Кесарево сечение (fb2)


Настройки текста:



Владимир ДРЫЖАК
КЕСАРЕВО СЕЧЕНИЕ

Предуведомление автора.

Данный опус является самостоятельным произведением, тем не менее, он продолжает тему романа "Точка бифуркация", сохраняя преемственость в части основной фабулы, главных героев и некоторых весьма сомнительных идей.

Текст эссе о "системе модульного бессмертия" из главы 15 не принадлежит перу автора, но "как есть" изъят с какой-то интернет-страницы приблизительно в 2002 году. Хотя сама по себе эта идея не оригинальна (см., например сказку Волкова "Волшебник Изумрудного города", в части, касающейся Страшилы Мудрого и Железного Дровосека), автор считает своим долгом выразить признательность неведомому соавтору хотя бы за то, что он не побоялся вынести на суд интернет-сообщества свои пока еще фантастические идеи, изложив их достаточно связно и последовательно.

Из всех идей в упомянутом эссе автору наиболее близка идея "тактирования времени", обозначенная в самом конце.

Что же касается самой концепции "переносимости сознания", то прежде чем говорить об этом всерьез, необходимо хотя бы приблизительно выяснить, что, собственно, такое сознание. По этой теме ничего, кроме околонаучных рассуждений психологов и философов, в доступных ему источниках автору обнаружить не удалось. В отношении сознания, пожалуй, единственным научно установленным фактом является то, что оно, будучи с позиции материалистов объектом (или явлением) идеальным, существует объективно и является атрибутом головного мозга человека. Знакомство с математической дисциплиной, называемой "Нейросети", дало автору возможность предположить, что сознание является сравнительно автономным процессом в некоторой подсети полной нейросети мозга. Эта последняя, кроме подсети "сознания", включает также и иные подсети, в частности, подсеть "внешний мир", содержащую замкнутую динамическую модель внешнего мира, способную функционировать автономно (например в мозгу наркомана, или, скажем, широкого мыслителя).

В заключение хочется отметить следующее. Относя самого себя к "законченным материалистам", уже в процессе написания данного произведения автор с изумлением обнаружил в себе подспудную тягу к вульгарному идеализму, но преодолеть эту порочную склонность так и не сумел, за что, вероятно, должен быть порицаем, и не удостоится снисхождения на Страшном Суде, буде оный когда-либо состоится.

Глава 1

В сейфе у Гири хранится ятаган.

Так утверждают осведомленные молодые коллеги, и я им склонен верить. Самого ятагана я не видел, но почти у каждого из них на носу имеются зарубки, а на ушах – завязочки.

Поэтому, когда Гиря встал и открыл сейф, я напрягся. Но вместо ятагана Петр Янович достал из сейфа папку.

– Значит, говоришь, работы у тебя мало, скучаешь и томишься бездельем, – завел он свою обычную волынку. – Рутина, говоришь, заела…

Я бодро ответил ему в тон:

– Напротив, Петр Янович, творчески пашу как вол, вкалываю день и ночь без продыху.

– Это хорошо! – он искоса взглянул на папку. – Вот смотри – папка. Видишь? Это хорошая папка. В ней много чего есть. Я эту папку завел, когда умер Спиридонов. Сейчас я тебе ее не дам. Но с кое-какими материалами ты ознакомишься.

Папка была из пластика под картон. С моей позиции она выглядела очень старой. Можно было предположить, что в этой папке Гиря собирает древние папирусы, манускрипты и прочие раритеты, добытые при проведении следственных действий по "эпизодам", уходящим своими корнями в далекое прошлое. В принципе, я не исключал, что Петр Янович умеет путешествовать во времени. От него всегда исходит запах Древних и Средних веков. Особенно Средних, где были в ходу ятаганы.

Между тем, Гиря развязал тесемки, раскрыл папку и начал листать.

– Многое здесь представляет чисто этнографический интерес, – сказал он, – кое-что – юридический, но есть вещи, совершенно непостижимые моему разуму. Где оно?.. А, вот!.. Ознакомься-ка вот с этим материалом.

Гиря выудил из папки несколько листков, исписанных от руки, и протянул мне. Я встал, подошел к столу и протянул руку.

– Читай не торопясь, вникай в суть.

Я взял страницы, и повертел их в руках. Обычная бумага. Текст рукописный. Почерк беглый, уверенный. Я отметил, что начало текста отсутствует и начал читать.

Сначала я вообще не понял, о чем идет речь. Дочитав до конца и обнаружив, что он отсутствует, я вернулся к началу и принялся читать более основательно. Вот что я прочитал дословно:

"… Образом, мы приходим к следующим выводам.

Господь нематериален, потому что он суть не объект, а процесс. Но не просто процесс, а процесс, организующий бытие, в противоположность сатане, который, по сути, есть процесс хаотизации всего сущего. Господь ни добр, ни зол – он справедлив.

Высшая справедливость состоит в сохранении сложности и упорядоченности мира. Чудеса, являемые Господом редки, потому что Он играет с нами в игру, называемую жизнь, по правилам. И он не может (и/или не желает) менять правила по ходу игры в силу именно своей справедливости.

Господь сущий, то есть он существует реально, иначе говоря, вне реальности он осуществиться не может. Как процесс упорядочения Господь действует только в одну сторону – в сторону усложнения реальности. Усложнение суть возрастание связности мира, то есть взаимозависимости и взаимопроникновения его частей.

Неисповедимость помыслов Господних означает то, что конечная цель его деяний неизвестна (и не может быть известна никому). Возможно, таковая и вовсе отсутствует, но это не означает, что сам процесс, именуемый Господом, статичен, то есть, эквивалентен себе во времени. Вероятно, существуют какие-то стадии его развития, причем, стремление к завершению определенной стадии может рассматриваться в контексте сознательного движения к некоей цели, подобно тому, как человек намечает определенную точку вблизи горизонта видимого и стремится к ней, полагая, что там его взору предъявятся новые точки, из которых и будет сделан выбор.

Является ли Господь личностью в каком-либо смысле? На первый взгляд кажется, что нет, ибо процесс – суть взаимоувязанное изменение каких-либо сущностей, а личность – есть мировоззрение плюс система мотивов к бытию. Однако человек – тоже некоторый процесс, вовлекающий в свою сферу какую-то часть предметного мира, например собственное тело, но, в то же время, и личность в упомянутом смысле.

Непостижимость Господа выражает тот факт, что Он – целое, а любое целое непостижимо до конца своей частью, ибо понятие части предполагает разграничение ее с целым. Мы – суть части божественного промысла, подпроцессы главного процесса, конечные в пространстве и времени.

Таким образом, чтобы понять Господа, надо стать им самим, и мы постигаем его ровно в той степени, в какой включены в процесс его бытия, как его части.

Интересно, что Господь самопротиворечив. Увеличивая связность мира, он с неизбежностью уничтожает автономию своих частей. Упорядочение невозможно без унификации частей, и более того, полное упорядочение суть эквивалент полной хаотизации. Но, к примеру, чистый кристалл, упорядоченность которого близка к предельной, ничуть не более сложен, нежели идеальный газ, если понимать сложность, как возможность описания. Всякое же иное определение сложности вряд ли состоятельно и тавтологично самому определяемому понятию.

Непостижимость Господа связана с его предельной сложностью. Можно предположить существование в мире объектов, описание которых невозможно по той простой причине, что оно окажется сложнее самого объекта. Таким образом, выгоднее предъявить сам объект, нежели составить его описание. Кроме того, вероятно, объект (или субъект), взявшийся сделать таковое, должен быть сложнее описываемого объекта. Но тогда следует предложить ему описать самого себя (а заодно и тех, кому предназначено описание).

Понятие сложности – вообще ключевое понятие для возможного описания мироздания, как целого. Подходы теории информации, в этом плане достаточно продуктивны, но не могут быть признаны исчерпывающими, поскольку содержательная сторона информации не рассматривается данной теорией.

Другим ключевым понятием является понятие развития. Чем развитие отличается от видоизменения или модификации? Очевидно, в первую очередь тем, что состояния развивающегося объекта не равновероятны и имеют выраженную тенденцию. Но кто-то должен задавать эту тенденцию для мироздания как целого. Каким образом? Трудно предположить, что у Господа имеется какой-либо "план" развития мира. Но этого, впрочем, и не требуется. Достаточно задать некие "правила игры" в развитие и корректировать их в зависимости от успехов или неуспехов на этой стезе. Именно с тем, что мы не знаем (и вряд ли способны понять, даже если узнаем, в силу нашей "простоты"), какими критериями руководствуется Господь, связано то, что обозначается термином "непостижимость".

И наконец, главный вопрос: обладает ли Господь сознанием? И если да, то как это проявляется для стороннего наблюдателя (и кто может выступить в качестве такового)? Ответ на первый вопрос может быть только положительным. Как известно, сознание есть способность выделять себя из окружающей среды и организовывать свое поведение соответственно тому, как реагирует среда на твои воздействия. Но главная отличительная черта индивидуума, обладающего сознанием – способность к принятию решения способом, отличным от случайного выбора или полного перебора вариантов. Тогда принятие решения – суть волеизлияние, и притом внутренне обоснованное.

Таким образом, Господь не просто глобальный процесс (таковым, например, является расширение вселенной), но такой, который обладает функцией самоконтроля и оценки самого себя, то есть самосознанием. Этот процесс самосогласован таким образом, что его стадии сменяют друг друга бесконфликтно и безинерционно…".

Здесь текст обрывался. Пока я читал, Гиря терпеливо ждал.

– Ну, хватит, – произнес он строго, когда заметил, что я пытаюсь читать текст в третий раз. – Хорошего помаленьку. Суть уловил?

Я пожал плечами.

– Нет желания сразу в чем-нибудь сознаться? Стиль незнаком? Почерк? Вообще, есть какие-нибудь ассоциации относительно автора.

– Абсолютно никаких, – признался я.

– Угу… Это хорошо. Тогда я поставлю ряд вопросов, а ты, соответственно, будешь отвечать. Вопрос первый: кто, с твоей точки зрения мог это написать? Что за человек?

– Трудно сказать.., – начал было я, но Гиря меня перебил.

– Давай без вводных предложений. Напрягись, попытайся вообразить этого человека. Типаж, характер, профессия? Создай образ. Меня интересует твое независимое суждение, потому что я-то этого человека знаю, и не собираюсь играть в викторину. Я понятно изъясняюсь?

– Вполне, и даже более того, – сказал я.

– Вот именно, – Гиря ухмыльнулся. – Итак?

– Автор – технарь, возможно математик.

– Но не богослов?

– Нет… Богослов?.. Да нет, он… Вряд ли.

– Ты смотри.., – пробормотал Гиря. А почему математик?

– Подход к изложению – аксиоматический.

– Что еще можешь сказать?

– Стиль мышления – логический.

– Скорее уж мистический. Где ты тут усмотрел логику?

– Автор строит концепцию Бога, стараясь избавить ее от противоречий и согласуя с тем, что мы наблюдаем в реальности.

– Но в реальности мы никакого Бога не наблюдаем.

– Это – как посмотреть, – сказал я многозначительно. – Вам же русским языком сказано, что Господь – это процесс. А в реальности мы всякие процесы наблюдаем. Выбирайте.

– Ну, хорошо, – покладисто согласился Гиря. – А что-нибудь относительно характера, личности и темперамента автора?

– Склонен к самоанализу. Не импульсивен. Не самолюбив.

– А это еще почему?

– Самолюбивые, обычно, ставят себя в центр любых рассуждений.

– Хм… Пожалуй. Что еще?

– Пол, безусловно, мужской. И почерк, и стиль изложения. Отсутствие эмоций. Вообще, человек, много переживший. Знаете, к размышлениям о Боге обычно приступают после тщательного изучения действительности. Это мне говорили специалисты.

– Что, есть такие?

– Да, когда учился, мне попадались.

– Ну-ну… Что-нибудь еще?

– Все, пожалуй. Вообще, материал слишком ограничен, чтобы делать далеко идущие выводы относительно личности автора.

– Но кое-что есть, – произнес Гиря удовлетворенно. – Теперь такой вопрос. Как ты думаешь, что было вначале, и чем все закончилось? Вообще, что это такое?

– Эссе, – сказал я.

– А зачем? Для чего? Вот если бы ты взялся за такое дело, что бы тебя на это могло подвигнуть?

– Меня? – Я пожал плечами. – Я вообще с трудом могу представить себя всерьез рассуждающим о Боге.

– Но ведь ты по образованию математик. И его в этом подозреваешь. Он же – может.

– Вероятно, приспичило.

Гиря испытующе на меня посмотрел.

– Но это всерьез?

– Думаю, да, – сказал я твердо. – На шутку не тянет.

– И все-таки, зачем? Напрягись. Какую цель ставил автор? Хоть что-нибудь.

– Ну-у.., – я задумался. – Если хоть что-нибудь, тогда вот. Автор пытался придумать Бога. Например, изобретал новую религию. Пойдет?

– Придумать? – Гиря посмотрел на меня уважительно. – Да, Глеб, а ведь котел у тебя варит лучше моего. Масштабно мыслишь (это была любимая его похвала). Я, например, решил, что… Впрочем, не важно.

– Благодарю за комплимент, Петр Янович, но все же?

– Я думал, что он излагает воззрения какого-нибудь, – он покрутил пальцами, – какого-нибудь Фомы Аквинского.

– Нет, – я пожал плечами. – Если речь идет о классических религиях, то все написанное им в корне противоречит. У классиков бог всегда персонифицирован и антропоморфен. Ибо "по образу и подобию"…

– А у не очень классиков как на этот счет?

– У этих – тоже противоречит. Разве что в индуизме или у китайцев… Нет, не то.

– То-то и оно, что не то. Я, правда, не знаток, но и мне показалось, что этот его Бог слишком уж… Хоть сейчас бери и пользуйся. Стало быть так, заголовок: "Конструкция Бога всемогущего и всеведущего для реконструкции бытия, с целью его упорядочения и придания большего смысла". И далее – по тексту. Или, скажем: "Бог. Технические условия на разработку". А в конце следует: "Принципы, положенные в основу данной разработки позволят усилить мотивацию бытия молекулярных комплексов типа Homo Sapiens, и увеличить коэффициент полезного действия указанных комплексов в…надцать раз". Так, примерно.

– Ну, это, наверное, перебор, – сказал я неуверенно.

– Перебор… А писать трактаты про бога – не перебор? – пробурчал Гиря, и принялся листать папку дальше. – Тогда вот еще один текст. Ознакомься на тех же условиях.

Я взял листы. Почерк был тот же, и снова ни начала, ни конца. Вот что там было написано:

"…глобальных перспектив развития цивилизации.

Следует выделить два аспекта. Первый: принципиальная ограниченность ресурсов сырья и энергии, которыми располагает земная цивилизация. И второй: теперь уже доказанная возможность и неизбежность интеллектуальной и физиологической дифференциации вида Homo Sapiens на подвиды.

Последнее, фактически, означает появление в пределах Солнечной системы новых видов разумных существ, значительно отличающихся от уже существующего вида по разным параметрам. Возникающая ситуация чрезвычайно опасна с точки зрения перспектив развития разумной жизни, как таковой, из-за возможной конфронтации видов, поскольку жизненное пространство и ресурсы принципиально ограничены. Единственный путь если не избежать этого, то хотя бы смягчить назревающий конфликт, – поиск возможностей разомкнуть Солнечную систему, то есть, обеспечение экспансии разумной жизни за ее пределы".

– Обалдеть, – невольно пробормотал я, прочитав данный пассаж.

– Ты читай, читай! – возбудился Гиря. – В конце еще не так обалдеешь.

Я продолжил чтение.

"Следует отметить, что речь идет именно об экспансии, ставящей своей целью не просто достижение близлежащих звездных систем, исследование планет и пр., но заселение этих систем разумными существами антропоидного типа…".

– Добрался до антропоидного типа? – осведомился Гиря.

От нетерпения он даже начал барабанить пальцами по столу, что для Петра Яновича было нетипично. В нашей компании обязанность барабанить пальцами была возложена на Валерия Алексеевича Сюняева, ближайшего, как выражался Гиря, "сподвижника по должности". Петр же Янович обычно исполнял обязанности сфинкса.

– Ну, – подтвердил я. – Еле добрался.

– И как, впечатляет?

– Нет. Записки из дурдома. Это же фантастика в чистом виде!

– Вот именно! – почему-то возрадовался Гиря. – Читай дальше, читай!

"Таким образом, человечество должно начать подготовку технических средств для отправки достаточно больших групп своих представителей в межзвездные экспедиции. При отправке каждой такой экспедиции необходимо исходить из того, что в Солнечную систему она не возвратится, полет продлится неопределенно долго, ей, возможно, потребуется обследовать несколько сотен звездных систем, пока не будет обнаружена планета с приемлемыми для выживания параметрами. Высадившись на нее, экспедиция должна основать колонию и положить начало дочерней цивилизации".

– Он это что, серьезно? – пробормотал я невольно.

– Что? – Гиря вытянул шею, как бы пытаясь заглянуть в текст через стол. – Где ты там застрял?

– В дочерней цивилизации.

– А! Ты дальше читай – это мелочи. Это и я напишу – недорого возьму.

"С экспедициями может поддерживаться связь, однако технические средства должны обеспечить в том числе и абсолютно автономное существование при параметрах межзвездной среды сколь угодно длительное время".

Последние слова были подчеркнуты. Я выпятил челюсть, недоуменно посмотрел на Гирю и спросил.

– Дальше читать?

– А что там?

– "Сколь угодно длительное время".

– И что тебя смущает?

– "Сколь угодно".

– Ну.., – Гиря сморщился. – Какая тебе разница? Сколь угодно, и сколь угодно. Отринь свой скепсис! Дальше читай.

"Существуют ли уже теперь предпосылки для постановки задачи в изложенном виде?

Анализ различных аспектов проблемы приводит к следующему.

Осуществлению проекта препятствует ряд объективных факторов.

1. Конечность жизненного цикла человеческого существа обычного типа.

2. Психологический дискомфорт, связанный с крайней ограниченностью доступного пространства и длительностью полета, значительно превышающей время жизни человеческого существа.

3. Отсутствие достаточно мощных и стабильных источников энергии для обеспечения приемлемых условий существования микроцивилизации в условиях экспедиции.

4. Утвердившееся в общественном сознании, стереотипное мнение о том, что межзвездные перелеты невозможны в обозримом будущем, и любые попытки их осуществления попросту бессмысленны по многим причинам.

Последний фактор является решающим при выборе стратегии. Достаточно очевидно, что в ближайшее время не удастся переломить негатив в общественном сознании, посему любые попытки легальной подготовки к межзвездной экспедиции обречены на провал. Вместе с тем, прогнозируемый срок развития кризисных явлений в сфере земной цивилизации оценивается в двести лет. Нарушение коммуникационных связей, обусловленное этими явлениями будет все более затруднять реализацию проекта, если вообще не сделает ее невозможной. Последствия этого для развития разумной жизни в нашей части Галактики (а возможно и во всей Галактике, если наша цивилизация уникальна) могут быть оценены как катастрофические.

Вывод: необходимо начать подготовку межзвездной экспедиции немедленно, используя все легальные возможности, и любые нелегальные в рамках общепринятых норм морали.

Прежде всего, следует очертить нравственные границы, ограничивающие возможности подготовки экспедиции, и выяснить, удастся ли ее осуществить не преступая упомянутые барьеры в разумные сроки. Исследование данного аспекта проблемы осложняется тем, что сфера морально-этических отношений описывается расплывчатыми (в математическом смысле) понятиями и практически не поддается количественному анализу. Но, не определив границы допустимого, бессмысленно говорить о границах возможного. Пренебрежение же этическими нормами в процессе подготовки полета приведет к тому, что во время полета произойдет разрушение даже того неустойчивого баланса отношений, который будет унаследован от материнской цивилизации, наступит коллапс взаимной толерантности, последствия которого непредсказуемы.

Следует иметь в виду, что никакая новая устойчивая мораль не может сформироваться на пустом месте. Постоянная времени, характеризующая стабильность этики, вообще достаточно велика, ибо в основании этики лежат традиции, последние же аккумулируют опыт жизни людей в социуме. Будучи заложены однажды, традиции определяют характер этических норм на сроки, заведомо большие жизни одного поколения. Следовательно, этические нормы при подготовке и в процессе полета останутся приблизительно теми же, что и на Земле, но условия жизни в экспедиции будут принципиально отличными. Как разрешится это противоречие, прогнозировать невозможно.

Переходя к анализу возможности разрешения технических проблем, следует прежде всего решить вопрос о выборе оптимального носителя экспедиции, а именно, будет ли это искусственный объект, либо объект…".

Здесь текст обрывался. Я машинально перевернул страницу и не обнаружил под ней ничего. Потом тряхнул головой, избавляясь от ощущения, что меня бессовестно надули.

– Прочитал? – осведомился Гиря. – Верни документ.

Я исполнил указание. Петр Янович аккуратно вложил листы в свою синюю папку, щелкнул застежками и направился к сейфу.

– И это все? – обиделся я.

– Пока – все. А там посмотрим, – сказал он, закрывая сейф и возвращаясь к месту постоянной дислокации.

– Куда посмотрим?

– На твое поведение.

– А у меня всегда примерное. И впредь таким останется.

– Вот когда оно останется, тогда и посмотрим, – подытожил Гиря. – А тем временем продолжим. Вопрос первый: что скажешь?

– Да что тут скажешь.., – я выдержал паузу, понимая, что говорить придется, и не понимая, что именно придется сказать.

– Ну, так, вообще… Как тебе показался автор?

– Автор – человек широких взглядов. Для него, судя по всему, заглянуть в будущее на пару тысячелетий – раз плюнуть. Но, однако, на сумасшедшего он не тянет. Да и вообще, создается какое-то ощущение безличности… Меморандум, или нечто в этом роде. Протокол о намерениях, или отчет по результатам осмысления. Короче, деловая бумага.

– А! Вот! – Гиря ткнул в меня пальцем. – Ты посмотри, что он здесь предсказывает, этот Нострадамус. И какова степень уверенности. Просто жуть берет! Мы тут, понимаешь, сидим, развиваемся как умеем, и знать ничего не желаем. Но вот наступает светлое будущее, и что же мы видим? Марс объявляет войну Земле, а Луна сохраняет нейтралитет. Это что – порядок?!

Гиря для пущего блеска выпучил глаза и продолжил:

– Ну, ладно, я-то помру, а ты-то – останешься. С тебя и спросят потомки. Где, спросят, ты был, сукин сын, куда смотрел?.. Так что, давай, брат, шевели спином.

Последнюю часть своей речи Гиря произнес с особым пафосом. Я, со своей стороны, втянул живот и соответствовал моменту всеми прочими частями тела.

– Ладно, – сказал он, оценив мои старания на "удовлетворительно, хотя и весьма посредственно", – повеселились мы всласть. Теперь по существу момента. К этим бумажкам можно относиться двояко. С одной стороны, мало ли кто и что напишет. Но это, так сказать, с лицевой стороны. А вот с изнанки все выглядит совершенно иначе. Например, он, этот писатель, абсолютно уверен в своей правоте. Из каких, спрашивается, источников он черпает свою уверенность? А степень уверенности такова, что впору караул кричать. Другое то, что у меня лично возникает ощущение, сходное с ощущениями тех самых поляков, которых Ванька Сусанин завел невесть куда, да и бросил на съедение волкам. Данный документ я воспринимаю как некое руководство к действию. Кто-то должен что-то начать делать. Кто и что? Ясно, что именно: готовить межзвездный перелет. Вопрос: он его уже готовит? Если нет, то почему? А если да, то почему мы с тобой об этом ничего не знаем? Это плохо. Но много хуже, если мы об этом знаем, но не догадываемся. Я понятно излагаю?

– Вполне, – сказал я озадаченно, – и даже несколько более того.

– Более чего? – язвительно осведомился Гиря.

– Более того, что вполне, – ответил я напропалую, совершенно не понимая, к чему он клонит.

– Надо понимать так, что вполне у тебя наполнено весьма слабо. И это очень плохо, – Гиря погрозил мне пальцем. – Выражаю тебе свое административное неудовольствие. Смотри, например, что он пишет: "искусственный объект, либо объект…".. Искусственный объект – это мне понятно, и тебе, надеюсь, тоже. А что означает запятая и далее по тексту? А – я спрашиваю?

– Вероятно, естественный, – я пожал плечами.

– Возможно. И где он, этот объект?

– А, этот-то? Ну, скажем, это какой-нибудь астероид.

– Понятно. Они в него залезут, и полетят в "неопределенно длительный" полет. Хорошая мысль! Просто на удивление свежая…

– Издеваетесь, Петр Янович, – обиделся я. – Режете на корню ростки мыслей.

– Да не режу я их, не режу! – Гиря махнул рукой. – Ведь если они собрались лететь, то нам следует выяснить, как там у них насчет безопасности. Мы ведь отдел безопасности?

– Ну, вообще-то, да…

– Не вообще-то, а да. Разболтался ты… Так вот, я тебе официально сообщаю, что автором сих документов является Сомов Владимир Корнеевич, ранее упоминавшийся, и, если можно так выразиться, означенный.

– Отец вашей снохи?

– Именно.

– А чем отец вашей снохи отличается от всех иных?

– Ну, это длинная история. Как-нибудь расскажу. Да ты ее, в основных чертах, знаешь, только не догадываешься… Будь это любой другой индивидуум, я бы даже не чихнул. А так – извини-подвинься. Скажу больше, оба документа датируются прошлым десятилетием, и воды с тех пор утекло вполне достаточно, чтобы снарядить какой-нибудь астероид. С Сомовым я беседовал неоднократно, и всякий раз он подозрительно часто пожимал плечами и на что-то намекал. И подозрительно часто куда-то пропадал. Вот я и нервничаю насчет его безопасности. Теперь более понятно?

Я уклонился от заверений и пожал плечами.

– Вот! – сказал Гиря. – И ты туда же. И Сюняев. И Кикнадзе. И еще кое-кто. И я тоже могу пожать плечами. Но я этого не делаю, а беру тебя за хобот и даю боевое задание. А сам буду каяться, что не дал его гораздо раньше.

– А именно?

– А именно. Ты у нас статистик и считать умеешь. Я полагаю, что со временем именно ты начнешь методично изучать все наши материалы за последние лет двадцать, а точнее, все, начиная с материалов по аварии на "Вавилове". Ты попытаешься установить следующее. Допустим, кто-то затеял куда-то лететь. Как бы он мог это сделать, не вызывая моего неудовольствия? И с кем в сотоварищах? Это в идеале. Это, так сказать, твоя сверхзадача. А вообще хотелось бы выловить все загадочные явления на космических трассах. Например: кто-то куда-то летел, а прилетел совсем в другое место, где его вовсе не ждали, но решили: черт с ним, пусть тут сидит раз уж прилетел. Или: что-то бесследно исчезло, но выяснилось, что и без него всем неплохо. Или: что-то объявилось там, где его не ждали, но не отправлять же назад, пусть пока тут полежит. Вообще, все мало-мальски подозрительное в контексте наших рассуждений. Ты меня понял?

– Вполне, – подтвердил я, хотя, как принято говорить, в моей душе шевельнулись сомнения. Но сомнения эти были столь глубоки, что я не решился доверить их шефу. Ибо Петр Янович никогда не разделял чужих сомнений по той простой причине, что всегда имел наготове свои собственные. Двойной же запас сомнений, часть из которых неразделенные, сейчас мне был ни к чему.

– Ага! – произнес Гиря, и прищурил глаз. – Это хорошо. Были бы сомнения, пришлось бы их разделять, а так сиди себе, листай бумажки. – Он выдержал паузу, переменился в лице и вдруг поинтересовался: – Ты, Глеб, что-нибудь слыхал об астральных телах?

– О чем?

Петр Янович сморщился как от зубной боли:

– Похоже, у меня плохо с дикцией. Надо поработать. Я сказал: об аст-раль-ных.

– Вообще-то да. Но это же оккультизм, нам он ни к чему.

– Полагаешь? – в его голосе мне послышались нотки застарелых неразделенных сомнений. – Тут вот какое дело: одному моему хорошему приятелю явился дух. И все бы ничего, да только фамилия у него неподходящая.

– У духа?

– Нет, – он задумчиво посмотрел в окно. – У знакомого.

Я посмотрел туда же. Ничего. Небо, облака.

– А какая у него фамилия?

– Шатилов. Вот такая у него смешная фамилия… Ладно, об этих всяких астральных телах и духах поговорим в следующий раз. Все, конец уединенции!

Разговор этот никаких видимых последствий не имел. В тот момент я действительно маялся от безделья завершив монументальный отчет по эпизоду под вызывающим названием "Метеорная эпидемия".

К делу эта "эпидемия" отношения не имеет, хотя, разумеется, сам по себе эпизод представляет интерес, как, цитирую, "яркий пример вопиющей расхлябанности и просто-таки фантастической безответственности". Именно так его охарактеризовал Гиря, подводя итоги расследования. После этого эпизода что-то там прорвало, как из рога изобилия посыпались другие эпизоды, меня спешно бросили на Третью Лунную базу Космофлота, я замотался и почти забыл о синей папке.

Но Гиря, как мне теперь понятно, не забывал о ней ни на минуту. И в нужный момент напомнил…

Вообще, конечно, наш шеф – личность почти мифическая. По роду своей деятельности я вынужден был знакомиться с очень многими людьми, которых судьба выбросила за пределы земной атмосферы, и примерно каждый второй так или иначе сталкивался с Гирей, а примерно каждый пятый имел после этого вмятину на репутации. Каждый третий, узнав, что я представляю наш славный сектор, немедленно интересовался, как там поживает шеф, воюет ли еще, мылит ли холки? Получив заверение в том, что воюет и мылит, многие, ни с того ни с сего, впадали в ностальгию и начинали вспоминать, как тогда-то и тогда-то случилось то-то и то-то, но, несмотря на то, что когда появился Гиря, уже успели размести мусор по сусекам, Петр Янович таки дознался, и кое-кому пришлось получить дыню, а кое-кому вставили фитиль. Причем, уж не знаю почему, все это вспоминалось с удовольствием, особенно "указующий перст" Петра Яновича.

Я тоже вспоминаю о нем с удовольствием. Когда семь лет назад я, тогда студент-дипломник, впервые пришел в его кабинет, он сказал так:

"Юноша!.. Нет, не то… О, юноша!.. Вот это правильнее… Вы даже не представляете, насколько важной и ответственной работой мы здесь занимаемся".

Я сказал, что нет, не представляю, но надеюсь, что с помощью старших товарищей сумею восполнить этот пробел. Он заявил, что мои намерения совпадают с его устремлениями целиком и полностью, но… И впервые воздвиг перед моим носом свой указующий перст.

За пять лет работы в нашем славном отделе указующий перст Гири я наблюдал несчетное число раз, и отбросив ложную скромность, могу смело утверждать, что изучил его, как свои пять пальцев. Среди всех прочих особенностей упомянутого перста я выделяю одну: если перст пришел в движение, это значит, что Гиря готов принять решение. Какое именно – зависит от обстоятельств, но без окончательного решения указательный палец Петра Яновича вертикального положения не достигнет. Опытные коллеги – Штокман, например – зная градус отклонения оси пальца, могут довольно точно определить стадию принятия решения. Я пока не могу – это очень сложная функция.

Кто-то, кажется Кикнадзе, рассказал мне, что привычка воздвигать перст возникла у Петра Яновича с момента вступления в должность. До него начальником отдела безопасности одноименного сектора ГУК был некто Спиридонов – личность совсем уж выдающаяся и легендарная. И, якобы, когда он умирал, а Гиря стоял у одра, тот поведал ему некую страшную тайну администрирования, существенным элементом которой и являлся означенный перст, воздвигаемый перед носом подчиненных всякий раз, когда требовалось возвести их энтузиазм и усердие в "квадратную степень".

Что касается термина "квадратная степень" – это любимое выражение Валерия Алексеевича Сюняева – главного специалиста нашего отдела. Мои отношения с ним складывались долго, и чем больше я его узнавал, тем больше удивлялся, пока не удивился окончательно.

Коллега Сюняев, как я теперь понимаю, был последним романтиком, оставшимся от эпохи расцвета секретных служб. Кстати, "коллега" – его любимое обращение. Используя его, он, в зависимости от настроения, варьировал произношение буквы "О" и буквы "Г", так что акустический эквивалент, порой, достигал значения слова "калека", и полностью уничтожала оппонента.

Валерий Алексеевич пользовался благорасположением начальства вообще, и непосредственного – в частности. Правда, иногда между ним и Гирей возникало недопонимание, и тон беседы становился возвышенным. Кончалось это всегда одинаково. В последний момент Гиря как-то по-особенному выпучивал глаза, после чего Сюняев шипел, и вылетал за дверь, сметая по дороге деловые бумаги со столов "коллег". Но, однако же, на время прекращал "самодеятельность", "самоуправство" и "игры в конспирацию с криминальным уклоном". А вообще-то, Валерий Алексеевич был действительно корифей. Он обладал редкой способностью охватывать умственным взором всю информацию по конкретному происшествию и немедленно выдавать несколько версий. Ошибался он редко – я помню только один случай, когда действительная причина не попала в его перечень.

Что до Гири, то в минуты расслабления он становился прекраснодушным либералом – в такие моменты Петр Янович делился со мной своим знанием жизни и "тайнами мадридского двора", касающимися функционирования верхних эшелонов ГУКа.

"Сюняев – подлец! – говорил он мне. – Бери с него пример. Я его знаю, как облупленного – он кого хочешь вокруг пальца обведет!"

И поднимал вверх свой перст, после чего у меня возникало ощущение, что именно вокруг этого пальца и водит своих клиентов уважаемый Валерий Алексеевич.

"А почему же подлец?" – вопрошал я самым невинным голосом.

"А подлец он потому, что рушит мне всю внутриведомственную политику. Я, понимаешь, стараюсь везде навести мосты, действовать ласковым словом и немым укором, работать, как говорят, в духе сотрудничества и взаимопонимания, а он, Сюняев то есть, криминализирует любую ситуацию, пугает всех до полусмерти и, чуть что, немедленно требует расстрела на месте всех поименованных. Всюду, ты понимаешь, ищет подвох и злой умысел"

"А надо, Петр Янович?.."

"А надо, Глеб, искать головотяпство", – отвечал Гиря, и делал скорбное лицо. – Заклинаю тебя всеми святыми и приснопамятными мучениками космоса: в любом деле прежде всего шерше дурака. Шерше его, родимого, выявляй, и выставляй на всеобщее обозрение мне. Ибо дурак – и только он один – способен теперь нарушить плавное движение нашей цивилизации к светлому будущему! Вот когда ты еще не существовал как личность, а я работал на подхвате, нами руководил некто Спиридонов Василий Васильевич. Он был гением в нашем деле, и тень его гениальности пала на мою голову. "Петя, – говорил мне Спиридонов, – вся история цивилизации зиждется на глупостях, творимых идиотами, и пока мы не придумаем надежный способ борьбы с ними, все усилия по наведению элементарного порядка в Солнечной системе обречены на провал с треском". И ты, Глеб, должен проникнуться пониманием того простого факта, имеющего силу закона природы в разумной ее части, что даже подлость выводится из глупости, не говоря уже о других, сравнительно безобидных пороках. Но не наоборот. Нет, Глеб, не наоборот…".

Из своего скромного опыта работы на ниве космической безопасности я, пожалуй, не смогу привести ни одного примера, который бы поставил под сомнение закон Спиридонова-Гири. Думаю, этот закон выполняется с абсолютной точностью, и простирает свое действие в самые отдаленные уголки вселенной, включая экзопланеты и черные дыры.

Еще шеф утверждает, что космическая безопасность начинается здесь, на Земле. С этим можно поспорить, ибо дураки попадаются и на космических трассах. Но там их концентрация значительно меньше.

В принципе, конечно, название "отдел безопасности" не вполне отвечает сути той деятельности, которой мы занимаемся. Наше подразделение представляет собой нечто вроде информационной сточной канавы, куда стекаются все сведения о безобразиях, сопутствующих функционированию такого международного монстра, как Главное Управление Космонавигации – ГУК. Аббревиатура не чрезмерно благозвучная, но мы привыкли. Интересно то, что слово "управление" – женского рода, а "ГУК" склоняется исключительно как мужской, разумеется, на тех языках, где этот род имеется. Очевидно, потому, что у нас работают люди мужественных профессий.

ГУК был сформирован под эгидой Всемирной Ассамблеи, подчинялся только Исполнительному Комитету Ассамблеи, и призван был обеспечить связность коммуникаций в Солнечной системе. Фактически, связность более или менее обеспечивается только в пределах Приземелья. Внеземелье, то есть все, что лежит за границей Пояса астероидов – это сфера, куда ГУК еще только пытается запустить свои щупальца, и, судя по всему, не скоро запустит. Существуют, правда, несколько сравнительно мощных стационарных баз на орбитах вокруг Юпитера, Сатурна и Урана, но вся остальная кипучая деятельность ограничивается рейдами для сброса автоматических исследовательских лабораторий, и научными экспедициями, безопасностью которых мы можем заниматься только до, или после факта ее нарушения, то есть именно тогда, когда никакой опасности еще, или уже нет. Таким образом, предвидеть опасности затруднительно, ввиду их отсутствия на момент акта предвидения, а расследовать что-либо задним числом, без вылета на "место происшествия" можно только по бумажкам и со слов участников происшествия, которые дружно молчат в тряпочку, опасаясь, что их откровенность повлияет на решимость начальников организовывать следующие экспедиции.

"Внеземельщики" делятся на две основные категории: "летный состав" и "персонал". Летный состав – пилоты, навигаторы, двигателисты. "Персонал" – связисты, прибористы, такелажники, ремонтники и прочая "обслуга". Здесь разброс типажей просто феерический! Летный состав более дисциплинирован, но менее склонен к откровенности. Взаимоотношения между категориями несколько натянутые, поэтому любые попытки объективного расследования вязнут во взаимных претензиях. Есть еще "наука". Это, обычно, прикомандированные, хотя в составе ГУКа имеется специальный научный сектор. Чем они конкретно занимаются, я не знаю. Вероятно, изучают космос во всех его аспектах. Про этих и говорить нечего – контингент тот еще! Есть еще "управленцы" – начальники всех уровней. О них разговор особый. Народ весьма амбициозный, ушлый и дошлый. Класть им палец в рот Гиря не рекомендует "чрезвычайно настойчиво и очень регулярно", как однажды выразился Сюняев.

Обычно, при расследовании бесспорные факты никто не отрицает, но их интерпретация разными сторонами может свести с ума кого угодно. При том, что мы не проводим уголовные расследования, наша задача – выяснить, по возможности, объективные причины катастрофы, аварии или происшествия, и предложить конкретные меры к их недопущению впредь. В рамках сектора безопасности существуют еще ряд подразделений: спасатели, оперативники, прогнозисты, ликвидаторы и еще одна команда, в задачу которой входит тотальная плановая проверка всех технических средств на предмет их безопасности. Этим вообще не позавидуешь. Вот, скажем, есть обычная лопата. Формально, без заключения специалистов упомянутой команды, лопата не может быть выброшена за пределы земной атмосферы…

Размышляя как-то о высоких материях, я пришел к выводу, что состояния полной безопасности можно достигнуть только одним способом: умереть. Покойники обладают, с точки зрения безопасности, идеальными свойствами. И главное их свойство: они ничего не хотят. Все опасности возникают в тот момент, когда кто-нибудь начинает чего-нибудь хотеть. Максимум опасности наступит в тот момент, когда кто-то другой захочет прямо противоположного. Природа не может терпеть такого положения вещей, и начинает подвергать всех опасности. Пример? Ну.., допустим, я хочу открыть вакуум-створ, а вы, наоборот, хотите снять скафандр. Это, разумеется, только схема. Если мы с вами интеллигентные люди, то можем успеть договориться. Но я знал таких, которые не успели. Знакомство с некоторыми из них, увы, состоялось уже после того, как они утратили способность что-либо хотеть…

Говоря языком математики, сумма всех хотений в любой момент противоречива настолько, что не может быть отражена на реальность без ущерба для последней.

Красиво, не правда ли? Но, ей богу, это мне ничего не стоило. Дело в том, что по образованию я именно математик. Специальность – теория вероятности и математическая статистика. То есть, всякие, там, распределения, предельные теоремы, сходимости по вероятности и прочие занимательные вещи. Остается только удивляться, почему я занимаюсь тем, чем я сейчас занимаюсь, и какая нелегкая занесла меня в отдел безопасности ГУК. Я и сам до сих пор удивляюсь.

Случилось это так.

В качестве дипломной работы мой руководитель предложил расклассифицировать происшествия на космических трассах. Для сбора материала я был направлен в отдел анализа и прогнозов сектора безопасности ГУКа, в архиве которого и приступил к просмотру огромного количества отчетов по происшествиям. Примерно через месяц я понял, что эти отчеты не поддаются никакой классификации, и никогда не поддадутся вообще. После того, как я доложил этот вывод руководителю, он связался с каким-то начальством и получил рекомендацию переправить меня в отдел безопасности, где меня примут, как родного, потому что именно там сосредоточены основные следственные силы, и именно они пишут те самые отчеты. Там я и встретился с Гирей. Но не сразу, а только через две недели, после того, как прибыл к месту постоянной дислокации отдела. Сам Гиря отсутствовал, его замещал Сюняев, а Кикнадзе писал отчет. Оба они отнеслись к моим трудностям с пониманием и сочувствием, особенно Валерий Алексеевич, изнывавший под тяжестью служебных обязанностей. Тема его вдохновила. Он решил, что для начала я должен изучить специфику обстановки, в которой рождаются отчеты и отослал к Зурабу Шалвовичу. Зураб Шалвович изнывал под тяжестью необходимости сочинить хоть что-то по расследуемому эпизоду, из чего не следовало бы с очевидностью, что его (эпизода) творцы – лица с аномальной психикой. Он заявил, что данный эпизод не типичный и отослал меня к Сюняеву за типичными эпизодами. Валерий Алексеевич взбодрился, вспомнил целую кучу таковых, рассказал пару забавных историй, скоренько их обобщил и принялся разглагольствовать обо всем на свете. В промежутках он "оперативно реагировал" на поступающую информацию и раздавал инструкции выходящим на связь коллегам. Иногда к нему подключался Зураб Шалвович, и оба они превратили мое существование в райское блаженство. Потом Кикнадзе исчез, но появился Карпентер, зато пропал Сюняев, но уже через два дня я предстал пред ясны очи самого Гири.

Когда Петр Янович обнаружил меня в помещении, его первой фразой была: "Он кто?". Карпентер сказал, что не знает, но, вероятно, это боевое пополнение рядов, ибо многие пали на полях сражений, и отряд нуждается в доукомплектовании живой силой и техникой.

"А-а.., – сказал Гиря. – Это хорошо. Вам, молодой человек, надлежит завтра вылететь на… и прояснить там обстановку".

Самое интересное, что я вылетел, и уж совсем интересно то, что (это выяснилось, когда я через неделю вернулся) вполне прояснил. И только после этого Гиря соизволил выяснить, кто, собственно, я такой.

Именно тогда он и произнес свой монолог: "Юноша!..".

Далее разговор протекал так:

"Вас зовут Глеб, а фамилия ваша Кукса, не так ли? Нам такие люди очень нужны. То есть люди, лишенные способности задавать глупые вопросы, на которые у меня нет возможности ответить, поскольку я ни черта не знаю о том, что произошло, и сам желаю задать кому-либо эти самые вопросы. У вас есть хватка и способность видеть то, что другие не замечают. Можете и дальше заниматься статистикой, но я вам не советую. Окунитесь в кипение жизни, соберите крупицы опыта, а уж потом осмысляйте и охватывайте умственным взором. Ну, как, согласны?"

Я сказал, что должен подумать. Мне ведь необходимо написать и защитить дипломную работу.

"Правильно, – сказал Петр Янович, благосклонно кивнув. – Но это пустяки. Явится Сюняев – он вам все расклассифицирует в два счета. Я дам поручение. У него не голова, а банка данных. Два дня – не больше. А формулы вы подберете из учебников. И вообще, научная работа только тогда плодотворна, когда делается на досуге. Я понятно излагаю?"

Именно тогда я впервые применил формулировку ответа, за которую Сюняев обещал поставить мне памятник на самом видном месте. Я ответил:

"Вполне, и даже более того".

"Это радует и вдохновляет, – заметил Гиря. – У нас, таким образом, намечается удивительно полное взаимопонимание. Так вы согласны?"

На другой день я дал согласие, о чем жалею очень редко. В основном, когда нет работы.

Сначала я написал дипломную работу и, защитив ее на "хорошо", был зачислен в штат. Примерно год у меня ушел на стажировку, в процессе которой я сопровождал старших и более опытных коллег. Какое-то время я совершенно не понимал, зачем они мотаются по Системе и лезут в чужие дела. Но постепенно понимание наступило. Выражается оно примерно в следующем. Когда на место происшествия прибывает человек, побывавший в других местах, где случились другие происшествия, он видит многое из того, что никто из участников данного происшествия не замечал, и никогда бы не заметил. На самом деле, уже одного этого достаточно, чтобы оправдать деятельность нашего отдела. Другая сторона состоит в том, что после происшествия, и особенно если были жертвы, все, включая начальников всех уровней, находятся в состоянии перманентного стресса, и катастрофически возрастает вероятность совершения новых глупостей при инстинктивных попытках смачивания концов. Третья же сторона состоит в том, что на месте происшествия кто-то должен представлять закон и власть. Почему – не знаю, но каждый человек в этом остро нуждается.

В процессе стажировки я старался быть полезным, и мои старания были замечены. Первой похвалы от Валерия Алексеевича я удостоился через полгода, от Зураба Шалвовича – через год, а от Петра Яновича аж через два с половиной. В конце третьего года я приступил к самостоятельной работе в качестве дознавателя. С этого момента я вошел, как выразился Сюняев, "в нашу тесную семью" на равных, то есть получил право самостоятельно принимать решения, имеющие юридическую силу. Еще через год я с некоторым удивлением обнаружил, что с моим мнением не только считаются, но его начинают требовать даже в тех случаях, когда непосредственного участия в расследовании я не принимал. Чаще всего это делал сам Гиря. Давал отчет и просил сформулировать точку зрения. Я, разумеется, был горд и полон самоудовлетворения, но вовремя осознал, что здесь что-то не то. В конце-концов, я понял, что именно. Гиря меня воспитывал по специальной программе.

"Вот что, Глеб, – сказал он однажды, – то, что я тебе сейчас скажу, может показаться неожиданным, но настал момент принятия решения. Решение это я согласовал с некоторыми коллегами и получил их одобрение. Но, – тут он обнажил указующий перст, – решение принял я. Парень ты сообразительный, и темнить я не буду. Ты мне нужен. Я надеюсь, что однажды именно ты сядешь на мой стул. А поскольку сейчас еще не ясно, когда это потребуется, надо сделать так, чтобы твой зад в любой момент был готов к мягкой посадке. Ты, в свою очередь, должен решить для себя, подходит ли для тебя этот стул. И если решишь, что нет, немедленно сообщи мне об этом, потому что я должен буду начать кадровую работу заново. Скажу прямо, мне бы этого не хотелось, но в любом случае по этому поводу у нас не должно быть никаких недомолвок. Это первое. Теперь второе. Видишь ли, у меня в сейфе лежат кое-какие факты, выводы по которым я не могу доверить кому попало… Нет, не то… Я хочу, чтобы, если со мной что-то случится, существовал некто, кто по данным фактам сделает точно такие же выводы. Ты можешь спросить, почему я не изложу эти выводы? Потому, что у тебя после этого исчезнет возможность сделать их самостоятельно. Давай попробуем работать в таком режиме, а там жизнь покажет… Короче: я отныне считаю тебя своим дублером, или, если угодно, очередным воплощением. Этот факт, однако, никоим образом не должен отразиться на наших профессиональных отношениях. Он и не отразится. Я понятно излагаю?"

"Вполне", – сказал я ошарашенно.

"Но, надеюсь, не более того?" – усмехнулся Петр Янович.

"Скорее, даже менее", – признался я.

"Ну и ладненько", – закруглил разговор он.

Примерно через три месяца после этого разговора состоялся другой разговор, в процессе которого Гиря и достал из сейфа ту самую синюю папку. А еще через пару недель я почти официально получил в проработку свой первый "момент".

Глава 2

Случилось это так.

Я вернулся с Третьей Лунной, где проторчал полторы недели, и имел неудовольствие провести дознание по факту хотя и банальному, но повлекшему за собой… В общем, там были жертвы, и самое неприятное, что среди этих жертв оказалась беременная женщина. И это при том, что беременность на пятом месяце на Луне запрещается безусловно всеми правилами, инструкциями и уложениями. Руководитель любого ранга, обнаружив факт беременности (каким образом – не имеет значения) обязан немедленно поставить в известность соответствующие инстанции и в недельный срок обеспечить отправку беременного лица (так в тексте) на Землю. То есть, в административном плане, не существует каких-либо проблем, а для продолжения рода человеческого не существует никаких препятствий, поскольку зачатие никакими документами не регламентируется. Однако, сами "беременные лица" отнюдь не желают понимать, что гравитационное поле Луны их будущим чадам противопоказано категорически еще в утробе. Ну, вот не хотят, и все тут! Вероятно, это следствие того, что зачатие – процесс вероятностный и не в полном объеме планируемый. И многих застает врасплох. Более того, мне известны факты тайных родов на Луне.

Мне вообще, по роду деятельности, становятся известными такие факты, от которых волосы на голове становятся дыбом. Например, как можно, находясь в здравом уме и рассудке, отправиться в трехсуточный переход на селекаре, имея на борту запас кислорода на двое суток, и не имея в запасе никакой атмосферы? Какая любовь это выдержит? Когда я смотрел в карие очи деятеля, которого лишь чудом удалось найти среди лунных пейзажей, в моей голове вертелся только один вопрос: какой идиот выпустил этого идиота с Земли?! К слову сказать, он проработал на Луне три года и уже являлся отцом двух детей, которых только благодаря титаническим усилиям спасателей не оставил сиротами…

Кстати, уж не знаю почему, но именно на Луне, а еще точнее, на ее поверхности, чаще всего возникают ситуации типа "два любящих сердца в разлуке", или "третий лишний". Вероятно потому, что Луна – спутник влюбленных, а именно там проходят обкатку будущие покорители вселенной, сердца которых горят неугасимым пламенем.

Но это так, к слову…

Вернулся я, стало быть, с Луны, обремененный упомянутыми соображениями, и доложил начальству, что так, мол, и так, два трупа, плюс ребенок, которому уже не суждено появиться на свет. Петр Янович рассвирепел и принялся по видеофону крыть всех подряд лунных начальников. Говорилось многое, но основная суть сводилась к тому, что если дело обстоит именно так, как ему доложено (а он уверен, что именно так оно и обстоит), и не будут приняты меры к неукоснительному соблюдению, то он, Гиря, своей властью закроет к чертовой матери все лунные базы, и никакой Исполком Ассамблеи ему не помешает.

После всех этих бесед Петр Янович сильно расстроился и проявил склонность к философским обобщениям.

"Знаешь, Глеб, если эти недоумки мужского пола хотят гробить свои молодые и не очень молодые жизни – это, в конце концов, их личное дело. Но если при этом гибнут беременные женщины – это просто свинство! И грош цена такому освоению космоса. Пусть сначала ликвидируют все метеоритные лавины, создадут приличную атмосферу, насадят, где надо, сады и все такое прочее, как в свое время это сделал Господь, а потом уже вызывают своих любимых и занимаются продолжением рода. Надеюсь, я понятно излагаю?"

Я сказал, что вполне, усмехнулся наивности шефа, а потом имел глупость добавить сакраментальное "и более того".

Гире моя усмешка не понравилась. Он уставился на меня, выпучив глаза, и поинтересовался, что я имел в виду в придаточном предложении? Я сказал, что ничего особенного, и более того, я целиком и полностью поддерживаю любые усилия по насаждению садов везде, где это сочтут целесообразным. Петр Янович набычился и заявил, что иронизировать по поводу гибели людей – это свинство в квадратной степени, и терпеть это в своем присутствии он не намерен. Я, в ответ, заявил, что… В общем, сморозил глупость. Петр Янович, не будь дурак, ответил примерно тем же, но тоном выше. В общем, слово за слово, мы крепко повздорили, и он меня выпер словами: "пошел вон отсюда!"

Естественно, я хлопнул дверью. Немедленно за этим я ощутил себя полным мерзавцем. Что же касается Гири, то его я причислил к славному племени самодуров. Остальное человечество, в моих глазах, понизило свой статус до стада баранов. Настроение было испорчено на два дня вперед, и с этим настроением я отправился писать отчет по эпизоду.

Понятно, что ничего путного я в тот день не написал, а в конце дня Гиря через Сюняева вызвал меня в свой кабинет. Валерий Алексеевич сообщил, что Петр Янович полон решимости принести мне свои извинения "за свое э-э… неадекватное поведение", и поинтересовался, какова будет реакция? Я заверил, что вполне адекватная. Мы зашли в кабинет, где, в присутствии третьего лица в лице Валерия Алексеевича, Петр Янович извинился за свое глупое поведение во время предыдущего разговора, добавив, что впредь ничего подобного он не допустит ни в коем случае и ни при каких обстоятельствах. Извинения я отверг, заявив, что извиняться следует мне, потому что он был прав на все сто, а я просто дубина. Случай действительно трагический, смешного в нем ничего нет, но мой характер таков, что я все воспринимаю под ироническим углом, к месту и не к месту.. А смеяться над людским горем – свойство подонков, каковым я и являюсь де-факто.

– Ага! – сказал Петр Янович и подмигнул Валерию Алексеевичу. – Это симптом!.. Ну и ладненько.

Валерий Алексеевич тактично удалился.

– Садись, Глеб, покалякаем, – сказал Гиря. – Я, конечно, был не прав, просто зло сорвал на тебе. Ты уж прости старика… Ну, что же это такое, в самом деле, ведь знали паскудники, что она беременна, не могли они ее как-нибудь.., куда-нибудь под землю засунуть, если уж выпроводить не удосужились. Ну, я этим говнюкам покажу!.. Извини… А ты молодец, растешь прямо на глазах. Оно конечно, почва хорошая, но и ты недурен. Угрожаешь вырасти во второго Сюняева, но пока тебе до него далеко. И вот, чтобы ты скорее рос и тянулся к солнцу, я решил помозговать с тобой в неофициальной обстановке. Формальный повод имеется. У меня тут Вовка прибыл из колец Сатурна, нужно отметить встречу, то есть, я имею в виду, обмыть. А у господина Кикнадзе – весьма кстати – появилось кахетинское. Где он его тут берет, я не знаю, но надо снять пробу. Возможно, где-то в окрестностях бьет источник, а мы опять не в курсе. Надо выяснить. Я понятно излагаю?

– Вполне, – сказал я.

Потом выдержал паузу и отчетливо добавил:

– И даже более того!

Петр Янович ухмыльнулся и буркнул себе под нос что-то вроде "хоть кол на голове теши".

– А господин Сюняев приглашен? – осведомился я.

– И даже более того. Штокмана и Карпентера, к сожалению, в городе нет, зато Валерий Алексеевич будут с супругой. Супруга у Сюняева – пальчики оближешь! Сказочной красоты женщина… Э-эх, если бы… Но это же надо разводиться с женой, потом вызывать Валеру на дуэль, и только потом… Нет, годы не те… Так как насчет картошки, дров поджарить? – Гиря заговорщицки подмигнул. – У Сюняева дочь – ах, какая дочь, клянусь моей мамой!

Последнюю фразу он произнес, копируя Кикнадзе, с грузинским акцентом.

Я сказал, что непременно буду, но надо одеть смокинг.

– А зачем смокинг? Все будут по-домашнему. Давай, вываливай, закрываю кабинет! Сейчас отправляемся в дальний поход, будем добывать вершки и корешки…

Смысл похода заключался в том, что мы через спецотдел Службы Доставки чуть ли не из самого Тбилиси добыли специи, то есть какую-то спецтравку и какие-то спецкоренья. "Зураб будэт мясо жарить!" – пояснил Гиря и подмигнул так, словно нам еще предстояло украсть барана. После этого мы пешком двинулись к его дому, но по дороге обнаружилась скамеечка, и Петр Янович предложил присесть, чтобы впоследствии явиться в самый разгар приготовления мяса, когда еще не поздно, но Зураб Шалвович уже закипает из-за отсутствия травки и корешков. Как дал понять Гиря, это положительно скажется на его кулинарных способностях, и, в целом, на желудке, обеспечивая выделение желчи, столь необходимой для правильного пищеварения и последующего усвоения. Чей желудок имелся в виду – Зураба Шалвовича, или самого шефа, осталось загадкой. Равно как и то, какое отношение желчь имеет к желудку.

На скамеечке Гиря немного посидел, молча щурясь на солнце, а потом спросил:

– Ты, Глеб, еще что-нибудь помнишь из этой науки?

Я не понял, о чем идет речь, и пожал плечами.

– Ты ведь математик и изучал всякие там статистики. Что-то тут осталось? – он дотронулся до головы. – Не все вылетело?

– Что-то, наверное, осталось. А что именно надо вспомнить?

– Черт его знает… Может надо, а может и нет. Смотря как повернуть. Вот вы, математики, умеете решать такие, например, задачки. Скажем, есть куча дерьма, а в ней крупица истины, старательно замаскированная под это дерьмо. И надо ее извлечь. Что ты скажешь, как эксперт?

– А свойства известны?

– Чего свойства? Дерьма? Конечно известны. Дерьмо – оно и есть дерьмо. Не тонет и пахнет.

– Да нет, истины. Свойства дерьма мы проходили.

– Истины? Истины – нет. В том и состоит задачка, что сначала надо отделить большую часть заведомого дерьма по признаку всплывания и навязчивого запаха, а уже потом…

– Тогда проще пустить на самотек. Дерьмо уплывет, а крупицы осядут.

– Не-ет, на самотек нельзя, – твердо сказал Гиря. – Мы ведь не знаем свойств истины. Может, она тоже плавает, и уйдет сквозь пальцы. Нужно с гарантией.

– Тогда изложите детали.

Он поерзал на скамеечке и сказал:

– Видишь ли, Глеб, какая штука. Мы тут бегаем, потом сидим и пишем отчеты. Написал, положил и забыл. У прогнозистов, конечно, есть аналитики, но то, что они делают, меня не интересует. Вычисляют какие-то тенденции, выдают прогнозы. Все эти тенденции я и без них знаю – они лежат на поверхности. Ну, скажем… Скажем, участились аварии по причине выхода из строя реакторов. Что это значит? А то и значит, что хреновые реакторы. И ничего более. И прогноз ясен. Возьмутся, и сделают хорошие. Я понятно излагаю?

– Ближе к сути, если можно.

– Это рутина. Она важна и ею нужно заниматься. И есть кому, то есть, понятно с кого спрашивать. А вот тебе аспект. Смотри – отчеты. Десятки тысяч! Каждый содержит сведения о происшествии. Показания, причины, последствия, выводы. Но есть такие, где причины не установлены. Или выводы сделать не удалось. Или виновники отсутствуют. Или, там.., ну, я не знаю… Это одна категория. А есть другая категория. Все в наличие. Причины, виновники, выводы – все. Единственное, что остается непонятным, как такое могло случиться? И еще конкретнее, где ясно: произошло событие ничтожной вероятности!

– Ага! – догадался я. – Вас интересуют чудеса.

– Именно! Но только такие, про которые можно с определенностью сказать: да, это чудо чудное и диво дивное. И доказать это!

– Хорошенькое дело. Может таких эпизодов и нет вовсе?

– Они есть, Глеб, – заверил Гиря безапелляционно. – Вот это мне известно совершенно достоверно. Я с ними сталкивался и могу привести примеры. В отношении этих эпизодов меня интересует все. И главное: не связаны ли они часом? Раз. Не превышает ли их количество какой-нибудь среднестатистический уровень? Два. Ведь чудеса возможны – это все знают. Наверное, статистика допускает сколько-то там чудес на тысячу случаев. А? А если их больше? И что это значит?

– Скорее всего это значит, что мы неправильно оцениваем вероятности.

– А? – Гиря резко повернулся и уставился на меня. – Неправильно, говоришь? А вдруг есть кто-то, кто умеет из невероятностей делать вероятности.

– Кто?

– Откуда я знаю? Я даже не знаю, существует ли он. Но нутром чувствую, что существует. Он, она, или оно. Но что я могу поделать, если этих отчетов десятки тысяч. А может и сотни – кто их считал? Вот если бы на досуге ты взялся за это дело – было бы недурно. Подумай, как к этому можно подступиться. Это тебе момент в проработку. Может подключить каких-нибудь знакомых… Есть светлые головы на примете? Школьные приятели?

– Да, вообще-то, есть…

– Ладно, подумай, после еще поговорим.


Зураб Шалвович дозрел. Он очень натурально изрыгал проклятия на русском с грузинским акцентом, и с применением английских прилагательных. Травка, однако, поспела вовремя и немедленно пошла в дело. Кахетинское отпотевало на подносе. Мясо шипело. Обещанный Вовка (сын Петра Яновича "из колец Сатурна") бродил по гостиной, изредка подступаясь к кахетинскому, но все его попытки снять сливки немедленно пресекались женой Мариной Евгеньевной – очень миловидной и приятной женщиной средних лет.

Что касается жены самого Петра Яновича – Татьяны Николаевны, то она произвела на меня совершенно неизгладимое впечатление. На вид ей – клянусь! – можно было дать лет двадцать-двадцать пять, хотя мне было точно известно, что ей пятьдесят четыре! Маленькая и хрупкая, она все время как-то очень забавно округляла глаза, и делала вид, что удивляется любой перемене обстоятельств, будь то приход любимого мужа, или сообщение о том, что настоящий шашлык делается из настоящего барана. Но присмотревшись, можно было заметить, что в ее глазах непрерывно прыгают бесенята, и сделать вывод о том, что во времена своей первой молодости она представляла страшную угрозу для мужчин. Уж не знаю, как Петру Яновичу, имевшему, с моей точки зрения, довольно заурядную внешность, удалось покорить такую женщину и привязать к семейному очагу. Впрочем, за неказистой внешностью Петр Янович скрывал матерую личность, а, как мне говорили опытные в таких делах люди, умные женщины клюют именно на внутреннюю сущность, но отнюдь не на внешнее оформление этой сущности.

Так или иначе, но плодом союза двух сердец явился Владимир Петрович Гиря – личность известная в известных кругах. Он, как мне говорили, обшарил все Приземелье, и ни у кого не возникало сомнений, что в самое ближайшее время обшарит и Внеземелье, после чего отправится к дальним мирам. "Планетолог божьей милостью – таких у нас единицы", – как-то сказал мне один подследственный на Марсе. Ходили слухи, что он участвовал почти во всех сомнительных мероприятиях небезызвестной "Межпланетной лиги", пока эту лавочку не прикрыли. Его папа, будто бы, дал страшную клятву на Уставе Космофлота, что лишит своего отпрыска права на выход из зоны Приземелья при первом же удобном случае. Пока этого не случилось, но ожидалось вот-вот, и все планетологическое сообщество затаило дыхание, наблюдая за битвой титанов. Я был чрезвычайно польщен тем, что оказался в числе приглашенных по поводу прибытия Владимира Петровича из дальних странствий.

К слову сказать, он был всего на шесть лет меня старше, а мне уже двадцать семь. Он добился всемирной славы, а я… Но я тоже чего-нибудь добьюсь при первом же удобном случае.

Размышляя таким легким образом, я слонялся по дому, изучая нравы, царившие в столь славном семействе. Все были слегка взволнованы. С минуты на минуту ожидалось прибытие господина Сюняева с супругой и дочерью. Петр Янович ловил меня в темных углах, и, прижимая плечом к стенке, заговорщицки подмигивал.

"Это твой шанс, понял? – шептал он. – Ты сразу входишь в избранный круг.., то есть в круг избранных! Зять Сюняева – самого Сюняева! Да любой другой на твоем месте… А она сама плывет в руки, при полной естественности обстановки! Я понятно излагаю?"

"И даже куда более того!" – отвечал я так же шепотом.

"Смотри, я в тебя верю", – шептал Гиря и выпускал из западни.

Зураб Шалвович на кухне исполнял классическую роль настоящего грузина – дитя гор. Он готовил пищу, громогласно объявляя: "А тэперь лук!.. Тэперь хмели-сунели!.. Пэрец, и добавить огня!" После каждой команды все вздрагивали, Татьяна Николаевна делала круглые глаза и опрометью исполняла нужную операцию. После выполнения она опять делала круглые глаза и вопрошала: "А когда же лить вино?". "Еще нэ скоро", – бархатным голосом сообщал Зураб Шалвович, и дело спорилось дальше.

Время от времени на кухне появлялся Вовка из колец и в категоричной форме требовал снять пробу. Будучи изгнанным с позором, он издавал вопль отчаяния, и горько жаловался на судьбу своей супруге. Супруга ласково улыбалась и гладила его по голове. Чего-то я не улавливал в этом процессе, но, по-моему, они так были рады встрече, что даже не скрывали этого, и использовали каждый удобный повод, чтобы просто прикоснуться друг к другу.

Да-а… А в моей жизни еще даже не намечалось ни одной приличной разлуки. Я прикидывал так и этак, но шести лет разницы явно не хватало, чтобы наверстать упущенное.

Наконец, в прихожей послышалась возня, и возникший ниоткуда Петр Янович громко провозгласил: "Сэр Сюняев с супругой!" Следом за ним появился сам Валерий Алексеевич, только что произведенный из господ в сэры. Я обомлел. Сюняев был в смокинге и с розой в петлице, при том, что сам цвел, как майская роза. Следом за ним появилась супруга, и уже никакой смокинг не мог спасти реноме сэра Сюняева. В моих глазах он упал до эсквайра, и даже еще ниже. Нет, ей богу, Наталья Олеговна была ослепительна. Такой красивой женщины я еще не встречал. Если бы я не знал, что она работает преподавателем в старших классах лицея, я бы решил, что это прима-балерина. И позади этой женщины маячило нечто… Н-да, игра природы… Дочь пошла в отца.

Тем не менее, я был представлен, и пришлось взять на себя роль кавалера. При повторном рассмотрении дочь эсквайра Сюняева оказалась не таким уж серым существом, а, напротив, девицей живой и общительной. Пока я искал тему для беседы, она следила за эволюциями Владимира Петровича, который под шумок дегустировал кахетинское, а потом повернулась ко мне и заявила:

– Я вас сразу узнала. Вы Глеб – восходящая звезда сыска. Папа настоятельно рекомендовал мне обратить на вас внимание.

Я был польщен и сбит с толку. Потребовалось целых две минуты, чтобы подобрать необходимый тон.

– Да, – сказал я небрежно. – Он, видимо, иронизировал. Увы, ваш отец чрезвычайно ревниво относится к успехам молодых коллег и всячески их затирает.

Она хихикнула, взглянула на Валерия Алексеевича и пожала плечами.

– Папа не доверяет молодости. Он сказал, что выдаст меня замуж за первого встречного солидного мужчину, невзирая на сексуальную совместимость.

– Да?.. Хм… Но ведь.., хм, – я несколько растерялся. – Мне остается надеяться, что в этом плане…

– Может быть перейдем на "ты"? И давай не так помпезно. Все равно ведь придется сидеть и трепаться весь вечер. Ищем точки соприкосновения?

– Понял, – сказал я. – Ты как относишься к математике?

– Да никак. Я вся в поиске. А причем тут математика?

– Так, к слову пришлась. Давай, для затравки, обсудим конфликт поколений.

– Давай. Тебе сколько?

– Двадцать семь.

– Увы, конфликта не получится – мне двадцать три. Ты в этой конторе добровольно?

– В какой конторе?

– Ну, в вашей. Я с детства пытаюсь понять, чем занимается отец, и с детства не могу этого сделать.

– Он.., хм.., ловит всяких нарушителей. И бьет их по шее.

Я жестом руки обозначил, как это делается.

– Вот это и непонятно. Сколько их ни ловят, а меньше не становится.

– Это просто следствие закона больших чисел, – я сделал многозначительное лицо, полагая, что Валентина понятия не имеет, в какой сфере действует закон больших чисел. – Эмпирически число нарушителей растет примерно пропорционально степени три вторых от числа возможностей что-либо нарушить, а последнее пропорционально количеству правил, установленных для нарушителей. Кроме того, оно пропорционально объему космического пространства, в котором действуют нарушители, которое, в свою очередь пропорционально кубу расстояния от Солнца, до места куда имеет возможность добраться среднестатистический нарушитель… То есть, все дело в неудержимой экспансии нашей цивилизации, и тут уже ничего не поделаешь.

– Мама утверждает, что папа болезненно самолюбив, но безынициативен. Он – чиновник по натуре, поэтому и пытается заставить всех жить по правилам. А чем больше правил, тем больше нарушителей. Это – закон больших чисел… Вообще-то, я думаю, каждый мужчина в душе чиновник. Тебе не кажется?

Я был несколько озадачен резким поворотом темы, но не мог не отметить, что мне вернули долг той же монетой. Ясно было, что мне уготована скромная роль мальчика для битья, в то время, как я рассчитывал покорить сердце дамы эрудицией и интеллектом. Было задето мое профессиональное самолюбие, и я принял вызов.

– Иногда, – сказал я. – Но не все. Я, например, в душе романтик. Что ты скажешь, если я начну всерьез за тобой ухаживать? Серенады, цветы, ночные бдения под окном.

Она смерила меня оценивающим взглядом и пожала плечами.

– Какие проблемы. Было бы на пользу…

– Но я могу взлелеять далеко идущие планы. И попутно внесу посильный вклад в дело борьбы с нарушениями.

– Как? – удивилась Валентина.

– Твой папа наверняка обеспокоен судьбой дочери. Увидев, что тылы защищены, дочь в надежных руках, Валерий Алексеевич обретет покой и силу духа, после чего переловит всех нарушителей.

– Это называется щелкнуть по носу.

– У нас, профессионалов, это называется перехватить инициативу, – заметил я напыщенно.

В этот момент к нам присоединился Валерий Алексеевич. Он уже успел насладиться произведенным эффектом, снял смокинг, и, засучив рукава сорочки, находился в самом благожелательном расположении духа, несмотря на то, что его выгнали из кухни, где он пытался внести свежую струю в процесс приготовления мяса. Женщины накрывали стол, и Валерий Алексеевич решил одарить своим вниманием младшее поколение.

– Ну, что, молодые люди, – сказал он, вольно располагаясь на диване, – как у нас идут дела? Точки соприкосновения найдены? Надеюсь, Валентина, ты еще не успела нахамить юноше?

– Нет, папа, – Валентина ослепительно улыбнулась, и на мгновение сделалась точной копией своей матери. – Но и замуж за него я пока не пойду. Для первого встречного он слишком эрудирован и хорошо воспитан.

– Не вижу связи, – рассеянно произнес Сюняев, шевеля ноздрями.

Судя по всему, на кухне раскладывали по тарелкам грузинское блюдо – Валерий Алексеевич заблаговременно готовил вкусовые сосочки и выделял желудочный сок.

