Не только Холмс. Детектив времен Конан Дойла (Антология викторианской детективной новеллы). (fb2)


Настройки текста:




ОБ ЭТОЙ КНИГЕ

В этой антологии нет ни одного рассказа о Холмсе. Возможно, читатель не найдет в ней вообще ни одного знакомого имени. Почти все рассказы впервые переведены на русский язык, иные авторы прочно забыты даже у себя на родине. А ведь некогда все они были знамениты, и публика с волнением ждала очередного выпуска толстого иллюстрированного журнала — «Стрэнда» или «Айдлера», — чтобы узнать о новых расследованиях Старика в углу или проницательной сыщицы Лавди Брук.

Разнообразный и причудливый мир викторианского детектива почти ушел в забвение — на поверхности остались лишь несколько колоритных фигур: диккенсовский инспектор Баккет, сыщик Кафф Уилки Коллинза и, конечно, затмивший всех Шерлок Холмс.

Однако же у Конан Дойла были предшественники, подражатели, соратники и соперники — им всем мы обязаны появлением и расцветом детективного жанра. Как на подбор, все они — люди необычной судьбы, их биографии напоминают порой приключенческий роман; и потому каждой новелле предшествует краткий рассказ о ее авторе. Кроме того, в книге имеется два очерка: один о появлении и развитии детективной литературы, другой — о том, как в реальности было организовано сыскное дело в Англии и Америке.

Сами новеллы подобраны так, чтобы представить детективный жанр рубежа веков во всем его разнообразии — головоломка и судебная драма, детектив научный и детектив плутовской, загадочная кража, леденящее кровь убийство, изощренное мошенничество. Среди сыщиков попадаются респектабельные медицинские эксперты, энергичные молодые леди, всевозможные чудаки, иностранцы и даже один слепой.

Кроме того, взятые вместе, эти новеллы рисуют неожиданную и очень яркую картину викторианской эпохи — эпохи удивительных открытий и бурных противоречий. Именно тогда появились телеграф, железная дорога, телефон, автомобиль, метро, фотография, криминалистика и собственно детектив. Не говоря уже о женской эмансипации.

В книге воспроизводятся иллюстрации, которые сопровождали рассказ в первом — обычно журнальном — издании. К рассказам, которые выходили без иллюстраций, подобраны подходящие рисунки того времени. В конце книги также имеется глоссарий в картинках, поясняющий разного рода детали викторианской жизни.

Новеллы выстроены в хронологическом порядке; что касается термина «викторианский», то мы толковали его по возможности широко. Во-первых, в сборник включены американские авторы (в истории американской литературы принято говорить о «викторианском периоде», кроме того, английская и американская детективные традиции второй половины XIX — начала XX века оказались неразрывно связаны друг с другом). Во-вторых, вслед за многими специалистами мы считаем, что викторианская эпоха кончилась не со смертью королевы Виктории (1901), а с началом Первой мировой войны, которая разрушила устоявшийся жизненный уклад.

Установив, таким образом, правила, мы немедленно принялись их нарушать — последний рассказ антологии относится к 1915 году. В свое оправдание мы можем лишь заметить, что автор этого рассказа, Анна Кэтрин Грин, известная как «мать детектива», по праву должна была бы открывать, а не замыкать наш сборник. Ее роман «Дело Ливенуорта» принес ей славу еще в 1879 году, но, увы, ее блистательные романы слишком велики для антологии, а немногие рассказы уступают им в искусности, и оттого наш выбор был ограничен.

Остается добавить, что перед вами — плод труда переводческого семинара, работающего на филологическом факультете МГУ. Почти три года тринадцать «сообщников» читали, выбирали и переводили детективные рассказы, искали иллюстрации, спорили о том, что оставить и что отвергнуть, все глубже погружаясь в мир викторианского детектива и все больше им восхищаясь.

Мы надеемся, что наше восхищение и азарт задержались между строк этой книги и читатель разделит с нами радость открытия.

Александра Борисенко

А. Борисенко ВИКТОРИАНСКИЙ ДЕТЕКТИВ

Многие рассказы этой антологии могут показаться наивными просвещенному читателю. Однако в конце XIX века детектив как жанр только формировался, нащупывал приемы и схемы, осваивал (и нарушал) границы, исследовал неведомые территории. На этих страницах вам предстоит встретиться с авторами, без которых не было бы ни Агаты Кристи, ни Рекса Стаута, ни Себастьена Жапризо. Потому что как бы ни расцвел в XX веке детективный жанр, каких бы высот он ни достиг — все главное было уже придумано изобретательными викторианцами.

ПЕРВЫЙ ДЕТЕКТИВ

Тема загадочного преступления всегда занимала мировую литературу — обратимся ли мы к античным трагедиям, библейским сюжетам или шекспировским пьесам. Однако детектив считается относительно молодым жанром, а его основоположником традиционно называют Эдгара Аллана По (1809–1849). В 1841 году, в рассказе «Убийство на улице Морг», впервые вышел на сцену Огюст Дюпен — эксцентричный французский интеллектуал с необычайными аналитическими способностями (тот же герой действует в «Тайне Мари Роже», 1842, и «Похищенном письме», 1845).

Почему же именно эта серия рассказов стала точкой отсчета нового жанра?

С самого начала мы видим, что автор пытается вовлечь читателя в некую игру — не зря в преамбуле к «Убийству на улице Морг» содержится столь пространное рассуждение о преимуществе шашек над шахматами и тонкостях виста. Где есть игра, там, разумеется, должны быть и правила. Вокруг этого строится вся структура детектива — читатель должен получить ту же информацию, что и сыщик, чтобы на равных состязаться с ним в решении загадки. И хотя авторы детективных историй нередко лукавят, припрятывая в рукаве тайный козырь, читатель может твердо рассчитывать на интеллектуальное упражнение. «Подобно тому как атлет гордится своей силой и ловкостью и находит удовольствие в упражнениях, заставляющих его мышцы работать, так аналитик радуется любой возможности что-то прояснить или распутать», — пишет Эдгар По.

Борхес утверждает, что Эдгар По породил новый вид читателя — «читатель детективов». Кроме того — и это еще важнее — он породил нового героя. На сцену вышел сыщик.

РОМАН-СЕНСАЦИЯ

В Англии герой-сыщик впервые появляется в романе Диккенса «Холодный дом» (1852). Инспектор Баккет меняет личины, непринужденно входит в лачугу бедняка и в гостиную баронета, втирается в доверие, раскрывает тайны, неумолимо настигает преступника. Это умение перевоплощаться и разговаривать с каждым на его языке унаследуют многие литературные сыщики.

Следующий примечательный персонаж такого рода встречается в романе Уилки Коллинза «Лунный камень» (1868). Агент сыскной полиции Ричард Кафф сух и наблюдателен, он скрупулезно собирает факты, но любопытным образом делает из них совершенно неверные выводы (строго говоря, настоящим сыщиком поневоле становится главный подозреваемый). Однако Кафф, несмотря на постигшую его неудачу, оказал несомненное влияние на последующую детективную литературу — его мечта разводить розы не раз аукнется в судьбах великих литературных детективов с их причудливыми хобби: видимо, именно отсюда пошли пчелы Холмса, кабачки Пуаро и орхидеи Ниро Вульфа.

Диккенса и Коллинза часто называют родоначальниками английского детектива. С именем Коллинза тесно связан еще один литературный жанр, возникший в шестидесятые годы XIX столетия, — так называемый «сенсационный роман» или «роман-сенсация».

«Сенсационный роман» приходится детективу ближайшим родственником — их не всегда удается разграничить. Оба они многим обязаны готической литературе, чрезвычайно популярной в XVIII веке (уже в начале XIX столетия леденящие кровь сочинения Анны Радклифф становятся мишенью пародий и насмешек — яркий пример тому «Нортенгерское аббатство» Джейн Остин).

Готический арсенал — мрачный замок, зловещий дядюшка, запертая комната на чердаке и прочее — вполне годился, чтобы попугать читателя, однако и детектив, и сенсационный роман гораздо больше интересуются такими приземленными юридическими обстоятельствами, как подделка документов, самозванство и двоеженство. Привидения если и появляются, то оказываются чьей-то злонамеренной подделкой.

Началом сенсационного романа принято считать «Женщину в белом» (1859–1860). Этот роман Уилки Коллинза хорошо известен русскому читателю. За ним последовали другие шедевры жанра — роман Эллен Вуд «Ист Линн» (1861) и роман Мэри Элизабет Брэддон «Секрет леди Одли» (1862). Все три эти произведения имели огромный успех и прекрасно продавались, что обеспечило дальнейшее развитие «сенсационного» жанра. Критики, напротив, стали роптать, что сенсационный роман апеллирует «скорее к нервному возбуждению, нежели к здравому рассудку». Склонность к книгам такого рода объявлялась опасным недугом, сродни наркотической привычке. Джордж Элиот всерьез опасалась, что Мэри Брэддон затмит ее популярностью, и с горечью писала своему издателю, что стоящие книги «буквально похоронены под грудой мусора».

Мэри Брэддон. Карикатура из журнала «Панч»


Другая знаменитая английская романистка, Маргарет Олифант, в целом благосклонно отзываясь о творчестве Коллинза, предостерегала, однако, что увлечение темой преступления и расследования может оказаться заразительным и оказать дурное влияние на английскую литературу. «Мы уже видели достаточно примеров тому, как полицейский детектив способен оживить повествование: нет сомнений, что в конце концов он приберет к рукам всю эту литературную школу». Так оно и случилось.

ИСТОРИИ ИЗ ЖИЗНИ

Практически все ранние детективы — включая рассказы Эдгара По — опирались на реальные истории громких преступлений.

В Англии 1830-х годов большой популярностью пользовались так называемые ньюгейтские романы — романтизированные жизнеописания преступников. Ньюгейт — одна из самых мрачных английских тюрем, где в XVIII веке содержалось особенно много смертников. В дни публичных казней у ворот тюрьмы продавали «Ньюгейтский календарь», иначе называвшийся «Список кровавых злодеев». Именно он и служил неисчерпаемым источником криминальных биографий.

Изначально это был просто список казненных, составленный надзирателем; впоследствии этот уникальный реестр приобрел размах и пафос — рассказы о преступниках становились все красочней, в них включались детские воспоминания, последние слова казненных, выразительные иллюстрации и даже стихотворные эпитафии.

«Ньюгейтский календарь» претендовал и на воспитательную роль — его рекомендовалось дарить детям в назидание. Иллюстрация на фронтисписе одного из изданий изображает добродетельную мать, которая протягивает ребенку эту душеспасительную книгу, одновременно указывая на виднеющуюся за окном виселицу.

Фронтиспис «Ньюгейтского календаря» 1826 года издания


Неизвестно, насколько благотворно «Ньюгейтский календарь» влиял на молодые умы, но популярность его была огромна. Для английской литературы XVIII–XIX веков он стал неисчерпаемым кладезем сюжетов. К нему обращались Уильям Годвин[1], Генри Филдинг, Даниэль Дефо, Эдвард Бульвер-Литтон, Чарльз Диккенс и многие другие.

Газетные отчеты о преступлениях — часто весьма цветистые — также служили источником вдохновения. Один викторианский критик прямо советовал молодым литераторам читать внимательнее полицейские отчеты в газетах, особо отмечая те, которые удостоились передовицы, — и, таким образом, получать готовую историю, уже заслужившую интерес публики. Диккенсу доводилось писать журналистские материалы о полицейских расследованиях; у инспектора Баккета и сыщика Каффа были реальные прототипы. Многие громкие судебные дела нашли отражение в романах того времени.

Однако если героем «ньюгейтских» историй всегда оставался преступник, то с появлением организованного сыска и полиции ситуация стала меняться[2].

