого коменданта Скитте, взятого в плен.

Петр не сказал Шереметеву, что под Нарву в качестве главнокомандующего он привез наемника австрийского фельдмаршала Огильви {177}, догадываясь, что сия новость будет неприятна кавалеру. Он помнил, что когда привез Огильви и построил армию для представления ей нового главнокомандующего, как многозначительно переглядывались офицеры и преображенцы. По глазам их читалось: «Во, опять чужака нам навеливают [15]. Один нас предал, второго привезли». И хотя Петр, представляя, говорил о новом главнокомандующем хорошие слова, что-де он и «многоопытен и на рати удачлив», морды у преображенцев были кислые.

Из всех высших чинов Огильви понравился только Меншикову: «Умный мужик, рассудительный». И это легко объяснялось: Петрова тень — фаворит в царскую дуду и дует.

Зато и самому Огильви после осмотра не понравились офицеры и солдаты.

— Ошень распушен… нет дисциплин.

— Других не имею, — развел Петр руками.

Все свои претензии Огильви изложил в донесении, врученном царю, где говорилось, что войско плохо обучено, офицеры плохие, вооружены и даже одеты не так, как полагалось бы. Написано было в донесении, как надо осаждать город.

Петр внимательно изучил это донесение и согласился с главным утверждением его, что надо осаждать Нарву с правого берега реки. А об остальном ни слова, как бы его и не было в донесении.

Апроши приказано было вести под бастионы Виктория и Гонор. Работали здесь солдаты Преображенского полка, как наиболее надежные, под командой сержанта Карпова. Шведы всячески мешали им, часто совершая вылазки и нападая на работающих. Однажды даже окружили их и чуть не пленили, но из лагеря подошла помощь, и нападение было отбито. Однако преображенцы потеряли десять человек, в этой схватке погиб и Карпов.

Несмотря на наскоки, русские с каждым днем приближались к крепости. Петр, целыми днями носившийся по полкам, не мог и ночью найти покоя.

— Где этот чертов кавалер? — ругался он, имея в виду Шереметева. — Послал уж три приказа ему выступать, а его черти с квасом съели.

— Он заболел, мин херц, не иначе узнал про Огильви. Он мне записку прислал, пишет: зело я, братец, болен и не знаю как волочиться, хоть отдохнуть бы.

— Я ему отдохну, я ему отдохну, старому мерину, — грозился Петр. — Что у него, некому команду передать?

Утром к Шереметеву поскакал гонец с четвертым грозным приказом царя: «Приказываю немедля выступать и днем и ночью итить, никаких отговорок не чини. А если так не учинишь, не изволь на меня пенять впредь».

Из Петербурга наконец прибыла осадная артиллерия, и 30 июля, в воскресенье, началась бомбардировка крепости. На восьмой день после начала ее Огильви, велев приостановить стрельбу, послал в крепость к коменданту Горну барабанщика и плененного коменданта Скитте:

— Засвидетельствуйте ему, как русские обошлись с вашим гарнизоном. И предложте сложить оружие и не проливать напрасной крови.

Но Горн, узнав, кто к нему пожаловал парламентером, отвечал, что он не желает видеться с трусом и предателем. А в записке, переданной Огильви, написал: «Я сдам город только по приказу короля. Будьте вы все прокляты. Горн».

Огильви приказал возобновить бомбардировку, и еще два дня шел сильнейший обстрел города.

В ночь на 9 августа у Петра собрался военный совет, на котором было принято решение о начале штурма. Ночью же солдатам были розданы штурмовые лестницы, священники отслужили молебен.

И ранним утром по сигналу — пять выстрелов из мортиры — русские пошли на приступ. Шведы защищались с особым ожесточением, сами взорвали подкоп вместе с людьми, скатывали со стен на атакующих бревна и бочки.

Преображенцы первыми оказались на бастионе Гонор, опрокинули шведов, расчистив путь другим атакующим колоннам.

Шведы отступили в Старый город, затворив за собой ворота. Но комендант, наконец поняв, что все пропало, трахнул кулаком по барабану, крикнув барабанщику:

— Бей шамад, скотина!

Но солдаты, опьяненные битвой, или не услышали, или не захотели слышать барабан, умолявший их остановиться. Горн надеялся получить капитуляцию и умилостивить этим противника.

Русские разломали ворота Старого города и погнали шведов до замка Иван-города, куда едва не ворвались на плечах отступающих. Разгоряченные битвой, ожесточенные бессмысленным сопротивлением гарнизона, они бросились грабить и убивать всех подряд, никого не щадя — ни женщин, ни детей, ни стариков.

Петр I вместе с Огильви въехал в город и был возмущен творящимся там. Он соскочил с коня и кинулся в гущу людей, крича:

— Прекратить! Прекратить! — Выхватил шпагу и проткнул ею солдата, волочившего за волосы женщину.

— Царь, царь… — прошелестело в толпе, и это подействовало отрезвляюще на солдат.

Петр вошел в первый же дом и, увидев, как там испуганно шарахнулись по углам люди при виде его окровавленной шпаги, бросил оружие на стол, сказав:

— Не бойтесь, это не шведская, это русская кровь. — Обернулся к Огильви, приказал: — Вели привести ко мне этого сукиного сына Горна.

Когда солдаты ввели бледного коменданта, Петр быстро подошел к нему и тяжелой ладонью влепил звонкую пощечину.

— Мерзавец! Из-за тебя пострадали ни в чем не повинные люди. Мне пришлось убить своего солдата. Оковать его — и в тюрьму.

Шереметеву, прибывшему под Нарву перед самым штурмом и уже не принявшему участия в нем, Петр сказал:

— Благодари викторию, кавалер, а то быть бы тебе под кригсрехтом.

— Но, государь… — хотел оправдаться Борис Петрович.

— Молчи. Здесь оправданием могла бы служить только смерть.

Теперь оставался в руках шведов Иван-город. Огильви приказал плененному Горну:

— Извольте, генерал, приказать вашим людям сдать Иван-город по-доброму, чтоб не допустить повторения резни.

Горн, у которого все еще горела щека от царской оплеухи, написал коменданту Иван-города приказ капитулировать.

С этим приказом к Иван-городу отправился русский офицер в сопровождении барабанщика. Комендант, прочтя письмо, отвечал:

— Генерал Горн — пленник, приказывать мне не может. А мы решили защищаться до последней капли крови.

Коменданту было передано заявление от русских:

— Если вы не сдадите крепость, то все пленные, взятые в Нарве, и жители от мала до велика будут уничтожены.

Комендант отвечал:

— Царь волен делать, что ему угодно. Но я почитаю позором сдавать крепость по первому требованию. Она поручена мне королем для защиты, а не для сдачи. Но если будут предложены выгодные условия, мы подумаем о капитуляции.

— Каковы ваши условия? — было спрошено от командующего.

— Я должен посоветоваться с гарнизоном.

Комендант собрал офицеров гарнизона:

— Господа, что будем делать?

Офицеры в один голос твердили:

— Надо покориться, иначе гарнизон погибнет от голода.

Было решено назавтра, 15 августа, начать переговоры об условиях сдачи, но к крепости никто не шел.

— В чем дело? — тревожился комендант.

— Русские празднуют победу, — отвечали приворотные сторожа.

И действительно, Петр торжественно объявил Меншикова комендантом города, предоставив ему для жительства лучший дом в крепости. К этому дому была привезена новенькая мортира, ни разу не стрелявшая, в ней заткнули запальное отверстие, и сам Петр доверху наполнил ее вином и, черпая ковшом, разливал по чаркам офицерам, говоря каждому:

— Спасибо, братец. За победу!

Перепившиеся офицеры наливали еще и орали хором:

— Здоровье государя!

Так в тот день и не дождались осажденные в Иван-городе парламентера. Он пришел на следующий день и продиктовал условия:

— Коменданту и гарнизону и всем жителям, женщинам с детьми, будет позволено удалиться немедленно в Ревель. Гарнизон выходит без оружия, без музыки и без знамен и отправляется туда же, в Ревель или Выборг.

Победители сдержали слово. Гарнизон и жители ушли частью сушей, а частью отплыли на шнявах. И едва крепость очистилась от шведов, как по приказанию нового коменданта графа Меншикова были выставлены на ее бастионах русские караулы. Нарва и Иван-город вновь стали российскими.

Через десять дней после взятия Нарвы в русский лагерь прибыл посланец Августа II, генерал-майор Карлович. И, несмотря на то что он привез из Польши нерадостные вести (союзник Август вынужден оставить Варшаву и уж готов был отступиться от польской короны), царь встретил посланца в самом веселом расположении духа. Лично объехал с ним крепость, рассказывая подробно, как атаковали и брали ее. Приказал адъютанту сводить гостя в тюрьму и показать ему плененных комендантов Дерпта и Нарвы. Нет, не ради хвастовства показывал он все это саксонцу, а ради ободрения сникшего союзника.

— Как видите, генерал, шведов можно бить, и вельми успешно. Но моему брату Августу надо в конце концов склонить на свою сторону поляков.

— Сделать это трудно, ваше величество.

— Почему?

— Потому что на Украине некий полковник Палий восстал против поляков {178}. А это отбивает поляков от вашей стороны. Палий-то русский подданный.

— Я велю гетману Мазепе арестовать этого полковника.

— Хорошо бы, ваше величество. Тогда бы нам было легче наклонять поляков к войне против Швеции.

— Я ныне же отправлю приказ гетману на арест Палия.

— Потом, ваше величество, надо полякам что-то посулить в награду.

— Что, например?

— Ну, скажем, часть Лифляндии.

— Если они действительно станут воевать на нашей стороне, а не бросаться из стороны в сторону, я уступлю им лифляндские города и крепости. Они, считай, уже большей частью в моих руках.

Не все были довольны уступчивостью царя. Даже Меншиков ночью зудел недовольно:

— Вот те раз, мин херц, мы воюем, города берем, а полякам задарма их.

— Не задарма, Данилыч, не задарма. Нам важно, чтоб Карл завяз в Польше как можно дольше. Понимаешь? Чтоб мы успели укрепиться в Ингрии, флот построить. Без флота Петербург уязвим. Эвон шведы так и реют возле Кроншлота {179}.

— Но это надо в договоре оговорить, что Лифляндию получат лишь за участие в войне.

— Обязательно, Алексаха, обязательно.

Через два дня был заключен новый договор, по которому Россия обязалась содействовать прекращению восстания Палия и возвращению Польше занятых им городов. Все города Лифляндии Россия уступает Речи Посполитой, если последняя выступит против шведской агрессии. В помощь ей будет направлен 12-тысячный корпус регулярной армии. Кроме того, Россия брала обязательство ежегодно в течение войны выделять 200 тысяч рублей на содержание армии Речи Посполитой в 48 тысяч человек.

Союзники обязались воевать с неприятелем на суше и на море «истинно и непритворно» до заключения победоносного мира.

И, как водится после столь важного события, как заключение союзного договора, царь устроил щедрое застолье для дорогих гостей. Там, выпив за успех, спрашивал повеселевшего Карловича:

— Ну как, генерал, вы довольны?

— Оч-чень, ваше величество! — искренне признавался саксонско-польский представитель.

— Передайте моему брату Августу, генерал, что я никогда не оставлю его в беде. Никогда. А уж на мое слово он может положиться.

Глава одиннадцатая КОНФУЗ У МУР-МЫЗЫ

После Нарвы, под которую он, в сущности, опоздал, у фельдмаршала Шереметева и дальше пошло через пень-колоду. Царь приказал ему идти на Левенгаупта {180}, как только ляжет зимний путь и станут реки. Прибыв в Витебск, Борис Петрович обнаружил неготовность конницы к переходу, не был припасен фураж. Устроив генерал-квартирмейстеру Апухтину головомойку, Шереметев отписал царю, что «итить в поход неразумно. Ныне стою в Витебске и никуды без указу не пойду».

И указ не заставил себя ждать. Но какой! Разгневанный отговорками, царь распорядился поделить армию между двумя высокими начальниками, отдав кавалерию под команду Шереметева, а пехоту Огильви. Это явилось настоящим ударом для Бориса Петровича. Прочитав сей царский документ, он почувствовал боль в сердце: «Все, доконали сивку крутые горки». Обида, горькая обида захлестнула ему горло. «Нет, не оценил он меня, не оценил, — растравливал сам себя Борис Петрович. — Отдать какому-то наемнику всю пехоту… Это же… Это же…»

Фельдмаршал заперся у себя, велел Авдею занавесить окна, никого к нему не пускать, даже генерал-адъютанта Савелова. Его остановил в дверях Донцов:

— Ваше превосходительство, не велел он.

— Меня? — удивился генерал-адъютант.

— И вас.

— Что с ним?

— Занемог. Сердцем занемог. Вот ему отвар изготовил, несу.

— Какой отвар? Из чего?

— Из боярышника, ваше превосходительство. Он сердце облегчает.

— С чего бы он? — пожал плечами Савелов.

— С кручины, — вздохнул Донцов. — Всю пехоту вроде отымают у него. А без нее какая ж война?

— Хм, — хмыкнул Савелов, который об этом указе знал, но не предполагал, что так от него закручинится Борис Петрович.

В тот же день отправил донесение Меншикову, зная о его благоприятствии Шереметеву: «…Фельдмаршал в великой печали пребывает, зреть никого не хочет».

Меншиков появился внезапно, без предупреждения, ворвался в горницу фельдмаршала, звеня шпорами. Крикнул Донцову:

— Дай свету, дурак. Скинь за вески.

Тот знал, кто это, не посмел ослушаться, сорвал занавески и исчез из горницы, догадываясь, о чем речь пойдет.

— Борис Петрович, дорогой, с чего печаль как на похоронах?

— Да уж, видно, хоронят меня, Александр Данилович. Всем награды за кампанию, кому деньги, кому деревеньки. Вон даже Петьше, адъютанту моему, генерала отвалили. А мне? Хошь бы благодарность.

— Обиделся, что ли? — прищурился Меншиков, присаживаясь на стул. — При фельдмаршале по статусу адъютантом генерал положен.

— А скажи, не обидно, Александр Данилович, пехоту у меня отымают, отдают австрийцу этому, Огильви. Разве то справедливо? Ты сам человек военный, понимать должен. Ну, налечу я с драгунами, а там пушки. Пехота заляжет, ползком подберется. А мы с конями на мясо? Да?

— Ну так уж и на мясо. Эвон сколь городов взял.

— А кто те города сторожит? Пехота. Драгуна не очень-то заставишь, скажет: мое дело палаш.

— И из-за этого решил поболеть? А? Борис Петрович?

— Ну и что ж тут хорошего, Александр Данилович? Наградами обходят, права отымают. Сам-от велит на Левенгаупта итить. А как без пехоты? Да вон мой денщик и то понимает: какая ж война без пехоты? Одна конфузия.

Меншиков утешал фельдмаршала, как мог, пообещал похлопотать перед бомбардиром. И слово свое сдержал. Царь отменил свое решение, а Шереметеву прислал утешительное письмо: «Борис Петрович, сие было сделано не ради нанесения вам оскорбления, но ради лучшего, мыслилось, управления».

Фельдмаршал сразу выздоровел, скомандовал денщикам:

— Авдей, Гаврила, штаны… Кирасу {181}. Палаш {182}. Воронка.

И поскакал Борис Петрович по полкам проверять боеготовность, по конюшням, кузницам, где перековывали коней. Устраивал разносы за перетершиеся подпруги, за разлохматившиеся поводья.

— Ну, разошелся, конелюб, — ворчали драгуны незлобиво.

Однако всерьез не сердились на фельдмаршала, знали, что требует он справедливо, что во время боя любая пустяковина может бойцу жизни стоить. Порвись та же перетершаяся подпруга, мигом конник вместе с седлом под брюхо коню улетит. «Рогатку» сделает, как говорили ветераны-драгуны, поскольку летящий вниз головой человек с раскоряченными ногами похож на рогатку.

Весной 1705 года явился слух, скорее всего распространяемый шведами, что Карл XII собирается в Литву. И обеспокоенный Петр прислал из Воронежа приказ: «Свести войска вместе и поступать с неприятелем как Господь Бог наставит, а генерального бою отнюдь не давать».

В июне уже шлет инструкцию фельдмаршалу и генералу Чамберсу: выступить в легкий поход против Левенгаупта и постараться отрезать его от Риги. Если Левенгаупт направится в Польшу, то путь ему должны загородить генерал Рене и Паткуль. Если он задумает осесть в Митаве и Бауске, здесь его должен блокировать Шереметев. В инструкции царь особо налегал на дисциплину среди драгун, нарушение коей будет чревато для всей операции.

Выслав вперед Боура с его драгунским отрядом, вслед за ним выступил и фельдмаршал, имея помимо пехоты и пушек 8-тысячную конницу.

Кампания началась удачно. Налетев неожиданно, Боур разгромил под Митавой небольшой шведский отряд, захватил две пушки и пленных. Этот налет явился как бы предупреждением для Левенгаупта, а главное, он понял, куда нацеливаются русские, и занял у Мур-мызы боевую позицию.

15 июля Шереметев подошел к Мур-мызе, занял ее и собрал военный совет.

— Ну что, господа, под лесом стоит Левенгаупт на крепкой позиции. Атаковать в лоб нельзя, он посечет картечью всю конницу. Наши пушки с пехотой еще в пути. Будем ждать?

— Зачем ждать, — возразил полковник Кропотов. — Надо выманить шведа в поле.

— Правильно, — поддержал Кропотова Игнатьев.

— А как это сделать?

— Я думаю, завтра на виду у них надо показать, что мы дрогнули и отступаем. Они невольно должны оставить позиции, чтобы нас преследовать. Вот тут мы их и подловим.

— А ты как думаешь, Родион Христианович? — обратился фельдмаршал к Боуру. — Ты, чай, служил у них, поди, и Левенгаупта знал.

Боур не обиделся на это напоминание о его службе у шведов, ведь он перешел на сторону Петра добровольно и в самое тяжелое для него время, за что и был определен царем сразу в командиры.

— Да, — отвечал он, — я хорошо знал Адама Левенгаупта и боюсь, что он не клюнет на эту уловку. Это не Шлиппенбах.

Они и не догадывались, что в это самое время Левенгаупт «придумал» точно такую уловку для русских. И теперь решало время, кто первый приступит к ее исполнению и кто поверит в нее.

Чуть свет русские выстроились в боевой порядок, невольно ли, вольно, как исполчались их пращуры. В центре встал Большой Воевода, по-нынешнему фельдмаршал, на левом крыле Игнатьев и Кропотов, на правом отряд Боура.

Выманивать шведов должен был Кропотов, но, неожиданно прискакав к Шереметеву, закричал:

— Борис Петрович, они уходят. Позволь атаковать?

— Погоди, погоди, полковник. Не суетись.

Однако Кропотов, воротившись, крикнул:

— Степан, атакуем. Сам не против.

И помчались драгуны Кропотова и Игнатьева вдогон за отступавшими шведами. Началась сеча, и столь зла, что Шереметеву пришлось отдать команду: «С Богом, ребята!» — и пустить своих драгун в помощь ввязавшимся в бой.

К нему подскакал Боур:

— В чем дело, Борис Петрович? Почему нарушили пароль?

— Да Кропотов, мерзавец, не утерпел. А теперь схлестнулись, попробуй воротить.

— Вон артиллерия на подходе, поставили бы пушки.

— Ну по своим же не будешь палить. — Шереметев обернулся к адъютанту: — Скачи к артиллеристам, пусть занимают позицию за спиной у нас.

Савелов ускакал. Фельдмаршал, наблюдая сечу в зрительную трубу, кряхтел недовольно:

— Ох нарубят, сукины дети, ох нарубят на свою голову!

Однако шведы не выдержали, стали отходить, оставив обоз.

Драгуны Игнатьева, решив, что победа у них в кармане, навалились грабить обоз, благо там оказалось достаточно добра и даже вина. Шведов не было видно, и грабеж разгорелся не на шутку, драгуны вязали в тороки кафтаны, шубы, сапоги, хлеб, баклаги. Радовались: живем, ребята!

Но Левенгаупт, собрав за лесом остатки разбитых полков, присоединил их к резервной дивизии и ударил, в сущности, со свежими силами. Игнатьевский полк почти весь был вырублен у обоза.

Теперь горохом сыпанули впопят русские, едва не потоптав собственную пехоту. Только ночь остановила побоище. Осиротевшие кони, лишившись своих хозяев, одичало носились по полю, не желая никому отдаваться в руки. Некоторые, особенно привязливые, стояли у трупов своих наездников, словно сторожа их вечный сон.

Ночью Шереметев приказал коннице и пехоте отступить: «Чтоб в ночном времени людей не потерять».

Потери с обеих сторон оказались немалые. Левенгаупт ушел в Митаву и, как доносили оттуда фельдмаршалу лазутчики: «Все церкви едва ли не круглосуточно отпевают погибших».

Не менее пришлось потрудиться и русским полковым священникам, провожая в последний путь сотни воинов.

— Нет, не зря государь толковал в инструкции о дисциплине среди драгун, как чуял все равно, — говорил Шереметев Боуру. — Вместо гоньбы за бегущим врагом они на тряпье позарились и животами поплатились.

— Да, — соглашался Боур, — недисциплинированный воин иной раз страшнее врага. Следовало бы наказать и Кропотова. Ведь он первый нарушил диспозицию.

— Что я скажу государю? — сокрушался фельдмаршал. — Чую, он особенно разгневается за потерю пушек и знамен. Не миновать мне выволочки за конфузию.

Но на этот раз фельдмаршал ошибся, от царя пришла не «выволочка», а утешительное письмо: «Не извольте слишком о бывшем несчастье печальным быть (понеже всегдашняя удача многих людей ввела в пагубу), но неудача хороша тем, что не дает забываться и придает бодрость».

Перечитывая письмо царя, Борис Петрович еле сдерживал слезы, от волнения лепеча под нос себе:

— Отец родной… да я за тебя живота николи не пощажу, голову положу.

И тайком, даже от денщиков, целовал письмо, прятал в кафтане на груди у самого сердца.

Глава двенадцатая АСТРАХАНСКОЕ ВОЗМУЩЕНИЕ

Корпус Шереметева, несколько оправившись от конфузии под Мур-мызой, был направлен царем под Ригу с четким заданием: не дать выйти оттуда Левенгаупту на помощь Митаве.

А столицу Курляндии, Митаву, отправился доставать сам царь. На это было потрачено три недели. 4 сентября была взята после штурма Митава, а через девять дней пал Бауск.

Петр, как обычно, закатил для победителей пир с салютами и фейерверком, однако в самый разгар торжеств пришло тревожное сообщение: «Начался бунт в Астрахани» {183}.

Петр, прочтя сообщение, нахмурился, взглянул на Меншикова вопросительно: «Кого?»

Тот и в этом кратком вопросе понял, о чем спрашивает повелитель:

— Думаю, Бориса Петровича, мин херц.

— Почему его, думаешь?

— Он популярен, осторожен, рассудителен. И к тому же наш, русак.

— Пошли поспешного гонца за ним. Пусть передаст командование Боуру, а с собой возьмет два лучших эскадрона драгун и батальон пехоты. И правится сюда, в Митаву.

На вторые сутки фельдмаршал прибыл к царю.

— Проходи, Борис Петрович, тут осталась рыба жареная, перекуси с дороги.

Шереметев счел неудобным отказываться от царского угощения, сел на стул и принялся за рыбу, уже остывшую.

— Ну как там Левенгаупт? — спросил Петр.

— Сидит в Риге, укрепляется.

— Родиону Христиановичу передал команду?

— Да. Ему.

— Кого из командиров с собой взял?

— Мишку, сына. И Арсеньева Василия.

— Дело такое, Борис Петрович: Астрахань взбунтовалась. Мы с Данилычем посоветовались: кого послать? Кроме тебя, некого. Чужих ведь иностранцев не пошлешь. А тебя там знают. А кроме того, тебе надо через Казань итить. Там башкирцы как бы не возмутились, воеводы сполох бьют. Башкирские полки у тебя служили, ты знаешь с ними обращение, язык их ведаешь. Постарайся миром все уладить. Ну а после иди к Астрахани.

— С двумя-то эскадронами, государь?