– Но ведь ты приготовил мне страшную кару, а молодой человек – просто подарок судьбы.

Сказав это, Валентина положила руку папе на плечо, и одарила меня таким взглядом, после которого я, как честный человек, должен был немедленно пасть на колени и просить у родного отца руки его единственной дочери.

Я, в ответ, сделался неприступным, как скала. Валентина фыркнула, убрала руку с плеча, села прямо и потупила взор.

– Видишь ли, дщерь моя, – произнес Валерий Алексеевич отеческим тоном, – я полагаю, что внушил тебе достаточное отвращение к представителям э-э… нашего цеха, поэтому в дальнейшем буду настаивать на неукоснительном соблюдении своего установления. В воспитательных, так сказать… Надеюсь, Глеб Сергеевич не будет.., хм.., в претензии…

– Почту, хм.., за честь, – ответил я ему в тон.

– Не обращайте внимания, Глеб, – сказала Валентина. – Просто у папочки идея-фикс. Он хочет поскорее сбыть меня с рук, сняв с себя груз отеческих забот о любимом чаде. Но у нас с вами будет нежная дружба, правда? Вы станете моим названным братом, и в трудную минуту придете на помощь. Мы ведь договорились, да?

– Конечно, сестричка, – произнес я с нежностью и теплотой в голосе.

– Ого! – возбудился Сюняев. – Тонкий ход! Вы что же, решили обвести меня вокруг пальца? Что еще за братские чувства? Не было уговору! Глеб, ты должен иметь в виду, что я желаю быть э-э… свирепым папашей, всячески препятствующим союзу двух любящих сердец, и на меньшее не согласен. Я, если хотите, мечтал об этом еще в период внутриутробного зачатия.., – он поймал на себе взгляд супруги, оказавшейся рядом с блюдом салата в руках, и осекся. – А что я такого сказал?

– Глупость.

– Ничего подобного я не говорил! Это нонсенс в мой огород. Я плету интригу, а меня опять бьют по рукам.

– Валерий, освободи место для салата, – внушительно сказала Наталья Олеговна, поставила блюдо, и удалилась на кухню.

– Между прочим, оно у меня уже почти с самого обеда свободно, – пробурчал Сюняев ей вслед и подмигнул мне.

Я счел вполне пристойным подмигнуть в ответ.

– Констатирую, – сказал он, – Мы, столь успешно одолевая нарушителей в космическом пространстве, бессильны в наведении порядка здесь, на Земле.

– Возможно, им тут, на Земле, порядок не очень-то и нужен, – заметил я, как бы размышляя вслух.

– Порядок нужен везде, – строго сказал Валерий Алексеевич.

– А что есть порядок? – напористо вмешалась Валентина. – Это стремление к соблюдению глупых правил, сочиненных неизвестно кем с целью, о которой никто уже не помнит, и возведенное в степень самоуправства.

Петр Янович, находившийся поблизости, навострил уши и приблизился.

– О чем идет разговор? – поинтересовался он.

– О порядке, – сказал Сюняев, и сморщился, как будто в рот ему заложили горсть брусники. – Меня критикуют, а я отстаиваю свои принципы.

– Вовка! – гаркнул Гиря. – Живо сюда – Сюняева критикуют.

– За что? – послышался голос из кухни.

Судя по всему, Владимир Петрович времени не терял, и, под шумок, снимал пробы со всего подряд.

– За распущенность. Не хочет соблюдать порядок.

– Душой я с ним! Пусть держится – я мигом.

Последняя фраза была произнесена с набитым ртом. Через полминуты сын с Сатурна появился из кухни, и с ходу кинулся в драку.

– А судьи кто! – возопил он. – Что это за порядки? Стоит только проявить самостоятельность, трезвый расчет и стремление к оправданному риску, как тебя немедленно вяжут по рукам всякими правилами и установлениями. "Не бери руками", "не суй в рот", "не нюхай под крышкой", "не пей, пока не дали команду", не женись, не крестись, не лезь, не суйся… Человечество обречено!

– Осади назад! – приказал Гиря, – Валерий Алексеевич как раз безответственно утверждает, что все распустились до предела, и не хотят знать никаких правил, забывая попутно вековые традиции и славные родословные.

– И он трижды прав! – ни секунды не колеблясь, воскликнул Вовка. – Вот и я говорю: что это, извините, за порядок?! Каждый делает, что хочет. Лезут куда попало сломя голову, нарушая элементарные правила. Полная безалаберность и безответственность, а кто-то за это отвечай… Нет, человечество обречено!

Стол, между тем, был накрыт, все принялись рассаживаться, разливать и раскладывать. На какое-то время разговоры прекратились, сменившись комплиментами в адрес шеф-повара. Зураб Шалвович сиял и произносил тосты. Я изучал букет кахетинского, Петр Янович и Валерий Алексеевич налегали на коньячок, Владимир злоупотреблял и тем и другим, между тем как Зураб Шалвович переключился на женщин, и даже рискнул флиртовать с женой Петра Яновича и Валерия Алексеевича по очереди. Дамы к нему благоволили. Через какое-то время мы с Валентиной и Мариной бросили стол на произвол судьбы и отправились на кухню готовить кофе.

Вернувшись, мы обнаружили мужчин ведущими степенную беседу. Стол пребывал в запустении, все были сыты, пьяны, а у Зураба Шалвовича и нос был в табаке.

– Девочки, – сказал он, – вы мне тут разрешите курить, или прогоните?

Девочки дружно разрешили и удалились во внутренние апартаменты по каким-то своим секретным делам, а я присоединился к беседе.

– …И вот, вообрази, на седьмые сутки полета у них выходит из строя маршевый двигатель, – рассказывал Сюняев. – То есть, в самом конце разгона. Скорость порядка пятидесяти. Впереди месяц полета, а чем тормозить в конце, они и понятия не имеют. Почти как тогда у Асеева…

Про Асеева я кое-что слышал, но не очень внятное. Было это давно, и с тех пор быльем поросло. Но какой-то особый флер таинственности и без того прикрывал эту загадочную историю от любопытных взоров.

– Кстати, а где сейчас Сомов? – перебил Гиря.

– А ты у Вовки спроси – ему лучше знать. Как-никак коллеги.., – ответил Сюняев.

– Вовка, ты где? – крикнул Гиря.

– На кухне я, – послышалось из кухни.

– Что творишь?

– Чай шаманю.

– А-а… Сомов сейчас где?

– Откуда ж мне знать. Надо у Марины спросить. А что?

– Так, к слову вспомнил… А где мой внук?

– Твой внук на соревнованиях по скалолазанию. Где-то в Греции.

– Там что, разве скалы есть?

– В Греции все есть. Передавал приветы.

– Ну-ну.., – буркнул Гиря. – Только и знаю, что приветы получать.

– А вообще-то, – сказал Сюняев, – не нравится мне нынешняя ситуация. Какая-то ерунда происходит. И вот еще что. Люди начали исчезать. Ты заметил?

– Я? – Гиря мельком глянул на Сюняева, а потом на Кикнадзе. – Я заметил. Я, как ты знаешь, по роду службы просто обязан все замечать. Как где что не замечу, так оно там тут же и происходит. Так что, я заметил.

– Надо бы проработать.

– Надо бы. Особенно то, что исчезают они в одном месте, а появляются в прямо противоположном. Вот ты этим и займись.

– На мне три эпизода, – Сюняев для верности показал три пальца. – Тебе мало?

У нас в отделе существовало негласное правило: больше трех эпизодов на одного дознавателя не вешать.

– Я тебе не эпизод сую. Я даю момент в проработку.

"Моментами" у нас назывались общие вопросы, а "эпизодами" – конкретные происшествия.

– А почему бы этот момент не пихнуть Глебу? Он дозрел – пора давать серьезные вопросы.

– Я тоже так считаю. Но я ему уже поручил другой момент. А вот исчезновениями и возникновениями займись лично. Надо… Впрочем, что это мы все о делах, да о делах, – произнес он, напустив на лицо беззаботную улыбку.

Явились дамы, а я даже и не заметил, когда. Должно быть, чересчур расслабился.

Были предложены танцы, я встал и подтянулся. Но Валентину уже перехватил Вовка, поэтому я собрался пригласить Марину, однако меня перехватил Зураб Шалвович, взял за локоток и повлек в темный угол с намерением мирно побеседовать. Валентина посмотрела нам вслед и ослепительно улыбнулась. Зураб Шалвович сделал ей ручкой в знак того, что клиент будет обслужен по первому разряду. Улыбка тотчас погасла. Жаль, конечно, но Зураб Шалвович был тоже неплохим собеседником. Я решил, что наверстаю упущенное, если навяжусь Валентине в провожатые. Если, конечно, мама не будет против. Что касается папы, то с его стороны возражений как будто не намечалось.

– Вот что я тебе скажу, Глеб, – заговорщицким шепотом начал Зураб Шалвович, – женщину надо приручать, пока она еще молода и не заражена кокетством. Уж поверь мне – я знаю, что говорю.

– Абсолютно с вами согласен. Так я пошел?

– Погоди, дорогой. Торопиться не надо. Женщина – загадка. Не спеши ее разгадывать… Ты уже имел беседу с Петром Яновичем? Он тебя сориентировал?

– По поводу Валентины?

– А по ее поводу он тоже сориентировал?

– Ну, да.

– И правильно сделал. Но я не о том. Я хочу внести свою лепту. Поверь, Глеб, что-то там варится. Какой-то переход количества в качество. И надо бы к этому подготовиться. Что я хочу сказать… В общем, это длинный разговор, но вкратце. У меня создается впечатление, что на границе Приземелья существует какой-то пояс невероятности – я так его называю. Все время там всякие чудеса происходят. Какие-то очень глупые происшествия, но!.. Но без особых последствий. Если ты будешь перелопачивать все наши отчеты – жизни не хватит! Сделай сначала отбор по признаку места. Вот пока и все. Иди, пляши дорогой!

Я не совсем понял, почему Зураб Шалвович именно здесь, в столь приятном месте, и именно теперь решил изложить свои соображения. Но какие-то направляющие косинусы появились.

Я вернулся к Валентине, начавшей уже скучать, потому что Вовка из колец бросил ее на произвол судьбы, и теперь увивался вокруг собственной жены. Мы немножко потанцевали, потом выпили чаю, еще потанцевали и успели обсудить ряд вопросов, не имевших к нам никакого отношения.

Коллективные танцы, наконец, всем надоели, видя это, Валерий Алексеевич продемонстрировал присутствующим исполнение старинных танцев "твист" и "шейк". Как выяснилось, он коллекционировал телодвижения прабабушек и прадедушек. Валентина настоятельно рекомендовала просмотреть также "шимми" и "тустеп", но для первого отсутствовало музыкальное сопровождение, а для последнего нужна была еще и партнерша, так что просмотр решили не проводить. Зураб Шалвович исполнил классический грузинский танец, причем, в процессе исполнения, за отсутствием кинжала, держал в зубах столовый нож. Все остальное было натуральное. Я показал танец на руках – утверждали, что смотрелось очень эффектно. Сюняев заявил, что обратится за консультацией для пополнения коллекции, на что Наталья Олеговна заметила, что он переоценивает свои возможности.

Всех переплюнул сын из колец Сатурна. Он выдал на гора последний визг моды – танец умирающего космопроходца под шокирующим названием "асфикс". Нужно было обладать недюжинными способностями, чтобы не угадать во всех этих па и коленцах поиски утечки в распределительной системе скафандра, либо места, где располагался перекрывший кислород вентиль. Петр Янович сардонически улыбался, а в точке контрапункта, когда Владимир таки заткнул дыру в несуществующей кислородной системе, заявил, что это – апофеоз. Он видел многое, но такого и помыслить не мог. Хотя, с другой стороны, как утверждают эксперты, танец всегда копирует движения реальной трудовой деятельности. Судя по всему, основным занятием космопроходцев в последнее время стало затыкание дыр в скафандрах, что и нашло свое отражение в фольклоре.

В общем, вечер удался, все веселились до упаду, и разъехались далеко заполночь. Валерий Алексеевич заявил, что доверяет мне свою дочь безоговорочно, целиком и полностью, после чего надел смокинг, поправил цветочек в петлице, и гордо удалился в сопровождении супруги. Наталья Олеговна, напоследок, подарила всем присутствующим ослепительную улыбку, и точно такую же – Зурабу Шалвовичу, персонально.

Мы с Валентиной решили прогуляться пешком, чтобы слегка протряхнуть от кахетинского. По дороге разговаривали обо всем понемногу. В частности, о том, что чем старше человек, тем капризнее. Выяснилось, что "папуля" страшно завидует Петру Яновичу в части наследников, спит и видит, как подвергнет будущего своего внука воспитанию, и "сделает из него человека". Поэтому к подбору кандидатов на должность зятя подходит весьма щепетильно. "В нашем роду достаточно и одного недоумка" – это его слова. Я поинтересовался, кто же этот недоумок? Валентина ответила, что, надо полагать, папа считает таковым себя. Я выразил удивление. Она согласилась, что, вообще говоря, папа – вполне здравомыслящий индивидуум, быть может, только с несколько заниженной самооценкой.

Не желая углубляться в семейные проблемы, я счел за благо переменить тему и поинтересовался дальнейшими планами. "Планы обширные, но туманные, – сказала Валентина. – Закончу юридический, а там видно будет. Скорее всего, пойду по стопам отца". "В каком смысле? – опешил я. "Например, пойду работать в ваш сектор, – был ответ. – Как думаешь, возьмут?"

Мне было известно, что во всем секторе безопасности ГУК работают ровно три женщины. А за всю историю – не более двух десятков. Ни в оперативном отделе, ни, тем более, в следственном их не было никогда. А корпеть над бумагами – это вряд ли могло устроить такую боевую девицу. Но вслух я ничего не сказал, и был понят правильно. "Что ж, если у вас там сложилась нехорошая традиция, будем ее ломать, – заявила Валентина. "Вероятно, придется, – согласился я. – Почему бы и нет, в конце концов".

В общем, я проводил ее до дому, а на обратном пути взялся анализировать свои ощущения. Девушка мне определенно понравилась. Я попытался понять, чем именно. За пять лет работы в отделе я этому научился. Специфика такова, что все время приходится иметь дело с людьми, которым до тебя нет дела. Но они, эти люди, являются носителями информации, и нужно искать подходы. Поэтому, после каждой встречи с новым человеком, я уже почти автоматически начинаю его классифицировать. Это просто необходимо, с точки зрения достоверности получаемой информации, а последняя непосредственно связана с общей оценкой личности.

Я поймал себя на том, что и в этом нестандартном случае поступаю аналогичным образом.

Подкупало то, что девушка вела себя абсолютно естественно. Немного кокетства, легкое стремление пустить пыль в глаза, вполне объяснимое и допустимое при первом знакомстве в ее возрасте. Иронична, но без злости. Умна. Знает себе цену. Если и переоценивает, то, быть может, лишь слегка. Все же возраст…

С точки зрения женской привлекательности вполне соответствует моим вкусам. Особенно веснушки и глаза. И еще вот эти мгновенные вспышки, делающие ее похожей на мать. Но мать ослепляет постоянно, и к этому быстро привыкаешь…

Я вообще не люблю людей однообразных. Их очень трудно на что-то раскачивать. Нет, вспышки – это лучше. Интересно, это в ней проявляется спонтанно, или она сознательно выбирает момент?..

Что еще? А, ну, разумеется, девушка из хорошей семьи. Это существенно. Традиции, и все такое…

Нет, просто отличная девчонка! Зря папа Сюняев на нее накатывается… А, кстати, что это они так дружно меня к ней подпихивали? Х-ха… Вот деятели! Особенно Зураб Шалвович. Да и Петр Янович хорош. Они что, женить меня решили? Или это коллективный розыгрыш? Надо будет как-нибудь с Валентиной сговориться, да и устроить этим старым пердунам ответную акцию. Явимся, мол, любовь до гроба, свадьба завтра, приглашаем всех! Интересно, как она к этому отнесется? Да наверняка поддержит!

Ладно, надо проработать и согласовать…

Глава 3

Я ожидал, что уже на следующий день Петр Янович со свойственным ему напором возьмет меня в оборот и отправит в архив на поиск чудесных явлений. Перспектива не особенно вдохновляла, но я поймал себя на том, что не прочь на какое-то время уйти от этой текучки и толкотни в межпланетном пространстве. Все же иногда полезно спокойно посидеть, осмыслить пройденный путь, подвести итоги и попытаться понять, в чем смысл твоей деятельности, и есть ли таковой вообще. Хорошо при этом что-нибудь уловить, извлечь и обобщить. Вообще, размышлять полезно. И я, грешен, делаю это с удовольствием, если обстановка позволяет. А позволяет она редко, и это чревато зарастанием извилин. Тогда начинаешь мыслить ногами.

Шеф этого не любит. "Не мельтеши, а лучше сядь и подумай. Вдруг ты и впрямь способен это делать, но как я об этом узнаю, если ты сам не имеешь об этом ни малейшего понятия. Обрати свой взор внутрь – возможно, то, что ты ищешь, уже имеется в твоей голове". Другой тезис гласит: "Господь нам дал мозги не для того, чтобы забивать голову глупыми мыслями". Тезисы, с виду, противоречат друг другу, но это только на первый взгляд.

Петр Янович – большой любитель мыслить парадоксами…

Мой прогноз не оправдался. Утром следующего дня с лунной орбитальной базы Космофлота, обслуживающей крупнотоннажные КК, поступило сообщение о том, что при выполнении причальных операций в акватории порта Луна Полярная столкнулись лайнер "Челленджер" и маневровый туер. Судя по первому сообщению, лайнер получил незначительные повреждения внешних конструкций – прочный корпус не пострадал, жертв среди экипажа нет. А вот что касается туера, он полностью выведен из строя, два человека из состава экипажа погибли, четверо госпитализированы, а один бесследно исчез.

"Ни фига себе!" – сказал Гиря, получив такое сообщение. Уже по одной этой фразе можно было судить, насколько он был ошарашен. Столкновения в космосе – в смысле физического соприкосновения – большая редкость. Как правило, они бывают при неудачных стыковках. Сначала я так и подумал, но выяснилось, что до стыковки дело не дошло.

Гиря срочно собрал совещание ведущих, и они вчетвером (Карпентер по-прежнему отсутствовал, а Штокман уже прибыл) что-то долго обсуждали. После совещания Петр Янович вызвал меня и дал указание немедленно, вместе с технической комиссией ГУК, спецрейсом вылететь на место происшествия, выяснить ситуацию и доложить, после чего начать предварительное дознание и ожидать дальнейших указаний. Особое внимание было предложено уделить факту таинственного исчезновения члена экипажа туера, если, конечно, он к тому времени не объявится в том или ином виде. Необычным было то, что Петр Янович наделил меня полномочиями действовать от его имени, и, если будут попытки оказать давление, немедленно докладывать.

Вообще говоря, любой дознаватель всегда действует, в том числе, и от имени всех своих начальников. Но в данном случае это было подчеркнуто особо. Предполагалось, видимо, что я, при необходимости, имею право выпучить глаза и воздвигнуть перст. С другой стороны, особого давления на свою персону я еще никогда не испытывал, и было бы очень полезно выяснить, какие при этом возникают ощущения. Поэтому вопросов я задавать не стал, и, собрав походный несессер, отбыл в региональный стратопорт.

Мои функции, как лица, уполномоченного вести предварительное расследование по факту происшествия, заключались в следующем.

Я обязан собрать как можно более полную информацию о причинах происшествия, как объективных, так и субъективных. При этом, я имею право участвовать в работе любых технических и экспертных комиссий, но не могу влиять на принятие решений.

Я обязан сформулировать перечень всех обнаруженных нарушений по комплексу нормативных актов, регламентирующих безопасность операций в космическом пространстве, безотносительно к тому, имеют ли они отношение к происшествию, или нет.

Я обязан составить список лиц, действия или бездействие которых прямо или косвенно повлияли на создание ситуации, повлекшей за собой расследуемый эпизод, с указанием того, кто, когда и какие именно решения принимал.

Я обязан первым официально допросить всех лиц, причастных к происшествию. До меня никто не имеет права официально допрашивать упомянутых лиц, а последние, если они относятся к летному составу или персоналу обеспечения баз Космофлота, до этого не имеют права давать официальные показания кому бы то ни было. Исключение составляют происшествия чисто уголовные. Хотя это достаточно скользкий момент, прецедентов конкуренции между нашим ведомством и департаментом прокурорского надзора вне пределов земной юрисдикции я не помню.

Далее, я обязан совместно с комиссаром по безопасности зоны, в которой имело место происшествие, и, если необходимо, во взаимодействии с другими заинтересованными лицами утвердить перечень мер, локализующих и устраняющих негативные последствия. Если я нахожусь в зоне досягаемости, то любое действие, даже самое неотложное, должно быть со мной согласовано. Если нет – то же самое должно быть исполнено в отношении комиссара по безопасности зоны.

Наконец, последнее и самое печальное. Я обязан лично засвидетельствовать смерть любого человека, если она явилась прямым следствием происшествия. В момент освидетельствования мне должны быть предъявлены документы, удостоверяющие личность погибшего, либо, при отсутствии таковых, все имеющиеся в наличие материалы и доказательства, на основании которых я принимаю решение о признании факта смерти данного конкретного лица. Если мне они покажутся неубедительными, я должен потребовать отправки останков на Землю для экспертизы с целью установления личности. Разумеется, фиксирование самого факта смерти – прерогатива медицины. Моя задача – установить, кто именно скончался. Иногда, увы, сделать это не удается…

Единственными лицами, которые могут освободить меня от этих обязанностей являются: а) мой непосредственный начальник, то есть Гиря Петр Янович; б) его непосредственный начальник (а таковой имеется – это начальник сектора безопасности ГУК); в) лицо, специально на это уполномоченное Исполкомом Ассамблеи (и никак не меньше!). Кроме этих троих, отстранить меня от исполнения обязанностей может Господь Бог, но обычно он очень редко вмешивается в ход дознания, хотя бывают случаи, когда приходится на него уповать и даже положиться…

Я столь сухо перечислил свои обязанности только для того, чтобы стало понятно, что процедура предварительного расследования четко формализована – в ней очень мало места для самодеятельности и полета мысли. Вместе с тем, предварительное расследование требует серьезной квалификации, и главная задача дознавателя на этой стадии: собрать факты по горячим следам. Они эти факты, очень хорошо растворяются в космической среде, и фильтруются бумажными фильтрами. Спустя какое-то время, часть фактов исчезает бесследно, оставляя только бледные отпечатки в виде канцелярских оттисков. И уже никакие усилия не помогут выстроить их в стройную логическую цепочку. Сложные мозговые пируэты начинаются позже, когда необходимо установить, что же все-таки произошло, а, главное, почему?

Таким образом, должностное лицо, ведущее предварительное расследование – очень важная персона. Все причастные к происшествию обязаны обо всем его информировать, хотя формально никто ему не подотчетен и не подчинен. Оно абсолютно независимо, и, теоретически, в административном плане, по совместительству исполняет роль кары небесной до тех пор, пока не явится официальный представитель дисциплинарной комиссии ГУК (по мелким фактам представителем впоследствии обычно назначают самого дознавателя, и тогда он бьет по шеям уже наотмашь, то есть, отстраняет от должностей и лишает аккредитации в зоне), либо не явится специально уполномоченный прокурор, если к тому были веские причины. Пока всего этого не произойдет, дознаватель совместно с комиссаром зоны творят произвол и беззаконие в отношении всех наличных разгильдяев и ротозеев. Комиссар, по требованию дознавателя, может временно отстранить от выполнения обязанностей почти любого начальника, препятствующего действием или бездействием выяснению истины. То есть, опять же, теоретически, могут быть устранены почти все препятствия на пути к ней. А вот что касается самой истины – тут вопрос сложнее.

Проблема в том, что ее очень трудно отделить от всего остального, поскольку непонятно, что есть истина? Помнится, еще Понтий Пилат спросил об этом Христа, и тот не нашел ничего лучшего, как заявить, что он лишь свидетельствует о ее существовании. А кто в этом сомневается? Я – нет. Но где именно оная базируется?

Скажем, Омар Хайям настаивал, что истина в вине. Я пробовал, но вкуса истины не ощутил ни разу. Возможно, ее тонкий аромат как-то теряется в благоухании всего букета. С другой стороны, никто не сказал, что истину следует обонять. Возможно, ее нужно просто осязать, или, скажем, втирать. Или, например, размазать тонким слоем, хорошо просушить, свернуть в трубочку, и через эту трубочку проникать в суть вещей умственным взором. Можно предложить и иные варианты, но я склоняюсь к описанному выше. Как утверждает Гиря, следуя по стопам восточных мудрецов, мало найти истину, нужно еще найти ей применение. Но на стадии предварительного дознания этого не требуется. На этой стадии требуется сама истина и, желательно, без примесей.

Понятно, что спецрейс к Луне Полярной был организован отнюдь не для того, чтобы доставить мой стартовый вес к месту происшествия, а для того, чтобы доставить туда стартовый вес технической комиссии ГУК. Судя по разговорам, авария вызвала серьезный резонанс в высших сферах. С одной стороны – два покойника, а с другой – "Челленджер", все же, не бумажный кораблик, а один из флагманов дальнорейсовой флотилии. Выход его из строя наверняка разрушил массу планов, и разборка предстояла серьезная. Вызывало удивление, почему для расследования Петр Янович избрал именно меня, а не одного из многоопытных ведущих дознавателей отдела. Надо было уточнить, но я поскромничал. Теперь же, участвуя в трассовых беседах, я пришел к выводу, что шеф сделал это намеренно, и намеренно же не поставил меня в известность о своих намерениях.

"Действуй серьезно, скрупулезно и напористо, – напутствовал он, давая инструкции. – На рожон не лезь, но и не скромничай. Будут проблемы – радируй немедленно. Обрати внимание на следующие обстоятельства: во первых, "Челленджер" готовился к чартерному рейду по планетам Внеземелья с весьма обширной программой полета. Планировалась высадка десантно-исследовательской группы на Япет и ряд транспортных операций в поясе Урана, и еще что-то там глубоко научное. Расположение планет по трассе весьма благоприятное – такого еще долго ждать придется. Теперь рейс должен быть отложен и перепланирован. Вопрос: случайность, или злой умысел?"

"Вы это серьезно?" – изумился я.

"Вполне допускаю, и имею к тому основания, – отрезал он. – Но пока умолчу – мне нужна непредвзятая картина. Вернешься – другое дело. У меня от коллег тайн нет".

После этого Гиря широко и простодушно поулыбался, а потом хихикнул:

"Когда-то Сюняев за такие штучки обещал набить морду Спиридонову. Не успел..".

Хороший у меня шеф. Демократичный, простой и абсолютно лишенный чувства дистанции с подчиненными. А если даже и всыплит, тут же посочувствует и даже похлопает по плечу. Но что я заметил, он всегда говорит ровно столько, сколько нужно ему. Его любимое слово: "дозировка". И "точность". Но "дозировка" – главнее. Этому я у него учусь непрерывно.

"Второе, – сказал Петр Янович, убедившись в том, что первое я проглотил. – У меня есть подозрения, что на борту "Челленджера" находится несанкционированный груз. Возможно его и нет, но… Возможно, его успели снять, но, возможно, остались следы. Возможно, кто-то что-то знает, или просто догадывается. Не мне тебя учить – не маленький уже. Важен не сам по себе груз, важен отправитель. Я понятно излагаю?"

"Не вполне, но, в принципе, достаточно"

"Ты дурочку-то не ломай! Не вполне… Вполне, и много более того! Не хватает только, чтобы у нас по космическим трассам за казенный счет возили контрабанду".

"Ага!" – подумал я, но виду не подал.

"Ду-ура! – сказал Гиря укоризненно. – Мы ведь не в бирюльки играем. Небось, про алкоголь мысли? Нет, это они насобачились прямо там гнать, из местных материалов. Мне привозили – пробовал. Хорошая штука! Лимонный ликер, а говорят, что из водорослей… Врут?"

"Конечно. Рабочая схема, видимо, такая: туда – лимоны, обратно – ликер из водорослей".

"Ну, не знаю… Это – ладно. Нас это не касается. Пусть начальники думают, что там гонит личный состав, и из чего… Твоя задача: честно расследовать эпизод. Политиками мы потом займемся. Всем хороша молодежь, вот только не понимает, что политику нельзя строить на ровном месте, – пожаловался он. – Нужны эпизоды в качестве подпорок – работа нудная, но у нас аристократов нет. Я и Сюняева запрягу, хоть он великий мыслитель и крупный философ. Ему подавай заговор в межпланетном масштабе, а шпигаты пусть работяги прочищают".

Между прочим, шпигаты – это трубы судовой канализации. Так, к слову…

"И последнее, чтобы взбодрить твое самолюбие. Вот этот исчезнувший – я хочу знать про него максимум. Их у меня уже целая коллекция, и очень занятная набирается компания. С такой компанией можно далеко улететь. Ты меня понял?"

Я ответил, что понял. Исчез человек, надо искать и найти. А что тут еще понимать?

"Ты меня понял очень плохо, – констатировал Гиря. – Но ничего. Потом лучше поймешь. Думаю, у нас еще есть время для понимания. Сюняев – тот сразу понял лучше, но ты не какой-то там Сюняев. Вот тебе и карты в руки. Привет Луне!"

То, что я понял шефа очень плохо, выяснилось уже в полете. Дело в том, что на борту люггера, среди прочих лиц, я обнаружил… Кого бы вы думали? Так вот, это был сэр Сюняев, старательно замаскированный под младшего помощника старшего повара в составе экипажа. Причем, он тщательно скрывался от посторонних взоров, и сделал вид, что не догадался о том, что я догадался, кто он такой.

Если это была конспирация, то уж очень глупая и неуклюжая. Я бы понял, если бы Валерия Алексеевича упаковали в грузовом отсеке и держали на хлебе и воде. Тогда, возможно, кто-нибудь и принял бы его за лунную собаку-ищейку. Но так-то зачем?! Ведь портрет Сюняева чуть ли не вклеивают в каждый судовой журнал для острастки.

Вся эта конспирация больше походила на демонстрацию. Чего? Демонстрация конспирации? А для чего?

Я еще раз прокрутил в голове разговор с шефом, и окончательно ничего не понял.

Технические подробности столкновения туера с лайнером в акватории лунного порта можно было бы и опустить, если бы не кое-какие интересные детали, уяснив которые я был слегка шокирован.

Общая картина была следующая. Космическое судно класса лайнер – это колоссальное сооружение, состоящее из нескольких герметичных корпусов, соединенных герметичными переходами и негерметичными перемычками, одни из которых выполняют роль связующих отсеков, другие – силовых элементов. Обычно, лайнер имеет несколько открытых палуб, на которых размещено различное оборудование: навигационное, системы противометеоритной защиты, исследовательские телескопы и прочее. В кормовой части лайнера располагаются два или больше двигательных отсека с полностью автономными реакторными установками. Двигательные отсеки изолированы от жилых отсеков и грузовых палуб.

Каждый лайнер имеет несколько открытых ангаров, где швартуются вспомогательные суда: космодесантные драккары и спасательные гулеты, а кроме того, не менее трех герметичных вакуум створа, где располагается часть спасательных гулетов и дежурные драккары. Замечу, что Устав Космофлота категорически запрещает использовать спасательные гулеты в ином качестве. В крейсерском полете и при маневрах в акваториях портов Устав запрещает использование всех вспомогательных судов. В штатных ситуациях их вообще нельзя трогать. Пульты управления должны быть опечатаны личной печатью капитана, и разрешение на использование может дать только он, либо первый помощник, если капитан не в состоянии управлять действиями экипажа.

Ясно, что такое огромное сооружение не может самостоятельно маневрировать в акваториях космических баз и портов. Для выполнения причальных маневров используются маневровые туеры. Существуют также разгонные туеры с мощными двигательными установками. В определенных ситуациях они могут использоваться как навесные двигательные установки для задания лайнеру необходимого крейсерского импульса.

В общем, космическая навигация – сложная инженерная дисциплина, и дознавателям редко приходится вдаваться в детали. При необходимости, всегда можно обратиться к специалистам и экспертам. Одной из главных заслуг Гири, по мнению Кикнадзе, является то, что по любому техническому вопросу наших дознавателей консультируют без всяких проволочек, и подписанные акты экспертиз поступают в их распоряжение в течение суток. В свое время на этой почве были крупные столкновения, нас даже пытались дурачить, но в решающем сражении Петр Янович на коне бледном въехал в помещение, где располагалась Коллегия ГУК, вынул свой булатный меч и так им ловко махал, что Коллегия сдалась, и со страху наделила его всеми необходимыми полномочиями. Позже уже через Исполком вопрос был вынесен на Ассамблею, и теперь любой эксперт несет уголовную ответственность за намеренное искажение действительности. Да и то сказать, как можно вести дознание, если причина происшествия техническая, а ты ни черта в этой технике не понимаешь?

Да, крутые были времена, но я их не застал…

Тем не менее, некоторые технические разделы мы должны знать, а именно те, которые трактуют системы обеспечения безопасности. Сюда относятся конструкции стыковочных узлов, вакуум створов, оборудование кессонов, индивидуальные спасательные средства и противопожарное оборудование. Кстати, пожары – второй по значимости источник опасности. Пожар в отсеках КК – страшная вещь. Бывали случаи, когда судно выгорало изнутри полностью, спасались единицы и чудом. Во время стажировки мне пришлось присутствовать при вскрытии выгоревшего отсека – до сих пор как вспомню, пот прошибает!

Первый же источник повышенной опасности в отсеках КК – люди. Их конструкцию, характеристики и методы работы с ними дознаватель должен знать в совершенстве.

Homo Spaсe – особая порода вида Homo Sapiens, выведенная в процессе освоения космического пространства. Она делится на виды и подвиды, как то: навигаторы (пилоты и штурманы), диспетчеры, двигателисты, радисты, космодесантники, специалисты по такелажным операциям, ремонтники, бытовой персонал, и так далее. Ну и, опять-таки космические начальники.

Что же произошло с "Челленджером". Лайнер должен был пришвартоваться к одному из причалов порта Луна Полярная для мелкого ремонта и погрузки. Прибыл он с базы Марс Экваториальный-4. Очень точно завершил торможение в зоне безопасности, синхронизировал скорость в нескольких сотнях миль от портовых сооружений, и лег в дреф на синхронной орбите, ожидая подхода портовых туеров. Туеры выслали, и один из них начал причальный маневр, но закончить ему не пришлось. Второй туер, шедший следом, неожиданно начал менять траекторию и, кувыркаясь, понесся к "Челленджеру". Второй помощник капитана, стоявший вахту, понял, что туер неуправляем, и возможно столкновение. Он объявил тревогу, связался с штурманской рубкой и дал команду вычислить траекторию аварийного туера. В оставшиеся восемь минут он обливался холодным потом, наблюдая приближающуюся "железяку" и понимая, что он бессилен что-либо предпринять. Чтобы запустить маршевые двигатели, требовалось не менее двух часов, а двигателями ориентации можно было максимум развернуть эту махину на несколько градусов. Но для этого следовало знать траекторию аварийного туера, а последний словно взбесился, меняя вектор скорости рывками в узком телесном конусе. Минуты за три до столкновения стало ясно, что его не избежать. Экипаж действовал штатно. Меры безопасности были приняты. Дежурная вахта надела скафандры и фиксировалась на постах, остальная часть команды согнала ничего не понимающих пассажиров в центральный корпус, прикрытый боковыми, и оставалась там. Была выполнена команда на аварийную герметизацию отсеков.

В принципе, "Челленджер" имел мощное противометеоритное вооружение, способное превратить в пыль большой метеорит. Помощник капитана мог отдать команду на применение, и, думаю, мало кто его бы осудил. На борту "Челленджера" находилось около двухсот человек экипажа и примерно пятьдесят членов экспедиции. Но он не принял такого решения, и я его понимаю, хотя, чисто профессионально, не одобряю. Как бы я сам поступил, находясь на его месте, не знаю. Наверное, так же. На борту аварийного туера тоже находились люди, и сколько их, он не знал. Да это и не важно. Палить в живых людей из лазерных пушек решится не каждый.

За две минуты до столкновения в главную рубку ворвался сам капитан. Еще не поздно было отдать приказ, но и он этого не сделал. Таким образом, активные средства обеспечения безопасности судна задействованы не были.

А за полторы минуты до столкновения произошло следующее. Из носовых аппарелей левого корпуса "Челленджера" выпрыгнули два драккара и, набирая скорость, по дуге рванули в направлении туера. За двадцать секунд до столкновения оба драккара совершили синхронный маневр и сбоку на полной скорости врезались в туер. Удар пришелся почти точно в центр масс, в силовые элементы крепления двигательного отсека. Туер развалился на две половины, причем носовая часть с экипажем изменила направление полета и прошла в нескольких сотнях метров от "Челленджера". Более тяжелая кормовая часть продолжила движение почти в прежнем направлении, но этого "почти" оказалось достаточно. Она лишь слегка задела верхний корпус, прошла над палубой, снесла несколько ферм и силовых перемычек, и должна была врезаться в Луну. Ее успели перехватить и перевести на круговую орбиту. Что касается пилотов драккаров, они даже успели катапультироваться, но было слишком поздно…

Таким образом, первоначальное сообщение не подтвердилось. Погибли два пилота десантной группы в составе экипажа "Челленджера", а экипаж злополучного туера отделался ушибами и сотрясениями. Носовой отсек туера даже не разгерметизировался. В результате столкновения нарушилась центровка лайнера. Его предстояло увести в док для ремонта, балансировки тяги и юстировки отражателей. В итоге, как и предсказывал шеф, рейс "Челленджера" был отменен.

Эта история внешне очень напоминала добрый старый космический боевик. За одним малым исключением: все происходило отнюдь не на экране, и погибли два человека.

Комиссар по безопасности Лунной зоны Приземелья встретил меня сухо. Это был уже немолодой, лысеющий, но еще крепкий мужчина, судя по произношению, скандинав. По всем признакам, бывший космический волк – таких много в нашем секторе. Меня он знал, хотя я его видел впервые. Вероятно, он полагал, что ради такого случая могли бы прислать дознавателя и поопытней. Случившееся, разумеется, не могло быть поставлено ему в вину, но, однако же, и чести не делало.

Предполагается, что комиссар – он на то и комиссар, чтобы в его зоне ничего не могло произойти без его ведома. Он должен всегда находиться именно там, где безопасность не гарантирована, и пресекать все безобразия немедленно. Ибо ясно, что если нет безобразий, то нет и происшествий, а если имеет место происшествие, то раньше на этом месте происходили безобразия. Кстати, идеологом такого подхода является все тот же Сюняев, а вот позиция Гири двусмысленна. Как-то в приватной беседе он выразил такую мысль: "всякая ситуация складывается из комического фактора с примесью головотяпства, так что мы не можем расслабляться ни на минуту". А потом добавил, что оговорился, и что имелся в виду, конечно, пресловутый космический фактор.

Я воспроизвел этот пассаж комиссару, и заявил, что отнюдь не собираюсь расслабляться и делать поспешные выводы, надеясь на взаимопонимание. Он рассмеялся, проявил интерес к тому, как поживает Петр Янович, и в порядке ли его указательный палец. Я заверил, что вполне, и даже более того. Тогда он тяжело вздохнул. "Знаешь, – сказал он, – все же происшествие из ряда вон. Испытываю комплекс вины. Если бы прибыл Кикнадзе, а еще лучше, Сюняев, и устроил выволочку, на душе стало бы легче. А от тебя, в данном случае, толку мало. Нет отпущения грехов".

Я, разумеется, обиделся, мы посмеялись и приступили к делу.

Осмотр места происшествия не дал никаких результатов, могущих пролить свет на причины аварии. Мы, при участии экспертов и капитана, старательно обследовали поврежденные конструкции на "Челленджере" и установили, что при касательном столкновении с кормовой частью злополучного туера повреждения и должны быть приблизительно такими, какими они оказались на самом деле. Более подробную информацию должна была дать баллистическая экспертиза. Посовещавшись, мы решили ограничить доступ лиц, не имеющих отношения к расследованию, в помещения поврежденного отсека и на верхнюю палубу, чем и ограничились в части драконовских мер. Капитан принял наше предписание без особого энтузиазма (его волновали ремонтные дела), но и без комментариев. Осмотр поврежденной кормовой части туера, выловленной и доставленной в док, показал, что удар был не слишком силен, и соответствовал изменению баллистических параметров траектории. Носовой отсек вообще оказался в превосходном состоянии. Мы санкционировали доступ туда экспертной группы, на предмет выявления неисправностей навигационного оборудования и агрегатов управления, после чего приступили к основной части предварительного расследования: допросу всех лиц, имевших прямое или косвенное отношение. Таковых оказалось примерно полсотни, и к концу процедуры я одурел совершенно.

Главное, что удалось установить: никто толком не мог сказать, в силу каких причин туер, вместо того, чтобы плавно причалить к "Челленджеру", решил идти на таран. Четыре члена экипажа туера находились в здравом уме и рассудке, были достаточно опытны в своем деле, и в один голос утверждали, что абсолютно никаких аномалий в показаниях приборов вплоть до момента потери управления не заметили. Капитан туера – довольно нахальный парень моего возраста – заявил, что лично выполнял обязанности первого пилота, занимая его кресло и держа руки на пульте управления. Туер вдруг, без всяких видимых причин, отказался слушаться, и перешел в режим самостоятельного полета, не реагируя на действия первого пилота. Второй пилот – как мне показалось, более опытный, – подтвердил показания своего капитана. Он заявил, что отродясь ни о чем подобном не слышал, потому что судно вообще не реагировало на действия экипажа. Самое загадочное, с его точки зрения, было то, что у туера в распоряжении был довольно приличный телесный угол для выбора произвольного направления полета, но, немного порыскав, он почему-то выбрал именно то, которое вело к столкновению. Пусть даже вся система управления вышла из строя, как ему удалось столь точно прицелиться? Я поинтересовался, засекли ли они приближение драккаров? Все четверо ответили, что да, и более того, они даже успели понять, что затевают пилоты драккаров, но надеялись, что те успеют катапультироваться. Второй пилот заявил, что операция по разделке туера является вершиной пилотажного искусства, и он склоняет голову перед памятью погибших ребят. Если бы драккары врезались в двигательный отсек – возможен был взрыв, и часть фрагментов туера непременно столкнулась бы с лайнером. О последствиях он может только догадываться. Я спросил, могли ли пилоты катапультироваться раньше, и означают ли их действия, что они сознательно жертвовали собой. Он ответил, что могли, но драккары бы тогда изменили траекторию, а рассчитать заранее, как именно, не было времени. Пилоты, катапультируясь, просто использовали все шансы в момент, когда результат атаки стал гарантированным. Вероятность того, что кому-то из них удалось бы спастись, ничтожна, но она была.

Больше от него ничего существенного добиться не удалось.

Что касается драккаров, то подвергнуть их осмотру не удалось по той простой причине, что они превратились в груду космического хлама, разлетевшегося с места события во все стороны. Останки пилотов, хотя и были обнаружены, но… По существу, это были обугленные фрагменты. Личности пилотов могли быть идентифицированы только после анализа генетического материала. Что это означает – понятно без слов.

В промежутках между допросами мы с комиссаром участвовали в заседаниях различных экспертных комиссий и групп, подписали целую гору бумаг, и присутствовали при следственном эксперименте, имитирующем аварию. Условия были сносные, потому что авария моделировалась на компьютере. Туер налетал на рейдер под различными прицельными углами, и выяснилось, что последствия для рейдера могли быть катастрофическими. Реальный исход был просто подарком судьбы, и всех, кроме меня и комиссара, это чрезвычайно вдохновило. С моей точки зрения, результатом этой титанической деятельности был абсолютный ноль.

Расшифровка показаний черных ящиков туера подтвердила показания экипажа, но ни на йоту не приблизила нас к пониманию столь странного поведения туера. То есть, до критического момента приборы регистрировали все параметры в пределах нормы, а в самый критический момент дружно зашкалили, и пребывали в таком состоянии до момента столкновения с драккарами.

К концу расследования комиссар даже похудел от отчаяния и сделался каким-то серым. Я ему искренне сочувствовал, но утешить было нечем. Эпизод удручал своей очевидностью в отношении следствий, и полной, я бы сказал, безысходной неопределенностью в отношении причин.

Я связался с Гирей и доложил ему основные итоги. Видеосвязь была отвратительная, так что никаких особых выражений на лице шефа я не отметил. Он сидел за своим рабочим столом и изредка бросал взгляд куда-то в сторону. Видимо, в кабинете был кто-то еще.

– М-мда.., – произнес Петр Янович, выслушав доклад и резюме, – результатов не густо. Еще соображения есть?

– Нет. Собственно, есть, но отвлеченного характера.

– А именно?

– Изложу по возвращении.

– Слыхал? – обратился Гиря к неведомому собеседнику. – "Отвлеченного". Это теперь так принято начальству докладывать. Нет, чтобы изложить суть, указать причину, следствия, виновников, и предложить конкретные меры, он там сидит и выдумывает соображения. Да не какие-то там, а отвлеченные. И делиться не хочет.

Он сделал скорбное лицо, но тут же изменил выражение на деловое, и, прищурив один глаз, добавил:

– А вот Сюняев говорит, что работать не умеем. И что я ему должен отвечать взамен?

– Откуда говорит? – поинтересовался я, вспомнив встречу на борту люггера. – Он ведь в отъезде?

– В каком таком отъезде? Кто его туда посылал?

– Ну, не знаю.., – сказал я. – Может быть я ошибаюсь, и вы его туда не посылали.

– А куда я его не посылал?

– Очевидно, туда, где его не было.

Гиря понял, что со мной ему не совладать, и изменил тактику:

– Ладно, разберемся… Что там за соображения?

– Да вот такое соображение. А точнее, ощущение. Слишком все театрально. Как в кино.

– А-а, хорошее соображение. У меня бы и самого оно появилось, если бы не два покойника. А вот такое кино нам не нужно… Ну, успехов тебе. Закругляйся там, подписывай бумажки и возвращайся. Дел по горло. Кстати, привет тебе от одной нашей общей знакомой.

– От кого именно?

– Ты мне голову не морочь! Сам со своими знакомыми разбирайся.

И Петр Янович отключился.

Мне показалось, что он свернул деловой разговор как-то уж очень поспешно. Словно бы опасался, что беседа выйдет за рамки, очерченные им для деловых бесед по каналу общего пользования. А причин для выхода на связь по закрытому каналу ни у него, ни у меня не было.

Потребовалось еще четверо суток для того, чтобы завершить все формальности, и я отбыл восвояси, сопровождаемый напутственным словом комиссара лунной зоны. Слово было такое.

"Однако же… Честно говоря, не ожидал, что ты так быстро освоишься. Профессионально работаешь – теперь, в случае чего, будем знать. Гире – привет. А Сюняеву – не надо, – он подмигнул. – А Гире передай, что мне вся эта история не нравится. Если бы не два тела, которые мы, кстати, не идентифицировали, я бы счел всю историю попыткой сбить с нас спесь. Не могу отделаться от ощущения, что в этом сценарии присутствует чья-то направляющая воля… То есть, что я несу!.. В общем, это не случайность. Слишком уж хорошо все концы упрятались в воду. Тебе не показалось?"

"Показалось", – сказал я.

"Это прецедент! Нас как бы предупредили: не дергайтесь. Вы можете отнюдь не все, поэтому и особенно усердствовать не надо – вот что мне мерещится"

"Послушайте, – сказал я, – откуда прошла информация, что на "Челленджере" кто-то бесследно исчез?"

"А что, была такая информация? – удивился он. – Да, припоминаю, ты что-то мне говорил… Но мы же сличали списки!.. Не знаю… Но постараюсь узнать".

"Очень бы хотелось!" – горячо поддержал я.

С тем и убыл.

Глава 4

Примерно с тем же я и прибыл в славный город Караганду, в котором базировался административный центр и часть наземных служб ГУК.

"Ах, Караганда, ах, Караганда,

Ты угольком даешь на гора года..".

Хорошее место. Весной здесь просто здорово. Летом – жара. А зимой – ой-ей-ей!.. Зато степной простор и синева небес. Что еще человеку надо?

Увы, многое. В системе Солнца есть достаточно мест, где гораздо хуже, нежели зимой в Караганде. И все они, оказывается, нужны человеку. Ему, например, нужен Марс, но это бы еще ладно. Это я понимаю. Но я не очень понимаю, зачем человеку понадобился Юпитер? Там, конечно, гигантские запасы водорода и метана, но спросите себя: мне нужен водород и метан? Я, лично, не знаю ни одного человека, нуждающегося в водороде, а между тем, человечество в целом прямо-таки дрожит от желания овладеть его запасами.

Мне вообще многое непонятно в этой жизни. Человечество могло бы, например, интеллигентно ограничить рождаемость, и превратить Землю в рай (а именно это, в свое время, замыслил Господь, и насчет рождаемости, кстати, он тоже предупреждал, а потом плюнул и сказал: черт с вами, плодитесь, как хотите). Можно было, рационально используя недра и ресурс солнечной энергии, спокойно наслаждаться бытием до скончания века. Но нет! Какая-то неуемная сила толкает человека в космос все дальше и дальше.

Вообразите себе, что только на станции Юпитер Экваториальный постоянно работают полторы тысячи человек – целая колония. Чуть меньше исследуют Сатурн и его кольца на двух постоянно действующих станциях, и целых сто пятьдесят человек постоянно (я подчеркиваю: постоянно!) околачиваются вокруг Урана. Нептун тоже посещают регулярно. Но если первые три группы я отношу к когорте тронутых, то последняя, с моей точки зрения, на сто процентов состоит из умалишенных. А какие ресурсы тратятся на то, чтобы удовлетворить воспаленное любопытство ученых мужей, желающих проникнуть в тайны строения спутников и планет Внеземелья! Последняя цитадель – Плутон. Туда они добрались, но окопаться не смогли. Жизни не хватает.

Нет, человечество определенно деградирует. Пик его развития пройден бесповоротно где-то на грани двадцать первого века.

Однажды, как сейчас помню, я поделился своими сомнениями с шефом. Петр Янович скорбно поджал губы и заявил, что мои оценки не точны. Пик нашей цивилизации пройден гораздо раньше, а именно, в тот момент, когда был изобретен административный способ организации общественного бытия. Это была роковая ошибка, и теперь человечество катится в пропасть административного восторга, ибо начальники имеют свойство плодиться в геометрической прогрессии. На дне пропасти все поголовно станут начальниками и прекратят всякую рациональную деятельность.

Я возразил, что без начальников тоже плохо – каждый творит, что захочет. Гиря тотчас со мной согласился, и сообщил, что он уже предлагал Коллегии ГУК ввести в штатное расписание должность начальника Солнца и директора Галактики. Но нашлись головотяпы, с порога отвергнувшие предложение, и главный аргумент был тот, что прежде нужно создать коммуникации, обеспечить кабинеты, сейфы и надлежащую связь с местами.

"Ну, ничего! Как только изобретут нуль-транспортировку, я тотчас войду с аналогичными предложениями, – заявил Гиря, фанатически блеснув взором, – а пока в моем распоряжении есть один подчиненный, который вместо того, чтобы исполнять указания, предается философствованию и глупой созерцательности. Я выражаю ему свое неудовольствие, и предупреждаю о неполном служебном соответствии!"

Итак, я прибыл в Караганду. Сначала я связался с Валентиной и поинтересовался, не от нее ли я получил привет через посредство Петра Яновича. Она фыркнула, и поинтересовалась в ответ, много ли у меня было кандидатур на приветы, и какой по счету была она в череде моих звонков? Я сказал, что она первая и последняя в череде моих ошибок. Тогда Валентина мне улыбнулась улыбкой своей матери, после чего мы немного потрепались, причем я исподволь пытался выяснить, как долго отсутствовал дома Валерий Алексеевич. Валентина это ущучила мгновенно, воспроизвела улыбку, а потом сказала, что две недели, и что это мне обойдется примерно в две с половиной серенады под балконом. Я сделался суров, как лунные пейзажи, и заявил, что серенад не пою, зато сочиняю мадригалы, но предпочитаю метод, рекомендованный классиками. Она потупила взор и сказала, что никаких таких методов не знает, но хочет узнать какой-нибудь. Тогда я ей порекомендовал открыть "Евгения Онегина" на соответствующей странице, а именно: там где написано: "…а после ей наедине давать уроки в тишине", и пошарить в окрестностях указанной строфы. "Ну ты и нахал! – воскликнула Валентина. – Я ведь в трактовках запутаюсь, а кто меня будет распутывать?" Я обещал содействие, мы еще немного потрепались и расстались друзьями.

После этого я связался с Гирей, и доложил о своем наличии. Он порекомендовал мне как следует отоспаться, поскольку из гуманистических соображений не способен устраивать выволочку невыспавшемуся коллеге. Я исполнил указание буквально, то есть проспал одиннадцать часов и утром явился в отдел как будто заново родившимся. Гиря встретил меня восклицанием:

– А, это ты! Ты-то нам и нужен.

Я скромно присел на стул в углу кабинета (кресел Гиря не держал из принципиальных соображений, которые почему-то называл эстетическими). В кабинете кроме шефа присутствовали "г-н" Кикнадзе и "сэр" Сюняев. Оба благосклонно кивнули и многозначительно переглянулись.

– Раз так, объявляю летучку, – сказал Петр Янович и занял свое место.

– Знаешь, Петя, когда ты садишься в свое крэсло, я всегда вздрагиваю, – кисло произнес Сюняев.

– Да? – Гиря растерянно поморгал и посмотрел на Кикнадзе. Он был сосредоточен на своих мыслях. – Что так?

– Не могу отделаться от ощущения, что за столом оказываешься не ты, а.., – Сюняев многозначительно посмотрел на Кикнадзе. – У тебя не возникает?

– Еще бы не возникало! Я даже задом начинаю ерзать, хоть он моложе меня.

– Кто моложе?! Я на год старше! – возмутился Гиря.

– А кто, собственно, мерещится? – поинтересовался я.

– А Спиридонов – вот кто, – Сюняев погрозил Гире пальцем. И выражения те же, и подходцы. Ты, кстати… У вас там со Спиридоновым ничего не было? Никакого мозгосмешения? Вы ведь вдвоем Калуцу обрабатывали?

– Вы это прекратите! – рявкнул Гиря, делая административное лицо и выпучивая глаза. – Строят намеки, а работать не хотят. Будет продолжаться – всех прижму! Я понятно излагаю?

– Вполне, и даже более того, – констатировал Сюняев и подмигнул мне.

– То-то же… Ну, ладно, повеселились, и хватит, – Гиря нахмурился, и перешел в обычную фазу. – Что там у нас? Ага… Как самочувствие? Отоспался?

Вопрос был адресован мне. Сюняев и Кикнадзе синхронно повернулись и с интересом рассмотрели мою физиономию на предмет, видимо, обнаружения признаков сонливости и переутомления.

Я подобрался и сделал энергичное лицо. Разминка закончилось.

– Значит так, Глеб, информацию я переварил, отчет с подробностями на твоей совести. Эпизод неприятный. И что-то в нем есть закулисное. Элементарная орбитальная операция заканчивается таким позором! Это уже не бардак, а бардак в степени эн. Вот эту самую степень нам и следует изучить… К чему бы прицепиться? У тебя, помнится, были соображения.

– Но вы их проигнорировали, – заметил я мстительно.

– Тогда они нам были не нужны. А теперь пригодятся. Излагай. И без всех этих эмоциональных всплесков. В деловом ключе.

– Первое. В сигнальной информации содержался пункт о бесследном исчезновении кого-то из членов экипажа "Челленджера". Информация не подтвердилась. Автор неизвестен.

– Ну, это… Хм.., – Гиря нахмурился, – Скорее всего, недоразумение. Хотя… А что скажет Сюняев?

– Что я могу сказать, – Сюняев горестно вздохнул. – Если бы я передавал информацию, то, конечно же, не допустил бы ничего подобного. Но ее передавал не я.

– А кто? Или это теперь уже невозможно выяснить?

– Кто передавал – выяснить можно. Но вот кто ее породил – это вряд ли. Хотя меня больше всего интересует, для чего?

– Началось! – Гиря в досаде стукнул ладонью по столу. – "Отчего, да почему, да по какому случаю, одного я люблю, а десяток мучаю..". Дураку понятно, что наши враги строят козни и планы. Но меня в данном случае интересуют, всего-навсего, факты. Кто стоял у истоков? А кто держал свечку, и кто принес спички – мне плевать!

– Хорошо, – согласился Сюняев. – Кто составлял донесение, я знаю. Но он составлял его на основе сведений, полученных от многих лиц. А в условиях бардака, воцарившегося в тот момент в акватории порта Луна Полярная, выяснить, кто дал ту или иную информацию, не представлялось возможным.

– То есть, можно констатировать, что в критических ситуациях Устав Космофлота прекращает свое действие. В нем ведь недвусмысленно сказано, что любое сообщение подписывается тем лицом, которое впоследствии несет всю полноту ответственности за ее достоверность. А? – Гиря выпучил глаза.

"Стало быть, сэр Сюняев был на Луне Полярной", – в свою очередь констатировал я.

– Чушь! – с отвращением произнес Сюняев. – Написать подобное мог только человек, рассматривающий реальность из окон своего кабинета. С этой позиции все просто.

Гиря хотел было возразить, но почему-то не сделал этого, а, наоборот, подмигнул мне. Дескать мол, видал, какой у меня храбрый заместитель! И сказал примирительно:

– Ладно. Что там еще?

– Еще? Еще вот что.., – начал я.

Но Гиря не дал мне договорить:

– Ты, Зураб, по-моему, спишь. Не слышу реплик.

– Почему сплю? Я не сплю. Слушаю вот Сюняева, тебя тоже слушаю. Думаю тоже.

– Ага. Это хорошо! Тут ты молодец. Так что, не спи.

– Да не сплю я, что ты привязался!

– Вижу, что засыпаешь, вот и привязался.

– Ну, хорошо, считай, что ты меня разбудил. Курить хочу!

– Черт с тобой, кури. Только не спи… Глеб, вперед! – Гиря подпер голову руками и уставился на меня.

Подобные препирательства в данном кабинете я слышал уже двести раз. Хотя примерно столько же раз видел Гирю абсолютно серьезным и совершенно официальным. Это не сильно зависело от состава, но если собирались вместе ведущие, то есть, Сюняев, Кикнадзе, Карпентер и Штокман, то вероятность эстрадного представления в разговорном жанре возрастала многократно. Заводилой всегда был сам Гиря, Сюняев же подхватывал инициативу и подливал масла в огонь. Оба испытывали райское блаженство. Сначала я решил, что это и есть цель. Но позже установил, что цель иная. Другой вопрос, что я не могу ее четко сформулировать. Но примерно так: Гиря, как главный дирижер, давал возможность музыкантам в оркестре настроить инструменты.

– Второе, – сказал я, и сделал паузу, во время которой Валерий Алексеевич отвлекся от созерцания физиономии Зураба Шалвовича. – И, пожалуй, главное. Вы, наверное, в курсе, что любое тело, в том числе и портовый туер, отличающийся от других КК прекрасной маневренностью, будучи предоставлен самому себе, начнет двигаться равномерно и прямолинейно.

– О, юноша! – воскликнул Зураб Шалвович, – свет очей моих и средоточие мудрости…

Закончить фразу ему не пришлось.

– Стоп! – рыкнул Гиря и стукнул ладонью по столу. – Я же сказал, закругляемся. Продолжай.

– Так вот, – продолжил я, – установлено, что в момент потери управления вектор скорости туера был направлен отнюдь не на "Челленджер". Угол прицеливания составлял примерно семь градусов. А сам лайнер был виден под углом ноль-три градуса.

Кикнадзе даже присвистнул:

– Но ведь туер таки попал в лайнер? Или я что-то не понимаю?

– Попал, попал, – заверил Сюняев. – Еще как попал…

– Куда же они делись, эти семь градусов?

– Это и есть самое интересное. Баллистическая экспертиза установила, что еще в течении девяти секунд после того, как приборы зашкалили, двигатели коррекции туера продолжали работать, и в результате семь градусов превратились в ноль.

– А, пардон, расстояние и скорость были достаточными, чтобы с семью градусами туер проскочил мимо? – осведомился Сюняев.

– При наличии семи градусов туер проскочил бы мимо примерно в двадцати милях от рейдера.

– Интересно, – пробормотал Гиря. – И что, все эти обстоятельства не отражены в бумажках?

– Отражены. Но, видите ли, Петр Янович, они не выпячиваются, и в этом все дело.

– Что значит, не выпячиваются, – вмешался Сюняев. – Почему их нужно выпячивать?

– Сделано максимум, чтобы начальство считало, что произошла нелепая случайность.

– А это была вовсе не случайность! – догадался Гиря. – Что же это было?

– Я, Петр Янович, специализировался по матстатистике и вероятности считать умею. Тут все просто. Делим один телесный угол на другой, и так далее… Возможно, это и была случайность, но только такая, вероятность которой ничтожна.

– А именно?

– Вас интересуют численные оценки?

– Не тяни кота за хвост!

– Грубая оценка: одна двухсотая. Это при условии, что…

– Условия потом. Так-так.., – Гиря обвел присутствующих отсутствующим взором. – Выходит, маленькая вероятность, да? Ма-аленькая такая…

– Дело не в самой вероятности, – осторожно заметил я. – Дело в том, что она утонула в прочих выводах технической комиссии. Не я один такой умный. Про вероятность, например, упоминал второй пилот туера. Но на это все посмотрели как бы сквозь пальцы. Похоже, сработал инстинкт. Всем выгодно, чтобы случившееся оказалось случайностью.

– А нам выгодно? – спросил Кикнадзе, и сам же ответил: – Конечно выгодно! Голова не болит.

– Всем выгодно, – подтвердил Гиря. – Всем вам выгодно – работать не хотите. А вот мне – невыгодно!

– Это потому, что ты хочешь работать, – нудным и сварливым голосом сказал Сюняев. – Если бы не хотел – тоже стало бы выгодно.

– Не в этом дело, – ласково ответил Гиря, и на его губах появилась знаменитая улыбка. Примерно так улыбается Джоконда. – Дело не в том, хочу или нет я работать. Конечно же, не хочу, но.., – и он сначала воздвиг указующий перст, выдержал паузу, а потом ткнул им в Сюняева. – Но если так и дальше пойдет, то работы у нас станет просто невпроворот. Тут надо крепко подумать. Может, стоит сейчас немножко поработать, чем потом вкалывать день и ночь?.. Ты – как?

Сюняев пожал плечами, а Гиря продолжал:

– Есть мнение, Валерий Алексеевич, что ты этот момент ушами прохлопал.

– А?

– Похоже на то, – согласился Сюняев. – Образования не хватает.

– Это хорошо! Стало быть, смена у нас растет. И когда она окончательно вырастет, мы будем на печи лежать, да калачи жевать. А пока придется поработать… Я тут недавно решил заняться всякими этими чудесами. Скучно жить! – пояснил Гиря. – А ты, Глеб, молодец. Мы тут, понимаешь, в психологию ударились, а он взял, углы перемножил, и на тебе – готово дело! И правильно. Начальство надо ублажать. Если начальник хочет увидеть чудо, надо помочь, а уж он в долгу не останется.

– Сказал бы мне, я бы фокус показал, – откликнулся Кикнадзе.

– Не-ет! – Гиря продолжал улыбаться. – Нет, Зурабчик, фокусов мне не надо. Фокусы я и сам умею показывать. Мне нужны чудеса натуральные, без дураков. Зачем? – он обвел присутствующих взглядом. – Я вам скажу, зачем. Я собираюсь их использовать как наживку.

– А кого ловить будем, Петр Янович? – поинтересовался я.

– Кого ловить?.. – Он непонимающе на меня уставился. – А! Ну, как обычно… Человеков, кого же еще… Смотри-ка ты, что получается… И, главное, не прикопаешься. Кто-то ведь нацелил этот туер. А кто? Да никто! Просто чудо, и все. Нет, это хорошо! – забормотал он.

Сюняев тоже что-то сообразил, и тоже стал улыбаться.

– Э-э, – произнес он с укоризной и снисхождением в голосе. – И не стыдно тебе? Ведь старый уже, внука имеешь, а все как дитя малое.

– Р-разговорчики! – прикрикнул на него Гиря. – Зависть гложет? Сам-то опростоволосился, а молодежь обходит. Боишься, что сдвинут с монумента?

– Откуда меня сдвинут? Ну-ка, ну-ка… Воспроизведи еще раз!

– Откуда надо, оттуда и сдвинут. Сам старый хрыч! Раньше была хватка, а теперь где она? Нету! Внука, и того не мог спланировать. Вон Зураб – шестеро уже!

– Пятеро, – буркнул Зураб Шалвович.

– Я сказал шестеро, значит шестеро. Ты просто не в курсе…

– Что ты мне голову морочишь!.. Где шестеро?

– Где надо, там и шестеро…

Невооруженным глазом было заметно, что шеф остался доволен моими наблюдениями. Сюняев тоже пребывал в хорошем настроении, и они занимались теперь подспудным осмыслением нового ракурса событий, попутно упражняясь в разговорном жанре. Через некоторое время они натешутся, после чего начнут делать выводы и изобретать планы мероприятий. Во мне теперь необходимость отпала, и я счел возможным как бы обидеться.

– Петр Янович, – сказал я, – имеется еще одно тонкое наблюдение.

– А? – Гиря встрепенулся. – Воспроизводи!

– Кто-то нас водит за нос.

– Да ну? – изумился он. – И кто же это такой смельчак?

– Вообразите, лечу я к Луне, и на борту обнаруживаю Валерия Алексеевича инкогнито. Хотелось бы понять, что он там делал?

– А, он-то… Он просто так, прогуляться летал. Отдохнуть, а заодно и тебя подстраховать.

– Обидно! Не доверяете?

– А как же. Доверяй, но проверяй!.. Нет, Глеб, кроме шуток. Все же, случай серьезный. Я ведь тебя нарочно послал. Надеялся, что ОНИ увидят, какой ты у нас молодой и начнут давить.

– Кто – они?

– Ну-у.., всякие, там, негодяи. И прочие. Давить не пытались?

– Нет. Я, во всяком случае, не заметил.

– Жаль. Я все же надеялся… А комиссар зоны тобой не манкировал?

– Нет. Мы с ним отлично поладили. Вам привет передавал. А Валерию Алексеевичу – нет.

– Йенсен? – Гиря пожал плечами. – Что это он так, Валера? Должно быть, не любит тебя.

– Еще бы ему меня любить! Мы с ним вместе целые сутки шарахались по разгерметезированному ангару… Дураков нет давить! Они похлеще штуку придумали, эти самые негодяи и мерзавцы. Вместо того, чтобы давить на тебя, Глеб, они меня перехватили и заставили заниматься какой-то ерундой. Колпак там у них прорвало, кратер десять метров, и прочее. Я брыкался, а куда денешься? Пришлось лететь, шеи мылить, а потом уже поздно было соваться.

– А почему не доложил? – сказал Гиря.

– А что докладывать? Я уже всем намылил.

– То есть, можно не беспокоиться?

– Можно. – Сюняев повернулся ко мне. – Понимаешь, Глеб, рассчет был на внезапность. Они могли, конечно давануть, но только сдуру, в самом начале. А когда ты уже в курс вошел – вряд ли. Понимаешь?

– Не очень.

– Эх ты, – Сюняев вздохнул. – Штатная единица… Вот смотри: у нас в штате около пятидесяти дознавателей, да пять стажеров. А стариков, которые умеют бровь супить – человек десять. Их знают, уважают и побаиваются. Они себя в обиду не дадут, и никому ничего не спустят. С молодыми сложнее. У разных космических боссов появляется соблазн начать воспитывать наших дознавателей в нужном ключе. Мол, в космосе всякие факторы, всего не предусмотришь и не учтешь… Люди, мол, и так из сил выбиваются, проявляя героизм, а тут вы со своей безопасностью. Петр Янович этого допустить не может ни в коем случае, и я с ним полностью солидарен. Проводится соответствующая политика воспитания как самих дознавателей, так и всех космических начальников… Примерно понятно?

– Тут, Глеб, есть и еще один момент, – вмешался Кикнадзе. – Петр Янович почему-то решил, что при расследовании данного эпизода последует реакция на его демарш более раннего периода. Он ее, собственно, провоцировал. Ведь одно дело, когда прибывает сам Сюняев, способный любую фронду подавить в зародыше, а другое дело – ты. С тобой какой-нибудь начальничек мог себе позволить некое, м-м.., некое высокомерие, такую, знаешь ли, брезгливую усмешку. Пренебрежение саном и прерогативами. А тут появляется Валера во всей красе, и наотмашь бьет по загривку. В общем, это довольно тонкая внутриведомственная политическая возня, связанная с тем, что кое у кого и кое-где появляется желание начать нас игнорировать. Между тем, в космическом пространстве наши дознаватели наделяются исключительными полномочиями в юридическом плане. Допустить их девальвацию мы не имеем права ни при каких обстоятельствах. А прецеденты были. Петр Янович имел ряд бесед, во время которых недвусмысленно предупредил этих кое-ктокеров, что любые попытки подменить юридический контроль административным кончатся разнообразными плачевными исходами. Ему было заявлено, что жизнь покажет. Кроме того, предпринимаются попытки игнорировать комиссаров по безопасности зон. Это, конечно, смежники, но тоже наши люди. Им не позавидуешь. Один комиссар на зону! На весь Марс – шесть человек. Их очень легко замотать мелочами, а в это время… И вот мы тут однажды собрались, и решили, что надо дать повод. Но ясно, что, скажем, с Сюняевым или, там, с Карпентером, этот номер не пройдет. Не рискнут связываться. А у тебя, вроде как, категория пожиже. И сам ты, с виду, психологически беззащитен. То есть, бровь не супишь, брюшка нет…

Зураб Шалвович выразительно пошевелил пальцами и усмехнулся.

– Я должен это воспринять как намек? – тотчас же возбудился Сюняев.

– Какой там намек! Я же видел, как ты поглощал мясо на встрече Вовки.

– И как же я его поглощал?

– Неумеренно.

– Да? А кто в это время флиртовал с моей супругой? И с супругой уважаемого начальника? Ты думаешь, что я ничего не заметил? И чем я должен был это компенсировать? А кто не знает даже, сколько у него внуков?

– Валера, Валера-а.., – укоризненно произнес Гиря. – Факт брюшка имеет место.

– А флирт имел место?

– Имел. Будем бороться и с тем, и с другим. Но давай, все же продолжим. Надо смену готовить, а мы веселимся… Все, кончай!.. Глеб, теперь я уже серьезно. То, что изложил Зураб, – само собой. Реноме надо поддерживать, психологическую инициативу – наращивать. Но у меня были и другие резоны послать именно тебя. Мы этого однажды касались, а теперь продолжим. Так вот, ты работаешь с нами уже шестой год, и теперь очевидно, что ты наш человек. Не в том смысле, что наш, а в другом. Это твоя стезя, ты не ошибся в выборе, а мы, смею надеяться, не ошиблись в тебе. В чисто профессиональном плане ты уже готовый дознаватель, и в опеке не нуждаешься. Но кое-чего тебе не хватает.., – Гиря помолчал. – В свое время все мы работали со Спиридоновым. Он был очень интересный человек, нестандартный. Именно он сделал наш отдел тем, чем он является и теперь. Именно он назначил меня начальником этого отдела еще задолго до того, как сам перестал им быть. У руководства ГУК даже мысли не возникло, что на этом стуле может сидеть кто-то другой. Как? Это другой вопрос. Предположим, что я в отношении тебя поступлю также. Как – это другой вопрос. Ты сейчас готов занять мое место?