Большую роль в появлении героя-сыщика сыграли воспоминания бывших полицейских — как подлинные, так и вымышленные. Особое место в этом ряду занимают мемуары Эжена Франсуа Видока[3]. В молодости он сидел втюрьме (по разным версиям, за дезертирство, воровство или избиение офицера), был отправлен на каторгу за побег, бежал с каторги (на этот раз успешно) и в конце концов стал ревностно служить закону. Видок возглавил французскую полицию (la Sûreté), куда рекрутировал многих бывших преступников. Позднее он открыл частное сыскное агентство, а в 1828 году в свет вышли «Записки Видока, начальника полиции до 1827 года». Пожалуй, никто в такой мере не повлиял на образ литературного сыщика, как Видок с его страстью к прогрессивным методам криминалистики и талантом перевоплощения[4].

Мемуары Видока внесли свой вклад в создание образа Дюпена, а вместе Видок и Дюпен послужили образцом при создании еще одного знаменитого сыщика — месье Лекока. Лекок — детище французского писателя Эмиля Габорио (1832–1873), чьи «полицейские романы» пользовались огромной популярностью в Англии 1880-х годов.

Сам термин «детектив» был придуман американкой Анной Кэтрин Грин. Эта яркая и самобытная писательница стоит в истории жанра на особом месте — начиная с 1879 года она опубликовала десятки детективных романов, в которых мелодраматические коллизии сочетаются с детальным и точным описанием процедур следствия и коронерского дознания[5], сбора улик и аналитической работы сыщика. (А.К. Грин выросла в семье юриста и неплохо разбиралась в этих вопросах.) Кроме того, она стала первой женщиной, прославившейся благодаря сочинению детективных историй.

ПОЯВЛЕНИЕ ШЕРЛОКА ХОЛМСА

Классический детектив всегда ассоциируется с «доброй старой Англией», хотя и жанр, и его название родились в Америке, а первый прототип литературных сыщиков был французом.

Разумеется, виной тому Шерлок Холмс. Вся история детектива делится на «до» и «после» Холмса — те же, кто писал детективы одновременно с Конан Дойлом, оказались на долгие годы забыты потомками.

Основное влияние на Конан Дойла оказали Эдгар По и Эмиль Габорио. Многим обязан он и Анне Кэтрин Грин — когда Дойл начинал писать, она была уже в зените славы; во время путешествия по Америке Конан Дойл искал встречи со знаменитой предшественницей, но состоялась ли эта встреча — неизвестно (сохранилась лишь их переписка).

В автобиографии «Жизнь, полная приключений» Конан Дойл писал:

Габорио привлекал меня точно подогнанными сюжетами, а блестящий сыщик Эдгара По, Огюст Дюпен, с детства был одним из моих любимых героев. Но смогу ли я привнести что-то свое? Тут мне вспомнился мой старый учитель, Джо Белл, — его орлиный профиль, чудаковатые манеры, сверхъестественная способность подмечать детали… Легко заявить, что герой умен, но ведь читатель захочет увидеть этот ум в действии, на примерах — и такие примеры Джо Белл ежедневно демонстрировал нам в аудитории.

Главным козырем Дойла стал его герой яркий, ни на кого не похожий сыщик, «мыслящая машина», владеющая непогрешимым «дедуктивным» (на самом деле индуктивным) методом. Читатель помнит, быть может, что Холмс был крайне невысокого мнения о собственных литературных прототипах. В «Этюде в багровых тонах» он обсуждает с Ватсоном Дюпена и Лекока:

— Вы, конечно, думаете, что, сравнивая меня с Дюпеном, делаете мне комплимент, — заметил он. — А по-моему, ваш Дюпен — очень недалекий малый. Этот прием — сбивать с мыслей своего собеседника какой-нибудь фразой «к случаю» после пятнадцатиминутного молчания, право же, очень дешевый показной трюк. У него, несомненно, были кое-какие аналитические способности, но его никак нельзя назвать феноменом, каким, по-видимому, считал его По.

— Вы читали Габорио? — спросил я. — Как по-вашему, Лекок настоящий сыщик?

Шерлок Холмс иронически хмыкнул.

— Лекок — жалкий сопляк, — сердито сказал он. — У него только и есть что энергия. От этой книги меня просто тошнит. Подумаешь, какая проблема — установить личность преступника, уже посаженного в тюрьму! Я бы это сделал за двадцать четыре часа. А Лекок копается почти полгода. По этой книге можно учить сыщиков, как не надо работать[6].

Сам Конан Дойл неоднократно вынужден был оправдываться, поясняя, что не разделяет взглядов своего высокомерного героя. Отчаявшись, он даже написал стишок, в котором были такие строки:

Вновь повторяю, теряя терпение: Критик, не путай творца и творение!

Впрочем, Холмсу воздалось той же монетой: современники и последователи Конан Дойла не упускали случая подшутить над Великим Сыщиком — чего стоят только пародии, постоянно появлявшиеся в литературных журналах (одна из первых была напечатана в «Айдлере» уже в 1892 году).

Но все пародии и подражания лишь подчеркивали несомненную истину: Конан Дойлу удалось создать не просто узнаваемую форму, а золотой канон детектива.

КРИМИНАЛЬНОЕ ЧТИВО

История викторианской детективной новеллы неразрывно связана с литературными журналами того времени, такими как «Стрэнд», «Айдлер», «Пирсон», «Хэмсворт» и другие.

В XIX веке очень существенно усовершенствовалась — и удешевилась — техника книгопечатания, и потому именно к этому периоду относится появление массовой литературы. Кроме того, заметно разросся средний класс, на который в основном были ориентированы литературные журналы. В журнальной форме было напечатано большинство викторианских произведений — романы Диккенса, Теккерея, Коллинза выходили «выпусками». Именно за счет этой сериальной структуры в жанре короткого рассказа так востребован оказался сквозной главный герой.

Короткие детективные новеллы с «сериальным» героем печатались в журналах и до Конан Дойла — главным образом, в форме беллетризированных мемуаров сыщиков (часто вымышленных). Первый рассказ этой антологии, принадлежащий перу миссис Генри Вуд (прославленному автору сенсационного романа «Ист Линн»), написан в 1877 году — задолго до появления Холмса. Это — один из эпизодов серии о Джонни Ладлоу, которого, однако, нельзя назвать сыщиком в собственном смысле слова. Раскрытие преступления у миссис Вуд происходит часто почти случайно, в центре внимания оказывается не столько расследование, сколько само таинственное происшествие.

Переломный момент в истории детектива наступил в июле 1891 года, когда в журнале «Стрэнд»[7] был напечатан рассказ Конан Дойла «Скандал в Богемии».

Надо сказать, что первый рассказ о Холмсе, «Этюд в багровых тонах», появился на страницах другого журнала — «Рождественского ежегодника Битон» в 1887 году, но не имел громкого успеха, так же как и «Знак четырех», изданный в 1890 году отдельной книгой. Союз со «Стрэндом» принес Холмсу удачу. «Стрэнд» к тому времени существовал всего несколько месяцев, но тиражи его тут же подскочили до небес. (Впоследствии тиражи «Стрэнда» долгие годы держались на баснословном уровне — 500 000 экземпляров.) Большой популярностью пользовались и иллюстрации Сидни Паджета — рисунки на каждой странице вообще были в те времена в новинку и чрезвычайно ценились читательской аудиторией.

Обложка журнала «Стрэнд», 1895


После оглушительного успеха Холмса многие авторы, работавшие в совершенно других жанрах, бросились писать детективы — иллюстрированные журналы охотно их печатали. С 1892 года стал выходить журнал «Айдлер» — детище Джерома К.Джерома, хорошо известного русскому читателю по роману «Трое в лодке не считая собаки»; его постоянными авторами были У.Х. Ходжсон, Израэль Зангвилл, Фергус Хьюм.

Именно в начале 1890-х годов и произошло формирование классической детективной новеллы в том виде, как мы представляем ее сегодня.

Исследователи нередко отмечают, что практически все современники Конан Дойла упирались в трудную задачу: придумать сыщика, не похожего на Холмса. Задача, однако, была еще сложней: нужно было, чтобы «непохожесть» не зашла слишком далеко. Нельзя забывать о коммерческом аспекте детективного ремесла — рассказы Конан Дойла потому и стали «эталоном», что успешно продавались. Важно было не только придумать нечто оригинальное, но и сохранить формулу успеха.

Невозможно переоценить роль денег в развитии детективного жанра. Пролистайте биографии авторов, включенных в антологию: вы убедитесь, что все они мечтали при помощи детективных рассказов поправить свое благосостояние; многие начали писать исключительно с этой целью (и почти всем им это удалось).

Но если бы викторианский детектив был только и исключительно коммерческим предприятием, вряд ли кто-нибудь вспомнил бы о нем сегодня. Между тем возрождение интереса к этим забытым авторам началось на Западе уже в начале семидесятых годов XX века — тогда одна за другой стали появляться антологии викторианского детектива. Почти все они назывались одинаково: «Соперники Шерлока Холмса». Так же назвали и появившийся в 1971 году телесериал. Придумал этот ходовой заголовок Хью Грин, брат писателя Грэма Грина, автор первой антологии такого рода.

Современники Конан Дойла отчасти сами виноваты в том, что их персонажи и по сей день пребывают в тени великого сыщика; кажется, они и сами не могут оставить его в покое. Скажем, в рассказе Гая Бутби «Бриллианты герцогини Уилтширской» Холмс упоминается уже во втором предложении: «Для примера позвольте мне рассказать историю Климо — ныне прославленного частного сыщика, который завоевал себе право стоять в одном ряду с Лекоком и даже с недавно покинувшим нас Шерлоком Холмсом».

Американский писатель Роберт У. Чамберс в своем весьма самобытном рассказе «Лиловый император», практически независимом от дойловской традиции, не удерживается от того, чтобы бросить камушек в холмсовский огород: «Я обнаружил уйму такого, что многие непременно бы посчитали крайне важными уликами — пепел из трубки Адмирала, отпечатки ног на пыльной крышке погреба, бутылки из-под сидра, и снова пыль — она была повсюду. Я, конечно, не специалист, а просто жалкий дилетант, и потому я затоптал следы своими тяжелыми башмаками и не изучил под микроскопом пепел, хотя Адмиралов микроскоп стоял под рукой».

Сборник Э. У. Хорнунга «Взломщик-любитель», вышедший в 1899 году, посвящен Конан Дойлу. История этого посвящения такова: Хорнунг, приходившийся Конан Дойлу зятем (он был женат на сестре Дойла, Констанс), создал зеркальное отражение Холмса и Ватсона — парочку мошенников Раффлса и Банни (предварительно спросив разрешение у Дойла); истории об их похождениях печатались с 1898 года в журнале «Касселз». Конан Дойл дал разрешение не слишком охотно — по его мнению, преступника нельзя было делать главным героем. Это не помешало Раффлсу соперничать в популярности с Холмсом, и когда рассказы вышли в виде сборника, Хорнунг посвятил книгу знаменитому родственнику. Дарственная надпись гласила: «А.К.Д. — в порядке лести».

Грант Аллен (также печатавшийся в «Стрэнде») был близким другом Конан Дойла. Когда Аллен тяжело заболел, он попросил Дойла закончить за него детективный сериал про медсестру Хильду Уэйд — так Аллен и Дойл оказались соавторами.

Артуру Моррисону выпала честь «заменять» Конан Дойла на страницах «Стрэнда» после того, как тот в 1893 году скинул опостылевшего ему гениального сыщика в Рейхенбахский водопад. Мартин Хьюитт — сыщик, придуманный Моррисоном, — полюбился читателям и получил свою долю известности, однако положение обязывало его идти по стопам предшественника, не слишком отклоняясь от проложенной колеи.