— Дам один полк из Смоленска, один в Москве возьмешь, и из Петербурга от Апраксина велю один выделить. Трех полков тебе достанет на бунтовщиков. Старайся уговорить рядовых отстать от воровства. Когда умиришь, заводчиков бери за караул и отправляй в Москву, в Преображенский приказ, к князю Ромодановскому. Сволочь, кроме жесточи, ничего не понимает.

— Ну что ж, государь… — вздохнул Шереметев, выплевывая рыбные кости. — Честно сказать, не хотелось бы мне с театра войны съезжать. Но коли велишь, повинуюсь.

— Велю, велю, Борис Петрович. Больше некому. Сейчас письмо напишу в Москву Ромодановскому, чтоб удовольствовал тебя людьми и помог в Казань отчалить.

Царь, как всегда, торопил, но не всегда по его получалось. Шереметев прибыл в Москву с драгунами лишь 20 октября, а там еще ни Смоленского, ни Петербургского полков не было. Они еще на пути к Москве были.

Борис Петрович даже был рад сей нечаянной задержке. Наконец-то он мог спокойно пожить в своем новом московском доме, поспать на чистых простынях в тепле и сухости, поесть, попить вдоволь домашнего. И первое, что они сделали с сыном — это отправились в баню вместе с денщиками, где Гаврила и Авдей славно «отходили» господ березовыми вениками.

Сидя в предбаннике с сыном, попивали квасок, наслаждались тишиной и покоем.

— И помирать не надо, — говорил фельдмаршал.

На записку Меншикова, торопившего фельдмаршала с отъездом, Шереметев отвечал с большим резоном: «Путь столь зол, ни саньми, ни телегами итить нельзя».

И то правда, начались осенние холодные дожди, дороги развезло. Добрый хозяин в такую пору собаку со двора не выгонит, а тут едва не в шею толкают: выезжай. А чего уж теперь спешить-то? Зима на носу, а там встанет Волга. Ясно, что уж ныне в Астрахань не попасть.

И едва во второй половине ноября пал снег, как князь Ромодановский велел:

— Борис Петрович, отъезжай. В Казани с башкирами разберись, бунтовать зачинают.

От Москвы до Казани добирался фельдмаршал с полками едва ль не месяц, правда с задержкой в Нижнем Новгороде.

Казанский воевода Кудрявцев встретил фельдмаршала настороженно (где, когда, кому нравились столичные гости, да еще и в таком чине?).

— Что тут у вас творится, Никита Алферьевич? — спросил Шереметев, сбросив шубу на руку подоспевшему лакею.

— А что? Ничего особенного.

— Как «ничего особенного»? Князь Ромодановский сказывал, башкирцы бунтуют.

— Есть маленько. Но я их живо заарестовал — и в тюрьму. Вшей покормят, поумнеют.

— Ну что ж, с вашего позволения, я должен посмотреть их.

— Кого?

— Не вшей, разумеется, — заарестованных башкир.

— Зачем это вам?

— Государь велел разобраться с имя.

— Ну, если государь…

В те дни, пока фельдмаршал неспешно двигался к Казани, в Преображенский приказ были доставлены с Дона «воры» астраханские во главе с конным стрельцом Иваном Кисельниковым. Повязаны они были донской старшиной {184}, так как «подбивали казаков к возмущению», и присланы к князю Ромодановскому «для розыску». У Федора Юрьевича разговор с ворами был короток — дыба, кнут, огонь. Но, видно, родился Кисельников со товарищи под счастливой звездой, опередило их письмо царя к Ромодановскому: «Как воров с Дону, которые бунтовались в Астрахани, привезут к Москве, изволь тотчас послать их за крепким караулом сюды».

А «сюды» — это не близко. Гродно.

В пути Кисельников седеть начал. Знал твердо, что его ждет. Помнил, хорошо помнил девяносто девятый год, когда сотнями отлетали стрелецкие головы на Москве, по многу месяцев качались в петлях зачугуневшие на морозе тела таких, как он. Царь — зверь, пощады не жди.

— Иван, — тихо шептал спутник Спирька, — ты совсем сивый стал.

— Погоди, брат, и ты засивеешь, как его узришь.

Когда ввели Кисельникова к царю, задрожал он от страха, увидев темные пронзительные глаза Петра и в них смерть свою, пал на колени, стукнулся лбом об пол:

— Прости, государь, — прошептал, обливаясь обильно хлынувшими слезами.

И не поверил ушам, когда услышал спокойный, почти доброжелательный голос царя:

— Встань, Кисельников.

Поднялся на ватные, дрожащие ноги, отирая ладонью мокрые щеки, слезы, стоявшие в глазах, размывали лицо царя.

— Как звать тебя?

— Иван.

— А по батюшке?

— Г-григорьевич, г-государь, — пролепетал Кисельников, со страху едва вспомнив имя отца.

— Что ж это ты, Иван Григорьевич, мне в спину нож всаживаешь? А?

— Что ты, государь, — замахай испуганно руками Кисельников. — Такого и в мыслях отродясь… Христос с тобой.

— Ну как же, Иван, рассуди сам. Я воюю со шведом, держава изо всех сил тужится, а вы, астраханцы, мне в спину удар наносите. Это как?

Молчал Кисельников, чувствуя какую-то правду царя. «Все, спекся я», — подумал как о постороннем.

— Ты сядь, Иван. Что стоишь как перед дыбой?

«Дыбу вспомнил. Ясно, к чему готовит».

— Прости, государь, разве о том думалось.

— Садись, садись, сказал.

Царь сидел за столом, обочь его сидел Шафиров с бумагами, чернильницей и перьями. Когда наконец Кисельников сел на краешек стула у стены, царь спросил:

— Расскажи, как это случилось? Из-за чего? Ведь вы ж воеводу Ржевского убили. Так?

— Так, государь.

— За што? Все, все рассказывай, ничего не таи, Иван Григорьевич. Кто ж мне правду поведает кроме вас, самовидцев?

— Всю правду, государь?

— Да, всю правду, Кисельников.

— Оно, вишь, какое дело, государь. Твой воевода Тимофей Ржевский вел себя аки волк в стаде овец, — начиная смелеть, молвил Кисельников и помедлил, ожидая окрика, но царь лишь кивнул: «Ну, ну». — Всю торговлю в городе к рукам прибрал, всех налогом обложил. Да каким! Ино наторгуешь на гривенник, а налогу два требует. Пока хлеб сверху везут — в амбары прячет, а встанет река — втридорога продает. А полковники, на воеводу глядя, с нас драть последнее почали, мол, опальные — не пожалятся. До тебя-то эвон-как до неба. А в этом годе жалованье почти вполовину урезали. На что жить? Индо рот раззявь — до полусмерти забьют. Ну а тут как твой указ пришел, прости, государь, совсем озверели офицеры.

— Какой указ?

— Ну, бороды брить, и чтоб платье немецкое носить. Так что стало-то! Офицеры начали имать бородатых на улицах и, поваля наземь, отрезать бороды ножницами, иной раз прямо с кожей.

— Вот балбесы, — дернул царь щекой. — Заставь дурака Богу молиться, он и лоб расшибет. Неужто от этого пошло?

— От этого и полыхнуло, государь. У терпенья-то ведь тоже край есть. А как почалось, так все припомнили.

— М-да! — Царь взглянул на Шафирова. — Что скажешь, Петр Павлович?

— Худо, Петр Алексеевич.

— Вот так. У нас и добрый указ в дерьме уваляют. Послушай, Иван, если я с тобой простительную грамоту пошлю астраханцам, отстанут они от воровства?

— Государь! — вскочил Кисельников, поняв, что царь клонит к прощению блудных детей. — Да за это… да я…

И опять хлынули у мужика нечаянные слезы, теперь уже от счастья.

Возвращался Кисельников с сотоварищи на двух санях. Всех их царь одарил новыми полушубками, валенками, шапками, чтоб не померзли в пути. Сопровождали их те же драгуны, что и из Москвы доставляли. Но теперь уж не воров везли, а царских посланцев с грамотой простительной. И на Кисельникова смотрели вполне доброжелательно. Еще бы, за пазухой у него грамота царя.

Спирька, сдвигая на затылок наползающую на глаза казачью лохматую шапку, приставал к Кисельникову:

— Иван Григорьевич, дорогой, расскажи еще, как ты с царем гутарил.

И Кисельников, помолчав со значением, начинал:

— Захожу я к нему, стал быть, братишки, а он мне и грит: садись, грит, Иван Григорьевич, да, да, по отчеству и назвал, потолкуем, грит, за возмущение…

И чем далее продолжал рассказывать стрелец, тем более разволновывался, и являлись в его глазах слезы. И кончал он уже, задыхаясь от сдерживаемых рыданий:

— Да за такого царя, как наш… да за Петра Лексеича… я кому хошь башку сверну…

И все невольно проникались его волнением, его чувствами: «Да, это царь так царь, все по правде решил, по справедливости». Словно и не они вовсе с месяц тому назад пытались поднять Дон против этого самого царя.


Тюремщик подвел Шереметева к тяжелой двери темницы, сказал подобострастно:

— Вот здесь они, эти возмутители ясачные {185}, ваше высокопревосходительство. Может, выхватить кого из них?

— Нет, нет. Я же сказал, сам зайду к ним. Открывай.

— Ну, глядите, — загремел тюремщик ключами.

С визгом словно поросячьим отворилась дверь, невольно напомнив Борису Петровичу его польское заточение. В камере было почти темно, через верхнее волоковое оконце {186}, затянутое паутиной, едва-едва брезжил дневной свет.

Шереметев обернулся к адъютанту:

— Петр, вели принести свечей.

Савелов толкнул тюремщика в плечо:

— Ты оглох? Живо свечей фельдмаршалу.

— Счас, счас, — забормотал тот и, брякая ключами, побежал.

— Да табурет не забудь, скотина! — успел крикнуть вдогон Савелов.

Шереметев шагнул в камеру и, постепенно привыкая к полумраку, начал различать головы людей, сидевших вдоль стен на затхлой гнилой соломе. Вот один у самого окна, привстав, сказал полувопросительно:

— Борис Петрович, вы?

— Да, я, — удивился Шереметев. — А ты кто? Откуда меня знаешь?

— Я Бигинеев. Помните? Шведского языка приволок под…

— Усей, что ли?

— Точно, Борис Петрович. Усей Бигинеев.

— Так почему ты здесь? За что?

— За то, что и остальные, Борис Петрович. Вот и Уразай тоже в нашем полку воевал, два знамя шведских захватил. Домой по ранению воротился, а тут такой ясак востребовали…

— Кто?

— Вараксин Степан. Прибыльщик. Ну, мы к воеводе с жалобой, а он нас сюда на солому. Возмутители, говорит, бунтовщики. А у нас ведь семьи, дети, кто их кормить станет?

— Челобитную писал?

— Какой там. Мы ж неграмотные. А и напишешь, так как в Москву везти? На дороге встретят, изобьют, отымут.

— Кто?

— Воеводские люди. С ними шутки плохи.

— Так… — Наморщился Шереметев, задумался, потом спросил: — Ты Арсеньева Василия знал, Усей?

— Вроде бы знал. Он из чьего полка?

— Боурского.

— Слышал.

— Так вот, я отпущу тебя и Уразая, и вы с Арсеньевым поедете в ваши села и успокоите народ.

— Почему только нас отпускаешь, Борис Петрович? Перед другими нас осрамить хочешь?

— Ты что мелешь, Усей? Я вас с Уразаем знаю, вы у меня воевали, хорошо воевали. А других я не знаю.

— Зато мы их знаем, Борис Петрович. Они так же, как и мы, невинны. Так что не пойдем мы с Уразаем на волю. Не пойдем.

— Как так? — начал сердиться Шереметев. — Как так не пойдете? Уразай, и ты не пойдешь?

— Прости, боярин, не пойду.

— Но почему?

— Как я их женам в глаза смотреть буду? Они спросят, почему тебя отпустили, а моего нет? Что я отвечу?

Явился тюремщик, принес свечу и табуретку и так и замер в дверях, потому как фельдмаршал говорил узникам:

— Я отпускаю вас всех властью, данной мне государем, идите в ваши села и старайтесь утишить волнения народа своего. У нас ныне один враг — Швеция, для победы над ней и вы здесь должны постараться. Усей, неужели ты не понимаешь этого?

— Понимаю, Борис Петрович.

— Петр, — обернулся Шереметев к адъютанту, — отведи их к моему секретарю Висту, пусть он поможет им написать челобитную.

— Хорошо, Борис Петрович.

— В челобитной, Усей, не забудь написать о своем участии в боях, о своем ранении.

— И об Уразае можно?

— Напиши и об Уразае.

В тот же день воевода Кудрявцев появился у Шереметева.

— Борис Петрович, что вы наделали?

— Что я наделал?

— Вы отпустили смутьянов и возмутителей, вы потакаете ворам.

— Никита Алферьевич, я исполняю волю государя, — не дать разгореться еще одному пожару.

— Но именно они являются подстрекателями, Борис Петрович. Из-за этого я и засадил их в тюрьму. Они бунтовщики.

— И Усей с Уразаем?

— Какие еще Усей с Уразаем? Я не знаю, кто там Усей и Уразай, они все одним миром мазаны.

— А я вот их знаю. Они воевали в моей армии, и воевали неплохо, доставали мне «языков», захватывали пушки, знамена противника. Отпущены по ранению, а вы их в тюрьму. Нехорошо, Никита Алферьевич, нехорошо. Этим вы сами подвигаете башкир к бунту. Вы! Неужели непонятно?

— Извините, господин фельдмаршал, но я буду вынужден написать об этом самоуправстве государю.

— Пожалуйста, Никита Алферьевич, разве я возражаю. Но я повторяю, государь велел, если возможно, миловать. Я нашел здесь эту возможность. Отпустил с ними своего офицера, и уверен, они исполнят все в лучшем виде. Утишить надо их, утишить, а не распалять неправыми арестами. Мало нам шведов, так давай еще и башкир против себя восстановим.

Не убедил фельдмаршал воеводу, не убедил. Более того, у Кудрявцева появились сторонники, воевода Сергеев и прибыльщик Вараксин. Прямо на государя выходить не решились, а послали донос Меншикову, твердо зная, что через него все станет известно царю.

В доносе говорилось, что Шереметев творит самоуправство, отпускает безнаказанно из тюрем воров, чинит иноверцам «ослабу», от которой уж добра ждать не приходится.

Доносу, увы, был дан ход, и Петр направил к Шереметеву для надзору гвардейца, сержанта Щепотьева, с строгим указом фельдмаршалу: «Ни в какие дела, кроме военных, не вступаться, а что будет доносить вам сержант Щепотьев, извольте чинить по слову его».

Самому Щепотьеву Петр наказал:

— Ты, Михаила, будешь при фельдмаршале моим оком. И должен смотреть, чтоб все им творилось по моему указу, и если же по каким-то своим прихотям он не станет делать, говорить ему об этом, а если он тебя не послушает, отписывай мне.

Борис Петрович был оскорблен таким решением государя, с горя подвыпив, говорил своему генерал-адъютанту Савелову:

— Где это видано, чтоб сержанта ставить над фельдмаршалом? А? Петро? Что молчишь?

— М-да… — сочувственно мдакал Савелов, но не более, поскольку надзорщик этот царем послан, а уж царево решение хаить себе дороже может обойтись.

Не менее оскорбительным было для Шереметева, что пришел к воеводе Кудрявцеву от царя указ: «Воротить все в прежнее состояние». Воевода приказал вернуть всех выпущенных «воров» в тюрьму, и в ту же камеру, наказав тюремщикам: «Никаких фельдмаршалов туды не пущать». Но и этого мстительному Кудрявцеву показалось мало, он велел писарю сделать несколько списков с царского указа и разослал их во все нижние города, приписав от себя, что-де «государь фельдмаршала ни в чем слушать не велит».

Узнав обо всем этом, Борис Петрович сел за письмо «первому министру» Головину: «Федор Алексеевич, государь мой, я ныне в Казани живу как в крымском полону. Ныне, пожалуй, подай мне помощи, отзови меня в Москву. Зело я, государь, опасаюся, чтоб не учинилось на Уфе от башкирцев, как и в Астрахани, а я вижу, что зреет. А как сделается, мудро будет унимать и усмирять… не таково время, чтоб их слишком злобить, полно нам покуда шведов».

Однако граф Головин, несмотря на свою власть, не решился отзывать фельдмаршала в Москву, но велел «итить до Саратова, дабы оттуда весной двинуться к Астрахани к усмирению бунта».

Таким образом Головин отдалял Шереметева от казанского воеводы Кудрявцева, большего он не смог ему сделать, потрафить.

В марте Шереметев с полками подошел к Черному Яру, тоже, по его сведениям, присоединившемуся к астраханским бунтовщикам. Однако черноярцы, наученные своим воеводой Вашутиным, завидев регулярное войско, вышли ему навстречу с повинной, неся плаху с воткнутым в нее топором. Все без шапок рухнули ниц.

— Вот, батюшка воевода, наши головы, а вот плаха, вели рубить али миловать.

— Я милую вас, — молвил фельдмаршал, не слезая с коня. — Пусть все сдадут оружие, какое имеется.

Он проехал к городской канцелярии, там встретил его черноярский воевода Вашутин:

— Здравия вам, господин фельдмаршал.

— Ты воевода?

— Да, ваше высокопревосходительство.

— Бунтовались твои люди?

— Да, были астраханцы, мутили народ. А ушли, я и уговорил черноярцев не слушать, покориться государю. Согласились почти все, а кто не согласен был, того прогнали.

— Все равно, Вашутин, придется твоим сдать огнестрельное оружие.

— А как же мы? А ну разбойников нанесет.

— Я оставлю тебе солдат с полтысячи с добрым офицером.

— Ну тогда другое дело.

— Савелов, — подозвал Шереметев своего генерал-адъютанта, слезая с коня, — проследи, чтоб сдали ружья, пушки, если таковые имеются. Сабли, алебарды {187} оставь им. Воевода поможет, он знает, у кого что имеется.

Шереметев направился в канцелярию, сопровождаемый Вашутиным. Туда же прибыл командир Петербургского полка Петр Матвеевич Апраксин — старший брат Федора Апраксина — друга фельдмаршала. С Шереметевым старший брат не очень ладил, тая на него обиду. Когда-то, воюя в Ингрии, он попросил царя добавить ему три полка, тот эту просьбу переадресовал фельдмаршалу: «Выдели три полка Апраксину». Шереметев от щедрот своих отправил один полк. Петр Матвеевич пожаловался государю, но тот уже не стал докучать фельдмаршалу вторично, так как знал его ответ: «Самому нужны».

Ныне государь отправил Апраксина в распоряжение Шереметева с предписанием: «Как только буде погашен бунт, объявить губернатором Астрахани Петра Матвеевича Апраксина, дабы, взяв власть в городе, смог он там навести порядок».

Здесь же в канцелярии находился и Щепотьев, ставший едва ли не тенью фельдмаршала.

Дабы поднадзорный не забывался, едва войдя в горницу, Щепотьев сказал ему негромко, но нравоучительно:

— Миловать надо именем государя, Борис Петрович.

— Я уже так миловал в Казани, — огрызнулся фельдмаршал. — Не тебе мне указывать.

Апраксин, войдя, перекрестился, молвил:

— Слава Богу, без крови обошлось. Может, и в Астрахани так же случится.

— Возможно, — согласился сухо Шереметев.

— Ты вроде недоволен, Борис Петрович, — сказал Апраксин, присаживаясь к столу.

— Я? — переспросил Шереметев. — Я очень доволен, — молвил с нажимом. И, покосившись на Щепотьева, недружелюбно: — Яйца курицу учить начинают, как тут не быть довольным?

Сержант не остался в долгу, отвечал с язвительной усмешкой:

— Если яйца золотые, у них не грех и поучиться.

Фельдмаршал фыркнул, поднялся и, направляясь к двери, сказал последнее:

— Не все золото, что блестит, сопля тоже поблескивает. — И вышел, хлопнув дверью. За ним выскользнул и Вашутин.

Апраксин догадывался о причине плохого настроения фельдмаршала, даже сочувствовал, однако «соплю» трогать не решился, только, вздохнув, спросил Щепотьева:

— Сколько еще до Астрахани?

— Двести пятьдесят шесть верст.

— Неблизко.

— Отчего? Совсем рядом, — поднялся Щепотьев и вышел за фельдмаршалом.

И едва за ним захлопнулась дверь, Апраксин, плюнув вслед, проворчал:

— Гляди-ка, пузырь бычий. — И передразнил, гундося: — «Совсем рядом».

Вечером в избе, где остановился Шереметев с денщиками, он созвал командиров полков и приказал выставить усиленные посты: «дабы не приключилось беды».

Через два дня в Черный Яр явился шереметевский посланец из Астрахани, которого он отправлял на разведку еще из Саратова.

— Ну что там? — спросил в нетерпении фельдмаршал.

— Худо, Борис Петрович. Начиналось вроде неплохо. Кисельников привез государеву грамоту, в которой царь призывал дураков успокоиться, обещая простить им вины. Пока читал на кругу, вроде соглашались с грамотой. А едва Кисельников отъехал на Москву, увозя это их согласие, как уже на следующий день опять зароптали, а уж на третий взбулгачились того хуже по новой.

— Ты им говорил, что я с полками иду?

— Говорил, Борис Петрович.

— А они?

— Они, стыд головушке, про тебя срамные слова кричали, что-де мы и твово фельдмаршала за Ржевским отправим. И вот велели тебе их злословную бумагу передать.

Посланец полез за пазуху, вынул мятый-перемятый клочок бумаги, подал Шереметеву. Тот взял, расправил на столе, ворча недовольно:

— Ты что, с ней в нужник ходил?

Посланец отвечал виновато:

— Таку дали, Борис Петрович. И что еще велели передать, будем, мол, отбиваться доколе можем, а посля, мол, город сожжем и убежим все на Аграхань {188} из-под власти царя.

— Ну и что? Готовятся?

— Да. Пушки по стенам ставят. Людям невоинским ружья дают, кто упрямится, того казнят без милости.

Шереметев, хмурясь, долго разбирал каракули, шевеля губами. Кончив чтение, отодвинул бумагу, слегка прихлопнув по столу ладонью:

— Ну что ж, сами на рожон лезут. Удоволим. Ступай, братец. Поди, голоден?

— Как волк, Борис Петрович, всю дорогу на сухомятке.

— Иди к моему повару, скажи, что велел покормить тебя от пуза.

— Спасибо, Борис Петрович.

После ухода посланца Шереметев велел денщику:

— Гаврила, принеси ларец с бумагами.

Денщик принес окованный невеликий сундучок, поставил на стол. Шереметев открыл его ключиком. Достал лист бумаги, перо, чернила. Умакнув перо, начал писать: «Премилостивый государь! На Черный Яр пришел я марта 2 дня, и черноярцы все по вашему величеству вины шатости принесли со всяким покорением. Воевода на Черном Яру Вашутин добр и показал вашему величеству верную службу, многих их уговорил… И я тому воеводе велел быть по-прежнему, да для караулов оставляю полк Обухова 500 человек, чтоб заводчиков не распустить до указу твоего самодержавия. Посланник мой, которого посылал я в Астрахань, с Саратова возвратился на Черный Яр сего марта 4 дня, привез от астраханцев ко мне отписку, чтобы я помешкал в Царицыне, и пустить меня в Астрахань не хотят и многие возвраты между ними учинились. А я с полками своими сего марта 5 дня пойду наскоро, и чтоб при помощи Божией намерение их разорвать и не упустить из города, чаю поспешить…»

Шереметев перечитал написанное, вспомнив, в какой стыд он угодил в Казани, и приписал подчеркнуто крупными буквами: «Повели указ прислать с статьями, о чем к вашему самодержавству писал я ранее: если вины принесут, что мне чинить?»

Он знал, что последний вопрос рассердит государя, но не жалел, что вписал его. Сам ведь, отправляя в Казань, велел миловать. Помиловал башкирцев в Казани, ну и что получилось? Повелел Кудрявцеву «вернуть в прежнее состояние», мало того, подсунул этого дурака Щепотьева Мишку. В этом вопросе как бы невидимый упрек царю за унижение фельдмаршала: вины велел отпускать устно, а теперь вот напиши в статьях.