Гиря говорил монотонно и в такт постукивал по столу кончиками пальцев. Я понял, что в отношении меня он перешел какую-то черту, и отныне… Что?

– Нет, – сказал я твердо.

– Совершенно справедливо. И вот тебе вопрос: почему? Это очень интересный вопрос, и я хотел бы услышать ответ профессионала. Здесь много аспектов, но есть главный. – Гиря подался вперед. – Укажи его.

– Не тот вес, – сказал я.

Петр Янович расслабился и откинулся в кресле.

– Нет, – сказал он. – Это – следствие.

Меня смутил тон и напор. А, в самом деле, почему я не готов? Посади меня сейчас на место Гири, что я буду делать?

– Не знаю, – честно признался я. – Не могу вообразить, как я буду взаимодействовать со всей этой массой… Огромное количество людей, занятых не пустяками… Нет, не знаю.

– Не знаешь, – констатировал Гиря. – И не можешь знать. Ты вообще сейчас подозреваешь подвох. А, допустим, я обращаю все в шутку. Но ведь ты не готов, и это ощущение в тебе останется. Так?

– Да, – согласился я.

– А это плохо. Каждый профессионал должен смотреть вверх, пока не улетит вниз. Тогда слушай. Спроси Сюняева и Кикнадзе, почему они не сидят на моем месте? Любой из них может, я знаю. Но любой скажет, что на этом месте должен сидеть я. Почему?

Я глянул на Валерия Алексеевича – он сидел с деревянным лицом. Зураб Шалвович отвернулся. Впервые на моих глазах Гиря унижал их, и они молчали. Я растерялся. Зачем он это делает? Оставалась надежда, что это очередная постановка. Я – зритель. Меня воспитывают.

И тут Сюняев ожил.

– Ты конечно же решил, что это психологический мастер класс, – произнес он и презрительно усмехнулся. – Увы, юноша, увы… Однажды я решил, что способен лучше делать дело, которое делается в этом крэсле…

Гиря предостерегающе поднял руку.

– Это, Валера, наши личные дела, его они не касаются.

– Но, милый друг, мы опустились на такую глубину, что теперь надо выпускать все пузыри. Иначе молодой человек решит, что… Что, в тайниках своей души я… Нет уж, извини! Так вот, Глеб, однажды я его возненавидел. Он мне мешал. Я был умнее его, тоньше и… Мне казалось это несправедливым. Почему я должен быть на вторых ролях?! Так вот, этот мерзавец произвел надо мной такую штуку, что я его возлюбил всей душой. И Кикнадзе его возлюбил, и даже Штокман, хотя у Штокмана голова варит в три раза лучше. И теперь – парадокс! – я ему не завидую, и готов даже за него умереть при случае. А что такой случай он мне предоставит, я не сомневаюсь.

– А ты, Зурабчик, что скажешь? Может тоже охота излить душу на мою подкорку? – произнес Гиря елейным голосом.

Зураб Шалвович только вздохнул и махнул рукой.

– Тогда продолжим. В тебе, Глеб, отсутствует стержень. Пока. Сейчас я его вставлю, а потом, постепенно, мы будем навешивать на него разные штуки. Пока ты не сделаешься на манер новогодней елки. И в таком разукрашенном виде будешь существовать уже до самой смерти. Назад хода не будет, разве что ты – уж совсем бессовестный человек. Но я тебя изучил – ты не такой. Итак, первый элемент, так сказать, ствол. Ты должен быть абсолютно уверен, что вот этот стул, на котором я сижу, нужен. Отнюдь не о всяком стуле можно это сказать с уверенностью, но вот об этом, где покоится мой зад, – да. Почему это так, словами объяснить нельзя. Это надо понять и прочувствовать. Со временем мы это сделаем. Теперь обо мне. Секрет моего личного превосходства над этими господами заключается отнюдь не в том, что я умнее, красивее и приятней в выражениях. По всем этим параметрам они меня бьют, как ребенка, особенно Валерий Алексеевич, и особенно в части ума. Здесь у меня слабина. Ведь так, Валерий Алексеевич?

– Не прибедняйся. А, впрочем, разумеется, – Сюняев желчно улыбнулся.

– Вот. Мое преимущество над ними в том, что я терпелив. Я БЕСКОНЕЧНО терпелив. Однажды – был повод – Сюняев обозвал меня сволочью, сказал, что убьет, и подал прошение об отставке. И что ты думаешь, я сделал? Я три месяца каждый день ходил к нему с бутылкой водки, и он меня гнал взашей. Даже его супруга меня пожалела, а отсюда, совсем недалеко до более сложных отношений. Валера оставался неумолим. Но через три месяца мы эту бутылку таки выпили, еще через два он взял свои слова назад, а еще через полгода он у меня тут сидел, распустив сопли, плакался в жилетку и утверждал без всяких на то оснований, что это он сволочь, а я – святой. И всего этого я добился только одним – тер-пе-ни-ем. Но ты, Глеб, не думай, что я такой терпеливый от рождения. Отнюдь. Просто я понял однажды, что если не готов терпеть, мне в этом крэсле делать нечего. Вон видишь сейф? Это хороший сейф. В нем, например, лежат вопросы, которые еще Спиридонов поставил. Но они лежат, потому что не пришло время их ставить на ребро. И если жизнь кончится, а оно так и не придет, мне необходимо иметь в запасе человечка, который в нужное время их поставит, а до тех пор будет терпеть. Сюняев их давно бы уже поставил, они бы упали, и его прихлопнули. Кикнадзе – тот вообще бы их выбросил из сейфа, и о них спотыкались бы на каждом углу. А я – терплю. Политика, Глеб, не любит нетерпеливых. Ее приходится формировать долго и нудно. И на успех надеяться не приходится. Успех в ней всегда достается преемникам.

Гиря опять помолчал. Потом тряхнул головой и продолжил:

– Но терпеть, Глеб, нужно не все подряд. Что именно нельзя терпеть, я скажу позже. Они, – Гиря ткнул пальцем в Сюняева, – знают много больше твоего, но отнюдь не все. У меня же редкий дар – игра природы. Я чувствую, когда надо терпеть, и если черта в бесконечности, буду терпеть до бесконечности. Но если черта подо мной, не буду терпеть ни секунды!.. Для тебя это – слова. Пока. Но пока от тебя требуется только одно: запомнить их, и зарубить себе на носу. Переходим к следующему пункту. Я воспроизведу его без комментариев, и гласит он следующее. Запомни: лучшее оружие против дураков – терпение. Запомни: против умных вообще нет иного оружия, кроме терпения.

Последние две фразы интонационно отличались от предыдущих на существенную величину. Как будто мы тут калякали о разных текущих делишках, и вдруг перешли к еще более разным. При этом Гиря осклабился и уставился на Сюняева.

– Вот подлец! – бросил Сюняев восхищенно, и стукнул кулаком по колену. Ты, Глеб, теперь точно наш человек. С посторонними он так не разговаривает.

– А что? – Петр Янович разулыбался. – Вполне?

– Весьма удовлетворительно, – подтвердил Зураб Шалвович. – Но ты, Глеб, не думай, что все сказанное выше не соответствует действительности. Оно соответствует, можешь быть вполне уверен. Просто мы знаем друг друга уже лет тридцать, и у нас сложились интересные взаимоотношения. Стареем. Нужно время от времени взбадривать друг друга эмоционально. Вот Петя этим попутно и занимается. А теперь и мне захотелось. У меня с ним, знаешь ли, тоже был случай…

– Зураб! – Гиря нахмурился. – Перебор. Он уже и так проникся. Потом как-нибудь расскажешь, в следующий раз.

– Надо, Петя, надо. У тебя вон даже лысина вспотела…

– Нет у меня никакой лысины!

– Я фигурально. Лысина вспотела, а коллега еще не уверен в искренности чувств.

– Ну, черт с тобой! – Гиря поискал место, куда плюнуть, и еще что-то прошипел невнятное.

– Итак, – продолжил Зураб Шалвович, – однажды я пришел к выводу, что Петр Янович ведет какую-то грязную закулисную игру. И накатал на него донос. Да не куда-нибудь, а в секретариат Исполкома Ассамблеи. А потом выяснилось, что именно этого он и добивался, а донос являлся главной деталью плана приведения в чувство Коллегии ГУК, закусившей удила. Все прошло, как по нотам, и я, как истинный кавказец, должен был застрелиться. Или застрелить его, что практически одно и то же. Пистолет у меня был, и лежал в личном сейфе. Так вот, Гиря два месяца сидел возле него и объяснял мне, что я совершенно героическая личность, обремененная выдающимися качествами, и человечеству без меня просто гроб! И таки объяснил, да так, что я верю в это аж до сих пор.

– Неужели два месяца? – усомнился я.

– Ну! Ухожу – сидит. Прихожу – сидит. Работать не давал – все время нахваливал.

– Может закончим выворачивание душ наизнанку, – сухо предложил Сюняев. – Что там в следующем пункте? Промывание мозгов?

– Оно самое, – Гиря нахмурился. – Пункт третий, Глеб. Это важный пункт. Слушай старательно. Наше учреждение, я имею в виду сектор, а не весь ГУК, есть орган сугубо административный и сугубо официальный. И не напрасно. Более того, я, например, в некоторых случаях, могу не подчиниться решению Коллегии, а начальники из всех прочих секторов этого права не имеют. Почему? Потому что под моим началом работают представители. Чего? Неизвестно чего! А я тебе скажу, чего. Человечества, как такового, и никак не меньше. Лично я на том стою, и стоять буду. Но сами-то мы – обычные люди с всякими слабостями и страстишками. А, Валерий Алексеевич, со страстишками?

– А как же, Петр Янович, обязательно со страстишками! – в тон ему ответил Сюняев.

– Наш статус, Глеб, особый потому, что именно мы, в силу специфики выполняемой работы, переводим всевозможные человеческие слабости, страстишки, мелкие грешки и глупости из сферы человеческих отношений в сферу отношений сугубо административно-правовых. Да, здесь, на Земле, тоже есть юридические органы, которые занимаются тем же самым. Но! – Гиря поднял указательный палец. – Здесь, на Земле, мораль устоялась, равно как и нравственность. Потому что действует века в более или менее одинаковых условиях, и непрерывно совершенствуется. В космосе морали нет. Слишком резко отличаются условия. Возникают ситуации, когда неизбежно приходится делать противоестественный выбор. Например, бросить раненого и спасать десять беременных…

– А-а, вон ты о чем? – многозначительно протянул Сюняев, – а я думал…

– Индюк думал… Не слушай его, Глеб, он хочет опять все превратить в кашу, и поместить в твою голову…

– С чего ты взял? – возмутился Валерий Алексеевич.

– Сиди тихо, и не встревай! Потом тебе дадим слово специально… Я, Глеб, могу рассказать о таких случаях, что у тебя волосы на голове встанут дыбом. Вон, Сюняев не даст соврать: два мужика съели третьего, потому что кислорода было в обрез, и воды ни грамма, а предстояло добраться до места и починить трубопровод, по которому вода закачивалась в кислородно-генераторный контур марсианской станции, от которого питалась целая деревня. Воды было море, но, понимашь, она не текла – вентиль где-то на трассе заморозило… И знаешь, какие вопросы мы решали? А вот какие. Первый вопрос: какой осел придумал этот вентиль? И другой: этого мужика съели с его согласия, или без? При том, что свидетелей не было – один из оставшихся после ремонта покончил жизнь самоубийством. А второй не мог, потому что должен был вернуться по трассе и убедиться, течет ли эта проклятая вода! Так вот, Сюняев установил достоверно, что они бросали жребий, и договорились, что оставшиеся умрут после ремонта. Чтобы не обидно было, понимаешь? Парни молодые… Романтики хреновы, идиоты!

У меня даже ладони вспотели от этого рассказа.

– Почему же идиоты? – немедленно вмешался Сюняев.

– А ты не знаешь? – холодно поинтересовался Гиря. – Потому что один труп меньше трех – вот поэтому. И пока я сижу в этом крэсле, один будет лучше трех, два – лучше четырех, а ноль будет лучше всех. А вот слезу – там посмотрим… Но все эти страсти, Глеб, я рассказываю тебе не для того, чтобы поразить твое воображение. Ты должен понять, что мы, действуя в космосе и других местах, должны формировать мораль в той ее части, которая еще не изобретена человечеством. В наших руках клеймо, которое мы ставим на человека. И он с этим клеймом будет ходить всю оставшуюся жизнь. Не спеши его ставить. Терпи, пока есть возможность. И потом терпи еще столько, сколько потребуется.

– Ты закончил? – осведомился Сюняев.

– Нет еще. Пункт четвертый.

– А сколько всего?

– Последний.

– Тогда я выйду ненадолго. Но больше на меня не ссылайся. У меня от твоих ссылок муторно на душе.

– Постараюсь.

Сюняев встал и удалился, а Кикнадзе с интересом посматривал на Гирю. Вероятно, он пытался угадать, в чем будет заключаться суть четвертого пункта. Я, впрочем, тоже.

– Надоел он мне, – пожаловался Гиря. – Сидит тут, рожи корчит… Девственник! Он мне на нервы действует!

– Куда действует? – Зураб Шалвович прищурился.

– Тоже хочешь выйти?!

– Да я-то выйду, но ты-то останешься наедине со своим четвертым пунктом.

– Тьфу!.. Глеб, слушай сюда. Пункт такой. Мы работаем в административной структуре, но обязаны оставаться людьми. Ибо только так мы можем защитить человека от суммы всех остальных человеков. Обращаю твое внимание на то, что у каждой административной единицы, будь то экипаж, или просто контора, есть свои интересы. И интересы эти отнюдь не составляются из интересов составляющих личностей, то есть, опять-таки, человеков. И более того, зачастую им противоречат. Открыл этот парадокс Спиридонов, я же придал ему совершенную форму. А именно: как правило, интересы личности и интересы любой формальной общности личностей находятся во взаимном противоречии.

– Прямо-таки во взаимном? – переспросил вернувшийся Сюняев.

– Именно. – Гиря выпучил глаза. – Ты за язык не хватай – он у меня скользкий… То, что я говорю, Глеб, очень важно. Принципиально. Отдельный человек или группа редко осознают свои интересы. Ведомство всегда знает свой интерес, и всегда его отстаивает до конца. Игнорировать его нельзя, но Боже тебя упаси идти на поводу! Главная задача, которую мы должны решать – создать такие условия, при которых ведомство, охраняя свои интересы, вынуждено защищать интересы людей. Ради этого можно совершить любую подлость в отношении любого ведомства, но не в отношении человека. Зашита интересов любой личности всегда имеет приоритет перед защитой интересов коллектива личностей. Этот закон незыблем. Тот, кому удавалось внушить обществу, что это не так, превращал, в конечном итоге, упомянутое общество в стадо скотов. Тогда люди начинали давить себе подобных, оправдывая это некими всеобщими интересами. Если ты можешь защитить интересы личности, не ущемляя интересов других личностей, делай это неуклонно и безоглядно!.. Вопросы есть?

– Есть, – сказал я.

– Плохо. Должно быть все ясно.

– Ясно почти все. Но я хотел бы узнать, что стало с третьим?

– С каким еще третьим?

– Второй покончил самоубийством. А третий?

Сюняев как-то странно мотнул головой, а Гиря… Он сгорбился и уставился в одну точку.

– Зря я, наверное, расказал про это, – пробормотал он. – Ты… не понял.

– Он еще не может, – сказал Кикнадзе тихо. Потом встал, подошел ко мне и заглянул в глаза. – Третий… Он сошел с ума. Не смог… Мальчик мой, ты пока не знаешь, что это такое… Валерий Алексеевич приложил все усилия, чтобы доказать ему его право считаться человеком. Не дай Бог тебе когда-нибудь доказывать что-либо подобное. Но избави тебя Бог когда-либо доказывать противоположное. Ибо это недоказуемо…

– Кстати, – мрачно сообщил Сюняев, – этот человек жив до сих пор, если тебе интересно. У него очень странное психическое расстройство. Он регулярно просит, чтобы его кровь перелили кому-то другому. Утверждает, что это надо делать обязательно, иначе кровь начинает проступать через ладони и он ею мажет все вокруг…

Мне стало не по себе. Я понял, что сунулся в такую сферу, где с моим опытом делать нечего. Надо было просто слушать и мотать на ус. Теперь я знаю, что бывает и так. Но я даже примерно не представляю, что пережили те трое, и что пережил Сюняев, разбираясь с ними… Глупо!

Мне повезло. В этот момент дверь с треском распахнулась, и на пороге появился Эндрю Джонович Карпентер. Эндрю Джонович всегда появлялся неожиданно, с треском, и немедленно занимал своей особой все помещение. Он вел свое происхождение от американских негров, но намешано в нем было столько кровей, что дотошный Сюняев, как мне рассказывали, однажды сбился со счета. Карпентер утверждал, что в его жилах, среди прочих, течет кровь Александра Македонского. А на вопрос, как оная туда попала, отвечал без тени смущения, что кровь эту ему перелили, и он сам видел бирку на бутылке, где черным по белому значилось: "кровь Александра Македонского, стерильно". Отчество Джонович ему присвоил все тот же Сюняев, и оно прилипло, появляясь время от времени в официальных документах. Эндрю Джонович специализировался на эпизодах с криминальной подоплекой, и все время собачился с прокурорскими работниками. "Возиться с бумажками" не любил – почти все отчеты за него писал Штокман, за что оба бывали порицаемы Гирей. Росту в нем было метра два, а из деталей чисто внешних можно отметить улыбку, занимавшую половину лица и открывавшую для обозрения почти все зубы. Надо отметить, что это был человек редкой доброты и большой души, каковая и должна содержаться в телах подобного размера.

"Вот, Глеб, смотри, – говорил он, показывая свои ладони. – Я негр, а ладони белые. Почему? Не знаешь? А я тебе скажу. В этом проявилась мудрость Господа. Если бы и ладони у меня были черные, то как бы я выяснил чистоту своих помыслов?"

"Каким же образом по ладоням можно определить их чистоту?" – вопрошал я простодушно.

"Очень просто. У кого помыслы нечисты, у того и руки грязные. Это еще Понтий Пилат доказал", – ответствовал Эндрю Джонович, и ослепительно улыбался, хлопая меня по плечу.

Когда Карпентер ворвался в кабинет, Гиря вскочил и уставился на него.

– Что? Что случилось?! – воскликнул побледневший Сюняев, тоже вскакивая.

– Заговор! – сказал Эндрю Джонович хрипло. – Меня информировали, что здесь зреет заговор. И я явился его пресечь. И я его пресекаю!

– Тьфу на тебя! – буркнул Гиря и уселся на место.

Теперь из-за спины Карпентера выступил Штокман. А точнее, сначала появилась его лысина, потом очки, а уже в самом конце можно было обнаружить его тощую фигуру.

– Нам доложили, что вы тут совещаетесь, – заявил он желчно. – Мы не могли упустить такой случай, и мы его не упустили. И что же в результате? Мы обнаруживаем здесь нашего молодого перспективного коллегу с кислой физиономией, из чего делаем вывод, что его пытали с целью выудить информацию, и не поставив нас в известность. Констатируем закулисные игры! Выражаем протест и берем подзащитного под защиту. Я правильно изложил суть, Эндрю?

– O, yes! – сказал Карпентер, усаживаясь на стул и вытягивая ноги. – Жара! В штате Луизиана свежее.

– На Южном полюсе совсем прохладно, – буркнул Сюняев, – но зачем же двери ломать?.. Что стоишь? Садись, – предложил он Штокману.

Штокман тоже уселся и принялся сканировать взором физиономии присутствующих.

– Чем вы тут фактически занимаетесь? – осведомился он наконец.

– Да так, печки-лавочки, – сказал Гиря. – Летучка вот. Заговор планируем.

– А почему смурные? Опять разговоры разговаривали?

– Было дело, – признался тот. – Сначала вот Глеб про лунные дела рассказывал, потом обсуждали, обсуждали, а я и думаю, дай, думаю, внесу воспитательный момент. Начал, а тут вон Сюняев влез, и, как обычно, все испортил. А Кикнадзе – подстрекал!

– Ябедничаешь?

Гиря беспомощно развел руками:

– Вот, Глеб, и работай в таких условиях… Видишь, какая обстановка? Что толку, что я начальник? Абсолютно!.. Уйду на пенсию. А начальником – тебя. Будешь их разгонять.

– Правильно, – поддержал Карпентер. – Надо омолаживать руководство… Так вы уже все вопросы обсудили? А то у нас еще есть.

– Все.., – махнул рукой Гиря. – Разве их все обсудишь! Просто решили закругляться на сегодня. Ибо уже обед – время святое.

Гиря было поднялся, давая понять, что летучка закончилась, но Штокман предупреждающе поднял руку.

– Момент, – сказал он. – Есть небольшое сообщение. А точнее – два.

Гиря плюхнулся на стул и сделал мученическое лицо:

– Ну, что там еще?

– Первое. Опять исчез Сомов.

– Ну и что? Он постоянно куда-то девается.

– Да, но на этот раз Эндрю его засечь не смог.

– Андрей? – Гиря уставился на Карпентера.

– O, yes, – сказал тот. – Не смог. Исчез бесследно. Такое впечатление, что на Земле его нет. Но пока это впечатление.

– Но это еще не все, – сказал Карпентер. – Сегодня мне сообщили, что позавчера умер Калуца.

Сюняева подбросило вверх, а его стул с грохотом полетел в сторону.

– Кто умер?.. Калуца?.. Как это он умер?! А почему мы не…

В этот момент Гиря трахнул кулаком по столу и медленно поднялся. Его лицо утратило всякое выражение.

Глава 5

– Все свободны, – произнес Гиря. – Даю два часа на обдумывание ситуации. Желудки не перегружать. После обеда назначаю коллегию в расширенном составе. Присутствуют все наличествующие ведущие дознаватели и коллега Кукса с правом совещательного голоса. У меня – все. Вопросы?

Сюняев хотел что-то спросить, но махнул рукой.

– Я – в "Харчевню", – сказал он. – Кто со мной?

Поднялись и остальные.

– Ты, Сюняев, банду не собирай, – буркнул Гиря. – Обсудим, потом будешь собирать. Я дал время на обдумывание, а не для того, чтобы воду мутить. А ты, Глеб, пойдешь обедать со мной. Я тебя введу в курс дела.

Эндрю Джонович подошел ко мне, похлопал по плечу и подмигнул.

– Растешь! – сказал он многозначительно. – Будешь работать под личным руководством. Вырастешь в ба-альшого начальника – это как пить дать. Меня потом не забудь – я ведь тебя холил и пестовал. А Сюняева зажми – он плохой. Старого, больного, глупого негра обижает, проходу не дает.

Я пообещал, что все исполню, как велено.

На том мы и расстались. "Банда" во главе с Сюняевым убыла в "Харчевню" – это питательный пункт в главном корпусе ГУК – у Валерия Алексеевича там имелись связи и подходы. Мы же с Гирей, отправились, как выяснилось, к нему домой. Петр Янович вел машину сам – мне не доверил. Дома у него никого не оказалось, пришлось самим добывать ингридиенты из продуктового контейнера.

– А, кстати, Глеб, ты знаешь, откуда взялась идея универсального продконтейнера? – спросил Гиря.

– Нет, – признался я.

– Это очень забавно, но у него два предка: мусорный контейнер, сиречь помойное ведро, и домашний холодильник. Какая-то умная голова подумала, что если можно унифицировать процесс сбора мусора, то отчего бы ни унифицировать обратный процесс. Просто ведь! Стандартный набор полуфабрикатов, ходит транспорт по кругу и пополняет изъятое. Вот бы нам так устроиться!

– В каком смысле?

– Ну, не знаю… Как-нибудь. Ставишь контейнер, все своих негодяев туда спихивают, а мы его забираем и разбираемся с каждым персонально. Как?

– Идея довольно примитивная. Так можно все на свете унифицировать.

– Тоже верно, – пробормотал Гиря и надел фартук. – Ты что-нибудь умеешь делать? Лук, например, резать?

– Могу.

– А чего сидишь? Приступай!

Назревали спагетти.

Я выразил сомнение относительно того, что мы изготовим нечто съедобное, между тем как в "Харчевне" ингредиенты те же, а исполнение профессиональное.

– Еда должна иметь индивидуальность, – сказал Гиря, подчеркивая свою мысль ножом. – Может быть, моему внутреннему состоянию сегодня больше соответствует подгоревшее мясо – откуда я знаю. Так я его и… подгорю. Мы вообще унифицировали все подряд без разбору. Спим – одинаково, едим одинаково, а значит и думаем – что?

– Одинаково, – догадался я.

– Да нет, думаем-то мы все по-разному, а вот выдумываем одно и то же. В общем, я с этим борюсь, поелику это возможно, – резюмировал он.

Перед началом приема пищи Петр Янович выудил из шкафа бутылку коньяка, и предложил, как он выразился, приватно выпить.

– А повод? – спросил я.

– Повод есть. Надо Калуцу помянуть. Да и вообще стресс снять. Второе то, что без бутылки хорошего разговора не получится. Если бы мы пошли со всеми в "Харчевню" – вышла бы попойка, а с этим я борюсь, равно как и с тем, что Сюняев обвиняет меня в пристрастии к коньячку. Он хочет меня унифицировать и заставить пить какую-то дрянь, вроде ликера… Ну, давай, царствие ему небесное, и будем здоровы!

Мы выпили, закусили спагетти, добавили для верности по соленому огурчику, но дальше разошлись во мнениях. Я предпочел кофе, а Гиря – чай с вареньем.

– Так, – сказал Гиря, – у нас в запасе примерно час – засекай время. Что тебе известно о Калуце и истории с "Вавиловым"?

– Вообще? – я отхлебнул из чашки. – Это какой-то важный чин в области психологии и информатики. Специалист по мозгам. Когда-то у него была крупная стычка с ГУКом на почве аварии с рейдером "Вавилов". Но потом все утряслось и пошло как по маслу.

– Не то слово! – воскликнул Гиря. – Наступила такая тишь и Божья благодать, что муха не летит!.. Тебе не мешает, что я так эмоционально? Это коньяк действует – сейчас пройдет. – он тряхнул головой. – Дело в том, что дознание по факту катастрофы проводил я. Именно тогда умер Спиридонов, и мне пришлось заниматься большой политикой. ГУК и Калуцу мирил я. Собственно, на этом я и вырос до своего нынешнего размера.

– А что, в этом деле есть какие-то подводные камни?

Гиря искоса взглянул на меня, как бы оценивая, действительно ли я совершенно не в курсе. А потом очень серьезно сказал:

– Не камни, Глеб, – Кордильеры и Гималаи. – Сделаем так: сейчас – краткий экскурс. Потом ты выберешь время и тщательно ознакомишься с официальным отчетом под нужным углом зрения. Потом доложишь мне свое непредвзятое мнение. Потом я ознакомлю тебя с дополнительными материалами из моей синей папки. А потом доложу все что знаю и думаю. Начну с того, что, по моему мнению, Калуца не умер. Он только закончил свой земной путь. Дело в том, что он бессмертен.

– В каком смысле?

– Он умер, но дело его живет. И даже, как мне кажется, несколько более того… Суть происшествия с "Вавиловым" такова. Примерно лет двадцать тому назад некто Калуца, работая над проблемой мышления, личности, индивидуальности, и тэ пе, то есть, всего того, что выделяет человека, как существо разумное, из ряда прочих Божьих тварей, обнаружил возможность передачи информации из подкорки в подкорку напрямую… Я понятно излагаю?

– Не вполне.

– И даже более того, – Гиря потыкал вилкой в пустую тарелку. – Технические подробности я опускаю, тем более, что толком они мне и не известны. Звучит так: "перекрестное резонансное транслирование поля биопотенциалов в режиме усиления". Спустя какое-то время, для того, чтобы избавиться от помех и земного электромагнитного биофона, Калуца решил провести эксперименты в космосе. У него был друг – лицо весьма в то время авторитетное в околокосмических кругах. Он сумел как-то встроить замыслы Калуци в планы полета "Вавилова", легализовал того на борту в качестве кока, загрузил необходимую аппаратуру, и они полетели. По ходу дела выяснилось, что в результате экспериментов личности членов экипажа перемешались.

– То есть?! – изумился я.

– То есть в некоторых телах их оказалось две, а кое в каких даже три… Не перебивай!.. Сейчас я и сам сомневаюсь, но тогда это было мне очевидно. Хотя… Ведь в подкорку к каждому не залезешь… Так, или иначе, но до места они не долетели. По дороге они столкнулись с бел-горюч камнем, причем в таком месте, где их не было и быть не могло. Из всего экипажа в живых остались трое. Один впоследствии погиб, остались Сомов и Калуца. Причем Калуца – комплексная личность типа "гений", а вот Сомов – комплексная личность типа "мудрец". Нынешний Сомов – бывший Владимир Сомов, но там был еще один Сомов – Евгений. Он погиб. Дочь этого последнего Сомова считает нынешнего своим отцом, хотя биологически он таковым не является. А эта дочь, между прочим, моя сноха.

– Марина?

– Да. Всего этого в отчете нет и быть не может. Но мы в своих выводах будем исходит из того, что все мной сказанное – твердо установленные факты. Ты меня понял? Отныне и впредь. Если окажется, что это не так, то в мире окажется на два дурака больше, и с него не убудет. А вот если нет… Итак, что мы имеем в осадке. Первое: несколько сознаний или личностей можно разместить в одном мозге. Насколько это будут полноценные личности – вопрос другой. Еще один вопрос: можно ли считать полученное образование человеком? Опасно ли оно для всех прочих людей? И еще сотня других. И второе: по ходу выяснилось, что мозги нескольких людей можно временно объединить в единый сверхмозг, возможности которого просто неописуемы. Так утверждал Калуца, и Господь ему судия.

Гиря замолчал. Я пытался осмыслить сказанное. Кофе в моей чашке остывал. Время шло.

Наконец, Гиря нарушил молчание.

– По поводу соответствия действительности. С отцом моей невестки, или снохи – как правильно? – я много общался. И в наших беседах мы частенько пользовались откровенностью. С его позиции все сказанное – факт. Он утверждал, что в его голове граница между двумя личностями полностью исчезла. Еще Сомов однажды мне сказал, что ничто человеческое ему не чуждо, но, скорее всего, он уже не вполне человек. Трактовать этот посыл я не берусь. Что ты на это скажешь?

Я пожал плечами.

– Вполне естественно, что ты ничего и сказать не можешь. Ты видел хотя бы одного нечеловека в человеческом обличии? И что есть человек, в конце концов?!

– Это понятие интуитивно ясное, но неопределимое, – заметил я философски.

– Разумеется, – согласился Гиря, – но в том-то и дело, что наше ведомство не может оперировать смутными понятиями. Мы должны обеспечивать безопасность людей. Я повторяю – людей. Но что есть человек – неясно. Так чью же безопасность мы должны обеспечивать? И от чего защищать?

– От всего.

– Годится только в качестве лозунга. Завтра прилетят пришельцы – наши действия? В свое время белых защищали от индейцев и негров, а христиан от магометан. Потом выяснилось, что все они – люди, но защищать все равно было надо, иначе они истребили бы друг друга. Теперь легче, но проблем у нас не убавляется. Я пытался беседовать с философами, но их построения малопродуктивны.

– И что утверждают философы? – заинтересовался я.

– Они склоняются к мысли, что надо защищать всякую жизнь, а разумную – в особенности, от нее самой. – Петр Янович хмыкнул. – Лично я считаю, что надо защищать разумную жизнь от неразумной. Однажды на Коллегии я так и предложил записать в Перечень обязанностей нашего ударного сектора.

– А они?

– Они сказали, что надо конкретизировать понятия. Тогда я предложил Сюняеву все конкретизировать, на что он предложил мне не валять дурака. На том мы и порешили, но вопрос остался нерешенным… Час прошел?

– Нет. У нас осталось десять минут.

– Времени – вагон! Попробую сделать выводы, и вывести мораль. Выводы примерно такие. – Гиря задумался. – Конечно, не бог весть что, но все-таки… Началось расслоение человечества. По многим параметрам. Имеет место дифференциация по психотипам, по физиологическим типам, и еще Бог знает по каким типам. Что это? Появляется новая нация – марсиане? А летный состав ГУК? А внеземельщики – это же, с точки зрения нормального человека, орден сумасшедших! Что со всем этим делать? Вот яркий пример – те два пилота, предотвратившие лобовое столкновение "Челленджера" с туером. Они кто? Герои? Да. Но, видишь ли, самопожертвование среди летного состава – вещь почти заурядная. Они настолько привыкли к нештатным ситуациям, что действуют почти автоматически. Времени на размышления нет. Альтернатива бывает простая: погибнешь ты, либо погибнут все, и ты в том числе. И они к этому приспособились. Но мы-то их поведение оцениваем нашими мерками, и мерки эти закреплены официально. Мы можем, например, поставить вопрос о том, чтобы запретить героизм к чертовой матери! Я, собственно, к этому склоняюсь… Думаешь, летный состав нас поймет? Нет. Они будут считать, что мы умалишенные, и окажутся правы со своей точки зрения. Мы же, со своей стороны, еще правее, и что прикажешь делать?

– Сложно, – сказал я.

Гиря вздохнул.

– И вот теперь Калуца умер. А это еще какой-то новый тип личности. Между прочим, Калуца мне сказал когда-то, что не имеет права жить, и умрет, как только выполнит свою миссию. Стало быть, теперь выполнил? Как будем трактовать? Чем занимался Калуца? Изучал себя и Сомова. Результаты неизвестны. Ну.., скажем, нам неизвестны. Я пытался за ним присматривать, но Земля – не наша юрисдикция. А теперь и Сомов исчез в очередной раз. Должен я реагировать? Должен. А как?… Что там со временем?

– Две минуты.

– Едем! За две минуты мы тему не исчерпаем, но у нас в запасе вечность. Конец света ведь еще не назначен?

– Вроде бы еще нет, – сказал я не очень уверенно.

– Да, – произнес Петр Янович с сожалением. – Насвинячили мы тут прилично, и вечером меня настигнет кара. Взамен я всыплю Вовке, а за что – не скажу. То есть, жизнь и дальше будет кипеть. Поехали!

Когда мы явились, все уже были в сборе, вольно расссредоточившись по всему кабинету Гири. Сюняев сидел на его месте, и что-то втолковывал Кикнадзе. Карпентер сидел на подоконнике и смотрел в потолок. Штокман стоял у стола и поочередно смотрел то на Сюняева, то на Кикнадзе. Создавалось впечатление, что они тоже сняли стресс.

Когда мы вошли, все замолчали и подозрительно уставились на нас. Сюняев встал.

– А что ты вскочил? – поинтересовался Гиря. – Сиди, если удобно.

– Нет уж, – Валерий Алексеевич хмыкнул, – сам тут сиди.

– Если я сяду – будет совещание. А так – обмен мнениями.

– Хрен редьки не слаще!

– Ну, смотрите, вам видней. – Гиря занял свое место и хлопнул ладонью по столу. – Так, сказал он деловито. – Начинаем без разгона. Совещание объявляется секретным, протокол не ведем с целью дальнейшего засекречивания. В повестке дня уже принятой единогласно при одном воздержавшемся, значится ряд вопросов…

– А кто воздержался? – перебил Сюняев.

– Ты, – ответил Гиря невозмутимо. – Мне потребуется оппозиция. Вопрос первый: как случилось, что весь ареопаг собрался нынче в полном составе без всякого моего указания. Вам что, делать нечего?

– Видимо, это случайность, – предположил Кикнадзе.

– Очень может быть, – согласился Гиря. – Но согласитесь, это крайне маловероятное событие.

Действительно, за последние полгода такое случилось впервые. После краткого обсуждения все пришли к выводу, что да, событие маловероятное, но у каждого были причины именно сегодня находиться именно здесь.

– Я бы не обратил на это внимания, если бы именно сегодня до меня не дошла весть о кончине Калуци, – пояснил Гиря. – Подумайте, не имели ли сегодня место еще какие-либо чудеса и невероятные события.

– Да, – вдруг сказал Сюняев. Он был весьма озадачен, что случается крайне редко. – Сегодня утром я поздоровался с господином Таккакацу.

– И он тебя укусил? – ядовито осведомился Штокман.

– Нет. Но последний раз мы с ним здоровались… Не помню даже когда! Он ведь… Ну, вы же знаете, он вообще уже еле ходит, и безвылазно сидит на месте.

– Знаем, – сказал Гиря. – Где это случилось?

– На выходе из Канцелярии.

– И что дальше?

– И ничего. Мы раскланялись, а он вдруг и говорит, что хотел бы обсудить ряд вопросов с господином Гирей лично.

– Вот как? – Гиря недоверчиво покачал головой. – Ты предложил связаться по видеофону?

– Да. Он проигнорировал, как будто и не слышал. И попросил передать его просьбу.

– Ага… Придется встретиться. Он ведь ветеран? Больше ста, а все сидит?

– Сто два года. Из них тридцать бессменно руководил прогнозистами, – сказал Кикнадзе, – теперь в ранге советника.

– Зураб, а может быть ты с ним встретишься, да все и разузнаешь. Мне бы не хотелось, в силу ряда причин.

– А субординация?

– Я тебя наделяю самыми могучими полномочиями. Могу титул дать. Граф устроит?

– Герцог будет лучше, но боюсь Сюняеву на мозоль наступить.

– Мне что – давай хоть маркиза. Я за дело болею, – буркнул Сюняев.

– Тогда герцог, и в течение трех дней, – подвел черту Гиря. – Так… От антидепрессанта протряхли? Тогда все, приступаем к делу. Вопрос: смерть Калуци достоверна?

– И даже более того, – сказал Штокман.

– Что значит, более того?

– Сегодня утром тело кремировали.

– Как это кремировали?! В каком смысле?

– Петя, ты как вроде нервничаешь… Вчера утром он умер, а сегодня утром тело кремировали.

– Быстро, однако… А кто-нибудь вообще это тело видел? Кого, собственно кремировали?

– Петя, ты в своем уме? – вмешался Сюняев. – Ты что же, думаешь… Это же невозможно!

– Да, – Гиря махнул рукой. – Ты прав. У меня на Калуцу уже стойка, как у собаки… Все же, думал, не чужой человек. Должна же быть какая-то панихида, прощание с телом. Надо было лично сходить – я ведь и с женой знаком, и с дочерью…

– Была панихида, была, – ворчливо сказал Штокман. – И тело было Калуцы. Все, как положено.

– А что же они не сообщили?

– Кому надо – сообщили. А тебя упустили из виду, в виду отдаленности места пребывания.

– Жаль.., – Гиря помолчал, потом поднял голову обвел присутствующих взглядом и сказал: – Надеюсь, всем понятно, что начинается новый этап?

– Понятнее некуда, – пробормотал себе под нос Сюняев. – Опять начнем кругами бегать…

Гиря его проигнорировал.

– Какие будут соображения? Штокман? – сказал он с напором.

– Надо подвести черту.

– Верно. Надо. Еще. Сюняев, что молчишь? Где хваленый интеллект?

– Надо бы отследить реакцию верхов, – задумчиво произнес Зураб Шалвович. – И кроме тебя это сделать некому.

– Ну уж!

– Не "ну уж", а некому! – вмешался Сюняев. – Командовать и я могу. А кто политиковать будет? Начальник. Это и ежу понятно. Я с Шатиловым брудершафт не пил.

Услышав эту фамилию, я навострил уши. Шатилов был очень важной персоной, а именно, председателем Коллегии ГУК. Каким образом он мог быть замешан в этой истории, я не знал, знал только, что двадцать лет назад именно он руководил сектором безопасности, а потом пошел на повышение. Ясно, что с таким значительным лицом в официальный контакт мог войти только сам Гиря.

– А что Шатилов? – произнес Петр Янович и скривил губы. – Шатилов на мне, как и вся прочая братия. Речь не об этом. Кто займется оценкой текущей ситуации и сусеками ГУКа?

– Ну, не я же, – произнес Карпентер.

– Стало быть, Кикнадзе, – подвел итог Гиря.

– А почему не Сюняев? – Зураб Шалвович гордо задрал подбородок.

– У тебя, Зураб, проницаемость выше. А у Валерия Алексеевича репутация подмочена.

– Да? – изумился Зураб Шалвович. – И где это ты, Валера, умудрился?

Сюняев блеснул на него взором и изобразил шипение кобры.

– Он не далее как три дня назад устроил очередной скандал с руководством диспетчерской службы. Мне донесли, что он утверждал отсутствие вообще какой-либо методики в планировании полетов, – пояснил Гиря.

– Еще бы я не утверждал, если по их данным одно и то же судно находится одновременно в трех местах. Ну, в двух – я понимаю, но не в трех же! С ума все посходили! – прорычал Сюняев.

– Это факт? – Гиря нахмурился.

– И, притом, данный мне в ощущениях. Вообрази ощущения!

– Ставь птицу – обсудим отдельно… А кроме того, Зураб, я берегу Валеру, как зеницу ока, для другой работы. Он мне понадобится как запал, а точнее, как пистон, когда надо будет вставить и взрывать. – Гиря подмигнул Кикнадзе. – Итак, Зураб, ты щупаешь смежничков, выявляешь настроения, пасешь Таккакацу, и прочее в этом роде… Еще соображения?

– Надо поработать с научным наследием, потолкаться в академических кругах на предмет уточнения тематики исследований и полученных результатов. Это я беру на себя, – заявил Штокман.

– Берите пример. – Гиря открыл ящик стола и достал пустую папку. – Пишу: "Калуца". Все добытое – сюда. Еще соображения!

– Думаю, неплохо было бы озадачить кого-то из молодых – пусть сядет, ознакомится со всеми материалами и подготовит нечто вроде доклада. Нужен свежий взгляд. Может быть мы все тут рехнулись, и делаем из мухи слона, – предложил Сюняев.

– Вот! – сказал Гиря. – Учитесь! Именно эту работу я и вознамерился поручить Глебу. Есть отводы по кандидатуре?

Отводов не последовало. Я отметил, что значительно вырос в собственных глазах, и продолжаю расти прямо на глазах. Складывалось впечатление, что мне оказано особое доверие.

Я не ошибся.

– Но пусть он даст страшную клятву, что не будет хохотать до упаду, когда узнает страшную тайну, – зловещим шепотом произнес Сюняев. – Пусть кровью распишется!

– М-да. – Гиря почесал за ухом. – Где бы Библию взять? Или Коран?.. Оно бы хорошо, если из мухи – слона. Хуже, если из слона – муху. Так что, Глеб, придется поработать.

Я кивнул.

– Еще соображения? – сказал Гиря.

– Надо бы кому-то Сомовым заняться, – сказал Карпентер.

– Это как раз последний вопрос повестки. Займешься им ты, Эндрю. Проследишь все связи, составишь краткую биографию, но сначала его нужно найти. Куда это он мог опять подеваться?! Выйди на оперативников, подбери парня потолковей, и вперед! С Тараном я работу проведу.

Это было интересно. В секторе Таран заведовал оперативным отделом и приданными подразделениями. В их задачу входило все, начиная от спасательных работ, и кончая поиском лиц, укрывающихся от официальных контактов с органами дознания. Ребята там были подобраны – нам не чета! Если бы Марс, к примеру, захватили террористы, они в течение двух недель обеспечили бы его возврат под юрисдикцию. То есть, массовая высадка на планету с захватом центров жизнеобеспечения, коммуникаций и связи была для них задачей совершенно плевой. Это единственное подразделение ГУК, которому по штату положено иметь оружие. А какие у них бицепсы! А какие нашивки на бицепсах!.. В общем, парни хоть куда. Этого загадочного Сомова, по моим расчетам, они должны были вычислить в течение трех суток, и взять тепленьким, если, конечно, он не удрал за Юпитер.

– Если вопросов нет, тогда все, – объявил Гиря. – Напоминаю, тема секретная и факультативная. Никаких поблажек по основной работе не будет… Все свободны.

Все поднялись и начали топтаться на месте. Гиря выдержал паузу, дождался, пока я тоже встану, потом ухмыльнулся и многозначительно произнес:

– А вас, коллега Сюняев, и вас, коллега Кукса, я попрошу остаться.

"Свобода – штука относительная", – подумал я философски.

Карпентер задержался в дверях, подмигнул мне, а Сюняеву сделал многозначительное лицо. Валерий Алексеевич в ответ сморщился и махнул рукой, мол, что с него взять! Потом хмуро уставился на Гирю. Гиря какое-то время в задумчивости смотрел прямо перед собой, потом встал, подошел к двери и выглянул, словно бы хотел убедиться, что снаружи нет соглядатая. После этого захлопнул дверь поплотнее, приблизился к Сюняеву, встал против него, уперся взглядом, скрестил руки на груди и начал покачиваться с каблука на носок. Покачавшись заметное время, он осклабился и пропел ангельским голосом:

– Ну, что, допрыгался?

Сюняев, в ответ, пожал плечами, как бы утверждая тем самым, что уж он-то, во всяком случае, тут совершенно непричем.

– Конечно, ты – ангел во плоти! – продолжил Гиря свой монолог, засовывая руки в карманы, и не прекращая покачиваться.

В этот момент он напомнил мне вождя мировой революции с картинки из учебника истории.

– Что же, я должен был, по-твоему, молчать? – вдруг взорвался Сюняев. – Это ведь не первый случай!

– Но и орать на весь ГУК тебя никто не просил, – произнес Гиря ласково. – Я, во всяком случае, на этом не настаивал. Эпизод действительно не первый, и каждый раз ты устраиваешь склоку. – Теперь Гиря лучезарно улыбался. – Поведай мне тайну, скажи, зачем ты это делаешь? Ну, каков результат твоей кипучей деятельности? Ты выпятил грудь, покрасовался перед Астором, доказал ему, что, хотя он и потомок английских лордов, но рыльце имеет в пуху, и что дальше? Астор мобилизует личный состав, нарисует миллион графиков полетов, переставит флажочки на своей знаменитой звездной карте, и все. И все-е!

– Но ведь надо же что-то делать, в конце концов! Не сидеть же вот так. Ведь диспетчерская служба хронически не выполняет своих функций.

– Да, не выполняет. И всем это известно не хуже тебя. Это типичный секрет Полишинеля. Но причем тут скандалы? Зачем ты настраиваешь против нас технарей. Худо ли бедно, но они летают, возят людей и грузы. И дураку понятно, что сосредоточение диспетчерской службы здесь, на Земле, – анахронизм. Зачем же орать? Или ты точно знаешь, как надо устроить, чтобы в любой момент относительно любого судна можно было точно сказать, где оно находится, кого и куда везет, кто отправитель груза, кто получатель, какова сумма страховки, и в каком секторе Луны проживает обожаемая супруга капитана?

– Конечно знаю! – запальчиво произнес Сюняев. – Нужно децентрализовать диспетчерскую службу, и создать орбитальные центры по радиальному принципу.

– Ага! – произнес Гиря. – Поясни.

– Разбить Систему на сферические зоны. В каждой зоне – своя диспетчерская служба, а здесь – только координационная. Основной грузопоток идет по радиусам. Служба зоны принимает КК, пропускает через зону и передает следующей. А сведения – координаторам. Они сами будут друг друга контролировать! А мы, по крайней мере, будем точно знать, между какими зонами потерялся тот или иной объект. А если кто-то лег в дрейф на эллипсе – его тут же вычисляют, и спрашивают, какого черта он изображает из себя астероид? Простои уменьшим…

– Свежо! – пробормотал Гиря. – Давно сварил?

– Это не я сварил, – сказал Сюняев задиристо. – Это придумали еще двести лет назад, когда плавали по морям-окиянам и бороздили воздушный.

– Возможно и так, – Гиря повернулся ко мне. – Вот, Глеб, смотри на него – он весь тут. Он думает, что меня можно обвести вокруг пальца, но я знаю его как облупленного. Основная особенность стиля Валерия Алексеевича заключается в том, что он начинает думать, когда нашкодит. И сейчас, он сначала устроил скандал, а потом сообразил, что надо же что-то предложить взамен того, что он покрыл матом. Тут у него мозги и заработали!

Мне показалось, что Валерий Алексеевич сейчас вскочит, начнет рвать рубаху на груди и стучать в нее, выкрикивая: "Кто? Я?! Да ни в жисть!", и тому подобное. Но Сюняев только молчал и сопел, как мальчишка, вызванный к доске и уличенный в халатном отношении к творчеству Лермонтова.

Я, собственно, только теперь понял, к чему клонится разговор. Суть проблемы состояла в том, что все попытки контролировать правильность использования судов Космофлота с позиций безопасности сводились на нет двумя службами ГУК – диспетчерско-навигационной и эксплуатационной. Противоречия носили объективный характер. Суда выходят из строя, а людей, сырье и грузы надо доставлять по утвержденным планам. Все суда делятся на классы, в соответствии с предназначением. На лайнерах, скажем, нельзя возить некоторые грузы, а на балкерах – пассажиров. На рейдерах все это можно, но рейдеры не ходят по маршрутам. Причем, запреты, налагаемые Уставом, категоричны, а обстоятельства – какие угодно. Компромиссы и обходные пути, которые находят эксплуатационники, нас не всегда устраивают, потому что усугубляют последствия аварий.

Но именно Валерий Алексеевич курировал это направление и занимался всеми безобразиями в отсеках КК. То есть, практически все серьезные аварии расследовал он. Кикнадзе занимался стационарными объектами и службами, Карпентер – "человеческим фактором", а Штокман был универсал и мыслитель. Он анализировал, делал выводы, и предлагал кары.

Планеты, спутники и астероиды двигались строго по своим орбитам, а вот КК перемещались по трассам в виде замысловатых траекторий, усугубляя задачу Сюняева. Помимо собственно расследований, он должен был, заботиться о предотвращении происшествий, и "профилактика" была его любимым словом. А любимым занятием – инспекторские налеты на космопорты и орбитальные базы Космофлота. У него даже были специальные титулы: "главный советник Коллегии ГУК по вопросам безопасности" и "главный инспектор". Вообще говоря, последний должен был носить Гиря по должности, но он очень ловко из-под него вывернулся, мотивируя тем, что является членом Коллегии, руководителем отдела безопасности и одновременно ВРИО руководителя сектора безопасности. Почему он уже пять лет был ВРИО, я не знаю, но думаю, что такое его позиционирование было частью какой-то хитрой политики.

Что касается Сюняева, то он одним своим видом приводил в состояние трепета бывалых капитанов, даже при отсутствии нарушений на борту, а уж если таковые имели место, и, упаси Бог, приводили к последствиям… Видели бы они, как он сейчас отбивался от Гири, то-то бы вскипела желчь! Какими тонкими язвительными улыбками покрылись бы физиономии космических волков и прожженных орбитальных администраторов.

– Но нет худа без добра, – констатировал Гиря, направляясь в свой закуток между сейфом и столом.

Валерий Алексеевич испустил шумный вздох. Первый, самый драматический акт пьесы был сыгран, начинался второй.

– Обмозгуем, разработаем, предложим, – сказал Гиря. – Но это когда еще будет, и будет ли вообще. Страсти будут кипеть вокруг затрат и кресел. Но нам на это начхать. Хотите безопасность – делайте по-человечески, не хотите – делайте что хотите, но потом не обижайтесь. Правильно я говорю? – Гиря прочно уселся на место. – И что, действительно одно судно в трех местах?

– Именно, Петя, именно!

– А где оно фактически?

– Вопрос на редкость глупый, и совершенно бестактный.

Можно было только удивляться, с какой скоростью Валерий Алексеевич перешел из состояния распекаемого школяра, в фазу самоуверенного и знающего себе цену заместителя начальника отдела, выполняющего боевую задачу на посту. Вообще-то за время работы в отделе я имел возможность изучить характеры старших коллег. Но впервые оказался свидетелем того, как в среде этих характеров зарождается новое направление в деятельности отдела. Ибо, как я понял, теперь Гиря начнет строить политику. Это такое многоэтажное здание с запутанной системой коридоров, куда он загонит всех смежников, и где последние будут шарахаться, пока не соберутся в одной комнате, из которой не обнаружат никакого выхода. Там уже будет сидеть Петр Янович. Он воздвигнет свой перст и укажет правильное направление.

Автор идеи, несомненно, Сюняев, но Гире на это плевать. Чужие идеи он схватывает мгновенно, и никогда не пытается сделать вид, что он – соавтор. Напротив, предъявив саму идею коллегам, он тут же называет автора, и предлагает всем брать пример, мотать на ус, учиться мыслить столь же четко и масштабно, а также гордиться тем, что в их рядах работает человек практически гениальный, если абстрагироваться от его наследственной лени или патологической вспыльчивости.

Что касается Сюняева, то однажды, в приватном разговоре, Кикнадзе мне сказал доверительно, что Валерию Алексеевичу цены нет.

"Видишь ли, Глеб, Сюняев обладает таким редким качеством, как полное, абсолютное бесстыдство. Но не в том смысле, что он человек бессовестный или непорядочный. Вовсе нет. Но про таких людей, извини, говорят: "ты ему плюй в глаза, а ему все – Божья роса". Просто удивительно, с какой скоростью Валера оправляется после любой конфузии. Вот он разбит, уязвлен и повержен. Враг торжествует, теряет бдительность, и с изумлением обнаруживает, что его берут за глотку. Я это наблюдал сто раз, и сам подвергался неоднократно. Поэтому меня Гиря не трогает, а Сюняев у него – штатный мальчик для битья. Просто он поддерживает необходимый уровень адреналина в крови Валерия Алексеевича".

Я отметил, что данный эпизод как нельзя лучше иллюстрирует мнение мудрого Зураба Шалвовича.

– Глупый? – переспросил Гиря, и задрал брови. – И еще, вдобавок, бестактный… Ай да я! Надо же было так опростоволоситься. В самом деле, какая разница, где находится данный КК, если он и без того не может находиться в трех местах разом.

– Вот именно! – поддержал Сюняев, не чувствуя подвоха.

– Совсем старый стал, – признался Гиря Сюняеву. – Задаю глупые и неуместные вопросы старшим подчиненным в присутствии младших. Гнать меня надо в три шеи! Но все же, где именно он находится, этот несчастный КК, ты поинтересоваться не изволил?

– Изволил. Он стоит в лунном доке на ремонте.

– Х-ха! – Гиря стукнул кулаком по столу. – Так я и знал. Он себе стоит, подвергаясь ремонту, а тем временем два остальных перемещаются в разных направлениях, перевозя живую силу и технику.

Сюняев забеспокоился и занервничал:

– Поясни. К чему ты клонишь?

– А вот к чему. Одно дело, если судно неизвестно где. Просто не всем известно, или кому-то неизвестно. Но другое дело, если где оно – известно, а что-то – неизвестно что – якобы, перевозит какой-то груз, или, упаси Боже, каких-то сомнительных личностей, что подтверждается накладными, либо иным документальным образом. Что же мы получим в результате? По документам значится, что этот груз, или личности где-то там, скажем возле Сатурна, куда мы дотянемся не скоро. А на самом деле, они неизвестно где, творят безобразия и угрожают безопасности. Самое неприятное, что мы не знаем, где именно, а значит, не можем принять адекватные меры.

– Кто это тебе доложил?

– Никто. Я и не утверждаю, что все обстоит именно так. А вот ты можешь утверждать, что все обстоит совершенно по-другому?

– Нет. Но я тоже, извини, не дурак, и сделал запрос. И ты, догадываясь об этом, мог бы не делать из меня дурака в присутствии.., – Сюняев показал большим пальцем руки на меня.

– Я ему преподал урок, – самодовольно заявил Гиря. – Это мы с тобой учимся на своих ошибках, а ему нет нужды. Все равно мы, в смысле ошибок, люди конченные. Пусть учится на наших, пока есть возможность… Короче, вместо того, чтобы устраивать скандал, ты должен был все аккуратненько выяснить, и докладную – на стол. Вот тогда был бы вежливый разговор. А так пришлось кричать, но Астор и сам покричать не дурак.

Сюняев подумал немного, прищурил один глаз и воскликнул:

– Ч-черт! Ты полагаешь?..

– А кто ж их знает, негодяев…

– У тебя есть что-то еще?

– Угу.

– Предупредил бы.

– Нельзя. Надо независимо. Что ищешь, то всегда найдешь.

– Верно.., – Сюняев еще больше озаботился. – Я исходил из того, что это просто бардак.

– Так надо было и убедиться, что это – просто бардак.

Теперь они понимали друг друга с полуслова, а я – не вполне. Поймав на себе мой взгляд, Гиря кивнул.

– Сейчас, Глеб, все прояснится… Меня, Валера, интересует психологическая ситуация во время твоего демарша. Они перепугались, или разозлились? Или просто растерялись? Попробуй вспомнить, кто как себя вел?

– А кто на тебя вышел?

– Нет! Ты.

– Понял. Та-ак… Даунинг – главный диспетчер – тот просто ошалел. Атаманов вообще не отреагировал. Махнул рукой, мол, не до тебя – видишь сколько всего. А вот Дю Шале – тот буквально взорвался. Посоветовал не совать нос туда, где мы ничего не смыслим… Он?

– Нет, не он, а кое-кто повыше. Аж Бадалян – вот кто. Член Коллегии, куратор навигационных и технических служб. Похоже, ты их таки достал, – Гиря потер руки. – Извини, Валера, но с паршивой овцы хоть шерсти клок…

– Свинья ты все же, – обиделся Сюняев.

– Есть немного… Но факты, Валера, факты! Так что мы оба – животные.

Я вспомнил, что согласно Священному Писанию овца – чистое животное, а свинья – нечистое. И внутренне похихикал.

– То есть что, открыли новое направление? – уточнил Сюняев.

– Новое? Новое – это хорошо забытое старое. – Гиря задумался. – Есть у меня ощущение или предчувствие, что оно не очень то и новое… Какое-то мельтешение наблюдается. Рябь на поверхности… Меня начинают пасти.

Сюняев усмехнулся:

– Вот это они напрасно. Лучшего способа тебя взбодрить нет. Ты ведь отъешься и обнаглеешь… Надо бы выдумать рабочую гипотезу.

Это – стиль Валерия Алексеевича. Он не терпит расследовать факты. Если расследование ведет он, ему обязательно нужно искать доказательства или опровержения какой-нибудь версии, пусть даже самой дикой и фантастической. А вот в других он этого терпеть не может. Сразу плюется и шипит, как чайник.

– Вот тебе версия: я предполагаю, что кто-то, куда-то, чего-то возит.

– Это ты уже говорил, – нетерпеливо перебил Сюняев.

– Да, но я предполагаю наличие центров притяжения. Все стекается в одно-два места. Надо установить факт, а потом установить цель. Этим ты и займись на досуге. И прошу: не форсируй, запасись улыбками, действуй ласковым словом. У меня есть еще зацепки, но пока я их тебе не дам. Может быть ты на них с другой стороны выйдешь.

– Спиридоновщина, – произнес Сюняев брезгливо. – Таинственщина и многозначительщина!

– Зато приятно, – невозмутимо заметил Гиря, утыкаясь в какие-то бумажки. – Держишь все нити в руках, чувствуешь себя спасителем человечества.

– У меня дочь на выданье, а ты гоняешь как лошадь. Я, наконец, мемуары хочу писать!

– Затем и гоняю, чтобы было о чем.

– Чувствую, сдохну где-нибудь на Марсе, и внук даже не узнает, какой орел был дед.

– Был бы внук, а уж мы тебя запишем на скрижали – будь покоен. Жениться надо было вовремя, – буркнул Гиря.

– Без внука работать как вол не желаю! – сварливо заявил Валерий Алексеевич. – Ты начальник – должен обеспечить все условия для нормальной работы.

Гиря поднял голову от бумаг:

– Послушай, Валера, ты хоть думай, что говоришь. Сына – еще туда-сюда, но внука-то как я тебе обеспечу?

– Не знаю – это твои проблемы… И еще, у меня подозрения, что моя жена мне изменяет. Прими меры.

– Кого подозреваешь?

– Кикнадзе.

– Чушь. Меня бы заподозрил – я бы понял… И на кой бес тебе жена? Жена внука не родит.

Разговор угас. Сюняев поднялся.

– Ты все мне сказал? – поинтересовался он. – Может еще какую пакость припас? Тогда давай сразу.

– Все.

– Тогда я пошел. Дочь буду воспитывать.

– А! – Гиря встрепенулся. – У меня идея. Давай-ка мы Глеба к твоей Валентине пристроим. Ты его пригласи в гости, приласкай.

– Не знаю, не знаю.., – Валерий Алексеевич бросил задумчивый взгляд в мою сторону. – Мы-то с Глебом общий язык найдем, а вот Валентина… Совершенно неуправляемое существо! Нет, женщины для меня непостижимы…

– Ты только санкционируй, а дальше тебя уже не касается, – напористо сказал Гиря.

– Ну, допустим, санкционирую. И что?

– И все. И будь здоров. А мы тут с Глебом еще пошепчемся. – Гиря повернулся к сейфу.

– Между прочим, Глеб, дочь истребовала твой видеокод, – сказал Сюняев, проходя мимо и делая мне ручкой в знак сочувствия. – Так что жди звонка…

И вышел за дверь. Пока я размышлял над этим фактом, Гиря извлек из сейфа свою синюю папку и водрузил на стол, пробормотав:

– Э-эх, грехи наши тяжкие… Бумажки, бумажки, бумажечки!.. Где оно тут?.. Обрати внимание, сегодня за весь день ни одного звонка. Как думаешь, это неспроста?

– Нет, скорее случайность.

– Случайность, как говаривал покойный Спиридонов, это плохо осознанная необходимость. Видеофон я отключил к чертовой матери, а по селектору фигурирует мое доверенное лицо в лице Василия Куропаткина. А меня после обеда нет. Ибо… – Гиря махнул рукой. – Короче, надоели все. Хочется сесть и поразмышлять. Вообще осмыслить ситуацию.

– В связи с Калуцей?

– И с ним тоже. Посажу тебя в крэсло, а сам уйду в отпуск. То-то Сюняев взбесится!

Обычно в отсутствие Петра Яновича, его замещал Валерий Алексеевич. В эти редкие дни никто нас не беспокоил, и существенно уменьшался поток бумаг, требующих нашей согласующей подписи. Ибо все знали, в чьих руках полномочия и бразды правления. Количество фиксируемых происшествий уменьшалась в три раза. Гиря однажды даже предложил снять себя с должности и посадить Сюняева навечно с целью улучшения показателя безаварийности втрое. Как сказал Гиря, предложение было отклонено с формулировкой: "не сочли целесообразным". "Все так перепугались, что даже формулировку не сумели подобрать", – раскрыл тайну Петр Янович.

– Он мне этого по гроб жизни не простит! – буркнул я.

– Заблуждаешься, – сказал Гиря рассеянно. – Валера не любит нести бремя ответственности, и будет резвиться, как ребенок. Все получат массу удовольствия…

Он выудил из кипы в папке какой-то документ, прочитал и удовлетворенно щелкнул по нему пальцем.

– Вот, Глеб, зачем я тебя тормознул. Ты будешь изучать отчет по "Вавилову". Это официальный документ, и многое там осталось за кадром. В связи с разными, мягко говоря, обстоятельствами. Сначала я хотел, чтобы ты сам откопал там несуразности. А я знаю, что они там есть, потому что именно я их там разместил. Но теперь я это целесообразным не считаю, потому что ситуация не та. Я как-то подспудно исходил из идеи тебя поднатаскать, а ведь теперь, по сути, мы начинаем это дело доследовать. Неофициально, разумеется. Поэтому некоторые дополнительные факты ты должен знать априори.

Гиря выдержал паузу.

– А именно. В деле фигурирует "Заключение экспертной комиссии..".. Так вот, тогда никакой комиссии на борту "Вавилова" не было, да и быть не могло. И это заключение – липа от начала до конца. Фактическая сторона происшествия в нем трактуется верно, но, в целом, это вода. Калуца производил на борту эксперименты. Собранная информация фиксировалась на магнитных носителях. После аварии носители осталась на борту – их, в силу некоторых причин, не изъяли. И "Вавилов" с этой информацией улетел. Кроме того, на борту должен был остаться бортовой журнал. Калуца сшибся с ГУКом вот в какой точке. После возвращения на Землю, Калуца страстно захотел получить в свои руки эти самые носители. Для этого нужно было перехватить "Вавилов", а перехват на такой орбите – это… Все перепугались до смерти и начали городить одну глупость на другую. Когда ты прочтешь отчет и овладеешь деталями, ты многое поймешь. А после мы еще поговорим, и я дам свою трактовку. Так вот, Спиридонов, перед тем как умереть, вздрючил Шатилова до такой степени, что тот землю рыл рогом, и заставил таки, уже задним числом, обследовать "Вавилов". И его обследовали. Но фактического заключения реальной технической комиссии в деле нет. И вот почему. Аппаратура Калуци была в наличии, магнитные носители изъяли и проверили. И выяснилось, что никакой информации на них нет. Ни байта! Ни-че-го. И даже более того. Носители и аппаратуру изъяли, а вот бортовой журнал сколько не искали – найти не могли. Между тем, Калуца и Сомов в один голос утверждали, что журнал был спрятан где-то на борту Свеаборгом, впоследствии трагически погибшим на Марсе. Причем, сколько я не пытал Сомова, он от этого не отрекся. Журнал, таким образом, исчез бесследно. А ведь он был! И Сомов лично видел, как Свеаборг, исполнявший после аварии обязанности капитана, вносил в него последние записи. Лично я убежден, что Свеаборг не уничтожил бортовой журнал. В этом не было никакой необходимости. Абсолютно! Я уже пятнадцать лет ломаю голову над этой загадкой. Но это пустяк, по сравнению с тем, что случилось с носителями. Их доставили на Землю, подергались и, в конце концов, передали таки Калуце. Когда он узнал, что информации нет, он настолько взбеленился, что и передать невозможно. Знал бы ты, что он мне тут орал… Мы ведь со Спиридоновым с ним договорились и обещали, что головы положим, а больше ему от ГУКа ничего, кроме этой информации, и не было нужно. Так вот, Калуца взбесился и потребовал независимой экспертизы. Таковую произвели в Департаменте Общественной Безопасности, и дали заключение, что на эти носители никто никогда никакой информации не писал вообще! Понимаешь? Никто, никогда, никакой! И акт этой экспертизы – вот он, у меня в руке! – Гиря показал мне издали свой листок. – Тут уж я взялся трясти Калуцу и Сомова, а они отбивались и стучали себя в грудь…

Гиря сунул листок в папку и захлопнул ее.

– Вот и все. В такой позиции это дело зависло, и висит уже пятнадцать лет. Теперь Калуца умер, Сомов исчез, и что прикажешь думать?

– Петр Янович, а с чем столкнулся "Вавилов"? Это-то, по крайней мере, установлено?

– Нет. Это третья загадка. И у меня порой возникает ощущение, что он столкнулся с нашей глупостью. Что-то мы тогда, пятнадцать лет назад, не доделали и не домыслили… Как думаешь, орбита глупости человеческой лежит в плоскости эклиптики?

– Не знаю, – признался я.

– Тогда иди домой, поужинай, и подумай над этим.

Так я и поступил. Но, увы, человек предполагает, а Бог – располагает все в нужном ему порядке…

Глава 6

Как известно Господь располагает нужными ему средствами, чтобы выжать из наших душ все, на что они способны…

Вечером того же дня я пребывал в некотором расслаблении после душа, находясь в своей холостяцкой квартире. Ужином я пренебрег (спагетти Гири еще ощущались и даже свисали с ушей). Я уже совсем было решил предпочесть кофе чаю, ибо изрядно устал от разговоров, да и в голове образовалась каша. Петр Янович меня уделал основательно. Все, что они с коллегами наговорили, нуждалось в осмыслении, а ресурс извилин уже заканчивался. Я решил отложить это дело на "попозже". Хотелось взбодриться, предаться самосозерцанию, или, на худой конец, полистать "Математический ежегодник", который уже месяц лежал наготове на кухне, и убедиться в своем нарастающем невежестве… К черту все!

Мой видеофон был настроен на гнусное дребезжание. Это была месть, поскольку обычно он ничего приятного не показывал. Чаще всего появлялся кто-нибудь из отдела, например, мой стажер Куропаткин, и сообщал, что меня срочно требуют прибыть. Скрываться было бесполезно, ибо тогда меня начинали доставать иными способами. Иногда тревожили университетские приятели, интересуясь, как продвигается диссертация. Я бодро отвечал, что, уже закончил обзор и приступил к составлению списка литературы. О том, что ничего из упомянутого списка не читал, я, разумеется, не сообщал. Они так и не поверили, что я расстался с математикой, да и сам я как бы еще не верил. Делал такой вид. Но Математика – дама ревнивая, измен она не прощает. Год-полтора разлуки, и она… "Ах, не говорите мне о нем!.".

Итак, мой видеофон задребезжал, как ветхозаветный будильник. Настроение тотчас упало, и это было на руку. Тем самым, я как бы морально подготовился к неприятностям. Согласитесь, что гораздо приятнее подготовится к неприятностям заранее, нежели воспринимать их на свежую голову. И в этом смысле нет ничего лучшего, нежели отвратительное, лишенное какой-либо эстетической окраски, абсолютно немелодичное дребезжание электромеханического звонка. Эти гнусные звуки я почерпнул, когда расследовал аварию на тендере "Лолита". Одному Богу известно, почему столь романтическое название дали этому грузовому ублюдку, но именно так он назывался, и именно так дребезжал на нем звонок аварийной тревоги по нарушению радиационной защиты.

Можно сделать вывод о том, что я – человек с аномальной психикой. Пусть так. Пусть! Но если мне звонят, я должен сначала подготовить свою нервную систему, а уже потом можете ее трепать, сколько хотите!

Я демонстративно уселся перед экраном, изобразил на фасаде головную боль и крайнюю степень утомления, после чего включил изображение, и, не дожидаясь, когда оно появится, гнусаво затянул: "Куропаткин, ты дрянь, мерзавец и гнусный тип. Ну почему, скажи на милость, я терплю тебя, и не убил еще ни разу в жизни!.".

Я даже глаза прикрыл от удовольствия, а когда открыл, то с изумлением обнаружил перед собой… Это была Валентина, дочь Сюняева, и, похоже, она была с ними заодно, потому что физиономия ее была достаточно кислой.

– Пардон! – сказал я машинально.

– Здравствуй, Глеб. А кто такой Куропаткин?

– Гнусный тип и мерзавец. Мы все еще на "ты"?

– Конечно. А что случилось?

– А то, что я страдаю бледной немочью – ты разве не видишь?

– Кончай валять дурака, Глеб. Надо поговорить. У тебя есть время? – произнесла она жалобно.

К этому моменту я уже перестроился, и решил что дальнейшая беседа будет протекать в деловом ключе. Мало ли, что там случилось…

– Что-то произошло? Я весь внимание.