Однако было бы большой ошибкой увидеть в пестрой толпе детективных авторов рубежа XIX–XX веков одних лишь подражателей и эпигонов. Напротив, открывшаяся нам картина поражает разнообразием. К детективному жанру обращались люди разных профессий, судеб и дарований — многие из них обладали литературным талантом и воображением, многие добились успеха и на других поприщах. Скажем, Израэль Зангвилл был выдающимся деятелем сионистского движения и автором всемирно известных романов о жизни еврейского гетто, М. Макдоннелл Бодкин — профессиональным адвокатом и членом ирландского парламента, Артур Б. Рив — одним из основателей криминалистической лаборатории в Вашингтоне. Среди авторов этой антологии есть эмигранты и авантюристы, священники и врачи, почтенные домохозяйки и венгерская баронесса. Совершенно очевидно, что приверженность столь разных личностей одному и тому же повествовательному канону происходила не от недостатка фантазии и жизненного опыта, а оттого, что канон оказался удачным, востребованным, как нельзя лучше отвечающим чаяниям публики. Конан Дойл с удивительной чуткостью уловил веяния эпохи — и открытой им золотой жилы хватило на всех.

ДУХ ЭПОХИ

Викторианская эпоха сейчас снова вошла в моду. О ней выходит огромное количество книг: в одних нам сообщают, что викторианцы ратовали за семейные ценности и суровую благопристойность, воздвигали непреодолимые классовые и расовые барьеры, отличались пуританством и лицемерием. Другие увлеченно описывают век удивительных открытий, неслыханных перемен и прогресса, время социальных сдвигов и религиозных сомнений. Журналист и исследователь Мэтью Суит в своей нашумевшей книге «Выдуманные викторианцы»[8] убедительно доказывает несостоятельность большинства расхожих представлений об эпохе: викторианцы были свободнее, чем мы, утверждает он, шире смотрели на вещи, лучше умели развлекаться и получать удовольствие от жизни.

В Англии и Америке прилавки завалены романами, действие которых происходит в XIX веке. Примечательно, что большинство из них написано в детективном жанре. В качестве примера искусной стилизации можно привести книги Сары Уотерс — одна из них даже вошла в короткий список Букеровской премии[9].

По-видимому, викторианская эпоха оттого и продолжает волновать воображение, что в ней так странно сходятся противоположности. Трудно представить себе, как неузнаваемо изменился мир буквально на глазах у тех, кого мы сегодня называем викторианцами. На их веку появилась железная дорога, телеграфное (а потом и телефонное) сообщение, автомобили, метрополитен, электрическое освещение, фотография, эволюционная теория Дарвина, первая женщина-врач и первый туалет со сливным бачком (так называемый ватерклозет). При этом нельзя не признать, что XIX век для Англии был периодом небывалой стабильности — прежде всего материальной. Именно эта материальная стабильность и потребовала жестких полицейских институтов, охраняющих собственность и безопасность тех, кому было что терять. Новый литературный жанр смог отреагировать на противоречивые потребности читателя гораздо более гибко, чем устоявшиеся литературные формы. С одной стороны, детективный канон устанавливал авторитет закона, порядка и рационального начала. С другой — позволял в полной мере предаться восхищению плодами прогресса и изучению этих плодов. Изобретения и открытия были так стремительны и многочисленны, что требовали осмысления. От технических и интеллектуальных новшеств веяло тайной, сенсацией и опасностью. Детектив безошибочно использовал эти притягательные качества — железная дорога, к примеру, отлично сгодилась как пространство приключений и всевозможных загадочных происшествий. Расписание поездов нередко служит ключом к разгадке, темный тоннель предоставляет возможность совершить хитрую кражу, а сосед по купе оказывается не тем, за кого себя выдает. Дальше всех по этому пути пошел, пожалуй, писатель Виктор Л. Уайтчерч — его герой работает сыщиком на железной дороге и раскрывает исключительно «железнодорожные» преступления; он всегда выходит победителем, поскольку знает, как устроен загадочный новый мир рельсов и вагонов.

Фотография стала непременным атрибутом почти каждого детективного рассказа — либо в качестве неопровержимого доказательства, либо как способ изощренного обмана. Только что изобретенный глушитель оказывался ключом к изощренному убийству. Химические эксперименты помогали обличить преступника.

Детальное, «инсайдерское» знание об устройстве чего бы то ни было чрезвычайно высоко ценилось викторианцами. Если мы откроем подшивки журналов XIX века — того же «Стрэнда» или «Айдлера», — нам бросится в глаза обилие документальных статей о производственных процессах, общественных институтах, механизмах и помещениях. Как работает речная полиция? Как выглядит бюро находок в Скотленд-Ярде? Как производится и транспортируется лед, позвякивающий в вашем оранжаде? Как тренируют акробатов и как работает ветеринар?

В 37-м выпуске журнала «Стрэнд» (за 1894 г.) напечатана обстоятельная статья о разных типах наручников, написанная отставным полицейским инспектором: изящный слог, латинские цитаты, экскурс в этимологию. Статья сопровождается собственноручными иллюстрациями автора. Заметим, что «Стрэнд» был журналом для семейного чтения — то есть предполагалось, что почтенной матери семейства будет интересно узнать, чем мексиканские «браслеты» отличаются от американских.

Тут нужно отметить еще одно важное свойство эпохи: язык науки и литературы был, в сущности, не разделен — ученые и философы были не чужды изящной словесности, часто серьезные научные или социальные идеи излагались в популярной форме и широко обсуждались читающей публикой. Так, «Происхождение видов» Дарвина стало событием не только в научном мире, но и в общественной и личной жизни многих людей. Позиции религии к концу XIX века серьезно пошатнулись, позитивизм набирал силу.

Мексиканские наручники. Иллюстрация из журнала «Стрэнд», 1894


Детектив не в последнюю очередь отозвался именно на эту тягу к «научности» и «производственности», к объяснению и рационализации. «Мыслящая машина», каковой представал каждый уважающий себя сыщик, как нельзя лучше служила такой цели.

ПРОФЕССИОНАЛ ЗА РАБОТОЙ

«Я люблю труд, он очаровывает меня: я могу часами сидеть и смотреть, как люди работают», — писал Джером К. Джером. Пожалуй, неотразимая привлекательность чужого труда стала главным коммерческим и литературным открытием детективного жанра.

В XIX веке в Англии сложился новый социальный класс — класс профессионалов. Юристы, врачи, инженеры и ученые оказались облечены новой властью, наделены новой ролью и значительностью. Литературные жанры отозвались на эти перемены по-разному, но лишь один практически целиком посвятил себя «производственной» теме. Этот выбор оказался дальновидным — и с культурной, и с коммерческой точки зрения. Сегодня самые кассовые — и качественные — англо-американские сериалы дают возможность зрителю наблюдать, как люди день за днем делают свою работу. И зритель смотрит — с неослабевающим напряжением. Так построены «Скорая помощь», «Закон и порядок», «CSI: Место преступления», «Бостон Лигал», «Доктор Хауз» и многие другие многосерийные хиты. Наиболее интересные публике профессии остались те же, что и в XIX веке, — врачи, юристы, полицейские.

Криминалистика, включавшая в себя все эти три элемента, была в викторианские времена не просто интересной, но совершенно новой наукой. В ней постоянно совершались головокружительные открытия: химики научились находить в организме следы мышьяка и отличать пятно крови от любого другого (к концу века стало возможным различать кровь человека и животных); были введены системы идентификации (по антропометрическим данным, полицейским портретам и отпечаткам пальцев), появились первые детекторы лжи и баллистическая экспертиза.

Рональд Томас, автор чрезвычайно любопытной книги «Детектив и развитие криминалистики»[10], утверждает, что на заре своего существования криминалистика часто шла по следам писательского воображения, а не наоборот.

Действительно, литературные сыщики нередко оказывались гораздо расторопнее своих реально существующих коллег в применении новейших криминалистических методов. Шерлок Холмс начинает идентифицировать преступников по отпечаткам пальцев раньше, чем эту технику берет на вооружение полиция — немедленно после публикации книги Фрэнсиса Галтона «Отпечатки пальцев» (1892). По мнению Томаса, Англия приняла отпечатки пальцев в качестве основного метода идентификации раньше остальных стран Европы именно благодаря огромной популярности рассказов Конан Дойла.

До детектива литература порой обращала благосклонный взгляд на творческие муки музыканта или художника, иногда мельком отмечала живописный труд матроса — несколько звучных слов вроде «грот-мачта» или «бом-брамсель» вполне могли придать колорит приключенческому роману. Но детальное описание профессионального труда не становилось основной темой художественного произведения.

Детектив вывел «профессиональную кухню» на первый план; на увлечении криминалистикой построен самый, пожалуй, интересный и жизнеспособный извод нового жанра — «научный» детектив. Часто рассказы такого рода ставили перед собой просветительские задачи, пытались внедрять в жизнь передовые идеи. Например, американский автор Артур Б. Рив начинает серию рассказов с утверждения, что в университетах необходимо открыть кафедры криминалистики (по тем временам такая идея казалась довольно диковинной). Его английский коллега Р. Остин Фримен назидательно поясняет, что «так называемая „детективная“ литература становится гораздо полезнее, если избегает невероятного и рассказывает исключительно о том, что является физически возможным». Рив и Фримен по-разному подходили к «научности». Рив увлекался новейшими изобретениями и частенько завирался. Фримен же не гнался за сенсационностью, но, сам будучи медицинским экспертом, соблюдал точность в деталях и каждый факт проверял собственными лабораторными исследованиями. Его истории нередко проиллюстрированы зарисовками препаратов, увиденных под микроскопом, со скрупулезными комментариями. Так, в одном из рассказов постоянный герой Фримена, доктор Торндайк, обнаружив на подкладке шляпы пару волосков, устанавливает, что носивший шляпу был, вероятно, китайцем или японцем — поскольку, объясняет он, поперечный срез волоса у людей разных рас выглядит по-разному (разумеется, тут же приведены зарисовки).

Американский писатель и юрист Мелвилл Дэвиссон Пост создал ставший впоследствии весьма популярным поджанр «судебной драмы» с необычным сквозным героем — адвокатом Рэндольфом Мейсоном[11]. Рэндольф Мейсон использовал глубокое знание закона для того, чтобы помогать преступникам уходить от правосудия. Рассказы Поста вполне можно было использовать как руководство к действию: его юридические описания были совершенно точными и указывали на существующие «дырки» в законах. На упреки в том, что подобные детективы могут помочь мошенникам, Пост логично отвечал, что они также могут помочь и законодателям: «На это следует ответить, что, просвещая врагов, автор также предупреждает друзей закона и порядка и что Зло не становится сильнее, когда на него падают солнечные лучи».

Викторианскую детективную прозу никак нельзя упрекнуть в однообразии, — но правила игры остаются неизменными. Детектив может представлять собой чистую головоломку — и даже обойтись без преступления, — но загадка должна иметь убедительную отгадку. Детектив может удариться в готику и пугать нас старыми замками и древними проклятиями, но каждый фокус должен быть с разоблачением. Герой плутовского детектива — мошенник, а не сыщик, однако и в этом случае канон требует раскрыть секреты ремёсла. Мошенник ведь тоже профессионал — '«этим и интересен».

ЛЕДИ-ДЕТЕКТИВ

На рубеже веков все сильнее ощущалась зыбкость привычных границ — социальных, нравственных, классовых и, как мы бы сейчас сказали, тендерных. Устоявшиеся литературные формы не успевали за переменами, детектив же легко ступил на неведомые территории.

Лучше всего это видно на примере женщин. В викторианском детективе поразительно много женщин-сыщиц. Они начали появляться еще на заре жанра — среди первых (часто анонимных) псевдомемуаров были «Записки леди-детектива», «Случаи из практики леди-детектива» и так далее. Потом на сцену вышли такие заметные фигуры, как леди Молли из Скотленд-Ярда, придуманная баронессой Орци, медсестра Хильда Уэйд (детище Гранта Аллена), мисс Кьюсак (действующая в рассказах Л. Т. Мид), очаровательная Вайолет Стрэндж из рассказов А. К. Грин и многие другие.

Странность состояла в том, что никаких леди-детективов в то время не существовало в природе. Первая женщина была принята на работу в Скотленд-Ярд в 1920-е годы, и отнюдь не на руководящую должность.

В отношении женщин викторианская эпоха была так же противоречива, как и во всем остальном. С одной стороны, во время правления королевы Виктории, как никогда, укрепились семейные ценности и женщине полагалось быть «ангелом в доме» (так называлась невыносимо приторная поэма Ковентри Патмора, написанная в 1854 году). С другой — при Виктории были приняты два поистине революционных закона: билль о разводе и билль об имуществе замужних женщин; оба сильно поспособствовали эмансипации.