— Ничего, кашу маслом не испортишь, — бормотал Борис Петрович, сворачивая грамоту.

На полпути к Астрахани прибыл к фельдмаршалу калмыцкий тайша Аюка {189}, горевал вслух:

— Ай плехо делал воевода Ржевский, ай плехо. Зачем люди обижал? Люди нельзя обижать, сердится станут. Сердитый люди хуже волка бешеного, — печалился тайша.

— А ты не обижаешь своих, Аюка?

— Как можно, Борис Петрович, как можно! Они люди все хорошие, если ты хороший. Ты станешь злой, и люди злые станут. За доброе люди всегда добром платят.

— Когда началась смута, к тебе были послы от Астрахани?

— Были, Борис Петрович, были.

— Что говорили?

— Звали на Москву идти.

— А ты?

— А что я? Я сказал, присягал царю Петру Алексеевичу и изменять ему не стану. Нехорошо это — изменять. И им сказал, идите куда хотите, только добра вам не будет.

— Ушли?

— Ушли.

— Куда?

— На Дон, кажется. Грозились, мол, потом не обижайся, когда до вас доберемся.

— Если они вздумают на Аграхань идти, пойдут через твои земли, Аюка? Так?

— Да, да. Я знаю.

— Ты должен задержать их, Аюка.

— Можно. Однако у меня ж нет пушек, и ружей если наберется с сотню, хорошо. Мне трудно их будет задержать, Борис Петрович.

— А я-то на што? И потом, это на крайний случай. Сейчас они укрепляют крепость и надеются отбиться. И если побегут, то скорее малыми партиями, а то, может, по одному — по трое. Их-то ты сможешь переловить?

— Ну, с малыми мы управимся. В степи они далеко не убегут.

— Вот и славно. С Богом, Аюка, желаю тебе успеха. У вас какой бог-то?

— У нас нет бога, как у вас, Борис Петрович. У нас есть Будда, он просветленный, ему и поклоняемся.

Шереметев распорядился дать несколько легких пушек Аюке, которые можно было перевозить во вьюках, пороху и ружей, приняв от него в подарок бурдюк с кумысом.

Приблизясь к Астрахани, фельдмаршал послал стрельцам письмо с требованием прекратить бунт и сложить оружие.

Посланец воротился с отказом:

— Они завалили ворота и подожгли слободы. Настоятель Ивановского монастыря просил вас прийти скорее, пока туда не явились бунтовщики и не разграбили амбары с хлебом.

Шереметев занял монастырь, опередив бунтовщиков на сутки. Стрельцы явились к монастырю на следующий день, видимо вспомнив о хлебных амбарах. Нападение было отбито, и фельдмаршал приказал тут же преследовать воров, дабы на их плечах ворваться в Земляной город.

Атакой Петербургского полка под командой Апраксина они были выбиты из Земляного города, потеряв много убитыми, и отступили в кремль. Оттуда открыли сильнейший огонь, и Шереметев приказал отвести полки, дабы «зря людей не тратить», выкатить пушки и начать бомбардировку города. Он уже на шведах убедился, сколь убедительно «уговаривают» мортиры осажденных.

Мятежники не выдержали и ударили в барабаны к сдаче. Шереметев передал через Арсеньева приказ: «Ворота открыть! Всем лечь!»

Через Воскресенские ворота полки вступили строем в город под барабаны. На пути их следования по обеим сторонам лежали лицом вниз астраханцы, являя этим покорность и прося милости у победителя.

Первым делом все были разоружены, 240 «пущих заводчиков» под усиленным конвоем были отправлены в Москву в Преображенский приказ к князю Ромодановскому для сыска. Остальным стрельцам, согласно указу Петра, было назначено идти в Петербург «заслуживать свои вины». Там на строительстве города требовалось много рабочих рук.

Глава тринадцатая У СВЕТЛЕЙШЕГО

Девять месяцев Борис Петрович был оторван от театра войны, пережив за это время немало огорчений и обид. Думал, что по взятии Астрахани государь отзовет его к армии и он наконец избавится от надсмотрщика Щепотьева, но Петр не спешил этого делать, веля терпеть до «указу». Впрочем, царю в эту зиму и весну не до Астрахани было, нависла угроза гибели 40-тысячной русской армии под командованием Огильви, квартировавшей в Гродно. И Шереметеву волей-неволей пришлось взяться за наведение порядка в покоренной, но не успокоенной Астрахани. Представителю же царя, гвардейскому сержанту Щепотьеву, ничего не оставалось делать, как удариться в загул. Оно бы и ничего, если б только пьянки, поощряемые обычно самим государем, но сержант, возомнивший себя властью даже выше фельдмаршала, в подпитии начинал публично хвастаться:

— Что мне фельдмаршал? Он у меня вот иде. — И сжимал кулак. — Что прикажу, то и сделает бес-спрекословно. Я сполняю волю его величества… Я, а не он.

Услышав однажды собственными ушами подобное выступление Щепотьева перед астраханцами, Борис Петрович взмолился в письме к первому министру: «Федор Алексеевич, за-ради Бога, если мне здесь еще жить, прошу, чтоб Михайла Щепотьева от меня взяли».

Однако Головин, сочувствуя свату, не мог этого сделать без разрешения царя, а тот уехал в армию. Мог лишь посочувствовать и посоветовать: «Не обращать внимания на этого бездельника и не опасаться его».

Тогда Шереметев решил по-другому — самому быть «скоряя отозванным». Он писал Головину: «За грехи мои пришла мне болезнь ножная: не могу ходить ни в сапогах, ни башмаках, а лечиться тут не у кого. Пожалуй, сделай милость, не оставь меня здесь».

Дожидался «милости» фельдмаршал аж до июня. Наконец-то пришел указ ему отправляться в Киев. Радостный явился Борис Петрович к вновь назначенному губернатору проститься:

— Прощай, Петр Матвеевич, наконец-то отзывают меня.

— До свидания, Борис Петрович, я счастлив был служить с вами. Кого берете с собой?

— Только драгун своих. Остальные под вашу команду поступают.

— А Щепотьев?

— Он дрыхнет после очередной пьянки, — изморщился фельдмаршал, как от зубной боли. — Пусть спит.

— А проспится, куда его? За вами послать?

— Боже сохрани, Петр Матвеевич. Он мне и так всю плешь переел. Командируй его в полк Преображенский, к месту постоянной службы.

— Встретите брата, кланяйтесь ему от меня.

— С удовольствием. Мы с Федором Матвеевичем старые друзья.

Посланный вперед квартирмейстер отыскал для фельдмаршала отдельный дом недалеко от Печорского монастыря и встретил его на переправе.

— Все готово, Борис Петрович.

— А место для драгун сыскал?

— Там же рядом большой двор, поставят палатки.

— А для лошадей?

— Для ваших рядом с домом конюшня. Драгунам придется своих в поле пасти.

— Мои тоже свежего, чай, хотят.

— Вашим будем зеленки подкашивать.

Поскольку день клонился к закату, Борис Петрович решил никуда со двора не съезжать, велев денщику готовить постель.

Наутро, хорошо выспавшийся, призвал парикмахера Алешку, велел побрить себя. И дабы не терять время, приказал адъютанту докладывать обстановку в Киеве.

— Здесь ныне фельдмаршал Огильви пребывает, — начал Савелов доклад.

— Спасибо за добрую новость, — с нескрываемой издевкой процедил Шереметев.

Генерал-адъютант понял, что обмишурился, подумал: «Вот уж истина, двум медведям в одной берлоге тесно». Но как ни в чем не бывало продолжил доклад:

— Здесь же пребывает и светлейший князь римский Александр Данилович Меншиков.

— Как ты сказал? Светлейший князь?

— Да, Борис Петрович. Им сей титул пожаловал сам император только что.

«Эк прыток, любимчик!» — подумал с горечью Борис Петрович, но от адъютанта постарался скрыть это. Молвил:

— Рад за Данилыча, рад.

— А также присвоено им звание генерал-лейтенанта, — продолжал Савелов.

«Ого! Этак он и меня скоро достанет».

— И думаю, сие преподнес государь светлейшему ради медового месяца.

— Неужто женился?

— Да. Здесь, в Киеве, говорят, и обвенчался.

— На ком же?

— На девице Арсеньевой, что была в услужении у царевны Натальи Алексеевны {190}.

— Ну-у, Данилыча есть с чем поздравить, — сказал Шереметев, подавляя вдруг заскребшую в сердце зависть. Но ретивое не обманешь, это не адъютант, опять почувствовалась боль в ногах.

Но Савелов слишком хорошо знал Шереметева: «Однако! Вот тебе и третий медведь в берлоге».

Отдать первый визит, конечно, надо новоиспеченному светлейшему князю — это ясно как Божий день. Он возле государя обретается и наверняка имеет что сказать фельдмаршалу от его имени. Вполне возможно, и выговор за то, что приказал бомбить Астрахань, ведь государь настаивал на мирном решении конфликта. Даже принимал и одаривал астраханских посланцев, заранее вины им отдавая. А вот пришел под Астрахань фельдмаршал с войском и заговорил с бунтовщиками другим языком — пушечным.

Но у Бориса Петровича на это уже отговорка заготовлена: «С башкирами вон миром решил, а как обернулось?» Государь сторону воевод тамошних взял. Ясно, что они в доносе обнесли фельдмаршала, а государь, не разобравшись, велел «воротить все в прежнее состояние», да еще Щепотьева подкинул для догляду, словно за мальчишкой непутевым. Обидно сие, чего уж там.

Отправляясь к Меншикову, оделся Борис Петрович в лучшее платье, в белые чулки и новенькие башмаки на размер более, чтоб больным ногам не так тесно было. Напялил напудренный Алешкой новый, непропотевший парик. Ну, само собой, обе кавалерии — Мальтийскую и Андреевскую подвесил. Пристегнул шпагу с позолоченной рукоятью, оглядел себя в зеркало. Подумал: «Н-ничего! По военной части я все едино выше. Я фельдмаршал, а он пока генерал-лейтенант».

— Ба-а, кого я вижу! — вскричал Меншиков и пошел навстречу Шереметеву, распахивая руки для объятия. — Граф, я искренне рад за вас.

«Граф? — мелькнуло в голове Бориса Петровича. — Неужто? Давно пора, ему-то вон и князя отвалили». Но, обнимаясь с фаворитом, вслух молвил:

— Уж не оговорились ли, Александр Данилович?

— Нет, нет, Борис Петрович. Именным указом отныне вы граф. Поздравляю вас.

— Спасибо, Александр Данилович.

— Но и это еще не все. Государь жалует вам три тысячи дворов в Ярославском уезде.

О-о, это была, пожалуй, самая радостная новость для фельдмаршала, он невольно залился счастливым румянцем.

— И еще, — продолжал светлейший с искренней щедростью. — Вам назначено фельдмаршальское жалованье семь тысяч рублев в год.

— Александр Данилович, Александр Данилович… — бормотал растроганно Шереметев, едва удерживаясь от слез. — Вашими заботами…

— По сему случаю полагается выпить. Эй, кто там?!

На пороге как из-под земли вырос адъютант.

— Нестеров, тащи нам рейнского с полдюжины бутылок, закусить чего там. И никого ко мне не пускать. Я с фельдмаршалом занят.

И, подмигнув Шереметеву, пошутил:

— Мы ныне обсудим план сражения с Хмельницким.

— Александр Данилович, и вас же надо поздравлять.

— С чем?

— Ну как? Светлейшего вам наконец выхлопотали.

— Спасибо, Борис Петрович. На это светлейшество прорву денег ухлопали, уламывая императора.

— И с законным браком вас, Александр Данилович.

— О-о, это другое дело, брат. Идем-ка к моей разлюбезной Дарье Михайловне, представиться ж надо. — Меншиков схватил Шереметева за руку, потянул за собой в коридорчик. — Идем, идем.

Росту Данилыч был царского, и шаги под стать, широкие, быстрые. Возможно, от роду так, а может, от царственного товарища перенял.

— Дарьюшка, душа моя, позволь нам войти к тебе, — сказал Меншиков, распахивая дверь в горницу жены.

— Ты уже вошел, князь, — улыбнулась Дарья Михайловна, одаривая гостя ласковым взглядом.

— Позволь, душа моя, представить тебе нашего знаменитого фельдмаршала, кавалера двух орденов, графа Бориса Петровича Шереметева.

Шереметев поклонился молодой княгине, осторожно взял ее маленькую ручку и, вспомнив уроки европейского придворного этикета, поцеловал, молвив:

— Весьма рад и счастлив зреть вас, ваше сиятельство.

— Я тоже много наслышана о вас, граф.

— Вот, пожалуйста, Дарьюшка, спроси Бориса Петровича, опасно нам в бою али нет? Спроси.

Шереметев догадался, куда клонит светлейший, тем более что тот успел довольно выразительно подмигнуть ему.

— Что вы, ваше сиятельство. Опасно рядовым, которые непосредственно в бою, а мы — генералы — далеко от боя.

— Вот что я тебе говорил, Даша, — подхватил Меншиков. — Для нас там никакого риска, ну ни капельки. — И, обернувшись к Шереметеву, продолжал: — Вбила себе в голову, что могут и ранить, и убить. Собирается ехать со мной на рать.

— Не уговаривайте, не уговаривайте, Александр Данилович, все равно поеду, — решительно заявила княгиня. — Я считаю, жена должна быть рядом с мужем.

— Ну что ж, Дарья Михайловна, — вздохнул Меншиков, — раз вы так решили… Едемте, но учтите, сабли я вам не дам. Да, кстати, Борис Петрович, именно Даша учила вашу пленницу русскому языку.

— Какую пленницу?

— Ту, что у Магдебурга взяли. Марту-то.

— Я не одна учила девушку. Мы вместе с царевной Натальей Алексеевной. Я — разговаривать, царевна — читать и писать.

— И выучили?

— А как же.

Когда они вышли от княгини, Меншиков сказал Шереметеву:

— Спасибо, брат, тебе за нее.

— За Марту, что ли?

— Ну да. Только она теперь не Марта, Борис Петрович. Ее окрестили в нашу веру, нарекли Екатериной Алексеевной.

— Почему Алексеевной?

— А крестным-то, восприемником был юный наследник Алексей Петрович. Вот от него и отчество получила. Я ее через царевну на государя вывел, и все. Он Монсиху побоку. Теперь с Екатериной Алексеевной любится. Так что отмстил я той дуре {191}, она вздумала царя ко мне ревновать, пыталась его на меня натравить. А за что? Черт ее знает, бабью породу.

Первый тост, конечно, как водится, выпили за государя.

— Да, — молвил Меншиков, хлопнув свою чарку, — трудов у него, забот выше головы. Тут и правительство в Москве, и строительство Петербурга прямо на глазах у шведов. И флот воронежский, укрепление Азова, тут и Польша. Приезжал и сюда, смотрели с ним, как Киев укреплять от шведов.

— Неужто и сюда ждем?

— Война, Борис Петрович, все может случиться. Как у нас молвится, лучше заранее соломки подстелить, чтоб посля не больно было.

— И как решили?

— Укрепляем Печорский монастырь, для того я здесь. Но ему ж, государю, неймется. Надумал Волгу с Доном каналом соединить. Нанял в замежье некого инженера Перри {192}, а тот деньги стратил и сбежал.

— Как «сбежал»?

— Обыкновенно. Покопался несколько для вида и исчез вместе с деньгами. Теперь вот Огильви отставку просит, тоже бежать хочет. Государь его умасливает, содержание добавляет. А зря. Будь моя воля, я б этому Огильви коленом под зад дал бы.

— Но, Александр Данилович, насколько мне помнится, вы хвалили его, — заметил Борис Петрович.

— Хвалил, да, видно, зря. Он что учудил-то. С сорокатысячной армией засел в Гродно, а тут как тут и Карл припожаловал. Государь обеспокоился, шлет приказы ему: выводи армию. А он и ухом не ведет. Петр Алексеевич повторяет: выведи, иначе в ловушке окажешься, с одного боку-то король, а с другого — Левенгаупт. А он: «Я буду драться». Экий петух сыскался. Дошло до того, что государь послал приказ Репнину взять Огильви под арест.

— Неужто взяли? — удивился Шереметев.

— Нет. Передумал государь в тот же день, послал вдогонку воротить гонца. Говорит: «В Европе шум поднимется, император с Августом осерчают, они ж его нам навелили». Езжай, говорит, ты, Данилыч, и дает мне полномочия любой мой приказ беспрекословно исполнять. Ну, Огильви на сие разобиделся: как, мол, может генерал фельдмаршалу приказывать? Одначе вывел армию, увел от разгрома. Наш бы за такое ослушание под суд угодил, а с него как с гуся вода, еще и жалованье набавили.

— За что?

— Чтоб отставку не просил. — Меншиков сам наполнил чарки. — Ну, теперь за твою победу над бунтовщиками, Борис Петрович. По секрету сказать, не победил бы — не поздоровилось от государя.

— Это отчего?

— Оттого, что там уже примирение наклевывалось.

— Это вы о Кисельникове?

— Ну да.

— Его там меньше всего слушали. А со мной они из пушек разговаривали. Ну я и устроил им бомбардировку не хуже нотебургской, мигом свяли, и дня не выдержали.

— Вот я и говорю, хорошо, что победил. Ну, твое здоровье, граф.

Выпили, закусили икоркой с аржаным хлебом, груздочками солеными, добавили балычком, истекающим янтарным жиром.

— Значит, так, Борис Петрович… — заговорил вдруг деловито Меншиков после третьей чарки. — Делаем так, государь уж одобрил — у меня конница, у вас пехота.

— А мои драгуны? — насторожился фельдмаршал. — Тоже вам?

— Драгун оставьте себе, заместо личной гвардии, дабы не случилось казуса с вами, как тогда с матросами. Фельдмаршалу положена охрана. Вон Огильви целый полк за собой таскает. Государь взводом обходится, а Огильви полком. Вы, Борис Петрович, ведете ваш корпус в Острог, там и квартируете, фуражом с кормами обеспечиваетесь. Я иду в Польшу на соединение с Августом, нашим вшивым союзником.

— Что уж так о нем-то, Александр Данилович?

— А как еще? Сколь лет от Карла бегает, ни одной даже малой баталии не выиграл. Не удивлюсь, если они стакнутся.

Снова вершилось разделение войска, как и тогда, с одной лишь разницей: тогда пехоту отдавали Огильви, а кавалерию — Шереметеву. И лишь обида Бориса Петровича заставила царя не делать этого. Теперь же фельдмаршалу передавалась пехота.

— А государь знает об этом?

— О чем?

— Ну, что вам — кавалерия, мне — пехота.

— Конечно. Он же это и предложил. Мне ведь в Польшу-то поскорей надо. А с пехтурой когда я доползу? Давай еще по одной тяпнем.

До вечера они так «натяпались», что Борис Петрович не решился домой верхом ехать, возвращался в коляске, увозимый денщиком светлейшего, Крюковым.

В затуманенной хмельной голове занозой ныла догадка: «Не иначе и графа и деревни мне отвалил государь не за победу над бунтовщиками, а чтоб подсластить горькую пилюлю: отобрали от меня кавалерию-то. Эх, зря они так, очень даже напрасно». Не соглашался с таким решением фельдмаршал, как и раньше считая его не очень разумным. Догадывался, под чьим нажимом государь решился на это. Ясно, тут давил светлейший. Но на этот раз смолчал, не захотел ссориться с фаворитом, что было бы равносильно размолвке с государем. Да и три тыщи дворов — подарок царя — чего-то стоили. За них можно и смолчать пока. Жизнь покажет, кто был прав.

А от Меншикова назавтра к царю было отправлено письмо, в котором сообщалось о фельдмаршале утешительное, что от новостей приятных Борис Петрович «выздоровел, зело был весел и обещался больше не болеть».

Глава четырнадцатая ПОБЕДА И ПРЕДАТЕЛЬСТВО

Король Август II явился под Люблин к Меншикову в сопровождении нескольких саксонских полков. Для встречи высокого гостя светлейший построил свой-корпус, ехал вместе с королем вдоль строя, представляя ему командиров полков.

Август был весел, не уставая острил, восхищался:

— Какая сила! Какая прекрасная конница! Да с такими орлами, князь, нам будет сам черт не страшен.

— Надеюсь, ваше величество, — отвечал Меншиков, — если мы с вами объединим наши полки, то рога черту, то бишь генералу Мардефельду сломаем обязательно.

— Он, кажется, стоит под Калишем?

— Да. Мои лазутчики нашли его позиции довольно крепкими. Ну ничего, в Ингрии мы и не такое видывали.

Но шутил и смеялся Август лишь до того времени, пока гарцевал перед строем. Едва они со светлейшим вошли в штаб, как веселость его сменилась печалью:

— Князь Александр, ваше сиятельство, выручайте меня. Я пропал.

— Что такое, ваше величество? — удивился Меншиков столь резкой перемене настроения союзника.

— У меня нет ни копейки денег. Стыдно признаться, я порой не могу оплатить свой стол.

— Но ваше курфюршество такое богатое, разве оно не может…

— Не может, не может, князь. Сейчас в моих землях хозяйничает король шведский Карл. Он собирает с моих подданных по сто семьдесят тысяч ефимков в месяц. Так что мне ничего не достается. Выручайте, князь, ведь я же ваш союзник. Царь Петр недослал мне денег за этот год.

Меншиков был обескуражен такой просьбой. Деньги он сам любил. Дать — не дать? Не дать — чего доброго, переметнется к шведам, и тогда государь упрекнет: «Почему не дал? Из-за тебя потеряли союзника». Но и давать не хотелось. А Август, почувствовав заминку, едва ль не слезу пустил в голос:

— Александр Данилович, дорогой. Ну займите, наконец. Я вам сразу же ворочу, как только получу от царя причитаемое по договору.

— Сколько? — спросил наконец Меншиков.

— Ну хотя бы тысяч сто.

— Что вы! У меня нет таких денег.

— Так сколько можете. Ну, пожалуйста, светлейший князь.

— Больше десяти тысяч не могу, ваше величество. И то из казенных.

— Ну давайте хоть десять.

«Каналья, — думал Меншиков. — Моя б воля, я б тебе и рубля не дал. Сколько уж скормили, ненасытному. А проку?»

Призвав казначея, приказал ему выдать королю десять тысяч ефимков в долг, взяв с него расписку, отлично понимая, что этих денег уж никогда не увидит. Расписку брал на всякий случай, не предполагая, что лет через десять она окажется весьма кстати для оправдания перед следственной комиссией {193}, вот, мол, собственные кровные не жалел для победы, а вы: казнокрад.

Присоединив саксонцев к своему корпусу, Меншиков выступил к Пьетрокову, пустив в авангард нерегулярную конницу калмыков, татар и казаков. Король Август сказал, что несколько задержится «по делам» и выступит следом за основными силами.

Меншиков и помыслить не мог, что за «дела» удержали его союзника. Через два дня к Августу прибыл из Саксонии шведский эмиссар в сопровождении министра Флюка.

Эмиссар зачитал условия мирного договора курфюрста Августа II с королем Карлом XII.

— …Вы отказываетесь от польской короны и признаете королем Польши Станислава Лещинского, — сухо читал швед статьи договора.

Август согласно кивал головой, кусая суставы пальцев правой руки, словно это облегчало его положение.

— …Вы обязаны содержать на счет Саксонии шведское войско в продолжение зимы.

— …Вы навсегда прерываете союз с русским царем.

— …Вы выдаете королю всех русских солдат и посланника царя Паткуля.

— Если вы согласны, прошу подписать этот договор.

— Да, да. Я согласен. Но у меня есть небольшое условие.

— Какое?

— Я бы просил пока сохранить это в тайне от русских.

— Почему?

— Ну хотя бы для того, чтоб я мог сделать что-то полезное для шведского войска. Например, я хочу предупредить генерала Мардефельда о приближении русских, об опасности, которая грозит ему.

— Хорошо, я доложу королю. Думаю, его величество согласится на это.

И ни слова о царском посланце Паткуле, который уже сидел в крепости Зонненштейн, засаженный туда рьяными саксонскими министрами — Флемингом, Фитцумом и Флюком. Протесты царя на это беззаконие не достигали цели. Саксонские министры знали, что из-за Паткуля Петр не пойдет на разрыв с Августом, а потому отвечали высокому корреспонденту, что «скоро обязательно разберутся и выпустят Паткуля на волю».