– Дело в том, что.., – она несколько стушевалась. – Я поссорилась с отцом.

– И все?

– Конечно.

– Это пустяки.

– Ну да, пустяки! Он сказал, что выгонит меня из дому, если я и впредь буду себе позволять… Не важно!.. Я сказала, что и сама от него уйду… И теперь… Можно, я к тебе приеду?

Она меня таки озадачила! Действительно, никаких особых причин, на которые я мог бы сослаться, не существовало. Знакомство с Валентиной, хотя и шапочное, но вполне основательное в том смысле, что оно обязывало меня проявить участие и оказать посильную помощь в затруднительной ситуации, не позволяло искать удобные предлоги для отказа. Это – с одной стороны. А с другой стороны… Что я скажу завтра папе? Что его дочь нашла у меня приют и кров, а также покровительство и защиту от его родительского деспотизма? И потом, в каком качестве буду фигурировать я сам? Разница в возрасте – четыре года. Наперсник – не годится. Старший товарищ? Это лучше, но тоже отнюдь не фонтан… Со стороны это интерпретируется весьма двусмысленно.

Возможно, мои размышления как-то отразились на физиономии, потому что Валентина ухмыльнулась и оттопырила нижнюю губу. В этот момент я понял, что передо мной вполне взрослая женщина. И если я и дальше буду предаваться размышлениям, мой престиж даже не упадет – он рухнет в бездну. А я еще достаточно молод, чтобы трепетно следить за своим реноме.

– Нет вопросов, – сказал я небрежно. – Надеюсь, ты поставишь в известность предков относительно места своего пребывания?

– Вот еще! – фыркнула она. – Меня, практически, выгнали из дому. Считай – отказали от места. Я конечно же хлопну дверью, и уйду в вечерний сумрак. Нет, в вечернюю мглу. В дождь и туман… Что, я, по-твоему, дура?!

– Ах, вот даже так? Выглядит заманчиво.., – произнес я. – Мать, конечно же, поставит на уши все муниципальные службы, тебя будут искать в вечерней мгле, а ты будешь сидеть тут, и пить чай – я правильно понял? Это очень интересный ход!

– Ну, тогда я минут через двадцать буду, – сказала Валентина деловито и исчезла с экрана.

Я воспользовался предоставленной мне возможностью тщательно обдумать ситуацию и сделать прогноз ее развития. Сначала я решил отдаться на волю рока, воспринимая Валентину как стихийное бедствие, но потом передумал. Все же, как-то не очень казисто получается… И потом, стремительность потока событий – как бы, часом, не захлебнуться…

Я выждал минут десять, когда, по моим расчетам, Валентина должна была уже покинуть отчий кров, и набрал код Сюняевых. Что-то у них там, по-моему, происходило, потому что к экрану подошли не сразу. Это была как всегда ослепительная Наталья Олеговна.

– Ах, это вы, Глеб! – произнесла она озабоченно. – Добрый вечер. Что-то случилось?

– Здравствуйте, Наталья Олеговна, – произнес я как можно более почтительно. – Мне бы Валерия Алексеевича на несколько мгновений.

– Что-то срочное? Он, видишь ли, как раз нервничает в кресле. Если что передать – я передам.

– Нет-нет, пусть продолжает! Пустяки. Видите ли, мне сейчас звонила ваша Валентина, и сказала, что едет. Никаких предварительных договоренностей не было, и я счел необходимым поставить вас в известность относительно ее планов.

– Она отправилась к Глебу, – сказала Наталья Олеговна, обратив свой взор куда-то в сторону.

"Пусть она отправляется хоть к черту! – послышался голос за кадром. – В конце концов, она – взрослый человек, и должна понимать, что за свою жизнь отвечает сама. Но пусть потом не жалуется, и не падает на грудь в слезах!"

Это был голос Валерия Алексеевича в расстроенных чувствах.

– А что, собственно, произошло? – поинтересовался я.

– Видишь ли, Глеб, – Наталья Олеговна взяла тон классной дамы, описывающей старшему брату своего ученика художества последнего, – Валентина неожиданно решила оставить на время учебу, и куда-то, по-моему, то ли ехать, то ли еще что-то… Выяснить так и не удалось. Ну, ты понимаешь… Когда Валера узнал, он… И там было уже не до разбирательства. Но я его поддержала. Девочке осталось учиться каких-то полтора года, и на тебе!.. Вышел семейный скандал.

Наталья Олеговна развела руками и неожиданно ослепительно улыбнулась.

– Так-так, – произнес я озадаченно. – Теперь понятно. И как мне действовать? Попробовать отговорить, или наставить на путь истинный?

– Попробуй, но, думаю, ни к чему хорошему это не приведет. Она опять фыркнет и выкинет еще какой-нибудь фокус.

– А тогда как же?

– Решай сам. Действуй по обстоятельствам.

"Выпори ее ремнем от моего имени!" – опять послышался голос Валерия Алексеевича.

Наталья Олеговна поморщилась.

– Вот как раз, Глеб, будет повод попрактиковаться, и испытать на себе все прелести общения с подрастающим поколением. Ты ведь у нас уже взросленький мужчина, и не за горами то время, когда проблемы воспитания сделаются для тебя актуальными.

Я скромно потупил взор, вспомнил своего классного руководителя, и подумал, что Наталья Олеговна наверняка кем-нибудь классно руководит. Это не считая Валерия Алексеевича. Она ведь педагог.

Я чинно заявил, что, разумеется, в мои планы входит.., но предстоит еще много работать над собой, прежде чем… Черт меня дернул за язык! Наталья Олеговна вычислила все мои мысли, усмехнулась, и пожелала успехов в работе над собой. Мы вежливо простились, и я отключился. По- моему, я был красный, как рак. Но не поручусь. Все же, с момента, когда я последний раз побывал в учительской, прошло… О, Боже, как летит время!..

Пять минут спустя раздался звонок в дверь. Я отворил – на пороге стояла Валентина. Взор ее, что называется, блуждал. В руке она держала чемодан довольно приличных размеров. Отсутствие макияжа и небрежность туалета свидетельствовали о том, что бегство было стремительным.

Если бы мне сказали, чем закончится этот визит, я бы не поверил. Потому что поверить в это было невозможно и немыслимо. Это нужно было испытать. Но в тот момент я ничего не подозревал, и довольно буднично произнес роковое слово:

– Входи.

Она несколько помедлила, оглянулась, и боком переступила порог. Я подхватил чемодан – судя по всему, он был набит артиллерийскими снарядами среднего калибра.

– Там домашний халат и книжки, – пояснила Валентина, и как-то жалко улыбнулась.

У меня защемило сердце, и комок подступил к горлу.

"Боже мой, совершеннейший ребенок! – подумал я. – Все еще тот возраст, когда любая размолвка кажется трагедией, а любой пустяк – катастрофой".

– Ну, что дальше делать? – спросила она.

– Первое. Снимай туфли – вот тапки. Второе. Создаем непринужденную атмосферу. На дворе дождь и слякоть (на улице было двадцать восемь градусов, и с мая ни одного дождя), ты озябла и промокла. Тебе нужно принять ванну, выпить вина, потом ужин, кофе, и далее легкая музыка. Разговоры только о возвышенном.

– Халат одевать? – поинтересовалась она деловито.

– А какие имеются варианты? – так же деловито поинтересовался я. – У тебя с собой имеется вечернее платье, или…

– Нет. Только халат и "или", – сказала она с вызовом.

Я счел за благо несколько осадить:

– Хм.., но халат, надеюсь, мохеровый?

– Нет. А у тебя что, есть махровый?

– Разумеется, и даже более того!

– А где ванная?

– Направо.

– Тогда я пошла сразу?

– Ни в коем случае. Сначала нужно выдержать томительную паузу.

– А зачем?

– Чтобы не создалось ложного впечатления.

– У тебя что, гости? – спросила она с ноткой разочарования в голосе.

Это была странноватая нотка, но я не придал ей значения.

– Нет, гостей у меня нет. Но мы и без всяких гостей ее выдержим.

– Ну, если надо, тогда давай. Сколько будем выдерживать?

– Пока не утомимся.

Мы выдержали сакраментальную паузу, разглядывая друг друга. Не могу сказать, что именно в этот момент между нами проскочила та самая искра, о которой толкуют поэты. Но что-то, несомненно, было, такое… Эдакое… У меня, во всяком случае, возникло ощущение, что в этих позах мы стоим не первый раз. Что касается Валентины, то в ее лице что-то неуловимо переменилось. Добавились незаметные штрихи, как-то по особенному выгнулась бровь. Она меня как бы поманила…

И все прошло!

Немедленно после этого Валентина круто повернулась, и направилась в ванную. Я же немного потоптался с чемоданом, стряхнул оцепенение, и пошел искать свой махровый халат, который не пользовал с момента приобретения. Оставалось только удивляться неисповедимым путям судьбы, сподобившей меня обзавестись совершенно бесполезной вещью, либо изумляться своей дьявольской предусмотрительности.

Расцветка халата как нельзя более подошла к цвету волос Валентины, что было лишним свидетельством в пользу дьявольской предусмотрительности. Мы выпили по бокалу хорошего вина, умеренно закусили и вплотную подошли к кофе. Было уже около одиннадцати. Сначала разговор крутился вокруг каких-то пустяков, потом коснулся живописи. Мой брат – художник, поэтому какое-то представление о ней я имею, исключая, постмодернизм и все эти новейшие направления. Но затем разговор плавно перетек на театральные подмостки, о которых я не имею никакого понятия, ибо поссорился с Мельпоменой в юном возрасте. Это, однако, не помешало мне поддакивать, и даже ввернуть несколько фраз о сущности режиссуры. Кажется, я заявил, что работа режиссера сродни работе скульптора. Он должен отсечь все лишнее и обнажить натуру.

Наконец, я аккуратно подвел беседу к вопросам выбора жизненной стези, и, втайне гордясь собой, уже хотел было акцентировать внимание на…

Но Валентина испытующе на меня посмотрела и закинула ногу на ногу. При этом она, как бы ненароком, обнажила колено. Я, не будь дурак, немедленно на него воззрился, выдержал томительную паузу, а потом спросил с вибрацией в голосе:

– Что это?

– Это коленный сустав, – сказала Валентина, и укрыла его полой халата.

– Ты ставишь меня в двусмысленное положение, – заявил я.

– Чем? Коленным суставом? – она фыркнула. – Это ты ставишь меня в дурацкое положение! Зачем ты звонил папе?

– Я? Хм.., – я лихорадочно соображал, откуда она могла это узнать.

– Можешь не ерзать. Пока ты тут возился на кухне, я позвонила на узел связи, и все выяснила.

– А, ну да.., – пробормотал я. – Тайна раскрыта. Да, я совершил проступок и готов искупить. Как это можно сделать?

– Не искупить, а загладить.

– Ясно. И как?

– Например, поглаживанием коленного сустава, – сказала она, и стрельнула глазами в сторону.

– Валентина! У меня нет слов… Это, наконец, возмутительно!

– А родителям капать не возмутительно? Что они тебе сказали? Чтобы ты меня воспитал и вернул семье?

– Это подразумевалось, – ответил я уклончиво. – Но, в конце концов, когда-то ты все равно вернешься к любимому отцу.

– Почему ты так думаешь?

– Он страдает и жаждет продолжить воспитание любимой дочери. Ты не можешь его оставить в теперешнем положении. Это безнравственно.

– А если нет? Если я хочу начать самостоятельную жизнь?

– Одно другому не помеха, – сказал я тоном человека, умудренного жизнью.

– А, допустим, я решила выйти замуж?

– Куда выйти?.. Секунду! Вот этого как раз делать не следует.

– Решать, или выходить?

Я поднял указующий перст по методу Гири.

– Во всяком случае, не с кондачка, и не за кого попало. Надо узнать человека всесторонне, – сказал я внушительно.

– Но подумай, как можно всесторонне узнать хоть кого-то, если за тобой по пятам ходит мама, а папа доходит до того, что запрещает посещать дружеские вечеринки с однокурсниками. Согласись, это какой-то бред, и полный домострой.

– Неужели все так трагично? – воскликнул я с некоторым даже пафосом.

– Не совсем, но почти.

– Да-а.., – сказал я. – Это трагедия личности.

– Напрасно издеваешься. На меня это не действует, – Валентина капризно оттопырила нижнюю губу и уставилась в угол.

– Я, собственно, не издеваюсь. Я пытаюсь представить Валерия Алексеевича в роли сатрапа и домашнего деспота. И придумать способ, как с этим бороться.

– А ничего придумывать и не надо – я уже все придумала.

– Это – тайна?

– Нет. То есть, не от тебя.

Я был польщен. И почувствовал себя избранным. Почти как апостол.

– Ну, хорошо. А каковы детали твоего плана?

– Очень просто. Я как будто бы выхожу за тебя замуж, – сказала Валентина безмятежно.

С меня в момент слетела спесь. Такой поворот совершенно не учитывался на этапе предварительной проработки плана кампании. Я старательно формировал имидж старшего брата-наставника, а теперь что же?! Мне уготована роль героя-любовника? Но позвольте!..

– Погоди, погоди.., – забормотал я, стараясь выиграть время и определиться на местности. – То есть, значит… А как это можно?.. Мы что же, должны официально венчаться?

– Нет, этого не нужно. Мы просто сделаем вид, что у нас безумная любовь. А брак – формальность. Моих родителей это не впечатлит.

– Понятно, – сказал я. – Но я не уверен, что справлюсь. Это же целое дело!

– О, это очень просто, – Валентина лукаво улыбнулась. – Я тебя сейчас научу. Чтобы не создавать трудностей переходного характера, мы все время будем вести себя как образцовые влюбленные молодожены.

– Так-так! – я понимающе кивнул. – Но что значит "все время"?

– Это значит – непрерывно. И в присутствии третьих лиц, и в их отсутствие – чтобы не расслабляться. Мы, например, вместе будем обедать, вместе смотреть телепередачи, даже спать будем вместе.

Шутки кончились. Это я понял мгновенно, услышав последнюю фразу. Этот переросший ребенок и недоросшая женщина в одном лице способны были на многое. Предстоял не легкий бой, а тяжелая битва, как сказал один старый детский писатель в своем бессмертном произведении.

– Итак, – сухо подытожил я, – мне предлагается участие в грандиозной мистификации. Мы с тобой будем дурачить всех, включая и нас самих. И как долго? Вопрос: не одурачим ли мы сами себя и в самом деле? Дело рискованное – я должен крепко подумать.

– Я понимаю, – сказала Валентина покладисто. – Ты хочешь начать нашу семейную жизнь со скандала. Пусть будет так.

"Чертова девка! – мысленно воскликнул я. – И надо мне было впутаться в эту историю".

Но вслух сказал только:

– Нет, никаких скандалов. Мне нужно подумать, и все. Сейчас я приготовлю кофе, подумаю и приму решение. В нашей якобы семье решения буду якобы принимать я – если ты не возражаешь, конечно.

– Нисколько! Я терпеть не могу принимать всякие эти решения. И всегда думаю: надо посидеть, подождать, оно и само решится как-нибудь.

Пока я варил кофе, Валентина за мной наблюдала, провожая глазами. Глаза у нее были замечательные. Они отражали все ее чувства, но не отражали ни одной ее мысли. Зато в ее глазах, как в открытой книге, я читал свои собственные. И хорошо, если эти глаза работали по принципу полного внутреннего отражения. Мысль о том, что часть моих мыслей проникает в ее подкорку, приводила меня в трепет.

Кофе можно готовить долго. Но кофе нельзя готовить вечно, даже если хочется очень сильно. Вода выкипает…

В конце концов, я налил две чашки, поставил одну перед Валентиной и сказал сурово:

– Сахар – по вкусу.

Она заморгала ресницами и, потупив взор, принялась дуть в чашку. Я хлебнул из своей, обжег губы, но стерпел.

– Знаешь, что я тебе скажу, дорогая? Ты достойная дочь своего достойного отца. Ставим точки над "и". Я силюсь понять, что ты затеваешь, но тщетны мои усилия! Я глубоко уважаю Валерия Алексеевича и пытаюсь вообразить его реакцию, когда он узнает, что его дочь спит со мной в одной постели. И только потому, что хочет насолить любимому папе. Это совершенно оригинальный способ пряного посола… Или я чего-то не понимаю? Надеюсь, тебе уже известно, что делают мужчина и женщина в одной и той же постели?

– Конечно, – сказала она с вызовом. – Теоретически мне это известно.

– Ах, теоретически?

– Да, теоретически! Мне почти двадцать три года. На что ты намекаешь? Ты меня уже ревнуешь? Совершенно напрасно.

– Что ты плетешь?! – возопил я. – Просто хочу выяснить, как понимать твое предложение? Это юмор? Или уже фарс?

– Давай попробуем. Если выйдет юмор – пусть будет юмор. Но, думаю, – она потянулась, выбросив руки вверх, и изящно повела плечами, – это будет не юмор.

Я тяжело вздохнул. Теперь, как человек порядочный, я просто обязан был взять ее за ухо и отвести к безутешным родителям. Что я и вознамерился сделать, наплевав на свои прямые обязанности настоящего мужчины.

Моим намерениям не суждено было осуществиться. Так уж, верно, было написано на небесах. Это мои ресурсы истощились, а у Валентины в запасе был еще миллион всяких штучек. Она протянула руку и нежно провела пальцем по моему лбу.

– Бедненький, – произнесла она жалостливо. – Я тебе уже совсем надоела, да? А что мне прикажешь делать? Представь себе, что я безумно влюблена.

– Силюсь. И кто он?

– Ну ты же! Вообрази, втюрилась с первого взгляда, даже самой противно. Помнишь, на встрече Володьки-космопродавца? Я взглянула – и р-раз. И после этого смотрела только на тебя. Могло такое случиться?

– Теоретически – да. Больше там не на кого было смотреть, разве что на Зураба Шалвовича. Но практически – маловероятно, – буркнул я.

– Зураб Шалвович не в моем вкусе, – отрезала Валентина. – И вообще, как ты смеешь сомневаться в моих словах? Ты, вдобавок, еще и не джентльмен?

Я вздохнул.

– И не смей при мне вздыхать! Иначе я закачу истерику! "Маловероятно"! Что ты понимаешь в вероятностях?

– Ничего. Полный дурак, как выяснилось.

– Мы уже спорили о вероятностях. Женщин они не касаются. Им нет никакого дела до вероятностей. Им – вынь и положь!

– Пусть так, – сказал я с пафосом. – Пусть это будет любовь. Но ведь можно ее перетерпеть. Может, нужно подождать, она и рассосется…

– У каждого, Глеб, свой стиль, – произнесла Валентина тоном многоопытной женщины. При этом ее голос стал низким и грудным. – Раз рассосется, другой, а потом, глядишь, и то рассосется, отчего любовь случается… Я не виновата в том, что ты появился в моей окрестности. Но это случилось – почему же я должна тебя выпустить? Папа говорит, что каждому в жизни дается шанс стать счастливым. Почему я должна упустить этот шанс, и ждать другого? Откуда я знаю, что это не мой шанс? И откуда мне знать, будет ли другой? Я лучше проверю: нет – значит нет. А да – тогда… Неужели счастье не стоит всех этих моральных устоев?

Я посмотрел на нее пристально. Она выдержала мой взгляд.

– Хорошо, – сказал я. – Откровенность за откровенность. Если бы ты просто пришла с улицы, и… так далее, я бы ни секунды не сомневался. Но ведь теперь получается, что ты специально инсценировала домашний скандал… Ведь так?

– Конечно. Хороша бы я была, если бы просто пришла с улицы и кинулась тебе на шею!

– Бесподобно! А что ты сделала фактически? Железная логика!

– Это у тебя логика! Ты только что сказал, что если бы я просто пришла с улицы, то…

– Но твой папочка…

– Причем тут папочка! Да, я дочь моего папочки, с которым ты сидишь в одном помещении, и болтаешь о всякой межпланетной ерунде. И уже одно это делает мою коленку для тебя менее привлекательной?

Я протестующе взмахнул рукой (интересно, что бы вы сделали на моем месте?).

– Неужели я не имею права существовать отдельно от своего папы? – поинтересовалась Валентина с горечью. – Как только узнают, что моя фамилия – Сюняева, так шарахаются как от чумы!

– По-моему, ты преувеличиваешь, – сказал я неуверенно. – Валерий Алексеевич популярен, конечно, но не до такой же степени.

– Наверное. Но мне все время почему-то попадаются молодые люди, в среде которых он пользуется широкой известностью.

– А по-моему, ты врешь. Откуда бы на юридическом факультете взяться молодым людям, знающим, кто такой Сюняев? Планетологи, геофизики, ядерщики – это понятно. В данных кругах Валерия Алексеевича знают. И особенно космонавигаторы. Так что, явно врешь. И вообще…

Откровенно говоря, я рассчитывал на злобный выпад и истерику. В моем положении иного способа с достоинством покинуть поле боя не существовало. Но, вопреки ожиданиям, Валентина ничуть не смутилась, а, напротив, ослепительно улыбнулась, и стала непрерывно походить на свою мать.

– Допустим, – сказала она. – Я все наврала. Конечно же, мне попадаются разные индивидуумы. Да все больше какие-то дураки безмозглые. Может, я сама дура, так они и липнут… Мне уже три раза предлагали руку и сердце, из них один был как раз космонавигатор в возрасте тридцати трех лет, – Она повернулась и ласково погладила меня по щеке. – Но я, Глеб, дала себе слово, что полюблю только скромного и подающего большие надежды юношу. Я окружу его заботой и вниманием, создам все условия, и он станет великим человеком. Потому что сама я – бездарь, и у меня нет другого выхода, кроме как выйти замуж за гения. Посуди сам, кто может родиться от такой взбалмошной дуры, если не найти генетический противовес. Ты же пытаешься отвергнуть мою любовь только потому, что боишься выйти за рамки нравственного поведения. Но этот номер у тебя не пройдет!

Вероятно, со стороны я выглядел довольно жалко. Особенно с учетом той лапши, которая свисала с моих ушей. Но я еще не был сломлен, я продолжал бороться, хотя была уже половина второго ночи, и борьба за независимость угрожала перейти в борьбу со сном, с последующей капитуляцией.

– Ты переутомился, – сказала Валентина озабоченно. – Тебе нужен глубокий сон и тщательный уход. И с завтрашнего дня я приступаю к созданию необходимых условий. Если, конечно, вопрос решится положительно. Так что это в твоих же интересах.

"Нет, дело здесь не в папочке, – подумал я, прикрывая глаза. – Тут мы имеем другой случай. Эта особа своей настырностью способна уработать десять Сюняевых. А я далеко не Валерий Алексеевич. И в этой борьбе мне не устоять. Рано или поздно она меня доведет до кондиции. Одна улыбка чего стоит! А коленка… Нет, мое положение безнадежно. Есть только один шанс. Она подвержена настроениям. Быть может, завтра фокус ее внимания переместится на объект более достойный. Надо тянуть время. Надо заморочить ее какими-нибудь переговорами. Но какими? О принципах совместной семейной жизни, например. Нужно, чтобы она пришла к выводу, что я нудный и противный тип, и потеряла ко мне интерес – вот что мне нужно!.."

"Ты этого хочешь? – спросил я себя строго. И сам же себе ответил: – Нет, ты этого уже не хочешь. Ты уже думаешь о коленках, а еще через полчаса возникнут мысли более возвышенные. А что будет завтра, когда она уйдет? Ты начнешь себя корить и презирать. А если, наоборот, она не уйдет? Возможно такое? Возможно. И опять ты начнешь себя корить и презирать… Нет, ты погиб! Это же стихийное бедствие, цунами и взрыв сверхновой в одном лице! Ты станешь продуктом сгорания – вот и все. Или продуктом ее высшей нервной деятельности – выбирай. Ты пропал, Глеб, навеки пропал! Свои дни ты закончишь в сумасшедшем доме, но выбора уже нет…"

Я открыл глаза.

Валентина сидела напротив, подперев голову руками и смотрела на меня в упор.

– А еще хорохорился, – сказала она нежно. – Я ведь вас, мужиков, знаю как облупленных. Вы только делаете вид, что все решаете сами. На самом деле, все решения за вас принимают бабы. Я вообще не понимаю, как ты жил без меня.

– Я не жил. Я существовал! – простонал я. – Каждый день ложился спать в двенадцать – это что, жизнь?

– Это тебя и спасло. Я ведь знаю, что в три мужика можно брать голыми руками, а ближе к четырем даже голыми коленками.

– Сейчас только два, – заметил я флегматично. – Время есть.

– А хочешь, я сейчас уйду? – вдруг сказала она. – Хочешь?.. Все! Решено – мы расстаемся!

Валентина вскочила и побежала в прихожую, теряя шлепанцы.

"Ну, все! – подумал я. – Сейчас наступит конец света. Непонятно только, за что мне эта кара? Чем я перед тобой провинился, Господи?!"

Из гостиной послышался звон разбитой посуды и всхлипы. Надо было что-то делать…

Я встал, и отправился на казнь. В гостиной было темно и сыро. От слез. Я включил свет. Валентина стояла у стола, у ее ног валялись шлепанцы и мой махровый халат, сплошь покрытые осколками разбитой жизни. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это – бывшая ваза. До сих пор мне казалось, что она сделана из небьющегося стекла, потому что я лично уронил ее на пол никак не менее десятка раз. Из них три – на собственную ногу.

Теперь эта ваза распалась, и ее осколки удивительно равномерным слоем устилали пол, блестя что есть мочи. Посреди этого великолепия стояла Валентина в трусиках и бюстгальтере. Из глаз ее ручьем текли слезы, а из пальца на руке капала кровь. Она… В общем, она была прекрасна. Я даже зажмурился на мгновение.

"Кровь и слезы, – подумал я. – Это судьба…".

– Ну, чего уставился, дурак несчастный, – не прекращая рыданий сказала она серебряным голосом (я имею в виду голос, похожий на звон тысячи серебряных колокольчиков). – Немедленно уйди вон!

И сделала движение, пытаясь добраться до дивана. К счастью, один из осколков – самый нахальный – немедленно впился ей в пятку. Валентина взвизгнула и застыла с поднятой ногой, с расширенными от ужаса глазами, непередаваемо прекрасная и дьявольски соблазнительная.

– Стоять! – рявкнул я. – Не двигайся, иначе, клянусь всеми святыми, я закончу свой век в сумасшедшем доме!

После этой исторической фразы я приблизился к ней, хрустя осколками, осторожно поднял на руки и вынес на волю, то есть, на кухню, омываемый слезами и обнимаемый за шею.

Когда я сажал Валентину на стул, то – клянусь честью! – она не сразу убрала ладонь с моего загривка. Сейчас, находясь в здравом уме и трезвом рассудке, я понимаю, что именно это-то все и решило. Но тогда, помню, я очень резво бросился искать пинцет и медикаменты, совершенно забыв про халат. Буду откровенен, в тот момент я искренне полагал, что халат ей не нужен.

В самом деле, если у вас в пятке посторонний предмет, зачем вам халат? То же самое: если вам отсекли голову, чалма уже не нужна. Так говорят мудрецы на востоке. И они правы. Еще они говорят: что толку грустить о разбитой вазе, если сердце разбито навеки.

Именно этот тезис я развивал, извлекая стекляшку из прекрасной ноги Валентины. Я сказал, что этот осколок будет огранен с присвоением статуса бриллианта. Я даже заявил, что готов извлечь из ее пятки целую тысячу бриллиантов.

– Ты что, с ума сошел?! – возмутилась она. – Во что превратится моя пятка?

Следует отметить, что во время процедуры прямо перед моим носом фигурировал обнаженный живот Валентины. И, я вам скажу… Грудь, бедра и прочие детали – все это ерунда. Их воспевают недоумки по своим нескромным воспоминаниям о том, что они увидели в нечаянном зеркале, или, того хуже, в чайнике, искажающем и форму и суть. Ничтожества! Они не понимают, что все это – пустяки. Когда-нибудь я воспою свои воспоминания в поэме… Две главы – минимум!

Когда я завершил свои манипуляции с пяткой и завязал красивый бантик, Валентина заявила, что не намерена более терпеть мои нескромные взгляды, и велела немедленно нести халат.

Я возражал так:

– Валентина, – сказал я внушительно, – это становиться у тебя навязчивой идеей. Берегись! В гневе я неумолим. Надо подавлять в себе нездоровые инстинкты, навязанные цивилизацией. Это во-первых. Во вторых, халат теперь покрыт мириадами осколков вазы, которую ты разбила. Его невозможно извлечь из-под груды. Он не пригоден к эксплуатации на твоих плечах.

– У меня в чемодане есть другой.

– Но он отнюдь не мохеровый – раз. И у меня нет второй вазы – два. Вернемся к первой. Ты ее разбила. Но я тебя прощаю. Ибо ты не могла знать, что параллельно разбиваешь мое сердце. И притом, навеки. Я настаиваю на компенсации причиненного ущерба.

– Ага! – сказала Валентина розовея. – Это – признание. Что и требовалось доказать с самого начала. Но вазу я разбила не нарочно. Теперь одно из двух: либо ты сам раздеваешься, либо неси халат. Должно быть равноправие. Либо мужчина одет и женщина одета, либо наоборот. Это, в конце концов, неприлично!

– Пустяки, – сказал я. – У меня в запасе целый палец на руке. Давай его сюда.

– Ой, – сказала Валентина, – я всего тебя перемазала кровью. У тебя спина пятнистая. Надо замочить рубашку в холодной воде.

Я испытующе на нее посмотрел. С виду – сама невинность. Хитрость этой женщины была невероятна!

– Чего ты добиваешься, Валентина? – сказал я. – Ведь это можно трактовать так, что ты непременно хочешь пасть в мои объятия уже теперь.

– Допустим, – сказала она с вызовом. – Я уже говорила, что свои шансы не упускаю.

– Но ведь нельзя же так откровенно липнуть к мужчине. Это… Это нетипично.

– Понятно. Женщина должна быть всегда наготове и являться по первому зову. Типичная логика современного Навуходоносора!

Все это было произнесено таким тоном, как будто на ней было вечернее платье. А между тем…

– Хорошо. – Я повернулся спиной и стянул рубашку. – Где ты тут видишь пятна?

– На спине, естественно.

– Должно быть, это трупные пятна, – пробормотал я.

– Дурак! – фыркнула она.

– Мне что, поворачиваться?

– Конечно поворачиваться. Или мы теперь так и будем через спину общаться?

Я повернулся. Она сидела в той же позе, подтянув колени к груди, упершись в них локтями и подперев подбородок кулаками.

– И что теперь мне делать? Боком стать?

– Какой-то ты, Глеб, слишком правильный, – сказала она задумчиво. – Я даже на секунду усомнилась в своем выборе.

– Эти глупости оставь! Отступать нам уже некуда, после всего, что было.

– А что было-то? – изумилась она.

– А пятка? Я держал ее в руках!

– Господи! И с этим человеком я должна провести остаток жизни…

– Пустяки. Какие-то жалкие шестьдесят-семьдесят лет. Это просто миг, по сравнению с вечностью.

– А потом? – тихо спросила она.

– Потом кто-то из нас умрет.

– Сначала умру я, – сказала Валентина, уставившись в потолок.

– Это уж как получится…

– Нет, я точно знаю. Я просто этого не переживу! Вот когда папа умрет, я этого не переживу. Я вообще не понимаю, зачем люди умирают!

Только теперь я осознал, какое сокровище мне досталось. Существует, оказывается, человек, готовый умереть только для того, чтобы не видеть моей кончины. Это надо ценить!

Мне захотелось ее поцеловать. Что я и сделал.

Целоваться она не умела, но процесс освоила моментально. А я поймал себя на том, что испытываю к ней почти отеческие чувства.

– Знаешь, Глеб, я сейчас поняла, что готова стать матерью, – вдруг сказала она.

– И как же ты это определила? – спросил я, целуя ее ладони.

– Просто знаю, и все. Мне даже показалось, что ты – маленький ребеночек.

Я просто обалдел от такой синхронности ощущений. Раньше, имея дело с женщинами, я ничего подобного не испытывал.

– А ты, Глеб, до меня с кем-нибудь… Ну, понимаешь?.. Я имею в виду женщин?

Все. Предел. Она читает мои мысли. Не надо никаких дознавателей, расследований, экспертов и биопотенциалов. Все это – ерунда… Читает без всякой аппаратуры. Надо ее брать в отдел, и все. Остальных – выгнать.

– Как ты это делаешь?! – возопил я.

На лице Валентины промелькнул испуг.

– Что я делаю?

– Ведь ты меня читаешь, как магнитную ленту!

– А я всегда так делаю, – тихо сказала она. – Особенно, если понимаю человека.

– Меня интересует, как ты это делаешь теперь?

– Не знаю, – она растерялась, но потом улыбнулась. – Тебя интересует… А я сама тебя интересую?

– Валентина!

– Вот и у мамы с папой также. Она его любит до безумия – я ведь знаю. А он… Иной раз просто на руках готов носить, а на другой день придет, сядет, и сидит как бревно. Ругается. Пишет какую-то ерунду про человечество. Мама его чуть ли не из ложечки кормит. А он уедет на месяц, и как в воду канул. Ни ответа, ни привета. У вас что, в этом ГУКе, связи никакой нет?

Я вздохнул. Чужая жизнь – потемки.

– И у нас будет так же, – сказала Валентина тихо и обреченно.

– Откуда ты можешь это знать?

– Да уж знаю… Все нормальные мужики такие. Они не понимают, что женщине важно знать, что о ней всегда помнят. А что вам стоит?.. Безопасность, трассы, перевозки… Это правда важно?

– Не знаю. Что-то важно, что-то нет. Важно не сидеть без дела. Я, например, от безделья зверею и тупею.

– И будешь на меня кричать?

Я молча взял ее руку и поцеловал отдельно каждый пальчик.

– Нет, ты ответь!

– Не знаю, радость моя, – я вздохнул. – Наверное, буду. Я ведь обычный "нормальный мужик", а все мужики одинаковы. Но если я замечу, что причиняю тебе боль, я постараюсь тут же перестать. Я буду стараться. Веришь?

– Угу, – она доверчиво мотнула головой. – Это ты молодец, что не врешь. Никогда мне не ври, если прямо спрошу. И даже если с другой женщиной – так бывает – все равно не ври. Я пойму. А если не спрошу, можешь врать, сколько захочешь – я и так все буду знать про тебя.

– Ну, Валентина, с тобой не соскучишься! – возмутился я. – Какие другие женщины – мне и тебя одной выше макушки!

– Будут, – кротко и печально сказала она. – Я знаю.

– Ну, послушай… А если ты меня бросишь? Ты представляешь, что теперь будет со мной, если ты меня бросишь?

– Конечно. Ты пропадешь. Но я тебя никогда не брошу. Мы с тобой два раза разведемся, но я все равно от тебя не отвяжусь, и не брошу.

Я был потрясен.

– Откуда ты это знаешь?!

– Да вот знаю… У нас будет трое детей: мальчик и две девочки. Первый будет мальчик, он будет похож на мою маму, а девочки будут похожи на тебя. А на меня никто не будет похож… Я еще много чего знаю, но не скажу, потому что нельзя.

– Почему нельзя?

– Судьба может обидеться… И все пойдет наперекосяк.

– Валентина! – сказал я шепотом. – Ты глупая и взбалмошная девчонка. Ты не можешь знать, что будет завтра и послезавтра…

– Не кричи на меня!

– А я и не кричу, – теперь я даже не шептал, а только шевелил губами. – Что ты со мной делаешь! Ведь я могу во все это поверить.

– А и надо, чтобы ты в это верил, – также одними губами произнесла она.

– Ты меня программируешь, как бортовой вычислитель. Один только вечер вместе провели, а я уже и не знаю, куда деваться. Когда ты явилась, кто ты была? Дочь старшего коллеги по работе. А теперь? И это за одну ночь. Неполную, прошу заметить. Еще надо до утра дожить…

– А кто я теперь?

– Ты? Ты… Ты жизнь моя, а я ничтожный раб, и стою медный грош из всех сокровищ, что положено отдать за ту любовь, которой я наполнен до краев.

– Это кто написал?

– Шекспир, кто же еще…

– Врешь! Это ты сам сочинил!

– Да, я сочинил, – произнес я голосом провинциального трагика. – Посмотри, что ты сделала со мной за какие-то пять часов. Я стал поэтом, и шпарю пятистопным ямбом. Это что, порядок?!

Я выпучил глаза, пародируя шефа.

– Ой, Гиря, – восхитилась Валентина, и даже запрыгала на стуле. – Вылитый Петр Янович. Ты еще палец сделай вот так!

Я сделал палец, как надо, и погрозил ей. Потом мы немножко помолчали. Потом я сел у ее ног и положил голову на колени.

– Ты что-то хочешь спросить, – сказала она, и непонятно было, это вопрос, или констатация факта.

Я в этот момент абсолютно ничего не хотел. Моя бы воля, я бы остаток жизни просидел вот так, у ее ног. Но воля была не моя, и в голове немедленно родился вопрос. Я даже сам не понял, зачем мне нужен был ответ, и что с ним потом делать. Но делать было нечего, и я задал этот вопрос:

– Скажи, а в какой момент ты поняла, что я – тот самый, который тебе нужен? Был такой момент?

– Конечно, – сказала Валентина. – Вот когда мы зашли к Гирям… Фу, какая ерунда! Зашли к Гирям… Что за дурацкая фамилия!

– Отличная фамилия! Ты говори, говори.

– Мы зашли, я посмотрела сначала на Марину, и она мне как-то странно кивнула. А потом она посмотрела на тебя, и я посмотрела на тебя. А ты смотрел на маму, а потом перевел взгляд на меня, и как-то так хмыкнул, мол, Господи, что за уродина. Мама ведь красивая, а я – так себе… А что ты тогда подумал? Только честно!

– Я? Подумал? Да ничего я тогда не подумал…

Валентина схватила меня за волосы и начала тормошить.

– Ну-ка, говори, что ты подумал! Быстро!

– Честно?

– Честно. Мы ведь договорились!

– Хорошо. – Я посмотрел ей в глаза. – Хорошо. Примерно так: "Хм, да-а… Игра природы. Дочь пошла в отца".

– Верно! – она отпустила вихор. – А я подумала… Нет, кто-то внутри меня подумал… "Это твой крест. Будешь нести всю жизнь". Я, кажется, покраснела, и не знала куда деваться. А потом ты подошел, и так небрежно… А я подумала: "Ну, погоди, ты у меня попляшешь!" Но… Но, Глеб, я хорохорилась… А все внутри так печально было, как на похоронах… "Это твой крест"… Как колокольный звон… И мне так себя жалко стало, честное слово! Хоть вешайся! А если бы ты исчез? Я ведь не знала еще, кто ты. Вдруг бы ты был какой-нибудь абстрактный. Умылся бы, и все… Или какой-нибудь дурак набитый… И что мне тогда делать?..

Я сидел совершенно потрясенный. Ведь я абсолютно ничего этого не заметил. С ума сойти!

– Ну вот, – продолжила она. – А я потом у Петра Яновича спросила, мол, кто это? А он на меня так внимательно посмотрел, и говорит: "Да ты не волнуйся, это Глеб – он у меня в отделе работает. Толковый парень. Если нужен – хватай, я его здесь придержу". Он сразу все понял, потому что меня знает с рождения. Я покраснела, фыркнула, мол, таких везде на рубль ведро, а что толку. Петра Яновича не обдуришь…

– Да уж.., – сказал я. – Не повезло тебе. Дурак я оказался. Набитый.

– Просто ты невнимательный, – сказала Валентина голосом своей педагогической мамы.

Я промолчал, и правильно сделал. Потому что у меня к горлу подступил комок, и все равно я не смог бы произнести ни слова. Кроме того из глаз потекла какая-то жижа, и все предметы стали расплывчатыми.

– Что это с тобой, – испуганно воскликнула Валентина. – У тебя спина трясется!

– Это… Это такое упражнение для дельтавидных мышц, – выдавил я, глотая свой комок.

А в голове сама собой образовалась фраза: "Испить свою чашу до дна". Она прозвучала настолько отчетливо, что я даже испугался. А потом успокоился. Все вдруг стало понятно. Вот Валентина – это моя чаша. Мне предстоит ее испить. Сколько времени это будет продолжаться – неясно. Ясно только, что я предпочту растянуть удовольствие. Возможно, в чаше яд. Тогда я умру от счастья.

Валентина не дала мне разобраться с этой аллегорией до конца.

– Глеб… Ну, Глеб же!

– Слушаю и повинуюсь, о, госпожа! – сказал я глядя ей в глаза.

– Скажи все-таки, у тебя были женщины до меня?

– В каком смысле?

– В прямом. В сексуальном – в каком же еще!

– Были. Зачем они тебе понадобились?

– Сколько?

– Три. Или четыре. Или пять. Не помню уже.

– Куда же они подевались?

– Исчезли. Растаяли в житейской суете, – я развел руками и сделал озадаченное лицо.

– Значит, они были глупые?

– Почему глупые? Умные. То есть, всякие. Они же были в сексуальном смысле.

– Почему же они растаяли?

– Не знаю. Ну, не знаю я, почему они растаяли! Не сложилось. Не склеилось. И бог с ними. Их нет. И никогда не было. И не напоминай мне о них. Я их всех теперь ненавижу. Зачем они были?!

– И ты с ними вот так же разговаривал?

– Нет, – сказал я. – Вот так – нет. Это совершенно точно. До таких глубин я еще ни с кем не добирался. И даже близко не сидел! Все! – я поднялся. – Сейчас я еще сварю кофе. Но это строго последний раз. Потом идем спать.

– Хорошо, – согласилась она. – Вместе будем, или как?

У меня возникло ощущение, что меня стукнули под дых. Я сел за стол, уперся локтями в столешницу, обхватил голову руками и уставился на нее. Но она сделала то же самое, и пришлось отвечать.

Я сказал:

– Спать будем так, как ты захочешь. Хочешь – валетами, а хочешь – я буду спать на потолке.

Она прыснула от смеха, но потом сделалась серьезной.

– Но ведь я ничего не знаю, как это делается. Только теоретически.

– Это сделается естественным порядком. Ты только не планируй ничего, и не пытайся вникнуть в суть процесса. Иначе все кончится очень плохо. Наступит атрофия мышц и паралич конечностей. А также всеобщая вялость. И кое-что еще. Это я тебе заявляю как мужчина.

– А вдруг все получится плохо?

Я встал и с остервенением принялся варить кофе. Но когда я оглянулся, я понял, что придется отвечать. Ибо Валентина ждала ответа. Эта женщина была из породы людей, которые получают ответы на все свои вопросы. На их вопросы никто не имеет права не отвечать. И я начал ответ.

Я сказал:

– Если получится плохо, в этом буду виноват только я. В этом всегда виноват мужчина.

– Почему?

– Так уж заведено.

– Я ведь серьезно спрашиваю!

– А я серьезно и отвечаю. Абсолютно то же самое происходит у кошек, собак и бабочек. Но они не обладают способностью к самоанализу и самокопанию, не задают глупых вопросов, посему все и свершается во славу Божию. Ты же, уподобившись Сальери, хочешь разъять гармонию, как труп. Но труп гармонии не имеет с гармонией ничего общего.

– Но я должна сделать так, чтобы все было хорошо, – убежденно сказала Валентина.

– Да почему же ты должна? – заорал я. – Что, и кому?!

– Не кричи на меня, – сказала она тихо.

Губы ее задрожали, и я проклял тот день, когда был зачат идиотом в материнской утробе.

Но было уже поздно, и горькие безутешные слезы полились из глаз моей прекрасной Валентины. Я их вытирал полотенцем, потом целовал, потом опять вытирал, и так до бесконечности. При этом, я старался закрыть ей рот, потому что она все время пыталась мне что-то объяснить.

Дело кончилось тем, что кофе вскипел. Когда я его поборол, Валентина уже успокоилась.

– Ты – дурак, – констатировала она. – Неужели ты думаешь, что можешь заставить меня не сказать то, что я хочу сказать?

– Хорошо, – согласился я. – Говори.

– Я должна оказаться для тебя лучше тех женщин. Иначе, зачем я тебе нужна? И ты удерешь к ним. Я же знаю, почему мужчина уходит к другой женщине. Мне мама все объяснила.

– Все?

– Все. Она сказала…

– Она поступила опрометчиво, без учета твоих дарований. Хотя, известная логика в этом есть. Это раньше до брака – ни Боже ты мой! Оно и к лучшему. Нет предыстории, не с чем и сравнивать. Все жили счастливо. Теперь времена иные, и твоя мама это понимает. Но если бы я знал, что встречу тебя – я бы скорей удавился!.. Понимаешь, о чем я говорю? Судя по темпераменту, твой сексуальный потенциал вообще неисчерпаем! Но ему надо дать срок для полной реализации. Скажу больше, у меня даже есть опасения на свой счет. Но это мои проблемы. Поступим так: с каждым разом у нас будет все лучше и лучше, пока мы не достигнем гармонии, уже мною достигнутой с теми самыми пресловутыми женщинами, которые меня покинули, и которых покинул я. Дальше все пойдет по нарастающей, в пределе которой полное блаженство и "восторг упоения", который ты изучала в школе, когда проходили Пушкина.

Валентина, слушая мой монолог, только хлопала глазами. Я не дал ей опомниться и продолжил:

– Я тебя умоляю, Валентина: не задавай мне больше никаких вопросов. Ты что же, хочешь лишить меня моего мужского достоинства? Ведь каждый твой вопрос повергает меня в пучину стресса. А стресс – лютый враг секса. Скажу прямо, никогда доселе мне, в беседах с дамами, не приходилось касаться столь деликатных аспектов во взаимоотношениях полов. Куда мы катимся, и куда придем?! Я даже начал себя уважать, ибо выяснилось, что могу с двадцатилетней девицей в неглиже разговаривать на кухне о самом сокровенном. При этом варить кофе, спрягать глаголы во множественном числе, и все это – голым по пояс. История мировой любви не знает подобных примеров! И это – только твоя заслуга. Чего же ты хочешь еще? Ведь если твоя мама похожа на тебя хотя бы наполовину, то папа твой станет для меня недосягаемой вершиной. Ибо они прожили вместе как минимум двадцать лет, и породили такое чудо!

– Ты, наверное, издеваешься, да? – осведомилась Валентина. – Ну, я тебе это припомню!

Я пал на колени у ее ног.

– Нет. Я на это сейчас просто не способен. И потом, я физиологически не способен издеваться над дамой в нижнем белье, будь я трижды проклят во веки веков!

Уж не знаю почему, но мой ответ ее убедил и смягчил. Вопросов больше не последовало, равно как и осложнений. Мы выпили кофе, потом выпили немного вина, но уже в спальне.

Потом была ночь. И было утро, и был вечер – день первый.

В промежутке я связался с Гирей и затребовал отгул по семейным обстоятельствам, каковой он мне предоставил без лишних вопросов.

Глава 7

С Валерием Алексеевичем я столкнулся нос к носу у главного входа. Он очень естественно вышел из-за противоположного угла корпуса и даже не смотрел в мою сторону. То есть, внешне это выглядело как непреднамеренное столкновение двух абсолютно броуновских частиц. Он решил заметить меня только тогда, когда не заметить было совершенно невозможно. Но я уже был учен. С членами этой семьи случайных встреч не бывает.

Я вежливо раскланялся, и уже сунулся было в дверь, но Валерий Алексеевич меня остановил, поманил и, заговорщицки подмигнув, увлек за колонну. Фасад нашего корпуса предусмотрительно снабжен колоннами, за которыми очень удобно прорабатывать вопросы и утрясать разные мелкие делишки.

Когда мы оказались вне пределов досягаемости любопытных взоров, Валерий Алексеевич расстегнул пиджак, ослабил галстук, достал из кармана платок, вытер потный лоб и только после этого решился начать.

– Глеб, – произнес он, пододвигаясь ко мне вплотную, – обстоятельства сложились так, что я вынужден перед тобой извиниться.

– Вы? Передо мной? Но помилуйте! За что?

– А разве Валентина ночевала не у тебя? – обеспокоился он.

– У меня.

– Ну вот, я и… Дело, видишь ли, в том, что моя дочь… Она как раз в таком возрасте, когда… Ну, в общем, ты меня понимаешь?..

Он снова вынул платок, вытер лицо и затравленно оглянулся по сторонам. Я тоже оглянулся по сторонам, не понимая, кого следует опасаться.

– Частично, – сказал я.

– Ломка характера! У нее наступил период, когда не терпится начать самостоятельную жизнь.

– Да, она мне уже об этом доложила.

– Вот как? Прекрасно! Но, видишь ли, дело в том, что я… Разумеется, если бы я мог хотя бы на минуту предположить, что она так негативно воспримет… э-э-э… мой тезис.., и прочие, как бы это выразиться поточнее… Я, безусловно, ни в коем случае не допустил бы подобного… э-э-э… варианта развития событий, избежав тем самым причинения вам, Глеб Сергеевич, всяческих неудобств, связанных, м-м-м… с пребыванием у вас Валентины.

Монолог был хорош, но длинноват. Валерий Алексеевич незаметно для себя перешел на "вы", я, соответственно, решил перейти на великосветский тон:

– Но позвольте, Валентина отнюдь не причинила мне неудобств, а, напротив, я бы сказал, скрасила холостяцкий быт.

– Ну, это-то вряд ли, – понимающе заметил он. – Тем не менее, смею надеяться, дело обошлось без эксцессов?

– Абсолютно без, – заверил я.

– Ага.., – Сюняев покрутил носом. – Ну, как говорится, дай-то Бог. Тем не менее, я должен перед вами еще раз извиниться, и раскрыть кое-какие семейные секреты. Вы ведь знаете, что я женился довольно поздно, уже в зрелом возрасте, и моя жена… Хотя, вряд ли вы способны понять, в каком роде эта женщина. Ну, и сам я – тоже отнюдь не подарок… Так вот, моя единственная дочь воплотила в себе довольно противоречивую комбинацию родительских качеств.

Валерий Алексеевич выразительно пошевелил пальцами и продолжил:

– Не так давно, месяца три тому назад, у меня с ней, то есть с Валентиной, состоялся разговор. Не буду вас утомлять подробностями, но я заявил, в конечном итоге, что при ее вздорном характере вести самостоятельную жизнь очень трудно. И все ее шансы связаны с тем, сумеет ли она зацепиться за приличного человека. Ну, вы понимаете, что разговор был… э-э… многоаспектный, и подобное заявление я сделал отчасти в сердцах. Она меня довела до точки своими рассуждениями о выборе жизненной стези, и прочей ерунде. Я ей прямо сказал, что дарований у нее – кот наплакал, амбиции высоки, а подобное сочетание никогда ни к чему хорошему не приводило. Тогда Валентина в довольно вызывающей форме обвинила меня в том, что я создал невыносимую атмосферу в семье, исключив любые совместные мероприятия с лицами противоположного пола. Имелось в виду, что я, после очередного шабаша с однокурсниками у нас дома, категорически запретил устраивать нечто подобное впредь. Она заявила, что у нее нет никакой возможности сделать правильный выбор. Я, в ответ, заметил, что правильный выбор у нее в далекой перспективе, а пока следует поднабраться ума и получить минимальное образование. Она, в свою очередь, заявила, мол, для того, чтобы набраться ума, нужен источник, а его-то она и не наблюдает ни в какой своей окрестности.

Согласитесь, Глеб Сергеевич, форма была весьма вызывающей и даже, я бы сказал, оскорбительной. И я попался на эту удочку! Валентина предложила мне познакомить ее с каким-нибудь приличным молодым человеком из числа знакомых, не причисляемых мною к шалопаям, и содержащих упомянутый источник. Согласитесь, Глеб, в числе моих знакомых достаточно мало лиц, возраст которых… э-э-э… не столь резко контрастировал бы с возрастом Валентины. Но я согласился, имея в виду вас, или, скажем, того же Куропаткина…

– Я обязательно информирую об этом Василия.

– Возможно, этого не стоит делать из педагогических соображений. – усомнился Валерий Алексеевич.

– В соответствующей форме, – я улыбнулся.

– На ваше усмотрение. Василия я считаю достаточно… э-э… способным и толковым молодым человеком, но ему не хватает целеустремленности. Кроме того, он еще очень молод, и неизвестно, какое влияние на него оказала бы Валентина. А на той вечеринке у Петра Яновича, вы были представлены, и позже я характеризовал вас как э-э… в высшей степени положительного молодого человека, подающего большие надежды. Она осведомилась, действительно ли подающего, и так ли уж большие? Я, безусловно, подтвердил вашу репутацию, ибо оцениваю ваши перспективы весьма высоко.

– Благодарю, – я церемонно поклонился.

– Нет, Глеб, я не такой осел, как ты думаешь, – Валерий Алексеевич опять перешел на "ты". – Просто я имел в виду, что Валентине было бы полезно расширить круг общения. Возраст, возраст – вот проблема! Ну что за компания – двадцатилетние мальчишки? Студентики, несмышленыши! Что они знают о жизни? Что у них на уме, кроме сексуальных фантазий? Вы себя помните в двадцать лет?

– Смутно, – я подавил улыбку.

– А вот я – помню. Одно гигантское, необъятное самолюбие. Желание стать великим человеком и утереть нос имяреку из параллельной группы. Им, кстати, был Петр Янович. Мы оба – лингвисты.

– Так вы знакомы с ним со студенческой скамьи?

– И даже более того. Вечные друзья-соперники… Славное было время, славное!.. Вся жизнь впереди, не то что теперь… М-мда… А после вечеринки, ты знаешь, моя жена взяла тебя на заметку.

– Может быть в вас говорит ревность? – как бы в шутку заметил я.

– Х-ха! – Сюняев хлопнул меня по плечу. – Ревность? А что, вполне! Ведь ей всего-то пятьдесят три. Известны исторические прецеденты… Нет, мой юный друг, нет. Скажу больше, если бы кто-то за ней приударил, в разумных, конечно, пределах, я бы и пальцем не пошевелил. Нет лучшего способа умиротворить женщину, как предоставить ей свободу, а потом прищучить и оставить с комплексом вины… Но это – пройденный этап, – заметил он туманно.

– А вы философ, Валерий Алексеевич! Снимаю перед вами шляпу.

– Положение обязывает!.. – Он задумался. – Не знаю, Глеб, как к тебе.. э-э… подъехать. Условности, условности… Давай так. Буду откровенен, вот эта самая Валентина вселилась в твою квартиру. И мы с тобой вступили в отношения. Мы теперь как бы соседи, во всяком случае, люди не чужие. У нас общая проблема – Валентина. Она способна на многое, и черт его знает, что она завтра выкинет! Ты одинок, возможно, у тебя какие-то свои планы, скажем, женщина или что-то в этом роде. Она этого не понимает – девица абсолютно беспардонная. Ты же интеллигентный человек, не можешь ее просто взять и выставить. Надо искать предлог… Ну, над этим мы совместно еще подумаем. А пока меня волнует только одно: я должен быть в курсе событий. Чтобы, в случае чего, можно было бы успеть повлиять на их ход. А то ведь она, шельма, завтра рванет на Венеру, и никто знать не будет. Ты успел что-то понять в ее характере?

– Кое-что – да. Проблема в том, что вы хотите успеть повлиять, а вот она, как раз, хочет обрести свободу от вашего влияния, и начать самостоятельную жизнь.

– Хм.., – Сюняев нервно потеребил кончик носа. – Пожалуй, в этом есть некое противоречие.

– Именно, – подтвердил я.

– А, допустим, я напрошусь к тебе в гости – как она себя поведет?

– По моему, вполне лояльно.

– Думаешь? – в голосе Валерия Алексеевича превалировали нотки сомнения.

– Я в этом убежден.

– Ага… Она с тобой делилась? Я имею в виду…

– Да, кое о чем мы поговорили.

– И как она?

– Вполне.

– А что вообще поделывает?

– Пока планирует переставить мебель, а в ближайшей перспективе, как мне кажется, начнет реконструировать жилой фонд.

– Быть этого не может! Она должна целый день лежать на диване с книжкой, либо пялиться на экран.

– Думаю, это уже в прошлом.

– Фантастика! – заявил потрясенный Валерий Алексеевич. – Но ведь эти ее планы… Как следует их трактовать? Сколько она еще собирается э-э-э… обременять тебя своим присутствием?

Я подавил вздох и приступил к самому трудному.

– Валерий Алексеевич, – сказал я проникновенно, – я с сожалением вынужден констатировать, что вам придется обвыкнуться в новой ситуации.

– Какой ситуации? Обрисуй!

– Предыстория следующая. Валентина явилась ко мне, и, практически с порога заявила, что якобы, я подчеркиваю, ЯКОБЫ выходит за меня замуж.

На Валерия Алексеевича жалко было смотреть. Он мгновенно вспотел, начал шарить по карманам в поисках платка, не нашел и вытер лоб галстуком. Потом таки взял себя в руки.

– А ты? – поинтересовался он.

– Я, разумеется, возражал и настаивал на сохранении статус-кво хотя бы временно.

– А она?

– Она настаивала на своем.

– И что же ты?

– Я потребовал объяснений.

– И?!

– В ответ она предприняла ряд демаршей.

– То есть?!

– То есть, разделась до нижнего белья и разбила вазу.

– В каком смысле?

– Без всякого смысла. Случайно, а быть может, в сердцах. Я при этом не присутствовал.

– Понимаю.., – пролепетал сбитый с толку Валерий Алексеевич, ничего, как я понял, не понимавший. – Но что же дальше!

– Дальше – больше. Я варил кофе, она излагала свои взгляды на жизнь.

– В нижнем белье?

– Увы. Но что я мог поделать. Не одевать же ее силком!

– Действительно.., – пробормотал он. – Но, надеюсь, это тебя не сильно э-э… шокировало?

– К этому моменту я уже вполне оправился. Да и сам был в одних домашних брюках. Рубашку она измазала кровью, добытой из пальца с помощью осколка вазы. Мне пришлось извлекать из ее пятки другой осколок.

– Ну, это уже ни в какие ворота не лезет! – заявил возмущенный до глубины души Валерий Алексеевич. – Кошмар какой-то…

– Нет, все выглядело вполне благопристойно и в рамках приличия. Палец и пятку я забинтовал. Но это бы полбеды…

– Что, были и еще какие-то э-э… обстоятельства?

Я вздохнул.

– Были, Валерий Алексеевич.

– Какие же?

– Слезы. Мне пришлось ее утешать.

– Так-так…

Мне показалось, что до него начало что-то доходить.

– Валерий Алексеевич, поймите меня правильно, – я опять вздохнул. – Я мог поддерживать имидж старшего товарища и умудренного опытом наставника только до определенной стадии. Я исчерпал все методы и способы, но… У меня, правда, был выбор – я мог связать ее и доставить в родительский дом. Но я на это не пошел в силу ряда причин.

На лице Валерия Алексеевича наконец-то отразилось прозрение.

– Ага! – произнес он. – Тут-то все и свершилось?!

– Буквально это я и хотел сказать, – подтвердил я.

Вообще говоря, внутренне я подготовился к любой реакции. Но не к этой.

– Так, – сказал Сюняев деловито. – Ну, хорошо. Оно и к лучшему. Ибо, чему быть, того не миновать. Это можно было предвидеть, хотя, признаться.., – он сокрушенно покивал. – Конечно, двадцать лет – что же ты хотел! По крайней мере, э-э… не под кустом, и не с кем попало.., – он погрустнел. – Да ничего особенного и не случилось. Просто дочь ЯКОБЫ вышла замуж.

Откровенно говоря, я пребывал в смущении. Надо было что-то говорить, и как-то соответствовать. А что можно было добавить к уже сказанному?

– Ну, хорошо, Глеб, – Валерий Алексеевич снова перешел в деловитую фазу, – ситуация изменилась. Но жить-то надо дальше. Хотелось бы узнать, насколько все это серьезно… Я могу о случившемся поставить в известность мою обожаемую супругу?

– Я могу сделать это сам.

– Не стоит. Будут слезы, истерика… Зачем нам это нужно?..

– Но ведь рано или поздно все всплывет.

– Может, всплывет, а может нет. Всяко может быть… А Валентина что собирается делать? Теперь-то дело сделано, можно было бы и назад возвратиться.

– Да, но она уже освоилась в новой роли, и как я успел понять, вполне удовлетворена ею. И потом, с моей стороны последуют возражения. Их, разумеется, можно не принимать во внимание, но все же…

– Ага! – перебил Валерий Алексеевич. – Имеется взаимное согласие и достигнут временный компромисс? Ты, Глеб, вполне отдаешь себе отчет в своих действиях?

– Ну, да… Я к этому и веду разговор.

– Занятно, занятно, – Сюняев обхватил подбородок. – Но ведь это надолго ли? У Валентины всегда иллюзии перетекают в планы, а планы – в отсутствие желания их воплощать… Но каковы же планы?

– План такой. Она собирается на теперешних условиях прожить со мной всю оставшуюся жизнь и умереть в один день. Попутно она желает из меня сделать великого человека, а в самое ближайшее время родить ребенка. Как я понял, к выполнению последнего пункта она уже активно приступила. С моей, разумеется, посильной помощью.

– Х-ха! – Валерий Алексеевич подпрыгнул на месте и блеснул взором. – Вот же шельма! Это она за одну ночь спроектировала?

– За пять часов, – уточнил я.

– Чертова девка! Дура, ну, дура!.. Но ты то каков? Взрослый же человек…

– Я, – начал я проникновенно, – я, Валерий Алексеевич, конечно же дурак. Но мне эти планы нравятся. С одной стороны, у вашей Валентины огромная сила убеждения. С другой, стороны, – я улыбнулся, – я становлюсь вашим ЯКОБЫ зятем…

– Невелика честь! – фыркнул Сюняев.

– …А с третьей стороны, я чувствую в себе силы обуздать это стихийное бедствие, в виде вашей дочери, и направить его энергию в созидательное русло. Я исхожу из того, что энергия, и только она, создает великолепие жизни. А все эти пассивные объекты, в виде мадонн, скорее балласт, нежели паруса.

– Глубоко копаешь! – Сюняев прищурился. – Скажу тебе прямо: со мной случилась похожая история. Я женат на младшей дочери Шатилова.

– А! – произнес я невольно.

– Вот именно "а". Имей в виду, что с этого момента твоя жизнь станет черно-белой. В ней не будет полутонов… Ладно. Как-нибудь, на досуге выпьем, и поговорим. Надо идти – меня там Гиря дожидается, политиковать начнем… Пошли.

Пока мы шли, я сопоставлял два факта. С одной стороны, я теперь якобы родственник Сюняева. С другой стороны, Сюняев – родственник Шатилова, ибо его жена – дочь последнего. С третьей стороны, Сюняев с Шатиловым "брудершафт не пили", следовательно отношения сложные. Если проигнорировать данное обстоятельство, то, фактически, я в настоящий момент являюсь якобы мужем внучки председателя Коллегии ГУК. Если не хлопать ушами, можно сделать грандиозную карьеру. Например, въехать на горбу у дедушки в самые верхние эшелоны. При условии, конечно, что я в этих эшелонах что-то забыл, а он спит и видит, как меня там разместить. Пока он даже не имеет понятия о моем существовании, но этот барьер преодолим. Осталось понять, что там у них с брудершафтом, и дело в шляпе…

Дабы избежать вопросов по поводу отгула, я решил быстренько смыться в архив. Но Гиря уже ждал меня в нашей комнате, прохаживаясь между столами. Там же сидел и Куропаткин, злословя в мой адрес.

Заметив нас с Сюняевым, Гиря начал улыбаться, причем весьма двусмысленно. Улыбка шефа ничего хорошего не сулила. Она означала, например, что его планы резко изменились, и он собирается послать меня на Юпитер, или еще дальше. Или привлечет внимание Васи Куропаткина к тому факту, что его коллега берет отгулы, в то время, как прочие сотрудники буквально захлебываются в потоке текущих дел.

Предсказать заранее, что означает улыбка Гири, может только Штокман, а его поблизости не было видно.

Я собрался и быстренько придумал контрплан.

– Петр Янович, – начал я с порога, – я обдумал ваш план, и решил, что мне одному не справиться. Нужен специалист по программному обеспечению и базам данных. Куропаткина дадите?

– Куропаткина? – Гиря улыбнулся еще лучезарней. – А как же! Бери его, Куропаткина, и тащи в архив. Этот Куропаткин у меня вот где! – он провел рукой по горлу. – Сидит тут, мешает созваниваться с начальством и прочими. Моду взял: чуть что – нет Гири! Так что ты его забирай, и мне больше не показывай.

– Привет, Глеб, – сказал Вася. – Куда ты меня сватаешь?

– Погоди, – сказал Гиря. – После разберетесь. Ты, Глеб Сергеевич, вот что мне скажи: это правда, что ты женился, или еще не совсем?

Я вздохнул. Просто непостижимо, откуда Гиря всегда все знает?!

– Отстань от него, – буркнул Сюняев. – В каждой бочке затычка! Видишь, парень еще не обтерся в новой ситуации.

– А ты бы лучше помолчал, – строго сказал Гиря. – Я давал указание сватать, а женить еще не давал. Не было такого указания! Конечно, спихнул дочку на чужую шею, и делаешь вид, что задавлен скорбью.

– А-а.., – Сюняев махнул рукой и ослабил галстук. – Что с тобой говорить. Что ты понимаешь в отцовских чувствах. Спихнул… За юбку держал – без юбки удрала! Ты деду-то передай, мол все… Мол, уже того…

– Петр Янович! – возопил я. – Бога ради скажите – откуда?! Ведь и суток не прошло.

– Агентура донесла, – молвил Гиря самодовольно. – У меня везде свои люди. Чуть ты в дверь, а она уже звонит. Агентура, то есть.

– Ну, я не знаю.., – пробормотал я. – В морозильнике она сидела, что ли?

– Нет, она у тебя по квартире шастала и вазу разбила. Осколки-то собрали?

– Да собрали…

– Сохрани. Исторические осколки! – Гиря опять заулыбался и пояснил. – Мне Валентина еще вчера утром брякнула. Так, мол, и так, совратила-согрешила. Что, спрашивает, теперь делать?.. Я у ней вроде духовника. Да при таком-то отце могу ли я бедную девочку оставить? Нет конечно!

– Послушай ты, посаженный отец, – Сюняев сощурился. – Не ты ли эту акцию спланировал?

– Нет, я тут непричем. Я общие контуры наметил. Парень, говорю, хоть куда – хватай, пока не разобрали. А уж она там сама… Да-а, Валера, вишь как оно обернулось, – Петр Янович смущенно поскреб в затылке. – Но эта Валентина… Вот ведь чертовка! Послушал бы ты, что она мне тут вчера пела.

– А что она пела? – Валерий Алексеевич навострил уши.

– Просила, чтобы я тебя подготовил. И мать.

– Ну и ты что, подготовил?

– Да где же тебя, черта, найдешь! А с Наташей я имел беседу.

– Вчера?

– Ну. Она разве тебе ничего не говорила?

– Н-нет, – процедил Сюняев. – То есть, она еще вчера была в курсе?.. М-мерзавки!

Я только головой вертел, пытаясь понять, кто и когда узнал про то, о чем я еще не догадывался.

– Так, – деловито сказал Гиря. – Куропаткин, это тебя не касается – заткни уши. Заткнул?

– Заткнул, Петр Янович, – откликнулся Василий, вставляя в уши пальцы.

– Это хорошо!.. Ты, Глеб, вот что… Ты сейчас, главное, не суетись. Пусть все течет равномерно и прямолинейно. У нас тут все свои, узы всякие, и прочее… Ну а Валентина – она девочка хорошая. С придурью, правда, а кто без нее? Так что, не суетись… Сейчас еще неясно, может вы глупость совершили, а может как раз наоборот. У меня вон Вовка с Мариной тоже устроили представление: сначала любовь, потом как кошка с собакой, потом он вообще на другой женился, а уже потом он ее обратно выкрал и целый год на руках носил, – Петр Янович помолчал. – Браки, Глеб, свершаются на небесах. И нам в эти небесные дела соваться не следует. Так что живи себе спокойно, и жди указаний свыше.

– Петр Янович, я суетиться не собирался, хотя тоже на нее глаз положил. Но, ей богу, не ожидал такого напора. Она меня в течение вечера обработала по полной программе. Сунула в банку, и давай взбалтывать, пока я в осадок не выпал!

– Да знаю.., – он махнул рукой. – Она мне все выложила. Слезу пустила. Я, говорит, как шлюха его в постель затащила – он меня теперь уважать не будет…

– Не было этого!

– Это тебе так кажется. Откуда ты знаешь, что с тобой было? Ты ведь в банке бултыхался.

– А когда это было?

– Вчера.

– Так она же с утра просто светилась вся!

– Ра-ано утром. Ты, видать, еще дрыхнул. А светилась – правильно светилась, – Гиря самодовольно ухмыльнулся. – Я ведь ей грех отпустил. У меня, ты знаешь, духовный сан есть. Это кроме шуток. Дружок – епископ Саратовский – он мне от патриарха испросил право исповеди в космическом пространстве. Там ведь некому больше, а желающих… Попадаются, в общем, разные… У нас тут, конечно, не вакуум, но вы-то на облаке летали – вот я и взял сей грех на душу. Я ведь слова всякие знаю. Заветные, в том числе.

– А-а.., – промямлил я, соображая, всерьез он, или шутит. – И что вы ей сказали?

– Того, брат, что ей сказал, тебе не скажу. Я тебе другое скажу. Сюняев, заткни уши!

– Иди ты к черту, апостол хренов! Все за моей спиной успел обстряпать. Даже слова заветные где-то добыл. А родного отца – побоку!

– Надо было политику формировать, а не мораль читать… Слушай, Глеб, что я тебе скажу. Валентина – это Женщина с большой буквы. Она тебе никогда не надоест. Я бы за такую уцепился и не отпускал. Будут всякие сложности – а куда без них… Но, запомни: если вы расстанетесь – пойдешь по рукам. Я тебя, Глеб, хорошо знаю – будешь прыгать от одной дуры к другой, искать лучше нее. А ведь не найдешь!

– Да не собираюсь я прыгать! – возмутился я.

– Ты слу-ушай, дура! Семья – дело тонкое. А от хорошей женщины и дети хорошие. А дети – тот минимум, который мы должны вернуть Господу, за то что он допустил нас к существованию… Ну, а в остальном ты, конечно, человек свободный. В том смысле, что иди и работай. Установку не забыл?

Он повернулся к пригорюнившемуся Сюняеву, и произнес участливо:

– Пойдем, Валера, я тебе тоже кое-какие заветные слова скажу. Да надо кое-что обсудить насчет Таккакацу…

Я жестом предложил Куропаткину следовать за мной и вышел в коридор, предоставив Валерию Алексеевичу излить накопившуюся желчь на Петра Яновича самостоятельно. Так, по-видимому, оно и случилось, потому что Вася, появившийся через минуту с пальцами в ушах, блаженно улыбался. Он обожал присутствовать во время препирательств Сюняева со всеми остальными ведущими, уверяя, что только за счет этого расширяет свой лексикон.