«Джек, не уходите! Сейчас принесут чай». — «Я, пожалуй, выпью чаю со слугами. Не могу, знаете ли, без дамского общества». (Карикатура на «новых женщин» из журнала «Панч»)


Традиционный романный канон был скован довольно жесткими условностями, в результате литературные героини жили по совсем иным законам, чем живые женщины. Скажем, если у героя на чердаке обнаруживалась сумасшедшая жена, героине оставалось лишь тихо и горестно удалиться. Живая женщина могла принять другое решение: например, счастливо жить со своим возлюбленным, растить его детей и рожать новых. Именно так поступила Мэри Брэддон, автор сенсационных романов, чуть было не затмившая славой Джордж Элиот (правда, сумасшедшая жена в ее случае жила не на чердаке, а в клинике, но дела это не меняет). Сама Джордж Элиот тоже двадцать лет прожила в счастливом союзе с человеком, повенчанным с другой женщиной, — ее героиням такое и присниться не могло.

Детектив не посягал на основы нравственности, поскольку не интересовался любовной интригой — она годилась лишь для завязки сюжета (позднее Раймонд Чандлер скажет, что любовь в детективе — как муха в супе). Более того, почти все леди-детективы могли предъявить какое-нибудь оправдание столь сомнительному ремеслу: они разыскивают преступника, чтобы спасти возлюбленного, отомстить за невинно пострадавшего, обелить чье-то честное имя, заработать денег для нежно любимой сестры, просто заработать денег… И вот здесь звучит правдивая жизненная нота — в викторианскую эпоху было очень немного занятий, которые могли дать женщине финансовую независимость. Одним из них было писательство. Большинство историй о женщинах, зарабатывающих на жизнь профессиональным трудом, написаны женщинами, которые сумели зарабатывать профессиональным трудом. Леди-детективов не было, но леди-писательницы — были. Впрочем, немало женщин-сыщиц было придумано и мужчинами.

Как правило, сочинительницы детективных историй не были ни суфражистками, ни бунтарками. Большинство их героинь также придерживаются традиционных викторианских ценностей: в конце концов почти все они выходят замуж и оставляют карьеру. Тем удивительней героиня К.Л. Пиркис, Лавди Брук, — женщина, довольная своей участью, профессионал до мозга костей, лучшая среди равных.

У английских писателей оставалась лазейка: когда женщине выпадала уж слишком активная роль, ее можно было сделать американкой. Так поступил Кларенс Рук в рассказе «Происшествие у „Кафе-Рояль“»:

А в это время юная леди неторопливо вернулась к «Кафе-Рояль» и вошла в ресторан, бросив быстрый взгляд на людей, стоявших у входа. Кое-кто удивленно поднял брови, но девушка, не обращая на это внимания, направилась в обеденный зал.

— Американка, бьюсь об заклад, — бросил кто-то ей вслед. — Этим закон не писан. Делают что хотят…

Вероятно, из-за океана свобода американских женщин казалась несколько преувеличенной: Вайолет Стрэндж, героиня Анны Кэтрин Грин, никогда не ездила в дом, где есть мужчины, без сопровождения брата.

ГЕРОИ СВОЕГО ВРЕМЕНИ

Детектив — дитя прогресса, и потому ему нередко выпадало опережать — а иногда и подталкивать — события, пересматривать границы дозволенного, ставить рискованные эксперименты.

Может быть, самый рискованный из них — главный герой. Кого мы видим, оглядывая ряды доблестных детективов, нарочито непохожих — и в то же время неотвратимо похожих — на Великого Сыщика? Обманчиво простоватого полицейского, незамужнюю даму невыразительной наружности, старика в углу, крутящего в руках неизменную веревочку, слепого нумизмата, декадентствующего русского князя, полусумасшедшего знатока железной дороги… Все они вполне сгодились бы во второстепенные, комические персонажи традиционного викторианского романа. Но в том-то и штука, что эти маргиналы и чудаки — наша единственная надежда. Мы поневоле отбрасываем привычные критерии: молодость, богатство, родовитость, золотое сердце… Все это не важно. Личная жизнь претендента нас тоже не интересует. Пол, возраст и национальность не имеют значения. Он (или она) должен уметь только одно: разобрать окружающий мир на мелкие детали, посмотреть, как он устроен, устранить неисправность и снова собрать, не потеряв ни шурупа.

Читатель следит за руками. Доктор Ватсон (кто бы он ни был) подает отвертку — как правило, не ту. Собрано! Мы и не сомневались. Но все равно приятно.

Напоследок мне хочется напомнить, что все попытки теоретизировать о детективе и искать в нем сложную социальную подоплеку призваны, как правило, замаскировать позорную любовь исследователя к столь легкомысленному жанру.

Читателю тоже не возбраняется воспользоваться этим приемом: ознакомившись с предисловием, вы можете смело говорить всем любопытствующим, что читаете историческую, познавательную книгу. На самом же деле на этих страницах вас ждут убийства, грабежи, скандалы и прочие восхитительные вещи. Потому что главный секрет детектива — это конечно же удовольствие от чтения.

НЕ ТОЛЬКО ХОЛМС

МИССИС ГЕНРИ ВУД

1814–1887

ЗАГАДКА ДОМА НОМЕР СЕМЬ

Перевод и вступление Анастасии Завозовой

Эллен Вуд (урожденная Прайс) родилась в семье зажиточного торговца. С детства Эллен страдала серьезным недугом — тяжелой формой искривления позвоночника, поэтому большую часть времени ей приходилось проводить в специальном кресле с высокой спинкой. По воспоминаниям сына, писательница не могла держать в руках ничего более тяжелого, чем зонтик или книжка, не говоря уже о том, что долгие прогулки и прочие развлечения были для нее совершенно недоступны. Кроме того, из-за болезни Эллен так и не выросла, оставшись ростом около пяти футов.

Несмотря на хрупкое здоровье, в 21 год Эллен Прайс все же вышла замуж за банкира Генри Вуда и впоследствии родила ему пятерых детей. Двадцать лет миссис Вуд прожила с мужем и детьми в Париже, ведя самую обычную жизнь и не помышляя о писательстве. И только когда дела Генри Вуда значительно пошатнулись, Эллен Вуд в поисках заработка наткнулась на объявление в газете, обещавшее сто фунтов за лучший роман на тему умеренности и воздержания. Так на свет появился роман «Дэйнсбери Хаус» (Danesbury House, 1860), принесший миссис Вуд писательскую славу. К сожалению, кроме призовых ста фунтов, она не получила ни пенни от огромных продаж романа, так как права на него целиком и полностью принадлежали газете. В январе 1861 года миссис Вуд начала работу над своим самым известным романом «Ист Линн» (East Lynne, 1861), который выходил отдельными выпусками в ежемесячнике New Monthly. «Ист Линн» принес ей не только всеанглийский, но и всемирный успех и практически сразу был переведен на все основные мировые языки (в русском переводе этот роман вышел в 1864 году и назывался «Тайна Ист-Линскаго Замка»). Тираж романа только в Англии составил 200 000 экземпляров. В общей сложности Эллен Вуд написала около тридцати романов и более сотни рассказов, став родоначальницей «сериального» детектива. Ее рассказы печатались по частям в газетах и журналах, и действовали в них, как правило, одни и те же персонажи. Большая часть рассказов ведется от лица Джонни Ладлоу, юного джентльмена, проживающего вместе со своей мачехой, миссис Тодхетли, ее мужем, сквайром Тодхетли и их детьми. Семейство Тодхетли в полном составе постоянно попадает в различные как смешные, так и довольно трагические ситуации, но Джонни всегда удается найти разгадку даже самых таинственных происшествий.

Впервые рассказ «Загадка дома номер семь» был опубликован в 1877 году в журнале «Аргоси».

Mrs. Henry Wood (Ellen Wood). The Mystery at Nr. 7. — The Argosy, 1877.

А. Завозова, перевод на русский язык и вступление, 2008

МИССИС ГЕНРИ ВУД ЗАГАДКА ДОМА НОМЕР СЕМЬ

1. МОНПЕЛЬЕ-БАЙ-СИ

Господь певцов послал в юдоль —
В их песнях радость, скорбь и боль —
Чтоб отвратить от зла сердца
И нас вернуть в чертог Творца.

Г. У. Лонгфелло. «Певцы»[12]

Так давайте же поедем и поможем ей!! — вскричал сквайр.

— Как, все вместе? — рассмеялся Тод.

— Разумеется, все вместе. А почему бы нет? Завтра и отправимся!

— Бог мой! — В кротком голосе миссис Тодхетли послышалось легкое недовольство. — Что, и дети тоже?

— И дети тоже. Возьмем Ханну, пусть присматривает за ними, — ответил сквайр. — Тебя, Джо, я не считаю, ты ведь куда-то уезжаешь.

— Нам вовек не собраться, — сказала Матап, всем своим видом выражая полное замешательство. — Завтра ведь пятница. Да и Мэри мы написать не успеем.

— Написать?! — резко обернувшись, воскликнул сквайр, который прохаживался по комнате в своей нанковой визитке[13]. — И кто же, по-вашему, ей об этом напишет? К тому же она тотчас примется хлопотать, чтоб получше нас устроить, и хлопотам этим не будет конца. Хорошенькую же услугу вы ей окажете! Лучше всего нагрянуть неожиданно, именно так мы и поступим!

— Но, сэр, что, если к нашему приезду комнаты уже будут сданы? — предположил я.

— Ну так отыщем другие! Отдых на море пойдет на пользу всем нам.

Поводом для этой беседы, равно как и для замыслов сквайра, послужило письмо, которое мы только что получили от Мэри Блэр — вдовы покойного Горбушки Блэра (так мы дразнили его в школе Фроста, где он преподавал). Если помните, он разорился из-за этой затеи с газетой Джерри[14].

Пережив множество невзгод и испробовав различные способы отыскать средства к существованию, миссис Блэр наконец обосновалась в доме на побережье и открыла школу. Она надеялась со временем поправить свои дела, особенно если ей посчастливится сдавать комнаты отдыхающим. Сквайр, человек порывистый и добросердечный, тотчас же воскликнул, что нам следует отправиться туда и снять эти комнаты.

— Вот увидите, это сослужит ей хорошую службу, — продолжил он, — и осмелюсь предположить, что после нашего отъезда другие жильцы не заставят себя ждать. Посмотрим-ка. — Он взял письмо, чтобы еще раз взглянуть на адрес. — Номер шесть, по Сиборд-террас[15], Монпелье-бай-Си. Это еще где?

— Первый раз слышу, — откликнулся Тод. — Неужели такое место существует?

— Спокойно, сынок. Думается мне, это неподалеку от Солтуотера.

Тод вскинул голову:

— Солтуотера?! Да это сущий проходной двор!

— Придержите-ка язык, сэр. Джон ни, принеси мне железнодорожный справочник.

В справочнике нам удалось найти Монпелье-бай-Си — это была последняя станция перед Солтуотером. В Солтуотер же и впрямь съезжалась публика самого разного сорта, но вместе с тем это был весьма оживленный курортный городок.

В путь мы отправились только в следующий вторник, поскольку к пятнице собраться было совершенно невозможно. Тод еще в субботу уехал в Глостершир. Там жили родственники его матери, которые постоянно приглашали Тода погостить.

— Монпелье-бай-Си? — воскликнул кассир с явственным сомнением в голосе, когда мы спросили его о билетах. — Хм, посмотрим-ка, где это.

Разумеется, сквайр тотчас же раскипятился. Какое вообще право имеют эти люди продавать билеты, если они толком-то и дела своего не знают?! Тем временем означенный кассир невозмутимо водил пальцем по списку железнодорожных станций, и вскоре мы получили наши билеты.

— Видите ли, на этой станции мало кто сходит, — вежливо заметил он, — как правило, почти все следуют прямо до Солтуотера.