Однако с Паткулем суждено было «разбираться» его лютому врагу Карлу XII (не для него ли министры и берегли этот «подарок»?). Король приказал несчастного колесовать и четвертовать с особой изощренной жестокостью, перебив ему железной дубиной все кости, чтоб как можно дольше не отрубать головы, растянуть его мучения. Карл даже разжаловал офицера, который позволил слишком скоро умертвить несчастного.

Таким образом 13 октября в замке Альтранштадт за спиной у русских был подписан мирный договор Августа со Швецией. Царь Петр лишился последнего союзника, единственной заботой которого было удержание шведского войска в Польше.

А меж тем Меншиков, ничего не подозревая, двигался к Калишу. Его авангард налетел под Пьетроковом на передовой отряд Мардефельда, состоявший из тринадцати польских и шведских полков, и с ходу разгромил его, изрубив на месте более шестисот человек.

Август догнал Меншикова почти под Калишем.

— Ну, кончил свои дела? — спросил его светлейший.

— Кончил, — ответил Август, не сморгнув глазом.

— Теперь будем вместе кончать Мардефельда. Бери свои полки, ваше величество, будете атаковать справа. Я пойду по центру.

В трудное положение попал Август II. Как было ему атаковать шведов, с которыми он только что подписал мирный договор? Что на это скажет Карл XII?

Тайный посланец к Мардефельду воротился к Августу и доложил:

— Он не поверил вашему письму.

— Как? Что он ответил?

— Он сказал, пусть твой господин врет кому-нибудь другому, но не мне.

— Ну и дурак, — проворчал обескураженно Август.

В письме Мардефельду Август сообщал, что он уже является союзником Швеции и готов оказать ему помощь и советовал отойти, не вступая в бой. Шведский генерал воспринял предложение Августа как провокацию и посланцу его ответил с солдатской прямолинейностью:

— Пошел он к черту со своими советами.

Посланец побоялся передавать дословно совет господину, смягчил, как мог: «не поверил».

Мардефельд занял крепкую позицию за рекою Просною, меж болот, надеясь, что именно они не дадут противнику возможности окружить его.

Налетать конницей в лоб на позицию шведов светлейший князь счел неразумным: будут большие потери. Поэтому приказал двум полкам драгун спешиться и при поддержке легкой артиллерии идти в атаку. Около трех часов гремел огонь с обеих сторон, и едва у шведов наметилась какая-то заминка, Меншиков выскочил на коне и, выхватив шпагу, закричал:

— За мной, ребята!

Драгуны поднялись и с угрожающим ревом «ур-р-р-а-а!» ринулись за князем. Первыми на шведской стороне дрогнули поляки и бросились бежать, сея панику, оттого и потери их оказались не столь велики — около тысячи человек. Шведы дрались отчаянно, и их потери оказались в пять раз больше. И именно болота, на которые возлагал надежды Мардефельд, сослужили шведам худую службу, не дав спокойно ретироваться. А сам генерал вместе с офицерами угодил в плен.

Бледного Мардефельда привели к Меншикову, он, вынув шпагу, бросил ее к ногам победителя:

— Ваше высокопревосходительство должны помнить, что у нас в плену находятся и ваши генералы.

— Да, мы помним это, — отвечал Меншиков, наступая ногой на шпагу врага.

— И наш король будет готов обменять их на нас.

— Это было бы прекрасно, — согласился светлейший и обернулся к адъютанту: — Гоп, вели взять их всех под караул.

— Слушаюсь, ваше сиятельство.

В тот же день к царю поскакал гонец с письмом Меншикова: «…Неприятеля при Калише мы нагнали, который был в 8000 шведов и в 20 000 поляков… и в крепких местах стал, имея круг себя жестокие переправы, реки и болото… Однако мы с оными крепкую баталию дали… счастливую викторию получили, положили шведов с 5000 да поляков с 1000 человек. Не в похвалу доношу: такая сия прежде небываемая баталия была, что радостно было смотреть, как с обеих сторон регулярно бились, и зело чудесно видеть, как все поле мертвыми телами устлано».

Из-под Калиша корпус Меншикова направился в Варшаву, с ним же до сих пор пребывал и Август II. Мало того, он участвовал в торжествах, посвященных первой большой победе русской армии. И светлейший князь, отбывая с корпусом в Жолкву на зимние квартиры, все еще не знал о предательстве Августа.

Лишь 17 ноября русский представитель в Польше, князь Василий Лукич Долгорукий {194}, узнал о случившемся и явился к Августу за объяснениями.

— Я к этому принужден обстоятельствами, князь, — оправдывался тот. — Невозможно мне Саксонию допустить до крайнего разорения, как заключить мир со шведами. И от короны я отказался, чтобы выпроводить Карла из Польши. Передайте его величеству, что союз с ним я буду содержать до конца войны. И как только Карл выйдет из Саксонии, я тут же ворочусь в Польшу с 25-тысячной армией, но для этого царь должен помогать мне деньгами ежегодной платой. Пусть все это его величество держит в тайне, а явно пусть обвиняет меня в нарушении союза.

Через день после беседы с Долгоруким Август отправился на встречу с Карлом. А Василий Лукич выехал в Краков, чтоб, несмотря на отречение Августа от польской короны, удержать сторонников его из вельмож в союзе с Россией.

При встрече с Карлом XII Август II Сильный первым делом в знак покорности отдал победителю шпагу. Ту самую, царскую. И Карл милостиво принял ее, а оценив ее достоинства, нацепил на свой пояс. Царская шпага у него, дело осталось за малым — пленить самого царя.

Часть третья ВТОРЖЕНИЕ

Глава первая ЖОЛКВИЕВСКАЯ КОНСИЛИЯ

Потеряв последнего союзника, Петр решил искать мира с Карлом XII через посредничество Англии. Для этого было дано поручение Матвееву выйти на фаворита королевы Анны герцога Мальборо {195} — английского полководца и уговорить его посредничать между Россией и Швецией. Матвееву удалось встретиться с герцогом в Голландии, и тот во всем согласился с русским дипломатом, обещал сделать все от него зависящее, чтобы помирить царя с королем. «Это мой священный долг», — заявил Мальборо, не сморгнув глазом.

Русский дипломат даже не усомнился в слове высокоблагородного человека, который только что в ставке Карла XII выражал восторг его блестящими победами и желал успехов его оружию в борьбе с царем. О двуличии герцога русские узнали не скоро.

Лицемерие Мальборо ввело в заблуждение не только Матвеева, но и царя. Он всерьез обсуждал вознаграждение герцога за столь важную услугу, обещая ему на выбор княжество в России, 50-тысячную ежегодную пенсию и даже орден Андрея Первозванного в придачу.

За мир, если таковой бы удалось заключить, Петр сулил вернуть Швеции почти все завоеванное, кроме Ингрии, то есть всего течения Невы, ее устья и строящегося там Петербурга.

Но Карл, опьяненный своими победами, в зените военной славы, был намерен заключить мир только в Москве — после полного разгрома царя, и чтоб Россия оплатила ему все расходы, понесенные в войне. А когда приближенные напоминали королю, что русские строят города и крепости на захваченных ими «наших землях», Карл отвечал спокойно: «Пусть строят, все равно все это будет наше».

Победоносная шведская армия вошла в поверженную богатую Саксонию, чтобы отдохнуть, отъесться, набраться сил перед решительным броском на последнего своего врага — Россию.

Приближался новый, 1707 год. На главную квартиру светлейшего князя в Жолкву прибыли фельдмаршал Шереметев, генералы Репнин и Михаил Голицын, а также министры Долгорукий Григорий Федорович и Головкин Гаврила Иванович, сменивший только что умершего первого министра Головина. Были вызваны Меншиковым и несколько командиров отдельных дивизий. Все ждали царя и слали ему письма: «Для Бога, государь, изволь как скоро возможно к нам поспешить». Письма подписывали все, и хотя шли они из ставки Меншикова, первой ставилась подпись фельдмаршала.

Царь прибыл в Жолкву 28 декабря, в канун Нового года, и первое, о чем спросил Шереметева:

— Как с делом шляхтича Выжицкого? {196}

— Всех взяли, государь, после розыска судили и казнили.

— Ну и правильно. Сего спускать никак нельзя.

Шляхтич Выжицкий, объявляя себя другом русского воинства, зазвал к себе несколько гвардейских офицеров Семеновского полка и десять солдат, угостил их, а ночью спящих перебил. Возмущенный Петр пригрозил польским властям: «Ежели сего убийцу не сыщете, то мы на всем повете [16] сию кровь будем взыскивать». Убийц поляки нашли и привели к Шереметеву. В его лагере они и были повешены.

Увы, такие «друзья» были среди поляков и в более высоких сферах. В Польше предательство Августа не прошло без следа. Вскоре изменил России и князь Вишневецкий, перейдя со всей литовской армией на сторону Станислава Лещинского. Быховский воевода Синицкий, клявшийся Петру в верности в каждом письме: «падаю до ног и подстилаюся под вашего царского величества со всем почитательством», начал с того, что напал на русский обоз, везший казенные 40 тысяч, всю охрану перебил, а деньги забрал. Воевода заперся в Быхове, надеясь там пересидеть и дождаться шведов.

По приказу царя Боур осадил Быхов, взял его штурмом, а плененного Синицкого отправил в Москву, в руки князя Ромодановского, из подвалов которого ему уже не суждено было выйти.

В такой-то обстановке собрался в Жолкве военный совет, «конзилиум», как именовал его царь, решать главный вопрос: как вести военную кампанию 1707 года.

— Господа генералы, — открыл Петр совет, — как ни печально, но мы потеряли последнего союзника и должны ныне решить, как далее вести войну с неуемным шведом один на один.

— От этого союзника пользы было как от козла молока, — заметил Меншиков.

— Не скажи, князь, не скажи. Как бы там ни было, но он шесть лет отвлекал на себя Карла, что дало нам возможность почти без помех овладеть Ингрией.

— Вот именно, шесть лет сплошных конфузий — и ни одной виктории. А денег? Сколько денег скормили говнюку, — не унимался светлейший, не могший простить себе, что уже в канун предательства отвалил Августу десять тысяч своих кровных.

— Тут ты прав, пожалуй, — согласился Петр. — Получилось, что дачею денег и беду себе купили. Просить он горазд был, зело скучал всегда о деньгах. Даже передавшись Карлу, наказал Василию Лукичу, что-де остается нашим тайным союзником и чтоб мы готовили ему еще денег.

— Тьфу, — сплюнул Меншиков, — союзничек, в рот ему дышло. Мы ему деньги, а он на них откармливает нашего врага Карлуса.

Переглядывались генералы, вполне согласные с мнением светлейшего князя, но и с доводами царя не могли спорить: государь тоже прав, как бы ни было, но Август шесть лет таскал за собой Карла, что и позволяло русским колошматить его генералов в Прибалтике и захватывать города, а главное — утвердиться в Ингрии, столь любезной царскому величеству.

— Пытались мы предложить ему мир, — продолжал Петр, — искали для этого посредников, даже герцога Мальборо склоняли на это. Но они лишь на словах готовы были потрудиться, а на деле и пальцем никто не шевельнул. Да и к тому же неистовый Карлус категорически не согласен вести переговоры о мире, слышать о том не желает. Мальчику драться хочется, Калиш его не убедил. Что ж! Придется его и далее наклонять к миру силой. Вы все тут сидящие, по крайней мере большинство, в делах ратных весьма опытны. Не мне, полковнику, учить вас. Давайте решать, как будем далее воевать. Борис Петрович, берите бразды консилиума.

Шереметев, сидевший рядом с царем, заворочался грузно, кашлянув, заговорил:

— Нам ждать шведа сподручней в Польше. Пока он в Саксонии, мы будем здесь квартировать у порога его фатеры.

— Чтоб здесь квартировать, — заметил Петр, — надо как можно менее раздражать поляков.

— Это само собой, государь, — согласился фельдмаршал. — Было б неплохо покупать у них, а не реквизировать фураж и продукты.

— Что, еще и у Лещинского покупать? — не удержался Меншиков.

— Лещинский — это другой разговор. С его сторонниками и надлежит держать себя как с врагами, хотя, конечно, драться с поляками не стоит. Они друг с другом разобраться не могут. Но доколе нам стоять в Польше придется, дотоле и снабжаться с нее будем. От этого не уйти. Но по выходе шведов из Саксонии, я думаю, нам надлежит ретироваться на свою землю, дабы при своих границах и дать ему главную баталию.

— Почему? — спросил Петр.

— Потому, как молвится, дома и стены помогают, и к тому ж ретирада наша должна быть активной. А именно, на всем пути мы должны «клевать» врага, не давать ему покоя. И что не менее важно, на своей территории мы можем оголодить ему дорогу, не раздражая население, которое по большей части примет нашу сторону, сторону своей армии. А главную баталию…

— Главную баталию, — подхватил царь мысль фельдмаршала, — без меня не давать, господа генералы. Шведы, отъевшиеся на саксонских хлебах, будут искать ее, но мы дадим тогда, когда сочтем нужным.

— Надо пред тем утомить его, намять ему бока, пощипать как курчонка.

— Ну что ж, фельдмаршал дело говорит. Теперь надо решить, а вернее, подумать за самого Карла, куда он пойдет?

— Мне сдается, пойдет он в Лифляндию, — сказал Гольц.

— Почему так думаешь? — спросил царь.

— Чтобы отобрать у тебя то, государь, что ты забрать изволил. Это и дитю понятно.

— Если дитю понятно, то Карл именно поэтому может поступить иначе.

— Но в прошлом годе не зря же к Гродно подступал.

— В Гродно для него приманка была — наша армия. А король — вояка горячий, он рвется к генеральной баталии. И дай мы ее ему ныне, неизвестно еще, чей верх будет.

— Ныне рано, — произнес Шереметев. — Ныне он сыт, боевит, в полной амуниции. Томить его надо, государь, томить. А утомленного и бить.

— Искание генерального боя зело опасно, ибо в один час все дело может опровергнуто быть, — заметил Петр. — А я хочу верной победы.

— Может он и на Украину поворотить, — подал голос с конца стола Репнин.

— Почему так думаешь, князь?

— В Прибалтике провианту, считай, нет. А Смоленскую дорогу фельдмаршал пожгет. Королю хошь не хошь надо на солнце поворачивать. И края сытнее, и к туркам ближе, а уж о крымском хане и говорить нечего. Тому только свистни — Русь грабить, он тут же явится.

— Ну, что касается хана, он на султана оглядывается, без его разрешения шага не ступит. А султан на наш флот косится, что мы на Воронеже строим. И чем он мощнее будет, тем султан мирнее к нам. Но в твоем предположении, Аникита Иванович, резон есть. Однако все ж, куда Карлу идти, не нам решать. Ему. Посему оберегу надо иметь со всех сторон. Борис Петрович, какую, думаешь, надо нам диспозицию утвердить?

— Не ведая планов врага, утверждать ее невозможно, но все же предварить Карла следует. Мой корпус, пока враг не двигается, будет стоять в Остроге, светлейший с конницей здесь. Левенгаупту, засевшему в Риге, должен противостоять генерал Боур со своим корпусом. У них силы почти равны. Родион Христианович, вы должны расположиться между Дерптом и Псковом.

— Хорошо, Борис Петрович, — согласился Боур.

— Действия финляндского корпуса Любекера должен сковать корпус Федора Матвеевича Апраксина.

— А достанет ему сил для этого?

— Достанет, государь. У него почти двадцать пять тысяч, у Любекера гораздо меньше. Ну а моя полевая армия, — молвил Шереметев, подчеркнув слово «моя», хотя все знали, что она не только его, но и светлейшего, — займет место перед самым носом Карлуса, и куда он поворотит, туда и мы потечем. У нас почти шестьдесят тысяч вместе с иррегулярной конницей, а она умеет чесать бока зверю. Повернет он в Прибалтику — мы к Боуру на подмогу, пойдет он на Украину, и мы к Могилеву или Гомелю обратимся. Ну и гетмана Мазепу с его казаками присовокупим. Там ему тоже не поздоровится.

— А мне идти к вам в сикурс? — спросил Боур.

— Ни в коем случае, Родион Христианович. Вы нацелены на Левенгаупта, с него глаз не спускайте. А смените позицию токмо по моему или государеву указу.

— Я думаю, мы утвердим диспозицию, предложенную фельдмаршалом, — сказал Петр. — И одобрим тактику томления врага и оголожения пути его. В этом у Бориса Петровича богатый опыт в Лифляндии и Эстляндии. Там он так оголодил край, что и самому не осталось жевать чего, — пошутил царь.

— Всяко бывало, — усмехнулся Шереметев. — На то и война.

— А потому, Борис Петрович, чтоб себя в грядущем опять не оголодить, устрой-ка провиантские магазины {197} в Мозыре, Слуцке и Минске.

— Слушаюсь, государь.

— Да не подари их Карлусу.

— Я, чай, не Август, — улыбнулся Шереметев, исподтишка взглянув на светлейшего.

Тот понял намек, но не обиделся. Подумал: «Чертов круль, ограбил меня, теперь всяк оскаляться станет: обмишурился Меншиков».

Потом по карте были намечены места дислокаций дивизий и даже отдельных полков, назначены средства связи между ними и соподчинение. В главный штаб полевой армии, а именно к Шереметеву были назначены «для совету» Головкин Гаврила Иванович и Долгорукий Григорий Федорович, люди вроде невоенные, но правительствующие.

Дабы фельдмаршал не обиделся за назначение советников, Петр сказал Шереметеву:

— Одна голова — хорошо, а две еще лучше. А вас станет трое. Глядишь, не промахнетесь. А промахнетесь — сыму все три.

— Спасибо, государь, — вполне искренне ответил фельдмаршал и не преминул кольнуть: — Все ж не сержанты.

Перед закрытием «конзилиума» Петр еще раз напомнил, что генеральной баталии быть только при своих границах и только по его, цареву, указу.

— Учтите, господа генералы, кто позволит втянуть себя в оную до моего указу, пойдет под суд.

— Ого-о! — раздалось восклицание от окна.

Петр всмотрелся, узнал Михаила Голицына, по-отечески погрозил ему пальцем, но смолчал. Не хотел конфузить героя перед генералитетом.

Закрыв совет, затянувшийся до темноты, царь предупредил:

— Отужинаем вместе, господа. А уж заутре разъедемся. А сейчас дадим стол накрыть да воздуха свежего глотнем.

Генералы, отодвигая стулья, негромко переговариваясь, накидывали шубы и выходили из избы в темень холодной ночи.

Петр, набив трубку, прикурил от свечи и набросил на плечи полушубок, кивком головы пригласил Меншикова за собой. Вышли на крыльцо. Пыхнув трубкой, Петр заговорил негромко:

— Насчет немцев ты не шуми. Вспомни Гордона, али мало мы от него ума набрались?

— Гордон шотландец, мин херц.

— Ну и что? У тебя, вижу, все нерусские — немцы. А Алларт с Гольцем разве плохо воюют? А Боур?

— А Мюленфельдт у Гродно, сдавший целехонький мост шведам? — в тон царю отвечал Меншиков. — Разве не они хлопотали за него, когда он под арестом был? Еще неведомо, кто ему бежать пособил из-под стражи. Как хошь, мин херц, чем далее, тем меньше немцам верить стал.

Царь ничего не ответил, молча выбил трубку о балясину, сунул в карман, спросил:

— Ты что-то о Мазепе хотел сказать? Я по лицу видел.

— Да, мин херц, я при них поостерегся. Что ни говори, то наше дело, семейное.

— Ну говори же, — подстегнул нетерпеливо Петр.

Меншиков зыркнул туда-сюда, кругом темно, тихо. И, понизив голос, сообщил:

— На Мазепу опять извет, мин херц.

— Опять Кочубей? {198}

— Нет. На этот раз полтавский полковник Иван Искра {199}.

— И что ж он доносит?

— То же самое, что и Кочубей, мол, гетман хочет шведам передаться.

— Ну, Кочубей из-за дочки напраслину на гетмана возвел, Мазепа у него дочь увел. А этот-то за что?

— Кто его ведает, мин херц. Поди, разберись.

— Вели Головкину звать Искру и Кочубея в Смоленск, якобы на беседу, а там сразу взять под караул и допросить с пристрастием, для чего им восхотелось оклеветать гетмана, андреевского кавалера? Уж не для Карлуса ли стараются?

— А Мазепу известить?

— Гетману я сам напишу, предупрежу, дабы тихо изволил держать о сем деле.

В открытых дверях явился денщик:

— Ваше величество, готово.

— Зови фельдмаршала и генералов, расползлись по своим щелям аки тараканы запечные.

Глава вторая В СТАВКЕ КОРОЛЯ

Шведский король Карл XII, двадцатишестилетний стройный мужчина, в полурасстегнутом камзоле, из-под которого виднелась белоснежная рубашка, сидел в переднем углу большой горницы, как раз там, где сходились пристенные лавки. На широком столе перед ним была расстелена карта, вкруг нее толпились генералы и, с почтением посматривая на короля, излагали свои доводы в пользу обсуждавшихся вариантов вторжения в Россию.

Все понимали, что все равно решение о направлении удара будет принимать король, а в задачу генералов входило лишь убедить Карла принять самый разумный вариант.

— По-моему, самое разумное будет, — говорил первый министр короля граф Пипер, — идти на Псков и далее в Прибалтику и отобрать то, что царь успел захватить, пользуясь вашим отсутствием, ваше величество.

— Я тоже считаю, ваше величество, — сказал генерал-квартирмейстер Гилленкрок, — что это направление движения может принести нам успех.

— А вы что молчите, фельдмаршал? — взглянул Карл на Реншильда. — Вы тоже так считаете?

— Нет, государь, я не могу согласиться ни с графом, ни с генерал-квартирмейстером. Удар надо наносить в сердце, а сердце России — Москва, ваше величество. Что бы там ни говорили о Петербурге, но исконной столицей России является Москва. Там царей венчают на царство, там же после взятия вы можете и развенчать царя, — улыбнулся Реншильд своему внезапно родившемуся каламбуру.

— Я именно так и поступлю, фельдмаршал, — заметил серьезно король. — Россия трижды оплатит нам все затраты на войну, вернет Прибалтику, а само государство я ворочу в его прежнее состояние, разделю на княжества под эгидой нашей короны.

— Вот поэтому-то я считаю, что надо в первую очередь брать Москву, ваше величество, — обрадовался Реншильд, решив, что король уже согласился с ним. — Как только Москва будет наша… Простите, ваше величество, ваша, то и Петербург, и Нарва, и вся Прибалтика упадут к вашим ногам сами, как перезревшие яблоки.

— Но не надо забывать, — заговорил граф Пипер, — что царь столицей считает Петербург, а главное, там строится флот, наконец, там большая армия под командой Апраксина. И я уже неоднократно напоминал вашему величеству, что царь там очень много строит.

— Пусть строит, граф, что вы переживаете? Ведь это все будет наше. И город, и верфи, — усмехнулся наконец Карл. — И я вам так отвечал не однажды.

Король покосился в дальний угол, где, приткнувшись к походному столику, камергер Густав Адлерфельд что-то быстро записывал в тетрадь. Король знал — что. Камергер вел летопись славных дел короля, историю его битв и походов. И поэтому жадно ловил каждое слово повелителя, тут же записывая, чтобы сохранить все для истории в назидание и поучение потомкам.

Карл был тщеславен и поэтому никогда не расставался со своим летописцем, он считал себя вторым Александром Македонским — полководцем, не проигравшим ни одной битвы. Вся Европа восхищалась его военным гением. Семь лет назад он показал русскому царю, как надо воевать, разгромив его армию под Нарвой. Потом отправился на покорение Европы и, разбив армии нескольких государств, заставил трепетать своего имени. За время отсутствия короля Петр, правда, вышел к Балтийскому морю, захватил некоторые города. Но теперь-то этому он — Карл XII — положит конец.

— …и все-таки я настаиваю: надо идти на Москву, — гудел бас Реншильда, выводя короля из задумчивости. — Это же самое советуют нам офицеры, служившие у царя и добровольно перешедшие на нашу сторону.