Вася Куропаткин проработал в отделе два года. Его стажерский срок заканчивался, и решался вопрос о допуске его к самостоятельной работе в качестве дознавателя. По специальности он был программистом, но Гиря считал, что подсобных рабочих в отделе быть не должно. Вообще, он проводил довольно тонкую кадровую политику. Суть ее состояла в том, что он высматривал подходящих людей, где только мог, и переманивал без зазрения совести. В результате спектр специальностей сотрудников варьировался от физиков-ядерщиков до педагогов-логопедов.

Мы с Куропаткиным отлично ладили, потому что у него был золотой характер. Если нужно было согласиться, он соглашался, а нужно возразить – возражал. А когда надо было высказать дельную мысль, именно это и делал, чем я не однажды пользовался. Со своей простецкой белобрысой физиономией он легко входил в доверие и добывал факты там, где у меня возникали затруднения. Кроме того, Вася тоже ходил в горы, и на этой почве после второго восхождения на пятитысячник у нас даже возникли разногласия. Мы решили, что в ближайшее время возьмем Эверест и Джомолунгму, но не смогли договориться, куда полезем сначала, а куда потом.

Кстати, "горняшка" Василия не брала, и он ходил наверх без кислорода. Я же в таком режиме проходил только до четырех с половиной тысяч. Узнав об этом, Гиря сказал, что сделает Василия специалистом по эпизодам, связанным с разгерметизацией, и посоветовал испытать его способности в чистом вакууме. Пока такой случай не представился.

– Ну, я готов, – сказал Вася, вынимая пальцы из ушей. – Куда летим?

– В архив, – ответил я лаконично.

– А оттуда?

– Там и сядем.

– А-а… Ну, пошли. Если не секрет, что мы там будем делать?

– Думать.

Услышав это, Вася, хотя и удивился, но вопросов больше задавать не стал. Вероятно, идея показалась ему заманчивой. Правда, когда мы пришли, нашли укромное место, и я изложил ему замысел, Вася несколько потускнел.

– Что, все отчеты? – переспросил он. – Да их же десятки тысяч!

– Около шестидесяти, – уточнил я.

– Но это же неописуемое число!

– Почему неописуемое. Вполне описуемое. Шестьдесят две тысячи двести сорок один отчет по каталогу.

– Да-а, тут придется думать. И капитально.

– Придется, – согласился я. – А что остается делать?

И мы начали думать. До обеда мы ничего не придумали. Пообедали. И снова начали думать. Но ничего путного опять не придумали. Ближе к вечеру я категорически запретил Куропаткину думать и предложил действовать. Мы просмотрели с десяток отчетов, имея в виду оценить удельное время. Даже по гамбургскому счету меньше пяти минут на отчет не получалось.

– Все же их много, – подвел итог Вася.

– Безнадежно много, – подтвердил я. – Даже если работать без выходных.

– Думаю, Валентина нас не поймет, – произнес он самым невинным голосом.

– Думаешь?

– Ну.

– А ведь я тебе это запретил. Еще раз подумаешь – схлопочешь по шее.

– Зачем же сразу по шее? – обиделся Куропаткин. – Мог бы ограничиться устным предупреждением.

– Я и ограничился. А в следующий раз не ограничусь. Имею полномочия.

– От Валентины? Не верю. Не могла Валентина дать тебе полномочия давать мне по шее. Хотя, конечно, ты теперь большая шишка. Зять самого Сюняева! А мы кто? Мы…

– Неофициальный, прошу заметить, – сказал я самодовольно. – А кстати, складывается такое впечатление, что ты с ней знаком.

– Конечно. Нет, Глеб, ты просто молодец. Как тебе удалось захомутать Валентину?

– Ты выбирай выражения! Потом, еще неизвестно, кто кого захомутал… А ты-то как с ней познакомился?

– Да так… Случайно. Она учится в одной группе с моим братом. Самая красивая женщина на курсе!

– Да? А сколько их там всего?

– Штук, примерно, семь. Точно не знаю. Могу уточнить. Уточнить?

– Не стоит. А почему так мало? Она на юридическом?

– Не совсем. Видишь ли, раз в три года набирают курс специально для укомплектования служб ГУКа. Там почти одни мужики.

– Да? А почему не набирают группу каждый год?

– Откуда ж мне знать, – Вася развел руками. – Видимо, есть какие-то резоны.

– Так твой брат идет по твоим стопам?

– Скорее, я по его. Я ведь про наш отдел узнал, когда он поступал. Наплел мне всякого, я и решил посмотреть… А куда он сам метит – одному Богу известно. Юридическое образование рассматривает как плацдарм для броска в неизвестность.

– Понятно, – сказал я. – Валентину, стало быть, отец пристроил?

– Нет, он был против. Валентина сама пробилась. И метит к нам в отдел, под начало Гири.

– Ясно. Стало быть, я у нее – плацдарм для броска… Просто свинство какое-то!

– Именно, – согласился Вася. – Устрой ей скандал. Хороший повод. Обрати внимание, она через твою голову консультировалась с Гирей. Это прецедент!

– А ты, между прочим, должен был заткнуть уши.

– А я, между прочим, и с заткнутыми ушами все слышал.

Мы еще потрепались немного и расстались довольные друг другом, но недовольные собой. Еще бы – день коту под хвост, а меня Гиря послал отнюдь не для развлечений.

Под конец Куропаткин совершенно серьезно мне сказал:

"Глеб, эти шестьдесят тысяч – цифра подавляющая. Думать тут бесполезно. Значит, придется начать размышлять. Пока у меня только две мысли. Надо автоматизировать перебор – раз. И надо попробовать ассоциативный поиск. По ключевым словам. Только вот по каким?"

"С завтрашнего числа я начну размышлять над ключевыми словами, а ты – над перебором. А сегодня – ни-ни! Хватит!", – подытожил я.


Всю дорогу к дому я размышлял над ключевыми словами. Какие бы это должны быть слова? Вероятно, редкостные и заветные. Гиря такие знает. Я – нет.

Только входя в лифт, я очнулся. Сегодня мне предстояло впервые вернуться со службы в лоно семьи. И если говорить откровенно, я испытал легкое волнение. Основываясь на предыдущем опыте, совершено невозможно было предположить, как поведет себя Валентина. Например, я возвращаюсь и обнаруживаю в вазе засохший цветок вместе с запиской. Там сказано: "Прости, это была минутная слабость. Я решила уйти – так будет лучше. Валентина". Или, я возвращаюсь и в моей квартире обнаруживаю третьего, который объясняет мне, что они с Валентиной старые школьные друзья, когда-то расстались, но теперь встретились, и любовь вспыхнула вновь.

Да, уверенность меня покинула. Я чувствовал, что недостоин Валентины. Кто я, собственно, такой? Довольно серая личность, маловыразительная и унылая. Надо радоваться уже тому, что королева подарила мне две ночи. А ведь ваза разбита, и скорее всего Валентина ушла без всяких объяснений…

Не скрою, когда я давил кнопку звонка, мое состояние было близко к обморочному. А когда дверь открылась, я почти потерял сознание. Ибо на пороге стоял мужчина.

И только собрав в кулак остатки мужества, я нашел в себе силы узнать своего младшего брата.

Это был Коля, собственной персоной во плоти и крови. Тот самый Коля, который исчез два месяца назад. Мать его потеряла и терроризировала меня звонками, почти ежедневно вызывая для переговоров. Коля – кошмар нашей семьи.

– Колька! – заорал я. – Это ты? Чтоб ты лопнул!

– Здорово, братан! – в свою очередь завопил Коля, и упал в мои объятия.

Я, разумеется, его обнял и облобызал. А потом развернул на сто восемьдесят и дал хорошего пинка.

– Ты что творишь! – заверещал братец, отлетая к ванной. – Что за фамильярности! Это что, проявление любви и братской привязанности?

– Ты где был, свинья? – осведомился я. – Ты почему матери не звонишь, животное? И сколько это будет продолжаться? Где был, отвечай?!

– В одном месте, – пробурчал Коля, одновременно почесывая ушибленный зад и ушибленный локоть. Чего дерешься?..

– И в этом месте не было ни одного видеофона? Я на Луне торчал месяц, через день звонил!

– Конечно не было. Мы сплавлялись на плоту с мужиками.

– Куда это вы сплавлялись?

– К Ледовитому океану, куда же еще…

– Ясно, – сказал я. – Утратили связь с цивилизацией? Отвечай, сын гиены и шипучей змеи!

– Отвечаю, брат мой, – смиренно произнес Коля. – Мы с группой лиц плыли по великой сибирской реке, с целью набраться впечатлений и образов.

Мой младший брат – художник. Личность фантасмагорическая и непредсказуемая. Сегодня он летит на Марс для запечатления восходов и пыльных бурь (хотя, как их можно запечатлеть – не знаю), а уже завтра его можно встретить среди лунных пейзажей с кистью, мольбертом и зубилом, ибо послезавтра он ваяет скульптуру обнаженной танцовщицы в дебрях Камбоджи. А мать объявляет всепланетный розыск… Словом, паразит без изъятий!

– Ну, ты тоже хорош, – буркнул он. – Стоило оставить без присмотра на пару месяцев, как он уже женился, и вовсю живет семейной жизнью. Свинство, да и только!

– Кто женился? Я женился?

– А это, по-твоему, что? – он указал рукой на дверь в кухню. – Или мне привиделось?

Я оглянулся. В дверях стояла Валентина. Боже мой! Она там стояла и улыбалась. И это была она. У меня гора свалилась с плеч. Я даже пожалел о содеянном пинке. Достаточно было просто дать по шее. Но я был в стрессовом состоянии, и меня можно было извинить.

Услышав мою реплику, Валентина наклонила голову и слегка выгнула бровь.

– Стало быть, вы, любезный друг, у нас еще холостой и не женатый? – поинтересовалась она.

Все было на своих местах…

– Но Валентина, дорогая, ты ведь не можешь придавать такое значение фразе, оброненной случайно, как бы невольно, можно сказать, с пылу с жару. Ведь я только что пнул любимого брата, и, естественно, волнуюсь за его здоровье…

В своем голосе я умудрился разместить нотки подобострастия, а в движениях отвратительную суетливость. Все это было для меня внове.

Валентина молча улыбалась. Образовалась томительная пауза. Я попробовал ее заполнить:

– Кстати, откуда у тебя это замечательное платье – оно тебе необычайно идет!

– Не увиливайте, сударь. Вы не ответили на мой вопрос.

– Просто я имел в виду, что мы еще не полностью, так сказать, не до конца оформили наши отношения…

– А! – воскликнул Коля. – Так вы их еще не оформили. И, как я понимаю, назревает семейный скандал. Пропорционально растут и мои шансы.

– То есть? – осведомился я.

– Ну, мы тут с Валентиной как раз обсуждали вопрос о том, что делать, если отношения не заладятся. Я предложил свою кандидатуру, но мне было сказано, что пока нет оснований для беспокойства.

– Не понял! – сказал я грозно. – Ты что, по шее давно не получал?

– Оставьте это, сударь, – сказала Валентина. – Ужин на столе.

И удалилась на кухню, покачивая бедрами.

– А! – сказал я. – Ты понял? Я прихожу со службы, а ужин – на столе!

– Это любовь, – заявил Коля убежденно.

Постепенно мы скопились на кухне, Коля достал откуда-то бутылочку, и уже через полчаса воспылал идеей нарисовать портрет Валентины анфас. Сама же Валентина желала быть изображенной только в профиль. Я подбрасывал хворост в пылающий костер спора об искусстве портрета Валентины, и периодически утверждал, что вполоборота – лучший ракурс. После кофе братец размяк, и заявил, что Валентина лучше всего смотрится в натуре.

"И со скалкой в руках", – добавила Валентина.

Братец мой – человек, несомненно, выдающийся. Он имел обыкновение падать как снег на голову, и медленно таять прямо на глазах. Вот и теперь он заявил, что не желает обременять нашу семейную жизнь своей персоной, а посему, убедившись, что все в порядке, отправляется в стратопорт и улетает в Сан-Франциско, где его ждет некто Джудит.

– Никаких Джудитов! – сказал я как можно более строго.

– Это, между прочим, особа женского пола, – заявил брат.

– Не имеет значения. Какие могут быть Джудиты в одиннадцать часов ночи? И потом, ты слегка навеселе – тебя в стратоплан не пустят.

– Меня? – изумился Коля. – А как они это сделают?

– А я говорю: ты ночуешь здесь, и прямо с утра летишь в Саратов. Предстанешь перед мамой, она убедится, что ты здоров физически и умственно, а потом лети к своей Джудите. Она ведь не мать?

– А я не знаю… Я знаю, что она художник.

– Вот когда узнаешь, тогда и полетишь!

– Представляешь, он меня так с самого детства терроризирует, – пожаловался Коля Валентине. – Он и тебе все лучшие годы испортит.

Валентине мой брат явно понравился. Она одарила его одной из самых роскошных своих улыбок и сказала:

– Правда, Коля, ну куда сейчас, на ночь глядя, в Сан-Франциско. Это будет выглядеть очень глупо и неуместно.

– Полагаешь? – братец наморщил лоб. – Но ведь там сейчас полдень, и к вечеру я буду на месте… Ну, хорошо, я остаюсь. Джудит потерпит – она баба спокойная. Изложите культурную программу на вечер.

– Просто посидим, поболтаем. Глеб тебе расскажет о своей работе. Правда, Глеб?

– А как же! – сказал я. – Но сначала пусть доложит, откуда у него сведения о моем вступлении в брак.

– Да что тут рассказывать. Мне позвонили и сказали: срочно приезжай, Глеб женится. Я – хлоп в обморок, еле откачали. И сразу сюда.

– Кто позвонил?

– Женщина. Или девушка – изображение было нерезкое.

– Интересно.., – сказал я. – Но все это очень странно!

– Это я позвонила, – вмешалась Валентина.

– Ты? – изумился я.

– Я.

– То есть, сведения получены из первых рук, – заметил Коля удовлетворенно.

– Но Валентина, дорогая, откуда ты вообще узнала о его существовании?!

– Странный ты мужик, Глебушка, – сказала она, пожимая плечами. – Неужели ты всерьез можешь думать, что я собралась замуж неизвестно за кого? Я все выяснила про твоих родственников, да и про тебя тоже… Я не только Коле позвонила, но и с твоей мамой познакомилась.

– Да?

– Да.

"Да-а.., – подумал я. – Вот уж да, так да…"

– Ну и правильно, – сказал Коля.

– И что же… Хм… С мамой вы нашли общий язык?

– Да как будто бы. Она сказала, что в ее время такие дела делались иначе, но, в конце концов, с тобой жить мне, а не ей. Она рассчитывает увидеть нас в самое ближайшее время.

– Знаешь, Валентина, кажется, я тебя недооценил. Прав Петр Янович, трижды прав!

– Ну, положим, у тебя еще будет достаточно времени меня переоценить, – заметила Валентина. – Между прочим, линия доставки сегодня барахлила, пришлось идти за продуктами. Ты завтра разберись с ними – что это за глупости, в самом деле.

– Обязательно разберусь, – пообещал я. – Но ты бы могла и сама им позвонить.

– Это мужское дело, – отрезала она. – Я же тебя не заставляю ужин готовить. Не то, чтобы мне трудно, просто дело принципа.

Линией доставки я пользовался только для добывания горячительных напитков и кофе. Обедал и ужинал – где придется. Теперь, похоже, мне предстояло расстаться со многими вредными привычками. Жизнь круто меняла курс. Меня неумолимо влекло в семейную гавань. Похоже, молодость кончилась, наступила пора зрелости, а вот созреть толком я не успел. Я знал, конечно, теоретически, что любовь приобретают, теряя свободу, но не предполагал, что это произойдет так стремительно и неотвратимо. И что петля любви так быстро и плотно ляжет на мою шею…

Я, кажется, взгрустнул, и Коля это заметил.

– Ну, а как у тебя на трудовой стезе? Ты ведь, помню, в Паскали метил. Я даже удивился, что ты в этот ГУК попал. Что, думаю, за ГУК такой… Спросил – мне говорят: это те идиоты, которые между астероидами летают. Ну, я тогда был крайне юн, романтика везде мерещилась…

– Ты и сейчас не очень возмужал, – заметил я сварливо. – А дела – дела идут. Работаем… Под непосредственным руководством папы Сюняева.

– Сюняева? – изумился Коля. – А чей он папа?

– Да вот, Валентинин папа.

– Так ты Сюняева? – еще больше изумился он. – И что, тот самый Сюняев?

– А чем он знаменит? – спросила Валентина. – Может и не тот вовсе.

– Ну, который ловит всех… В космосе разных бандитов отлавливает.

– Тот, – сказал я. – А ты-то его откуда знаешь?

– Так его все знают.

– А Гирю знают в твоих кругах?

– Нет… Какую гирю?.. Нет, гирю не знают.

– Это фамилия такая. Начальник. Мой и ее папы Сюняева.

– Нет. Начальников я не знаю. Кому они нужны – начальники…

– Начальники нужны подчиненным, – заметил я внушительно. – Недавно меня начальник озадачил, теперь ковыряюсь в архиве, ищу чудеса.

– А зачем они?

– А вот начальник хочет узнать, как их делают, и стать волшебником.

– Нашел?

– Пока нет. Но велено найти. А раз велено – найду.

– Ты мне потом расскажешь, что вы там ищете, – немедленно встряла Валентина.

– Никак нет, гражданин начальник!

– Поче-му?

– А пото-му. Работа такая: никому – ничего! Секретно! И в этом вопросе поблажек не будет.

– Будет. Я сама позвоню Гире и узнаю.

– Тогда он меня выпорет и поставит в угол. Ты этого хочешь? Не хватало только, чтобы жены лезли в дела мужей.

– А вот мама всегда в курсе, где что случилось.

– Это – пожалуйста. Но у меня, лично, ничего не случилось. Я работаю. И посторонних прошу удалиться!

– Но я же не посторонняя, – горячо запротестовала Валентина. – Я доучусь и попаду в ваш отдел. И должна быть в курсе.

– Вот когда это случится, тогда и поговорим. А пока – я бы попросил!..

Просьбу мою удовлетворили. Разговор переметнулся в сферу политики. Модной являлась тема контроля за деятельностью в сфере науки. Можно ли запрещать исследования, несущие потенциальную опасность для человечества? Коля сцепился с Валентиной, я больше отмалчивался. Братец витийствовал, проникая умственным взором в самое отдаленное будущее, и рисуя картины одну мрачнее другой. Валентина высказывала осторожный оптимизм.

"Конечно, если вас, мужиков, оставить один на один с тайнами природы, вы Бог знает что натворите. Угробите и себя, и природу. Но мы, женщины, этого не допустим".

К часу ночи мы с Колей истощили запасы юмора и сарказма, после чего приступили к серьезным разговорам. Валентина слушала, подперев голову руками, и, судя по всему, готова была заснуть. Но на предложение отправиться в постель ответила отказом.

"Вот еще! – сказала она. – Я уйду, а вы тут наговорите бог знает чего, да еще и поссоритесь в придачу. Может вы есть захотите, да мало ли…".

Мы с Колей переглянулись. Он пнул меня ногой под столом и незаметно показал большой палец. Но это не укрылось от всевидящего ока Валентины. Она загадочно усмехнулась и похлопала Колю по плечу.

– Мы ведь теперь с тобой родственники, правда?

Коля подтвердил, что не имеет на этот счет никаких сомнений.

– Тогда в следующий раз ты и мне давай свой палец посмотреть.

Коля смутился, и я быстренько перевел разговор на другие рельсы:

– Ну, а ты-то сам как поживаешь? Какие планы на будущее?

– Я-то? Да как – живу помаленьку…

– Как творческий процесс?

– Не здорово, – признался он. – Творческая немочь. Надо менять стиль жизни. Знаешь, я пришел к выводу о том, что все эти господа творческих профессий – обыкновенные бездельники. Лезут из кожи вон, пытаясь удивить общественность, а она не удивляется. Куда ни сунься – везде все испробовано предыдущими поколениями.

– Да оно и раньше так было, – возразил я. – Жили же…

– Ощущение, что цивилизация перевалила через пик развития, и начинает деградировать.

– И в чем это выражается?

– Ну-у, – Коля пожал плечами, – например, в отсутствии глобальных целей. Какова перспектива? Доберемся до границ системы. Освоим Внеземелье. Расплодимся. А что потом?

– Потом – суп с котом, – сказала Валентина. – Ты сначала расплодись.

– Вот именно! – Коля возбудился. – Уже и плодиться не хотим, и размножаться не желаем. Лень. Подошли к границе, а за ней – ни-че-го.

– Еще не подошли. Может лет через сто – двести.., – сказал я.

– А дальше? Вот ты, так сказать, непосредственный участник штурма вселенной, видишь перспективу?

– Я много чего не вижу. Да у меня и времени-то нет рассматривать.

– Правильно. Ковыряетесь там в своих авариях, что-то куда-то возите, а о том, есть ли в этом смысл, и думать не хотите!

В этот момент я подумал, что Колькина болтовня удивительно перекликается с текстом, который достал Гиря из синей папки.

– Правильно, – сказал я. – На это существуют поэты и художники. Лица творческих профессий. Именно они призваны обеспечить потребности человечества в смысле жизни и прочих глобально-этических компонентах бытия.

– Ну, попер агитацию! – Коля сморщился. – Из чего я тебе должен высосать смысл жизни? Где рабочий материал? Где связь с иными цивилизациями? Где пришельцы из иных миров и встречи с братьями по разуму? Где, наконец, обещанные межзвездные корабли?

– Будут, – твердо заверил я. – Дай срок.

– Ой ли?

– Потерпеть нельзя? Я сказал: будут, значит – будут! – для убедительности я стукнул кулаком по столу.

– Вот то-то же… Мы ведь заперты здесь, как в бочке. И вынуждены копать вглубь. Изучаем человека. Так его изучаем, сяк изучаем, и ничего хорошего не обнаруживаем. Сдери верхний слой, а там обезьяна! И остается нам одно: религия и мистика. И начинается всякая чушь. Я знаю одного деятеля, он непрерывно занят тем, что отображает на полотно свое подсознание. Такой вот черный треугольник, в нем звезда неправильной формы и желтого цвета, а в ней червяк самого гнусного вида. Это только кажется, что искусство открывает новые сущности. На самом деле, оно только собирает из набора кубиков разные домики. Перебирать можно долго, но когда-то ведь все переберешь… Ты думаешь, зачем я сплавлялся к океану. Кубики ищу! Пейзажики, церквушечки, всякие там излучины рек и лунные дорожки. Но все это уже бы-ыло! Летал на Марс – все то же самое. Ну, пыльные бури, ну, голые скалы. И что?

– И что?

– А ничего. Надоело!

– Тогда вот тебе Валентина – садись и рисуй.

– Я-то нарисую, только ты об этом пожалеешь.

– Это еще почему?

– Потому что истинный художник, прежде чем ваять, должен влюбиться в изображаемый объект. Иначе он чертежник, или маляр.

– Ну, и получишь по шее. Зато будет иметь место творческий процесс.

– Да мне не жалко – хоть сто раз. Я готов к жертвам! Но, видишь ли, и сам объект должен воспылать чувством к художнику. В некоем смысле. Любовь – штука взаимная. Иначе она суть не любовь, но вожделение!

– А ты глубок! – изумился я. – Стань философом. Или пророком. Начни проповедовать. Что-нибудь про карму и перевоплощение.

– Все это чушь собачья, – заявил Коля с отвращением. – Я вот недавно был в Непале. Знаешь, где это?

– На Памире? Или где?

– В Тибете. Крыша мира – слыхал?

– Да слыхал, слыхал, – усмехнулся я. – Я ведь в горы хожу изредка.

– А чего же тогда Ваньку валяешь? На Памире… На Кавказе!.. Я серьезно. Про Рериха знаешь? Поехал туда, учение выдумал. Этика, то, се… А рисовал, между прочим, прилично.

– Я в курсе, – сказала Валентина.

– Ты конкретней, – посоветовал я. – Был в Непале. И что?

– А то. Дай, думаю, съезжу, посмотрю, что он там увидел такого. Ну, и… Вот… Там до сих пор сохранились монастыри. А в них сидят ламы. Занимаются – кто чем. Некоторые держат связь с космосом, другие просто звезды считают. Есть частично помешанные, есть – полностью. В целом довольно посредственно, но кое-что – интересно. Ты слушаешь?

– Ближе к сути. Что ты там почерпнул?

– Понимаешь, у них какой-то свой взгляд на мир. – Коля для убедительности нарисовал пальцем круг на столе. – Больше всего меня потрясла его самодостаточность.

– Мира?

– Взгляда. Их мир так устроен, что не требует перспектив и горизонтов… Сиди, познавай себя, жди. Придет срок – тебе откроется очередная истина. Не суетись – все и так содеется. План уже утвержден в верхах, надо только дождаться чего-то, чего именно – непонятно. Но понимать и не требуется. Времени навалом. Смерти нет – есть переход в иное качество. Не умеешь размышлять – молись. Не умеешь молиться – просто сиди. Можешь сойти с ума – но это необязательно. Есть легенда, что где-то там, наверху, в высших сферах, есть город. Но это не город, а храм. Который вовсе не храм…

– А что именно? – перебил я.

– Нечто. Когда придет срок, отпечатки душ вознесутся в этот храм, и унесутся к чертовой матери на чей-то зов. И там создадут новый мир. Но это потом, когда-нибудь.

– Неплохо, – сказал я, – но это почти в каждой второй религии проповедуется… Насчет душ – именно отпечатки, или сами души?

– Я тоже задал этот вопрос. – Коля помолчал уставясь в угол. – Мне сказали, что сами души воплотились в другие предметы… Ну, в нечто живое: козявок, зверей, людей… А вот отпечатки душ хранятся в специальном месте. Я понял так, что душа при перевоплощении теряет память о прошлом. Сама душа индивидуальности не имеет, а индивидуальность, то есть, надо понимать, личность, исчезает.

– Ты уверен в своей трактовке?

– Не очень. Мне объяснили, что душа – нечто вечное и общее. Она содержит только предпосылки, варианты натуры. Когда она в очередной раз воплощается, возникает новый субъект.., или объект. Но это обязательно живой объект. Он существует, эволюционирует и проходит стадии развития. А когда умирает, все, что он накопил, исчезает, распадается. Остается только то, что он успел сотворить, записать, изваять и так далее. Какая-то печать личности остается, но не вся. Но, оказывается, что существует способ сохранить всю память о субъекте, в том числе и то, что хранилось только в его голове, если это человек… Понимаешь? – Коля ожил, взор загорелся. – А потом, в верхнем храме все это засунется куда-то там, и получится так, словно бы ты ожил, вспомнил прошлое и… так далее.

– И как далее?

– Да откуда ж мне знать! Там возникнет новый мир, а в нем начнутся свои дела.

– А зачем?

– За надом, – Коля опять впал в скепсис и меланхолию.

Валентина встала и начала варить кофе. Но я заметил, что тема ее волнует.

– Забавно, – сказал я. – Берусь даже проинтерпретировать. Каждая личность имеет свой информационный облик. Совокупность воспоминаний, жизненного опыта, индивидуальную логику мышления. Сотри все это – получится взрослый новорожденный. Забавно…

– Ну, ты у нас, как всегда, молодец. А я, дурак, до всего этого не додумался, и спросил, где же хранятся отпечатки душ?

– Это, вероятно, тайна?

– Нет.

– И тебе сказали – где?

– Более того, мне показали.

– И где же именно?

– В горшочках

– В горшочках?

– Именно. В глиняных горшочках. Красные такие горшочки, небольшого размера, – уточнил Коля. – Стоят в ряд на полках. Штук, примерно, тысяча. Это только в одной комнате. В другие я не ходил.

– Понятно, – сказал я озадаченно. – А что тут непонятного? Души улетели, а их отпечатки хранятся в горшочках. Все понятно.

– Напрасно иронизируешь. Я спросил: что, вот эти горшочки и есть отпечатки душ? Мне ответили: нет. Это просто горшочки. А отпечатки внутри.

– Так попросил бы показать.

– А я и попросил. Мне сказали, что отпечатки не стоит вынимать – могут испортиться. Но у них есть заготовки, и если я пожелаю – могу посмотреть.

– И ты пожелал?

– Да, я пожелал, – несколько даже меланхолично ответил братец. – Мне принесли на серебряном подносике камешек. Такой, знаешь ли, прозрачный, с жилками и разводами. Похож на агат. В руки брать не разрешили – сказали, что он уже очищен, а если дотронуться – придется снова очищать.

– А как же они его на подносик-то положили? – немедленно поинтересовался я.

– Щипчиками. Они лежали тут же на подносике.

– И ты взял щипчиками?

– Нет, щипчиками я не взял.

– А вот я бы щипчиками взяла, – сказала Валентина, доселе внимательно слушавшая.

– Я бы – тоже, – признался я. – Страсть люблю брать щипчиками отпечатки душ.

– Потому что вы оба прагматики, а я – романтик. Каждый прагматик рано или поздно становится иезуитом, и ему позарез нужны щипчики.

– Обидеть норовишь? – уточнил я.

– Норовю! – с вызовом ответил Коля. – То есть, норовлю. Циников – не терплю!

– Тогда так: каждый романтик со временем становится помешанным, и начинает верить в горшочки.

– А-а.., – Коля махнул рукой. – Что с вами говорить! Законченные прагматики.

Он погрустнел, оцепенел и уставился в одну точку. Валентина посмотрела на меня с укоризной. Я потупился. И чтобы сгладить неловкость, сказал:

– Хорошо. Я больше не буду хотеть щипчиками. Я был неправ – признаю это. И, как следствие, неверно сформулировал свою мысль. Я всего лишь хотел выяснить технологию. Правда, Валентина? Я ведь хороший?

– Ты – негодник, – сказала Валентина. – Я тебя в угол поставлю. Только и слышно: получишь по шее, получишь по шее… Коленька, не дуйся. Ну, хочешь, я тебя поцелую?

Коля шмыгнул носом. Но потом оживился и подставил щеку. Щека у него была не очень бритая. Примерно трехдневной давности.

– Это будет бытовой поцелуй, или сексуальный? – осведомился я.

– Конечно же сексуальный! – произнесла Валентина томным голосом.

– Это будет чистый поцелуй! – возгласил Коля. – Так бабочка невинно целует цветок, напоенный утренней росой, и…

– И уносит пыльцу. А точнее говоря, приносит. Ладно, черт с вами, но только один. Я прослежу!

Валентина ткнулась носом в Колин подбородок, и нежно потерлась щекой о его щеку.

– А это уже шашни! – объявил я. – Охмуреж! Наглый и неприкрытый.

– Я удовлетворен полностью, – заявил Коля. – Готов ответить на любые ваши вопросы.

– Глеб хотел спросить, как именно отпечатываются души на этих камешках? Верно?

– Да, – подтвердил я. – Нет, Коля, в самом деле. Я понимаю, что антураж тебя впечатлил. Камешки, горшочки… Не спорю – все очень мило. Но нужно быть весьма своеобразной личностью и тонкой натурой, чтобы поверить во все это без должных пояснений технологии процесса снятия отпечатков души. Таковые были предъявлены?

– Ну… – Коля испытующе на меня посмотрел. – Хрен с тобой – расскажу. Только меня предупредили, что всем подряд об этом рассказывать не следует.

– Но я-то не все подряд. Я твой единоутробный брат!

– Кровное родство тут не при чем. Здесь важна духовная общность. А ее нет. Вот тебя, например, интересует технология… Валечка, родная, плесни еще кофейку, – Коля поболтал ложкой в пустой чашке, – Меня же заинтересовал совсем другой вопрос.

– Меня и другие вопросы тоже интересуют.

– Ага… Уже лучше!.. Мой вопрос был таким. Ясно, что Земля наполнена душами под завязку. А с учетом растений, животных и насекомых, не говоря уж о вирусах и бактериях, их еще больше. То есть, совершенно дикое и неописуемое количество. И ясно, что на всех ни горшочков, ни камешков не напасешься. О том, что каждая душа воплотилась ни один раз, можно даже не упоминать. Спрашивается, кто достоин помещения в горшочек, а кто – нет?

– Пожалуй, – согласился я. – Это принципиальный вопрос. И каков же ответ?

– Было сказано, что помещения в горшочек удостаиваются отпечатки душ избранных.

– Кто же они, эти счастливчики? Гении, титаны духа, лучшие умы?

– На этот вопрос ответа я, увы не получил. – Коля вздохнул. – Так бы я постарался и, быть может, тоже сыграл бы в горшочек. Но увы… Мне было сказано, что в горшочках самые достойные, ибо они отмечены печатью Будды. Что до технологии – она проста. В момент, когда душа кандидата готовится покинуть бренное тело, к нему является специальный человек. У человека есть горшочек, а в горшочке – камешек. Имеется особое приспособление – ящичек. Камешек изымается щипчиками и вкладывается в специальное отверстие в ящичке. А сам ящичек закрепляется на лбу кандидата специальными присосочками. Все это, разумеется, с его согласия. Некоторые отказываются, и тогда человек приходит в другой раз. Кандидату дают выпить растворчик особого порошочка, отчего душа его приподымается, а сам он – засыпает. А когда просыпается, человек ящичек забирает, щипчиками вынимает камешек и помещает в горшочек. После чего удаляется восвояси. Все, как видишь, до чрезвычайности просто… Да, я забыл сказать: эти люди, которые приходят с горшочком и камешком – не простые люди. Где они обитают – не знает никто, но когда надо, их особым образом вызывают, и они приходят.

– Являются, – сказал я.

– Нет. – Коля посмотрел на меня внимательно. – Они именно приходят. А вот те, которые являются – есть и такие – они не люди. Они – другие. Их нужно гнать в шею особыми заклинаниями. Но без них тоже никак нельзя…

– Понятно, – я кивнул.

Коля посмотрел на меня очень внимательно.

– Ты об этом что-то знаешь?

– Нет, просто догадываюсь. Ясно же, кто является, и зачем.

– А! Нет. Это не то, – братец ухмыльнулся. – Есть у них еще одна процедура. Очень забавная. Как только накопятся ровно семь камешков из ящичков, необходимо вызвать того, кто является. Делают это специальные монахи, и как именно, мне не сказали. Да я и не особенно интересовался. Важно, что тот, кто явится, сообщает им о времени своего появления. К этому времени они готовятся, и когда оно наступает, совершается специальный ритуал. Я, кстати, при нем присутствовал.

– Тебя пригласили?

– Нет. Я сам напросился. Мне сказали, что его вызвали. Дай, думаю, взгляну. Они говорят – пожалуйста. Выглядело это примерно так. Принесли семь горшочков и подносик. Щипчиками вынули из горшочков камешки и сложили аккуратно на подносик. Подносик поставили на плоский камень посреди комнаты. Сами сели вокруг и начали что-то шептать. Шептали долго – мне даже ждать надоело. Солнце поднялось высоко, а в потолке дырочка. Лучик полз, полз, да и заполз на подносик. И попал на камешки. Сожгли пучечек травки – лучик стал виден. Потом в нем что-то мелькнуло, лучик стал на какое-то время фиолетовым, а потом опять желтым. А камешки – щелк, щелк, и полопались каждый на две половинки. Они вскочили, давай кричать на кого-то, и подвывать. Побегали, побегали, успокоились, принесли большой котел, а потом стали носить еще горшочки, и высыпать из них половинки камешков в этот котел. В каждом горшочке было штук сто половинок. Они их сыпали, пока не образовалась горка. Туда же высыпали с подносика и новые половинки. Помешали палкой, попели, разложили камешки по горшочкам и утащили обратно. Вот и все.

– Странный ритуал, – сказал я.

– Странный, – согласился Коля, и уставился в угол.

– А тот, который должен был явиться, – ты его видел?

– Наверное. Впрочем – не знаю. Он ведь не человек, так что ясности нет. Возможно, это дух, или явление. Что-то ведь происходило, и я на это смотрел.

– Понятно. А когда это было?

– Это было… Месяца четыре назад.

– А скажи, этот ритуал – тайный? То есть, тебе было оказано особое доверие?

– Не думаю. Мне кажется, любой желающий, при достаточной настойчивости, мог присутствовать. Как я понял, надо было задавать ПРАВИЛЬНЫЕ вопросы, и выразить свое желание достаточно определенно.

– Странно это все…

Это действительно показалось мне очень странным. Луч стал фиолетовым. С чего бы? Никакой дым ни от какой травки не может изменить цвет луча… Но самое странное было даже не в этом…

– Все, или что-то конкретно? – осведомился Коля.

– Конкретно – вот что. Все эти ящички, щипчики и подносики – элементы ритуала. Но ритуал-то этот не родился на ровном месте. Те, кто его придумали – они ведь что-то имели в виду. Да и сама процедура смешивания новых и старых половинок… Допустим, на камешках что-то действительно было записано. Камешки распались, половинки замешаны с тысячью других. Предположим, я хочу соединить вновь какие-то две половинки. Сначала я найду одну – нужную, а потом буду примерять к ней все прочие, пока не найду подходящую. Это – долго, скажем, неделя, но принципиально возможно за разумное время. Допустим теперь, что нужно все половинки разбить на пары. Тогда следует продолжить процесс. Это обойдется дороже, но время конечно. Но допустим, ты не знаешь, подходит ли данная половинка к другой. И почему-нибудь необходимо все их разобрать на пары. Когда будет сделано правильное разбиение, что-то, скажем, произойдет очень хорошее, или наоборот. Так вот, если нужно перепробовать все мыслимые разбиения – безнадежно. Вечность!

– Почему? Сиди, комбинируй.

– Коля, если их тысяча, потребуются… Факториал тебе говорит о чем-нибудь?

– Нет. – Братец зевнул.

– Тогда поверь на слово. Кстати, линия раскола камешков ровная, то есть визуально, или приставляя друг к другу, можно определить, какая половинка к какой подходит?

– Я не всматривался. Вроде у всех все одинаково…

– Тогда – тем более. Надо взять, разложить на пары – ничего, разложить снова – ничего, и так далее… Безнадежно! Разве что повезет. Но вероятность – ноль.

Коля усмехнулся.

– А что ты ожидаешь при удаче? Конец света и Страшный Суд? Мне кажется, ты слишком близко к сердцу принял этот эпизод.

– Что? – я тряхнул головой, пытаясь отогнать сонную одурь.

Я поймал себя на том, что вполне серьезно рассматривал эту историю как "эпизод". Что значит – профессионал!

– Кстати, вместо того, чтобы меня допрашивать, ты мог бы взять свою Валентину под белы руки и отправиться на Крышу Мира. И лично провести дознание на месте… Интересно, существуют правовые ограничения на копирование душ?

– Существуют, – буркнул я. – Душу копировать нельзя. Господь запретил.

– А были прецеденты?

– Ждем со дна на день, – я осклабился.

Было уже три часа ночи. Шансов выспаться не было никаких, и завтра я буду как увядший огурчик. Хорошо брату – у него свободная профессия. Будь у меня такая же, спал бы до обеда и дальше.

– Пойду стелить, – сказала Валентина. – А вы еще десять минут секретничайте, и спать!

Она поднялась и ушла. И свет померк, и жить стало хуже.

– Не поверишь, – сказал я. – Мы познакомились два месяца назад, а сегодня встретились третий раз.

– Сказка! – произнес Коля. – Но я рад за тебя. Я теперь вижу, что ты в надежных руках. Что маме передать?

– Это и передай, – сказал я.

И мы отправились спать.

Глава 8

В эту ночь мне снились Гималаи.

Я сорвался со "стенки", долго летел вниз, и все ждал, когда повисну на страховке. Но оказалось, что страховочный фал был привязан к рюкзаку, и когда я таки повис, сверху начали кричать, чтобы я сбросил рюкзак, иначе меня не поднять. Я хохотал, и горное эхо возвращало мне мой сумасшедший смех. Тогда сверху по фалу начала спускаться Валентина с большим кинжалом в зубах, и я с ужасом ждал, когда она перережет лямки, и я рухну в бездну. Уж не знаю, откуда, но я точно знал, что внизу шныряют отвратительные шакалы, которые и пожрут мои бренные останки. Но у меня в кармане лежит камешек, в котором я записан, и надо его проглотить. Я с трудом дотягиваюсь до кармана, нащупываю камешек, вынимаю и… И роняю в пропасть. И понимаю, что если шакал проглотит камешек, я стану шакалом… Я опять дико захохотал и крикнул Валентине, чтобы она перерезала фал. А она была уже близко, вынула кинжал изо рта и сказала:

– Глеб, в чем дело, прекрати хохотать!

И она начала меня трясти. И я проснулся.

Валентина сидела рядом на кровати и трясла меня за плечо.

– У тебя, милый, что-то с головой. Хохочешь во сне, – сказала она.

– А ты во сне ползаешь по веревке с кинжалом в зубах, – сказал я ей в тон.

– Правда? – изумилась она. – К чему бы это?

– К переменам в личной жизни, – пробормотал я и опять упал в сон.

В свое время, Гиря провел со мной беседу. Нечто вроде курсов повышения квалификации. Он мне тогда сказал:

"Глеб, наша с тобой деятельность очень сложна. Но сложна она вовсе не тем, о чем ты думаешь. Всякие эти метеориты, переборки, взрывы и кессоны – ерунда. Они неизбежны. И выяснять причины этих взрывов, не наше дело. На это есть технические службы. Наша задача – сделать так, чтобы люди в любой момент были готовы адекватно прореагировать на нештатную ситуацию. Как этого добиться? Очень просто. Нужно сделать так, чтобы свою собственную жизнь люди ценили выше всех этих мировых рекордов по освоению космоса. Это первое. Второе. Нужно, чтобы каждый начальник в первую очередь думал о том, чтобы защитить своих подчиненных от любых непредвиденных обстоятельств. Космос нельзя брать нахрапом. Он этого не понимает. Почему здесь, на Земле, люди гибнут очень редко? Потому что работают подсознательные защитные реакции. Нельзя прыгать с пятого этажа – это зашито в генах. Так вот, в космосе наши подсознательные защитные реакции не срабатывают. Ты открываешь створ в кессон, а там вакуум! И все! У тебя в генах не зашито, что прежде, чем выйти за дверь, нужно убедиться, что там есть чем дышать. И так у всех нас, в том числе и тех, кто эти кессоны проектирует. Они вешают всякие транспаранты, мол, осторожно, мол, убьет!, зажигают красные лампочки, и придумывают разные блокировки. Но клиентов эти блокировки раздражают, и они их блокируют. Надо совсем не то. Надо, чтобы возле кессона что-то, скажем, шипело. Или булькало. Тогда защитная подсознательная реакция срабатывает… Но даже и это не главное. Человек так устроен, что в нештатной ситуации наступает торможение мыслительных процессов. Сознание, которое умеет проводить анализ событий, как бы отключается, давая возможность подсознанию сделать свое дело – включить защитную реакцию. А в космосе как раз вот это делать не нужно, ибо подсознание запрограммировано только на земные условия. И человек реагирует неадекватно. Надо, например, заткнуть дыру хоть собственным задом, а он убегает. Но от вакуума не убежишь! Но чаще всего не так. Ты ведешь дознание, допрашиваешь некое лицо, и говоришь ему, мол, как же так, надо было всего лишь сделать то-то и то-то. А лицо тебе отвечает: я растерялся. Растерялся! Надо было срочно думать, а он растерялся. Вот это оно и есть – торможение работы сознания. Как с этим бороться, я не знаю, но все равно борюсь. Ты не замечал, что всякий раз, когда начинаешь дознание, как-то теряешься? Куда бежать, кого хватать? А потом приходишь в себя и начинаешь работать головой. Хорошо бы сделать так, чтобы фаза растерянности наступала не ПОСЛЕ, а ДО ТОГО, как что-то случится? Вот когда долго думаешь над проблемой, наступает фаза обалдения – нечто сродни растерянности. Как с этим бороться – понятно. Отдохни, отвлекись, плюнь на все, посмотри на дело с юмором, а мозги – они свое дело знают! Но вот какая у меня есть крупица опыта, которой я хочу поделиться. Я заметил, что в нештатных ситуациях правильней всего действуют люди, уставшие от обычной работы, обалдевшие от текучки. А, наоборот, отдохнувшие и бодрые начинают творить невесть что. Вероятно, при текучке основная нагрузка идет на подсознание, и оно отключается. А именно в нем сидят упомянутые реакции… Какой же из этого вывод? А вот какой: перед всякой нештатной ситуацией каждый из нас должен долго и упорно трудиться головой. А поскольку нештатные ситуации могут наступить в любую минуту, упорно трудиться надо непрерывно. Так что иди, и работай головой".

Видимо, ситуация у нас с Васей была вполне штатная, потому что всю следующую неделю мы ковырялись в отчетах, и особого фонтана идей, как их дальше ковырять, не наблюдалось. А вечерами я активно претворял в жизнь планы Валентины по обустройству семейного очага. Что делал вечерами Куропаткин – не знаю. Однако…

Однако, в пятницу утром он явился озабоченный и решительный. И с порога заявил:

– Предлагаю действовать обобщенным методом трихотомии.

Такого метода я не знал. Мне показалось что он надо мной просто издевается. Но я готов был терпеть, надеясь, что в процессе издевательства он что-нибудь родит. Я исходил из того, что издевка появляется в результате каких-то мозговых процессов. Ведь нельзя же издеваться просто так…

– Излагай, – сказал я.

– Ну.., – Вася покрутил носом. – Мы уже штук пятьсот бегло просмотрели. И толку нет. Но кое-что интересное попадалось, ведь так?

– Попадалось, – согласился я.

– Во-от. Система такая. Все дела делим на три части: интересные, неинтересные и непросмотренные. В начале две первых категории пустые, а все дела – в третьей. Рассматривая какое-нибудь новое дело, мы в конце всегда должны определить его в одну из первых двух категорий. А если не можем – сбрасываем обратно в непросмотренные. Изюминка в том, что выборка очередного дела осуществляется случайным образом. Другая изюминка в том, что на любом этапе, если интересных дел станет слишком много, мы отставляем все остальные в сторону, и вот эту интересную категорию снова разбиваем на три. И так далее. Постепенно образуется иерархия, и мы ее поддерживаем. Методика не зависит от того, по какому содержательному принципу идет рассмотрение. На самой вершине окажутся дела, интересные со всех точек зрения. Знаешь, Глеб, какое еще преимущество у этой методики?

– Нет, – тупо произнес я, пытаясь отыскать рациональное зерно в предъявленной горе слов.

– А вот какое. Мы сидим уже неделю, и Гиря нас не трогает. Но я не думаю, что он забыл о нашем существовании. Так вот, при необходимости, мы на любой стадии берем самую верхнюю категорию и смело идем на доклад. Это какой-никакой, но плод трудов. Что скажешь?

– Н-нда.., – только и сказал я.

Куропаткин как в воду глядел. Методику он предложил с утра, до обеда мы успели только заготовить шаблон базы данных, и сделать кое-какие программные прилады. Правда один отчет мы таки засунули в пресловутую графу "интересные" на самый верхний уровень – отчет по "Вавилову". Его я все равно должен был пристально изучить. А перед самым обедом позвонил Петр Янович и предложил явиться на доклад для изложения основных результатов.

– Но никаких результатов пока нет, – попытался отбиться я.

– Вот и доложите, почему нет. Заодно продумайте выводы из отсутствия результатов, и возможные последствия таковых. Неделю, понимаешь, сидят… После обеда – на ковер!

– Есть! – сказал я и скорчил рожу Куропаткину.

– А как там Куропаткин? Соответствует прямому назначению? – осведомился Гиря.

– Увиливает, – сказал я. – Методики выдумывает.

– Бери его к ногтю! – приказал он. – Смотри, какой ушлый! Что бы ни делать, лишь бы не работать…

– Есть!

– Теперь вот что.., – Гиря сделал паузу и пошуршал бумагами, – ты, говорят, по горам бегаешь?

– Иногда.

– В Гималаях бывал?

– Пару раз. Не очень высоко.

– Ну, и как там? Что носят?

– Вы в отпуск собрались, что ли?

– Хе-хе… Я-то?.. – Гиря повозился перед экраном. – Да так… Надо с тамошними ламами посовещаться.

"Интересно!", – подумал я, вспомнив разговор с братом Колей.

– Так, значит, прямо после обеда – ко мне, – подытожил Гиря, и не дожидаясь ответа, отключился.

Мы отправились в "Харчевню" и основательно пообедали, понимая, что Петру Яновичу что-то от нас нужно, и разговор может затянуться. Не думает же он, в самом деле, что за три неполных дня сидения в архиве можно что-то там расковырять. Значит, опять начнет бурдеть, палец воздвигать, про Гималаи расспрашивать… Зачем ему-то Гималаи понадобились?!

Когда мы с Васей вошли в кабинет, Гиря стоял у окна, засунув руки в карманы и покачиваясь с каблука на носок. Это означало, что шеф расслабился, но вовсе не означало, что он предложит нам сделать то же самое.

– Так, – сказал он, усаживаясь на место. – Явились? Садитесь. Как продвигается работа?

Судя по тону, каким это было сказано, я понял, что ничего конкретного Гиря от нас не ждет. Его волнуют свои проблемы, и он хочет, чтобы мы, поелику это возможно, натолкнули его на дельную мысль. В такой обстановке следовало делать заинтересованное лицо, живо реагировать на реплики и высказывать суждения. Я пихнул Куропаткина в бок, ибо последний с трудом сдерживал зевоту.

Это не укрылось от зоркого взгляда шефа:

– Вот ты, Василий, молодой, и ложишься спать поздно, – сварливо произнес он. – С девочками, там, то да се… А ведь я тебя уже ранее предупреждал, чтобы, значит, того… Я понятно излагаю?

– Виноват, Петр Янович! Больше не повторится.

– То есть, надо полагать, с девочками ты больше не гуляешь, и я заношу тебя в список женоненавистников. Теперь вас уже трое: ты, Сюняев и Кикнадзе… Мне-то плевать, что ты ночами не спишь, но при одном условии: если результат налицо. Но если его нет, я, как начальствующая фигура, обязан тебя стимулировать. А как? И вот начинается эта волынка с укреплением дисциплины. Так что ты уж не спи хотя бы в моем кабинете. Чтобы, значит, не обременять меня заботой о воспитательной работе. У меня и без нее забот полон рот!

Это была обычная преамбула. Петру Яновичу нужен был разгон, и он его взял.

– Ладно… Был бы Сюняев, а так – неинтересно. Значит так… Вот, Глеб вы там неделю сидите…

– Три дня, – Петр Янович.

– С учетом прогулов и прочего – неделя без малого. Результатов – ноль. Ну, я особенно, и не надеялся, с учетом Валентины, и так далее. Я уже знаю, что всякая любовь уменьшает умственные способности на тридцать восемь и шесть десятых процента. Так вот, посылая вас в архив, я имел в виду две цели. Вам нужно обтереться в этой куче отчетов, и, как я понял, вы уже приступили. Куропаткин уже методики сочиняет, а войдете во вкус – дело пойдет, если, конечно, – он вздохнул, – где-нибудь что-нибудь с чем-нибудь опять не столкнется, и кроме вас под рукой никого не окажется… Вторая цель, а точнее сказать, надежда состояла в том, что вы с пылу с жару зацепитесь за некоторое странное обстоятельство, и, начав разматывать, углядите, за что оно там еще цепляется. Вы не наткнулись. Тогда я вам говорю: ищите – там есть что найти. Я бы мог на него указать, но мне хочется выяснить, годится ли хоть на что-нибудь методика Куропаткина, да и сам Василий, вместе с иными прочими. Надеюсь, я понятно изложил?

– Так ведь шестьдесят тысяч отчетов, Петр Янович! – вырвалось у Куропаткина. – Что же вы хотите?!

– Пустяки. Было бы столько миллионов – я бы понял… Ну, теперь-то вам это будет раз плюнуть. Ибо вы знаете, что кошка в помещении имеется.

– А она имеется? – уточнил я.

– Обязательно. Я на нее вышел косвенным образом через порочащие меня связи с… кое-кем. И с этим мы покончили. То есть, вы продолжаете упорно трудиться, а я жду результатов и готовлю сердечные капли. Теперь же я хочу с вами посовещаться. С Сюняевым посовещался, с Карпентером посовещался, с Штокманом посовещался, с Кикнадзе потом отдельно посовещаюсь, – Гиря загибал пальцы, – а вы у меня – главная надежда. Я для вас припас вот этот палец, – он показал большой палец. – Почему? Да потому что других надежд пока нет. Кроме вас в отделе осталось только два дознавателя, и их я держу на случай всяких непредусмотренных случаев. Остальные либо работают над отчетами – их я не трогаю, либо вообще черт знает где! Так что, предупреждаю, шутить я не намерен.

Мы с Василием синхронно изобразили на лицах ответственность и служебное рвение.

– Неплохо! – похвалил Гиря. – Вижу, что мимикой владеете. Сообщаю, что Куропаткину присвоен статус. Отныне он – дознаватель Отдела Безопасности ГУК со всеми вытекающими… и втекающими, с чем я его и поздравляю. Удостоверение – в канцелярии.

Я хлопнул Васю по плечу и пожал руку. Он смутился и даже покраснел.

– Следующее. Глеб, я придаю тебе Василия в качестве ведомого. Ты, – он ткнул в меня пальцем, – введешь его в курс всех этих… обстоятельств, подробностей и нашей болтовни общего характера. Я подчеркиваю – отныне у него в голове должна находиться точная копия того, что есть в твоей. Почему? Потому что в любой момент одного из вас я могу отвлечь, а дело страдать не должно.

Мы с Васей переглянулись. Такое практиковалось редко. Обычно ситуация, когда один из дознавателей дублирует другого, возникает, когда предполагается негласное дознание. В подавляющем же числе случаев нет нужды скрывать что бы то ни было от кого бы то ни было, и надобность в подстраховке отсутствует.

– Ну а теперь, – Гиря вздохнул. – Теперь перейдем к конкретике… А конкретика такая: есть подозрение, что у меня очень сложное психическое расстройство. Скажу вам откровенно, я в полной растерянности. Представляете: я руководитель Отдела Безопасности ГУК, Гиря Петр Янович сошел с ума!

Гиря сокрушенно покивал, мол, вот до чего дожился!

– Вы нас интригуете, – заметил я ядовито.

– Что я вас? – изумился Петр Янович.

И немедленно на меня уставился в своей обычной манере. Но вдруг, совершенно неожиданно, огрызнулся:

– Молчал бы уж. Сопли вытри, потом учить будешь!

Куропаткин от изумления чуть со стула не слетел. Я, признаюсь, тоже был ошарашен.

– Потому что довели! – пожаловался Гиря. – Приходит Сюняев и обзывает "старым идиотом". Приходит Штокман и размазывает по стенке. Теперь еще и этот… А я вам не Христос, чтобы башкой о стенку стучаться. У меня, может, вот здесь, – он постучал по виску, – прозрение. И куда его девать прикажете?

Вася ткнул меня в ребро локтем и сказал простецки.

– Петр Янович, вы бы поделились своими прозрениями, а уж мы… Мы за вас стеной!

– Во-от! Учись, Глеб! Вот как надо. А не так, как ты, с издевкой да подковыркою. И результат налицо – сейчас все выложу. Дайте только с мыслями собраться…

Гиря вздохнул посмотрел в окно, посмотрел в потолок, в пол, покивал сам себе и, наконец, уведомил:

– Приступаю. Вы, мальчики, в курсе, что по роду службы, ко мне стекаются разные забавные факты и фактики. Но те из них, которым не находится конкретного применения, я не выбрасываю, а складываю в сейф. Фактиков накопилось много, в основном это всякая ерунда, но есть среди них особая категория, которую я храню особо тщательно. Каждый факт из этой категории фактиков, вообще говоря, сам по себе ничего не означает. Всякое в нашей жизни бывает… Но я не сижу, как некоторые, а на досуге классифицирую, прилаживаю их друг к другу так и эдак. Получается некая мозаика, я в нее вглядываюсь, получая эстетическое наслаждение, примерно такое, какое получаешь, рассматривая картинки в калейдоскопе. И вот, однажды – вдруг – начинает мне мерещиться, что это вовсе не узор, а картина. Я – туда, я – сюда… Проконсультировался с психиатрами – нет, говорят, практически здоров, хотя с умственными способностями дело обстоит неважно. Но с тех пор чем больше всматриваюсь, тем больше мерещится. В связи с этими сумеречными явлениями моего подсознания, я решил провести с вами ряд собеседований.

– А с другими, Петр Янович, уже провели? – имитируя наивность поинтересовался Вася.

– Кое с кем. Все – в основном Сюняев и Штокман – факт психического расстройства подтвердили и порекомендовали его тщательно скрывать. Мол, если вести себя правильно, никто и не заметит. А мне неймется! Поэтому я решил действовать. Но как? Можно, конечно, действовать официально. Завести папку, назначить ведущего, поставить в известность вышестоящие инстанции, и прочее… Что за этим последует – совершенно непонятно. Например, может подняться такой шум и тарарам, что и рад не будешь. Или, скажем, меня упрячут в желтый дом. Причем, я даже и сопротивляться не буду. Потому что ясно, что это бред какой-то!

– А что именно мерещится, Петр Янович? – поинтересовался Куропаткин. – Может это пустяки какие-нибудь, всякие глупости.

– Нет не пустяки. Мерещится мне вот что, – Гиря поскреб затылок, – Заезжаю издалека. Был такой период в истории – лет сто пятьдесят тому назад, когда пытались нащупать сигналы от внеземных цивилизаций. Так пытались, эдак, но ничего похожего не нашли. И постепенно само собой возникло мнение, что никаких братьев по разуму нет – мы одни во вселенной. Так вот, я пришел к выводу, что братья по разуму обязательно где-то имеются. Только рты закройте – мы с вами профессионалы и к делу должны отнестись профессионально. Звучит это так: по косвенным данным установлено, что группа неустановленных лиц нащупала таки канал связи с внеземной цивилизацией, и потихоньку готовится вступить в контакт, а может уже и вступила. При том, что цели и намерения этой группы нам неведомы. Каково?

– То есть, это вполне серьезно? – уточнил я.

– Достаточно несерьезно. Я имею в виду свои подозрения. – Гиря насупился. – Во всяком случае, достаточно несерьезно, для того, чтобы начать этот момент прорабатывать. Факты, мне известные, находят полное объяснение в рамках такой гипотезы. А в рамках других – не находят. Причем, как не находят – совсем!

– Действительно, если все обстоит именно так, то.., – пробормотал я.

– То что? – Гиря ощупал меня колючим взглядом.

– Тогда, – я растерялся, – надо бить во все колокола.

– А зачем в них бить?

– А какими фактами вы располагаете?!

– А это не важно! Допустим, неопровержимыми. И что, будем бить?

Я пожал плечами.

– Вот именно! – Гиря откинулся на спинку стула. – Я излагаю гипотезу – меня прячут в дурдом. Я излагаю факты – все пожимают плечами, и не знают, что с ними делать. Тогда я воздерживаюсь и начинаю думать дальше. И вас за этим пригласил. Но вы, как я понял, думать не желаете. Вы хотите иметь факты. Как будто эти факты избавят вас от необходимости думать.

– Но ведь это – с ума сойти! – сказал Вася.

– Ты думаешь, с ума сойти так просто? Попробуй.., – Гиря хмыкнул. – Не пойму только, зачем тебе могут понадобиться братья по разуму, если ты от них с ума сойдешь. Фокус в том, пацаны, что этот канал связи, по моим прикидкам, действует очень давно. По крайней мере, три или даже четыре тысячи лет. Но те, которые им пользовались, полагали, что имеют дело не с братьями, а с Господом или с Аллахом. Или еще с кем-то подобным. Но вот теперь, по моим предположениям, нашлись умники, которые поняли, с кем имеют дело. И это радикально изменило ситуацию.

– Да, – сказал я. – Это неприятно.

– Именно! Мы с вами – безопасность. Обязаны мы реагировать? Обязаны. Но как? Ведь не известно, о чем они договорятся, или уже договорились. Скажу вам так: от братьев по разуму – тех, что там, – он ткнул в потолок, – ничего плохого я не жду. Раз за пять тысячи лет ничего плохого не случилось, то, даст Бог, ничего такого и впредь не случится. Они там не дураки… А вот за наших придурков – я имею в виду тех умников – не поручусь. Черт знает что они здесь могут выкинуть!

– Например? – сказал я.

– Понятия не имею, – отрезал Гиря. – Если ничего опасного они не затевают, я их и знать не хочу! С другой стороны, стукни мы сейчас во все колокола, представляете, что произойдет? Найдутся какие-нибудь фанатики, секты возникнут, и пошло поехало. Объявят завтра конец света, или начнут строить ковчег, чтобы лететь к иным мирам. Откуда я знаю?! Но просто сунуть под сукно все мои рассуждения уже невозможно. Чем мы будем отличаться от этих умников? Да ничем! А чем мы сейчас от них отличаемся? Я вам скажу, чем. Мы – официальная инстанция. Мы не имеем права пустить все на самотек. Мы обязаны проводить отчетливую и внятную политику во всех вопросах, имеющих отношение к безопасности. Но сначала ее следует выработать. Вот моя позиция. Но у меня есть пока только позиция, и нет в голове никакой политики. Поэтому я и дошел до того, что с вами тут дискутирую. Что скажете? Ты, Кукса?

– А кто еще в курсе? – поинтересовался я.

– Кто-кто… Да все, те же самые. Ты, да я, да мы с тобой. Теперь вот и вы с Куропаткиным… Ты, Куропаткин?

– Петр Янович, а если, скажем, братья по разуму предвидят для нашей цивилизации какую-то глобальную опасность, и предупреждают о ней? А умники приняли предупреждение и начинают какую-то деятельность… Не зря же про конец света столько шуму уже лет пятьсот.

– Молодец! – похвалил Гиря. – Не Бог весть что, но проблеск сумасшествия ощущается. Я об этом думал. Но если опасность внешняя и близкая, они, скорее, вмешались бы сами. Нет, думаю, в ближайшей перспективе опасность для нашей цивилизации скорее исходит от нее самой… А ты, Глеб, что-нибудь еще скажешь?

– Пока воздержусь, – буркнул я. – Надо подумать.

– Тоже верно. Надо подумать. Вот вы и подумайте. Только не так думайте: ах-ах, братья, ах, по разуму! Так я уже думал, и никакого толку. А спокойно так, в деловом ключе. Например: ну, хорошо, братья, и что из этого вытекает?.. Жаль, конечно, что они не объявили заранее, мол, передаем строчное сообщение, готовьте оркестры, выходим на контакт, прием. Тут же всеобщее ликование, народные гуляния, и прочее в том же духе… Да и что, собственно, произошло, такое особенное? Что, в Галактике мало звезд? Кто-то сомневается, что возле некоторых из них есть планеты? А если они есть, то почему бы на каких-то из них не образоваться братьям по разуму? Говорят, правда, что вероятность ничтожна. Но вероятности эти высосаны из пальца. Завтра придумают другие вероятности, а послезавтра окажется, что вселенная битком набита братьями… Честно вам скажу: мне все эти размышления о вероятностях не близки. Нет, не близки. Дурь какая-то. Вероятность зарождения жизни ничтожна. И что? Мы же умудрились как-то зародиться. Вероятность зарождения двух жизней еще ничтожнее. И что? Как из этого вытекает, что две ну никак зародиться не могли? А тогда почему не три? А почему не тринадцать с четвертью? Вот если бы не было ни одной, тогда бы у нас с вами был повод для раздумий, но нас самих бы в этом случае не было. То есть, повод есть, а нас нет…

Гиря улыбнулся и рассеянно посмотрел в окно. Я начал ощущать, что тупею. Если во вселенной нет ни одной разумной жизни, тогда кто должен размышлять об этом? Ясно – Куропаткин. Но его тоже нет. Ибо сказано: нет ни одной. А если признать Куропаткина неразумной жизнью?

– Господь Бог, – преребил мои размышления Гиря. – Он поразмыслил над последним вариантом, и решил: не годиться. Сотворил одну разумную жизнь, и "увидел, что это, и вот, хорошо весьма". А раз хорошо, он и другую сотворил. И так далее. То есть, этот вопрос он не пустил на самотек. А тогда и вероятности тут непричем. Но коль скоро мы зародились разумными, нам надо начинать думать. Иначе можем загнуться от собственной глупости. И тут я вспоминаю, что Сомов над этим уже задумался. Помнишь ту бумажку из папки?

– Какую бумажку? – заинтересовался Куропаткин.

– Потом Глеб тебе расскажет, – отмахнулся Гиря и почему-то заглянул под стол. – А теперь этот Сомов опять куда-то исчез. Мы его искать, а его нет. И вдруг мне доносят, что он ошивается в Тибете и интересуется монастырями. Спрашивается: что он там делает?

– Горшочки рассматривает! – брякнул я.

– Какие горшочки? Ночные? – Гиря уставился на меня. – Ты о чем?

– Да вот, у меня неделю назад братец гостил, и рассказал одну историю…

– Какой еще братец? По разуму?

– Нет, просто, родной брат.

– А-а, Николай…

– Вы-то его откуда знаете?

– Агентура донесла… Что там с горшочками?

Я рассказал. Вопреки ожиданиям, больше всего Петра Яновича заинтересовала не процедура снятия отпечатков душ, а ритуал с раскалыванием камешков.

– Да, – сказал он рассеянно, – история занятная. У твоего брата психических отклонений не наблюдалось?

– Нет, наследственность здоровая.

– И что, прямо вот так, пополам лопались?

– Он утверждает, что да.

– А с чего бы им лопаться?

– Так ведь травку жгли, лучик поймали…

– Ага… Понятно. Если травку жгли – тогда конечно. – Гиря криво усмехнулся. – Вот если бы они без травки полопались – это было бы странно. А с травкой – нормально. И ясно, зачем нужны эти камешки.

– Зачем?

– Как – зачем? Духов вызывать. Непонятно только, почему их до сих пор не вызывали, и даже не пробовали.

– Так их по-другому вызывают, – вмешался Куропаткин, решивший, что настало время повеселиться. – Блюдечко надо вертеть.

– Шутишь!

– Нет, серьезно…

– А ты сам их вызывал? – заинтересовался Гиря.

– Конечно.

– И как?

– Вызывались, на вопросы отвечали.

– Смотри-ка ты! Надо попробовать…

Я попытался обнаружить на лице шефа хотя бы тень иронии, но он оставался невозмутим и сохранял полную серьезность.

– В общем, так. Завтра ближе к вечеру приходите. Блюдечко я беру на себя, а методика за тобой, Василий. Сюняева позовем, Штокмана. Жаль, Кикнадзе сейчас не дозовешься…

– А женщины? – поинтересовался Вася деловито.

– Что, без женщин нельзя?

– Не знаю. На чисто мужскую компанию они идут неохотно. Вяло, в общем, идут…

– Жаль. Придется менять всю кадровую политику… Стало быть, пока откладываем? Да и то сказать, духи – они не в нашей юрисдикции. Вот были бы братья по разуму – тогда другое дело… Кстати, а может это и не духи вовсе, а те самые братья? Никто ведь их не спрашивал. Ты, Куропаткин, сам проверь, и мне потом доложишь. А то опять выяснится, что все, кому не лень, уже вышли на контакт через блюдечки и тарелочки, одни мы тут сидим, ушами хлопаем… Так, на сегодня заканчиваем. Первое собеседование считаю успешным. Диагноз подтвердился, и надо что-то придумывать. План у меня такой: уж коль скоро я рехнулся и болен неизлечимо, надо свести с ума всех, с кем я имею дело в своей окрестности. Тогда факт моего персонального сумасшествия ни у кого не вызовет неприятных ощущений… Короче, я вас озадачил.

– Да уж, – сказал я поднимаясь.

– Вот еще что, – Гиря жестом меня остановил. – Вы там пока в отчетах ковыряетесь, посмотрите, на всякий случай, насчет братьев. Вдруг где-нибудь попадались, да никто внимания не обратил. – Он озабоченно пошарил взглядом по столу. – Так… Где оно? Кто спер?.. А, вон где оно лежит, никому не пригодилось! – он открыл ящик стола и достал кристаллокассету. – Вот вам, так сказать, еще материал для анализа. Запись разговора Сюняева с Таккакацу. Послушайте, может какие соображения появятся…

Вероятно, наши лица отнюдь не свидетельствовали о том, что у нас в обозримой перспективе могут появиться соображения. Гиря сардонически хмыкнул и махнул рукой.

– Все. Заболтался я тут с вами. Свободны.

Мы с Васей встали и пошли к дверям. В дверях я остановился.

– Петр Янович, вопрос можно?

– Можно, но только один.

– С Таккакацу должен был встретиться Кикнадзе, почему же встречался Сюняев?

– Ишь ты – все помнит! Зураб Шалвович был срочно занят.

– А где он сейчас?

– Это уже второй вопрос. Он тебе нужен? Нет. Иди, не мешай работать.

Я аккуратно затворил за собой дверь.


Мы вернулись в архив и сели перед монитором.

– Как тебе все это нравится? – поинтересовался я.

– Да никак не нравится, – сказал Вася. – Я вообще не понимаю, что происходит. То чудеса, то братья по разуму…

– Будем искать в отчетах следы? Или как?

– Или как. Указание получили – надо выполнять. А если по дороге что другое попадется – мы не побрезгуем. Но в братьев я не верю. Откуда бы им взяться, этим братьям? – Вася был явно недоволен новой установкой. – И вообще, Гиря велел ввести меня в курс – давай вводи. А то я как этот…

– Дня два понадобится. Завтра с утра начнем.

– Завтра с утра – суббота, – возразил Вася. – Что мне теперь, до понедельника дураком ходить?

– Давай завтра поработаем.

– Нет, не могу. Прорыв на личном фронте, – лаконично отбился Куропаткин.

– Ты ведь крест на женщинах поставил.

– Поставил. Но только у Гири в кабинете. Пусть он там стоит.

– Тогда буду излагать схематично. Подробности и вопросы – в понедельник. Кстати, вопросы надо бы формулировать и записывать. А то у нас что-то никакой макулатуры не образуется. А Петр Янович учит, что без бумаги всякое дело хиреет… Ладно, вот тебе информация в порядке поступления.

Я вкратце рассказал Василию все, что знал. На это ушло часа два.

– Практически, никакой связи между эпизодами, – констатировал Вася по завершении. – Единственное, что впечатляет, это то, как взбодрились ведущие, узнав о смерти Калуцы. В остальном – солянка.

– Да, – согласился я, – винегретец тот еще. Вообще, Гиря ведет себя непонятно. Очень рьяно взялся меня воспитывать, при этом темнит, факты отпускает строго дозировано, зато уж всяких гипотез навалил целую кучу. И каждый день у него что-то новое. К чему бы это?

– К переменам, – философски умозаключил Вася.

Я вспомнил свой сегодняшний сон. Все ложилось одно к одному…

– Но у нас, ко всему прочему, есть вот эта кристаллокассета. Будем ее слушать сейчас, или потом?

– Можно и послушать, – в голосе Куропаткина я не услышал особого энтузиазма. – Но я бы предложил изучить возможную подоплеку.

– Хорошо, будь по-твоему. Как старший группы и более мудрый, а также в целях создания благоприятного психологического микроклимата, я готов поддержать консенсус. Но вся тяжесть анализа ляжет на твои плечи.

– А я готов!

– А тогда валяй!