Если бы наш поезд не стоял на станции, готовый к отправлению, и нам не надо было нестись со всех ног, чтобы успеть на него, сквайр не преминул бы задержаться, чтобы преподать молодому человеку хороший урок.

— Солтуотер, подумать только! — воскликнул он. — Уж не вздумал ли этот малый указывать людям, куда им следует ехать, а куда — нет?!

Мы прибыли на станцию точно по расписанию. «Монпелье-бай-Си» — было написано огромными буквами на белой табличке. Мы очутились посреди чистого поля, вокруг ни моря, ни какого-либо жилья. Местность казалась совершенно безлюдной, нас окружали одни лишь фермерские угодья.

Загудев, поезд отправился дальше, оставив нас стоять со всем багажом на перроне. В замешательстве сквайр принялся оглядываться вокруг:

— Не скажете ли, где находится Сиборд-террас?

— Сиборд-террас? — переспросил начальник станции. — Нет, сэр, не знаю. Поблизости нет ни одной улицы с таким названием. По правде сказать, поблизости вообще нет никаких улиц, да и домов тоже.

Лицо сквайра было достойно кисти живописца. Снова оглядевшись, он понял, что, за исключением одного или двух фермерских домов, стоявших в отдалении, местность была совершенно пустынной.

— А это и есть Монпелье-бай-Си? — наконец спросил он.

— Он самый, сэр. Монплер, так мы здесь говорим.

— В таком случае Сиборд-террас должна быть где-то здесь! Где-то совсем неподалеку! Что за чертовщина!

— Быть может, господам все же нужно в Солтуотер? — включился в беседу один из носильщиков. — Там много разных улиц. Эй, Джим, — окликнул он своего напарника, — поди-ка сюда на минутку! Он вам точно скажет, сэр, он сам родом из Солтуотера.

Подошедший Джим положил конец всем сомнениям. Он и в самом деле знал, где находится Сиборд-террас: в Солтуотере, на самой восточной его окраине.

Итак, нам все же нужно было в Солтуотер. А мы стояли здесь, более чем в двух милях от него. День выдался невыносимо жарким, и помыслить было нельзя о том, чтобы идти пешком — с нашими-то чемоданами, а раздобыть коляску или любой другой экипаж казалось совершенно не возможным.

Сквайр разбушевался, требуя объяснить ему, с чего это люди, живущие в Солтуотере, указывают своим адресом Монпелье-бай-Си.

У него едва хватило терпения вы слушать разъяснения начальника станции, который признал, что мы отнюдь не первые путешественники, введенные в заблуждение подобным образом. Монплер, как упорно продолжали называть эту местность здешние жители, был большим при ходом, отданным исключительно под сельское хозяйство и раскинувшимся на многие мили вокруг. Приход этот граничил с Солтуотером, и люди, поселившиеся в новых домах на окраине Солтуотера, переименовали эту часть города в Монпелье-бай-Си, сочтя, что такое название звучит более аристократично.

Если бы только в силах сквайр; было перенести сюда все эти новые дома вместе со строителями и обитателями, он бы не преминул это сделать.

В конце концов, сев на вечерний поезд, мы добрались до Солтуотера и до номера шестого по Сиборд-террас. Мэри Блэр была вне себя от радости.

— Если б я только знала о вашем приезде, если б вы мне написали, я бы объяснила, что выходить нужно в Солтуотере, а не в Монпелье! — с упреком воскликнула она.

— Но, милочка моя, для чего все это притворство? — продолжал кипятиться сквайр. — Зачем называть Солтуотер Монпелье?!

— Я поступаю как все, — вздохнула она. — Когда я сюда приехала, мне сказали, что это Монпелье. Вообще-то в письмах друзьям я обычно разъясняю, что, несмотря на красивый адрес, на самом деле живу в Солтуотере, но вам, наверное, я позабыла написать об этом — мне ведь столько всего нужно было рассказать. В самом деле, те, кто назвали это место Монпелье, поступили неразумно.

— Истинная правда, и они заслуживают порицания! — сказал сквайр.

Сиборд-террас состояла из семи домов, построенных у самого моря на окраине города. В комнатах нижнего этажа были эркеры, в гостиных второго — балконы и веранды.

Два просторных и красивых дома в конце улицы, номера шестой и седьмой, стояли вплотную друг к другу. В них жили владельцы, а дома поменьше, в середине улицы, сдавались на время летнего сезона. В первый же вечер после нашего приезда, когда мы собрались все вместе, Мэри Блэр принялась рассказывать нам о семье, живущей по соседству, в номере седьмом. Фамилия соседей была Пихерн, и они были несказанно добры к ней с тех пор, как в марте она переехала в этот дом. Мистер Пихерн принял большое участие в ее делах и даже нашел ей нескольких учеников — человек он в Солтуотере был весьма уважаемый.

— Ах, он так добр, — добавила она, — вот только…

— Я непременно нанесу ему визит и поблагодарю его! — перебил ее сквайр. — Я буду счастлив пожать руку такому человеку!

— Увы, это невозможно, — ответила она, — они с женой отбыли за границу. Их постигло большое несчастье.

— Несчастье? Что же стряслось?!

Я заметил, что Мэри слегка нахмурилась, замешкавшись, прежде чем дать ответ. Миссис Тодхетли сидела подле нее на софе, сквайр устроился в кресле напротив, а я так и оставался на своем месте у накрытого чайного столика.

— У мистера Пихерна некогда было свое предприятие — кажется, он торговал лекарствами. Сколотив порядочное состояние, он отошел от дел, — принялась рассказывать Мэри. — У миссис Пихерн слабое здоровье, и она немного хромает. Она тоже отнеслась ко мне с большим участием — и с большой добротой. У них был единственный сын, мне кажется, он изучал право, но точно сказать не могу. Жил он в Лондоне, а сюда наезжал лишь изредка. Моя горничная, Сьюзан, завязала знакомство с их прислугой и прознала, что этот Эдмунд Пихерн, к слову весьма интересный молодой человек, был не самым примерным сыном. Он приезжал сюда на Пасху, пробыл три недели и потом вновь появился здесь в мае. Что точно произошло между ним и отцом, мне неизвестно, но, полагаю, в день его приезда они серьезно поссорились. По крайней мере, слуги слышали, что отец сурово отчитывал сына. И той же ночью юноша… умер.

Последнюю фразу она произнесла шепотом.

— Умер?! Своей смертью? — спросил сквайр.

— Нет, он покончил с собой. На дознании сочли, что он помешался, поэтому его похоронили здесь, на церковном кладбище. Выяснилось, что он оставил после себя множество долгов и денежных поручительств. Мистер Пихерн велел своему поверенному расплатиться с кредиторами, а сам со своей бедняжкой женой уехал за границу, чтобы сменить обстановку. Для меня все случившееся было большим ударом. Мне так их жаль.

— И что же — дом стоит запертый?

— Нет, там осталась прислуга — две горничные. Кухарка, которая проработала в доме добрых двадцать пять лет и тяжело переживала приключившееся несчастье, уехала вместе с хозяйкой. Те две горничные, что остались здесь, — славные, приятные девушки, они то и дело забегают узнать, не нужно ли мне чем помочь.

— Как замечательно иметь таких соседей, — сказал сквайр, — и я надеюсь, моя дорогая, все у вас наладится. И кстати, как получилось, что вы переехали сюда?

— С помощью мистера Локетта, — ответила Мэри.

Мистер Локетт, священник, близко знал ее мужа. После смерти мистера Блэра он продолжал поддерживать переписку с Мэри. Брат мистера Локетта имел врачебную практику в Солтуотере, поэтому они вдвоем решили, что дела Мэри, возможно, пойдут на лад, если она переберется сюда. Уладив кое-какие формальности друзья Мэри помогли ей поселиться в этом доме и — более того — подарили ей десять фунтов на обустройство.

— Вот что я скажу тебе, юный Джо если ты добегаешься до горячки, то в следующий раз я не возьму тебя с со бой на прогулку.

— Но мне хочется обогнать осликов Джонни, — отозвался юный Джо, — я бегаю почти так же быстро, как они Мне нравится глядеть на них.

— Ну так, может, лучше прокатиться на ослике, а, дружок?

Он покачал головой и ответил:

— На это нужен шестипенсовик, а его у меня нет. Я катался-то всего один раз, и тогда денег мне дала Матильда Она берет меня с собой на море.

— Кто такая Матильда?

— Матильда, из седьмого номера — дома Пихернов.

— Что ж, юный Джо, если ты будешь себя хорошо вести и не убегать далеко, сможешь прокатиться, как только ослики вернутся.

Появился ослик, и Джо отправился кататься в сопровождении Матильды.


Чудесное это было местечко. Я расположился на скамейке с книжкой, а Джо принялся высматривать вдали осликов, катавших ребят, в то время как их няньки трусцой бежали сзади. Джо, бедный малыш с кротким выражением лица и задумчивыми милыми глазками, тихонько сидел и терпеливо ждал своей очереди. Этим вечером на променаде было полно народу; отовсюду раздавались звуки шарманки, показывали представление с заводными куклами, а по сверкающей глади моря бесшумно скользили яхты под белоснежными парусами.

— И вы правда заплатите шесть пенсов? — спросил мальчуган немного погодя. — Меньше они не возьмут!

— Истинная правда, Джо. Как-нибудь, когда погода позволит, я покатаю тебя на лодке, если, конечно, твоя мама разрешит. Джо посерьезнел.

— Я не очень-то люблю кататься на лодке, вы уж простите, — сказал он застенчиво. — Альфред Дэйл однажды поехал, свалился в воду и чуть не утонул. Он ходит в мамину школу.

— Что ж, Джо, тогда придумаем что-нибудь еще. Смотри-ка, Панч! Вон начинается представление — не хочешь сбегать посмотреть?

— А вдруг я пропущу осликов? — ответил Джо.

Он тихонько стоял рядом со мной, неотрывно глядя в ту сторону, куда отправились ослики, очевидно привлекавшие его сильнее всего. Его сестру Мэри, которая была совсем крохой, когда умер ее отец, отправили в Уэльс, к родственникам миссис Блэр. Они на время взяли девочку к себе, пока Мэри не освоится в Солтуотере.

Впрочем, мы были уверены, что она прекрасно тут освоится. Она открыла утреннюю школу для мальчиков из приличных семей, которые щедро платили за обучение. К тому же лучшие комнаты можно будет сдавать по меньшей мере шесть месяцев в году.

— Матильда! Ой, глядите, Матильда!

Для малыша Джо это был весьма громкий возглас. Подняв глаза от книги, я увидел, как он бросился к довольно миловидной молодой женщине, одетой в ладное черно-белое платье из набивного ситца и накидку той же ткани. Ее соломенная шляпка была обвита двумя скрещенными черными лентами. В те времена служанки не были большими модницами. Джо торжественно подвел девушку ко мне. Это была горничная из дома номер семь.

— Это Матильда, — сказал он, и девушка сделала книксен. — А я буду кататься на ослике! Мистер Джонни Ладлоу заплатит за меня целых шесть пенсов!

— Я уже видела вас, сэр, в номере шестом, — сообщила мне Матильда.

Она была смугловата, и на лице ее выделялись печальные темные глаза. Многие сочли бы ее весьма привлекательной. Держалась Матильда скромно и почтительно. Я сразу почувствовал расположение к ней — но только ли за ее доброту по отношению к несчастному сиротке Джо?

— У вас в доме не так давно приключилось большое несчастье, — заметил я, не найдя другой темы для разговора.

— Ох, сэр, даже и не упоминайте об этом! — ответила она, вздыхая. — С тех пор у меня то и дело мурашки по коже. Ведь это я его нашла тогда.

Появился ослик, и Джо отправился кататься в сопровождении Матильды. Когда они вернулись и Джо начал расписывать мне свои впечатления, к нам приблизилась еще одна молодая женщина. На ней было в точности такое же платье, как у Матильды, — совпадал даже узор на ситце — и черные митенки[16]. Она тоже была хороша собой: светлые волосы, голубые глазе смеющееся, лукавое лицо.