— Что, уже есть и такие? — поинтересовался король.

— Да, ваше величество. На моей квартире находится бригадир Мюленфельдт, перешедший на нашу сторону. Он хорошо знает русскую армию, русские порядки, и он утверждает, что Москва сама падет к стопам вашего величества.

— Я бы хотел сам поговорить с бригадиром.

— Я пошлю за ним, — сразу вызвался Реншильд.

— Сюда не надо. Я приду к вам сам, фельдмаршал.

Неизвестно, сколько бы продлился спор генералов, если б не явился в дверях генерал-адъютант короля Канифер, чем-то неуловимо смахивающий на своего повелителя — такой же рослый, с такими же длинными светлыми волосами. Вот только нос у адъютанта подкачал, не дорос до королевского и вполовину.

Король поймал преданный взгляд Канифера и по глазам его понял: есть новость. Кивнул ему едва приметно: подойди. Канифер приблизился, обогнул стол и наклонился к королю:

— Ваше величество, там два капитана из русской армии. Они перешли на нашу сторону и хотят вам сообщить что-то касательно русского царя.

«Ну вот, — подумал с удовлетворением Карл, — я еще не вошел в Россию, а уже офицеры царя бегут ко мне».

Военный совет, так и не пришедший к единому мнению и не принявший никакого решения, был королем тут же отпущен. В горнице позволено было остаться лишь камергеру Адлерфельду, на тот случай, если король произнесет историческую фразу, дабы оная не пропала втуне, и генерал-адъютанту Каниферу.

В горницу вошли два пехотных офицера русской армии. Увидев короля, они вытянулись во фрунт.

— Капитан Саксе, — представился старший из них.

— Капитан Фок.

Карл внимательно осмотрел их и, не найдя в их лицах ничего примечательного, спросил:

— Почему вы решили уйти из армии царя?

— Потому что там не ценят офицеров, ваше величество, — бойко отвечал Саксе. — И потом, нам хотелось бы служить под рукой действительно полководца, а не плотника, именующего себя царем.

— И еще, — заговорил Фок, — мы офицеры, а ведь любой офицер хотел бы принадлежать армии-победительнице.

— Значит, вы считаете, что армия царя будет побеждена? — спросил Карл.

— В этом нет никакого сомнения, ваше величество. Военное счастье всегда сопутствовало вам. И на этот раз оно в ваших руках. Поверьте старым воякам.

— Охотно верю, — вдруг улыбнулся Карл, настолько наивным показалось ему предсказание «старых вояк». У него и без них была неколебимая вера в себя, в свой успех.

— Что ж касательное царя вы хотели сообщить мне?

— У нас есть план похищения царя Петра, ваше величество, — понизив голос, сказал Саксе.

— Похищение царя?! — Король в искреннем удивлении поднял брови.

— Да, ваше величество. Царя и его фаворита Меншикова.

Король взглянул на Канифера, пытаясь угадать, что думает на этот счет его генерал-адъютант, но тот, встретив взгляд короля полупоклоном, сам пытался угадать мысли повелителя, дабы тут же поддакнуть ему.

— Ну, что скажешь, Канифер? — спросил король.

— Я, ваше величество, сказал бы… э-э, конечно, если, разумеется, то в этом что-то… Но с другой стороны, если взглянуть с политической, то, однако… Однако пусть господа офицеры выскажутся, как они себе это представляют, — наконец-то нашелся Канифер.

— Да, да, — поддержал Карл. — Как вы себе это представляете?

— Все очень просто, ваше величество, — начал Саксе уверенно, как о деле давно обдуманном. — Царь Петр очень много ездит: то скачет в Псков, то в Петербург, то в Смоленск, то в одну дивизию, то в другую. Устроит смотр — и дальше поскакал. Людей с ним, как правило, мало — десятка два-три.

— К нам однажды он прискакал лишь в сопровождении денщика, — вставил Фок.

— Да, да, с ним и такое случается. Так вот, захватить его ничего не стоит. Надо всего сотню-полторы драгун — и царь в ваших руках, ваше величество.

Карл усмехнулся каким-то своим мыслям. Саксе воспринял это как признак сомнения или недоверия.

— Вы сомневаетесь, ваше величество?

— В чем?

— В том, что царь окажется в ваших руках?

— Отчего ж, капитан. Рано или поздно он будет в моих руках, в этом я не сомневаюсь.

— Но это можно сделать уже сейчас, ваше величество. Это обезглавит Россию, посеет растерянность. Наследник Петра мал еще.

Карл взглянул на камергера, тот, словно охотничий пес, насторожился, придвинул тетрадь — он понял повелителя.

— Я привык побеждать в честном бою, — сказал Карл, краем глаза наблюдая за пером камергера. — Царь будет в моих руках, в этом вы сами убедитесь, если останетесь служить мне.

— Мы для того и прибыли к вам, ваше величество, чтобы служить под вашим штандартом, — сказал Саксе с пафосом, за которым едва угадывались нотки разочарования.

— Вы свободны, господа, — кивнул король.

Капитаны вышли, Карл взглянул на Канифера:

— Как вам это нравится, генерал?

— Мы еще не дрались с ними, а офицеры у царя уже разбегаются. Что будет, когда мы начнем русских бить? — сказал, не скрывая ликования, Канифер.

— Заметьте, Канифер, не только разбегаются, но и предлагают своего главнокомандующего в качестве презента. А? Каково? — Карл засмеялся. — Канальи все же эти немцы. А?

— Вы зря у них о цене не справились, ваше величество. Наверняка они уже оценили голову царя.

— Вы так думаете?

— Я уверен. Немцы любят все подсчитывать. И продавать.

— Зря вы мне не подсказали, генерал. Я бы обязательно справился, что они назначили за голову Петра.

— Можно воротить. Спросить.

— Нет, нет, я уже сбил им цену. Пусть служат. Авось пригодятся. Ну уж если сегодняшний день мы посвятили русским офицерам, то давайте пройдемся к фельдмаршалу, Канифер. У него русский бригадир, правда, судя по фамилии, тоже немец, но это не меняет дела. Идем. А ты, Густав, — обратился Карл к камергеру, — можешь остаться.

Король вышел на крыльцо вместе с генерал-адъютантом. Солдат, стоявший у входа с ружьем, четко сделал приветствие королю. Карл остановился возле него, спросил:

— Ну как ты считаешь, мы победим русских?

— С вами, ваше величество, мы побьем любого врага, — отчеканил солдат.

Король дружески хлопнул солдата по плечу и пошел с крыльца. Канифер шел следом, чуть сбоку, приотставая на шаг.

— Ты не слышал, что сказал один французский дипломат, когда русский посол предложил их стране военную помощь против нас в восемьдесят тысяч солдат?

— Не слышал, ваше величество.

— Он ответил ему, что восемь тысяч шведов разгонят восемьдесят тысяч трусов.

— Ха-ха! — коротко рассмеялся Канифер, потому как король улыбался, сообщая этот факт. — Прекрасный ответ.

Фельдмаршал Реншильд, видимо предупрежденный своим адъютантом о приближении короля, встретил высокого гостя у крыльца.

— Ну, где там ваш бригадир? — спросил Карл, шагая на крыльцо сразу через две ступени.

— Сейчас его вызовут, — ответил Реншильд и кивнул адъютанту.

Горница фельдмаршала выглядела наряднее королевской квартиры, такой вид ей придавал персидский огромный ковер, раскинутый на полу. Король поморщился при виде таких излишеств, но промолчал. Однако от Реншильда не ускользнула эта гримаса, и он сказал, оправдываясь:

— У меня ревматизм, ваше величество. Что делать? Годы. А полы здесь холодные, сырые.

— Я ведь не лекарь, Реншильд, — грубо оборвал его король.

Карл не любил в походе никаких излишеств, впрочем, и в мирные короткие передышки он не баловал себя и окружающих пирами и балами. Он не терпел женщин. Все его мысли всегда были заняты только войной, победами, славой.

В походе король спал, как и его солдаты, укрываясь только плащом, ел то же, что и солдаты. И генералам его волей-неволей приходилось следовать примеру своего повелителя.

Во время боя Карл лез в самое пекло сражения, увлекая своих солдат, ободряя и вдохновляя их своим присутствием и безупречной личной храбростью. Именно поэтому солдаты любили и боготворили своего короля. И верили: «Наш король непобедим».

Бригадир Мюленфельдт — высокий широкоплечий немец — вскоре предстал перед королем. Заметив в лице его следы скрытого испуга, Карл решил снять это напряжение своей непринужденностью.

— Садитесь, бригадир. — И кивнул на лавку.

Мюленфельдт, то ли не понял, то ли сочтя это приглашение просто знаком вежливости, продолжал стоять, вытянувшись в струнку.

— Да садитесь же, Господи, — повторил король приглашение, которое редко слышали от него даже его генералы.

Бригадир сел на лавку в отдалении.

— Сколько лет вы прослужили в русской армии? — спросил Карл, стараясь придать голосу доверительный тон.

— Пять лет, ваше величество.

— Значит, вы не были под Нарвой, когда я разбил русских?

— Не был, ваше величество. Я был нанят позже.

— Так, так, — молвил король таким тоном, словно факт отсутствия его визави под Нарвой был чрезвычайно важен. — И что же вас заставило перейти на мою сторону, бригадир?

— Преклонение перед вами, ваше величество. И потом, мне надоело служить этим азиатам.

— Перед переходом на нашу сторону, ваше величество, — решил представить своего подопечного фельдмаршал, — господин Мюленфельдт оставил нам целый мост, который ему было приказано взорвать.

— Да? — вскинул брови король. — И какой же мост?

— Тот, гродненский.

— Который потом перед самым нашим носом развалило ледоходом?

— Тот самый, ваше величество.

— М-да. Жаль, конечно, что и ледоход не перешел на нашу сторону. А то бы я догнал Огильви и Репнина и заставил принять бой. Они же бежали как крысы.

— Поверьте, ваше величество, — заговорил с пафосом Мюленфельдт, — именно так будет и впредь. Русские трепещут перед вашим именем, сам царь боится вас как огня.

Хитрый немец знал, что надо говорить шведскому монарху, дабы заслужить его благорасположение. Даже служа у русских, он был хорошо осведомлен о чрезмерном честолюбии Карла XII.

— Ну что ж, господин… э-э…

— Мюленфельдт, — подсказал бригадир.

— Да, господин Мюленфельдт, вы пять лет прослужили в русской армии, а значит, поездили по России, повидали многое. Не так ли?

— Точно так, ваше величество.

— Вы, конечно, знакомы с театром предстоящих сражений. Что б вы могли подсказать полезное нашей армии, скажем, в смысле направления удара или чего-то еще?

Мюленфельдт переглянулся с Реншильдом, и это не ускользнуло от короля. «Надо было выпроводить старика, — подумал Карл. — Наверняка этот немец запоет с его голоса».

— Вам, ваше величество, надо идти на Москву, — заговорил решительно немец.

«Так и есть», — подумал разочарованно король, а вслух спросил:

— Почему же именно на Москву?

— Потому что Москва бурлит, вот-вот взбунтуется против царя.

«Вот это уже что-то новое».

— И чем же она недовольна, эта Москва?

— Стрижкой бород, ваше величество.

— Чем, чем? — удивился король.

— Дело в том, что царь, желая превратить своих азиатов в европейцев, повелел брить бороды. Кто хочет оставить бороду, тот должен платить за нее огромные деньги. Скажем, с купцов в год берется сто рублей, с горожан — по тридцать.

Карл засмеялся, вместе с ним развеселились фельдмаршал и генерал-адъютант.

— Нет, господа, царю Петру не откажешь в уме. Придумать такую статью дохода! Неужто из-за бороды и бунт может быть? — Король испытующе посмотрел на немца.

— Так уже в Астрахани подымался, ваше величество.

— Из-за бороды?

— Именно. Фельдмаршал Шереметев вместе с армией ходил на усмирение.

Глаза короля заблестели в каком-то лихорадочном нетерпении. Немец понял, что угодил таким ответом.

— Но и это не все, ваше величество. На Дону казаки под предводительством некого Булавина поднялись против царя {200}. Едва вы подступите к Москве, взбунтуется и первопрестольная.

Карл взглянул на Реншильда, тот кивнул головой: «А что я вам говорил».

— Ну что ж, бригадир, спасибо за сообщение. Надеюсь, фельдмаршал найдет вам применение.

Король поднялся, вскочил поспешно и Мюленфельдт. Карл едва кивнул на прощание и быстро вышел, сопровождаемый генерал-адъютантом.

На улице уже начало смеркаться. На полдороге к штабу подбежал его адъютант полковник Хорд.

— Ваше величество, там прибыл гонец от гетмана с пакетом.

Карл пошел так быстро, что адъютанты едва не бежали за ним вприпрыжку. Войдя в свою горницу, он выхватил пакет у камергера.

— Зажгите больше свечей. Здесь темно.

Пока король разрывал пакет, вытаскивая письмо, было зажжено еще с десяток свечей.

Карл склонился к свечам, так что огонь едва не хватался за его золотистые длинные волосы, начал быстро читать.

Мазепа изъяснялся по-латыни, и хотя Карл был не очень силен в этом языке, он почти все понял из написанного. Прочитав, звонко шлепнул по бумаге ладонью, взглянул на адъютантов, сгоравших от любопытства.

— Все, господа. Царю можно петь заупокойную. Как только мы вступим в Россию, гетман Мазепа приведет под нашу руку двадцать пять тысяч преданных ему казаков.

Новость была столь радостной и ошеломляющей, что Хорд и Канифер схватили друг друга за руки и долго трясли и пожимали, искренне поздравляя и себя, и короля, и всю шведскую нацию с прекрасным началом похода.

— Но все же мы начнем с севера, — сказал Карл. — Канифер, заготовьте приказ генералу Любекеру атаковать Петербург с суши, а адмиралу Анкерштерну — с моря. Пусть царь растягивает армию. А уж мы ударим вслед за ними и пойдем прямо… — Карл вдруг умолк.

— На Москву, ваше величество. Да? — трепеща от восторга, подсказал Канифер.

— Штаб еще не решил, — усмехнулся Карл и, увидев недоуменное лицо адъютанта: «Какой еще штаб?» — постучал указательным пальцем себя по лбу: — Мой штаб, генерал. Королевский.

Глава третья ТОРЖЕСТВО МАЗЕПЫ

Граф Головкин не спеша спускался по осклизлой от сырости лестнице, ведшей вниз, в пыточную. Он старался не касаться стен, дабы не выпачкать новый кафтан рытого бархата.

Солдат, провожавший его, шел впереди со свечой и предупреждал:

— Здесь в ступеньке выбоина, ваше сиятельство. Осторожней.

Наконец ступеньки кончились, они свернули влево, прошли темным длинным коридором, и солдат, остановившись, открыл в стене скрипучую дверь.

— Сюда, ваше сиятельство. Порожек высокий, не споткнитесь за-ради Бога.

Головкин вошел в пыточную — темное прокопченное подземелье без единого окна и отдушины. Лишь на столе, стоявшем недалеко от входной двери, тихо мерцали огоньки трех свечей да в дальней от стола стороне розовели в очаге угли, на которых калили пытчики страшный свой инструмент. Где-то там, у очага, угадывалась серая фигура кнутобойца. Остальные не виделись графу, пропадали в сизоватой мгле, хотя он знал — пытчиков тут несколько.

Подьячий, сидевший за столом, увидев начальство, вскочил со стула. Головкин подошел к столу, на котором лежали листы опросного протокола, и, потянув к себе ближний, спросил:

— Ну что, Левкин? Как дела? Все еще упираются?

— Нет, ваше сиятельство, один уже спекся.

— Как «спекся»? Умер, что ли?

— Нет, что вы, ваше сиятельство, разве мы позволим до казни умереть человеку. А спекся, значит, отказался от доноса своего.

— Кто?

— Кочубей, ваше сиятельство.

— И что говорит? Зачем писал?

— Теперь говорит, бес попутал.

— Бес, — фыркнул Головкин. — А, часом, не король шведский?

— Нет, ваше сиятельство. О короле он ни слова. По злобе, говорит, решил оговорить гетмана, за дочку свою.

— Где он сейчас?

— Лежит в своей темнице, ваше сиятельство. Отдыхает. Я думаю, будет с него. Старый уж, дыбу совсем не выносит. Сразу в памороки впадает. А то так и до плахи не дотянет.

Головкин сел за стол, склонясь над опросными листами, хотел что-то прочесть, заворчал:

— Ну и свет у тебя, ослепнуть можно. Сними хоть нагар со свечей.

Подьячий схватил со стола щипцы, снял нагар, немного посветлело. Граф долго читал лист за листом, в тишине громко шуршала бумага. Потом поднял голову, взглянул на замершего у стола подьячего:

— А Искра что? Все еще упорствует?

— Упорствует, ваше сиятельство. Здоровый, бугай. Уж мы и кнутом его гладили, и железом жарили. Орет, но свое твердит: «Гетман изменник».

— Он где?

— Здесь. Вон у стены притулился.

Только теперь, да и то напрягши зрение, рассмотрел Головкин у боковой стены, ближе к очагу, что-то серое, похожее скорее на кучу тряпья. Это и был бывший полтавский полковник Искра.

— Скажите ему, пусть встанет.

— Он не может, ваше сиятельство. Только что пятьдесят ударов получил. Устал.

— Тогда подымите. Дыба у вас для чего?

По знаку подьячего пытчики завозились в сумраке, кто-то из них сказал участливо:

— Давай, Иван, опять на ремни, горе ты наше.

— Молчать, — осадил Головкин.

В пыточной стало тихо, только брякали вверху блоки, позвякивали цепи да глухо и отрешенно стонал избитый, изломанный Искра.

Наконец его с помощью потолочного блока подтянули на ремнях, пропущенных под мышками. Подтянули в его рост, но он стоять уж не мог, висел на ремнях. И голова его, всклокоченная, мокрая, была уронена на грудь.

Головкин взял со стола какой-то прут, подошел к Искре, ткнул его концом прута в подбородок, спросил:

— Что, Искра, так и будешь упорствовать?

— Я на правде стою, граф, — прохрипел Искра, но головы не поднял, не смог.

— На какой правде, полковник? Вы с Василием Кочубеем оклеветали верного слугу государя, одного из первых кавалеров ордена Андрея Первозванного. Ну скажи, зачем вы это сделали, кто вас подвигнул на эту неслыханную клевету? Ну?

Искра молчал.

— Ну, с Кочубеем ясно, он признался наконец, что мстил за дочь. А ты-то чего ради в извет ударился? Тебе-то какая корысть была от этого, полковник? Ну?

Молчал Искра.

— Послушай, Иван, — заговорил Головкин несколько мягче, — в любом случае тебя ждет плаха, это уже решено. Так повинись же перед смертью, кому ты сослужить хотел, посылая извет на гетмана. Карлу? А может, Лещинскому?

Искра медленно, через великую силу поднял голову. Смотрел на Головкина исподлобья, лицо было в сплошных кровоподтеках, глаза угадывались точками отраженных огоньков свечей.

— Сослужить хотел вотчине, граф, и государю всея великая Руси.

И опять уронил голову на грудь.

— Ну и дур-рак, — выдавил с презрением Головкин. — Так тебе и поверили.

И, круто повернувшись, отошел к столу, где все так же услужливой тенью стоял подьячий.

— Продолжай, Левкин, — распорядился сердито граф. — Попытай огнем, пожарь, сукиного сына. Пока не откажется от клеветы, не давай передыху. Поумнеет. Придешь, скажешь. А я пока навещу Кочубея. Ключ у тебя?

— Да, ваше сиятельство, — с готовностью отозвался подьячий и, выдвинув ящик стола, достал большой ржавый ключ. Но графу подавать его не посмел, протянул солдату, который все это время стоял у двери, держа в руке горящую свечу.

— Откроешь их сиятельству. Потом закроешь и принесешь мне.

Головкин вышел с солдатом в темный коридор. Прошли еще дальше от входа, свернули вправо. И вот солдат, склонившись со свечой над большим замком, повернул ключ, со скрипом вынул замок из проушин, с грохотом откинул тяжелую петлю и отворил дверь.

— Пожалуйте, ваше сиятельство.

Головкин встал у порога и, не видя ничего впереди, кроме кромешной тьмы, приказал:

— Свети же мне.

Солдат сунулся со свечой через плечо графа, капнул на бархатный кафтан расплавленным воском. Головкин схватился за свечу, вырвал из рук солдата:

— Растяпа.

Осветил крохотную темницу, имевшую сажень в ширину и не более полутора в длину. У правой стены на низком ложе, застланном гнилой соломой, недвижно лежал бывший генеральный судья Украины Кочубей. Тело его, избитое и изувеченное, было прикрыто каким-то тряпьем.

Головкин поискал глазами, увидел на полу низкий чурбачок, видимо служивший узнику столом. Осторожно опустился на него, пристроил свечу на торчавший из стены железный штырь, взглянул на солдата, стоявшего в дверном проеме. Приказал коротко:

— Выдь вон.

Солдат повернулся кругом, шагнул в коридор.

— Да дверь-то затвори, — добавил граф с раздражением. — Растяпа.

Оставшись наедине с узником, граф долго и внимательно всматривался в измученное, осунувшееся лицо старика, в прикрытые, словно провалившиеся, глаза. Спросил негромко:

— Ты спишь, Василий Леонтьевич?

Кочубей ответил еще тише, едва пошевелив запекшимися губами:

— Не сплю, Гаврила Иванович.

— Ты правильно сделал, что признался в извете надуманном. Сразу бы так, и не мучили б тебя столько. Я распорядился, чтоб тебя более не пытали.

— Спасибо, Гаврила Иванович.

— Ты, конечно, догадываешься, что ждет тебя, Василий Леонтьевич, чай, сам судьей был. Но вот перед лицом смерти скажи мне как на духу, оставь словцо правдивое. Нет, не для протокола, не графу, а просто как человеку, как христианину. Скажи мне хоть сейчас правду, Василий Леонтьевич, заклинаю тебя. Скажи, не уноси в могилу.

— Правду? — спросил Кочубей, открывая глаза. И долго смотрел в лицо графа, смотрел не моргая, не отводя взгляда. Головкин, собрав всю волю, выдержал этот горячечный, пронзительный взгляд. — Я за правду живота лишаюсь, граф. Но ты и государь пока не видите ее. Скоро, очень скоро узрите, Гаврила Иванович. Она откроется вам во всем ужасе и необратимости. Я пред тобой ныне грязь, граф, ничтожный прах. Но уж коли ты назвался сейчас христианином, то как христианина позволь попросить тебя об одной малости.

— Проси, Василий Леонтьевич. Если смогу, сделаю.

— Сможешь, граф. Это не сейчас, это потом, когда откроется тебе настоящая правда. Вот тогда Христом Богом прошу тебя, Гаврила Иванович, вороти семье моей разнесчастной государевы милости. Вороти, ибо ныне они в бездну брошены.

Головкин увидел вдруг слезы в глазах Кочубея и не смог уклониться, слукавить. Да и перед кем было творить сие.

— Сделаю, Василий Леонтьевич. Если свершится по слову твоему, все сделаю.

— Спасибо, Гаврила Иванович, спасибо тебе великое. Теперь легче мне помирать станет. А уж я там перед Всевышним за тебя заступником буду.

Рука Кочубея высунулась из-под тряпья и упала на колено Головкину. Она была худая, костлявая, страшная. Граф едва удержался, чтобы не отбросить ее прочь. Он тут же поднялся, и рука сама упала вниз.


Украинский гетман Мазепа в беспокойстве пребывал. Хотя и получил он письмо от царя, в котором Петр вновь уведомлял его о своем полном доверии к нему, на сердце у Ивана Степановича кошки скребли. Если царь не верит доносам Кочубея и Искры, это еще куда ни шло, но не дай Бог, если перехватят грамоту гетмана к королю Карлу или королю польскому Станиславу Лещинскому. Что тогда?

Поэтому, отправляя Хлюса с письмом к королю, гетман наказывал:

— Не забывай, Хлюс, берегись москалей пуще огня. Попадешься с этой грамотой — сразу виселица. Учти, я отбрешусь, мне не впервой, ты сгинешь не за копейку.