– А пожалуйста! Прежде всего, мотивы. Наша "старая гвардия" хиреет, а молодая поросль – например, в твоем лице – плохо нюхает воздух. Мы теряем инициативу, не имеем рычагов влияния на ситуацию в космосе. Сверху вообще ставят под сомнение необходимость существования нашего подразделения. Нужен яркий успех. Он и готовится.

– Слышал бы тебя Гиря.., – пробормотал я. – Но, в целом, – недурно!

– Мотив другой. Навигаторы наглеют и откровенно нами манкируют…

– Что? Что они делают?!

– Игнорируют, – снисходительно пояснил Вася. – Пренебрегают, значит, и нагло плюют на наши прерогативы. Как такое стерпеть! Нужен повод для истребования новых полномочий. Он и формируется.

– Блестящая мозговая операция!

– Еще бы не! – самодовольно откликнулся Вася. – Мотив третий. Мы кое у кого путаемся под ногами. Нас нужно на время удалить из активной политики в отношении космоса. Либо вообще изолировать от нее. Гирю начали "пасти", и подсовывают разную хиромантию типа щипчиков и горшочков…

– Так-так, – поддержал я. – Не сбавляй темпа!

– Мотив четвертый. Мы с тобой что-то узнали, чего знать не должны, и содержательную информацию Петр Янович топит в тонне разговоров. Ну, я-то, положим, ничего не знаю, а вот ты мог, присутствуя в собрании ведущих, что-то узнать. Колись!

– А что я такое узнал? Ну-ка напомни.

– Ты мне голову не морочь – давай, признавайся! Чистосердечное признание облегчает адские муки…

Я прикинул так и эдак.

– Нет, – сказал я. – Может, я что-то и знаю, но мне об этом ничего не известно.

– Тогда мотив пятый. Гиря устраивает твою семейную жизнь. Сидишь на Земле, мозги не переутомляешь, образ жизни – размеренный… Я кончил!

Василий красивым жестом подчеркнул все вышесказанное, и откинулся в кресле с чрезвычайно самодовольным видом.

– То есть, ты, фактически, утверждаешь, что это – цирк? – уточнил я.

– Именно!

– Нет, – сказал я, подумав. – Критики это не выдержит. Туер столкнулся с лайнером. Калуца действительно умер. Про горшочки мне рассказал не Гиря, а мой родной брат, и за язык я его не тянул. Текст, написанный Сомовым, я видел собственными глазами, а Сомов таки исчез. И последнее: возможно, что Гирю действительно пасут. Но для чего? Кому и чем он помешал? Так что, извини, придется работать. В крайнем случае, я потом диссертацию накатаю по результатам статистического анализа по выявлению братьев по разуму в наших отчетах. И сделаю нелицеприятные выводы.

– Но ведь, подумай, братья по разуму – это же смех! Кто их видел? Их же нет, да и откуда бы им взяться?!

– Кончай базар! – приказал я. – Нет, так будут. Мы их выведем на чистую воду!

– Есть! – Вася подобрался.

– Будем слушать кассету?

– Ты начальник – я дурак. Будем.

– Но не здесь. Лишние уши нам не нужны. Идем к себе.

И мы, чеканя шаг на каждом шагу, отправились в свою комнату. Там мы из трех имевшихся выбрали самый исправный кристаллофон, и принялись слушать.


Говорили по-английски.

– Поскольку мы ведем официальную беседу, я, с вашего позволения, включил запись, – послышался голос Сюняева.

– С моей стороны не будет возражений, – ответил другой голос с характерным акцентом. – Тем более, что Петр Янович непременно пожелает узнать, о чем мы говорили, дословно.

– Непременно пожелает. Он хотел побеседовать с вами лично, но увы… Как раз теперь…

– Я знаком с Петром Яновичем лично – он очень занятой человек, – японец усмехнулся и, выдержав паузу, продолжил. – Перейдем к существу дела. Вам известно, что наше подразделение занимается, в том числе, и анализом общей ситуации в космическом пространстве, как с точки зрения безопасности, так и с иных позиций, например, с точки зрения оптимальности использования судов международного космофлота, эксплуатацией которых занимается ГУК. Кроме этого, мы отслеживаем, насколько это в наших силах, перемещения судов, принадлежащих иным юридическим лицам. И должен вам сказать, что…

Кристаллофон замолчал, потом хрюкнул – скорее всего запись остановили. Затем он снова хрюкнул, и восточный голос продолжил.

– … С вами – это общая головная боль. Я не могу не отметить, что в последнее время суда, не принадлежащие ГУК, доставляют все больше и больше хлопот. На наши службы возложена обязанность диспетчеризации полетов всех судов, мы же несем ответственность за обеспечение их безопасности. Но капитаны этих судов подчиняются судовладельцам, а не руководству ГУК. Таким судам категорически запрещен выход из зоны Приземелья, но в последнее время сделано несколько попыток выхода таких судов во Внеземелье под разными предлогами, и часть из них увенчалось успехом.

– Нам об этом ничего не известно, – сказал Сюняев.

– Думаю, что господин Гиря в курсе, но по каким-то причинам решил не вмешиваться, либо не придал этому серьезного значения. И напрасно.

– Последнее вряд ли. Это не в его правилах.

– Не будем спорить, – мягко перебил японец. – Ибо это не есть предмет нашей беседы.

– Хорошо, господин Таккакацу, не будем. Что же мы будем обсуждать?

– Мы ничего обсуждать не будем. Я изложу некоторые факты и выскажу свою точку зрения. У вас, я думаю, своя точка зрения на эти факты еще не сложилась, поскольку сами факты вам не известны. В связи с этим, обсуждение точек зрения бессмысленно. А факты обсуждать бессмысленно вдвойне – они от этого не изменятся.

"Возит мордой по столу!" – прошептал Куропаткин.

– Если впоследствии у вас – я имею в виду ваш отдел – сложится точка зрения, и возникнет желание ее обсудить, то после необходимой подготовительной работы мы это сделаем. Ибо я вовсе не хочу вторгаться в сферу вашей компетенции.

Таккакацу умолк, словно его речевой аппарат застопорился.

– Продолжайте, – нетерпеливо произнес Сюняев. – Я весь внимание.

– Итак. Как известно, между орбитой Марса и Юпитера имеется, так называемый, Пояс астероидов. Там пролегают орбиты множества малых планет, но, хотя имеются две базы, в целом этот радиус достаточно редко посещается космическими судами. То есть, разумеется, речь идет не о пролетных траекториях, а о ситуациях, когда судно ложится в дрейф на синхронную орбиту. Полеты по таким маршрутам достаточно небезопасны. С другой стороны, астероиды интересны разве что с точки зрения геологической и космофизической. Какие-либо особенные грузопотоки в эту зону отсутствуют. Спрашивается, что там делать космическим судам? Так вот, я имею честь вам сообщить, что за последнее время интенсивность рейсов, маршруты которых включают те или иные отрезки синхронных орбит в собственно зоне астероидов и примыкающих к ней радиусах, резко возросла. И не в два-три раза, а в пять-шесть. Данные обобщены по весьма приличной статистике и сомнений не вызывают.

Пауза. Сюняев что-то прошипел по-русски неразборчиво, и продолжил уже по-английски:

– У вас имеются данные о конкретных виновниках и деталях?

– Что касается виновников, то это не наша компетенция, – Таккакацу усмехнулся. – При необходимости, получить такие данные не составит труда. Но будет очень трудно доказать состав нарушения. Дрейф по синхронной орбите – весьма распространенный прием оптимизации маршрута. Все рейсы согласованы с навигационной службой ГУК, никаких особенных происшествий не случилось, так что о "виновниках" говорить рано. И потом, ГУК не вправе запретить такие полеты.

– М-да… Какой срок вы имели в виду, говоря о "последнем времени"?

– Два года.

– То есть, тенденция устойчивая?

– Совершенно справедливо.

– А когда именно эта тенденция стала вам очевидна, господин Таккакацу?

– Примерно полгода тому назад я ее отметил. Что же касается очевидности, то я уже пожилой человек и ничего на веру не принимаю. Во всяком случае, теперь я считаю эту тенденцию доказанной.

– Не пытались ли вы уяснить причину?

– Такие попытки место имели. Относительно каждого конкретного случая можно сделать какие-то выводы, системы же я не обнаружил.

– Ясно. Пытались ли вы как-то обозначить проблему в верхних эшелонах нашего ведомства?

Японец усмехнулся.

– Именно это я сейчас и делаю.

– Ну, – Сюняев усмехнулся в свою очередь. – Лично я не могу претендовать… Что же касается Петра Яновича – он фигура заметная, но… Я имею в виду более высокий уровень.

– Нет, я не счел это необходимым и даже целесообразным. Пока. Видите ли, господин Сюняев, я не смог установить, кому именно следует адресовать свои сомнения. Обращаться в коллегиальный орган пока преждевременно, поскольку выводы чисто статистические, и никаких конкретных мер предложить я не могу. Точнее говоря, все необходимые меры – я имею в виду ограничения, запреты, и так далее – уже приняты, а ужесточение их ни к чему хорошему не приведет. Пойдут разговоры, начнутся протесты…

– Понимаю.

– Именно на это я и надеялся. Теперь перейдем к другой тенденции, мною выявленной. Вне всяких сомнений, вы в курсе того, что примерно двадцать лет назад была принята достаточно обширная программа исследования трансплутоновых объектов. Однако, впоследствии эта программа по каким-то не вполне понятным причинам была признана неперспективной, и внимание ученых было привлечено к исследованию планет-гигантов.

– Кем признана? – осведомился Сюняев.

– На этот вопрос я ответить не могу, но я знаю человека, способного найти ответ на данный вопрос, равно, как и на вопрос, кем именно привлекалось внимание, и по какой причине.

Похоже, Таккакацу улыбнулся, поскольку, Сюняев явственно хихикнул.

"На Гирю намекает", – буркнул Куропаткин.

"Заткнись, – сказал я вежливо. – Слушай!"

– Обратите внимание, что возле Сатурна мы имеем три орбитальные станции, возле Нептуна – две, а возле Юпитера лишь одну. Специализированных станций с задачей исследования малых планет нет ни одной, зато упорно лоббируется проект создания орбитальной базы возле Урана.

– Странно.., – пробормотал Сюняев. – И чем это можно объяснить?

– Объяснить это можно сотней способов. Но удовлетворительно объяснить это нельзя никак. Создается ощущение, что внятной стратегией освоения Внеземелья ГУК, – Таккакацу старательно подчеркнул голосом название нашей фирмы, – не располагает.

– Ага! – возбудился Сюняев, – вы хотите сказать…

– Я хочу сказать только то, что сказал, – невозмутимо произнес японец. – Еще один факт. Совсем недавно, изучая работу навигационных служб ГУК, я обнаружил сгущение траекторий КК вблизи орбиты Юпитера. Притом, что, как нам известно, данная планета движется по стационарной орбите, а КК движутся по своим маршрутам. Это относится к судам Космофлота, но в той же мере и к судам, находящимся под юрисдикцией иных организаций. Спрашивается, почему эти КК, а точнее, люди, которые ими управляют, либо прокладывают маршруты, желают непременно пересечь орбиту Юпитера. Я проверил по документам несколько маршрутов, и, что поразительно, во всех случаях, выбор траекторий был оправдан так или иначе. Но статистический результат налицо! И объяснить его я не могу. Впрочем, я не силен в космобаллистике…

Слышно было, что Сюняев что-то пробурчал и завозился в кресле. Он, видимо, что-то хотел сказать, но Таккакацу его упредил.

– Минуточку! Еще один момент, и мы закончим. Я рискну поделиться с вами кое-какими недоумениями. Я называю их так, поскольку не могу в данном случае применить термин "факт". Возможно, это просто недоразумение, либо я что-то напутал…

В этом месте кристаллофон хрюкнул и умолк. Запись кончилась.

– Ну, и?., – поинтересовался я.

– Что ты имеешь в виду? – Василий уставился на меня с прищуром.

– Производит впечатление?

– Ну-у.., – он покрутил носом. – В общем и целом.

– А именно?

– Я еще не разобрался в своих чувствах.

– Так разберись. А то ведь уже пора переходить к глубоким размышлениям, а ты не мычишь, не телишься.

– Не дави мне на психику, а то будет как вчера!

– А что у нас было вчера?

– Да ничего!

Василий был прав. У нас ничего не было вчера, ничего не было сегодня, и на завтра ничего не маячило. Кроме, разумеется, разговоров.

Глава 9

В субботу вечером нам нанес визит Валерий Алексеевич.

Встреча брошенного отца и блудной дочери прошла на удивление спокойно и гармонично.

Валентина с порога кинулась на шею Валерию Алексеевичу, заявив, что он просто молодец, что она страшно скучает, что немедленно его накормит, что все покажет, как мы здорово тут устроились, и так далее. Валерий Алексеевич нарочито супил бровь, но быстро овладел ситуацией. Он прошествовал в гостиную, убедился в присутствии надлежащего порядка, посетил ванную, кухню и отечески хлопнул негодную дочь по заду. Валентина полностью соответствовала моменту. Она классически ойкнула и виртуозно надула губы. Я подмигнул ей, она подмигнула мне, и это, разумеется, не укрылось от взора строгого папаши.

– Вертихвостка! – заявил он. – Охмурила, окрутила. Под твою дудку пляшет! Смотри, Глеб, быть тебе под каблуком. Запомни, женщина в семье должна знать свое место, иначе… Имей в виду, в этом доме глава семьи – ты.

– Так оно и есть, – подтвердил я и добавил строго: – Валентина, марш на кухню – мы голодны!.. Я правильно трактую, Валерий Алексеевич?

– Для начала недурно, но вяловато. Надо активней воздействовать на нервные центры в преддверии ужина, – порекомендовал Сюняев. – Теперь я хотел бы точно выяснить: ты мне зять, или не зять?

– Зять-зять, – подтвердила Валентина из кухни.

– Тогда, во-первых, я бы желал настоять на юридическом закреплении этого э-э… статуса.

– Но вы не настаиваете на немедленном совершении таинства?

– Нет, разумеется, но и тянуть не следует. Во-вторых, я желаю иметь встречу с твоими родителями.

– Может быть, свадьбу устроим, все и утрясется разом, – предложил Куропаткин, присутствующий тут же, и с интересом наблюдавший за развитием сюжета.

Уж не знаю, почему, но после этой солидной фразы Вася совершенно несолидно хихикнул.

– А вы, молодой человек, совершенно напрасно проявляете скепсис. Свадьба, между прочим, укрепляет семейные узы. Это обряд, долженствующий продемонстрировать брачующимся всю важность и последующую значимость… э-э… и так далее. Это рубеж, перешагнув который, молодые перестают быть молодыми и… э-э-э… соответственно, становятся зрелыми. К тому же, шутки шутками, но могут быть и дети… Валентина! – гаркнул он, – как там насчет детей?

– Все в порядке, папа, не волнуйся, – послышалось из кухни.

Я изобразил на лице какое-то подобие смущения, и для убедительности покраснел. Куропаткин, впоследствии, утверждал, что я сделался красным, как рак. Я, в свою очередь, утверждал, что сам Василий сделался розовым, как поросенок. Замечу: я не утверждал, что он таковым и является. Я упирал на чисто внешнее сходство.

– Короче, – продолжил Сюняев, – я бы предложил вам венчаться в церкви, но не уверен, что это возможно.

– Великолепная мысль, – поддержал Куропаткин. – Совершенно непонятно, что мешает воплотить ее в действительность.

– Тут есть тонкости, – важно сообщил Сюняев. – Венчание может состояться только при том условии, что вступающие в брак имеют одинаковое вероисповедание, а в отношении Глеба я не имею никаких сведений.

– Ага.., – произнес я озадаченно. – Но относительно своего вероисповедания я тоже не имею никаких сведений. А какого вероисповедания Валентина?

– Она православная, – невозмутимо ответствовал Сюняев. – Я лично ее окрестил. То есть, не я, конечно, но я при сем присутствовал.

– Неужели вы, Валерий Алексеевич, верующий? – воскликнул Куропаткин.

– Это… м-м… не совсем корректный вопрос… Но когда же, в конце концов, подадут ужин? Валентина, что там у тебя?.. Наши желудки переполнены ожиданием!

– Пять минут ожидания ваши желудки переварят? – с очень натуральной сварливой ноткой в голосе откликнулась Валентина.

– Но не больше!.. Надо изготовиться к трапезе, – заявил Сюняев, церемонно поклонился, и направился в туалет.

Мы же с Василием отправились на кухню, с тем, чтобы оказать давление на персонал и снять, при возможности, пробу. В конце концов, Валентине могло прийти в голову отравить родного отца, от чего я ее и предостерег, потому что она готовила нечто очень замысловатое, название которому еще не придумало человечество.

Если Валентина и хотела кого-либо отравить, она просчиталась.

Валерий Алексеевич в первые пятнадцать минут сытости оказался чрезвычайно благодушным. Он на все лады расхваливал кулинарные способности дочери, намекая на то, что мне повезло в гораздо большей степени, нежели можно было предположить вначале. От какого именно момента следует начать отсчитывать упомянутое начало, он уточнить не изволил. Я, впрочем, и не настаивал. Куропаткин, правда, втиснулся в разговор, и попытался настоять, но ему очень быстро заговорили зубы. Валентина сияла всеми оттенками счастья и была необычайно хороша! Никаких признаков буйного нрава, только нежность и любовь во взоре, и будь я в этот момент папой, а точнее, любимым папочкой, я бы таял, как масло на сковородке. Что, собственно, и делал Валерий Алексеевич.

Кончилось тем, что Валентина подала к кофе маленькие бокальчики, и разлила по ним коньячок. Сюняев только крякнул.

– Вот это сервис! Ладно, так и быть, – сказал он. – Выкладывай, что там у тебя? Небось, опять нашкодила?

Валентина покраснела, порывисто обняла отца за плечи и что-то прошептала ему на ухо.

– Погоди, погоди, а откуда ты знаешь? Еще и двух недель не прошло.

– Я ходила к врачу, и сделала тест.

Сказав это, Валентина очень натурально потупилась. Я не могу передать выражение, возникшее на лице тестя. Это – невозможно. Представьте себе закат после дождя. И солнечный луч, и облака у края горизонта… Нет, это невозможно! Еще не придуманы эти поэтические образы, этот водопад сравнений и метафор, эти сказочные суффиксы и фантастические корни. Да разве жалкие восклицательные знаки и унылые многоточия способны связать воедино эти красочные лексемы?! Нет!.. Тысячу раз нет!!!

Я все понял без слов.

– А-а! – возгласил Валерий Алексеевич. – Каково?! Вот это темпы!

– Тс-с! – сказала пунцовая Валентина и заговорщицки приложила палец к губам.

– Так-то! – громогласно подвел черту Валерий Алексеевич. – Но смотри у меня! Это будет внук, я вам говорю!!!

Хотя я уже все понял, но смысл понятого не сразу достиг интеллектуальных центров. А вот мысливший с быстротой молнии Куропаткин мгновенно ухватил суть:

– А-а-а! – взревел он. – Рысью в галоп! Шашки вон!

И, не медля ни секунды, разлил еще по бокальчику. Сюняев машинально выпил, и они с Васей еще минуты три выливали друг на друга свои ощущения.

А я смотрел на Валентину. И впервые в ее глазах прочитал не свои, а ее собственные мысли:

"Ну, что, дружок?.. Ты ведь втайне от себя надеялся, что как-нибудь обойдется. Теперь-то понял, что все? Ты мой, дружочек, мой… И эту чашу ты выпьешь до последней капли!"

Я взял свой сосуд, кивнул ей, дескать мол, а куда деваться? И выпил.

Кончилось тем, что мы выпили еще три раза подряд, и на какое-то время я отключился полностью. Сказались трудности осмысления моего нового положения. А когда пришел в себя, обнаружил, что Куропаткин и мой тесть сцепились в яростной схватке:

– …А я тебе говорю, что команда "шашки вон!" подавалась только в казачих войсках, – вдалбливал Васе Валерий Алексеевич.

– Па-ардон! – отбивался Василий. – А в регулярной кавалерии? А гусары? А драгуны?!

– Ничего подобного! "Шашки наго-ло!"… То есть, тфу!, какие шашки!..

– Дамки, – подсказал Вася. – У гусаров – "дамки наго-ло!"

– Я тебе дам дамки! Шпаги! Палаши! Никаких шашек у гусар не было.

– Наверное, сабли? – попыталась вставить Валентина, и сделала круглые глаза.

– А ты не встревай!..

– Кстати об алебардах, – заступился я. – Помнится, у казаков были пики. И что, по-вашему, "пики вон!".

– Что? – Сюняев вытаращил глаза. – Какие пики? Ну, да, были пики!.. А куда их там надо?.. Пики наперевес… Нет! Да причем тут пики!..

– Пики – к бою, шашки – вон, – тоном знатока утвердил Куропаткин. – Рысью – ма-арш!

– Правильно! Это самое я и говорю.

– Тогда предлагаю выпить за славу русского оружия, – предложил я.

– Так ведь мы уже выпили! – запротестовал Валерий Алексеевич. – Сколько можно за одно и то же.

– Тем более, что у меня в роду были шведы, – сказал Вася.

– Это которым грозили отсель? – уточнил Сюняев. – Что-то не похоже.

– А по материнской линии?

– Все равно не похоже.

– А белобрысость откуда?

– Ну, вы разошлись, – вмешалась Валентина. – Вы еще за победу Александра Македонского выпейте!

– В Бактрии, – добавил я.

– Какого Македонского? Он кто? – произнес Сюняев озадаченно.

– Ну, у которого кровь течет в жилах Эндрю Джоновича.

– А? – Валерий Алексеевич обвел нас совершенно ошалелым взглядом. – Там что, была победа? А где эта Бактрия?

– Где-нибудь в Индии? – неуверенно предположил Куропаткин.

– А по-моему, в Пакистане, – сказал я.

– Но-но! – буркнул Валерий Алексеевич. – В каком таком Пакистане? Что еще за Пакистан такой выискался?!

– Да какая разница! Главное-то – не победа. Главное – участие, – убежденно произнес Вася.

– Главное, Василий, – участие в победе, – я похлопал Куропаткина по плечу. – И в поражении – тоже. И в любом горе главное – участие. Потому что кто в еде не участвует, тот и не ест. Это классическая формулировка.

Вася мгновенно протрезвел и сделал выводы.

– Верно! – сказал он. – Зря мы не закусываем.

– А по-моему, она в Гималаях, – вдруг ни с того ни с сего брякнула Валентина, и зажала рот ладошкой.

– Кто? – Сюняев помотал головой.

– Ну, Бактрия же!

Судя по всему, Валерий Алексеевич юмора не понял. Он повернулся всем корпусом и уставился на дочь.

– Как в Гималаях? Он что же, Македонский, воевал в Гималаях?

– В предгорьях. А как же, по-вашему, он попал в Индию? – воскликнул обнаглевший Куропаткин.

Судя по всему, коньяк его не взял. И теперь этот тип откровенно потешался над моим тестем. Я решил, что Гималаи ему прощу, а вот за предгорья он ответит!

Валерий Алексеевич оторопело уставился прямо перед собой.

– Что они все лезут в Гималаи? – возмутился он. – Сперва Александр Македонский, а теперь и Гиря туда же…

– Так ведь там Крыша Мира, – сказал Вася.

– И что с того?

– Оттуда ближе к Богу, – пояснил я.

– Да? Ты так думаешь?.. Ф-фу!.. Нет, вот мошенники! Напоили старика, и издеваются, – Валерий Алексеевич вытер вспотевший лоб. – Пожалуй мне пора. Наталья Олеговна будут недовольны…

– А давайте сейчас же позвоним маме, и скажем, что ты у нас задержался, – предложила Валентина.

– Но я еще отнюдь не задержался, – запротестовал Валерий Алексеевич. – И потом – она наверняка будет против.

– Она наверняка будет "за", – уверил Куропаткин, вставая. – Это я беру на себя. Какой код?

– Мой, – сказал Сюняев. – Только не смей хамить!

– Когда это я хамил женщинам? – возмутился Вася. – За кого вы меня принимаете?!

– Было, Вася, было.., – лукаво заметила Валентина.

– Ну, – Куропаткин смешался. – Это был не характерный эпизод в моей жизни.

– А что за эпизод? – поинтересовался я.

– Я пошутила. Иди, Вася, иди. Папу все равно нельзя отпускать в таком виде.

– В каком таком виде? – Валерий Алексеевич возбудился. – И что значит "отпускать"?!

Валентина проигнорировала этот вопрос, потому что у нее в запасе был свой, который она и задала самым будничным голосом.

– А что, Петр Янович и в самом деле собрался в Гималаи?

– А откуда тебе это известно? Это ведь военная тайна! – изумился Валерий Алексеевич.

– Сам сказал.

– Я сказал?.. Глеб?!

– Факт имел место, – подтвердил я.

– А зачем я это сказал?

– Трудно сказать… Вероятно, в пылу борьбы с Куропаткиным.

– Ты Глеб, проследи, чтобы я тут вам лишнего не болтал. А то этот Куропаткин…

– Конечно, папа, – я изобразил на лице сыновнее послушание, потому что Куропаткин уже стучал пятками по полу где-то поблизости.

– Х-ха! Уже "папа"… Это ведь надо! Стоило чуть-чуть расслабиться, и уже "папа".

– А скоро вообще будешь "дед", – мстительно заметила Валентина.

Сюняев в ответ только обреченно махнул рукой. Похоже, он смирился с новой ролью.

– Докладываю, – объявил вернувшийся с переговоров Куропаткин. – Все нормально. Санкция получена, однако имеется указание ограничивать в спиртном. У Валерия Алексеевича, как выяснилось, сердце пошаливает.

– Предлагаю обмыть санкцию, – мрачно сказал Сюняев. – Предельные дозы упоминались?

– Нет, но…

– Разливай! Расширяет сосуды. Это с одной стороны. А с другой – все мы там будем. Вон, Шатилов здоровый, как бык, а тоже начал сдавать…

– Ты был у дедушки? – удивилась Валентина.

– Два раза. Один раз маму сопровождал. А другой раз он Петра вызывал, а тот меня прихватил. Надо бы и тебе… вам сходить.

– Мы с Глебом обязательно сходим, – заверила Валентина, даже не посмотрев в мою сторону. – А что такое с ним случилось?

"Да-а, – подумал я философски, – Надо срочно принимать решение, поскольку в этой семье решения принимаю я, а оно уже принято".

– Старость случилась, – буркнул Сюняев, разглядывая остатки коньяка в своем бокальчике. – Он, оказывается, инсульт на ногах перенес. А теперь правая рука начала отниматься. Он и заметил. Подписи-то ставить не может! Отнялась бы левая, он бы и продолжал сидеть…

– А где он сейчас сидит?

– Сейчас уже на месте. А какое-то время сидел дома. В стационар ложиться не пожелал, а насильно класть побоялись. Как же, большая шишка!

У меня возникло ощущение, что Сюняев уже не контролирует себя, и сейчас понесет околесицу. Но он как-то по-особенному посмотрел на меня, и я понял, что он вовсе не пьян. И он понял, что я это понял. После этого он поманил меня пальцем, и, приблизив голову, зашептал:

– Похоже, все! Последний из зубров… Бога надо молить, чтобы он выплыл, Бога! А не выплывет – все развалится к чертовой матери… Я за Петра беспокоюсь. Шатилов его закрывал, а уйдет – накинутся всей сворой и сожрут с потрохами.

– Не думаю, – заметил я осторожно. – Петр Янович не из тех, кого можно рвать на куски.

– Верно. Его можно только целиком проглотить.

– А тогда, думаю, подавятся. Все ведь сразу не смогут глотать, а от каждого в отдельности он отобьется.

– Ну, не знаю… Они с Олегом Олеговичем долго воду в ступе толкли, какие-то административно-правовые аспекты обсуждали. Планировали чего-то, и прочее – я отвлекся. А привлекся я обратно, когда меня Гиря предупредил. И такую, знаешь ли, интересную историю поведал нам Олег Олегович, что… Валентина, завари-ка ты нам чайку. Я ребятам сказку-быль расскажу. У вас тут закурить не найдется?

– Только этого еще не хватало! – Валентина поджала губы и ушла на кухню.

– Значит, нет, – констатировал Сюняев. – Жаль, Зураба нет. Зураб – человек, не то что некоторые…

– А почему, кстати, его с нами нет? – как бы невзначай поинтересовался Куропаткин.

– Так… Отъехал по делам… Хорошо тут у вас. Тихо, спокойно. Давненько я так не сидел… А история такая. Вот эта твоя сага о горшочках, произведшая на Петра Яновича столь бодрящее действие, как-то неожиданно пересеклась с другой историей…

– А вы тоже в курсе этих горшочков?

– Разумеется. И Кикнадзе и Штокман, а уж как Эндрю Джонович в курсе, так это любо-дорого посмотреть! Дело в том, что Эндрю Джонович выяснил.., – Сюняев внимательно на меня посмотрел, а потом перевел взгляд на Куропаткина. – Ладно, это пока терпит. Проболтаюсь, а потом мне Петр опять холку намылит. Пусть сам держит в курсе. Может вы с Куропаткиным тоже часть политических маневров – откуда мне знать?.. Так вот, мой тесть, а твой, стало быть… Кто он тебе будет? Ну, как бы дед. То есть, теперь уже фактический родственник, поскольку станет прадедом… Вследствии чего, его дела тебе небезразличны.

– Это – само собой. Он ведь еще и мой начальник по восходящей линии, так что куда ни кинь.., – заметил я многозначительно. – Вот Куропаткина можно было бы и выслать на кухню варить кофе.

– Но мы – гуманисты, и так не поступим. Василий, как я понял, друг семьи и хороший приятель Валентины, вопреки тому, что она мне плела в тот памятный вечер, когда удрала из дому, – сказал Валерий Алексеевич, обнаружив перед носом чашку чаю, а за спиной – Валентину.

– Вы, конечно, гуманисты, но Васю я вам в обиду не дам, и пить вы будете чай, – сказала Валентина усаживаясь за стол. И сурово добавила: – А сахар у вас будет – по вкусу!

Я вспомнил тот вечер и свою историческую фразу. И еще раз отметил, что с Валентиной нельзя расслабляться ни на минуту.

Вероятно, взор мой затуманился, потому что Валерий Алексеевич посмотрел на дочь с укоризной.

– Валентина, – сказал он угрожающе, – ты эти штучки брось! Зятя я тебе в обиду не дам. Имей в виду, я его не для того завел, чтобы терпеть твои художества.

– А что я такого сделала?

– Муж, – в голосе Валерия Алексеевича прорезались металлические нотки, – я повторяю, муж, недвусмысленно изъявил желание выпить кофе. Что должна сделать жена?

Это была, вроде, шутка, но как бы с перебором. Я понял, что у Валентины появилась альтернатива, и с некоторой опаской ждал, какой вариант поведения она выберет. Ответ меня поразил.

– Но папа, я ведь не думала, что это у него серьезно. Теперь я вижу, что ему надо взбодриться – ты ведь что-то хотел ему рассказать?

– Валерий Алексеевич! – воскликнул я.

– Только так, Глеб, и никак иначе! – сурово произнес он. – Только сойди с этого пути, и она начнет вертеть тобой, как захочет.

– Она и так будет вертеть мной, как захочет. Другой вопрос, буду ли я вертеться.

"А куда же ты денешься, родной!" – сказали мне глаза Валентины.

Она встала и пошла на кухню. На спине у нее было написано: "кротость и повиновение".

– Сказку я хочу рассказать вам, а не ей. Это твой вопрос, перескажешь ли ты ей эту сказку потом. В принципе, ничего секретного я не выдам, тем более, что она – прямой потомок Олега Олеговича, и имеет право знать, что с ним происходит. Но бывают разные ситуации… Поразительное дело: моя Наталья всегда в курсе всех событий, к которым я имею хотя бы малейшее отношение. Я ее спрашиваю: откуда? Она отвечает, мол, ты мне сам все рассказал… Но я ей никогда ничего не рассказываю!

– Да, женщины обладают удивительным чутьем, – заметил я. – Но Валентина уже удалилась, так что преград нет.

– Пожалуй, я несколько затянул преамбулу, – Сюняев потер лоб. – Так вот, месяца два назад Олег Олегович, сидя в своем служебном кабинете, обнаружил звон в ушах и рябь в глазах. Это бы его не смутило, да вот беда, никак не клеился завиток в подписи, а документы были серьезные, и без его завитка не могли обрести нужный статус. А, между тем, свой завиток Шатилов шлифовал долгие годы, и он обрел удивительную плавность линий! Утрата этой плавности обеспокоила Олега Олеговича. В конечном итоге он оказался в лапах эскулапов, которые, спустя какое-то время, доложили ему, что месяц назад он перенес на ногах инсульт, и теперь наступают последствия. Инсульт – болезнь начальников, и Шатилов знал, что это за остеохондроз. Но лечь в стационар категорически отказался. Мотивами и соображениями он не делился, но нам с Гирей сказал, что если ему пришла пора отбросить концы, то он скорее предпочтет окочуриться на воле, нежели сделать то же самое в руках и под неусыпным наблюдением "этих бандитов в белых халатах". Я, как вы понимаете, пользуюсь его терминологией, а в части терминологии Олег Олегович большой дока. Короче, уложить его не смогли и отпустили, взяв слово, что он посидит дома, отдохнет как следует, будет регулярно пить всю дрянь, какую ему предложат, а недели через полторы снова пройдет обследование, причем добровольно и без всяких выкрутасов. А пока – сон и покой. Олег Олегович – человек слова. Он три дня добросовестно пил таблетки, спал и плевал в потолок. А на четвертый день – после обеда – в дверь позвонили. Олег Олегович как раз вздремнул, а тут, естественно, проснулся, и думает: кто бы это мог быть? Никого он, вроде, к себе не вызывал, все нужные люди, вроде, были предупреждены, что посещать его не рекомендуется… Поднялся, нажал кнопку (у него там всякие кнопки везде – любит он это дело) и стал ждать. А потом подумал, вдруг человек незнакомый, вышел в коридор, а там действительно незнакомый человек стоит и озирается. Олег Олегович осведомился, не ошибся ли тот адресом. Человек этот – мужчина средних лет, высокий, ну, там, глаза, нос, и все прочее на месте, то есть обычный индивидуум – сказал, что ему нужен Олег Олегович Шатилов по очень важному делу. Ну, к Шатилову по другим делам и не ходят, поэтому он все дополнительные слова тщательно пропустил мимо ушей, и пригласил гостя пройти. Единственная дельная мысль, которая, по его признанию, промелькнула в голове Олега Олеговича, что лицо этого человека ему кого-то напоминает, но кого именно, он в тот момент так и не вспомнил. Они прошли, сели в кресла (у Шатилова дома много всяких кресел – им хватило) и… И этот человек с места в карьер, даже не представившись, заявил, что… То есть, у него имеется предложение. Суть этого предложения состоит в том, что если Олег Олегович его примет, то будет подвергнут процедуре глубокого ментоскопирования, результаты которого будут записаны на некий носитель, и в таком виде помещены в хранилище.

– А что такое ментоскопирование? – спросил Куропаткин.

– Ты не перебивай, – сказал Сюняев. – Что за манера такая – перебивать!.. Именно этот вопрос и задал Шатилов, а он между прочим, не глупее тебя. Так что можно было без всяких перебиваний сообразить.

– Так может он знал.

– Тебе что, дискуссию не терпится затеять? – раздраженно поинтересовался Сюняев.

– Василий, заткнись, – вежливо посоветовал я. – Вон у тебя чай стынет.

Попутно я отметил, что Валентина уже сидит за столом, подперев ладонями подбородок, и навострив уши.

– Я продолжаю, – предупредил Валерий Алексеевич. – Олег Олегович понятия не имел о том, что такое ментоскопирование. Он решил, что это что-то медицинское, что эскулапы решили заменить таблетки на другие притирания, но никак не мог взять в толк, что именно собираются поместить в хранилище, кому это нужно, и для чего именно. Ему был дан исчерпывающий ответ. Ментоскопирование есть детальный анализ структуры личности индивидуума, фиксация этой структуры, а также получение копии информационного содержимого мозга человека. В данном случае, имеется в виду такой уровень детализации, который впоследствии, при соответствующих условиях, позволит восстановить Олега Олеговича, как мыслящее существо, буде в этом возникнет необходимость. Олег Олегович, естественно, изумился, и попытался прояснить ситуацию, то есть, попросту, спросил, какого, собственно, черта от него нужно этому типу?!

– Реакция не вполне адекватная предложению, – солидно вставил Куропаткин.

– Еще бы! Шатилову не двадцать лет – он уже давно вышел из того возраста, когда человеку можно запудрить мозги разговорами о бессмертии духа. Он решил, что перед ним либо шарлатан, либо член какой-нибудь секты. Или вообще помешанный. Но этот тип на выпад не отреагировал. Он заявил, что вполне понимает Олега Олеговича и готов внести некоторую ясность, если тот готов его выслушать. Шатилов, видя, что демарш не возымел действия, занял более гибкую позицию, и согласился. Тогда этот господин в весьма корректной форме пояснил следующее. Он – всего лишь "посредник", и отнюдь ни на чем не настаивает. Олег Олегович волен поступить по своему усмотрению, но желательно, чтобы он имел в виду следующее. Упомянутая процедура абсолютно безвредна, и он лично гарантирует отсутствие каких-либо неприятных ощущений как для самого Олега Олеговича, так и вообще для кого бы то ни было. Цель ее состоит в том, чтобы сохранить для потомков опыт, знания и стиль мышления отдельных представителей рода человеческого. Но конкретно в его задачу входит только получение ментокопии личности Олега Олеговича Шатилова.

Крыть было нечем. Тогда Шатилов поинтересовался, какие личности уже причислены к лику святых. Вообще, надо сказать, Олег Олегович не лишен чувства юмора.

– Еще бы! – подтвердил я. – Как-то с Зурабом Шалвовичем мы присутствовали на расширенном заседании Коллегии, где Зураб Шалвович фигурировал в качестве эксперта по вопросу регулирования миграционных потоков в Приземелье, и…

– Это понятно, – сказал Сюняев. – Но что там делал ты?

– Он меня протащил как референта. Сказал, что мне будет полезно потолкаться в кулуарах и разобраться в технологии принятия решений.

– А-а… Ясно. И что же Шатилов?

– Он был великолепен. Помнится, он сказал, что ГУК несет полную ответственность за безопасность любого живого существа, перемещающегося в Приземелье хотя бы на дециметр, но не может гарантировать комфорт лицам, которые цепенеют, обнаружив утечку дыхательной смеси из скафандра, и спокойно дожидаются, когда его давление упадет до абсолютного нуля по Кельвину.

Сюняев кивнул:

– Хорошая шутка. В стиле Олега Олеговича. Он любит давление мерять кельвинами, а температуру – кулонами… Я, кстати, заметил, что в нашем ведомстве очень много остряков. Но в тот день Шатилову долго острить не пришлось. "Посредник" сообщил, что ментоскопированию подвергались такие люди, как библейский царь Соломон, некто Аристотель, небезызвестный Линкольн и весьма популярный Горбачев, наряду с другими выдающимися деятелями прошлого. Он назвал больше, но Шатилов запомнил этих. Он переспросил насчет Соломона, который, по слухам, жил очень давно. Ему было отвечено, что факт имел место. В этот момент Олег Олегович сообразил, что если это розыгрыш, то дальнейшие вопросы только усугубят его положение, а если нет, то он имеет дело с чем-то, пахнущим глубокой древностью, оккультизмом и мистикой. И осведомился, не есть ли это попытка его, Шатилова, дурачить. "Посредник", однако, не вспылил и не сделал попытки оскорбиться, но терпеливо объяснил, что нет, что все это очень серьезно, и имеет долгую историю. Но он не располагает необходимыми полномочиями обсуждать данный аспект мероприятия.

Такая постановка вопроса, естественно, не удовлетворила Олега Олеговича. Но как себя вести дальше он не знал. Можно было задержать этого загадочного "посредника" и обратиться в правоохранительные органы. Но последний не совершил никаких противозаконных деяний, если не считать употребления имени царя Соломона всуе, не нападал и не угрожал. Можно было указать посетителю на дверь. Но это помешало бы прояснить ситуацию. А Шатилов был уже заинтригован, кроме того, он – человек азартный. Он решил продолжить контакт. Между прочим, Олег Олегович утверждал, что его самочувствие резко улучшилось. В теле появилась легкость, а в голове – ясность. Возможно, в связи с этим он заявил "посреднику", что, прежде чем принять окончательное решение, хотел бы прояснить для себя ряд вопросов. "Посредник" любезно согласился помочь, в пределах, разумеется, своей компетенции.

Между прочим, Олег Олегович прошел по служебной лестнице от рядового дознавателя до рядового председателя Коллегии. А до всего этого состоял в отряде космодесантников марсианской Экспедиции и неоднократно участвовал в высадках на поверхность. То есть, он человек действия, и в нашем деле кое-что смыслит. И вот, представьте, сидит он в кресле, перед ним этот самый "посредник" с благожелательной улыбкой на устах, и надо с чего-то начинать. С чего бы начал ты, Глеб?

– Я бы… Хм… Ну, прежде всего, надо не спугнуть. Так, с виду, обычный псих. Шатилов ведь не знал про горшочки?

– Нет.

– Я бы предложил отложить мероприятие, сославшись на плохое самочувствие.

– Плохо. Где гарантия, что "посредник" явится еще раз? Надо брать теперь, пока тепленький, – буркнул Сюняев.

– Тогда бы я спросил "посредника", к кому еще он обращался с подобным предложением.

– Ясно. А ты, Василий Прекрасный?

– Я, в принципе, солидарен, – сказал тот солидно, – но можно попытаться заехать с другого конца.

– Заезжай, – приказал Сюняев.

– Я бы сказал "посреднику", что, вероятно, произошла ошибка. То есть, мне понятно, зачем человечеству может понадобиться личность Эйнштейна или, скажем, Галуа. Все же, как-никак, гении. Но я-то тут причем?!

– А?.. Кхм.., – Сюняев прокашлялся и устремил свой взор на меня. – Как находишь?

– Лихой заезд, – буркнул я. – Но цель?

– Как там с целью? – поинтересовался Сюняев, переведя взгляд на Куропаткина.

– Цель проста. Логично предположить, что "посредник" твердо намерен добиться своей цели. Получить какие-то дополнительные сведения можно только в том случае, если соорудить перед ним какое-то не очень сложное препятствие, и создать видимость, что как только оно будет преодолено, так можно будет приступить к операции. В данном случае, он, по замыслу, должен объяснить, кто, в какой момент и почему признал мою личность достойной увековечения. Главное, не отшивать его напрочь сразу, а загонять в тупик. Потом можно еще какую-нибудь глупость выдумать.

– Зря этот "посредник" к тебе не явился, – произнес Сюняев с сожалением. – Сейчас мы знали бы значительно больше.

– Больше чего?

– Больше того, что знаем.

– А что мы знаем сейчас?

– Да, практически, ничего.

– Ну, хорошо, – вмешался я в эту словесную дуэль, – как же на самом деле поступил Олег Олегович?

– Ну.., – Сюняев мотнул головой и хмыкнул. – Олег Олегович решил избрать тактику… "Капризный гений" – примерно так. Он, по его собственным словам, принял томный и болезненный вид, показывая тем самым, что ему не в новинку подобные предложения, что уже которую неделю за ним таскаются "посредники", которые спят и видят у себя в кармане его личность, что все это ему уже осточертело, и он готов на любые муки, чтобы только от него отвязались и оставили в покое. Шатилов поинтересовался, сколько времени займет процедура? "Посредник" ответил, что немного – час-полтора. "Но я должен сосредоточиться, – сказал Олег Олегович, – иначе ваше устройство может что-то не зафиксировать". В ответ "посредник" усмехнулся и пояснил, что это совершенно не играет роли, поскольку фиксация личности происходит на нейронном уровне, а на этом уровне совершенно безразлично, сосредоточен человек, или рассеян. Более того, во время процедуры Олег Олегович может заниматься своими делами, например, спать сном праведника. Шатилову это категорически не понравилось. Еще бы! Он будет спать, а кто-то – неизвестно кто – будет ковыряться в его подкорке. Это – если он не шарлатан. А если шарлатан – тем более. Вероятно, на лице Олега Олеговича отразилось несколько более того, что он хотел изобразить, и это не укрылось от взора "посредника".

"Олег Олегович, – сказал он, – я вполне понимаю ваши сомнения. Давайте говорить серьезно. Вы не верите в то, что я хочу и могу сделать то, о чем сказал ранее. Еще раз заверяю вас, что и хочу, и могу, и никакой иной цели, кроме обозначенной, не преследую. Я подчеркиваю: это не игра, не блажь, не политика и не розыгрыш. Взгляните на вещи трезво. Вы прожили большую жизнь, многое видели и многое знаете. В вашей голове сложилась вполне адекватная модель земной цивилизации. Представьте на секунду, что много лет спустя кто-то пожелает узнать, что фактически сейчас происходит на Земле и в ее окрестностях. Не кажется ли вам, что для него лучший способ это сделать – расспросить вас лично, как очевидца. Согласитесь, лучший способ узнать время, в котором жил Аристотель – поговорить с самим Аристотелем, взглянуть на эпоху его глазами. То, что я предлагаю, можно сделать путем написания мемуаров и воспоминаний. Но это – много полнее. Собственно, это – все. Все ваши мысли, чувства, образы, переживания – то есть, вы, как личность. Вы можете заподозрить, что какие-то секреты, хранящиеся в вашей памяти, могут быть раскрыты уже теперь. Нет. Я вам это гарантирую абсолютно. Никто не собирается препарировать вашу личность. Более того, сейчас это невозможно. Но когда наступит время, вы возникните вновь из небытия, практически в том виде, как сейчас, и сами будете решать, какую информацию, и в каком виде подавать на стол. Однако, никаких объяснений кто, как, где, зачем и почему, я давать не уполномочен в силу ряда причин. И одна из них та, что эта информация может заставить вас многое переосмыслить и необратимо изменит вашу личность, а вы нужны нам таким, какой вы есть в данный момент".

Эта речь произвела на Шатилова впечатление. Он заявил, что должен подумать и все взвесить. Он сказал, что, строго говоря, полученная информация уже заставляет его многое переосмыслить, и это вроде бы как разрушает первоначальный замысел. "Посредник" согласился, что, в какой-то мере, да. Но пока эта информация о вещах гипотетических, не подтвержденных никакими фактами, а запретить строить догадки и фантазировать вообще невозможно. Он – "посредник" – понимает, что должен как-то склонить чашу в свою пользу, а в отношении Шатилова сделать это при помощи гипотетических рассуждений просто невозможно. Поэтому он вынужден сделать следующий ход.

"Предположим, – сказал "посредник", в этом кресле сижу не я, а Василий Васильевич Спиридонов. Допускаете ли вы, что он смог бы вас убедить принять наше предложение?".

Шатилов, по его признанию, чуть из кресла не выпал.

"Спиридонов? – воскликнул он. – Спиридонов и лошадь мог бы убедить, что она – верблюд мужского пола!"

"Увы, Василий Васильевич сидеть в этом кресле уже не может. Но, предположим, Спиридонов предвидел, что наша беседа когда-то состоится, и хотел, чтобы я выступал сейчас от его имени. В подтверждение этого, он мог бы сообщить что-то, известное только вам двоим, и никому более, причем, и вы и он – тогда, а вы и теперь, уверены, что эти сведения могли бы оказаться в распоряжении третьего лица только при обстоятельствах сверхординарных. Допустим, что эти обстоятельства имеют место сейчас. Если я теперь дам понять, что мне упомянутые сведения известны, увеличит ли это вашу степень доверия ко мне?"

Вот такой пассаж, голуби вы мои, пинкертоны зачуханные, – сказал Сюняев. – Что вы на это скажете?

"Пассаж" был действительно первоклассный. Мы с Васей были заинтригованы до упора.

– И что же дед? – нетерпеливо воскликнула Валентина.

– А ты откуда тут взялась? – изумился Валерий Алексеевич.

– Сидела.

– А почему чаю не наливаешь?

– Но папочка…

– Сначала налей, а потом – "папочка"!.. Ну, так как, Холмсы-Ватсоны?.. Хе-хе… Должен вас осведомить, что Василий Васильевич Спиридонов был лучшим другом Шатилова, более того, оба они в молодости подвизались в отряде космодесантников на Марсе, оба участвовали в первой высадке в северную приполярную область, причем из всей штурмовой группы в живых остались только эти двое. Они, проторчали там около двух недель и выжили только чудом. По словам Олега Олеговича, если бы не Спиридонов, мы бы в данный момент не имели чести с ним беседовать.

– Судя по всему, визави Олега Олеговича был хорошо осведомлен, – заметил Куропаткин. – Вообще говоря, развитие событий должно теперь зависеть от того, насколько занимательны те факты, владельцем которых стал "посредник".

– М-мда, – Сюняев задумчиво покивал. – Все это нуждается в тщательном осмыслении…

– Но что-то было предъявлено?

– Да.

– Что именно?

– Об этом Шатилов умолчал. Он сказал только, что когда люди находятся на грани жизни и смерти, они способны на многое. На героизм и самопожертвование, например. И на такую подлость, на которую в обычной жизни не решатся. Он сказал также, что "посредник" знал, что происходило между ним и Спиридоновым в течение двух недель, пока они сидели без связи в разгерметизированном десантном драккаре под слоем снега, потеряв всякую надежду, что их отыщут. И не были уверены, что их вообще ищут. По словам Олега Олеговича, он тогда сначала совершил два паскудства, а потом один героизм с элементами самопожертвования. Героизм "посредник" отметил, а на паскудства – намекнул, причем очень прозрачно, только лишь давая понять, что ему и это известно. Кроме того, он текстуально воспроизвел несколько фраз, которые бросил Спиридонов при разных обстоятельствах. Олег Олегович поручился, что "посредник" знал такие вещи, о которых не мог знать никто, кроме него и Спиридонова. Если Спиридонов открыл рот, значит на это у него были особые причины, например те, о которых говорил "посредник". В противном случае он, Шатилов, перестает верить, что в этом мире есть хоть что-то святое, а тогда ему плевать, и пусть с его личностью делают все, что хотят. Но Спиридонов уже пятнадцать лет, как покойник, а о покойниках вообще, и о Спиридонове в особенности, он плохо думать не желает. Кроме того, после Марса был очень длинный кусок времени, где они со Спиридоновым функционировали совместно, и тот не дал ни одного повода усомниться в своей порядочности, а вот он, Шатилов, себе это позволил раза два-три, и всякий раз этот Спиридонов, как выразился Олег Олегович, возвращал его со стези порока, на путь истинный.

Сюняев опять покивал и помолчал.

– Со своей стороны могу добавить, – наконец продолжил он, – что мы с Гирей тоже знали Спиридонова не один год. Я могу вам дать гарантии, что он – человек святой, причем, без всяких изъятий. Сейчас таких людей нет, и секрет их изготовления утрачен. Впрочем, мое мнение для меня не столь весомо, но Гиря с ним солидарен, а в людях он разбирается много лучше… Между прочим, Валентина, когда ты была маленькая – года примерно четыре – Василий Васильевич однажды держал тебя на коленях и заявил, что поражен.

– Чем? – удивилась Валентина.

– Твоей очевидной гениальностью. Ты сказала ему, что хоботы растут из слонов, а хвосты – из всех других "зверюшков" и "птичков". Мне теперь остается только скорбеть, что тень его святости не пала на твою голову, а пророчество о том, твое будущее светло и прекрасно, – не сбылось. И я скорблю, скорблю безмерно!

– Но, папа, я просто еще не раскрылась полностью и не расправила крылья ангела, – заметила Валентина.

– Упаси тебя Господь! – совершенно искренне воскликнул Валерий Алексеевич. – Умоляю, не делай этого. Зачем рисковать? Давай перенесем упор на следующее поколение.

После этого Сюняев на некоторое время рассеялся, балуясь чайком и ухмыляясь самому себе. Мы с Васей пытались многозначительно переглядываться, но это не произвело на него должного впечатления. Тогда я, не желая оставаться заинтригованным в течение неопределенного срока, таки решился и спросил:

– Что же дальше?

– В каком смысле? – удивился Сюняев.

– Ну.., что предпринял Олег Олегович?

– Да ничего.

– Значит "посредник" сразу ушел?

– Нет. С чего ты взял?

– Как?! И что же… таинство было совершено?

– Да. Разве это не стало понятно из моего доклада? Осведомленность "посредника" произвела на Шатилова очень сильное впечатление. Он признался нам с Гирей, что принял решение исходя из следующего. Он, Шатилов, не считает себя особенно выдающейся личностью, но в его голове не содержится ничего такого, что может принести вред как человечеству в целом, так и любому из ее представителей. Вместе с тем, в его голове содержатся некоторые мысли, которые, если и не принесут пользы, могут подтолкнуть кого-нибудь на поиски, скажем, истины, или смысла бытия, либо чего-нибудь такого, что принесет полезные плоды впоследствии.

– Серьезно?! – Куропаткин вдруг очнулся, и растерянно обвел всех взором. – И он подставил свою подкорку?.. Да ну вас!.. Нет, кроме шуток?

– Что с тобой, Василий? – недоуменно поинтересовался Сюняев. – Ты решил, что я все это придумал с целью вашего развлечения? Ну, знаешь ли!.. Если ты полагаешь, что такими вещами можно шутить, тогда извини…

– Да нет… Ну, я не знаю!..

– Вася, посиди тихонько минут пять и разберись в своих чувствах, – посоветовал я. – Валерий Алексеевич, этот эпизод действительно имел место?

– Со слов Шатилова – да.

– И… Олег Олегович рассказал, что с ним проделал этот "посредник"?

– За тем он нас и вызывал. Вас интересуют детали? Пожалуйста. "Посредник" достал из своей сумки какую-то коробку, укрепил на лбу Шатилова шланги с присосками…

– И предложил расслабиться, – перебил Куропаткин.

– Да нет же. Они продолжали разговаривать, "посредник" проявил осведомленность в некоторых вопросах, представляющих взаимный интерес, хотя… Олегу Олеговичу показалось, что какие-то новые веяния в политике и жизни вообще вызвали его удивление…

– Но это был нормальный человек? – не унимался Вася.

– Это был нормальный человек. Если он и был ненормальным, то лишь в той степени, в какой ненормален любой нормальный человек. Ты, например, – Сюняев ткнул в Куропаткина пальцем. – Вместо того, чтобы анализировать эпизод, ты подпрыгиваешь на стуле и пытаешься найти ему банальное объяснение, необходимое тебе для равновесия духа. Ты просто псих! Как будто ты не догадываешься, что все банальные объяснения мы с Гирей уже проанализировали, и ни одно не подошло.

– Но вы не очевидцы. Все ваши построения основаны на том, что вы узнали от третьего лица!

– Эх, Вася, Вася!.. Толковый ты парень – спору нет. И способен выдумать такое, что нам с Петром Яновичем не потянуть. Но ты еще не усвоил ряд вещей. Постарайся – не нервируй старика, – Сюняев выдержал паузу. – Пойми, каждый дознаватель при анализе конкретного эпизода практически все факты получает от третьих лиц. Сам же ты не присутствуешь на месте во время, скажем, катастрофы! Я не говорю о показаниях приборов и результатах экспертиз. Это не факты, а всего-навсего улики. В отношении же субъективных факторов есть понятие презумпции достоверности. Ты должен, обязан исходить из того, что психологическая достоверность реакции людей на событие означает подтверждение факта наличия самого события. Полное доказательство возникает из суммы улик и психологических достоверностей. А вот недостоверность реакции может вообще ничего не означать, либо означать все, что угодно. Так вот, с нашей позиции – моей и Петра Яновича – поведение и реакция Шатилова на событие – достоверны. Психологически достоверно также и поведение "посредника" со слов того же Шатилова. У тебя только два выхода. Либо ты предлагаешь нам считать Олега Олеговича брехуном, но мы его знаем даже не помню сколько лет, и такое его состояние не соответствует ни характеру, ни стилю мышления этого человека, то есть, психологически недостоверно. Другой вариант: все было так, как описал Шатилов, но только "посредник", на самом деле, преследовал какую-то иную цель. Например, врачи подослали к Шатилову наемника, чтобы он лечил его застарелый инсульт икс-лучами, исходящими из коробочки. Но любое подобное объяснение в данной ситуации абсолютно психологически недостоверно! Откуда наемник мог узнать те самые факты, о которых говорил Шатилов? Далее: ведь речь шла о каком-то неэтичном поступке, и шантажировать человека этим даже в медицинских целях недопустимо. То, что кто-то на это решился – психологически недостоверно. А вот то объяснение, которое дал "посредник" – достоверно. И более того… Но я еще не все рассказал. По прошествии какого-то времени – чуть больше часа – "посредник" прервал беседу и сказал, что процесс закончен. Шатилов выразил удивление, что все так просто. "Посредник" на это сказал, что он и не обещал никаких особенно острых ощущений. Тогда Олег Олегович попытался выяснить, при каких обстоятельствах Спиридонов сообщил "посреднику" те самые факты, которые убедили его, Шатилова, принять необходимое решение. И знаете, что тот ответил? Он, "посредник", как таковой, не имеет права лгать. А единственным правдивым ответом на данный вопрос будет тот, что никаких обстоятельств в этот момент не было вообще. Ничто из того, что происходило вокруг, нельзя причислить к разряду реальных обстоятельств, поскольку обмен информацией происходил в виртуальной среде. Пока Олег Олегович соображал, что бы это значило, и что еще можно спросить, "посредник" встал и заявил, что ему пора. Он добавил напоследок, что у Шатилова был разрыв сосуда головного мозга в височной области, но сейчас все обстоит достаточно неплохо, хотя имеет место как бы гематома и как бы тромб. Это достаточно опасно, необходимо поостеречься, пить те самые таблетки, которые у него лежат на столике возле кровати, не волноваться и не перегружаться. Потом он сердечно простился, пожелал удачи и терпения, и исчез.

– Растворился в воздухе? – уточнил Куропаткин.

– Нет, Вася, он вышел в дверь и даже прикрыл ее за собой. Самое интересное, что после ухода "посредника" Олег Олегович почувствовал себя много лучше, бодрее, а к концу недели и вовсе взбодрился. Попробовал рисовать завиток – тот совершенно пришел в норму. Тогда он затребовал эскулапов и дополнительное обследование. Его и провели.

– И что? – не выдержал Куропаткин.

– Эскулапы констатировали перемены к лучшему. Тогда Олег Олегович, не будь дурак, послал их ко всем чертям, и уже второй месяц рисует завитки в своем служебном кабинете. А неделю назад вызывал нас с Гирей, и все это рассказал. В конце, правда, добавил, что приступает к поискам преемника и строил намеки Гире. Интересно то, что Гиря отмел его притязания и убедил Шатилова не интриговать в этом направлении. Председатель Коллегии ГУК, как вы знаете, должность выборная, и чтобы протащить на нее человека, который не является даже начальником сектора, надо сильно постараться. Хотя, конечно, Олег Олегович – человек очень старательный. Но это уже политика, и вас она не касается. А вот слова Гири, сказанные им в качестве резюме, я приведу отдельным абзацем. Он сказал следующее:

"Олег Олегович, складывается ситуация, при которой крайне желательно сохранить неизменной существующую диспозицию персоналий. Сейчас не время для административных рокировок. Поэтому вы уж потерпите и поберегите себя. Мне кажется, вам нужно отдохнуть и рассеяться где-нибудь на морском побережье с мулатками. У вас ведь есть заместители, почему бы не дать им возможность проявить себя?"

– Похоже, он на кого-то намекал, – сказал я.

– Похоже, – согласился Сюняев, – и мне известно, на кого именно.

– Вопрос по существу дела, – перебил неуемный Куропаткин. – У "посредника" был горшочек, камешек и щипчики?

– Нет. Все было просто и по-будничному. Это-то и настораживает. Если бы антураж совпал, я бы заподозрил мистификацию, – Валерий Алексеевич в задумчивости пожевал губами. – А так все выглядит очень подозрительно.

– Правильно, – сказала Валентина. – Они – молодцы! Поняли, что щипчиками баловаться нельзя…

– Ты у меня, просто золото, Валентина! – воскликнул я.

– Да уж.., – сказал Валерий Алексеевич. – Уровень твоей компетентности, Валентина, подозрительно приближается к уровню компетентности твоей матери.

– И уровень компетенции – тоже, – ехидно вставил обнаглевший в корень Куропаткин.

– И это также настораживает, – резюмировал Валерий Алексеевич не без сарказма.

Глава 10

Гиря появился так же неожиданно, как и исчез. С утра, вроде, его еще не было, а к обеду он появился, и притом весьма не кcтати, потому что Куропаткин родил, наконец, идею.

Идея, в общем, была примитивная, но, за неимением лучшей, я решил посвятить ей какое-то время, чтобы Василий меня не донимал. Эта идея была навеяна прослушанным нами разговором Сюняева с Таккакацу. А точнее, упоминанием о том, что в последнее время траектории КК тяготеют к орбите Юпитера. И Вася вдруг загорелся мыслью проверить, а не тяготеют ли к чему-либо траектории аварийных КК, которые в свое время не сочли целесообразным утилизировать. Я попытался его урезонить выдумывая всякие аргументы, вроде, например, такого: аварийные КК бороздят просторы Солнечной системы с незапамятных времен, какие и сколько их – нам не известно, а свою тенденцию Таккакацу относит к периоду последних двух лет, и непонятно, с каких щей… Ну, и так далее. Василий парировал тем, что параметры орбит есть в отчетах, надо только их выдрать оттуда и построить диаграмму… И так далее. Ведь орбиты – это один из главных параметров… И так далее. Я понял, что мне его не переупрямить, и сдался. Вася по специальности был программистом, я решил, что он впал в ностальгию и у него руки чешутся что-нибудь запрограммировать. В конце концов, надо дать ему возможность попрактиковаться, иначе, потом, когда возникнет действительная потребность, окажется, что он не пригоден к эксплуатации в этом своем качестве. Были и иные соображения.

Так или иначе, но я пошел у него на поводу. Но ощутив мой палец во рту, Куропаткин немедленно обнаглел, и возжелал добыть фактические данные по траекториям уже не из отчетов, а откуда-нибудь еще, дабы их сравнить. Возник вопрос, где их можно взять? Чуть позже возник вопрос, а существуют ли эти данные где-либо вообще, кроме наших отчетов?

Мы с Васей уперлись в эту проблему, но пройти критическую точку не успели. Подошла девушка из местного персонала и сообщила, что Петр Янович желает со мной переговорить. Спрашивать, откуда он взялся, и чего ему от нас надо у этой девушки было бесполезно. Я оставил Васю на ее попечение и поплелся в соседний зал к видеофону.

Петр Янович на экране сидел за своим рабочим столом и просматривал деловые бумаги с таким видом, будто и не исчезал вовсе. Я терпеливо подождал, пока он соизволит меня заметить. Наконец, ему это удалось.

– Ага, – сказал он, – это ты. Не знаешь, где Кикнадзе?

– Понятия не имею. Он как до вас исчез, так и не появился. Кстати, здравствуйте.

– А мы что, с утра не виделись?

– Нет.

– А с кем я виделся? И куда Зураб подевался?

– Да откуда же мне знать!

– Кто-то же ведь должен знать… Ч-черт, совсем запырхался… Ну, тогда привет, если не виделись. Как дела? Свой Эверест из отчетов разгребли?

Я чуть не плюнул с досады.

– Ну-ну, не дуйся, это я так, в плане подначивания. Слушай, а может его и не разгребать надо? Может лучше штурмовать?

– Вы, Петр Янович, похоже, не зря в Гималаи ездили, – заметил я. – Методику для нас подбирали?

Гиря сардонически хмыкнул.

– И этот туда же!.. Только и делов мне вам методики подбирать. Сюняев, что ли, напел?.. Трепло… – Он глянул на меня с прищуром. – А про Шатилова историю тоже рассказал?

– Было такое, – сознался я. – А что, не надо было?

– Да нет, это как раз надо… То есть, вы с Васей в курсе. Вот что, Глеб, вы с Валентиной как-нибудь выберите время и навестите старика. Я его предупрежу, чтобы он тебе продемонстрировал свое психическое состояние, а ты его прозвонишь на предмет… В общем, потом проинструктирую отдельно. А то он сомневается, в здравом ли уме. Я, впрочем, тоже… Похоже, мы тут все скоро умом тронемся…

– Еще бы, – сказал я. – Из Гималаев никто нормальным не возвращается.

– Если бы я там был, – буркнул Гиря. – А то ведь не был, а симптомы те же.

– Тогда где же вы были на самом деле?

– Был я, Глеб, в Сараево, но от этого не легче. Выразил соболезнование, изучил остатки творческого наследия Калуци, – он сокрушенно махнул рукой.

– Почему же только остатки? И куда подевалась основная часть?

– Ученики растащили – вот куда! И угораздило его завести столько учеников… Просто тихий ужас. Целый институт учеников, включая лаборантов и снабженцев. И все как один помешанные. По буквам растащили по слогам!.. Устал, как собака. В связи с этим, Глеб, у меня обострился синдром. Есть предложение в профилактических целях провести следующий раунд собеседований. Сейчас я бумажки разгребу, а вы через часок подходите с Василием. Проведем сеанс психотерапии. Имею я, в конце концов, право хоть раз в неделю поговорить с нормальными людьми!

– Ей богу, вы, Петр Янович, нам льстите.

– Ну так и пользуйтесь, пока я добрый.

– А обед?

– Чаю попьем – я тут из Сараево халвы припер. Там Турция рядом – отличная халва!

– И до Гималаев – рукой подать, – подытожил я.

– И это тоже фактор, – согласился Гиря.

Халва действительно оказалась отменная, так что мы с Васей внакладе не остались. Гиря, правда, начал бурдеть, что мол, вот, развел кумовство на свою голову, приходят всякие подчиненные, всю халву съедают и плюют на субординацию. Но, в конце концов, заявил, что ради дела готов закрыть глаза на многое, и что этой халвы он наелся до отвала еще в Сараево, а теперь все равно не знал, куда ее девать, но таки выкрутился из положения, и это, вне всяких сомнений, делает ему честь.

Он подождал, пока мы с Васей облизали пальцы, велел помыть чашки и изготовиться к беседе. Когда все его претензии были удовлетворены, Гиря как бы ненароком поинтересовался:

– Ты, Глеб, вообще как относишься к внеземному разуму?

Я пожал плечами:

– Вообще-то, Петр Янович, положительно.

– Ага! А ты, Василий?

Куропаткин покрутил носом, пожал плечами и сделал многозначительное лицо.

– Понятно, – сказал Гиря. – А вот Сюняев его на дух не выносит. Ну, положим, Валера Алексеевич вообще сомневается в существовании любого разума, кроме своего собственного, но и его мнение мы должны тоже учесть в общую копилку. Копилка лежит у меня в сейфе, и там уже много всяких мнений накопилось. А вот фактов, – он сокрушенно мотнул головой, – качественных фактов кот наплакал. И приходится их подменять глубокими размышлениями. За этим я вас и позвал. Вы – как?

– Мы – вполне, – заверил я.

– Ага. Это хорошо! Но я хочу с вами поразмышлять не как начальник с клерками, а как… Как разумное существо с разумными существами. Я не ошибся в выборе?

Куропаткин хмыкнул в сторону, я же преданно смотрел в глаза шефу.

– Вижу что не ошибся, но только наполовину. Ты, Глеб, тоже должен был хмыкнуть, потому как главный здесь я, будь вы хоть трижды разумными существами.

С этими словами Гиря встал, взял свой стул за спинку и переместился вместе с ним в нашу сторону. Он поставил стул перед нами, демократично уселся на него верхом и оперся локтями на спинку.

– Теперь все, – заявил он, – нет больше Гири с его непомерными амбициями. Есть три мыслящих существа. Начали мыслить!

Мы с Куропаткиным переглянулись, и не сговариваясь переставили наши стулья так, чтобы они со стулом Гири образовали равнобедренный треугольник. После чего уселись и каждый закинул ногу на ногу.

Гиря крякнул, но смолчал.

– Слово предоставляется гуманоиду Гире Петру Яновичу, – сказал я. – Прошу!

– Начало многообещающее, – пробормотал он.

После этого Петр Янович как бы застопорился, словно бы еще не решил, стоит ли делиться с нами своими глубокими мыслями, а если да, то какими именно? У меня возникло впечатление, что мыслей у него много, он ими просто набит, но мысли эти не вполне соответствуют его сану. И как их нам ловчее подсунуть, он пока не знает.

– Ладно, – Гиря наконец решился. – Начинаю. Меня волнуют Пришельцы!

Он смущенно хихикнул, и умолк.

– Петр Янович, да вы не волнуйтесь, – сердечно посоветовал Куропаткин. – Откройтесь нам – мы все поймем!

– Да, Пришельцы! – Гиря ожесточенно стукнул кулаком по колену. – Они меня уже просто заколебали! То ли они есть, то ли их нет, то ли еще как-нибудь… И вот я решил: все, баста! Они есть, и точка! А теперь я хочу понять, зачем бы мы им могли понадобиться? И второе, зачем они нам могут пригодиться? Но то, что они имеют место, сомнению не подлежит.

– А доказательства? – запротестовал Куропаткин.

– Опять встрял! Ты, гуманоид хренов, что такое аксиома знаешь? – Гиря сощурился. – Вот с этих позиций и рассматриваем. Или опять непонятно?

– То есть, тема гипотетическая?

– Выведи его, Глеб! – прорычал Гиря. – Сколько он мне на нервы будет действовать! Я и так в смущении. Еще бы, начальник отдела безопасности несет такую бредятину. Неужели нельзя вести себя прилично? Выведи его!

– Он больше не будет. И потом, Петр Янович, полное равноправие и абсолютное доверие. Гуманоиды ведь собрались, не волки…

– Что?.. Кто не волки?.. А! Понял! Тогда да, гипотетическая. Пока. А там посмотрим.., – Гиря перевел дух, посмотрел в окно, и как-то переменился в лице. – Вот, – сказал он печально, – сидел я и думал. Прилетели Пришельцы. А зачем? Ну, смотрят – братья по разуму. Только какие-то недоразвитые. Надо их изучить. Изучили. И что? Улетели восвояси? Или тут обретаются? А зачем? Просто из любопытства?.. Но в это, парни, я не верю. Нет, не верю. Мы им для чего-то нужны. Для чего? Вот ты, Куропаткин – пришелец, зачем мы тебе нужны?

– Не знаю, Петр Янович. Я над этим не задумывался, – серьезно сказал Василий.

– А вот я задумался. И посмотрел назад. Помните, как аборигены съели Кука. Это ведь была целая эпопея. Британия и Испания посылали флотилии для поиска новых земель. Плыли все: миссионеры, авантюристы, переселенцы… Политика, в принципе, понятна. Колонии, сырье, экономика… А если этот фактор убрать? Допустим, Пришельцы технологически обогнали нас настолько, что наша планета с точки зрения нужных им ресурсов абсолютно никакого интереса не представляет. Да у них там… вообще! Энергию прямо из черных дыр качают, харчи – из межзвездной среды! А? Мы для них – тьфу! Мартышки. Даже выпендриваться перед нами неинтересно. Можно, конечно, истребить как негодную плесень, и заселить принцами благородных кровей. Но они этого не сделали. Почему? Да потому, что они высокоорганизованные и высокоморальные гуманоиды – не то, что Куропаткин! А еще почему? Думаю, по той же самой причине, по которой мы сейчас охраняем все без исключения виды животных и растений. А что мы, по существу, охраняем? Мы охраняем РАЗНООБРАЗИЕ!.. Вон мамонты вымерли – сейчас бы мамонтятину трескали…

– Какой-то у вас уж больно утилитарный подход, – заметил я. – А гуманизм как категория?