— Да это же Джейн Кросс! — воскликнула Матильда. — Чего это ради ты решила выйти из дому, Джейн? Все ли там в порядке?

— Как будто там что-то может быт не в порядке! — легко парировала та, которую звали Джейн Кросс. — Задняя дверь заперта, а вот и ключ о парадной. — Она вытащила массивный ключ. — Почему бы мне и не прогуляться, Матильда, коли ты гуляешь? Дом уже не тот, что прежде, не так уж и весело сидеть там совсем одной.

— Истинная правда, — тихо отозвалась Матильда. — А вот и маленький мастер Джо, он катался на ослике.

Две горничные, взяв с собой Дж отправились к морю. У входа на пляж они повстречали Ханну, которая также направлялась туда с нашим младшими детьми, Хью и Линой. Горничные уселись посплетничать, пока дети, сняв башмаки, играли в воде у берега.

Так состоялось мое знакомство с горничными из номера седьмого. К несчастью, на этом оно не закончилось.

Смеркалось. Весь день мы были на ногах, пообедав в городе в час пополудни, чтобы не доставлять лишних хлопот Мэри. Только что мы кончили пить чай в гостиной на первом этаже, где обычно и ужинали. Сквайр любил сидеть в эркере у раскрытого окна и разглядывать прохожих до тех пор, пока не угасал последний луч солнца; из окна гостиной на втором этаже ему было видно не так хорошо. Я сидел напротив него. Матап и Мэри Блэр, обе с вязанием в руках, расположились на своем излюбленном месте — софе в противоположном углу гостиной. Соседняя комната была отведена под класс для школьных занятий.

С моего места был виден последний дом на улице, номер седьмой. Должен сказать, что за прошедшие две-три недели я несколько раз встречал горничных у моря и познакомился с ними поближе. Обе они были воспитанными и достойными девушками, но из них двоих Джейн Кросс, всегда веселая и приятная в обхождении, нравилась мне больше. Однажды она рассказала, почему в номере седьмом ее почти всегда звали полным именем — что лично мне казалось весьма непривычным. Так вышло, что когда она, два года назад, получила место горничной, в доме уже была служанка по имени Джейн, поэтому ее стали называть по имени и фамилии — Джейн Кросс. Через год та горничная взяла расчет, и на ее место наняли Матильду. Ко всем слугам в доме относились одинаково ровно, никого не принижая, как это частенько бывает в иных домах. Эти подробности могут показаться вам ненужными и излишними, но вскоре вы сами поймете, почему я счел необходимым упомянуть о них.

Был понедельник, кончалась третья неделя нашего пребывания в Солтуотере, но сквайр даже и не заговаривал об отъезде. Он наслаждался беззаботной и спокойной жизнью и, будто ребенок, радовался собранным на пляже ракушкам, заводным куклам на променаде и представлениям Панча.

Итак, в тот вечер мы, по своему обыкновению, сидели у окна, и с моего места был виден дом номер семь. Поэтому я заметил, как Матильда, держа в руках кувшин, пересекла лужайку и вышла за ворота, чтобы купить эля к ужину.

— Вон идет Джейн Кросс! — воскликнул сквайр, когда она прошла мимо наших окон. — Верно, Джонни?

— Нет, сэр, это Матильда, — но обознаться было нетрудно, поскольку девушки были примерно одного роста и сложения, да и одевались обычно одинаково, потому что траурные платья для них заказывали по одному образцу.

Матильда вернулась минут через десять или около того — они с хозяйкой «Лебедя» любили почесать языками. Кувшин был наполнен элем до самых краев. Она притворила за собой кованую калитку. Заняться мне было нечем, поэтому я высунулся в окно поглазеть, как Матильда войдет в дом, и увидел, что она, подергав ручку входной двери, принялась стучать. Стучала она трижды, с каждым разом все громче и громче.

— Что, Матильда, не открывают? — окликнул я ее.

— Да, сэр, похоже на то, — отозвалась она, не поворачивая головы. — Джейн Кросс, наверное, задремала.

Даже самый наглый лакей, которому поручено известить о приезде целой толпы знатных дам, не смог бы стучать громче и дольше. Звонка у двери в седьмом номере не было. На стук никто не откликнулся, и дверь так и не открылась.

— Матильда из седьмого номера стоит перед запертой дверью! — вернувшись на свое место, со смехом произнес я. — Она вышла за элем к ужину, а теперь не может попасть обратно.

— За элем к ужину? — переспросила миссис Блэр. — Но, Джонни, в этих случаях они обычно пользуются черным ходом.

— Но сегодня она вышла через парадную дверь. Я сам видел.

И снова раздался оглушительный стук в дверь. Сам сквайр высунул в окно свой внушительный нос, проходившая мимо дама с двумя мальчиками замедлила шаг, чтобы взглянуть, что происходит. Дело принимало интересный оборот, и я выскочил из дому. Матильда все еще стояла под дверью, которая вела в коридор между двумя гостиными.

— Ну что, Матильда, тебя выстави ли за дверь?

— Ума не приложу, — сказала она, — куда это запропастилась Джейн Кросс и с какой стати заперта парадная дверь. Уходя, я оставила ее на за движке.

— А может, к ней заглянул ухажер: например, ваш друг молочник.

Очевидно, упоминание о молочнике пришлось Матильде не по душе Взглянув на нее в свете уличного фонаря, я заметил, что она побледнела Ходили слухи, что молочник оказывал знаки внимания одной из горничных в номере седьмом, но сплетники пока не сошлись во мнениях, которое именно. Сьюзан, служанка миссис Блэр, хорошо знавшая обеих девушек, уверяла, что он отдает предпочтение Матильде.

Подождав еще немного, я спросил:

— А почему ты не войдешь с черного хода?

— Потому что садовая калитка тоже заперта, сэр. Джейн Кросс закрыл ее, потому-то я и вышла через парадную дверь. Хотя я могу пойти и проверить.

Она обогнула дом и попробовал открыть калитку, ведущую в сад. И самом деле там было заперто. Схватившись за шнурок колокольчик она принялась трезвонить что был мочи.

— Послушай, это и впрямь странно! — воскликнул я. И в самом дел что-то было не так. — Как думаешь, она могла выйти куда-нибудь?

— Даже не знаю, сэр. Хотя нет, быть того не может, мастер Джонни. Когда я уходила, она как раз накрывала на стол.

— Она оставалась в доме одна?

— Мы всегда там одни сэр, гостей у нас не бывает. В любом случае сегодня вечером к нам никто не заходил.

Я взглянул на окна второго этажа. Свет там не горел, да и Джейн Кросс нигде не было видно. Окна нижнего этажа скрывала высокая изгородь.

— Думаю, ты права, Матильда, она и впрямь уснула. Может быть, пройдешь через сад миссис Блэр, а там перелезешь через забор?

Я побежал в дом, чтобы сообщить своим, что случилось. Матильда медленно и, как мне показалось, с неохотой последовала за мной. Даже в сгущающихся сумерках было видно, как она бледна. Девушка в нерешительности остановилась перед нашими воротами.

— Чего ты боишься? — вернувшись, спросил я ее.

— Даже и не знаю, мастер Джонни. У Джейн Кросс бывали припадки. А вдруг у нее от страха приключился очередной припадок?

— От страха? Что же могло ее напугать?

Перед тем как ответить, девушка испуганно огляделась вокруг. Тут я обнаружил, что рукав моего пиджака промок. Ее руки так тряслись, что она расплескала эль.

— А что, если… она видела мистера Эдмунда? — с ужасом прошептала девушка.

— Видела мистера Эдмунда? Какого мистера Эдмунда? Мистера Эдмунда Пихерна? Неужто ты говоришь о его призраке?

Она побледнела еще сильнее. Я с удивлением уставился на нее.

— Мы с мая боимся увидеть что-нибудь этакое, по ночам в доме просто невыносимо. У нас чуть ли до ссоры не доходит, когда мы решаем, кто из нас идет за элем — ни одна не хочет оставаться. И много раз, когда Джейн Кросс ходила за элем, я дожидалась ее снаружи, у задней двери.

Да в своем ли она уме? Если Джейн Кросс была ей под стать, она и впрямь могла довести себя до припадка. Да уж, стоило самому убедиться, что с ней ничего не случилось.

— Пойдем, Матильда, не глупи, полезем через стену вместе.

Стоял тихий и спокойный летний вечер, уже почти стемнело. Всей гурьбой мы отправились на задний двор, по дороге я тихонько пересказал своим то, что поведала мне девушка.

— Бедняжка! — сказала миссис Тодхетли, которая тоже не жаловала призраков. — Девушкам, видимо, несладко пришлось там совсем одним, и если Джейн Кросс подвержена припадкам, быть может, очередной приступ свалил ее с ног.

Стена, разделявшая наши сады, была гораздо ниже уличной изгороди. Сьюзан принесла стул, и Матильде не составило бы труда перебраться на другую сторону. Но она замерла на полпути.

— Я не могу идти туда одна, я не осмелюсь, — сказала она, обратив к нам перепуганное лицо, — а если там мистер Эдмунд…

— Не будь такой трусихой, девочка! — вмешался сквайр, не зная, то ли выбранить ее, то ли расхохотаться. — Вот что, я пойду с тобой. Давай-ка, придержи стул, Джонни.

Мы благополучно перетащили сквайра на другую сторону. Потом через стену перемахнул я, и вслед за мной перелезла хихикающая Сьюзан. Она полагала, что, пока Матильды не было дома, Джейн Кросс куда-нибудь улизнула.

Задняя дверь выходила в сад; первыми в дом вошли сквайр и Сьюзан. Свет нигде не горел, поэтому сквайру пришлось осторожно пробираться вперед на ощупь. Я обернулся, чтобы подозвать отставшую Матильду, и обнаружил, что она застыла, ухватившись за решетчатую калитку и расплескав от страха на сей раз чуть ли не весь эль.

— Послушай-ка, Матильда, ты, видать, и впрямь редкостная трусиха, как говорит сквайр, ежели доводишь себя чуть ли не до припадка безо всякой на то причины. Сьюзан считает, что Джейн Кросс просто куда-нибудь вышла.

Матильда коснулась моей руки, губы ее были белее мела.

— Как раз прошлой ночью, мистер Джонни, мы собирались разойтись по спальням и, проходя мимо той комнаты, услышали какой-то звук, будто стон. Спросите сами у Джейн Кросс, сэр!

— Какой комнаты?

— Комнаты мистера Эдмунда, той где все и случилось. Джейн Кросс должно быть, услышала его сегодня или увидела, или еще что, и с ней приключился припадок.

Кухня была направо по коридор) Сьюзан, раньше бывавшая в доме вскоре отыскала и зажгла свечу. На небольшом круглом столе, покрытой белой скатертью, лежали хлеб и сыр, стояли два стакана. Пара ножей были небрежно брошена рядом.

— Джейн Кросс! Джейн Кросс! — громко позвал сквайр, продвигала по направлению к передней.

Сьюзан следовала за ним, держа свечу. Холл был весьма внушительных размеров, на второй этаж вела изящная и широкая лестница.

— Эй! Что это? Джонни, Сьюзан скорей все сюда! Здесь кто-то лежит! Верно, это бедная девочка! Господи помилуй! Джонни, помоги мне поднять ее!

Джейн Кросс лежала у самого подножия лестницы, бледная и неподвижная. Ее голова неестественно от кинулась назад, когда мы попытались приподнять девушку. Мы оба даже слегка отшатнулись. Сьюзан поднесла свечу поближе. Как только свет упал на повернутое к нам лицо, Сьюззн завизжала.

— У нее припадок! — закричал Матильда.

— Боже праведный! — прошептал сквайр. — Боюсь, тут кое-что похуже припадка. Надо звать доктора.

Сьюзан сунула мне свечу и кинулась к черному ходу, сказав, что приведет мистера Локетта. Но она тотчас же вернулась — садовая калитка была заперта, а ключа нигде не было видно.