И верный Хлюс старался, потому как за каждый пересыл Мазепа платил золотом, а в будущем, когда в союзе со шведами гетман разгромит москалей, обещан был Хлюсу хутор на берегу Днепра.

Знал и то Хлюс, что гетман в случае чего действительно отбрешется, как отбрехался от доносов Кочубея и Искры, как в свое время умудрился царскими же руками убрать с дороги Палия — любимца и вождя украинского народа в борьбе с польской шляхтой.

Раздольные и плодородные поля Украины издревле привлекали польских шляхтичей. История отношений Украины и Польши полна горьких, драматических страниц, кровавых усобиц и низких предательств. Даже воссоединение многострадального края с Россией, осуществленное гетманом Богданом Хмельницким{201}, не смогло положить этому предела. Палий от того и был любимцем народа, что решительно выступал против притязаний шляхтичей не только словом, но и оружием.

Но вот царь Петр, признав королем Польши саксонского курфюрста Августа II, заключил с ним военный союз против Швеции. И Мазепа тут же верноподданно сообщил царю, что-де «беззаконник Семка Палий тому союзу чинит великие препоны и козни», приспела к тому моменту и жалоба поляков на Палия. Он был взят под стражу и сослан в Сибирь. А гетман Мазепа, ненавидимый и презираемый народом, остался.

Скользкий как угорь, верткий как змея, он умел отметать любые обвинения своих врагов, внушая Петру, что-де оттого его и порочат, что он верно служит интересам России и ее великому государю.

Мазепа был страшной и трагической ошибкой Петра I, очень хорошо разбиравшегося в людях, их деловых и душевных качествах.

Знал Мазепа, что делают сейчас в Смоленске с его врагами, Кочубеем и Искрой, знал из писем самого царя, просившего гетмана не брать сию историю близко к сердцу. Знал и все ж боялся, что по пути из Смоленска арестованных может перехватить князь Голицын, а там не ведомо, что еще может всплыть в ходе следствия.

Нет, эти враги нужны ему в собственные руки, только он вправе их казнить. Но как выпросить их у царя?

Всю ночь не спал старый гетман, придумывая свою слезницу к царю, после которой он бы, не прося, получил желаемое. И придумал. Чуть свет засел сам за грамоту «великому государю и благодетелю»: «…А в подлом народишке пошли слухи, что-де царь Кочубея великими милостями жалует, что-де скоро явится полковник Искра Белую Церковь добывать, а добудя, сядет на гетманство».

И добился-таки гетман: в первых числах июля 1708 года прискакал от царя с пакетом нарочный. Дрожащими руками вскрыл Мазепа пакет, вынул грамоту, а в ней две строчки всего: «Извещаю тебя, гетман, о присылке к тебе воров Кочубея и Искры, и можешь казнить их по их достоинству».

— Ага-а! — возликовал Мазепа, вскричал едва ли не на весь дом. И к посыльному: — Где они? Где эти злыдни?

— Везут под караулом. Завтра получишь их, гетман.

И в эту ночь не спал гетман, теперь уже от радости и предвкушения страшной мести своим недоброжелателям.

Что же двигало этим человеком? Кому и чему служил он? Чего добивался своим словоблудием и интригами? Разве мало ему было достигнутого — доверия царя и высокой чести?

Всю жизнь служил Мазепа одному — своему личному интересу. И на сторону шведов переметнулся только потому, что считал Карла XII сильнее Петра I. Думал, что Карл скоро побьет Петра и разделит Русь на княжества, и тогда разве не сможет он провозгласить своего союзника Мазепу великим князем Украины? А быть гетманом Украины хорошо, но великим князем лучше, это почти царь.

В этом вся разгадка его предательства, о котором знали пока самые близкие люди его. Многие шли за ним не из-за того, что верили или любили гетмана, а лишь потому, что не видели пути иного и боялись. Пример Кочубея и Искры не вдохновлял.

— Учти, Орлик, — сказал утром Мазепа своему генеральному писарю, — отшатнешься от меня, вздумаешь донести москалям…

— Да что вы, Иван Степанович, да разве я подумаю.

— Думал, думал, Орлик, — усмехался в свои вислые усы Мазепа. — И не раз думал. Но запомни, тебе веры все равно не будет. Мне вера у царя бесповоротная, крепкая.

— Где будем казнить их? — спросил писарь, дабы увести гетмана от неприятного разговора. — В Белой Церкви?

— Слишком высокая честь злодеям. Довольно с них моего обоза. Вели сгоношить в Борщаговке помост, там и оттяпаем головы им.

— Слушаю, гетман, — поклонился Орлик и вышел.

Генеральный писарь действительно колебался, лисий нюх Мазепу не обманывал. Но Орлик не видел выхода из тех обстоятельств, в которые попал. Написать царю донос? Но это значит заведомо обречь себя на дыбу и смерть. И потом, Мазепа не в одиночку затевает свое черное дело. Даже зять Орлика Григорий Герцык состоит в заговоре вместе с отцом своим Павлом Герцыком и полковником Бурляем. Дал согласие идти за гетманом полковник Галаган, перед ним наглядный пример непослушания — судьба полковника Искры. Если полковники, обладающие реальной силой и властью, ничего не могут поделать с гетманом, что же может он — писарь, пусть даже генеральный? Пока он может одно — приказать слугам Мазепы строить помост для казни.

Еще где-то на пыльных шляхах тряслись в простых телегах обреченные Кочубей и Искра, а уж стучали топоры в Борщаговке, устраивая высокий помост для их последнего восшествия.

Мазепа торопился. Кто знает, что вдруг взбредет в царскую голову. Возьмет за первым пакетом о разрешении казни пошлет второй о помиловании. Или из Киева от военных властей поступит приказ доставить осужденных туда. Нет, нет, гетман не может выпустить свою добычу.

Едва ли не через каждый час он слал верховых по шляху узнать, где же злодеи, почему их так тихо везут? И пусть везут не в Белую Церковь, нет, пусть везут в Борщаговку к гетманскому обозу.

В своей канцелярии перед отъездом в Борщаговку Мазепа дал строгий наказ:

— Откуда бы ни прибыла грамота, хоть от самого Господа Бога, пусть лежит на моем столе, ждет меня.

Кто-то высказывает пожелание, что не худо было бы оповестить народ о казни, но Мазепа на полуслове оборвал говорящего:

— Не треба!

Повелел заседлать себе белого жеребца, надел белый жупан, папаху из белого барашка. Жаль, сапог не бывает белых.

Мазепа хотел там, у помоста, явиться перед народом, перед обреченными Кочубеем и Искрой в белизне непорочности. Пусть видят, сколь чист гетман в своих помыслах и деяниях, пусть знают, что никакие черные наветы не могут запятнать его честь и славу. Как знак этой славы на груди сияет орден Андрея Первозванного, а орденская цепь на шее сверкает алмазами и голубой эмалью. У кого еще есть такая высокая награда? На Украине ни у кого. А в России только у царя да у нескольких генералов. Всех кавалеров на пальцах одной руки можно перечесть.

Скакал гетман в Борщаговку в сопровождении сотни преданных казаков. Рядом с ним, чуть приотстав, скакал полковник Бурляй, командовавший Белоцерковским полком сердюков {202}.

Когда прибыли в Борщаговку, там вкруг только что законченного помоста уже собрался народ, ждали казни, которая в те времена считалась интересным зрелищем. На помосте стоял палач, в большой колоде торчал топор, остро наточенный.

Преступников еще не было, и только Мазепа знал, что телеги с ними стоят за ближайшим гаем и выедут оттуда лишь по его приказу.

Когда казаки, не слезая с коней, окружили помост, гетман махнул рукой сотнику-распорядителю: «Давай!» Тот поскакал наметом к гаю, и вскоре с той стороны показались две телеги, сопровождаемые вооруженными казаками. Толпа притихла, все смотрели на приближающиеся возы, где-то в толпе завыла было женщина. Но на нее зацыкали, и она стихла.

При приближении телег к помосту ретивый сотник обогнал их и хотел доложить о прибытии злодеев гетману, но тот махнул на него нетерпеливо рукой («Да замолчи ты!») и тронул коня навстречу страшной процессии.

Они остановились вместе близ помоста: две телеги и гетман. На передней сидел Кочубей. Мазепа подъехал к нему, сказал с издевкой:

— С прибытием тебя, тестенек.

Кочубей молчал. Он уже отрешился от жизни и не хотел тратить ни слов, ни сил на пустое. Силы понадобятся там, на колоде, под топором. Он словно и не видел Мазепу, и даже толпу не видел.

Гетман проехал ко второй телеге, где сидел в оковах Иван Искра. Именно его, полковника Полтавского полка, хотел иметь Мазепа своим сторонником. Не вышло. Сорвалось. Отказавшись от участия в измене, Искра пригрозил:

— Гляди, гетман, оскользнешься. И я тому буду поспешествовать.

Но вышло по-иному, торжествовал ныне гетман.

— Ну что, Искра, кто из нас осклизнулся? — спросил Мазепа, подбоченясь.

Но тут Искра, у которого после пыток почти не осталось зубов, напрягся и плюнул изо всех сил в Мазепу, плюнул, словно выстрелил. Целил влицо изменнику, но плевок не долетел (гетман сидел на коне), а попал ему на грудь, на его белоснежный жупан, почти рядом с орденом Андрея Первозванного.

И кровь, которой уже две недели отхаркивался полковник, алым пятном расплылась на жупане Мазепы.

— Ах ты, скотина! — вздыбился в стременах гетман и ожег плетью лохматую голову Искры.

Но тот даже и глазом не моргнул, и не потому, что вытерпел кое-что пострашнее, а потому, что не хотел показать свою слабость перед ненавистным человеком.

— Этого! — вскричал гневно Мазепа, указывая на Искру. — В первый черед этого!

Гетман был так взбешен, что хотел нарушить порядок казни, по которому полагалось хотя бы для проформы объявить с помоста вины преступников.

— Иван Степанович, — тихо напомнил Бурляй, — надо ж вины зачитать.

Мазепа с Бурляем проехали на место, оставленное им казаками перед помостом. И когда Кочубей и Искра стали медленно подниматься по ступеням на помост и толпа казаков во все глаза смотрела на них, гетман, покосившись украдкой на красное пятно на груди, стал тереть его рукавом. Но это не помогло. Более того, окровенился обшлаг рукава.

— Сволочь! Скотина! — ворчал Мазепа.

Над написанием «вин» злодеев Мазепа трудился едва ли не целый день. И сейчас их читал с помоста младший писарь громко и значительно:

— «…а той злокозненные враги государевы, умышлявшие злые дела на нашу гетманщину, на Русь Великую, и подстрекавшие других к неповиновению законным правителям, а также сулившие наши земли врагам отечества…»

Ах, как злорадствовал Мазепа, сочиняя эти строчки, обвиняя несчастных в том, что сам собирался сделать. Понимал злодей, что этими словами не только оскорблял казнимых, но и продолжал для них пытку не менее страшную, чем дыба.

Поп, взобравшийся на помост, быстро благословил смертников, пробормотал молитву. Отступил в сторону.

Первым повалили на колоду Искру, как и велел гетман, даже с народом проститься не дали. Глухо ударил топор, скатилась голова отважного полковника и, кувыркнувшись раз-другой, успокоилась, уткнувшись лицом в сторону колоды, словно не желая смотреть на людей.

Кочубею дали проститься с народом. Он поклонился на все четыре стороны, но ничего так и не сказал. А ведь полагалось прощение себе просить.

И вскоре голова его легла рядом с полковничьей, но смотреть стала не в колоду — в небо.

Отчина! Что же ты позволяешь творить с лучшими сынами твоими?! Отчего ты не разверзнешься под предателем, а награждаешь и славишь его?!

Молчишь?

Ну и я помолчу.

Глава четвертая ГОЛОВЧИНСКИЙ БОЙ

Как ни спешил Петр к первому бою, но опоздал к нему. Реляцию {203} о нем получил в пути.

— Кто писал? — спросил посыльного, разрывая пакет.

— Фельдмаршал и светлейший, ваше величество.

«Раз вдвоем одну бумагу сочиняли, значит, помирились два медведя в одной берлоге, — подумал Петр. — Дай-то Бог».

А рассорились светлейший князь с графом из-за кавалерии. Меншиков, командуя ей, желал полностью отделиться от пехоты и наносить удары неприятелю с тыла самостоятельно. Шереметев считал такое разделение опасным, ибо сие оставляло пехоту без прикрытия. Сыр-бор разгорелся до того, что Шереметев стал грозиться отставкой.

Царь надеялся, что князя с графом примирит военный совет, хотя сам более склонялся на сторону фельдмаршала. Но как ни странно, «натянул светлейшему нос» с его кавалерией король шведский, чем в немалой степени способствовал примирению высоких спорщиков.

Карл инсценировал подготовку к переправе через Березину у Борисова, да столь искусно, что даже сами шведы поверили, что там она и будет. Где уж было не ошибиться светлейшему. Он собрал свою кавалерию под Борисов, заранее предвкушая рубку у переправы. А Карл переправился много южнее.

Конфуз этот дошел до Петра, и он в письме, слегка пожурив фаворита, наказал: «Пусть сие станет тебе добрым уроком, впредь не давай себя на мякине обманывать».

И вот первый серьезный бой с Карлусом.

«…конницей атакуя, мы неприятеля многажды с места сбивали, и, если б прибывшему сикурсу было где оборот сотворить, неприятельское войско могло б все разориться…»

— Ай да молодцы! — не удержался Петр от восклицания.

«…но, не желая без вашего величества учинять главную баталию, полки без всякого урона отошли, нанеся шведу потерь вдвое больше нашего. И королю утехи мало с сей баталии, кроме уступления места».

— Ай молодцы! — повторил Петр, закончив чтение, и обратился к посыльному: — Ты, братец, немедленно поскачешь обратно. И передай, что я всех их желаю видеть в радости и здоровье. И скоро буду сам. Бери свежих коней и скачи.

Отправив посыльного в ставку фельдмаршала в Горки, Петр сел за письмо Апраксину, желая ободрить адмирала приятной новостью:

«…Я зело благодарю Бога, что наши до генеральной баталии виделись с неприятелем хорошенько и что от всей его армии наша одна треть бой выдержала и отошла».

Однако, прибыв через два дня в Горки, царь узнал, что баталия оказалась не столь счастливой, как было написано в реляции. Вызвав фельдмаршала для разговора с глазу на глаз, царь спросил сердито, подергивая щекой:

— Так что, Борис Петрович, с коих пор ты стал на бумаге столь славно воевать?

— Прости, государь, не хотелось огорчать тебя.

— Ага! А по приезде решил обрадовать: всю полковую артиллерию королю подарили! Так?

— Карл напал на Репнина ночью, силы неравные, Аниките Ивановичу пришлось отходить.

— А сикурс? Где был сикурс?

— Я бы все равно не успел через болота. И потом, государь, я боялся вводить новые силы, дабы не втянуться в генеральную баталию. Сие б стало нарушением жолквинского плана. Да и ты по головке за это не погладил бы.

— Я бы снял вам их, — жестко сказал царь. — А что ж светлейший?

— Светлейший послал дивизию генерала Гольца, но тот опоздал с сикурсом.

— Зело добро у вас получается: один опоздал, другой боялся втягиваться. Выходит, Репнин один дрался с Карлусом?

— Выходит, так, государь, — вздохнул Шереметев.

Ему хотелось добавить: «Я же говорил, что нельзя отделять кавалерию от пехоты. Будет конфуз. Вот и стряслось».

Но промолчал фельдмаршал, понимая, что обвинять фаворита перед царем — дело опасное. Зато Петр сам неожиданно спросил его, спросил спокойно, по-деловому, словно и не метал только что громы и молнии:

— В чем видишь вред отделения кавалерии от пехоты, Борис Петрович?

— Пехота без защиты остается. Раз.

— Это я уже слышал. В чем еще?

— А в том, что я пячусь перед шведами, беспокоя и томя их, а главное уничтожая провиант и фураж. И вот еще и шведы пройдут. Так что же тогда нашим коням остается? Земля голая.

— Верно мне про тебя сказывали, лошадей, мол, более жалеет, чем солдат.

— Всех жалко, государь. А лошадь бессловесна, ее и жалчее.

— Ну что, Борис Петрович, в этом резон есть, зело добрый резон. — Глаза царя даже потеплели. — Надо было и светлейшему тож втолковать, он ведь по голой земле скачет.

— Кабы не втолковывал, государь.

— Добро. Я сам с ним говорить стану о сем деле. А где ныне Карлус обретается?

— В Могилеве, государь.

— Куда собирается поворот делать? На Москву или Петербург?

— Не ведаю, государь.

— Вели казакам «языков» добывать. Зело нужны мне.

— Велю ныне ж.

— Ступай, Борис Петрович. Распоряжайся. А ко мне пошли генерала Репнина, он, поди, уж ждет там. Хочу знать, что он скажет в свое оправдание.

— Заметить хочу, ваше величество, что сам Репнин в бою великое мужество являл.

— Грош цена такому мужеству, коли пушки врагу достались, — заметил, опять хмурясь, Петр. — А ты не заслоняй виноватого.

Шереметев вышел во двор, отирая платком вспотевший лоб. Генерала Репнина увидел сидящим под дубом рядом с привязанным тут же конем. Подбрюшье и пах коня потемнели от пота, — видно, генерал гнал его не жалея.

Шереметев направился под дуб, Репнин поднялся навстречу фельдмаршалу, посмотрел вопросительно.

— Ступай, Аникита Иванович, большой полковник крови твоей жаждет.

Уважительная кличка царя «большой полковник» имела хождение между генералами.

— Сердит?

— Сердит… — вздохнул Шереметев, опускаясь на скамеечку. — Я мню, он так не оставит твоего конфуза.

Репнин, оправив кафтан, откашлялся и направился к дому. Борис Петрович сочувственно смотрел ему вслед, думая: «Бедный Аникита. Светлейший опростоволосился со своей конницей, а тебе баня грядет ноне. Ох-ох-ох, грехи наши».

Фельдмаршалу приятно было хотя бы в мыслях винить фаворита, а вот себя виноватить не думал, для себя оправдание было веское: «В генеральную баталию остерегся угодить».

Когда Репнин предстал перед царем, тот взглянул исподлобья:

— Ты, генерал, знаешь, как пушки льют? Ты хоть раз был на заводе?

— Не был, ваше величество.

— Оно и видно. А надо б было тебе поломать в горах руду, добыть уголь, изготовить шихту, да постоять у печи доменной, да пробить летку, да пустить железо расплавленное. Вот бы и узналось.

— Я солдат, ваше величество, — заметил Репнин, бледнея. — И в защите отечества являть себя должен.

— Оно и видно, явил… — проворчал Петр. — Сколько пушек Карлусу подарил?

— Пять, ваше величество.

— За все пять в казну деньги воротишь, генерал, дабы впредь неповадно было казенное имущество бросать.

В горницу, гремя саблей, бесцеремонно влетел Меншиков.

— Петр Алексеевич, как я рад! — вскричал он, улыбаясь, и пошел было к царю навстречу, видимо надеясь, как всегда, обняться при встрече.

Но царь осадил его вопросом:

— А ты где был, светлейший, когда при Головчине король свейский {204} Репнина свинцовой кашей потчевал?

— Но я послал в сикурс дивизию Гольца. А он, каналья, вместо рубки со шведами реверансы строил, да еще и полковое знамя неприятелю презентовал.

— Знамя?! — вытаращил глаза Петр, и опять тик задергал его щеку. — Под суд негодяя!

— Так надо разобраться, государь, — хотел вступиться за кавалерию Меншиков, но царь перебил его:

— Под суд! Обоих под суд! Тебе тоже, Аникита Иванович, придется предстать перед военным судом. Храбрость — качество славное, но за конфузию изволь отвечать. Иди.

Репнин вышел. Петр с укором взглянул на фаворита.

— По-доброму, Алексашка, тебе всыпать надо. Тебе. До тебя ныне рукой не достанешь, кавалер Андрея Первозванного, а главное — светлейший князь Римской империи. Укуси такого — зубы сломаешь.

Меншиков захохотал, довольный такой аттестацией Петра.

— Мин херц, а кому председателем суда быть укажешь? — спросил, бесовски щурясь, светлейший.

— А ты бы кого хотел?

— Да мог бы и я, мин херц, чай, военные порядки знаю.

— Ведая твое пристрастие к коннице, укажу тебе председательствовать в суде над пехотой, то бишь генералом Репниным. А над кавалеристом твоим Гольцем пусть фельдмаршал кригсрехт вершит.

— Ну что ж, спасибо, мин херц, — сказал Меншиков, стараясь скрыть свое неудовольствие таким недоверием царя. — Суд свершу правый и скорый.

«А ведь к отнятию живота присудит, сукин сын, — подумал Петр. — Ну ничего, пусть трудится, все едино последнее слово за мной будет».

Глава пятая ЗА «ЯЗЫКОМ»

Дорога в ночном лесу была раскисшей, грязной, и потому казачий отряд более двигался шагом, переходя на рысь лишь в местах песчаных и сухих. И хотя сотник воспретил разговоры, они нет-нет да возникали где-то в хвосте, куда у командира, ехавшего впереди, руки не доходили.

— Опять за конями послали нас, али как?

— Не… Ныне коней брать не велено. Говорят, царю «язык» свейский занадобился.

— Так прошлой ночью Охрименко капрала приволок. Чем не «язык»?

— Приволокем и мы «языка», може, и получше Охрименкова. А то и коняшек прихватим.

— Так те кони у шведа — кожа да кости.

— Небось тебя стань ветками кормить, много жиру нагуляешь?

— Оголодал, видать, швед.

— Цыц! — повернулся ехавший впереди казак.

— Чего расцыкался, — окрысились на него.

— Дурни. То я «цыц» сотниковский передал. Скоро к Днепру выедем, велел языки прикусить. Швед наслухает, еще пушкой жахнет.

— Швед счас дрыхнет без задних ног.

На какой-то песчаной прогалине отряд остановился. Негромко передавался приказ сотника: «Коней, ружья, палаши оставить. С собой лишь ножи, кинжалы».

Поручив коней двум коноводам, дальше пошли пешком. Близость реки угадывалась по сырости, внезапно потянувшей в лицо, и по высокому тальнику, сменившему сосновый лес.

Вдруг из темноты явился человек, спросил тихо, хотя, по всему, он ждал отряд:

— Дончаки?

— Мы, — отозвался сотник и, подойдя, спросил: — Ну чего назирал, Иван?

— Назирал добрую добычу, сотник. Пополудни в замок яка-то важна птиця приихала. Може, полковник, а може, и сам генерал.

— Ну, генералу сюда не треба, Иван.

— Ей-бо, сотник, така на нем одежа гарная, уся у золотых галунах. И с ним народа человек двадцать.

— Ну, пусть генерал. Дальше шо?

— А шо дальше? Сплять, наверно.

— Значит, они в замке остались?

— А куды ж им деться? До самой ночи возле него просидел. Солдаты костер развели, что-то жарили, потом угомонились.

— Караульщиков много?

— Тики одного бачив, шо у ворот. А в замке, кто ж его ведает, сколько понаставлено.

Казаков, чтоб все его слышали, сотник усадил на землю. И негромко начал:

— Так, хлопцы, в замке на той стороне спит «важная птица». Ее берем живьем. Остальных на нож. И без шума, шоб никто не успел стрелить. Яким!

— Га.

— Ты с братом снимешь караульщика у ворот. Петро, ты со своими хлопцами станете у всех окон и дверей снаружи. Кто в них сигает, тот и ваш.

— А ежели сама важна «птица»?

— «Птицу» не трогать. Кляп в рот — и все.

— А як спознать, кто у них «птица»?

— Нюхай, дурень. От важных завсе духами несет. Остальные со мной. Входим внутро замка… Да в темноте друг дружку не порежьте, черти.

— Нужен отзыв, сотник. Без отзыва и до греха недолго.

— Добре. Отзывом станет «конь».

— Отзыв «конь»… «конь»… «конь»… — прошелестело среди сидящих на земле слово, ласкающее слух любого казака.

— И последнее: уходим к реке все разом по моему сигналу. Я гукну филином два раза. Да на воде не шуметь, трясця вашей матери. По воде за версту слыхать.