– Верно, – согласился Гиря. – Гуманизм должен иметь место. Его место такое: волк жрет зайца только тогда, когда голоден. А нет – пожалеет и поможет. Ведь завтра тоже захочется кушать. Но мы, как ты правильно заметил, – уже не волки. Мы можем и просто так пожалеть, из общих соображений. А уж какими гуманистами должны быть высокоразвитые Пришельцы – любо-дорого посмотреть. Я вот таракана раздавлю, и не чихну, а они – ни-ни! Букашку не тронут!.. Но! – Гиря обвел нас взглядом. – Но, господа гуманоиды, в абстрактный гуманизм я не верю. Гуманизм не принцип, это – функция разумной жизни. И эта функция от чего-то производная. От чего?

– Я согласен, – сказал Вася. – Я как-то не задумывался раньше над этим, но теперь вижу, что вы правы. В этом есть загадка. Возможно, гуманизм происходит из необходимости сохранить разнообразие жизни вообще, и разумной, в частности, – вы на это намекали? Но для чего необходимо само разнообразие? Боюсь, что без концепции Всевышнего, который просто декларировал необходимость иметь "всякой твари по паре", не объясняя своей позиции, вы тут не обойдетесь.

– Обойдусь, – убежденно сказал Гиря.

– Серьезно? – Вася недоверчиво покачал головой.

В этот момент я поймал себя на том, что у меня возник жгучий интерес к теме. Вплоть до того, что если бы Гиря свернул разговор, я бы таскался за ним и канючил, чтобы он открыл мне глаза на свое прозрение. Сам я ничего в этот момент не придумал, и не видел никаких вариантов.

– Вот вам плод моих извилин, – тихо сказал Гиря, – и делайте со мной, что хотите! Предположим, что в процессе звездообразования в нашей галактике, или… я не знаю где, одна звезда с планетами образовалась пораньше других. По космическим меркам. Ну, там, подходящий климат, жизнь, разум, исторический процесс – все как положено. Дальше – больше. Вышли в космос, все, что ни попадя, освоили, развиваются, залезли в гиперпространство, шныряют туда сюда по галактике, и… И ничего! Пустыня. Кое-где плесень, где-то, скажем, динозавры бродят, а разумной жизни – кот наплакал. Можно, конечно пытаться вкладывать разум, аки Господь наш Всевышний, в голову обезьян, но, согласитесь, в этом есть что-то патологическое. Да и можно ли его вложить в принципе? Разум, как я понимаю, продукт социальной эволюции. То есть, можно, наверное, что-то там подшаманить в мозгах у обезьяны, но сделать так чтобы стадо одномоментно превратилось в общество – вряд ли. На это нужны десятки, если не сотни тысячелетий. А если, предположим, какие-то зачатки общественных отношений уже просматриваются? Я полагаю, что общая стратегия высокоразвитой цивилизации на этот случай предусматривает тактику невмешательства в естественный процесс развития. Но! – Гиря задрал палец. – Они ощутили проблему. Какую?

– Не томите, Петр Янович! – заныл Куропаткин.

– Ничего не утаю! – заверил Гиря. – Вижу явный интерес – как я могу!.. Из всех проблем, которые я придумал, одна занимает особое место. Я ее обозначаю так: оазис в пустыне. Вот вселенная – пустыня. Вот оазис – там заповедник разума. Можно в нем сидеть и плевать в потолок. Но! – Гиря опять воздвиг палец. – Я точно знаю, что рано или поздно пустыня сожрет любой оазис. Вообще, любой замкнутый мир обречен. А ребята высокоразвитые – они это дело должны понимать еще лучше. Можно вести себя по-разному. Можно занять оборону и держаться. Конец, в принципе, тот же – вопрос времени. Можно пытаться наступать. Но наступать во все стороны невозможно. В пустыне есть и другие оазисы, но там дела обстоят еще хуже. У пустыни вариантов пожирания оазисов немерено, а любой разум, пусть и развитый до одури, имеет ограниченные возможности. Вот где необходимо разнообразие! И ребята поняли: суетиться не надо – время терпит. Надо готовиться к грядущему наступлению на пустыню – а пустыня – это модель галактики, и – бери выше! – вселенной как таковой. Есть только одна беспроигрышная стратегия освоения пустыни: надо наступать планомерно, согласованно, широким фронтом, со всех сторон одновременно, и всеми возможными способами, то есть всеми возможными вариантами разумной жизни. Сначала надо разорвать пустыню на части, двигаясь из оазисов навстречу друг другу, а потом добивать по частям. Загляните в историю. Так действовали во все времена. Так развивались города. Так развивались государства. Да, рушились культуры и империи, но именно разнообразие стилей мышления народов позволило нашей цивилизации выжить. Что, например, погубило Римскую империю? Я думаю, унификация общественных отношений. Хотите поспорить?

– Хотим, – сказал я, – но не будем. Нас не это интересует.

– Да. Сюняев бы сейчас вцепился в меня мертвой хваткой, потому я его и не позвал. А вас – позвал. Ибо я хочу к чему-то приплыть, а с Валерием Алексеевичем.., – Гиря махнул рукой. – Я ведь увлекаю вас к вполне конкретным вещам… Но продолжим полет мысли. Итак, один мощный оазис и куча мелких, неразвитых и зачаточных. Какой бы план могли изобрести очень высокоразвитые Пришельцы, скажем, тридцать тысяч лет назад, обнаружив что здесь, у нас, зарождается цивилизация?

Сначала ограничения. Первое – я о нем уже говорил. Высокоразвитая цивилизация не может идти на контакт со слаборазвитой. Мне это совершенно очевидно. Я исхожу из исторических прецедентов и вижу, что результатом такого поведения является только одно – конфронтация на длительный срок. И утрата какой-то части запаса разнообразия. Например: куда подевалось коренное население Америки? Ни патронаж, ни опека совершенно недопустимы. Возможен только один исход. Слаборазвитая цивилизация, достигнув определенной стадии развития, сама должна все это осознать, догадаться о наличии где-то высокоразвитой и выйти на контакт с ней. Думаю, что сделает она это только под давлением каких-то факторов, угрожающих ее существованию в замкнутом виде. Например, ей понадобится чужой опыт, потому что станет ясно, что в одиночку она с этим фактором не справится. Возможно, я ошибаюсь… А ты, Василий, как думаешь?

– Думаю, да – раньше гордыня не позволит.

– Вот тут ты просто молодец! Именно. Когда-то было такое понятие: национальная гордость. Сейчас все стерлось, но при случае проявится гордость за свою цивилизацию. Почему нет? "Мы, гордые Земляне, видели всех вас, Пришельцев, в гробу, и не отдадим ни пяди родной Солнечной системы, а если надо, умрем за нее все как один! Посылаем вам наш космический шиш через парсеки!" У меня, скажем, есть гордость за родной ГУК? А у вас?

– И у нас, – подтвердил я. – У нас есть даже гордость за родной сектор, и родной отдел, возглавляемый мудрым учителем и великим мыслителем, а также его заместителями. Мы даже сами собой иногда гордимся.

– Язва, – констатировал Гиря. – Все, с гордыней покончили. Ограничение второе. Высокоразвитая цивилизация не может допустить, чтобы ее технологии стали достоянием низкоразвитой, пока не убедится, что это будет во благо и пойдет на пользу. А когда убедится, то скорее подсунет, нежели передаст открыто. В критических случаях может дать попользоваться, а потом отберет, но это – крайний случай. Пояснений тут не требуется. Загляните в историю и подумайте, что было бы, если бы в руках у братвы Чингисхана оказалось даже не лучевое оружие, а хотя бы огнестрельное…

Так, с ограничениями мы тоже покончили. Теперь план. С этим туго. Я не такой высокоразвитый, как Куропаткин и эти пришельцы. Единственное, что приходит на ум – вот что. Какое-то время – по нашим меркам, историческое, и даже более того – они должны просто наблюдать за всеми и собирать информацию для грядущих контактов. Они должны продержаться и дождаться такого состояния развития разумной жизни в достаточно большой своей окрестности, когда все прочие цивилизации осознают необходимость объединения усилий для борьбы с тем, что я называю "пустыней". Только тогда можно начинать строить коммуникации… Вероятно, тут есть огромное количество разных аспектов, но думать о них я не хочу. А говорить – тем более. Я ведь руководитель – моя задача заставлять думать подчиненных. Есть Куропаткин – пусть Куропаткин соображает!

– Но Куропаткину необходимо задать общее направление для размышлений, иначе он такое придумает, что вы и понять не сможете, – нагло заявил Вася.

– Ну, брат, это ты перебрал!.. Неужели может?

– Петр Янович, вы шутите с огнем! – сказал я.

– Ну, хорошо. Вот такой репер для размышлений. Налицо вопиющее противоречие. С одной стороны, они не могут нам позволить ТОЧНО узнать, что они существуют. Я на этом настаиваю. Подумайте, ведь если мы будем точно знать, что братья по разуму существуют и, скажем так, присматривают за нами, мы станем беспечны, и это может плохо кончиться. Появится соблазн неоправданного риска. Примерно то же самое случается с пацаном на берегу озера. Он лезет в глубину, подсознательно имея в виду, что папа, в случае чего, выловит и откачает. А папа в это время отвлекся. Он наблюдает за красивой блондинкой в третьем ряду слева, прямо за Альфой Центавра. С другой стороны, сами они хотят быть в курсе того, что тут у нас происходит. Как впрочем, и в иных других местах. Что их интересует в первую очередь? Напрягите мозги! Ты, Кукса, – пришелец. Ты, Куропаткин, – целых два. Что вас интересует?

Я понял, что Гиря нас окучивает не зря. Он хочет, чтобы мы ему что-то придумали, и заставляет нас думать, а мы решили, что он хочет рассеяться.

– Технический уровень развития, – сказал Вася. – Наша база знаний о законах природы.

– Чихали они и на уровень и на базу! – жестко бросил Гиря. – Ты!

И ткнул меня пальцем.

– Уровень организации общества, – сказал я. – Стратегия развития.

– Нет! Хотя это ближе.

– Ну, тогда я вообще не знаю.., – пробурчал Куропаткин. – Чего еще можно захотеть?

– Они хотят иметь ПРОГНОЗ нашего развития. А такой прогноз в отношении всей цивилизации сделать очень непросто. Поясню. Вот ты, Василий, попал в Египет. Люди оттуда улетели, скажем, на Луну, а тебя туда заслали. Ходишь, смотришь, папирусы их читаешь. Кругом пирамиды, крокодилы, и все прочее. А людей нет. Что ты потом сможешь сказать о египтянах? А, вот! Ты – археолог. Что ты можешь сказать? Сможешь предсказать, как они будут развиваться, какими темпами, не зная фактической истории?.. Нет! Ты можешь узнать, что были такие и такие события. Но ты не сможешь понять, почему были именно эти, а не какие-то иные события. Для того, чтобы это понять, ты должен смотреть на события глазами людей, которые в них участвовали. А чего тебе не хватает, как археологу? Я скажу: ты должен УВИДЕТЬ МИР ИХ ГЛАЗАМИ. Без этого ты не сможешь даже определить уровень интеллекта у среднего египтянина. Еще бы! Вот идиоты – пирамид понастроили!.. Например: какой уровень интеллекта был у Аристотеля? Высокий. А какой именно? И почему он у мухи насчитал восемь ног?

– А сколько у нее ног? – наивно поинтересовался Вася.

– Шесть.

– Серьезно?

– Вот, Василий, если бы я с тобой не пообщался непосредственно, как бы я узнал, что ты не Аристотель, а просто великовозрастный балбес? А про Аристотеля ничего сказать не могу. Может быть он ноги у мухи считал под мухой, а может – считать не умел… Нет, парни, вы меня режьте, но Пришельцы должны знать, что у нас в среднем в подкорке. Иначе грош цена всей остальной информации. И вот парадокс: без непосредственного контакта понять ничего нельзя, а такой контакт недопустим. Они могут, например, воровать людей, общаться, а что с ними делать потом? Возвращать нельзя – принцип. Убивать – гуманисты. Ссылаться на издержки прогресса и стирать память? Я в это не верю. Таких пришельцев я видел в гробу! Да и как воровать? Летающими тарелками? А если мы их поймаем? И вообще… Но я не верю, что они такие тупые, и не нашли выход. Даже я его нашел!

– Петр Янович, – вкрадчиво произнес Куропаткин. – А ведь вы нас интригуете, и куда-то маните!

– Что вы, девицы? Я их интригую… Я хочу бросить вам кость, чтобы вы мне из нее выбили мозг. Для этого нужно применить интеллект. Но для этого его нужно иметь. Я прикидываю, и вижу, что оба вы для Пришельцев интереса не представляете. Будь я Пришелец, я бы вас гнал в три шеи!

– А вы, Петр Янович? – сказал я, копируя интонации Куропаткина.

– А вот я – да. Я их, подлецов, раскусил! Пусть теперь обхаживают!..

Гиря поулыбался сам себе, дождался пока мы окончательно заинтриговались и сделался серьезным.

– Вот такие дела, коллеги… О Пришельцах я давно размышляю. Но сначала это было нечто вроде хобби. И чем больше я о них думал, тем чаще ставил себя на их место. Теперь я уже почти их человек.

– А действительно, Петр Янович, почему бы им, скажем, не нанять ряд лиц, наобещать с три короба, чтобы помалкивали, и пусть собирают информацию. Это же обычная практика.

– Нет, Глеб, это огромный риск – сказал Гиря серьезно. – Я над этим крепко думал. Тут много аспектов, но о них я сейчас говорить не хочу. С живыми они дела иметь не могут – это мне ясно, как божий день.

– А с мертвыми? – брякнул Вася.

– С мертвыми? Ты имеешь в виду покойников? Да ты что, Василий – это же целое дело! Надо выкапывать, куда-то тащить, оживлять… А вон, скажем, Калуцу кремировали, и привет… Кстати, о Калуце. Это, конечно, не чистый факт – насчет пересадки личностей из корпуса в корпус – но это, по крайней мере, полуфабрифакт. А теперь еще этот эпизод с Шатиловым, и то, что Глеб рассказал мне про камешки и горшочки. И мысль взыграла. Я понял, что идеальные устройства сбора информации – МЫ САМИ! Примем как гипотезу, что копия личности может быть снята с оригинала и как-то зафиксирована. Например, на камешках. В нужный момент камешки подставляются под лучик, и информация – фью! – ушла. Возле солнца зеркальце, а ретранслятор, наверняка, находится где-то за орбитой Плутона. Его там сам черт не найдет! Это, разумеется, гипотетический механизм, но ретранслятор где-то должен быть обязательно. Нас он пока не волнует. Нам интересно, что происходит с отпечатками душ. С ними происходит следующее. На месте принятую информацию записывают, из подручных материалов делают тело и вкладывают в него отпечаток души. И все. Это человек. Не вполне, но… вполне. Если ему не хамить, рассказать, что к чему, и для чего, он выложит первосортную информацию из первых рук. А что ему терять! Ему ведь покажут светлое будущее – считай, рай… Ну, как?

– Как-то уж очень прямолинейно, – Вася поморщился, – И что потом делать с этими воплощениями душ, когда они все выложат?

– Сказать по правде – не знаю. Но как схема – ничего?

– Как схема – вполне, – подтвердил я. – Есть такое соображение…

– Стоп! – перебил Гиря. – Вы с Василием потом накрутите соображений сколько захотите. Как говориться: "бей, но выслушай"!.. В этой схеме есть два ключевых звена. Одно – в самом конце. Как эти принятые отпечатки воплотить в действительность? Мы про это ничего не знаем, и гадать не будем. Считаем, что Пришельцы – ребята толковые и высокоразвитые. Они нашли решение. А другое звено – здесь, на Земле. И вот какое. Кто-то должен выбрать нужных кандидатов – раз. И кто-то должен уговорить их расстаться с отпечатком своей личности – два. Сначала – два. Кто-то должен принести ящичек, горшочек и щипчики. Кто он?

– Не знаю, – сказал Вася.

– А ты Глеб? Есть соображения?

– Нет, – признался я.

– Вот и у меня ничего нет. Даже примерно не представляю, кто бы это мог быть… Хорошо, отложим этот вопрос. Вернемся к проблеме выбора кандидатов для контакта. Я стал думать, по каким критериям их выбирают. Кто они? Гении, таланты, лучшие умы? И понял – нет! Эйнштейнов и Ньютонов у них самих навалом. Это должны быть наиболее информированные люди, прожившие сложную жизнь. Те, кто был в гуще событий, но при том и те, кто понимает суть этих событий. В принципе, их выявить несложно – я вам не сходя с места десяток назову. Но дело в том, что я и сам к ним отношусь, потому и знаю… Что ухмыляетесь? Если ты, Куропаткин, думаешь, что этим меня проймешь – ошибаешься! Скромность украшает человека только снаружи. А мы ведь говорим по душам, чего нам скромничать… Так вот, это – ключ! Никого искать не надо. Предыдущий контактер назначает следующего по своей линии, а линий может быть много, и они не пересекаются. Вот вам и печать Будды. Чего вылупились?! Я вам ручаюсь, что по моей линии предыдущий был Спиридонов, он назначил Шатилова, а Шатилов назначит меня. Уже пометил – на заднице есть его подпись, сам видел.

– Извините, Петр Янович, но такие вещи мы на веру принять не можем. Покажите! – сказал Вася строго, но потом не выдержал прыснул в сторону.

– Что, мне тут при вас штаны снимать прикажете? Есть подпись, и точка!.. Но, что я думаю принципиально: выбор следующего в цепочке делает не сам оригинал, а вот этот отпечаток личности. В каком виде он при этом существует, понятия не имею! А сам оригинал так и живет, ничего не ведая, пока, как говорится, не почиет в бозе. Важно и то, что свой отпечаток очередной кандидат предоставляет добровольно и сознательно. Ему сообщают нечто, что заставляет его так поступить. Примерно, как в случае с Шатиловым. Я исхожу из того, что делегатов для контакта мы выбираем сами. Пришельцы, которых я придумал, не могут в этом участвовать. Иначе всему этому сочинению грош цена. Все можно сделать проще, а тогда и мы получаем право с ними не цацкаться.

– А так разве нет? – тихо сказал Василий.

– А так у нас есть выбор. Сочини как угодно высокую мораль, и покажи, в каком месте они ее нарушают?

– Но ведь мы у них под микроскопом!

– Нет! Они всего лишь беседуют с кем-то из нас. Они почти читают книгу о нашем бытии. Но эта книга – само бытие отдельного человека – вся его жизнь, такая, какой он ее видит сам. Они даже не имеют возможности судить нас иначе, чем мы сами себя судим. Они не хотят быть для нас богами, а думаю, вполне смогли бы. От них не приходит к нам ни бита информации, они никак на нас не влияют, если не считать влиянием догадку о том, что они может быть где-то там существуют… Я прав?

– Наверное, – сказал я.

– Почти, – сказал Василий. – Но если так, то ведь это – готовая религия. Мы ничего не можем о них знать. Их помыслы неисповедимы. Они всемогущи и всеведущи.

– Нет! С позиций наших возможностей они могут казаться всемогущими, но отнюдь не всеведущими. Они не могут заглянуть тебе в душу, если ты сам это не позволишь. Но даже и в этом случае – не могут. Никакой отпечаток не отразит твою личность до конца…

Гиря умолк и уставился в одну точку. Мы помалкивали.

– Теперь лирическое отступление. Та канва, которую я вам изложил, подозрительно близко касается узловых моментов почти всех мировых религий. Помните: "много званых, но мало избранных"? – раз. Воскресение и вознесение – два. Все эти духи, которые являются и застят взор. Эти обращения Савла в Павла, и тому подобное… Но мои Пришельцы не могли запустить в действие такой механизм, который побуждал бы людей верить во что-то иррациональное. А ведь тот же Христос, придумавший нам мораль и этику на две тысячи лет вперед, воскрес чуть ли не прямо на глазах изумленной публики. Что это, если не прямое вмешательство! И единственное, что я могу придумать для объяснения – прокол. Несколько раз за нашу историю в разных местах этот механизм дал сбой. Конкретно: засветились такие личности, как Христос, Магомет и Будда… И особенно подозрительно выглядит в этом плане апостол Павел – христианство, как мировую религию, оформил именно он… Думаю, все они были реальные люди, но каждый из них познакомился в каком-то виде с отпечатком собственной души, уже после того, как эта душа вышла на контакт с ними, – Гиря ткнул пальцем в потолок. – Или, если хотите, заглянул себе в душу. Механизм такого не предусматривал, но любой механизм когда-нибудь даст сбой… Почему, собственно, я так думаю. Понимаете, все эти люди были убеждены в своей правоте. А на чем, собственно, зиждилась их убежденность? Никакая вера, на мой взгляд, такой степени убежденности дать не может. Нет, они не просто верили – они знали! Возможно, знали не все, возможно, не все, что знали, изложили в своих писаниях и откровениях. Но они, по-моему, точно знали, что в нашем мире присутствует какая-то внешняя компонента, обладающая разумом и волей. А то, что это знание после превратилось в религиозные догмы – это естественно. Да иначе и быть не могло!

Гиря неожиданно встал, улыбнулся и посмотрел на нас сверху, как курица смотрит на цыплят. Потом взял стул и пошел на место. По дороге он остановился и сказал.

– Хватит на сегодня. Теперь идите отсюда вон, включайте мыслительный аппарат, и чтобы завтра к утру концепция была совершенно безупречной!

После этого он сел и уткнулся в бумажки.

Мы с Васей крадучись вышли из кабинета и пошли по коридору. Сначала мы просто шли, но постепенно пришли в себя, и пошли в архив.

Когда мы туда пришли, Василий был невменяем. Взор его горел. Он уставился в экран монитора и сидел неподвижно минут десять. Когда же мое беспокойство достигло предела, и я готов был вызвать дежурного медиколога, Куропаткин вдруг повернулся ко мне всем телом и изрек:

– Ты знаешь, зачем нужны эти половинки в горшочках? Нет? А вот зачем. В них Пришельцы оставили нам в подарок всю нашу историю. Там наверняка есть и Аристотель и Платон и Наполеон. И когда-нибудь с ними, возможно, удастся поговорить. В этих горшочках сидят очевидцы всех исторических событий с их собственными трактовками упомянутых событий.

– Но ведь это не соответствует концепции, принятой Гирей. Они явно вмешиваются в наше развитие и раскрывают себя.

– Ни в коем случае! Пусть Аристотель ожил. Он понятия не имеет ни о каких Пришельцах. Никаких очевидных свидетельств их наличия мы не получим.

– Вон Христос воскрес, кто его оживил, если не пришельцы?

– Докажи!

Мне показалось, что сейчас Вася на меня кинется и начнет бить головой о пол, пока я не соглашусь с его построениями. Поэтому я незаметно отодвинулся осенил его крестным знамением и сказал внушительно:

– Изыди, сатана! Остави раба Божьего Василия!

– Ты что, очумел? – изумился он.

– Еще бы не очумел! Ты посмотри в зеркало – у тебя глаза светятся, как у кота. Ты, Куропаткин, стал фанатиком, а именно такие люди и гробят любую, пусть самую передовую, идею.

– Иди ты!.. – Вася сник. – Вот такие, как ты, и ведут на костер Джордано Бруно, заставляют Галилея отречься от своих передовых взглядов. Кто пытался свалить Пизанскую башню? Да такие вот инквизиторы. А кто душил свободу?

– Какую свободу?! Да я ее в глаза не видел! – возмутился я.

– Слепец! Ты даже не знал, кого ты душишь!..

На шум из соседнего зала выглянула девушка-архивариус.

– У вас тут что, драка? – поинтересовалась она.

– Драка.., – буркнул Вася. – Драка идей!

– Все в порядке, мэм, – сказал я вальяжно, копируя Эндрю Джоновича. – Решаем задачу трех тел.

– А где третье?

– Ну, – я изобразил смущение, – если вы, мадам, не возражаете…

Девица прыснула и исчезла.

Глава 11

Я оказался пророком. В течение следующей недели мы с Василием почти непрерывно решали задачу трех тел в различных постановках. Одним из этих тел, было Солнце, другим – Юпитер, а третьим – произвольная материальная точка. В классической постановке мы ее попробовали решить, анализируя, как могут сблизиться два необитаемых КК, если первоначально их орбиты не пересекались и даже не лежали в одной плоскости.

То, что эта задача не решается аналитически, мы с Васей знали из школы, но мало ли… Вася даже какое-то время рисовал эллиптические интегралы и тупо пытался их брать аналитически. Я, хотя и понимал всю бесперспективность затеи, этому не препятствовал, поскольку ничего лучшего выдумать не мог. Аналитически интегралы, естественно, браться не желали, Василий, естественно, шипел, и возводил хулу на Господа нашего за то, что последний (он же Первый) придумал этот мир таким, что эллиптические интегралы в нем не берутся. Я его пытался успокаивать, апеллируя к Вольтеру, якобы утверждавшему, что существующий – лучший из возможных миров, то есть Господь сделал все, что мог. Но мой коллега и слушать ничего не желал. Он был одержим, то есть после беседы с Гирей о братьях по разуму просто рехнулся.

Ноги выросли вот откуда. Мы с Василием, похоже, обнаружили тот самый факт, на который намекал Петр Янович. А именно: выяснилось, что за отчетный период некоторые КК, потерпевшие аварию и дрейфовавшие без экипажа, спонтанно изменили свои орбиты. Выяснили мы это очень просто. Вася реализовал свою методику, мы выделили штук сто отчетов и для разнообразия решили составить электронную карту для аварийных КК, параметры орбит которых фигурировали в этих отчетах. Не всех, разумеется, а выбранных методом научного тыка. То есть Василий тыкал пальцем, а я ограничивал его амбиции. В полученном нагромождении разномастных эллипсов что-то ему не понравилось, и не будь он одержим, тем бы все и кончилось. Но Вася не успокоился на достигнутом. Методом упорного и непрерывного давления он заставил навигационную службу выдать нам официальную выжимку из базы данных наблюдаемых координат космических объектов искусственного происхождения, бороздящих просторы космоса на середину прошлого месяца. Выжимка содержала довольно хаотический набор координат интересующих нас объектов с привязкой по времени наблюдения. Нужно было вписать в них эллипсы, мы, опять таки, выборочно это сделали, и сравнили с параметрами наших из отчетов – они совпали с приемлемой точностью. Я указал Васе на его несостоятельность, после чего он закусил удила и два дня потратил на полное сравнение. Я вынужден был ему ассистировать. Результатом этой титанической деятельности был упомянутый факт. Я снял перед Васей шляпу, и сказал, что если все подтвердится, я ее съем. Не свихнись он вовремя, мы бы этот факт прошляпили.

Обсудив ситуацию, мы решили, что предавать наш факт гласности преждевременно. Возможно, существуют какие-то факторы, например, солнечный ветер, или влияние больших планет, вызывающие прецессию орбит… Да мало ли что еще. Специалистами в области космобаллистики мы были никакими. Нужна была экспертиза, но предварительно, чтобы не попасть впросак, Василий решил сделать какие-то оценки. Кончилось тем, что он уперся лбом в упомянутые эллиптические интегралы. После этого мы еще немного подергались, поумножали массы на скорости, пожали плечами, уточнили детали, выявили из отчетов еще один прецедент, и Василий начал, образно говоря, ерзать задом.

– Что ты, собственно, хочешь этим сказать? – поинтересовался я.

– Чем? – Вася потупился.

– Ну, вот этими своими намеками и телодвижениями?

– Да ничего особенного. У меня куча начальников, а руководить мной никто не желает. Сам же я в этой части истощился.

– Так. Тебе, я понял, нужен пинок в зад?

– Именно, – сказал Вася с вызовом. – Надо что-то делать.

– Например?

– Например, идти к Гире и доложить, что успех налицо, фактов куча, работа кипит, пусть активизирует специалистов.

– Зачем?

– Пусть тоже садятся, и сравнивают траектории.

– М-да…

Я задумался. Можно, конечно, и дальше сравнивать траектории. Можно, наоборот, их не сравнивать, а сравнить еще что-нибудь на предмет выявления чудес. Но у меня возникло и начало крепнуть стойкое ощущение, что я либо чего-то не понимаю, либо вообще ничего не понимаю. Как эти траектории могут не совпадать? Ну, допустим, теоретически, их можно изменить, но зачем? Кому это может понадобиться? Братьям по разуму? Если да, то, похоже, у этих братьев что-то с разумом, как впрочем, и у нас…

– А вот, кстати, "Вавилов" тоже изменил орбиту, – неожиданно буркнул Вася.

Я вышел из транса.

– Ты что, бредишь?

– Нет, вот данные. Смотри.

Я глянул на экран монитора. Цифры впечатляли. Судя по ним, "Вавилов" не просто изменил орбиту. Он изменил ее радикально. Создавалось впечатление, что какое-то время он куда-то летел, а потом опять лег в дрейф.

– А как он это сделал, если у него даже реактора нет?

– Да откуда ж мне знать! – фыркнул Вася. – Может нам вообще липовые данные подсунули, а мы тут звеним хрустальным звоном.

– Кто подсунул? Зачем?

– Да Гиря, например, или с его подачи.

– Допустим. А зачем?

– Да откуда ж мне знать!

Круг замкнулся. Я понял, что на все мои дальнейшие вопросы Куропаткин будет отвечать стереотипно.

– Так, – сказал я. – Ну-ка, вставай!

– Ну, встал, – Вася встал. – Дальше что?

– А дальше идем к Гире и бьем ему морду. Ты начнешь.

Вася сел.

– Хорошо. Вставай. Начну я.

– Это другое дело. А если его нет на месте?

– Набьем еще кому-нибудь.

– А он-то причем!?

– Неважно, – сказал я. – Действуем стандартно. Накажем невиновных, наградим непричастных и так далее. Мы это дело так не оставим!

– Верно, – Вася выпятил челюсть. – Пошли!


Гиря оказался на месте. Он, похоже, размышлял, и сначала нас даже не заметил. А когда заметил, не придал факту нашего появления особого значения.

– Петр Янович, – сказал я, – а мы к вам.

– Понятно, что не к моему столу, – буркнул он. – Чего надо?

– Хотим доложить.

– Хотите – докладывайте. А шляться тут нечего…

– Но мы вам хотим доложить, – я начал терять терпение.

– Ну так и докладывайте! – взорвался он. – Что там стряслось?

– Да ничего особенного. Космические корабли бороздят просторы космоса.

– Это мне уже докладывали. Так что я в курсе.

– Но они очень странно бороздят.

Гиря уставился на меня, потом зажмурился, потряс головой и снова уставился. Наконец, выдавил:

– Извини, Глеб, я что-то… Что там куда бороздит? Зачем?

– Петр Янович, – вмешался Василий, – мы тут в архиве сидели…

– Ага! – Гиря взбодрился. – Что-нибудь полезное отрыли?.. Докладывайте!

Я доложил суть в доступной форме. Гиря не перебивал. Когда я кончил, он поежился и начал барабанить пальцами по столу.

– Погодите, – наконец сказал он. – Я чего-то не понимаю. Их что, не один?

– Мы выявили пять штук.

– Пять? – он растопырил ладонь и уставился на нее. – А почему пять?.. Ерунда какая-то… И куда они все полетели?

– На юг, – брякнул Вася, прыснул и зажал рот ладонью.

– С "Вавиловым" – шесть, сказал я.

– И "Вавилов" туда же!? С ума можно сойти…

– Может, Петр Янович, с данными что-то напутали? Вы бы распорядились, чтобы, значит, проверили…

Гиря сделал жест, мол, закройся, не мешай и опять начал барабанить по столу. Наконец хмыкнул и переменился в лице.

– За "юг" ты, Куропаткин, мне ответишь, – произнес он лучезарно улыбаясь, – но если это не чья-то плюха, то… Вы не понимаете?

– Нет, – сказал я. – То есть не вполне. Из этого что-то вытекает?

– Именно вытекает. Если это – факт, то это будет самый первый факт, попавший в наши лапы. До сих пор были намеки и догадки, из которых я ничего делать не умею. А из фактов я умею делать многое и разное… Вы меня не разыгрываете, часом?.. Куропаткин? Ты понимаешь, что со мной будет, если выяснится, что это шутка? И что будет с вами?

– Петр Янович, как можно!..

– Ладно, верю. – Гиря сделался серьезным. – Так, пацаны, теперь шутки в сторону. Я, разумеется, ожидал чего-нибудь в этом роде, но шесть штук – это просто наглость. А ведь вы далеко не все еще перерыли?

– Штук тридцать отчетов из кучи, выбранной по методике Куропаткина, – сухо сказал я.

– Хорошая, видать, была методика, – пробормотал Гиря. – Нам бы таких методик побольше, да с методистами, мы бы горы ворочали. Иди-ка ты, Василий, найди кристаллофон. Сейчас мы вторую часть беседы Валерия Алексеевича с господином Таккакацу прослушаем.

– А что, потом была еще беседа? – удивился Вася.

– Нет, – Гиря махнул рукой, встал и полез в сейф. – Беседа была одна, но вторую часть я вам не дал, чтобы мозги вам не запудривать. А теперь концы сошлись, и надо вам послушать стертую часть, чтобы, с одной стороны, сильно не гордились, а с другой стороны, были в курсе. Жми за кристаллофоном!

Василий на всякий случай припер два кристаллофона. И не зря. Первый воспроизводить отказался. Петр Янович следил за манипуляциями Куропаткина, скорбно поджав губы и укоризненно качая головой.

– Черт бы вас побрал, что вы с ними делаете, что ни один не работает? Ведь это наказание какое-то, по всему сектору валяются, а как надо, так беги в архив… – буркнул он в сердцах. – Василий, шансы есть?

В этот момент раздался звук, как-будто упал стул, и голос Сюняева произнес: "Черт бы меня побрал!"

– Ага! – сказал Гиря. – Работает. Сидите тихо и слушайте внимательно.


"… Что вы обнаружили в моих рассуждениях повод для размышления. Весьма рад. В связи с этим, рискну поделиться с вами кое-какими сомнениями и высказать ряд соображений. Как мне представляется, за всю историю освоения Приземелья достаточно много судов потерпели аварию и были оставлены экипажами. Какое-то их количество по сей день дрейфует по орбитам в пределах досягаемости.

– Да, таких судов много, – согласился Сюняев. – В свое время, решением соответствующих комиссий они были признаны непригодными к дальнейшей эксплуатации, а утилизация либо была затруднена, либо вообще невозможна.

– Совершенно справедливо. Я обратился в навигационные службы с просьбой предоставить мне данные по орбитам таких КК, полагая, что кому-то вменено в обязанность вести учет… и так далее.

– И что же? – нетерпеливо сказал Сюняев.

В его голосе слышался неподдельный интерес.

– Как бы выразиться поточнее.., – Таккакацу выдержал паузу. – В некоторой степени я оказался прав, но… Но степень моей правоты меня удовлетворила отнюдь не полностью.

Похоже Таккакацу улыбнулся, потому что Сюняев хихикнул.

– И что же, вы.., – начал он.

– Минуточку, – вежливо перебил японец, – я бы не хотел здесь и сейчас разбрасываться обвинениями и упреками. Это другая тема.

– Но, видите ли, совсем недавно я…

– Минуточку, – еще более вежливо перебил Таккакацу. – Я бы хотел поставить ряд вопросов с тем, чтобы мы с вами сейчас попытались определить, кому именно их следует адресовать, если, разумеется, не станет очевидным, что в данный момент их адресовать попросту некому. А именно. Существуют ли, и где именно, точные данные о том, сколько и какие именно аварийные КК дрейфуют сейчас в пределах Солнечной системы? Ведется ли их учет? Установлен ли постоянный контроль и ведется ли слежение? Где именно они находятся в данный момент? Каковы параметры их орбит? Стабильны ли указанные параметры? И, наконец, главный вопрос: известны ли случаи исчезновения аварийных КК из поля зрения службы слежения, если таковая имеется?

– А что, разве.., – Сюняев будто запнулся и выдержал "томительную паузу". – И что, "нет" по всем вопросам?

– Не совсем так, но, в целом, если можно так выразиться, практически "нет". То есть, я пока не получил ни одного удовлетворительного ответа ни на один вопрос, хотя весьма настойчиво пытался это сделать.

– Хм.., – Сюняев что-то пробормотал нечленораздельное. – Скажу честно, я тоже не знаю ответов ни на один из поставленных вопросов, и даже приблизительно не могу сказать, кто должен на них отвечать.

– Таким образом, мы констатируем, что, вероятно, специальной службы, занимающейся такими и подобными вопросами, в составе ГУК нет. Все показывают пальцами друг на друга, в частности, навигационные службы указывают на ваш сектор, поскольку авариями и катастрофами занимаетесь вы.

– Наш сектор этими вопросами не занимался, поскольку мы занимаемся безопасностью людей, а брошенные КК необитаемы.

– Можно ли высказать предположение, что вы не причисляете такие КК к объектам, имеющим отношение к безопасности.

– Теперь, пожалуй, нет. Лично я теперь так не считаю.

– Могу ли я узнать причину, по которой вы изменили свою точку зрения?

– Ну.., я, собственно, ее не изменил, поскольку вообще не имел никакой точки зрения.

– Тогда я рад, что сумел оказать вам помощь в ее обретении. К слову сказать, в копилку вопросов можно добавить еще один вопрос: а так ли уж необитаемы аварийные КК?

– Это чрезвычайно интересный вопрос, – задумчиво констатировал Сюняев.

– Есть и другие. Действительно ли это пассивные объекты? Существует ли вероятность самопроизвольного включения двигательных установок, если они исправны? То же самое в отношении неисправных?

– Вы располагаете какими-то фактами? – быстро отреагировал Сюняев.

– Нет. То, чем я располагаю, фактами назвать трудно. Это, скорее, данные, имеющие статистическую природу, да, притом, полученные дилетантом. Но данные эти весьма многозначительны. Хотите с ними ознакомиться?

– Не то слово. – Сюняев хмыкнул. – Я их вожделею!

– Спешу удовлетворить ваше любопытство, памятуя о том, что его природа чисто профессиональная. Итак, года два тому назад я столкнулся с господином Гирей на каком-то совещании. Что обсуждалось на том совещании, я не помню, но уже после, в кулуарном разговоре уважаемый Петр Янович бросил фразу, давшую толчок моим размышлениям. Он выразился в том смысле, что наконец-то нашлись люди, способные хотя бы замедлить процесс превращения космического пространства Приземелья в свалку, но возможности заниматься аварийными КК они не имеют по той причине, что отсутствуют систематизированные данные по параметрам орбит указанных КК. Я предпринял усилия и получил данные по ста четырнадцати брошенным судам – это около десяти процентов от общего числа. Данные неполные и из различных источников. Проанализировав этот разношерстный материал я обнаружил следующее. Как правило орбиты судов лежат вблизи плоскости эклиптики, но какой-либо системы в параметрах орбит обнаружить не удалось. Это и понятно. Векторы скорости у всех судов в момент аварии были различными, как, впрочем, и их координаты. Вообразите себе мое изумление, когда я обнаружил, что у шестнадцати КК орбиты таковы, что так или иначе проходят вблизи некоторых точек на орбите Юпитера. У трех из этих КК плоскость орбиты составляет значительный угол с плоскостью эклиптики, так что вероятность подобного совпадения, по моему мнению, просто ничтожна! Хотя, впрочем, она и в этой плоскости ничтожна. Как такое могло случиться? У нас что же, аварии совершаются на специально подобранных орбитах?

Я и не рискую делать далеко идущие выводы. Для этого необходимо иметь квалификацию в области космобаллистики несколько выше той, которой я располагаю.

– Но у вас есть какие-то предположения?

– Безусловно, есть, но делиться ими я считаю преждевременным. Достоверность информации, которую я анализировал, вызывает большие сомнения. Кроме того, вам, вероятно потребуется время на осмысление, – Таккакацу выдержал паузу, во время которой, надо полагать усмехнулся. – Ну и, разумеется, на формирование позиции.


– Все, выключай, – сказал Гиря. – Дальше – попытки Валерия Алексеевича выудить еще какую-то информацию, эмоции, расшаркивания и обмен любезностями. Вам это не интересно.

Куропаткин послушно выключил кристаллофон и уставился на шефа.

– Вот так, дорогие мои, в таком вот разрезе… Комментарии имеются?

– Ну.., что тут скажешь, – развел я руками. – Непонятно только, почему этого раньше не заметили.

– Это-то как раз понятно, – задумчиво произнес Гиря. – Не замечали потому, что отсутствовали те, кто должен был заметить. А как они появились, так сразу и заметили. Непонятно вам должно быть то, откуда они взялись, эти замечательные замечатели…

– Как явствует из контекста, это не кто иной, как вы, – заметил Куропаткин всскользь.

– Нет. Я ничего такого не заметил. Но до меня дошли слухи, что кое-кто – и я знаю, кто именно – интересуется аварийными КК. Я подумал: зачем ему понадобились эти КК? И подумал, не пора начинать замечать, а то сколько же можно!.. И намекнул об этом коллегам в присутствии господину Таккакацу. На самом деле, я понятия не имел, существуют ли такие данные в природе – просто бросил камень в болото, надеясь что пойдут волны, или, скажем, всплывут пузыри. Но ничего этого я не дождался, и решил, что время разбрасывать камни еще не настало…

Ну, это дело прошлое, а нас интересует, преимущественно, настоящее и будущее… Вот, Глеб, в контексте наших с тобой приватных бесед, попробуй оценить, что происходит.

Смотри: господин Таккакацу через господина Сюняева передает мне свое пожелание встретиться. Для тебя ничего особенного нет. А для меня – есть. Таккакацу, как видим, не забыл, что именно я толкнул его на поиски. Сидим мы неподалеку, если бы он просто связался со мной, мы бы встретились и все приватно обсудили. Но он так не поступил. Почему? А вот почему. Он работает в отделе прогнозистов. Обнаруживать все те факты, которые он обнаружил, и задавать вопросы, которые он задал – их прямая обязанность. Но их положение таково, что, как правило, найденные факты предъявить некому, равно как некому задавать вопросы. Поэтому господин Таккакацу вынужден проводить очень сложную политику. Он это умеет делать, и я об этом знаю. И он знает, что я об этом осведомлен, – Гиря поднял свой перст и ткнул им в меня. – А вот ты – нет. Но это пока. Я тебя буду натаскивать, а Куропаткин, – он ткнул пальцем в Василия, – не будет давать нам спуску. Верно, Василий?

– Так точно, шеф! – рявкнул Вася.

– Вот именно!.. Когда Валерий Алексеевич передал мне просьбу Таккакацу, я начал думать. И решил, что он хочет мне неофициально всучить какую-то почти официальную информацию. Понял?

– Не очень, – признался я.

– А ты старайся. Тут все просто. Мне было известно, что Таккакацу засветился у навигаторов. Он ведь шарил везде в поисках данных по орбитам этих злосчастных КК. Навигаторы – отличные ребята. Но нас они не очень любят. Потому, что мы у них крутимся под ногами и, порой, просто мешаем. Да и по шее можем дать при случае. И начальнички там поняли, что надо держать ухо востро. Ведь аварийные КК – косвенный результат их деятельности. Прогнозисты, конечно, не мы, но тоже не подарок. И Таккакацу оказался на крючке. В случае чего, навигаторы скажут: вот же он тут бегал, что-то выяснял, да, видать, не довел дело до конца, не поставил вопрос ребром у руководства, а мы – что, у нас своих дел прорва… Что в части понимания?

– Пока терпимо, – сказал я.

– А ты, Василий? Я доступно излагаю?

– Вполне, и даже более того, Петр Янович, – заверил Вася.

– Ага! Это хорошо… И вот Таккакацу имел неосторожность обнаружить какую-то ерунду с аварийными КК. Что касается прочих фактов, то они, конечно многозначительны, но, в целом, их можно как-то объяснить. Ну, мало ли, кто куда летает, и зачем… Люди ведь, хотят и летят. А вот тот факт, что пассивные космические объекты тяготеют к орбите Юпитера объяснить крайне трудно. Таккакацу не сказал это вслух, но он явно подозревает что кто-то произвел корректировку орбит аварийных КК. А каким образом, позвольте спросить? Возможна серьезная разборка, и Таккакацу это понимает. Навигационщики не знают, что обнаружил Таккакацу, но они знают самого Таккакацу! С другой стороны, факты-то чисто статистические и сами по себе ни о чем не говорят. И достоверность оставляет желать лучшего. Надо расследовать, а это дело трудозатратное и канительное. А вдруг все это пустышка? Конечно, в любом случае Таккакацу может взять все на себя. В его возрасте, да при его заслугах чихать он хотел на любые мнения и экивоки! Но реноме, парни, такая штука… Кому охота иметь репутацию старого пердуна, хлопающего ушами? Да никому, со мною включительно. Вот тут и начинается политика. Она всегда начинается в области столкновения интересов ведомств и подогревается душевным огнем руководителей этих ведомств.

Первоначально я хотел отправить на встречу Зураба Шалвовича – у него репутация человека порядочного и не склонного раздувать пламя борьбы. Но позже решил, что Таккакацу хочет встретиться именно с Валерием Алексеевичем, которому я и делегировал соответствующие полномочия. Почему? Он знает, что Сюняев любую информацию воспринимает как руководство к действию, и любое действие доводит до конца, то есть до скандала. Не знаю, Глеб, понимаешь ли ты это, но Сюняев – фигура самостоятельная, а вот, скажем, Кикнадзе – нет. Как-нибудь на досуге поразмысли над этим… У Сюняева стойкая репутация человека, сующего свой нос везде, так что если он куда-то влез, то можно смело валить все на его инициативу, а самому, при необходимости, корчить из себя невинность.

Что же получилось в результате? Господин Таккакацу имел рандеву с Сюняевым, и это было заметно, ибо когда Валерий Алексеевич шествует по коридорам, с ним здороваются из всех дверей. Тем самым Таккакацу решил сразу несколько проблем. Первое: переложил на Сюняева долю ответственности, ибо не может быть обвинен в сокрытии фактов. Они теперь в надежных руках, независимо от исхода и трактовок. Второе: имелось в виду, что упомянутые факты с гарантией попадут в мои руки, причем все и без изъятий, что и произошло. Но официально я как бы еще не в курсе и, при случае, всегда могу отпереться, свалив все на Сюняева, известного своей безалаберностью, а Сюняев просто скажет, что не придал значения, забыл передать, запамятовал, да и вообще, вряд ли кто рискнет с ним связываться. С другой стороны, Таккакацу отлично понимает, что если вопрос вспучится, я не останусь в стороне и не буду тыкать в него пальцем. А в свалке с навигаторами, буде она назреет, займу его сторону. Совесть-то у меня в наличии! Ведь из этих мерзавцев действительно невозможно выдавить никакую информацию, не приперев к стенке и не выкрутив руки… Вот такая политика, други мои.

Гиря скорбно покивал головой, мол, что делать, такова жизнь.

– Петр Янович, вот вы сказали: "если вопрос вспучится". А он вспучится? – поинтересовался Василий.

– Это уже другая часть политики. Тут надо крепко думать. То что он вспучится рано или поздно мне лично теперь очевидно. Я еще не вполне понимаю, что именно происходит, но теперь уже практически точно знаю, что оно происходит. И политикой здесь не пахнет. Политика состоит в том, чтобы определить, надо ли этот вопрос пучить.., что, не пойдет? – Гиря завертел головой. – Ну, хорошо, вспучивать. И далее, как обычно. Когда вспучивать, какими методами и до какой степени? Для того, чтобы все это решить, нужно долго совещаться с коллегами, а я, не скрою, боюсь Валерия Алексеевича. Начнет возить мордой по столу, критиковать и прочее. А отбиваться мне нечем. Или затеет какой-нибудь план, а мне потом расплевываться. Вот теперь ты, Куропаткин, скажи, чем можно нейтрализовать Сюняева?

– Ничем, – убежденно произнес Вася.

– А ты, Глеб.

– Ну.., – протянул я, соображая, – кое-что можно предложить.

– А именно?

– Нужна рабочая гипотеза. Тогда он в нее вцепится, а не в вас.

– Вот! – Гиря погрозил пальцем Куропаткину. – Перенимай ценный опыт. Не знает он, как Сюняева умять… Смотри у меня, накажу! – он выпятил подбородок. – Да, ребята, она нужна. Давайте-ка мы вчерне ее прибросим, может выйдет что. Только без дураков, по-деловому… Вася, давай так: мне чай – вам кофе.

– В каком смысле? Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду по чашечке. Горло сохнет от разговоров.

– А… А я думал, вы в переносном смысле…

– Именно в переносном. Халва у меня осталась с прошлого раза, а чай перед обедом кто-то заваривал. Вот ты иди, и в переносном смысле перенеси сюда остатки. Весь заварник тащи, и чашки. Кофе – ваш вопрос.

– А если и мы по чаю? – предложил я.

– Ну.., пес с вами. Только, чур, к халве относиться бережно. Если мы сейчас гипотезу не придумаем, она нам еще понадобится. То есть халвы должно хватить на всю гипотезу.

Мы с Васей быстренько спроворили чай, меж тем как Гиря извлекал из сейфа какие-то бумажки и искал среди них самую нужную.

Пить чай мы сели в углу, за маленький столик. Как выразился Гиря, так будет "и демократичней, и поэтичней". Еще он заметил, что Василий занял стул, обыкновенно занимаемый Валерием Алексеевичем, а посему будет временно исполнять его обязанности согласно должностной инструкции.

– Ну вот, – сказал он, когда мы положили в рот по кусочку халвы, – приступаем. По поводу Юпитера – что он вообще из себя представляет, кто-нибудь знает?

– Самая массивная планета, – сказал Вася. – Куча спутников. Модель Солнечной системы в миниатюре. Период обращения – 11 лет. Но в целом, ничего особенного. Вполне заурядная планета.

– Все это мне известно. Меня интересует, зачем бы туда нужно было, скажем, лететь? Есть там что-то стоящее?

– Я думаю, сам Юпитер никому не нужен, но с его помощью можно изменять орбиту пролетающего объекта. Можно, например, перевести объект на орбиту вокруг Юпитера, а в нужном месте выпустить на другую солнечную орбиту, – сказал Вася.

– Раз, – учел Гиря. – Что еще?

– Спутников много и разные, – сказал я.

– И что?

– И на них много чего есть.

– Хорошо, два, – согласился Гиря. – Но спутники – особая статья. Еще про Юпитер?

– Там есть Большое Красное Пятно, – доложил Вася.

– Знаю. И что с ним делать?

– Трудно сказать… Но место хорошее.

Гиря отвернулся в сторону и начал издавать какие-то звуки, похожие на блеянье. Потом вернулся в рабочее состояние и глубокомысленно изрек:

– Просто поразительно, сколь многое нам уже известно о Юпитере… М-мда… Что касается спутников, то о них мы знаем еще меньше. Но одно обстоятельство мне кажется забавным, если не сказать больше. Это один из фактов моей золотой коллекции. А именно: в окрестностях Юпитера никогда ничего не происходит. За последние пять лет я могу припомнить только три-четыре случая. Для справки: возле Нептуна только на моей памяти произошло около тридцати случаев, а возле Сатурна вообще дурдом. Но там кольца – что же вы от него хотите… Ясно одно: Юпитер – самый подходящий объект для коррекции орбиты в его гравитационном поле. Попробуем исходить из этого.

– Тем более, что и господин Таккакацу на это упорно намекает, – вставил Куропаткин.

– Тем более, – согласился Гиря. – Допустим кто-то, экономя энергетические ресурсы, подгадывает так, чтобы Юпитер оказался в нужном месте, и перегоняет брошенные суда на нужные орбиты.

– Зачем? – опять встрял Вася.

Гиря поморщился.

– Василий, – сказал он, – не гони лошадей. Давай все по порядку. Я понимаю, что тебе не терпится отловить негодяя, и спросить, зачем он бесчинствует в космическом пространстве, но… Короче, не суетись. Итак, есть некто. Кто он? А вот! – Гиря поднял палец. – Есть соответствующая бумажка, – он повертел бумажкой перед нашими носами. – В ней черным по белому докладывается, что однажды экипаж некоего тендера в таком-то квадрате такого-то радиуса визуально наблюдал позиционные огни (а они остаются включенными даже на брошенных аварийных судах) и принял позывные (а в отношении них справедливо то же самое) некоего судна, по прикидкам, класса рейдер, о наличии которого в данном квадрате навигационными службами уведомлен не был (а должен). Казалось бы, ну, мало ли что им там померещилось с устатку, так ведь нет. Объект вышел на связь, переговоры, носившие несколько сумбурный характер, были записаны на кристалл и предъявлены по прибытии на базу. Разумеется, навигационные службы заявили, что никаких судов в этом квадрате не было да и быть не могло.

– О чем они там говорили? – поинтересовался я.

Гиря меня внимательно изучил.

– Ты хочешь начать расследование эпизода? – язвительно поинтересовался он. – Так вот, в свое время эпизод тщательно расследовали, кристалл я слушал лично, и, смею тебя заверить, не я один. Ничего, проливающего свет, он не содержал. Базар.

– А голоса?

– Достоверны.

– А экспертиза?

– Увы. Не было состава, не было оснований. К нам отношения не имеет.

– То есть, отчета в архиве нет.

– Нет. Есть вот эта бумажка. Но! Это официальная бумажка, подписанная в том числе и капитаном судна. Таких и им подобных бумажек у меня не одна, и не две.

– Каков же вывод?

– Вывод? Типичный "Летучий голландец".

– А где этот сектор? – вдруг спросил Вася.

– Вот. Во-от! – Гиря стукнул ладонью по столу. – Я тут бегло просмотрел эти бумажки, и вижу, что сектора эклиптики разные, да вот радиус – Юпитера. Скажу вам больше, мужики, я связался кое с кем и поинтересовался, используется ли Юпитер навигаторами для коррекции полетных траекторий. Они мне ответили, что все это не просто, но выжимка такая: если и используется, то, как правило, при условии, что траектория лежит в плоскости эклиптики. В противном случае траектории не очень устойчивы к разбросу скоростей и направлений, так что использовать себе дороже.

– Ну и что?

– А то, что, курс и скорость объекта были измерены. Эклиптикой там и не пахло. Мало того, измеренных курса и скорости в этом месте быть не может.

– То есть объект шел на активной тяге?

– Черт его знает! Сейчас, задним числом, поди разберись… С другой стороны, это же "Голландец"! Плевал он на космобаллистику. На реях покойники, в трюме скелеты, поставил бом-брамсель и прет на солнечной тяге куда хочет! – Гиря сверкнул очами и уставился на Куропаткина.

Вася поежился и машинально сунул в рот кусок халвы.

– Х-ха! – сказал Гиря, – могу себе вообразить, что сделалось бы с Сюняевым, сиди он в этом крэсле. А этот ничего – халву трескает… Так, данный аспект вам понятен. Был бы этот "Голландец" один, мы бы еще вокруг него попрыгали, но теперь я вижу, что надо переходить к статистическим методам. Поэтому займемся другим вопросом: под каким флагом они бороздят просторы вселенной. Только, – Гиря поморщился, – не суйте сюда пришельцев и братьев по разуму. Дело серьезное. В связи со всеми этими делами, я постоянно вспоминаю приснопамятную "Межпланетную Лигу"… Впрочем, мы что-то засиделись. Давайте-ка сейчас закруглимся, разойдемся, и все тщательно обдумаем. А через пару дней продолжим совещание на свежую голову.

Мы откланялись.

В коридоре Вася поинтересовался, что за лига такая, но я отмахнулся, сказав, что дело это прошлое, и все уже давно быльем поросло. У меня эта лига тоже вертелась в голове, но я решил Васю пока не возбуждать, а попытаться, для начала, самому навести справки и понять, не могло ли усохшее древо дать новые ростки…

"Межпланетная Лига" была создана лет пятнадцать назад группой астрофизиков и планетологов как независимая международная общественная ассоциация ученых и энтузиастов освоения космоса, собравшихся под флагом борьбы с ГУКом. Сначала они просто гудели на своих конференциях и семинарах, а спустя пару-тройку лет, собрав под знамена всех сочувствующих и обиженных потребовали пресечь безобразия в организации экспедиций к планетам Внеземелья. Их поддержали "Независимые ученые" и группа "Прогресс". ГУК реагировал неадекватно, то есть вообще никак. Поднялся шум. Кончилось тем, что заправилы лиги предъявили ультиматум и призвали к бойкоту ГУКа все научное сообщество. Суть обвинений состояла в том, что чиновники ГУК и околокосмическое лобби в Ассамблее ООН узурпировали полномочия на принятие решений в области планирования исследований, а серьезные ученые не принимают в этом никакого участия. Чиновники на это не отреагировали, полагая, что пошумят и разойдутся. Но это было только начало. Лига быстро росла, и функционеры ГУКа почувствовали, что почва под ногами стала зыбкой. Последствия могли быть очень неприятными. На своем конгрессе Лига потребовала объявить суверенитет Внеземелья, а себя объявила гарантом этого суверинетета в том смысле, что без ее вердикта ни один КК не должен пересекать орбиту Юпитера. Самое смешное, что все это было вполне серьезно. Пошли разговоры о том, что ГУК втихушку тратит гигантские средства на то, чтобы начать разработку каких-то полезных ископаемых на спутниках планет-гигантов. Что это, якобы, разрушит экологический баланс на планетоидах, что там возможны внеземные формы жизни, что Нептун – это местный Солярис. Что ученые, и только они, имеют право решать, какие исследования проводить, а какие нет, что ГУК – насквозь прогнившая система, которая в угоду амбициям своих начальников бесконтрольно тратит ресурсы человечества, и так далее, и тому подобное. Дело дошло до того, что группа депутатов вынесла вопрос на обсуждение Ассамблеи ООН. Руководство ГУКа очнулось, пригласило всех заинтересованных к диалогу, круглому столу и поискам консенсуса, но было поздно – оппозиция уже закусила удила и перла напролом.

Кончилось все довольно печально. Лозунги подействовали, нашлись крутые ребята, которые решили не ждать консенсусов, а действовать. На марсианской базе был захвачен рейсовый лайнер, который под флагом Лиги стартовал к границам Приземелья. Шок был настолько сильным, что верхушка ГУК в это просто не поверила. Пока разбирались и сочиняли приказы, пока снаряжали в погоню два крейсера противокометной защиты, ребята проскочили за орбиту Юпитера, и потерялись. Полгода ушло на то, чтобы их обнаружить и догнать. Два месяца ушло на переговоры, пока, наконец, лихие космопроходцы решили не погибнуть с честью, взорвав реактор, а вернуться на Землю и все спокойно обсудить с соблюдением этикета и правил хорошего тона. За это время начальники ГУКа успели так закрутить гайки, что чуть ли не все суда были поставлены на прикол из-за невозможности уйти в рейс, не нарушив правил и уложений. Машина освоения космоса встала. Тут уже возмутились навигаторы и предъявили Коллегии свой ультиматум. Коллегия пошла на беспрецедентный шаг: отменила все решения по обеспечению безопасности всех должностных лиц (и свои собственные!), утвержденные впопыхах в течение упомянутого периода погони.

Меня тогда еще не было в секторе, но, по рассказам старших коллег, единственным членом Коллегии, сохранившим самообладание в тот период, был Петр Янович Гиря. Предложение об отмене всех решений выдвинул кто-то из членов в качестве черного юмора, но Гиря его подхватил, развил, обосновал и оно было принято двумя третями. В дальнейшем Гиря стал стеной на защиту экстремистов-космопроходцев, захвативших лайнер, и не дал их растерзать, используя отсутствие в международном законодательстве соответствующих правовых норм и всякие юридические тонкости. При этом рассорился вдрызг с прокурорами ООН, поскольку доказал, что в деле отсутствует уголовный состав, и намекнул, что если прокуроры не успокоятся, то он, Гиря, лично будет ходатайствовать о привлечении к суду Коллегии ГУК в полном составе за халатность. Такой поворот, естественно, никого не устраивал, и дело плавно замяли. С тех пор Гиря прослыл миротворцем и пользовался всеобщим уважением как таковой.

Позже я, набравшись храбрости, спросил у Петра Яновича, почему он занял такую, на первый взгляд, странную позицию. Он мне ответил примерно следующее.

"Видишь ли, Глеб, у меня есть сын. И этот сын целиком и полностью на стороне Лиги. Волей-неволей мне пришлось думать, и я понял, что в этом деле нет ни правых, ни виноватых. Кое в чем их можно понять, а кое в чем – нет. Но даже и не это главное. Усади мы гавриков за решетку, они немедленно стали бы гордым знаменем, вокруг них сплотились бы другие идиоты, и дело, возможно, кончилось бы очередной "революцией". А так оно со временем все утихло, и у всех есть возможность сделать правильные выводы. Понимаешь, нельзя бить по голове за идеалы. Надо, поелику возможно, способствовать их превращению в идеи, причем, желательно, конструктивные. Согласись, ведь наше Управление всего лишь организация, созданная для определенных целей. А ведь за пределами земной атмосферы оно пытается осуществлять функции государства для своих членов. Пока это – необходимость. Но так будет не всегда. И идей, как сделать иначе, не густо. Что касается правильных выводов, то важно их сделать. К сожалению, наше ведомство предпочло иной вариант. И последствия этого нам еще предстоит испытать на собственной шкуре – помяни мое слово. Бывшие активисты Лиги будут вести себя по-разному. Те, что поумнее, успокоятся и начнут искать пути реализации своих идей и возможностей в рамках этических норм. Другая часть вообще рассосется. А вот те, кто помоложе и поглупее – эти займутся конспирацией. И когда в процессе ее повзрослеют, с ними будет очень трудно. Они уже привыкнут не искать новые пути, а ломать старые барьеры. И хорошо, если не забудут, чего ради".

"Ну, это вы преувеличиваете, – заметил я. – Вряд ли в наше время возможны тайные организации подрывного типа".

Гиря хмыкнул и похлопал меня по плечу.

"А причем тут наше время? – сказал он, рассеяно улыбаясь. – Времена сами по себе, а тайные организации – сами по себе. Без тайных организаций жизнь на Земле невозможна. Любой пацан начинает свой жизненный путь с того, что вступает в тайную организацию на чердаке, и дает страшную клятву на крови из пальца. Я, например, член двух тайных организаций, а ты?"

"Я?.. Да, вроде бы, нет".

"Ну, это ты погорячился. – сказал он. – При первой же возможности вступишь. Я дам рекомендацию".

Глава 12

Вопреки нашей договоренности, совещание через два дня продолжить не удалось.

Петр Янович исчез на следующий день после обеда, а на его месте оказался Валерий Алексеевич. Одновременно с этим в секторе началось мельтешение народа. Появлялись ребята, которых я не видел уже полгода, но рассмотреть их и обменяться впечатлениями я не успевал – они исчезали бесследно, как их шеф. Что-то видимо произошло, и принимались адекватные меры, но нас с Куропаткиным Петр Янович решил оставить в полном неведении. Я обратился к Сюняеву с вопросом, что нам делать. Худшего вопроса задать было нельзя. Валерий Алексеевич с минуту на меня изумленно таращился, а потом ядовито осведомился, не оставил ли Петр Янович для него, Сюняева, каких либо инструкций через наше посредство. Я сказал, что нет.

– Но, надеюсь, вы до этого были чем-нибудь озадачены? – поинтересовался он.

– Ну.., – я смутился, – в общем и целом. Было дано указание заниматься базой данных по отчетам.

– Так в чем же дело?

– Но.., – я пожал плечами. – У нас есть вопросы.

– И вы полагаете, я смогу на них ответить?

– Но тогда, поскольку Петр Янович отсутствует, и нет указаний, есть смысл привлечь нас для оперативных мероприятий. Я вижу, что обстановка напряженная…

– Нет, – отрезал Валерий Алексеевич. – Напротив, было указание стимулировать вас к продолжению архивной деятельности. Вот я бы и хотел понять, в чем, собственно, оная заключается?

– Я могу доложить.

– Нет уж! Петр Янович не велели вас терроризировать. Они обещали по приезде устроить расширенное совещание и расставить точки над "и". Так что работайте согласно ранее полученным указаниям… Впрочем, – он сбавил тон, – ближе к вечеру я заскочу в архив… Как там Валентина?

– Все в порядке, Валерий Алексеевич. Они закончили перестановку мебели и передают приветы.

– Ну… Ты все же войди в мое положение, – извиняющимся тоном произнес он. – Смылся, понимаешь ли, навешал кучу всего, а я сиди, разгребай… Ладно, ближе к вечеру… А то тут меня уже домогаются на связь…

Ближе к вечеру Сюняев действительно появился в архиве. Мы с Васей уже обсудили положение и решили, что покров таинственности в этом деле ни к чему хорошему не приведет. Поэтому я кратко и в деловом ключе доложил Сюняеву о полученных результатах в исследовании орбит аварийных КК, и о том, что хотелось бы получить, по возможности, точную и, главное, официальную информацию от навигационных служб.

– "Точную и официальную", – ядовито процитировал Валерий Алексеевич. – Вот ведь свинья! Он что же и словом не заикнулся? Я, понимаешь, информацию несу ему в горстях, а он тут устроил… Тень на плетень… Таккакацу c ним уже обсуждали?

– Частично. Мы, как и положено, доложили предварительные результаты. А потом полдня сидели, обсуждали, даже чай с халвой пили.

– Просто нет слов! Всю халву, поди, слопали… Нет, это свинство, да и только. Меня-то почему не позвали?

– Да вас, Валерий Алексеевич, наверное, не было поблизости, – предположил Куропаткин.

– Но Петр Янович поручил Василию исполнять ваши обязанности, – успокоил я.

– В части халвы? – живо поинтересовался он.

– Нет, так, вообще…

– И как Куропаткин, соответствовал?

– В целом, весьма посредственно.

– Почему посредственно. Я оппонировал, как умел, – обиделся Вася.

– Ну-ну.., – Валерий Алексеевич развеселился. – А что, правильно. Пора готовиться к обновлению кадрового состава. Вот и господин Таккакацу на это намекал.

– Разве? Что-то мы не припоминаем, да Василий?

– А вы мой кристалл слушали?

– Так по этому поводу и было объявлено совещание. Наши данные столкнулись с вашими, Петр Янович обеспокоился.

– Так-так… Вот, значит, как… Ну, я ему это припомню!.. Весь прослушали, до конца?

– Нет, Петр Янович не дал. Сказал, что там дальше лирика, – наябедничал Куропаткин.

– И на каком пункте вы закончили?

– Да вот как раз на Юпитере и траекториях. Это и толкли.

– В каком ключе?

– Пытались придумать гипотезу методом мозгового штурма.

– Ясно, – Сюняев махнул рукой. – Петр Янович в своем репертуаре. Делается все возможное для воспитания смены. Он у вас нюх вырабатывает. На меня натравливал, а вы не поняли.

– Чего мы не поняли? – не понял я.

– Того, что он хотел, чтобы вы догадались, что на кристалле есть часть, которую вы должны были прослушать с моими комментариями, ибо в чистом виде она может быть недопонята или.., скажем, э-э… понята не вполне.

– Мы совершенно не в курсе, правда, Глеб? – Васина физиономия изобразила крайнюю степень наивности. – Вы бы нас осведомили, что там еще было, тогда на очередном заседании мы не ударим в грязь лицом.

– Хотя, в принципе, Гиря конечно прав, дальше началась лирика, – Сюняев меланхолично пожевал губами.

– И тем не менее, – сказал я вкрадчиво. – Зачем нам эта секретность? Ведь гласность – основное оружие в борьбе с нарушителями правил и уложений. И вы сами не так давно это утверждали.

– Я?! – деланно изумился Сюняев. – Я это утверждал?

– Именно, – подтвердил Василий. – Даже угрожали прибить соответствующий лозунг в кабинете Петра Яновича.

– Ну… Вероятно, э-э… сгоряча… Да, признаю, я тогда погорячился, – Валерий Алексеевич рассеянно глянул на монитор, где красовалась таблица с нашими достижениями. – А вот что касается господина Таккакацу – тут я лозунги вешать не буду. Господин Таккакацу – очень интересный господин. Никогда не знаешь заранее, что он тебе преподнесет в очередной раз. Я не буду дословно, а так, по основным пунктам. Пункт первый. Сей почтенный господин сообщил мне, что уже лет пятнадцать изучает различные аспекты возможного посещения нашей планеты представителями внеземного разума. Он так и сказал: "различные аспекты". А когда я выразил сомнения в целесообразности этого, он, в свою очередь, выразил убеждение, что таковое имело место в промежутке от ста до тридцати тысяч лет тому назад.

– Убеждение? – Куропаткин подпрыгнул на месте. – А факты? Чем он это аргументирует?

– Ну, вы должны понимать, что убежденность не всегда опирается на факты. С другой стороны, какие-то факты имеются, но их трактовки варьируется от полного отрицания до криков восторга. Тут вам и пирамиды, и рисунки КК на скалах, и отпечатки подошв скафандров в горных породах… Все это, в общем, банально, о чем меня уведомил господин Таккакацу, и с чем я согласился без комментариев. Но дело в том, что пришельцы, с точки зрения Таккакацу, никаких материальных следов оставить не могли именно в силу того, что это было для них одной из главных задач. Никаких следов здесь, на Земле и в ее ближайших окрестностях! Но он вполне допускает, что где-то, возможно, в Поясе астероидов, а возможно, за границей Приземелья есть некий объект, весьма похожий на естественный, но, на самом деле, изготовленный или, скажем, э-э… обустроенный для выполнения неких функций. Я, естественно, выразил удивление, на что Господин Таккакацу, предложил оставить сам факт гипотетического посещения на растерзание писателям-фантастам и прочим романтически настроенным личностям, а самим задаться следующим гипотетическим вопросом: что здесь могли делать пришельцы, и какого рода функцию может исполнять упомянутый объект?.. Кстати, с идеями Петра Яновича по этому поводу я знаком, и не выражая своего личного к ним отношения, замечу, что возникли они независимо от Таккакацу, но оформились, так сказать э-э… структурировались в его голове именно под воздействием прослушивания кристалла с нашим разговором. И потом, эта история с Шатиловым…

– Выходит, все уже в курсе, – с ноткой разочарования в голосе произнес Куропаткин.