— Есть же парадная дверь, девочка! — отрывисто бросил сквайр, разозлившись, что Сьюзан вернулась, хоть в том и не было ее вины. Похоже, сквайр вновь вышел из себя, щеки и нос у него стали лиловыми.

Перед нами лежала Джейн Кросс, бледная и неподвижная.


Но и через парадную дверь выйти тоже не удалось. Она была заперта, а ключ от нее исчез. Кто содеял все это? Что за странные вещи тут творятся?

Надо же — запереть бедняжку в доме, чтобы затем погубить ее!

Матильда зажгла вторую свечу и отыскала ключ от садовой калитки — он лежал на кухонном шкафчике для посуды. Сьюзан схватила ключ и исчезла. Потянулись тягостные минуты.

Перед нами лежала Джейн Кросс, бледная и неподвижная, и, кажется, мы ничем не могли помочь ей.

— Джонни, вели этому безмозглому созданию принести подушку! Призраки, ну и ну! Что за идиотки эти женщины!

— Кто же еще мог сотворить это, сэр? Кто мог причинить ей вред? — возразила Матильда, принеся вторую свечу. — С ней бы не приключилось припадка просто так!

Теперь, когда стало светлее, мы смогли разглядеть и другие детали развернувшейся перед нами картины. Рядом с Джейн Кросс валялась пустая шкатулка для рукоделия, размером полтора на полтора фута. Мотки шерсти, ножницы, портновский метр, небольшие образцы шитья и прочие швейные принадлежности были в беспорядке разбросаны вокруг.

Сквайр оглядел все это, а затем глянул наверх.

— Не могла ли она свалиться с лестницы? — тихо спросил он.

Услышав его слова, Матильда издала перепуганный вопль и разрыдалась.

— Подушку! Принеси подушку! Она принесла диванную подушку из соседней комнаты. Поскольку сквайру было трудно нагибаться, он опустился на колени и, приподняв девушку, велел мне подсунуть подушку ей под голову.

Послышался звук шагов, и комнату озарил свет полицейского фонаря. Полицейский спокойно совершал свой ежевечерний обход, когда его повстречала Сьюзан. Она взволнованно сообщила ему, что произошло, и попросила прийти сюда. Мы знали этого полицейского, его участок находился как раз в этой части Солтуотера. Его звали Кнапп, это был вежливый и обходительный человек. Он опустился на колени рядом со сквайром и принялся осматривать Джейн Кросс.

— Она умерла, сэр, — сказал он. — Совершенно точно.

— Думается мне, она упала с лестницы, — заметил сквайр.

— Что ж, может быть, — задумчиво откликнулся Кнапп. — А это что еще такое?

Он направил фонарь на лиф платья несчастной Джейн Кросс. Рядом с застежкой недоставало клочка ткани, одна манжетка была оторвана.

— Она не сама упала, — сказал полицейский, — думаю, это дело рук какого-то негодяя.

— Боже милосердный! — выдохнул сквайр. — Должно быть, в дом забрались воры. Вот что бывает, когда запираешь дверь на одну задвижку.

И все же никто из нас не мог поверить в то, что Джейн Кросс умерла.

Сьюзан примчалась обратно в со провождении доктора Локетта — молодого человека лет тридцати. Бледный и молчаливый, он во многом походил на своего брата — насколько я его помнил. Он констатировал смерть бедняжки Джейн Кросс — по его мнению, она была мертва уже около часа.

Но мы знали, что этого никак не могло быть. Самое большее двадцать пять минут назад Матильда вышла за элем, оставив Джейн в добром здравии. Мистер Локетт снова осмотрел тело, но продолжал стоять на своем. Уж если начинающему врачу что взбредет в голову, переубедить его нелегко.

Неизъяснимый ужас охватил нас всех. Умерла! Столь внезапно! Сквайр с обезумевшим видом беспомощно потирал лоб, глаза Сьюзан округлились от страха, Матильда закрыл; лицо передником, пряча свое горе и слезы.

Оставив бедняжку, мы пошли на верх. Я хотел было поднять перевернутую шкатулку для рукоделия, но полицейский строго велел мне ничего не трогать до тех пор, пока он caм не осмотрит место.

Оказавшись на втором этаже Кнапп прежде всего распахнул одну за другой двери всех комнат, освети каждую лучом фонаря. Там никого не было: комнаты стояли пустыми и чисто убранными. Наверху возле лестницы были разбросаны различные предметы, свидетельствовавшие о том, что именно здесь на Джейн и напали, — наперсток, шило, лоскут, оторванный от платья девушки, манжетка с ее рукава. Перила, хоть и изящные, были до опасного низкими. В спальнях царил полный порядок, лишь та комната, в которой спали горничные, имела жилой вид.

Кнапп снова спустился вниз, чтобы сравнить найденные лоскуты с платьем. Это черное платье из набивного ситца с рисунком из белых зигзагов я часто видел на Джейн Кросс. В точности такой же наряд был сейчас на Матильде. Лоскутки, несомненно, были оторваны от платья Джейн Кросс.

— На нее, по всей видимости, напали наверху, не здесь, — заметил доктор.

Матильда, которую полицейский допросил со всем тщанием, дала столь подробный отчет о событиях вечера, насколько это было возможно в ее плачевном состоянии. Пока она рассказывала, мы все толпились на кухне.

Они с Джейн Кросс весь день провели дома. По понедельникам у них было достаточно хлопот — обычно в этот день они стирали белье. Около пяти девушки выпили чаю и поднялись в свою спальню. Там было повеселее, чем на кухне: окна комнаты выходили на дорогу. Матильда принялась за письмо к брату, который жил далеко отсюда, а Джейн Кросс уселась у окна с шитьем в руках. Так за работой, письмами и разговорами они и провели весь вечер. Когда стало смеркаться, Джейн заметила, что уже темно — хоть глаз выколи, и спустилась вниз, чтобы накрыть стол для ужина. Матильда быстро дописала свое письмо, запечатала его, надписала и присоединилась к Джейн. Та как раз доставала скатерть из ящика буфета. «А ты иди за элем, — сказала она, чему Матильда несказанно обрадовалась. — Нет, там ты не пройдешь! Я заперла ворота», — крикнула Джейн, видя, что Матильда направилась к черному ходу, поэтому та вышла через парадную дверь, оставив ее на задвижке.

Вот что рассказала Матильда. Я почти в точности привожу ее слова.

— На задвижке, — записал полицейский. — То есть вы оставили дверь открытой?

— Я задвинула щеколду так, чтобы дверь казалась запертой. Она тяжелая и сама бы не открылась, — ответила Матильда. — Мне не хотелось беспокоить Джейн, когда я приду обратно. Но, вернувшись, я обнаружила, что дверь заперта и я не могу войти.

— Так вы говорите, Джейн Кросс заперла садовую калитку? — задумчиво произнес полицейский.

— Да, — ответила Матильда, — еще до того, как я спустилась вниз. Мы старались запирать калитку пораньше, потому что ее, в отличие от парадной двери, можно открыть снаружи.

— И на столе всего этого еще не было, когда вы вышли за элем? — указывая на столовые приборы, спросил полицейский.

— Нет, Джейн только стелила скатерть. Я сняла кувшин с крючка и повернулась к ней. Тут она взмахнула скатертью, и меня будто ветром обдало. Тарелок на столе еще не было.

— Сколько вы отсутствовали?

— Не знаю, — всхлипывая, ответила Матильда, — но дольше обычного — перед тем как зайти в «Лебедь», я отнесла свое письмо на почту.

— Минут десять, — вмешался я. — Я сидел у окна в соседнем доме и видел, как Матильда ушла и вернулась.

— Десять минут! — повторил полицейский. — Какому-то негодяю этого хватило, чтобы войти и столкнуть бедняжку с лестницы.

— Но кто мог учинить такое? — Матильда подняла на него свое несчастное бледное лицо.

— Вот это нам и предстоит выяснить, — сказал Кнапп. — Все ли на кухне в том же виде, как и до вашего ухода?

— Да, только она еще положила на стол хлеб и сыр. И стаканы с ножами, — добавила девушка, глядя на стол, на котором со времени нашего прихода все лежало нетронутым. — Не хватает только тарелок.

— Что ж, теперь о другом. Скажите, а она взяла с собой шкатулку для рукоделия, когда спустилась вниз, чтобы накрыть стол к ужину?

— Нет, не взяла.

— Вы уверены?

— Да. Шкатулка стояла на стуле перед ней, там она ее и оставила. Джейн Кросс просто поднялась, стряхнула нитки с подола и спустилась вниз. Когда я выходила из комнаты, шкатулка по-прежнему была там, я ее видела. Верно, — с рыданием добавила девушка, — она накрыла на стол, пошла за шкатулкой и, испугавшись, от шатнулась к перилам и свалилась вниз.

— Испугавшись чего? — спросил Кнапп.

Матильда задрожала. Сьюзан шепнула ему, что девушки боялись пс ночам увидеть призрак Эдмунда Пихерна.

Полицейский пристально поглядел на Матильду.

— А вы его когда-нибудь видели? — спросил он.

— Нет, — содрогнулась Матильда, — но мы часто слышали странные звуки и думали, что он где-то в доме.

— Что ж, — Кнапп закашлялся, что бы скрыть ироническую улыбку, — насколько мне известно, призраки не способны разорвать платье в клочья Должен заметить, здесь побывал кто то похуже призрака. Не было ли) бедняжки дружка?

— Нет, — ответила Матильда.

— А у вас?

— Нет.

— А молочник Оуэн?

Щеки Матильды вспыхнули. Я знал Оуэна, Блэры тоже покупали у неге молоко.

— Думаю, Оуэн ухлестывал за кем то из вас, — продолжил Кнапп. — Я частенько видел, как он болтал и шутил с вами обеими, когда развозил молоко по вечерам. Всякий раз он торчал в этом саду минут по десять хоть в том и не было особой нужды.

— Тут нет ничего дурного, да и ком; какое дело, — сказала Матильда.

Ключ от парадной двери искали по всему дому, но так и не нашли. Скорее всего, тот, кто запер дверь, унес с собой и ключ. Это, а также разбросанные наверху предметы и лоскуты ткани, оторванные от платья, подтверждали версию Матильды: Джейн Кросс поднялась наверх за своей шкатулкой и вследствие какого-то злополучного происшествия упала вниз, перевалившись через перила.

— Однажды, — добавила Матильда, — как раз неделю назад — день в день — Джейн Кросс чуть не свалилась оттуда. Мы с ней побежали наперегонки до спальни. Наверху мы принялись отпихивать друг дружку, и Джейн чуть не упала вниз — я едва успела ее удержать. Клянусь, это истинная правда.

И Матильда зашлась в ужасных рыданиях. В жизни не видел столь впечатлительной девицы. Мы ничего более не могли поделать этим вечером. Случайность ли или злой умысел были тому виной, но Джейн Кросс умерла. Полиция всю ночь обыскивала дом. Из сострадания мы забрали Матильду к себе. Не в моих силах описать, как были потрясены Матап и Мэри Блэр, когда услышали, что произошло.

По округе ходили самые разные слухи и предположения. Большинство считало, что кто-то, с добрыми ли, или дурными намерениями, проник в дом через парадную дверь, прокрался наверх, наткнулся там на Джейн Кросс и в завязавшейся борьбе столкнул ее вниз. Затем преступник вышел через парадную дверь и запер ее за собой.

Были у этой версии и свои слабые стороны. С того момента, как Матильда вышла из дома, и до ее возвращения прошло немногим более десяти минут, и этого времени было явно недостаточно, чтобы совершить преступление. К тому же я сидел у окна по соседству и заметил бы любого, кто входил в дом или выходил из него, хотя, разумеется, полностью поручиться в этом я не мог. Один раз я отходил, чтобы позвать прислугу, и минуту или две не глядел в окно, будучи занятым разговором с миссис Блэр и Матап.

Некоторые полагали, что душегуба (если не будет преувеличением так назвать преступника) впустила в дом сама Джейн Кросс или же он прятался в саду, поджидая, пока она запрет ворота. Короче говоря, всевозможных домыслов хватило бы на целую книгу.