Из прибрежного тальника были выволочены лодки самых разных размеров и предназначений. И тяжелая байда на десять человек, и крохотные юркие двухместные долбленки, и низкие неповоротливые плоскодонки, даже несколько плотиков из связанных лыком бревешек.

Для казаков, давно привыкших к ночным набегам, дело было знакомым. Все совершалось в полной тишине. Лодки одна за одной растворялись в темноте, уходя к противоположному берегу. Ни всплеска, ни стука.

На той стороне сотник, приплывший одним из первых, дождался, когда причалили все, взял одного казака за плечо, кивнул на реку. Тот понял знак: «Оставайся здесь, стереги лодки».

Остальные отправились от реки вверх по едва заметной тропке. Впереди шел Иван — казачий надзиратель, уже наизусть знавший околозамковое пространство. Когда на темном небе обрисовался тяжелый силуэт замка, казаки остановились и пропустили вперед Якима с братом. Те, поправив папахи, скрылись в темноте.

Оставшиеся стояли, отсчитывая в уме томительное время ожидания и чутко прислушиваясь к ночной тишине. Возможно, донесется стон или вскрик умирающего шведского часового. Но никто так ничего и не услышал. Зато увидели бесшумно явившегося со стороны замка Якима, махнувшего рукой: «Путь свободен».

Все бросились вперед через распахнутые ворота, мимо убитого часового, каждый на свое предназначенное заранее место. Через какую-то минуту замок был окружен, и для находящихся внутри шведских солдат был уготован один исход — казачий кинжал.

Сотник, возглавивший группу захвата, махнул рукой и устремился к входу, где в глубине тихо помаргивал огонек свечи. Они уже всходили на крыльцо, когда услышали откуда-то из темноты двора короткий предсмертный вскрик: «А-а-а!»

«Черт патлатый, — с неудовольствием подумал сотник о казаке, давшем закричать неприятелю. — Аккурата не соблюл». В том, что закричал швед, он не сомневался.

Огонек свечи, как оказалось, горел в фонаре, стоявшем на столе караульного. Сам он безмятежно спал рядом на низкой лавке. Ему и проснуться не дали.

Сотник схватил фонарь, указал им на ближайшие двери. Казаки бросились туда, видимо, это были комнаты караула. Послышалась возня, крики, что-то разбилось со звоном.

Сотник бросился по лестнице наверх, понимая, что «важная птица» должна быть там. А по замку уже шел шум потасовки, звенели стекла, слышались вскрики, топот ног.

Когда они ворвались в спальню, где, по расчетам, должен был находиться важный швед, то свет фонаря упал на пустую кровать. Но по смятой подушке, по только что откинутому одеялу сотник понял — швед где-то рядом.

— Ищите! Живо! — скомандовал он казакам, освещая фонарем то один, то другой угол спальни, то огромный многодверный шкаф.

На стуле у кровати висел шитый золотой канителью кафтан с блестящими позументами.

«А ведь и впрямь, кажись, генерал, — подумал сотник. — Не ошибся Иван».

— Да живей, живей… — торопил он казаков, раскрывавших дверки шкафа.

И вдруг один казак, вскричав: «Вот он!» — наклонился к ложу и, ухватившись за голую ступню, потащил шведа из-под кровати.

Он был в длинной ночной рубахе, она завернулась на нем, пока его вытаскивали. Швед, слышавший предсмертные крики и стоны, несшиеся по замку, решил, что и его ждет смерть, и закричал вдруг на довольно сносном русском языке:

— Меня нельзя… меня нельзя убиваль… Я есть генераль.

И действительно, это был генерал-адъютант Канифер.

— Что ты, милай, — сказал сотник почти ласково. — Ты нам и нужен. Живой нужен, дядя, живой. — И приказал казакам: — Помогите его сиятельству одеться, не повезем же мы его к царю в исподнем.

Трясущимися руками Канифер натягивал штаны, не умея поймать застежки. Казаки, посмеиваясь, помогали ему, шутили:

— Ты уж не обмарайся, вашество, больно портки у тя добрые.

Помогли надеть кафтан, нахлобучили шляпу. Сотник забрал генеральские пистолеты и шпагу.

— Ну, ходу, хлопцы! — И генералу: — Не вздумай кричать, ваше превосходительство, а то придется глотку заткнуть.

— Ни-ни… Я все понималь, — отвечал Канифер поспешно. — Слово рыцарь, буду нем как рыбка.

Казаки помчались по лестнице вниз, с ними вместе мчался и генерал, бесцеремонно поощряемый сзади тычками:

— Живей, живей!

Пожалуй, с далеких лет юности не приходилось Каниферу бегать столь резво, да еще ночью, да еще в столь тесном окружении кровожадных азиатов. Ему это казалось все еще продолжающимся сном. Страшным, кошмарным сном.

Едва оказались во дворе, как чуть ли не над самым его ухом закричал филин, раз-другой: «У-ук-хх!»

«Господи, снится, — подумал Канифер. — Как бы скорей проснуться».

Но никак не просыпалось генералу. Во дворе он увидел, как бежали со всех сторон тени этих страшных азиатов, ему казалось, они являлись отовсюду. Затопали, зафыркали кони.

— Якимка, не жадничай! — крикнул сотник. — Брось. Нынче другая добыча.

— Ничого, сотник. Хоть писля коней продуваним.

Все бежали вниз к реке. Садились в лодки. Кони не хотели идти в холодную воду. Казаки быстро разобрали их, уговаривали и тихо пускались с ними вплавь. Какой же казак не сговорится с конем, хотя бы и шведским!

Еще в лодке Канифер надеялся проснуться. А когда в лесу сотник подсадил его в седло, генерал спросил жалобно:

— Неужто вы все — правда? Неужто я есть плен?

— Все въяви, генерал, — хлопнул его тяжелой ладонью сотник по колену, да так крепко, что Канифер, изморщившись от боли, наконец-то понял: это не сон.

«Господи, как глупо, как глупо, — терзался генерал, трясясь в седле в окружении казаков. — И зачем же меня понесло в этот замок, в сторону от Могилева? Господи, как глупо».

Генералу не хотелось перед своим Господом признаваться, зачем его «понесло в этот замок».

Накануне в штабе Карла XII начался дележ будущей добычи. Генерал Спарре, например, выпросил себе Москву, а когда король взглянул на Канифера, у того просьба оказалась скромнее: «Ваше величество, подарите мне замок, который мы недавно проезжали».

Канифер рассудил здраво: до Москвы еще далеко, шагать да шагать, а замок — вот он, под боком, и уже на нашей стороне.

И король оказался щедр. Эх, лучше б он пожадничал!

— Берите, Канифер.

— Когда?

— Хоть завтра. Берите со всеми прилегающими землями, со всеми крестьянами.

— И я могу поехать туда?

— Разумеется. Я дам вам охрану из двадцати драбантов {205}. Езжайте, вступайте в свои права.

Вступил, называется.

«О Господи, зачем я поехал в этот замок? — продолжал лукавить генерал перед Всевышним. — Почему я не остался при штабе в Могилеве? Почему?»

А казаки скакали все дальше и дальше от Днепра. Скакали до самого рассвета. Когда впереди показалось меж сосен солнце, когда близко уже было до дому, грянули дружно песню:

Ой, у городи у Львови зашумели верби,
Козак-бурлак вбитый лежить, Серпяго-то мертвый.
Ой, у городи у Львови задзвонили звоны,
Козак-бурлак вбитый лежить, правлять похорони-и…

Канифера ввели в просторную горницу, указали на стул, стоявший напротив стола: садись.

На столе, сдвинув бумаги в сторону, возился высокий столяр, ремонтируя деревянное, без обивки кресло. Он мельком взглянул на генерала и, как показалось Каниферу, заторопился. Быстро и ловко выстругал стамеской два клинышка и вбил их молотком в какие-то стыки.

— На клей бы посадить, — проворчал столяр офицеру, явившемуся с какими-то бумагами.

— Куда положить? — спросил офицер.

— Туда, — кивнул столяр на стопу бумаг и вздохнул: — На клею бы оно еще лет сто простояло.

Офицер, оставив бумаги, вышел. Столяр поставил кресло у стола, сел на него, попробовал покачать, проверяя, не скрипит ли. Затем, разложив бумаги по столу, взял тетрадь из только что принесенных бумаг и стал листать.

Присмотревшись, Канифер узнал свою тетрадь, свои документы.

«Какая бесцеремонность, — с неприязнью подумал он о долговязом столяре. — Каждый сует свой нос в мои бумаги. Однако где ж, наконец, сам царь? Ведь меня везли к нему. Пусть укажет хаму его место».

И тут в горницу, широко распахнув дверь, стремительно вошел высокий, стройный господин в белом завитом парике, в бархатном камзоле, с саблей с дорогим, украшенным бриллиантами эфесом.

«Слава Богу, наконец-то, — с облегчением подумал Канифер, решив, что явился царь. — Сейчас он укажет хаму».

Но, к удивлению Канифера, вошедший не стал выгонять «хама», а, опустившись в одно из кресел у стола, сказал столяру:

— Можем начинать, мин херц.

— Ну что ж, начнем, пожалуй, — отвечал тот, поднимая голову от бумаг и с любопытством взглядывая на генерала. — Так, выходит, генерал Канифер, вы даже не природный швед?

«Боже мой, — осенило вдруг генерала, — как же я забыл о причудах царя, умеющего делать все и любящего любую физическую работу». Но на всякий случай решил спросить:

— Я имею честь видеть царь?

— Да, да, генерал, — нетерпеливо кивнул Петр. — Отвечайте на вопрос.

— Да, я есть не швед, я есть уроженец Лифляндии, ваше величество.

— Где служили еще?

— В Бранденбурге, в Польше.

— Почему вдруг встали под штандарты короля?

— Ну, как вам сказать… — замялся Канифер. — Поймите меня правильно… Э-э…

— Мы поймем, говорите.

— Да чего там, — неожиданно вмешался Меншиков. — Говори, что решил поживиться в России, генерал. Пограбить. Да, да, по-гра-бить!

— Но, простите, не имею чести вас знать.

— Князь, — подсказал Меншиков.

— Светлейший князь, — уточнил Петр.

— Но, простите, светлейший князь, — продолжал Канифер, — разве все войны не есть средство грабить?

— Это смотря с чьей колокольни, генерал, — отвечал Меншиков. — С вашей — пограбить, с нашей — отчину боронить. Вот что, например, ты делал в замке?

— Я? В замке? — смутился Канифер, почувствовав, как кровь прилила к лицу. — Я осматривал его, я был послан смотреть просто.

— Просто смотрят лицедеев. А замок ты осматривал, дабы прикарманить, генерал.

«Он читает мысли, этот светлейший, — подумал Канифер. — От такого не утаишь». Но вслух сказал:

— Думать вы можете как угодно, князь. Это ваше право. Но я действительно был послан только посмотреть. Я являюсь генерал-адъютантом его величества короля Швеции Карла XII. И выполнял приказ своего повелителя.

— Вы были адъютантом короля, генерал. Отныне вы наш пленный, — сказал царь. — И ваша судьба и жизнь зависят от вас, от вашей искренности. Мы многое знаем, но если вы в чем-то вздумаете ввести нас в заблуждение, пеняйте на себя, сударь. Время военное. Мы даже своих за некие проступки отдаем под суд. И вас не замедлим предать, если выясним, что вы нас обманываете. А у военного суда одно наказание…

— Лишение живота, — с удовольствием, воспользовавшись паузой, сказал светлейший.

— Вот именно, — подтвердил Петр. — Итак, первый вопрос: с какими силами король пришел к нам?

— Вначале было тридцать шесть тысяч, — с готовностью начал Канифер. — Сейчас, после боев, несколько менее.

— Неужели король с такими силами хочет захватить Россию?

— Он верит в свой военный гений, ваше величество. И потом, ему пришлось поделиться с польским королем Станиславом Лещинским, оставив ему шесть полков под командой Крассау.

— Король действительно верит, что Лещинскому будет подчиняться вся Польша?

— Вряд ли. Но зато король знает, что Лещинский будет беспрекословно подчиняться ему.

— Какова численность конницы у короля?

— Пятнадцать полков.

— Не далее как вчера на вашем месте, генерал, сидел шведский капрал, который утверждал, что в армии голод и болезни от недостатка провианта. Что вы можете сказать об этом?

— Только то, что капрал сказал правду. В армии действительно не хватает провианту, у многих солдат кровавый понос.

— Почему король стоит в Могилеве, не двигается дальше?

— Оттого и не двигается, что вы пожгли все на пути его движения.

— На что же он надеется?

— Надеется на приход корпуса Левенгаупта, у которого заготовлен огромный обоз провианту и пороху.

Царь с Меншиковым многозначительно переглянулись.

— Где ныне генерал Левенгаупт?

— Он в Риге. Но недавно приезжал к королю на совет. Договаривались, где и когда встретится корпус с армией.

— И где же решили?

— Не знаю.

— Как так? Вы же наверняка присутствовали при беседах.

— Из совещаний при короле Карле, ваше величество, ничего узнать почти невозможно. Он более слушает, но всегда поступает по-своему.

— Но есть же какой-то общий план кампании.

— Увы, нет такого, ваше величество. Я сам слышал, когда на вопрос Реншильда, каков план у короля на будущее, король ответил, что у него нет никаких планов.

Увидев, как обескуражил царя его ответ, Канифер решил, что ему не верят.

— Клянусь жизнью матери, ваше величество, что именно так и сказал король.

— Да я верю вам, генерал. Я просто хотел понять нашего брата Карла.

— Его трудно понимать, ваше величество. В штабе знают, что вы много раз предлагали королю мир, и даже на хороших условиях. И многие генералы склонялись принять его. Но он все отвергает. И говорит, что подпишет его только в Кремле в Москве, и только на своих условиях.

— Ну, его условия нам ведомы, генерал. Что вы имеете сообщить нам, на ваш взгляд, важное?

— Важное?

Канифер задумался: «Сказать о Мазепе? Пожалуй, лучше умолчать. Во-первых, о нем же не спрашивают. А во-вторых, когда король победит, чем черт не шутит, то мне хоть в этом будет оправдание — не выдал тайного союзника».

— Пожалуй, вас должно заинтересовать, что королем отправлен генералу Любекеру приказ атаковать Петербург. И это произойдет в ближайшие недели. Одновременно с моря атакует флот, а из Эстляндии генерал Штромберг.

— Какими силами располагает Любекер?

— У него двенадцать тысяч человек.

— Кто будет командовать флотом?

— Адмирал Анкерштерн.

Царь с Меншиковым опять переглянулись многозначительно и, видимо, поняли друг друга, хотя не перекинулись ни единым словом.

Прервал молчание Петр:

— Не говорит ли это о том, что король повернет армию на север, дабы помочь Любекеру?

— Ни в коем случае. Это наступление Любекера рассчитано на то, чтобы помочь королю. Вы оттянете силы к Петербургу и этим облегчите задачу главной армии. Он сам при мне сказал: пусть царь растягивает армию.

— Значит, король собирается идти прямо на Москву?

— Не знаю, ваше величество, слово дворянина. Мне кажется, король еще и сам не решил, идти ли прямо на Москву или через Украину.

— А почему через Украину?

— Видите ли, королю известно, что дороги через Смоленск вами выжжены. А на Украине он надеется найти изобилие.

— Ну хорошо, генерал. Вы долго служили королю, вы хорошо изучили его. Скажите, в каком случае он вздумал бы идти на Смоленск?

— Я думаю, в случае соединения с Левенгауптом.

— Последний вопрос, генерал.

— Я весь внимание, ваше величество.

— Как оценил король баталию при Головчине?

— Как свою победу, разумеется, и довольно высоко. Он велел даже выбить медаль в честь этой баталии.

— Да? — удивленно вскинул брови Петр. — И что же будет выбито на ней?

— Выбито будет: «Побеждены леса, болота, оплоты и неприятель».

— Гм… — усмехнулся Петр и вдруг спросил: — Скажите откровенно, Канифер, вы верите в победу короля?

— Ну что вы, ваше величество. После того, что со мной случилось, как можно.

В последнем ответе генерал-адъютант слукавил. Он и теперь верил в победу своего бывшего повелителя, потому что, как и король, считал, что русские только из трусости не дают главной баталии. Но рано или поздно она должна случиться. И тогда король Карл конечно же разгромит этого азиатского царя, умеющего лишь плотничать да столярничать, но не править и воевать.

— Ну что скажешь, Данилыч? — спросил Петр, когда увели пленного генерала, и стал набивать трубку.

— Похоже, не врет казачий найденыш.

— Врать ему резону нет. Сей господин готов служить кому угодно. Ныне, хотел не хотел, нам сослужил. Сей же час сяду за письмо Апраксину, предупрежу. Знание намерений неприятеля есть главная вещь на войне.

— И пусть лазутчиков в Ригу пошлет, — посоветовал Меншиков.

— Верно, Данилыч. За оборотами Левенгаупта следить крепко надо. Обоз его до короля не должен дойти. Принудим Карлуса на юг повернуть, а там его Мазепа встретит со своими казаками.

— Я сейчас гетману приказ пошлю, пусть выводит полки под Гомель.

— Посылай моим именем.

Петр остался один, закурил трубку, притянул к себе лист бумаги, взял перо, умакнул в чернила и стал столь быстро писать, что перо брызгало по сторонам. Он всегда и во всем спешил, не умел лениться и быть хоть мгновение праздным. Слишком много ему надо было успеть.

Глава шестая АТАКА ЛЮБЕКЕРА

Генерал Любекер с своим корпусом переправился через реку Сестру с намерением исполнить приказ короля — взять и сжечь Петербург. Но его встретила такая артиллерийская канонада, что он был вынужден отказаться от этого намерения.

Обойдя Петербург, он переправился через Неву и пошел в Ингрию, где, по его сведениям, были запасы продовольствия.

Армия голодала, расчет на скорый захват Петербурга с его хлебными амбарами подвел шведского генерала.

Предупрежденный царем генерал-адмирал Апраксин Федор Матвеевич уже подготовил Ингрию к встрече незваных гостей — вывез оттуда все продовольствие, а что не успел — сжег. Жолквинская стратегия — томить и изнурять неприятеля — была применена и здесь.

Одновременно к крепости Кроншлот на острове Котлин подошла шведская эскадра из двадцати двух линейных кораблей {206} под командованием адмирала Анкерштерна. В задачу эскадры входил захват крепости, но шведам не дали даже приблизиться к берегу. Дружный огонь открыли бастионы и почти все корабли, стоявшие на рейде. А их было немало: двенадцать линейных с тремястами семьюдесятью двумя пушками, восемь галер, шесть брандеров {207}, два бомбардирских корабля {208} и более трехсот малых суденышек.

Вице-адмирал Корнелий Крюйс, стоявший на одном из бастионов крепости с подзорной трубой, наблюдал за боем и притопывал ногой.

— Так их! Так их мать!

А когда на одном из шведских кораблей рухнула сбитая мачта, Крюйс сказал коротко:

— Ура нашим герой!

Это означало, что стоявшим позади адмирала штабным офицерам должно дружно кричать «ура!». И они закричали как-то нестройно и вразнобой. Крюйс передернул брезгливо плечами, что было равнозначно его презрительному «пфуй», и офицеры тут же подтянулись, сладились и уж концовку дотянули громко и весело:

— Ура-а-а!

А в это время шведский адмирал Анкерштерн стоял на мостике и, глядя в подзорную трубу на крепость и порт, кишевший малыми суденышками, бормотал в изумлении:

— Черт побери, откуда все это у них взялось?!

Он оглядывался на стоявшего невдалеке капитана, словно требуя ответа, но тот был безмолвен.

— Капитан, что же вы молчите? — подхлестнул его Анкерштерн.

— А что говорить, адмирал? Все равно пушки красноречивее нас.

— Но есть приказ короля взять крепость.

Капитан пожал плечами столь выразительно, что адмирал и без слов понял: попробуй, мол.

— Но они же не дадут высадить десант и перетопят нас как котят.

«Вот бы его сюда самого, — подумал адмирал о короле. — Это не саблей на коне махать. Приказать всегда легче всего. А попробуй… Однако, в самом деле, когда эти русские успели совсем безлюдный остров превратить в морскую крепость?»

Повернувшись к капитану, Анкерштерн скомандовал:

— Курс на зюйд-вест, — и отправился в свою каюту пить горячий кофе.

В одиночестве, попивая горячий напиток, адмирал ворчал:

— Как бы и нам того не было, что Штромбергу.

Генерал Штромберг первый сделал попытку угрожать Петербургу и вышел со своим корпусом из Эстляндии, но ему не то что Петербурга, а и Нарвы увидеть не довелось. Словно снег на голову свалилась на него конница Апраксина и вырубила без остатка два его полка. Сам генерал едва ноги унес, загнав двух коней.

Именно после конфузии Штромберга решено было ударить и с моря и с суши одновременно. Теперь адмирал Анкерштерн убедился, что с моря русских уже не возьмешь.

— Пока король с триумфом покорял Европу, Россия тоже не дремала, — сказал громко сам себе адмирал и добавил сердито, обескураженно: — Что-то там Любекер поделывает? Поди, тоже улепетывает от русской конницы.

Но генерал Любекер был занят другим, не менее важным делом. Он рыскал по Ингрии в поисках продовольствия. Он орал на фуражиров, грозил им плеткой, виселицей, разгонял во все стороны, но они возвращались с одним и тем же:

— Все сожжено, все вывезено, генерал.

Армия голодала. Что уж говорить о солдатах, если даже штаб неделю пробавлялся кониной, не имея крошки хлеба.

Зрело в полках недовольство, готовое в любой момент вылиться в бунт. И Любекер, едва узнав о появлении где-то русского отряда, посылал туда конный полк, обольщая сладкими посулами:

— Разобьете, возьмете обоз, пообедаете досыта.

Обед был главной и самой желанной наградой для солдат. И хотя Любекер искал этих мелких стычек, идти на Петербург не хотел, колебался.

Когда дозоры донесли ему, что у берегов появился флот, Любекер помчался к морю. С флагманского корабля за ним прислали шлюпку, и он отправился на ней якобы на совет с адмиралом. Едва явившись в адмиральскую каюту и обменявшись с Анкерштерном приветствиями, Любекер попросил:

— Адмирал, распорядитесь, пожалуйста, пусть подадут обед… да побольше чтоб хлеба.

А когда наконец обед подали, генерал так жадно набросился на него, что для разговора просто не было времени.

— Судя по вашему аппетиту, — заметил ехидно Анкерштерн, — Петербург устоял, генерал.

— Простите, адмирал, а пофему же фы не на Котлине? — давясь, обжигаясь и косноязыча, ответил Любекер на колкость.

Анкерштерн улыбнулся, глотнул кофе.

— Увы, генерал, Котлин уже не просто остров, а неприступная крепость. Более того, там флот по меньшей мере вдвое больше моего. Мы, Георг, запоздали с приходом лет на пять. Русские так вросли в эти берега, что я не рискую предсказать результат нашей экспедиции.

Любекер только кивал головой, продолжая трудиться над обедом и не рискуя снова заговорить с набитым ртом: не хватало еще подавиться. Наконец он покончил со всем, что было принесено вестовым адмирала, запил большим бокалом вина и блаженно откинулся на спинку стула.

— Да-а, господин адмирал, у вас здесь рай. Вам можно позавидовать.

— Нет, Георг, завидовать нечему. Я, как и вы, не смог выполнить приказа короля и не ведаю, что за сим последует, хорошо, если просто отставка. А что, если… «Топор», — хотел сказать адмирал, но не решился искушать беса и судьбу.

Впрочем, Любекер понял недосказанную мысль. Он знал, в Швеции не принято было жалеть неудачников.

— Может быть, стоит попросить на помощь Левенгаупта, — сказал не очень уверенно Любекер, которого вдруг потянуло на сон.

— Вы что, генерал, с ума сошли?! Его корпус со дня на день должен пойти к королю. Именно там решается главная задача всей кампании. А нам с вами выпала незавидная роль — пытаться увлечь русских с главного театра.

— Сдается мне, что нам это не очень пока удается. У меня уже было несколько стычек с русскими, и из показаний пленных и захваченных документов я знаю точно, что с нами дерутся местные партии. Я ожидал прихода корпуса Боура, он тут рядом, под Дерптом, но, по сведениям лазутчиков, не собирается в Ингрию.