– Да, – Сюняев хмыкнул. – Надо знать Петра Яновича, чтобы в этом не усомниться ни на секунду. Если в его поле зрения оказываются явления или даже косвенные факты, свидетельствующие о назревании какой-то проблемы, он немедленно ставит об этом в известность всех, кто может предложить что-то дельное и конкретное. Всех прочих он постарается успокоить, и попросит не беспокоиться. Как я понял, основной целью господина Таккакацу было перевести Петра Яновича именно в такое состояние…

Так вот, объект… Господин Таккакацу предложил мне тут же, не сходя с места, попытаться ответить на его вопрос. Я слегка напрягся и предложил несколько вариантов ответа. Среди прочих фигурировал и такой: пришельцы оставили нам, например, под видом одного из малых спутников планет, замаскированный межзвездный корабль. Здесь Таккакацу заметно оживился. Он сказал, что и сам обдумывал такой вариант. И особенно тщательно анализировал следующий аспект: какую цель могли преследовать гипотетические пришельцы, оставляя нам такой роскошный подарок? И какую цель мы должны преследовать, если решимся воспользоваться их любезностью. Я, разумеется, осведомился, кого он обозначает словом "мы"? Подразумевается ли при этом человечество в целом, или… Он сказал, что вовсе не обязательно. Это может быть какая-то группа частных лиц, либо какая-то организация, либо э-э… нечто в этом роде. Прежде всего его интересует аспект цели полета в самой общей постановке. То есть, допустим, улететь можно. Но надо ведь еще куда-то прилететь. Это сложнее. Но еще сложнее придумать цель такого полета. И тут я с ним полностью согласился. Дело в том, что вернуться, скорее всего, возможности не представится. А безвозвратный полет смысла не имеет.

– Это вам Таккакацу сказал?

– Нет, это я сам констатировал.

– А он что же?

– Он сказал, что мы, наконец, проникли в область философии, куда он стремился с самого начала. Допустим, мы – человечество. И возникает ситуация при которой некто куда-то стремится, а мы даже не имеем никаких предположений относительно того, зачем он это делает. Возможно, это просто группа умалишенных, и тогда нет оснований для беспокойства. Он, лично, считает, что поощрять не стоит, но и особенно препятствовать нет смысла. Если сильно хотят, то рано или поздно все равно улетят, хоть в лепешку расшибись!

– Он так сказал?

– Нет, это я, так сказать, образно… Но совсем другое дело, если этот полет имеет смысл. Тогда мы, во всяком случае, должны знать, какой именно? Иначе нам, как человечеству, грош цена. Мы ведь цивилизация, а не просто какой-то муравейник.

Последние слова Валерий Алексеевич произнес с некоторым пафосом. И я с ним внутренне согласился. Действительно, не муравейник, хотя кто там знает, что происходит в муравейниках. Возможно, дела там поставлены много лучше, нежели у нас…

– А коль скоро мы цивилизация, – продолжил Сюняев, – нам необходимо задать себе вопрос: к каким последствиям приведет упомянутый гипотетический полет?

– И какие могут быть последствия? – быстро спросил я.

– Это неважно. Важно то, что о них никто не имеет понятия. И я – в том числе. Это означает, что последствия наступят неожиданно. Мы же, как всегда, будем действовать впопыхах и сгоряча.

– Но, может быть, никаких последствий не наступит вовсе, – напористо предположил Вася.

– Такое бывает, – согласился Валерий Алексеевич. – Но крайне редко. Примерно, по моим наблюдениям, раз в триста лет. Последний раз это случилось позавчера: я упал с раскладной лестницы, и никаких последствий. Теперь лимит вероятности для человечества исчерпан и последствия неизбежны. Так что на этот счет можно не беспокоиться. Посему, как видите, я совершенно спокоен. Сижу тут с вами, калякаю о том, о сем. А они, между тем, наступают.

– В этом деле главное – хладнокровие, – подчеркнул Вася.

– Именно, – согласился Валерий Алексеевич. – А вот господин Таккакацу считает, что в режиме хладнокровия человечество долго не протянет. Завтра, к примеру, на Землю брякнется астероид, и нам всем крышка. Но хладнокровие мы сохраним, поскольку не успеем разгорячиться. И, как следствие, переохладимся.

У меня сложилось впечатление, что Валерий Алексеевич впал в иппохондрию. Случилось это потому, что мы с Васей сидели и смотрели ему в рот, а надо было возражать и перечить, стимулируя его адреналин. Я решил, что время пришло и как бы в сторону произнес:

– Странный какой-то разговор. По-моему, вся эта тематика имеет слабое отношение к задачам нашего сектора.

– Да, Глеб, – Валерий Алексеевич вздохнул. – Но только по той причине, что мы ни на что не можем повлиять. Все делается без нашего ведома и участия.

– Что именно?

– Да все. Кто-то куда-то прилетает, кто-то улетает, где-то вспыхивают сверхновые, а где-то, наоборот, коллапсируют черные дыры…

– Почему же наоборот? Теория говорит, что именно вследствие взрывов сверхновых и образуются черные дыры.

– Очень может быть. Но повлиять на это у нас нет никакой возможности. Это раздражает.

– А вы хотите, чтобы мы стали как боги, и научились зажигать звезды? – ядовито поинтересовался Вася.

Судя по всему, он понял мой замысел и открыл второй фронт. Валерий Алексеевич ощупал его внимательным взглядом и с печалью в голосе произнес:

– Я бы, лично, хотел стать как боги, знающие добро и зло. Это в первую очередь… Очень неуклюже вы все это делаете, – вдруг пожаловался он. – Учит вас Петр Янович, учит, а толку – чуть. Вы ведь должны были усвоить, что я еще отнюдь не старый маразматик и не возбуждаюсь по абстрактным поводам. Мне нужно скармливать факты, чтобы я мог построить гипотезу. Тогда есть шанс перевести меня в активную фазу.

– Ну, как говорится, "не стреляйте в музыканта, он играет, как умеет", – я развел руками. – Что бы вы сделали на моем месте, увидев себя в печали?!

– Вот! – воскликнул он. – Вот! Блестящая импровизация, вряд ли даже осознанная. Все ведь просто! Что бы я сделал, увидев себя в печали на твоем месте. Я бы стал размышлять. Если я на твоем месте, то э-э… Либо я – это не я, а ты, либо это место для печали, а, стало быть, нам обоим нужно искать место для радости и поменяться местами с теми, кто устал радоваться.

Вася, слушая все это только хлопал ресницами и ушами поочередно.

– Так вот, – продолжил Валерий Алексеевич, – я пребываю в печали потому, что мои гипотезы гроша ломаного не стоят.

– Какие гипотезы? – Вася очумело мотнул головой. – Насчет места для печали?

– Зря тебя Гиря сажал моим заместителем, – посетовал Валерий Алексеевич. – Печаль моя сугубо конкретна. Я взялся ответить на гипотетический вопрос господина Таккакацу о предназначении объекта, оставленного нам пришельцами, и сел в лужу. Он мне объяснил, что ни одна моя гипотеза не проходит. Почему? Объясняю для тугодумов. Допустим, пришельцы были, и, допустим, оставили упомянутый объект. Допустим, он самодвижущийся. Допустим, какая-то бандгруппа энтузиастов его обнаружила, привела в действие и полетела. Но, голуби мои, они никуда не прилетят. Допустим, они взяли с собой девиц и размножаются по дороге, с тем, чтобы пополнять ряды. Допустим, ресурсы безграничны, лететь можно сколь угодно долго. Все равно это чушь! Подумайте, кто прилетит на место, и что он там скажет? И что скажут ему? Я нисколько не сомневаюсь, что энтузиасты в таком деле с нашей стороны всегда найдутся, ибо дело новое, работы – непочатый край… Но, голуби мои, я не могу восстановить логику пришельцев, затеявших столь глупое мероприятие.

– А если гиперпростанственный рывок? – произнес Куропаткин магнетическим голосом.

– Он же гипотетическая "нуль-транспозиция"? А на кой черт тебе для этого объект? Копай пещеру здесь, на Земле. Ставь оборудование, и с Богом!

– А если на Земле опасно?

– Копай на Марсе, поставь знак "Не влезай, убъет!".

– Но там же везде наши люди!

– Но где бы ты ни разместил все это хозяйство, везде могут появиться наши люди. Ты, Василий, не трещи крыльями, а думай. Мы ведь хотим восстановить логику пришельцев. Для этого нам нужно понять, какую цель они могли бы ставить перед собой?

– Но мы с шефом уже дискутировали на эту тему – вы в курсе?

– Да в курсе я, в курсе! Шеф ведь, не будь дурак, на всякий случай все свои разговоры записывает, а потом дает послушать всем заинтересованным лицам. Но то, что придумал Гиря, не предполагает наличия в нашей системе гипотетического звездолета, – Валерий Алексеевич сардонически хмыкнул и махнул рукой. – А меня интересует именно звездолет. Я же вам битый час об этом толкую!

– А я уже час не могу понять, зачем он вам понадобился?

– Да не мне же, дурья башка, он нужен Таккакацу! Я же говорил, что его заинтересовал именно этот вариант.

"Дело сделано, – подумал я удовлетворенно, – запасы адреналина растут".

– Ну, хорошо, – Вася примиряюще поднял ладони кверху, – гипотеза со звездолетом не проходит, вы можете придумать гипотезу без звездолета? Речь ведь шла о каком-то объекте вообще.

– Я их там же на месте предложил штук пять. И хорошо, если бы они не понравились Таккакацу. Но они не нравятся мне.

– Например.

– Например, ретранслятор какой-то информации.

– Ну, и чем это плохо?

– Почему плохо? Хорошо. Только мне непонятно что, куда и, главное, зачем ретранслируют. Концепция Гири совершенно неубедительна. Если братья по разуму хотят за нами присматривать, все можно устроить гораздо проще. При той неразберихе, которая сопровождает развитие нашей цивилизации, они могут бродить по Земле толпами и бороздить Солнечную систему косяками. Уверяю вас, никто ничего не заметит.

– А если пришельцы с помощью этого объекта просто воруют вещество? – брякнул Вася и сделал зверское лицо.

– Ты что, Василий, бредишь? – сказал я.

– Так ведь гипотетически же, – Вася пожал плечами. – Почему бы нет?

– Ну кто же так ворует! И потом, в Галактике миллиарды систем, большая часть – пустые, почему нужно воровать именно у нас?

– Так вышло. Случайно.

– Да тьфу на тебя! Какой-то детский лепет.

– Если ты такой взрослый, придумай что-нибудь стоящее сам, – разозлился Куропаткин. – А я буду критиковать.

Я понял, что вырыл себе могилу своими руками. Теперь остается найти череп и сказать: "Бедный Йорик..".

– Ну… Рассуждаем логически. Предположим, объект имеется. Он может и дальше торчать в Солнечной системе, но ведь может в какой-то момент начать двигаться, и улетит неведомо куда. Что нам диктует логика? Если что-то торчит на месте достаточно долго, а потом начинает двигаться, на то есть причина. Далее. Причина либо в нас, либо в этих гипотетических пришельцах. Возможно, там есть спусковой крючок какого-то механизма, но в любом случае за этот крючок кто-то должен дернуть.

– А если это таймер?

– На десятки тысяч лет?

– Почему бы и нет.

– Хорошо, это третий вариант. Но важно следующее. Этот объект должен что-то увозить в себе. Иначе непонятно, зачем его приводить в движение.

– Неплохо, – произнес Валерий Алексеевич, доселе внимательно слушавший. – Мне твой подход нравится. Продолжай.

Я взбодрился. Поскольку Вася рта не открыл, следовательно, никакой альтернативы моим рассуждениям он за пазухой не имел, и я продолжил.

– Если он что-то увозит, это либо материальные объекты, либо нематериальные…

– Скажем, духовные, – ввинтил Куропаткин многозначительно.

– Именно. Информация на каком-то носителе, причем сам носитель, как материальный объект никого особенно не интересует.

– Но тогда эта информация может быть передана иным путем, и с гораздо большей скоростью. Зачем куда-то лететь? – возразил Сюняев без тени иронии в голосе.

Я понял, что Валерий Алексеевич прекратил развлекаться и рассматривает мои построения вполне серьезно.

– Но, возможно, это какие-то уникальные материальные объекты, которые есть только здесь, – сказал Вася.

– Поясни, – Валерий Алексеевич резко повернулся. – Что ты имеешь в виду?

– Например, произведения искусства, либо какие-то раритеты.

– Ну, возможно, возможно… Но, в целом, сомнительно. Кто их туда доставит, на этот объект? Нет, – Сюняев поморщился. – Это как-то не то… Что, какая-то банда по всей системе собирает что-то, грузит и отправляет невесть куда? Нет, это не то… И откуда пришельцы могли сорок тысяч лет назад знать, что эта банда соберется, и чего ради она пойдет у них на поводу? И наконец, для нас раритеты, а для братьев по разуму… Сомнительно, и весьма…

– Но, в принципе?

– В принципе – да. Но этот вариант совершенно фантастический. Возникает впечатление, что пришельцы решили создать галактический музей или, э-э… некую кунсткамеру… Мне чем нравятся построения Глеба. Он не изобретает конечный результат, а действует на манер скульптора, отсекая все лишнее. Я так не умею. То есть, плохо умею. Давайте попробуем продвинуться еще дальше этим изящным методом.

– Спасибо, конечно, Валерий Алексеевич, на добром слове, но этим методом идти довольно трудно. Вы возразили против перевозки информации, но материальные объекты не устраивают ни меня, ни Куропаткина. И мы встали – больше отсекать нечего, – сказал я.

– Понятно, – пробормотал Сюняев. – Но что же теперь делать?

– Теперь, по правилам, надо обойти скульптуру, попутно отсекая все, что признается лишним безоговорочно. Тогда, по крайней мере, в конце останется какой-то результат. А иначе мы изрубим все гипотезы в капусту, и будем иметь нуль в итоге.

– Дельно. Что там еще можно отсечь?

– Давайте исследуем возможную цель мероприятия.

– Обращаю твое внимание, что мы сделали полный оборот вокруг оси размышлений. Начинай.

– Ну, так… Этот гипотетический объект вместе с содержимым, если не предполагать, что он может улететь, нужен либо нам, либо не нам. Допустим, он предназначен нам. Для чего? Ну, тут вариантов бездна. Например, это подарок на перспективу. Скорее всего, это информация. Знания, технологии…

– Нет, – перебил Сюняев, – Этот вариант Таккакацу отмел сразу. Он выразился в том духе, что пришельцы не могли прогнозировать нашу историю, а значит и то, когда и кому в руки попадет эта информация. Давай сначала рассмотрим вариант, когда объект может улететь.

– Хорошо. Если он может улететь, то должен куда-то прилететь. Тогда в в конечном пункте он нужен либо гипотетическим пришельцам, либо нам самим, но мы об этом еще не догадываемся, либо…

– Либо третьим лицам, – бойко вставил Куропаткин.

– Именно это я и хотел сказать.

– А вот это уже что-то новенькое! – Валерий Алексеевич взбодрился. – Это мне даже в голову не брякнуло… Смотри, что делается!.. И в каком темпе!..

– Но есть и четвертый вариант, – вдруг сказал Вася.

– Какой именно? Ну-ка рожай, – приказал я.

– А ты не догадываешься?

– Нет. Приоритет будет за тобой безусловно.

– Никакой цели нет!

– Смело! – буркнул Сюняев. – Так мы вообще неизвестно куда приплывем.

– Вы меня не поняли. Цель, разумеется, есть, но она не конкретизируется. Кто-то должен лететь в свободный поиск. Пришельцы решили, что мы, возможно, захотим что-то найти. Они и сами не знали, что именно, но решили предоставить нам такую возможность в будущем.

Сюняев посмотрел на Васю, наморщил лоб, посмотрел на меня и пробормотал:

– Хм… Не зря Гиря вас дрессирует, – он прихлопнул ладонью по подлокотнику кресла, в котором сидел. – То есть, если я тебя правильно понял, цель состоит в том, чтобы э-э… расширить сферу изведанного. Но.., – он потер лоб, – но почему именно от нас?.. А может быть это у них такой метод… Своего рода э-э… эстафета. Они были уже на излете, и хотели нас подтолкнуть в будущем куда-то. Не очень навязчиво… Но чего-то здесь недостает. Поиск предполагает активность… Ведь человек смертен, а там, в этом объекте должен сидеть кто-то, кто постоянно должен будет готов принять решение в случае чего-то там… В случае чего?.. Но все равно интересно…

Он еще немного побормотал – что именно, я не разобрал – а потом опять хлопнул по подлокотнику.

– Так, коллеги, харчей для ума вы мне подкинули, и я должен все это переварить. Потом как-нибудь встретимся и обсудим. В общем, я ваш должник. – Сюняев встал, и прошелся туда-сюда, разминая затекшие ноги.

– Да ну что вы, Валерий Алексеевич, – произнес Куропаткин с деланным простодушием. – Нам же ж это ничего не стоит, чуть что – обращайтесь…

– А вот издеваться над моим старческим слабоумием – вот этого мы вам позволить не можем, – внушительно произнес Сюняев.

Он сел и опять похлопал ладонью, но теперь уже по колену Куропаткина и назидательно произнес:

– Э-эх, мне бы ваши годы… Ведь вот только начнешь что-то понимать в этой жизни, а уже и помирать скоро. Вы, небось, думаете: что это старый пень прицепился к какому-то объекту и морочит им голову себе и людям. Вам и невдомек, что все мы вместе летим примерно на таком объекте э-э… неизвестно куда. И, что самое забавное, с неизвестной целью. Нет, вы это, конечно, знаете, но… Но не понимаете, да и не можете понять… Подумайте, ну что такое, в сущности, наша Солнечная система в масштабах хотя бы Галактики. Так, комок водородной плазмы. И кто мы есть, как ни плесень, по чьему-то образному выражению… Мелкая рябь на поверхности материального мира… А ведь должен же у всего этого быть какой-то смысл!

– Эти ваши мысли, Валерий Алексеевич, очень вредные, – сварливым голосом прогнусавил Куропаткин. – От них можно с ума сойти. Многие уже так и сделали. Такие мысли следует признать уголовно наказуемыми, и запретить их думать полностью.

– Да я бы и рад всей душой, но что делать! – Валерий Алексеевич сделал страдальческое лицо. – Лезут в голову…

– Это плохо, – сказал я.

– Да, это плохо, – поддержал Куропаткин. – Просто отвратительно плохо!

– Но почему мне одному должно быть плохо? Вам тоже должно стать плохо. Вот я, например, слышал, что сейчас Солнечная система находится в галактическом поясе жизни. Вспышка сверхновой маловероятна. А окажись мы где-нибудь, где звезды уже прогорели, вы бы сейчас забегали…

– Но пока-то все слава Богу, – заметил я.

– Да, пока все очень недурно, – рассеянно подтвердил Сюняев. – Плодимся и размножаемся. Хуже то, что все мы смертны. Это обстоятельство, я бы сказал, несколько удручает. Смерть обесценивает наше существование. Живешь, живешь, ума-разума наберешься, вдруг хлоп – и все пропадает втуне. Некоторые, правда, успевают излить свою душу на бумагу, но что слова – звук пустой! Разве словами выразить то, что накипело… И приходит новое поколение, и все опять сначала. Неужели, я вас спрашиваю, в этом состоял замысел Творца?

– Вы сыплете соль на мои раны, – желчно заявил Куропаткин. – Я уже начинаю испытывать отвращение к жизни. А ведь самое худшее еще впереди.

– То-то же. А каково мне? Как подумаю, что скоро уже не смогу испытывать даже отвращение, тошно становится!

Я решил, что пора кончать этот балаган. Незаметно показал Василию кулак и деловито поинтересовался:

– Валерий Алексеевич, а какие еще вопросы муссировались в беседе с господином Таккакацу?

– Да разные, в общем, темы затрагивались. В порядке обмена мнениями. Например, с его точки зрения наша организация, то есть ГУК, окончательно выродилась в нечто совершенно бестолковое и неописуемое. Цели, ради которой она была создана, так и не достигнуты, и более того, есть сомнения в правильности их изначальной постановки. В части организации: с одной стороны, принцип коллегиальности принятия решений, с другой – принцип единоначалия на уровне исполнения этих решений. Результат таков, что Коллегия из органа, который должен осуществлять стратегическое планирование, формулировать цели и задачи, превратился в место разборок между руководителями подразделений. Смысл собственной деятельности уже никого не интересует, все непрерывно выясняют, почему смежники не принимают должных мер во исполнение решений предыдущих заседаний, и настаивают на принятии решения о неукоснительном исполнении решений принятых ранее. Ты ведь математик, Глеб? Как там у вас называется такой процесс?

– Рекурсивный, – буркнул я.

– Ну, вот. Мы немножко подискутировали, и я склонился к точке зрения господина Таккакацу. И тут он сказал мне, что, по его мнению, наступил момент для смены поколения. Под этим он подразумевает полную замену всех руководителей верхнего звена ГУК, начиная с руководителей секторов.

Куропаткин хрюкнул в сторону, я же благоразумно сохранил невозмутимость.

– И вы конечно же опять с ним согласились? – не выдержал Вася.

– Здесь я, конечно же, остался при своей точке зрения. Я полагаю, что обновление кадрового состава руководства следует производить перманентно.

– А Петр Янович в курсе этого мнения?

– Петр Янович не просто в курсе. Он уже приступил к популяризации этой точки зрения в узких кругах. Этот ваш, так называемый, Петр Янович, в каждой бочке затычка. Без него ничего не бывает. Если, например, намеченный Конец Света состоится, то, будьте покойны, Петр Янович окажется в самой гуще событий, проводя соответствующую политику, – произнес Валерий Алексеевич меланхолично.

– Надо полагать, – согласился я. – И где же он политикует сейчас?

– В данный момент он путешествует. Не думаю, что он совершает восхождение на Эверест, но, уж во всяком случае, находится где-то поблизости. Его вдруг заинтересовала восточная экзотика, и он вместе с Зурабом Шалвовичем посещает Непал.

– А, так вот в чем дело, – догадался я. – Он в Непале!

– Да, он там. Не удивлюсь, если завтра он отправится на поиски гроба Господня, а по дороге осмотрит знаменитый камень Кааба. Там, говорят, записаны какие-то э-э… ценные указания, но их до сих пор никто не расшифровал, посему нет никакой возможности их выполнить. А жаль. Нам бы сейчас они не помешали, – Сюняев тяжело вздохнул.

– Н-да, – я кивнул. – И это все?

– Да, не густо, – согласился Сюняев.

– А Зураб Шалвович выехал заранее?

– Да, он как-то неожиданно выехал… Вот как Сомов нашелся, так и выехал. А потом и Петра Яновича вызвал. Теперь уж, верно, они там слились воедино… А мы здесь сидим, – он опять вздохнул.

– Может быть вам тоже выехать? – предложил я.

– Нет, мне велено сидеть здесь и реагировать. А на что? Я вот на вас среагировал… Тишина… Очень мне не нравится эта тишина. Все очень и очень подозрительно. Ничего не происходит!

– Действительно, – согласился я. – Но, быть может, это хорошо. Может быть, как раз, наступают лучшие времена.

– Возможно, они и на подходе, но пока перемен я не замечаю. Да, кстати, Петр Янович рекомендовал мне порекомендовать вам с Валентиной нанести визит Шатилову. Настоятельно.

– Но.., – я запнулся и стушевался, вдруг осознав…

Что? А то, что этот давно запланированный визит внесет в мою судьбу необратимые коррективы.

Почему? Я даже для себя не смог бы это сформулировать. Наши отношения с Валентиной – это пока было наше личное дело, несмотря даже на Валерия Алексеевича. Но если я накоротке познакомлюсь с ее дедом, то все. Данный визит крепким канатом привяжет меня к этому семейству, и разорвать его впоследствии я не смогу и не захочу, что бы потом не случилось. Я на веки вечные останусь мужем Валентины, возможно, нежно любимым, возможно, бывшим, возможно, изменщиком и негодяем, но безусловным мужем и членом семьи, хочется мне того, или нет. Я уже не смогу стать для них чужим. Что-то во мне протестовало против этого, а почему, я никак не мог понять. И вдруг понял. Я понял, что все дело в Валентине. Если у нас не заладится, а при ее характере это почти неизбежно, то все семейство дружно встанет на мою сторону, начнутся соболезнования, порицания и прочее в этом роде. И я окажусь в центре круга внимания этих людей. Вот именно это мне и не нравится. Я привык ощущать себя суверенной личностью, привык все решения принимать сам, сам себя казнить, миловать и жалеть. Но чтобы меня кто-то жалел – не-ет!

Теперь уже я тяжело вздохнул.

Сюняев на меня посмотрел и ухмыльнулся. Похоже, он все понял. И похоже, он сам находился точно в таком же положении уже.., ну, минимум двадцать лет.

– Вот что, Глеб, – он похлопал меня по плечу, – не все так трагично, как кажется с первого взгляда. Если ты будешь вести себя правильно – а я тебя потом научу, как это делается, то останешься при своих.

– В каком смысле? – сказал я, чтобы сказать что-нибудь.

– Это не важно. Иногда надо следовать влечению души, а смысл со временем подберется. Смыслов, как выяснилось, гораздо больше, нежели возможных решений и поступков. Всегда, при необходимости, можно подобрать что-нибудь приличное…

Глава 13

Дверь открылась – за ней стоял Шатилов. Он отошел в сторону, и жестом пригласил нас войти. Я взглянул на Валентину – она стояла, потупив взор и изображая смущение.

"Ага! – подумал я, – стало быть разыгрывается классический сюжет "приход блудной внучки к строгому деду". Будем соответствовать".

Я тоже потупил взор.

Все эти подготовительные телодвижения были немедленно оценены по достоинству и пресечены в корне.

– Только вот дурака валять не надо, – сказал Олег Олегович сердито. – Сцены у ручья отменяются, за неимением сцены и ручья. И потом, все это делается несколько иначе.

– А как? – сказала Валентина с интересом.

– А так. Надо броситься на шею любимому деду и спрятать смущенное лицо в складках его ночного халата. Халата у меня нет, но я подобрал спортивную куртку соответствующей расцветки, так что валяй.

Валентина прыснула и кинулась на шею. Я тоже переступил порог и встал столбом, поскольку альтернативой было топтаться на месте, а делать это я не умею.

– Так, – сказал Шатилов, снимая, наконец, Валентину со своей шеи и ставя рядом со мной. – Я все это представлял себе несколько иначе, и даже заготовил речь, но, увы, обстоятельства не соответствуют.

– Нет уж, дед, – сказала Валентина решительно, – ты давай не комкай программу. Какая там речь готовилась? Небось, порицательная?

– Отнюдь, – Олег Олегович хмыкнул. – Речь такая: "Стало быть, Валентина, вот этот импозантный молодой человек и есть избранник твоего сердца? Свершилось великое таинство любви?"

– Ну, свершилось. – Валентина пожала плечами. – А чем плохо-то?

– Да тем, что обстоятельства не те. Я не умею в таком темпе приспосабливать свои речи к изменившейся обстановке. В связи с этим, у меня только один вопрос: какой срок?

Валентина сначала ничего не поняла, а когда поняла, немедленно смутилась уже без дураков.

– Ты, милая моя, взором меня не жги, – буркнул Шатилов, – у меня уже были две таких, с обжигающим взором, так что все это мне не внове. Дело серьезное, и нечего тут крутить. Сколько?

– Четыре, – выдавила Валентина.

– Чего четыре? Часа, дня, месяца?

– Ну, недели же, дед. Это все неделями меряют.

– Серьезно? – Шатилов втянул голову в плечи. – А почему?

– Да потому. Это женские дела, и мужиков они не касаются.

– Ну, положим, мужики в этом тоже не последний элемент, – Олег Олегович скосил взор на меня и подмигнул. – Ладно. Самочувствие, симптомы и прочее в порядке? Кислое, соленое? Ты у врача была?

Валентина скорчила рожицу и наморщила лоб.

– Слушай, дед, прекрати. Можно подумать… Долго мы тут еще будем топтаться? Я пить хочу!

– Ага, – сказал Шатилов, – повышенная капризность, сухость во рту. Все нормально. Пошли.

Мы гуськом прошли в гостиную, я для приличия постоял возле кресла, сел и с любопытством огляделся по сторонам. Все же интересно, какие бытовые условия принято поддерживать на столь высоком административном уровне…

Никаких особых излишеств я не обнаружил, но и нельзя было сказать, что обстановка спартанская. Единственное, что я отметил: все очень низко. Низкие удобные кресла, низкий столик, низкое бюро в углу, какой-то сложный агрегат в другом… Ну, и палас на полу, конечно, – нечто в своем роде. Ворс сантиметров пять – мне такие еще не попадались.

Что касается самого Олега Олеговича, то он был полной противоположностью обстановке: высокий, грузный и отнюдь не ворсистый. То есть, попросту лысый. Свежего человека он подавлял своей монументальностью и солидностью, но я имел возможность наблюдать его несколько раз в неформальной обстановке, причем один раз в паре с Петром Яновичем, когда оба веселились насмерть, подъелдыкивая друг друга, поэтому особенного трепета не испытывал.

Шатилов налил Валентине минеральной из бутылки – она выпила, залезла в кресло с ногами и притихла.

– Так, – сказал Олег Олегович. – Неувязка. Я – человек пожилой, Валентина на особом положении, а кто, спрашивается, стол будет сервировать?

– А может его и не надо сервировать – пусть так побудет, – предложила Валентина. – Вон же есть бутылка, значит, формальности улажены.

– Нет, так нельзя, – запротестовал Шатилов. – Надо это дело обмыть. Все же не каждый день у нас… это… Нет, ну свинство все же! Всю программу скомкали. Как хоть это называется? Помолвка?

– Пусть будет инаугурация, – сказала Валентина.

– Это что?

– Вступление в выборную должность.

– А кто вступает?

– Да вон Глеб, кто же еще. Я его выбрала, он и вступает.

– Ну, а ты что скажешь? – Олег Олегович посмотрел на меня. – Как это называется?

– Презентация, – буркнул я.

– Х-ха! Точно! Так оно теперь и называется… А кого планируешь родить, Валентина? Девку, или парня?

– А ты бы, кого хотел?

– Я бы… Да я что… Мое дело сторона, – Олег Олегович вроде бы даже смутился. – Но, знаешь, с девками у нас в роду как-то не очень удачно получается. Все какие-то бестолковые, ветер, короче, в голове. Может парня на пробу? А там уж видно будет…

– Ну, можно, конечно, – сказала Валентина деловито. – Но пока ничего обещать не могу. На четвертой неделе не определяется.

– Да нет, я не настаиваю, – Олег Олегович встал и засуетился. – В общем, смотри, как лучше… Так, Глеб, пошли на кухню. А ты тут сиди, отдыхай, – приказал он Валентине. – Ясно?

Валентина фыркнула.

– Куда уж ясней. Надо вопрос проработать?

– Надо на стол накрыть.

Мы пошли на кухню, Шатилов достал из холодильника ветчину, сыр, бутылку, приказал мне резать, а сам уселся на подоконник. Хотя при его росте и габаритах это выглядело несколько… В общем, подоконник перешел в категорию скамеечки.

– Ну, стало быть, ты теперь мне кто? – поинтересовался он. – Внучатый муж?

Я пожал плечами.

– Так и запишем. А чего помалкиваешь? Саном что ли я тебя задавил?

– Да нет, Олег Олегович, скорее комплекцией.

– Но у тебя тоже как будто не мелкая… Вот положение! Что-то же надо говорить… Представляешь, а у меня ведь с ее отцом отношения не сложились. В общем, это я, старый дурак, напортачил. А Валера – фигура самостоятельная. Его саном не сильно-то придавишь… Ты как с ним, общий язык находишь?

– Не то слово. Он меня взял в союзники против Валентины… Вообще-то мы с ним уже давно знакомы, притерлись.

– Это хорошо. Но я бы хотел, чтобы и мы с тобой тоже притерлись. Мне тут Гиря тебя рекламировал, а Петру я верю. Он, правда, ни одного слова без подоплеки не произносит, ну, да ведь тут важно, какие слова подбирает… А Валентина – моя любимица, и хотел бы я, чтобы у нее все было… Знаешь, такие женщины.., за ними ведь шлейф мужиков, а попробуй, шугани, она может закусить удила… Ты как на этот счет?

– Я, Олег Олегович…

– Слушай, надоели вы мне с этим "Олеговичем", – он поморщился. – Мне этого на службе хватает. А дома, как видишь, населения не густо. Давай придумаем что-то попроще для приватного общения. Скажем, "дед" тебя устроит? Попробуй – как будет звучать.

– Я, дед, все сделаю, как надо. Надо шлейф – будет шлейф. Надо шугануть – шугану.

– Ага! Во-от! – он ткнул в меня пальцем по методу Гири. – Это главное. Для мужика главное – уверенность в своих силах. Женщинам это нужно видеть постоянно.

– Я это осознаю полностью.

– Тогда будем считать, что свое напутствие я дал. А то меня тут Наталья обрабатывала, мол, ты с ним по-мужски поговори, то, да се… То есть, об этом – все. Пошли.., – он сполз с подоконника и направился к двери, потом остановился и хлопнул себя по лбу. – Вот же старый дурак! Мы зачем сюда приперлись?

– За сыром.

– Но бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Значит придется расплачиваться…

Мне показалось, что он не то, чтобы расстроился, а как бы погрустнел.

– Знаешь, – вдруг сказал он, – что-то мне неспокойно. Не то, чтобы плохо, а так… Вот после этого случая… Как вроде что-то у меня сперли… Нет, не то… Что-то отделилось от меня, как вроде я кого-то родил… А? Ты что-то сказал?

– Я слушаю, Олег Олегович.

– Ну да.., – он помолчал. – И не то, чтобы у меня чего-то убыло, но я теперь беспокоюсь: как оно там?.. Вот такие сложные у меня чувства. И, главное, не с кем ими поделиться… Да и вообще, знаешь, я начал ощущать некое интеллектуальное одиночество. Видимо, это и есть старость. Мысли какие-то в голове бродят, прозрения, а поделиться ими не с кем, – он скривился и замолчал.

– А вы знаете, Олег Олегович, у Петра Яновича тоже в голове всякие ценные мысли завелись, и он их думает постоянно. Но, в отличие от вас, он их не держит в себе, а выбрал двух подчиненных – меня и еще одного перспективного кадра – и день через день вливает нам в подкорку свои откровения. Мотивирует тем, что сошел с ума, но никто этого замечать не желает.

– Язва, – констатировал Шатилов. – Пользуешься родственными связями и нагло нарушаешь субординацию. Стучишь на начальство через его голову.

– Отнюдь! Просто использую канал неформального общения для проведения следственных действий.

– Ах, вот так?

– Ну.., примерно.

– Н-нда.., – Шатилов выпятил губу и покрутил головой. – Хорош!

Он заметно повеселел.

– Ладно, – буркнул он, – надо идти. Ты вот что… Пару раз перейди на "ты" и вверни "дед". Валентина это оценит. Бери тарелки, я несу пойло…

"Однако же, не слишком ли стремительно снимаются барьеры и сцепляются узы? – думал я, двигаясь вслед за Шатиловым и глядя в тарелку с бесплатным сыром. – Если рассказать Куропаткину, что я зову Шатилова "дедом", тот, например, решит, что теперь имеется возможность дверь в его кабинет открывать пинком. Нет, афишировать это нельзя!"

Валентина продолжала сидеть в той же позе. Солнечный свет из окна падал на нее сзади, она была сказочно красива и печальна.

– А почему грустим? – сказал Шатилов ставя на стол бутылку и стаканы. – Прощаемся с юностью?

– С чего ты взял? – Валентина фыркнула. – Просто мысли всякие. Я представила, как на этом ковре будет возиться маленький мальчишка, встанет, упадет, и заплачет. И мне его стало жалко-жалко… Маленький же!

– Ну да.., – пробормотал "дед". – Действительно… Ты, Валентина, у меня соткана из фантазий и грез. С тобой не соскучишься… Хотя, конечно, смотрю я на вас, и завидую…

Он сел, машинально сунул в рот кусок сыру и начал задумчиво жевать, уставясь в пол. Валентина посмотрела на меня и в ее глазах я прочитал: "Ну, чего сидишь, говори что-нибудь!"

"Момент!" – таким же манером ответил я и стал соображать, как бы ловчее подвести разговор к заданной теме.

Тему задал Сюняев. Он сказал, что Петр Янович имел беседу с Олегом Олеговичем, и они совместно решили, что я должен провести вечер в обществе Шатилова, с тем чтобы оценить его психическое состояние и задать ряд вопросов по интересующей нас тематике. Я попросил уточнить, что имеется в виду, и объяснить, зачем все это нужно.

"Ну, – сказал Валерий Алексеевич, – в виду имеется то самое гипотетическое посещение с целью ментоскопирования. Олег Олегович желает понять, было ли это простое наваждение, или же глубокий транс. То есть, было ли хоть что-то. Он как бы не верит своим собственным глазам. И дал задание придумать какой-нибудь новый подход, позволяющий твердо установить, что факт имел место, и это не сонный бред".

"Помилосердствуйте! – сказал я. – Где я вам возьму этот новый подход – рожу?"

"Именно. Петр Янович сказал, что нужен свежий взгляд на субъект события, а у тебя именно такой. Я формулирую задачу предельно просто: нужно ДОКАЗАТЬ, что факт имел место, либо доказать, что места он не имел".

"Но вы-то хоть понимаете, что доказать реальность ментоскопирования невозможно!"

"Конечно. Я пытался это втемяшить Гире. Он на меня накричал, и велел не строить из себя дурачка. Из последовавшего препирательства я понял, что необходимо доказать факт посещения Шатилова неизвестным лицом".

"И как вы себе это представляете? Я приду и… Мы ведь даже не знакомы!"

"Валентина придается тебе в качестве предлога для визита и связующего звена. Все будет очень естественно".

"Но Валентина ведь совершенно не в курсе наших дел!"

"Она проинструктирована и будет соответствовать ситуации".

"Кем?!"

"Петром Яновичем лично".

"Но…"

"Никаких "но". Выполняй указание", – отрезал Валерий Алексеевич.

И вот эта самая проинструктированная Валентина теперь сидела в кресле с томным видом, даже не делая попыток что-то съесть. Я разозлился. Они что, решили из меня дурака сделать? Нашли психоаналитика!.. Был бы тут Куропаткин – еще туда-сюда, вдвоем мы что-нибудь сочинили бы. А так…

Меня выручил сам Шатилов. Он вздохнул, потер лысину и буркнул:

– Вот такие дела… Сняли копию с подкорки, и теперь ковыряются, можно сказать, в сокровенном. И, главное, время выбрали, когда я расслабился. "Ну, – думаю, – инсультиком побалуюсь, отдохну как следует". А они – тут как тут! И теперь даже не знаю, было, или привиделось…

– Кгм! – я прочистил горло. – Это вы по поводу ментоскопирования?

– Именно. Не знаю, правда, насколько подробно Валера все изложил…

– Папа все очень подробно рассказал, как это было. Правда, Глеб? – сказала Валентина.

– Момент! – сказал я. – Олег Олегович…

Шатилов скривился.

– Расслабься. – сказал он.

– Хорошо, – я умиротворяюще поднял руки. – Я, дед, не возражаю против того, чтобы женщинам были предоставлены равные права с мужчинами, но категорически настаиваю на соблюдении субординации. Я – старший дознаватель сектора безопасности, то есть лицо подотчетное. Мне поручено расследовать эпизод. Я должен найти доказательства, а как я могу это сделать, если мне не дают даже рта раскрыть!

– Верно, черт подери, – сказал Шатилов. – Валентина, сиди тихо и не встревай в процесс дознания. Давай, Глеб, я готов. Шутки в сторону!

Вот именно… Пусть он теперь мне дед по семейной линии и огромный начальник по производственной, я буду вести дознание так, запятая, как сочту нужным, точка!

Я собрался с мыслями.

– Грубо говоря, – начал я, – нам с вами предстоит найти доказательства реальности происшедшего. Случай, мягко говоря, нетипичный. Вопрос первый, у вас самого есть ощущение нереальности в целом, либо в какой-то части? Например, все это приснилось. Или померещилось?

– Нет, я был трезв, в здравом уме и рассудке от начала и до конца.

– Хорошо. А нет ли ощущения, что в какой-то момент реальность порвалась?

– Поясни.

– Ну, допустим, контекст беседы с этим… человеком изменился скачком. Говорили об одном, а потом уже говорите о другом без связки.

– Ну да, ну да.., – пробормотал Шатилов. – Теперь понял… Пожалуй, тоже нет. Разговор прыгал, конечно, с одного на другое, но в едином контексте.

– Вы сами можете отметить какие-либо обстоятельства, показавшиеся вам странными уже задним числом.

– Только одно. Когда он ушел, мое самочувствие сильно улучшилось. Как-то… Да, просто жить стало веселее!

– А вы пробовали понять, почему?

– Ну… Ну, пробовал, а что толку, – Шатилов пожал плечами. – Было бы наоборот, я бы, вероятно, попытался понять причину по горячим следам. А так – не до этого было. У меня оставалась куча дел, то, се… Сам ведь знаешь, пока что-то болит, только об этом и думаешь. А перестало – забыл.

– Хорошо. Давайте попытаемся прояснить кое-какие моменты. Допустим, пока шел разговор, вы оба сидели, или кто-то вставал, ходил, и так далее.

– Я вскакивал пару раз, один раз ходил на кухню, принес какую-то жижу. Пить хотел.

– Он сидел на месте?

– Насколько помню – да.

– А вы принесли питье в гостиную?

– Да.

– И стаканы?

– Так… Да, два бокала.

– Пили здесь?

– Да.

– А он?

– Он? Нет, он отказался.

– Почему?

– Не знаю.

– А когда он ушел, на столе стояли бутылка и два бокала?

– Не помню… Почему не помню – помню! Я все это дело отнес на кухню.

– И?

– Что "и"?

– И что?

– Глеб спрашивает, куда делись эти два бокала? – пояснила Валентина.

– Ну, куда-куда… Я их сполоснул и засунул в шкаф.

– Но их было два?

– Два. Именно два – я точно помню!

– Стало быть, либо и сам процесс ополаскивания вам привиделся, либо, второй стакан был для кого-то предназначен. Но само по себе, это ничего не означает. Вот если бы бокал был один…

– Понимаю!.. Для начала неплохо, давай, крутим дальше.

– Что-нибудь еще в этом роде?

– Второй раз я выходил в туалет.

– А он?

– Нет. Он вообще сидел, пока не подступился ко мне с этим ящичком.

– Тогда другой момент. Сколько времени длилась беседа?

– Часа полтора-два.

– И который был час? Вы на часы смотрели?

– На часы… Ну, да. Вон на тех часах, – Шатилов показал на настенные часы, – было три сорок пять пополудни. К этому моменту мы уже минут сорок сидели.

Я машинально взглянул на свои часы. Те, на стене, немного отставали – пустяки.

– В процессе беседы вас что-нибудь отвлекало? Шум, что-то упало, стук в дверь?..

– Не помню… Нет, ничего особенного… Да и разговор был такой, что… Погоди, а ведь было! Был вызов по видеофону. Но я не ответил.

– Стоп! Почему?

– Почему… Не велено было отвечать. И всем, кто мог звонить по делу, было сказано, чтобы меня не трогали. Я решил, что ошиблись кодом, да и звонок был какой-то не очень настойчивый.

– Но он был?

– Однозначно. И этот тип на него отреагировал.

– Что он сделал?

– Он говорил, и, услышав вызов, остановился. Посмотрел вопросительно, я махнул рукой, мол не подойду, и мы продолжили разговор.

– Но вы понимаете, насколько это важно?

– Понимаю, – Шатилов хмыкнул. – Понимать-то я понимаю, но не понимаю, почему.

– Да потому, что любой вызов фиксируется, а у вас их было немного.

– Вообще больше ни одного. Сказано ведь было: не тревожить. Они и не тревожили.

– Но если был реальный вызов, а это проверяется элементарно, значит весь эпизод – реальность. Не мог же этот вызов вплестись в ваш, скажем так, бред, или галлюцинацию!

– Верно.., – Шатилов потер лоб. – Верно, черт побери! Надо проверить, и все.

– Да нет, не все. Продолжаем.

Шатилов посмотрел на Валентину, словно бы вопрошая: "А что еще-то надо? Раз было что-то, значит, было и остальное".

– Ну, давай, – сказал он с интересом.

– Тут, Олег Олегович.., то есть дед, есть один момент. Валерий Алексеевич, то есть, папа (Валентина хихикнула), сказал, что этому человеку были известны кое-какие факты вашей биографии.

– А, это, – Шатилов нахмурился. – Да. Ему было известно, что произошло между мной и Спиридоновым, когда мы сидели на марсианском полюсе в разбитом драккаре. Свидетелей там не было. Спиридонов уже умер. Но факты эти такого свойства, что Василий о них не мог рассказать никому. Это совершенно точно! Кто бы другой, но не Спиридонов. Мало того, этот тип процитировал несколько фраз, сказанных мне тогда Спиридоновым, и подчеркнул, что действует как бы от его имени.

– Это странно, – сказал я.

Шатилов хмыкнул и поджал губы.

– Да это просто невероятно! Причем, я настолько был потрясен, что решился на эту процедуру.

– Но, Олег Олегович, мне хотя бы в общих чертах нужно знать, о чем шла речь, – произнес я решительно.

– Это необходимо? – Шатилов набычился.

– Это.., – я взглянул на Валентину.

Она смотрела в пол прямо перед собой. О чем она думала – не знаю. Я понимал, что с ее позиции… Вот работенка!..

Но уже решил, что не отступлю. Шутки шутками, но этот эпизод должен быть расследован железобетонно. Низкий поклон, конечно, Петру Яновичу, мог бы найти более подходящую кандидатуру, но если уж он решил, что это должен делать я, то это буду я!

Шатилов тоже посмотрел на Валентину, потом прикрыл глаза и устало потер лоб.

– Да, – сказал он глухо. – Я понимаю.

Валентина вскинула голову:

– Я могу посидеть на кухне.

– Нет, не можешь, – резко произнес Шатилов. – Нужен свидетель. Лучше, если это будешь ты. Мне так легче.

– Хорошо, дед, я посижу здесь.

– И будешь внимательно слушать.

– Я постараюсь.

– Вот-вот, постарайся, только не встревай.

Шатилов взглянул на меня и отвел глаза.

– Да, – буркнул он, – история та еще… Обстоятельства, конечно, а все равно вспоминать тошно… Что такое малый десантный драккар знаешь? Да притом еще, что было это лет пятьдесят тому назад… Нет, уже все шестьдесят. Господи, вот время-то летит!.. Короче, такая посудина, по нынешним временам совершенно примитивная. Ну, а мы, конечно, все герои и покорители космоса, в скафандрах, так называемой, высшей защиты, с выпяченными челюстями и зверскими рожами… Сошли с орбиты, начали спуск и… Я и сейчас толком не понимаю, что произошло, и как мы вообще умудрились сесть. Дело в том что при спуске мы налетели на фронт приполярной марсианской бури. Откуда она взялась, и куда смотрели метеорологи установить не удалось. Даже сейчас это не просто, а тогда… Но мы таки сели! То есть, двое из четверых сели. Оба пилота погибли, потому что пилотский отсек разгерметизировался… Что я несу!., – он махнул рукой. – Впрочем, не суть важно. Суть в том, что приборную раму сорвало с креплений, все ящики повыскакивали из гнезд, один разбил блистер, а другой ударил в шлем второго пилота, и он умер сразу. А первый пилот, как выяснилось, просто задохнулся, потому что был без сознания и не смог переключиться на автономную систему подачи кислородной смеси. А мы с Василием сидели в десантном отсеке пристегнутые, потому и уцелели. Первым очнулся он, как-то сумел отстегнуться, выудил меня из ложемента и начал проверять, все ли кости целы. Тут я пришел в себя и начал так орать, что чуть не оглох от собственного крика. Ну еще бы! В кромешной темноте кто-то тебя лапает через скафандр – тут и мертвый заорет…

Шатилов посмотрел на съежившуюся Валентину, хмыкнул и процитировал:

– "Не ходите девки замуж за пилотов звездолетов".

– "От пилотов звездолетов мало толку при полетах", – продолжила она.

– Кто научил?

– Петр Янович мне такую колыбельную пел в детстве.

– Надо же… Ладно. Не буду живописать наши ощущения и душевные состояния в тот момент. Фактическая сторона ситуации была такова: драккар оказался погруженным в какое-то жидко-сыпучее месиво из обыкновенного и углекислотного снега на неведомую нам глубину. Герметичность отсека нарушена не была, но практически все системы жизнеобеспечения вышли из строя. Суммарный кислородный запас – на две недели, харчей и питья – на больше, да что толку… В начальный период мы еще плохо осознавали наше положение и предприняли ряд активных действий. Открыли люк в пилотский отсек – он оказался на треть заполнен смерзшимся снегом, еще на треть – льдом, а на оставшуюся – марсианской атмосферой, то есть, практически, ничем. Выдолбили пилотов, перетащили в наш отсек и убедились в том, что наши усилия напрасны. Потом перетащили обратно, потому что решили, что… Решили, что так будет лучше… Потом проникли в грузовой отсек, выдвинули радиобуй и включили его. Потом… Потом открыли люк, и Василий попытался выйти наружу. Продвинулся он недалеко – примерно на три корпуса, а потом мы сообразили, что это бесполезно. А еще какое-то время спустя мы поняли, что все бесполезно. То есть, никакие наши усилия не имеют смысла. Если радиобуй работает, нас, возможно, найдут, если будет, кому искать. А если нет – не найдут никогда, что бы мы тут не творили. Единственное разумное поведение – ждать. После этого мы закупорились и начали ждать.

– Я бы, наверное, сошла с ума! – воскликнула Валентина.

Олег Олегович поморщился, прикрыл глаза и потер веки.

– Не знаю… Фокус в том, что в той ситуации нельзя было даже определить, сошли мы с ума, или еще нет… Все это – болтовня! Ты, Валентина, не лезь со своими эмоциями – мешаешь… Глеб, тебе понятна диспозиция?

– Пожалуй, – сказал я.

– Ну так вот, мы с Васей решили экономить кислород, поэтому давление в отсеке не поддерживали и спать решили посменно. Четыре часа он, четыре я, а в промежутке два часа разговоров, чтобы, по меткому выражению Валентины, не сойти с ума, и все опять по кругу. Дело, как вы понимаете, для нас было новое и непривычное. И примерно на пятые сутки я в свое дежурство закимарил. Очнулся, чувствую – задыхаюсь. И решил, что Спиридонов у меня перекрыл кислород в автономной системе. А кто еще мог? И понятно зачем – одному можно дольше протянуть! Я озверел, кинулся к нему и стал душить. Мне повезло. Окажись на его месте любой другой – я бы его удавил. А тут вышла осечка. Он очухался и чуть со сна мне все кости не переломал. Я потерял сознание, а он, вообразите, начал меня откачивать, приволок аварийный баллон, провентилировал скафандр чистым кислородом, а когда я очнулся и распустил сопли, утешил и даже приголубил. Сказал, что так бывает сплошь и рядом в аналогичных ситуациях, что это пустяки, что нам обоим было полезно размяться, но если я и дальше буду ныть, то он перекроет мне кислород фактически, окончательно и бесповоротно. Так вот, именно это выражение и привел мой гость в качестве шутки. Буквально: "помните обстоятельства, при которых вам было обещано перекрыть кислород фактически, окончательно и бесповоротно?" Согласись, Глеб, фраза не типовая. Я убежден, что Спиридонов не мог об этом эпизоде рассказать кому попало. Не мог, и все тут!

– Да, вряд ли, – согласился я. – Но даже если бы и рассказал, не стал бы выпячивать свое остроумие.

– Никаких "даже", – перебил Шатилов безапелляционно. – Не мог. И если таки рассказал – значит… Значит так было нужно.

– Я понимаю, – пробормотал я.

– Да нет, ты, я вижу, не очень хорошо понимаешь. Для того, чтобы это понять, надо хотя бы раз побывать в аналогичной ситуации. А ситуация была такова, что надежды у нас не было никакой. Была видимость надежды, связанная с этим аварийным радиобуем. А буй этот, как выяснилось впоследствии, не сработал. И нашли нас потому, что к концу второй недели Спиридонов проделал одну штуку. Но это было потом, и для этого нужно было сохранить человеческий облик, иначе думать было бы невозможно, а без этого и придумать ничего нельзя. Так вот, Спиридонов все эти две недели непрерывно думал, а попутно еще и корректировал мое психологическое состояние. Если ты полагаешь, что он способен был впоследствии кому-то рассказывать об этом психологическом состоянии – ты просто дурак!

– Деду-уля! – произнесла Валентина ангельским голосом. – Не зарывайся.

– Валентина! – сказал я. – Не суйся! Олег Олегович, постарайтесь понять, что я пытаюсь выудить из вас факты. То, что вы рассказали, убеждает. Но не доказывает. А я занимаюсь сбором доказательств.

Шатилов посмотрел на меня с интересом.

– Молодец! – сказал он. – Не зря Петя мне тебя рекламировал. Грамотно! Тогда я тебе еще кое-что расскажу. Так вот, на четвертые сутки у Василия в скафандре его высшей защиты вышла из строя система утилизации отходов организма. Понятно, о чем я говорю?

– Вполне, – я кивнул.

– А тебе, Валентина?

– Не очень.

– Это потому, что у тебя гуманитарное образование, и притом, незаконченное. И, как я понял из доклада матери, заканчивать ты его не собираешься.

– Ну, почему же – собираюсь, – Валентина поджала губы.

– Это радует. С другой стороны, когда родишь, сразу поймешь, что такое отходы человеческого организма. Так вот, Спиридонову пеленки менять было некому. Он хотя и сократил потребление пищи до минимума, но оставшуюся часть недели, тем не менее, плавал в собственных отходах, то есть, популярно выражаясь, в дерьме. А мне он ничего не сказал. И только когда нас нашли и переправляли на орбитальный комплекс, но еще не распаковали, раскрыл тайну. Вообрази: в иллюминаторах сияют звезды, Марс во всей красе, а Вася снял колпак и говорит: "Слушай, Олег, ты запах чувствуешь?". "Нет, – говорю, – а что?". "А то, – говорит, – что сил моих больше нет. Мне теперь присвоят звание Почетный Засранец Марса. Если бы ты своими фортелями меня не отвлекал, я бы не выдержал, снял скафандр и в чем мать родила выскочил бы из драккара. Не могу выразить, как я тебе благодарен!" Тут только до меня дошло, что к чему, и какое я сам дерьмо! Похоже, что я покраснел, а Вася похлопал меня по плечу, подмигнул и сказал еще одну фразу из тех, которые текстуально воспроизвел мой странный гость. А именно. Он сказал: "Зря они думают, что Марс можно освоить без нужников и дезодорантов". Ну как, убедительно?

– Весьма, – подтвердил я. – Тем более, что сам факт должен быть где-то оформлен документально.

– А? – Шатилов изумленно на меня уставился. – Какой факт?

– Ведь, наверняка составлялся протокол, было медицинское освидетельствование, где-то лежит акт технической экспертизы по факту выхода из строя систем скафандра.

– Верно, верно.., – он выпятил нижнюю губу. – А, Валентина?! Умеем готовить кадры! И как ты с ним собираешься жить? Он ведь всех твоих любовников будет вычислять сразу.

Валентина уничтожила деда взглядом, и немедленно затем ослепительно улыбнулась мне. Я кивнул, дескать любовники – это пустяки, вычислять будем всех поклонников в радиусе километра. Она взглядом дала мне понять, что для ее масштабов километр – это не радиус, и мы решили дискуссию пока отложить.

– Кстати, а о каких собственно фортелях шла речь? – поинтересовался я.

– Да.., – Шатилов смутился и задумчиво уставился в пол. – Разные, в общем, были элементы поведения. Особенно вторая неделя у меня не задалась с самого начала. Я ведь мужик деятельный, и все время порывался что-то предпринять. То, понимаешь, захотел устроить показательный взрыв, чтобы хоть наши трупы обнаружили, потом предложил копать тоннель наверх, хотя это было совершенно бессмысленно, поскольку среда снаружи была для этого непригодна. Да и вообще не очень понятно было, где верх, а где низ. Потом.., да я много чего предлагал, но главное, все что я предлагал, я хотел привести в исполнение. А Спиридонов меня осаживал и предлагал все тщательно обдумать. Мы садились, думали и приходили к выводу, что делать это бессмысленно. Я, разумеется бесился, а Вася меня отвлекал.

– Каким образом.

– Ну, по разному. Заставлял, например, играть в шахматы вслепую, при этом мухлевал, и мы по часу спорили, где стоит какая-нибудь черная ладья. Потом-то я понял – он тянул время. Он понимал, что там, наверху, будет какой-то период неразберихи, пока они подготовят технику, вычислят примерно квадрат приземления, подготовят спасательную операцию… А идея, которая нас спасла, пришла ему в голову уже на четвертые сутки. Но реализовали мы ее на восьмые, а нашли нас на двенадцатые. У нас еще оставалось в запасе двое суток по кислороду.

– И в чем состояла идея?

– Был один целый скафандр – первого пилота. Пилот был мертв, и скафандр ему уже не был нужен. Спиридонов предположил, что если его вытолкнуть наружу, поднадуть и поднагреть изнутри, скафандр в этой среде начнет всплывать, а если спустя какое-то время по таймеру выпускать сигнальные ракеты – оные имелись в комплекте скафандра – ракеты эти если и не полетят, то хотя бы начнут шипеть и создадут облако пара, которое могут заметить. Кроме того, в скафандре имелся пеленг-источник, а это тоже шанс. Под занавес все это можно было подорвать, закоротив батарею электропитания. Но надо было дождаться окончания марсианской приполярной бури, в которую мы попали при высадке, иначе никто бы ничего не заметил. А длительность этих бурь в среднем – шесть, семь земных суток. Вот он и тянул резину. Когда через двое суток после того, как мы все это проделали, ничего не случилось, я решил, что все – хана, и поделился этой мыслью со Спиридоновым. Он согласился, что пожалуй. Но выводы мы с ним сделали разные. Я заявил что, все это мне надоело, и что с жизнью надо расставаться, находясь в трезвом уме и рассудке, а не ждать, пока глаза полезут из орбит от удушья. На это Вася мне достаточно меланхолично ответил, что мы и без того практически покойники со всеми атрибутами в виде персонального склепа – зачем же суетиться. И добавил проникновенно: "Не следует без крайней необходимости переводить количество глупости в ее качество, поскольку обратная процедура философски несостоятельна". Пока я в течение двух суток переваривал эту мысль, нас нашли.

– Ценная мысль, – заметил я.

– Да, – согласился Шатилов, – тем более, что именно ее в точности и воспроизвел незнакомец под занавес нашей встречи, и именно она меня доконала. Обрати внимание, что этот тип достал меня чисто лингвистическими средствами, не вдаваясь в подробности. Собственно, я даже не могу утверждать, что ему были известны те детали, о которых я рассказывал. Но вот эти фразы он воспроизвел текстуально и в нужной последовательности.

– Как пароль, – заметила Валентина.

– Вот именно! Умница ты у меня, Валентина, просто молодец. Я все время пытался как-то сформулировать для себя, что произошло. А все просто – это был именно пароль. Что скажешь, Глеб?

– Скажу, что это крайне подозрительно с точки зрения частного детектива. Никаких загадок, все имеет свое объяснение, все подтверждается. Вы сами-то верите в то, что это было на самом деле?

– А куда ж мне деваться!? Если в это не верить, то пришлось бы усомниться в собственном объективном существовании. Вот вы с Валентиной сидите передо мной, а вдруг вас и нет вовсе. Вдруг вы – только светлое видение!

– Я – не видение, – капризно сказала Валентина.

– Допустим, ты – нет. А Глеб? Я его вижу в первый раз.

– "ГУК несет полную ответственность за безопасность любого живого существа, перемещающегося в Приземелье хотя бы на дециметр, но не может гарантировать комфорт лицам, которые цепенеют, обнаружив утечку дыхательной смеси из скафандра, и спокойно дожидаются, когда его давление упадет до абсолютного нуля по Кельвину". – процитировал я деревянным голосом. – Это я слышал от вас своими ушами. А между тем, я только лишь видение и образ. Поэтому, Олег Олегович, давайте продолжим.

– Ох, и въедливый же ты мужик! Где я это изрек?

– На Коллегии.

– Ну-у.., на Коллегии кто только не толкается! – буркнул Шатилов.

– Тем не менее, давайте вернемся к вашему загадочному посетителю. Вы говорили, что он вам кого-то напоминает. Кого именно?

– Не знаю… Не могу вспомнить! – Шатилов откинулся в кресле и прикрыл глаза. – Какие-то до боли знакомые черты… Черт бы их не побрал!.. A!

Он вдруг так резко вскочил, что Валентина даже отпрянула. И уставился на меня.

– Что-то прояснилось? – осторожно поинтересовался я.

– Трудно сказать… Понимаешь, я начал прокручивать в голове эпизод встречи, и… Вот когда я вышел из кухни с бутылкой, я подумал, что где-то уже встречал этого человека!.. Погоди, погоди… Сейчас уже и лица не помню, помню только, что узнал это лицо, но не смог вспомнить, где оно попадалось…

Я начал беспокоиться. Шатилов озирался по сторонам, перемещая взгляд с места на место, словно воспроизводил в мозгу какую-то сцену. Выглядел он неважно.

Наконец, немного успокоившись, он сел и потер лоб.

– Вот что я тебе скажу, Глеб. Этого человека я уже видел раньше! И мне кажется, что где-то здесь в ГУКе. Я не просто видел его лицо – я с ним сталкивался по делу. И было это давно. Когда, где и кто это такой, я вспомнить не могу. – Судя по всему, Шатилов испытал большое облегчение. – Парень этот не мог родиться в моем воображении, потому что для этого у меня недостаточно богатое воображение. Я ведь руководитель крупного масштаба, а в этом масштабе фантазия не требуется. Сам посуди, зачем мне богатое воображение, если мне и без того приходится непрерывно участвовать в дрязгах подчиненных и разбираться с разными дикими случаями. Другой раз такое доносят, что только диву даешься!.. Не-ет, ты как хочешь, а я чист. Я тебе говорю: это все было на самом деле.

– А может, дед, это у тебя фантазия разыгралась в предвкушении отставки, – предположила Валентина.

– Нет. Кто меня туда пустит! Я вон Петру Яновичу намекнул насчет этого, так он меня чуть не съел со всеми титулами и регалиями. Руками махал, брызгал тут слюной, обзывал по всякому… Нет. Это все твои дамские фантазии – насчет моего воображения. Его у меня вообще нет. Да я за день столько бумажек подписываю, что тебе и не снилось. Брось, брось, ерунда все это!.. То есть, давайте, разбирайтесь сами, а меня в это дело больше не путайте.

И он с видимым удовольствием начал доедать сыр, оставшийся в тарелке, закусывая его ветчиной.

Глава 14

В отношении Сюняева Гиря оказался прав. Валерий Алексеевич, судя по всему, беседу с господином Таккакацу воспринял как руководство к действию. Куропаткин в секторе не появлялся уже три дня, и я начал скучать. Не в том смысле, что делать было нечего, а в том, что одному изучать отчеты в архиве было тоскливо. В первый день исчезновения Василия я обратился к Валерию Алексеевичу за соответствующими разъяснениями, каковые и получил. Он сказал, что взял Куропаткина, как специалиста, в аренду, на время, необходимое для того, чтобы изучить устройство базы данных по космическим объектам навигационной службы. В этой базе отмечаются (по крайней мере, должны) зафиксированные перемещения в космическом пространстве всех судов и вообще всех объектов искусственного происхождения. Там же, но отдельно, фиксируются все измеренные параметры естественных объектов. Теоретически, эта база должна содержать самые полные данные о динамике Солнечной системы. Оно и понятно. Иначе навигация в ее пределах была бы невозможна.

Как пояснил Сюняев, эта база всегда была открыта для всех служб ГУК, но как ею пользоваться знают немногие, да и те не вполне, то есть частями. Одни, например, знают, как заносить данные в эту базу – это те, которые данные в нее заносят. Другие знают, как архивировать и разархивировать – они этим и занимаются. Третьи знают, как она устроена в целом, но никогда не сидели за пультом. Есть и такие, которые знают, как в нее проникнуть слева и уничтожить данные – но именно они и занимаются защитой от несанкционированного доступа, а больше ничего знать не хотят. В диспетчерской службе знают, как получать необходимые им данные по текущим перевозкам, и им плевать на все остальное. Он, Сюняев, нашел одного человечка, который знает, как извлекать данные по любой группе признаков, но последний не знает необходимых паролей доступа и не знает, где и кто их дает. Возможно, что некоторые действующие пароли теперь уже не знает никто, поскольку их установили при вводе базы данных в эксплуатацию, но "иных уж нет, а те далече". Куропаткин, по мысли Валерия Алексеевича должен "провзаимодействовать" с этим человечком и другими человечками, все выяснить и обеспечить все, что потребуется нам впредь.

Нет, он, Сюняев, реалист, и отнюдь не ставит перед Васей задачу навести должный порядок в этом деле. Наоборот, его идея в том, чтобы, воспользовавшись наличным э-э… бардаком, получать любые необходимые данные любой наперед заданной глубины в приватном порядке.

"Сам видишь, что в сложившейся обстановке, мы должны действовать не только на суше, но и на море, и, притом, с одинаковой эффективностью", – подытожил Валерий Алексеевич свою мысль, эффектно задрав палец.

"А также в условиях высокогорья и безвоздушного пространства", – развил его мысль я.

На "высокогорье" Сюняев отреагировал адекватно:

"Завтра Петр Янович прибывают. Готовься. Работы прибавится. Я уже вызвал еще четверых дознавателей из разных мест. Между прочим, Джабарова я достал на Гаваях. Интересно, что он там расследовал? Не знаешь?"

"Наверное, делал промеры опасных глубин, и измерял опасный уровень солнечной радиации".

"Я тоже так думаю. Надо бы его послать на Юпитер – пусть измерит диаметр орбиты и гравитационную постоянную. Они нам в ближайшее время могут понадобиться…"

На этом мы расстались, я немного поразмышлял над тем, что следует понимать под диаметром Юпитера, если у него нет твердой поверхности, и чем диаметр принципиально отличается от радиуса. А потом плюнул и двинулся в архив.

К этому моменту я уже выяснил, что, во-первых, документально подтвержден факт "выхода из строя при десантировании в северную приполярную область планеты Марс системы утилизации отходов организма скафандра высшей защиты члена марсианской экспедиции Спиридонова В.В.". Во-вторых, я выяснил, что звонок Шатилову действительно был. Звонил один из членов Коллегии. Я с ним связался и он мне сказал, что звонил Шатилову, поскольку забыл, что тот болен. Но сразу вспомнил, и снял вызов. То есть вызов действительно был "не очень настойчивый". Таким образом, версия о том, что психика у Шатилова не в порядке, подтверждения не находила. Наоборот, все плавно подводило к мысли о том, что мы имеем дело с некоторой реальностью, при том, что сама эта реальность представлялась какой-то не очень реальной.

Я решил основательно изучить отчет по "Вавилову". Этот "Вавилов" уж слишком часто упоминался в разных контекстах – надо было заполучить собственную точку зрения.

Над отчетом я просидел до вечера, пока не обнаружил болезненные явления в области плечевого пояса. Оказывается, в процессе изучения отчета, я почти непрерывно пожимал плечами, удивляясь обилию несуразностей, а под конец инстинктивно втянул голову в плечи, чтобы не совершать лишней работы. Но теперь я знал поименно всех фигурантов расследования и его фабулу, так что застать меня врасплох стало невозможно.

Дома меня ждала Валентина и ужин на столе, что было весьма кстати, потому что, углубившись в отчет, я забыл про обед. Первое, что сделала Валентина, когда я уселся за стол, – села напротив и поинтересовалась: "Ну, что-нибудь еще узнал?"

Я хотел пожать плечами, но обнаружил, что это затруднительно из-за втянутого положения головы. Кроме того, я вспомнил, что этот же вопрос Валентина задавала вчера и позавчера.

– Валентина!.. – сказал я строго, полагая, что этого вполне достаточно.

Она обиженно поджала губы.

– Ты хочешь сказать, что я лезу в твои дела?

– Примерно.

– И что они меня не касаются?

– Гм… Что-то вроде этого.

– Но они меня касаются! Во-первых, я твоя жена – раз. А во-вторых, я родственница Шатилова – два.

– Если "во-первых", то не надо "раз", и так далее.

– То есть, ты меня игнорируешь?

– В каком-то смысле.

– Тогда я тебя тоже игнорирую! И больше ты не выдавишь из меня ни слова.

"Началось! – подумал я. – Надо будет поинтересоваться психологией беременной женщины..". И на всякий случай промолчал.

– Что ты молчишь? – немедленно задала вопрос Валентина.

– Я не молчу, я ем.

– Ну, подумай, что за идиотскую фразу ты произнес! Она имеет смысл только в случае, если ты при этом чавкаешь. Тогда ты действительно не молчишь. Но ведь ты даже не чавкаешь!

– Хорошо, я буду чавкать, – покладисто согласился я. – Ты тоже хороша: сказала, что я не выдавлю из тебя ни слова, а сама…

– А ты и не выдавил. Я сама их произнесла по собственному желанию. А то что, тебе нужно – не выдавишь!

– Но мне ничего не нужно.

– Нужно, но ты пока об этом не догадываешься.

– А ты?

– А мне и догадываться нечего – я знаю.

– Что именно?

– А вот попробуй теперь выдави!

Я начал закипать, но решил, что бурлить сейчас – себе дороже.

– Что-то серьезное?

– Нет, ничего, – она сощурила глаза. – Петр Янович звонил.

– И что сказал?

– Да ничего. Спросил, как самочувствие.

– А ты?

– Сказала, что плохое. Что муж меня разлюбил, и что…

– Но я тебя отнюдь не разлюбил! Это – дезинформация.

– Значит, ты меня не любил с самого начала.

– Послушай, ну что ты плетешь!? Хоть какая-то логика…

– Очень даже и логика! Если не любил, то, понятно, и разлюбить не мог. Сам ведь признался.

– Я?! Когда?

– Да только что. Я думала, что ты меня просто разлюбил, а ты и не любил вовсе. Стало быть, ты гнусный и растленный тип. Я тебя насквозь вижу. Сидишь и думаешь, как бы меня психологически обработать и бросить в состоянии беременности на произвол судьбы.

– Валентина! Ты бредишь!

– А чем докажешь, что это не так?

– Сейчас поймаю и зацелую до смерти!

– Ну, давай, начинай, – она повернулась боком, всем своим видом показывая, что готова умереть с честью.

Я встал, приблизился, взял Валентину за руки, положил их себе на плечи и крепко поцеловал.

– Дурак ты все таки.., – сказала она, освобождая руки. – Ты ведь должен понимать, что я все время пребываю в неуверенности, нужна ли я тебе.

– Что так?

– Ну-у.., такова психология беременной женщины. Я читала.

"Ага, – подумал я, – она, похоже, занимается телепатическим внушением. Страшная женщина!"

– Ладно, я учту. Что там Петр Янович? Он, вообще, где сейчас?

– Он завтра приедет. И вечером напросился в гости.

– Серьезно?

– Ну, да.

– А кто еще будет?

– Папа и Вася Куропаткин. Петр Янович специально предупредил, чтобы их зазвали. Сказал, что, возможно, еще кто-то придет.

– Интересно… С чего бы это вдруг, – пробормотал я. – Можно было бы и в отделе собраться тем же составом.

– Наверное, Петр Янович хочет, чтобы я тоже была в курсе, – сказала Валентина, имитируя полную наивность. – Он не хочет, чтобы я умерла от скуки.

О