— А вы не допускаете мысли, генерал, что у Апраксина достаточно сил противустоять нам самостоятельно? А у Боура, видимо, другая задача — следить за Левенгауптом.

— Возможно, возможно, — согласился Любекер и не удержался от сладкой зевоты. — Черт побери, адмирал, в ваших райских кущах меня потянуло на сон.

— Это не от райских кущ, генерал, от мадеры, — сухо заметил Анкерштерн, опасаясь, как бы гость не напросился вздремнуть на его кровати. Именно поэтому он поднялся из-за стола, намекая на конец аудиенции, и сказал: — Я был рад нашей встрече, генерал. И обмену мнениями. Будем вместе бить врага, где его увидим.

— Ах, где ж его увидишь, адмирал. Русские боятся высунуть нос на поле брани, позасели в городах, огородились пушками. Дня три тому прихватили мы под Ямбургом их кавалерию во главе с бригадиром Фразером, так этот немец едва выскользнул. Если б не туман, я б от его отряда ни рожек ни ножек не оставил.

А в это время в Адмиралтействе в Петербурге Апраксин распекал незадачливого бригадира:

— Кто вам разрешил идти к Ямбургу, бригадир?

— Но я считал свой долг проявлял инциатив, — оправдывался Фразер.

— Хороша инициатива, едва не погубили всю нашу кавалерию. И потом, зачем вы уничтожили провиант под самым Петербургом?

— Чтоб не достался враг. Вы сами, адмирал, давал такой приказ.

— Верно, давал. Но где? В Ингрии, а не за огородами Петербурга. — Апраксин помолчал, пожевал недовольно вялыми губами и продолжал: — Я вам дам для связи своего офицера, господин бригадир, и попрошу его мнения не отвергать, ибо он моим гласом станет.

— Вы не доверяйт мне, господин адмирал, — обиделся Фразер.

— Если б я вам не доверял, Фразер, я бы немедленно отстранил вас от командования. Я просто даю вам помощника.

Лукавил Федор Матвеевич, лукавил. Была б его воля, он бы уже выгнал Фразера, но назначением высших офицеров ведал царь. И поэтому, едва Фразер покинул кабинет, адмирал тут же взялся за письмо к Петру. Описав свои подозрения и основания к ним, заключил так: «…Для того прошу, ваше величество, прислать в конницу доброго командира, и лучше из русских».

Затем Апраксин вызвал своего более способного адъютанта и сказал ему:

— Посылаю тебя, братец, к Фразеру. Будешь неотлучно при нем состоять и наш интерес блюсти. Где увидишь противное отчине нашей, немедленно шли донос мне. А коли точно узришь, что бригадир к неприятелю переметнуться умыслил, бери под караул его. И вот еще…

Адмирал притянул лист бумаги, написал на нем несколько строк, запечатал в конверт, приложив собственную печать. Вышел из-за стола, приблизился к адъютанту:

— О сем пакете ты да я ведаем. Более никому знать не должно.

— И Фразеру? — спросил адъютант, взглянув на адрес, где значилась фамилия бригадира.

— Ему в первую голову. Коли случится меж вами и шведами лихая баталия, с которой вам ретироваться доведется, сунь этот пакет нашему убитому солдату, а еще лучше офицеру, ежели такой попадется.

— Значит, сей пакет для Любекера?

— Верно, братец мой, верно. Но смотри ж сотвори так, чтоб швед не почуял обмана.

— Сотворю, ваше превосходительство, — вытянулся адъютант, смутно начиная догадываться о задуманной хитрости адмирала.

Но в подробности вникать не посмел, знал, что и так ему много доверено. И уже в дверях Апраксин взял офицера за рукав, заглянул ласково в глаза, сказал тепло, по-отечески:

— И еще, Ваня: сразу после того смотри в оба за оборотами неприятеля. И по тому, что он творить начнет, сообразуй наши действия.

— Хорошо, Федор Матвеевич, буду сообразовывать.

— Ну и с Богом, братец, с Богом!

Адъютант вышел. Апраксин перекрестил его вслед, потом осенил крестом себя и воротился за стол.

Бригадира Фразера возмутило требование приставленного к нему капитана-советчика атаковать один из полков Любекера.

— Это есть безумий. Едва начнем бой, к нему явится сикурс. А разве мы можем противостоять армии Любекера?

— Атаковать надо, господин бригадир, во имя исполнения царского указу, в котором велено томить неприятеля.

— Но это там, на главный театр… А у нас совсем другой дело.

Капитану надоело упрямство немца, и он сказал:

— На атаку есть приказ генерал-адмирала.

— Я, конечно, выполняйт приказ, — скуксился Фразер. — Я военный, я понимайт дисциплин, но я снимайте себя всякий вина.

— Хорошо, бригадир. Дайте мне два эскадрона, я сам поведу их.

Фразер дал требуемые эскадроны, капитан сам повел их в бой, который, как и предсказывал бригадир, закончился поражением русских.

— Я говориль вам, — торжествовал Фразер. — Я говориль при свидетель: шведы побьют вас. Я буду писать государь о вашем управстве.

— Ничего, бригадир, — отвечал устало капитан. — Цыплят по осени считают.

И думал: «Пакет адмирала на месте. Что-то должно произойти. Но что?»

После обеда прискакали дозорные, неотступно следившие за действиями противника.

— Ваше превосходительство, швед садится на корабли.

— Какой швед? Какой корабль? — не мог взять в толк Фразер этого сообщения, полагая некий подвох в чужом языке. — Он что? Бежал?

— Так точно, ваше превосходительство, бежит швед. Бежит.

— Вот теперь, — взглянул Фразер на капитана с нескрываемым презрением, — вот теперь его можно маленько щипать, капитан.

И, надев шляпу, вышел из шатра отдавать распоряжения к атаке.

«Эх ты, петух спесивый! — думал капитан. — Если б не пакет адмирала, еще б неведомо, кого б общипали. Но что же написал там Федор Матвеевич?»

И действительно, когда русская кавалерия явилась на прибрежные холмы, откуда хорошо просматривались море и берег, все увидели, что «швед» на самом деле бежит. Между берегом и флотом, стоявшим в миле от него, курсировало десятка три лодок, которые увозили на корабли солдат, густо толпившихся у воды. Рядом с нетерпеливой толпой солдат возбужденно кружился многотысячный табун уже расседланных коней, оттуда неслись ружейные и пистолетные выстрелы.

— Они убивают коней… — закричали сразу несколько человек. — Надо отбить их! Отбить!

— Рано, — отвечал Фразер на поднявшийся за спиной ропот. — Пусть больше сядет на корабли, тогда мы пойдем атака.

Фразер был прав, это понимал и капитан, но каково было смотреть конникам на избиение несчастных животных. И с правого фланга вдруг без всякой команды ринулись вниз, к берегу, кавалеристы, не менее эскадрона.

— Куда-а? — вскричал Фразер. — Стой! Стой, подлецы!

Куда там, конники неслись к берегу, а оттуда навстречу хлопали ружейные выстрелы, шведы пытались выстроить каре. Однако, как оказалось, русские и не думали на них нападать, эскадрон скакал в охват табуна, дабы завернуть и отогнать его от берега.

Группа солдат, занятая по приказанию Любекера уничтожением коней, была внезапно атакована и разбежалась. Огромный табун лошадей русские кавалеристы завернули и погнали от берега.

— Скорей, шорт вас побьери, — ворчал милостиво Фразер, довольный столь богатой добычей.

Более четырех тысяч лошадей было спасено русскими. А когда на берегу осталось около двух тысяч солдат, Фразер приказал атаковать, предупредив:

— Убивать только тех, кто с оружием. Остальных в плен на русский каша.

Через два дня капитан стоял перед генерал-адмиралом Апраксиным и докладывал о поспешном бегстве шведов из Ингрии.

— Ну что ж, с Божьей помощью проводили гостей, — перекрестился Апраксин. — А ныне надлежит тебе, капитан, скакать к государю с важной ведомостью. Левенгаупт выступил из Риги с обозом из восьми тысяч телег с провиантом и порохом. Идет на юг на совокупление с главной армией. Сей сикурс надлежит пресечь. Впрочем, государь сам знает, что делать. Ну а заодно поведаешь ему о нашей виктории, пусть сердце его хоть о сем не болит.

И, подойдя к капитану, Апраксин потрепал его ласково по плечу:

— Скачи, Ваня. Сколько можно скорей скачи.

— Федор Матвеевич, дозволь спросить тебя?

— Ну, спрашивай, чего уж.

— Что было написано в том пакете, что я Любекеру подбросил?

— А-а… — улыбнулся Апраксин. — Да всего три строки, братец. Я Фразера просил в том письме всякими силами попридержать неприятеля, пока-де я с сикурсом в сорок тысяч человек к нему не приду.

— И все?

— И все, братец. Любекеру и этого достало сообразить, что с его двенадцатью тысячами голодных солдат никак не устоять супротив сорока тысяч. Спасибо, поверил моей сказке. За это б от нас ему презент полагался, да, вишь ты, далеко, поди, уплыл уж.

Апраксин тихо засмеялся и опять по-отечески добродушно похлопал капитана по плечу:

— Скачи, Ваня. Для государя весть сия суть наиважнейшая есть.

Глава седьмая ДОБРЫЙ ПОЧИН У ДОБРОГО

Наконец-то король вышел из Могилева, простояв там почти месяц. Не по его воле задержка произошла, армия голодала. Многие в штабе, в том числе и Пипер, настаивали выступить навстречу Левенгаупту с его огромным продовольственным обозом.

Карл тоже понимал, что именно этот обоз в семь тысяч подвод поможет его армии дойти до Москвы, но не захотел ждать его в Могилеве, где солдаты умудрились съесть все живое, не брезгуя кошками и собаками.

Отправив в Ригу Левенгаупту приказ о выступлении на соединение с главной армией, Карл пошел сначала по направлению на юго-восток, но, дойдя до Долгих Мхов и забравшись в непролазные чащобы и болота, свернул на восток.

Дороги лесные были узкие и грязные. Голодные, выхудавшие кони едва волочили по ним телеги и пушки.

Много хлопот доставляли армии беспрерывные казачьи налеты. Казаки появлялись внезапно, словно падали с неба, с гиком и свистом налетали на растянувшуюся колонну, сверкая палашами, вихрем проносились и также внезапно исчезали, оставляя после себя десятки убитых и раненых шведских солдат.

Карла раздражало в этих налетах не столько появление казаков, сколько их быстрое исчезновение. Не успеют солдаты и ружей зарядить, а казаков и след простыл.

— Нет никакого удовольствия биться с русскими, — говорил король с нескрываемым презрением. — Потому что они не сопротивляются, как другие, а бегут.

Он старался не замечать того, что «бегущие» вырубали в колонне его солдат, почти не оставляя своих трупов.

Лесные дороги так выматывали силы, что у села Доброго было решено сделать дневку, тем более что солдатам посчастливилось здесь напасть на яму с припрятанным хлебом.

Конечно, сами бы они яму вряд ли обнаружили, поскольку находилась она в стороне от дороги. Но солдатам удалось поймать в лесу прятавшегося там местного жителя. И поскольку он не признавался, где спрятан хлеб, его стали пытать. Способ пытки солдат был один — много раз проверенный и очень действенный: они обмотали несчастному сухой травой босые ноги и подожгли ее. Такое «поджаривание» всегда веселило солдат, потому что пытаемый падал на спину и, задрав вверх ноги, начинал выделывать ими такие коленца, что солдатский хохот покрывал его отчаянные крики и стоны. Солдаты называли его «пляской по небу». Не выдержал «пляски» и житель села Доброго, рассказал о яме.

Местность для дневки представлялась королю удобной еще и потому, что от русских их отделяли две заболоченные речушки, перейти через которые кавалерии было невозможно.

Но Петр думал иначе. Остановка шведов, их растянутость на многие версты давали прекрасную возможность попытать боевого счастья регулярному войску. Еще с вечера он вызвал к себе командира Семеновского полка князя Михаила Михайловича Голицына.

— Вот что, князь Михайла, бери восемь батальонов и ныне в ночь пройди болота и Черную Наппу, дабы заутре ударить по шведу. Отсюда он нас не ждет, да и туман поутру тебя прикроет. Атаку начнешь штыком, ну а далее как Бог попустит. Порох и пули лучше сберечь для отхода. В долгий бой не втягивайся, там, почитай, вся армия. Потревожишь неприятеля — и того довольно. Отходи порядком, если станет наседать конница — стройся в каре.

— Сикурс будет? — спросил Голицын.

— В сикурс драгун Флюка пошлю, но ты на них не надейся, зело болота топкие, могут завязнуть. На себя надейся, князь Михайла, да на Бога. Вспомни Орешек.

Голицынские батальоны выступили еще в темноте, пороховницы солдаты вешали под самое горло, дабы не замочить порох при переходе речки Черная Наппа. Запрещено было разговаривать и даже кашлять или чихать.

Впереди семеновцев, как всегда, шел князь Голицын, вооруженный шпагой и двумя пистолетами. Именно шпага князя, поднятая им над головой, и будет служить сигналом к атаке. Впрочем, пока князь виден самым ближним солдатам, а к тому времени, когда подойдут к шведам, должно стать светлее.

По болотистой низменности вышли к речке — и сразу вброд, дно вязкое, илистое, вода черная, не зря, видно, речушка Черной Наппой зовется. Вода в иных местах по грудь солдатам, оружие и пороховницы подняты над головой. После речки опять вязкое болото и над ним белесый туман.

«Нет, — думает князь, — сикурсу не пройти здесь. Государь прав. Самому надо управляться».

Но вот болото кончилось, началось повышение местности. Голицын напряг зрение и увидел впереди низкие выцветшие шатры, телеги, коней. Со звоном выхватил шпагу, взметнул над головой, полуоборотившись к батальону, покрутил ею над собой и побежал вперед, выискивая взглядом первую жертву. Ею стал швед, вылезший только из шатра и не продравший еще глаза. Голицын привычным, отработанным движением сделал неглубокий укол под левый сосок, и швед повалился замертво, не успев и вскрикнуть.

Справа, слева послышались стоны, вскрики, лязг железа, испуганный храп рвущихся с привязи коней.

Туман, словно вспугнутый начавшейся резней, быстро рассеялся. И едва стало видно весь лагерь, как вспыхнула беспорядочная стрельба с обеих сторон.

— Господин полковник, пушки!

Голицын бросился на крик и действительно увидел несколько пушек.

— Заряжай картечью, поворачивай на шведа, — скомандовал было князь, но вспомнил, что под рукой у него пехота, а не артиллеристы. Тогда он сам, сунув шпагу в ножны, взялся заряжать пушку. Делу этому Голицын был обучен самим царем еще в потешных баталиях под Преображенским.

Однако и солдаты, ведавшие, что пушка — то же ружье, только побольше, взялись, глядя на полковника, заряжать их.

— Кидай картуз!

— Давай банник…

— Забивай тужее!

— Где картечь?

Пока шведы пришли в себя, русские успели молча перебить несколько сот солдат и захватить полковой обоз со знаменем и пушками. Пушки тут же были пущены в дело. Картечь буквально выкашивала ряды поднимаемых в атаку солдат.

Взошедшее солнце осветило сражение, которое выигрывали русские. Примечательно, что одновременно его видели оба монарха.

Петр, взобравшись на крышу амбара, наблюдал за сражением в подзорную трубу. А Карл находился невдалеке и крутился на коне, от ярости рвал ему трензелями губы, но прийти на помощь своему погибающему правому крылу не мог. Не оттого, что трусил, а просто не с кем было идти в атаку на русских — при нем было всего двадцать драбантов личной охраны.

Из этой свалки вырвался генерал Роос — командир погибающего полка, подскакал к королю и хотел доложить:

— Ваше величество…

— Назад, мерзавец! — перебил его король. — Как ты смел обезглавить полк?!

— Но нужна помощь, ваше величество.

— Я послал уже. Держитесь. Скоро придет сикурс, и я сам поведу его в атаку.

Карл надеялся, что русские наконец-то решились на генеральное сражение, и теперь с нетерпением ждал прихода свежих сил, чтобы лично повести их в бой и добить русскую армию.

— Где эта старая перечница! — злился Карл на Реншильда и слал одного за другим посыльных, требуя немедленного прибытия в его распоряжение драгун.

Но вот воротился один из посланных.

— Ваше величество, драгуны на подходе.

«Ну, сейчас я покажу вам настоящую сечу, — дрожа от нетерпения, думал Карл (он действительно был лучшим фехтовальщиком своего времени). — В капусту. Всех до единого в капусту. Никаких пленных, никаких «языков».

Он хватался за рукоять шпаги, конечно не думая, что это за оружие. Ему было не до воспоминаний о том, как униженно презентовал ему эту тяжелую длинную шпагу поверженный Август II Саксонский, сей жест которого означал отказ не только от сопротивления, но и от польской короны. Август умолчал, что эта шпага принадлежала ранее русскому царю Петру I, с которым они обменялись личным оружием, скрепляя свой военный союз. Карл и не подозревал, что сжимает рукоять царской шпаги.

Но что это? Чутким, опытным слухом король уловил, что сражение стихает, идет на убыль. И когда он понял, что русские отходят, то, привстав в стременах, вскричал в бешенстве:

— Трусы-ы! Несчастные трусы!

Генеральная баталия, о которой он мечтал, которую искал, опять уплывала из его рук. Он еще не знал, что русские уничтожили два его полка, а главное, что с сегодняшнего дня военное счастье окончательно отвернулось от него.

Когда измученные голицынские батальоны воротились домой, царь подбежал к командиру. Схватил его, мокрого, грязного, в объятия так, что у того затрещали косточки, звонко расцеловал измазанное, пропахшее порохом и болотом лицо.

— Князь Михайла! Великое тебе спасибо от меня и отчины. Ах, как изрядно ты станцевал сей танец в очах горячего Карлуса! Сколь служу, но такой славной игрушки не видал. А сии шведские штандарты, что приволокли с собой орлы-семеновцы, войдут в Москву. Обязательно войдут за твоим полком, волочась по земле и праху. Спасибо, князь Михайла, за сию викторию. Спасибо. Вот уж истина, под селом Добрым добрый учинился почин.

В тот же вечер по приказанию Петра фельдмаршал Шереметев писал реляцию на награждение князя Голицына орденом Андрея Первозванного. Семья кавалеров прирастала.

От Доброго шведы свернули прямо на север, как и прежде сопровождаемые русской армией, которая ни на один день не оставляла врага в покое.

Почему Карл свернул на север? Уж не собирается ли идти на Петербург? Эти вопросы не оставляли в покое царя Петра, а беспрестанно приводимые к нему «языки» разных рангов не могли дать вразумительного ответа.

Если уж генерал, адъютант короля, затруднялся ответить, то что можно было ждать от солдата или капрала. И, как ни странно, этот маневр короля объяснил русским захваченный ими шведский коновод:

— Очень просто, в ту сторону не выжжен подножный корм.

И хотя царя такое объяснение не удовлетворило, ему пришлось поверить, поскольку другого не было.

Иррегулярные части казаков и калмыков беспрерывно реяли вокруг шведов, нанося неожиданные и дерзкие удары и успевая уходить, скрываться от ответных ударов.

Все эти наскоки выводили Карла из равновесия, он злился на русских, что воюют не по правилам: не хотят скрестить оружия в честном бою. Он жаждал генерального боя, а русские не давали его, оттого у короля сложилось и накрепко закрепилось ошибочное мнение, что русские трусы и воевать не умеют. Даже потеря двух полков на Черной Наппе не поколебала этого мнения. Это казалось ему случайностью.

На подходе к деревне Раевке Карл увидел впереди о правую руку русскую конницу. Решив, что это опять казаки, он приказал:

— Атаковать и уничтожить.

Полк драгун на рысях двинулся на русских. Король, наблюдавший за атакой, с удивлением отметил, что русские не побежали, как обычно, а вдруг, обнажив палаши, двинулись навстречу шведским драгунам.

— Тем лучше, — удовлетворенно хрустнул суставами Карл. — Сейчас мои драгуны вырубят эту ораву.

Два конных полка сшиблись, и начался бой. Вначале трудно было понять, кто берет верх, потому что все смешалось, закрутилось, засверкало лезвиями сабель и палашей. Однако вскоре стало ясно, что драгуны пытаются вырваться из боя, озадаченные столь яростным ответным натиском.

— Мерзавцы, что они делают! — злился Карл. — Как они смеют отступать?!

Увы, драгуны «посмели», обжегшись в короткой схватке, галопом помчаться к своей армии.

Гнев короля обрушился на драгунского полковника. Тот, зажимая рукой разрубленную щеку, оправдывался:

— Но это оказалась регулярная конница, ваше величество.

— Так в чем дело? Разве вы не командир регулярной армии? Смотрите, черт вас возьми, как это делается.

Король проскакал в голову Остроготского полка и, выхватив шпагу, крикнул:

— Солдаты, докажите вашему королю, что вы достойны его. За мной!

Два эскадрона лучшего полка армии помчались вслед за своим королем доказывать свою преданность венценосному командиру, свою непобедимость.

Однако и на этот раз русский отряд не обратился в бегство, а, наоборот, помчался навстречу шведам, растягивая крылья и охватывая ими кавалерию врага.

Карл был впереди и опытным глазом рубаки заранее наметил жертву, усатого широкоплечего кавалериста, мчавшегося прямо на него.

Со звоном скрестились на полном скаку палаш русского и шпага короля. Вряд ли догадывался русский, на кого он обрушил свой удар, посмел поднять руку. Телохранители короля, скопом набросившиеся на него, тут же изрубили отважного конника.

Сеча началась. Жестокая и кровавая. Визг и скрежет железа, стоны, вскрики, ржание коней, хрипы сотен глоток — все сплелось в единый неумолчный гул. Все забылось бойцами — мать, родина, жизнь, все устремилось у каждого в одно желание, в одну страсть — убить, убить, убить. Арифметика боя была проста: не убьешь ты, убьют тебя.

Второй эскадрон Остроготского полка рассчитывал вступить в бой не сразу, а несколько позже, оттого даже не обнажал оружия. В считанные минуты полк был окружен, и в сражение принуждены были вступить оба эскадрона почти одновременно.

Битва в окружении, увы, не прибавляет сил окруженным, а, напротив, способствует замешательству в рядах, нередко переходящему в панику. Именно на это рассчитывал генерал Боур, приказав своим кавалеристам окружить шведские эскадроны и уничтожить.

Но паники не было. Шведы, видимо вдохновленные присутствием любимого короля в их рядах, дрались с отчаянной храбростью и мужеством.

Русские не знали, что сам король находится на поле брани, да и как было его узнать в пропыленном простом кафтане, в сапогах с налипшей засохшей грязью. От других этого бойца отличало лишь то, что многие, жертвуя собой, прикрывали его. К чести Карла надо сказать, что он сам не прятался, а кидался очертя голову в любую свалку, великолепно управляясь с тяжелой длинной шпагой.

Под ним убили коня, который, падая, едва не придавил своего седока. Оказавшись на земле, Карл вертелся юлой, отражая, казалось бы, смертельные выпады русских кавалеристов.

Он был бы давно убит, не заслоняй его преданные драбанты. Русские изрубили первый и второй эскадроны. Если б они знали, что среди уцелевшей горстки отбивается сам король Швеции, возможно, в этом бою и закончился бы поход новоявленного Александра Македонского.

Но и русским бой давался нелегко, они тоже потеряли много бойцов. Однако, чувствуя перевес над неприятелем, они дрались с таким воодушевлением, что, когда со стороны шведов показалось большое подкрепление, ведомое адъютантом Хордом и генералом Розеншерном, им навстречу помчался русский полк, уже опьяневший от рубки и крови и потому особенно страшный для врага.

Генерал-адъютант Хорд, скакавший впереди на выручку своего любимого короля, был с ходу разрублен сильным ударом палаша и умер мгновенно. Генерала Розеншерна тоже свалили одним из первых, проткнув ему живот.

Петр I, уловив наметившийся перевес, пустил на фланги казаков с копьями. Те со свистом и визгом налетели на шведов.

Реншильд, видя,