Но в основном подозрения падали на одного человека — молочника Томаса Оуэна. Хотя «подозрение», возможно, слишком сильное слово в данном случае, скажем так, многие «сомневались». Сами Оуэны, люди весьма почтенные, были родом из Уэльса. Они держали молочную ферму, и последние несколько месяцев, после смерти отца семейства, всеми делами на ферме заправляли его вдова и сын. Это был довольно образованный молодой человек лет двадцати трех — двадцати четырех, румяный, с открытым взглядом и приятными манерами. То, что ему самому приходилось развозить молоко, было лишь временным занятием, поскольку нанятый для этого парнишка заболел. Все знали, что Томас подолгу задерживался у номера седьмого, перекидываясь шутками с живущими там молодыми женщинами. Часто он заговаривал с ними и на улице. Накануне Томас и Матильда долго беседовали на церковном дворе после утренней службы, когда все прихожане уже разошлись, и тем же вечером он проводил Джейн Кросс почти что до самой Сиборд-террас. Согласно всеобщему убеждению, именно он и побывал в доме в понедельник вечером. Да и кто еще это мог быть, кроме него, наперебой повторяли все. Что ж, это казалось весьма логичным. Во вторник прошел слух, будто кто-то видел, как Оуэн выходил из номера седьмого в тот трагический вечер, и что доказательства тому имеются. Если это и впрямь было так, то дело принимало скверный оборот. И, поскольку Оуэн мне нравился, это меня крайне огорчало.

На следующий день, в среду, отыскался исчезнувший ключ. Садовник, по средам работавший в саду дома номер один на противоположном конце улицы, рыхлил землю вокруг карликовых сосен у самой ограды и наткнулся на большой ключ от дверного замка. С этим ключом добрая дюжина человек бросилась к номеру седьмому.

Ключ идеально подошел к замку. Когда преступник, совершив свое злодеяние, покидал дом, он, должно быть, забросил ключ в гущу сосен, полагая, что там его никто не найдет.

Коронерское дознание не добавило никаких новых подробностей к тому, что нам было уже известно.

Смерть наступила от перелома шейных позвонков в результате падения с лестницы, откуда Джейн Кросс, совершенно очевидно, столкнули. Иных повреждений на теле не было — ни единой царапины. Матильда (как выяснилось, ее фамилия была Вален тайн), оправилась от первого потрясения и, давая показания, старалась владеть собой, но порой выдержка изменяла ей. Будь ее воля, говорила Матильда, она бы своей жизни не по жалела, чтобы спасти Джейн Кросс и в искренности ее речей никто не усомнился. Несмотря на все обстоятельства, она по-прежнему стояла на том, что Джейн упала с лестницы по трагической случайности, поскольку что-то ее сильно напугало.

После Матильды со своим свидетельством выступил Томас Оуэн. В знак траура по своему отцу и дабы выглядеть надлежащим образом на дознании, он был одет во все черное, и, должен признать, взглянув на него, никто бы не угадал в нем молочника.

Да, он был знаком с означенной несчастной девицей, с готовностью подтвердил Оуэн, отвечая на вопросы коронера. Ему нравилось болтать с обеими девушками, и всего-то. Серьезных намерений не имел. Уважительно относился к ним обеим, находя их весьма приличными молодыми особами. Питал ли он к кому-нибудь из них нежные чувства? Разумеется нет. Ни одной из них он не выказывал особого предпочтения. Никогда не помышлял о том, чтобы жениться на ком-нибудь из них — прислуга не могла стать достойной партией для него, к тому же его матушка не одобрила бы такой союз. Из двух девушек Джейн Кросс была ему более по душе. Ровным счетом ничего не знает об обстоятельствах, связанных с ее смертью, считает все случившееся происшествием самого прискорбного характера, это известие поразило его до глубины души.

— Правда ли, что в понедельник вечером вы были в их доме? — спросил коронер.

— Нет, это неправда.

— Я видел, как он выходил из номера седьмого через садовую калитку! — взволнованно выпалил какой-то мальчишка, сидевший в заднем ряду.

— Нет, не видел, — спокойно ответил Томас Оуэн, обернувшись, чтобы поглядеть, кто это произнес. — А, это ты, Боб Джексон! Да, я заметил, как ты скрылся за углом, когда я отошел от калитки.

— Так, значит, вы были там?! — вскричал коронер.

— Нет, сэр. Я и впрямь был возле их дома, но внутрь не заходил. Вот как это получилось: в понедельник у меня были кое-какие дела на ферме, близ Монплера, туда я и отправился вечером. Проходя мимо седьмого дома, я увидел двух горничных в окне второго этажа. Одна из них — кажется, Джейн Кросс — окликнула меня и со смехом спросила, уж не к ним ли я собрался. Я сказал, что нет, но пообещал заглянуть к ним на обратном пути, если они не против. Поэтому-то, возвращаясь, я позвонил в дверь их дома. Ответа не последовало, и я позвонил еще раз, но результат был тот же. Затем я отправился прямиком домой, к своим счетным книгам, и больше никуда не выходил, и моя матушка может это подтвердить. Вот вся правда, сэр, клянусь вам, истинная правда!

— В котором часу это было?

— Точно не могу сказать. Уже смеркалось.

— А на обратном пути видели ли вы кого-нибудь из девиц?

— Никого.

— Может, слышали что? Какой-нибудь шум?

— Ничего такого. Я решил, что они не стали открывать, потому что час был уже поздний, вот и все. Уверяю вас, сэр, об этом деле мне более ничего не известно.

Коронер повторно вызвал Матильду Валентайн.


После его заявления воцарилось молчание. Кнапп и стоявший подле него второй полицейский вперили в Оуэна пристальные взгляды исподлобья, как бы отказываясь безоговорочно верить его словам. Коронер повторно вызвал Матильду Валентайн.

Она показала, что тем вечером Оуэн проходил мимо их дома и что Джейн действительно обратилась к нему с шутливым вопросом. Но при этом отрицала, что слышала звонок в дверь, и заявила, что тем вечером в дверь вообще никто не звонил. Слова ее, казалось бы, подтверждали, что Оуэн звонил в дверь как раз в то время, когда она ушла за элем.

Как видите, дознание не пролило дополнительного света на это дело, и следствие зашло в тупик.

— Прекрасное завершение нашего отдыха, нечего сказать, — мрачно воскликнул сквайр. — Не люблю я этих тайн, Джонни. А в номере седьмом приключилось самое таинственное происшествие из всех, что мне довелось повидать в жизни!

2. МОЛОЧНИК ОУЭН

Никогда еще море в Солтуотере не было столь прекрасным, никогда еще волны не отливали таким серебром на солнце, а небо никогда еще не казалось нам столь чистым. Но мы не могли в полной мере насладиться этой красотой.

— Видишь ли, Джонни, — выражение лица сквайра и тон его голоса были одинаково мрачными, — когда все твои мысли только и заняты что этим ужасным происшествием по соседству, то будь тут хоть шторм, хоть штиль… Повторяю, не люблю я всяких загадок — для меня они хуже желудочных колик.

Для нас да и для всего Солтуотера произошедшее было по-прежнему окутано тайной. Более недели прошло с того дня, когда это случилось. Бедняжка Джейн Кросс ныне покоилась на открытом всем ветрам кладбище.

Матильду, которая с тех пор жила у нас, оставалось лишь пожалеть. Девушки были очень привязаны друг к другу, и она испытала сильное потрясение. Взор ее был постоянно затуманен слезами, и она сторонилась номера седьмого как чумного места. До этого меж горничными укрепилось суеверное предубеждение касательно смерти сына их хозяев, Эдмунда Пихерна, которая приключилась в этом доме несколькими неделями ранее. И если до этого Матильда боялась одного призрака в доме, то теперь, несомненно, страшилась увидеть двух.

Тем же самым утром, когда мы со сквайром стояли у окна и глядели на море, в гостиную вошла Матильда. Ее огромные черные глаза утратили былой блеск, а щеки — прежний румянец. Она попросила дозволения переговорить с миссис Тодхетли. Наше пребывание в Солтуотере близилось к концу, и Матап, сидя за столом, занималась счетами. Она приветливо откликнулась на просьбу девушки.

— Осмелюсь спросить вас, мэм, не могли бы вы помочь мне найти место в Лондоне, — остановившись напротив стола, заговорила одетая в черное платье Матильда. — Знаю, мэм, сами вы далеко от Лондона живете, и вы, и мастер Джонни Ладлоу, мне миссис Блэр сказала… Но я подумала, быть может, вы знаете там кого-нибудь, кто мог бы мне помочь.

Матап молча посмотрела на Матильду, а потом перевела взгляд на нас. По странному совпадению, как раз сегодня утром мы получили письмо из Лондона от мисс Дивин, в котором помимо прочего была такая приписка: «Не знаете ли вы какой-нибудь приятной и смышленой девушки, которой нужна была бы работа? Одна из моих горничных собирается взять расчет».

Разумеется, услышав просьбу Матильды, Матап тотчас вспомнила именно об этом.

— Какое же место вы желаете получить? — спросила она.

— Горничной, мэм, или служанки. С этими обязанностями я прекрасно справлюсь.

— Но, девочка, — вмешался сквайр, отворачиваясь от окна, — с чего тебе уезжать из Солтуотера? Да после него Лондон тебе ни за что не понравится. Тут свежий воздух, чистота, полезный климат, великолепная набережная, музыка играет дни напролет. А в Лондоне один чад да туман.

Матильда покачала головой:

— Не могу я здесь оставаться, сэр.

— Чепуха! Разумеется, что случилось, то случилось, и все это ужасно неприятно, и кому, как не тебе, это знать, но со временем все забудется.

А если ты боишься возвращаться в номер седьмой до приезда мистера и миссис Пихерн…

— Я никогда не вернусь в номер седьмой, сэр, — с горячностью перебила она сквайра, и в голосе ее прозвучал неподдельный ужас. — Ни за что на свете. Я скорее умру.

— Глупости! Ерунда! — нетерпеливо воскликнул сквайр. — Да все в порядке с этим домом! Второй раз там такого не повторится.

— Это несчастливый дом, сэр, проклятый! — продолжала девушка, с трудом сдерживая чувства. — И воистину, я скорее умру на месте, нежели снова вернусь туда. Одна мысль об этом сведет меня в могилу. А потому, мэм, — быстро повернулась она к миссис Тодхетли, очевидно желая переменить тему разговора, — мне хотелось бы оставить Солтуотер, и если бы вы помогли мне подыскать место в Лондоне, я была бы вам весьма признательна.

— Я подумаю над этим, — ответила миссис Тодхетли. Когда девушка вышла, Матап спросила нас, не стоит ли рекомендовать Матильду мисс Дивин. Мы не видели тому препятствий, разве что сквайр объявил Матильду суеверной дурочкой, и миссис Тодхетли отписала мисс Дивин.

Так и вышло, что в субботу Матильда покинула Солтуотер и отбыла в дом мисс Дивин, в котором, как саркастично заверил Матильду сквайр, никаких призраков не водилось. Наш отъезд был назначен на вторник.

Но до того как мы уехали, мне довелось встретиться с молочником Оуэном. В воскресенье пополудни я взял малыша Джо Блэра с собой на прогулку через поля аж до самого Монплера (или Монпелье-бай-Си, как его зовут остальные) и на обратном пути повстречал Томаса Оуэна. Он был одет в свой черный воскресный костюм и, как обычно, производил впечатление славного малого. Я чувствовал приязнь к нему, даже несмотря на нависшие над ним подозрения.

— Так, значит, сэр, Матильда Валентайн уехала, — заметил Оуэн, после того как мы обменялись парой фраз.

— Да, вчера, — ответил я, прислонившись к изгороди, в то время как Джо помчался за желтой бабочкой. — По-моему, неудивительно, что девушка не хочет оставаться в Солтуотере или по меньшей мере на Сиборд-террас.

— Сегодня утром я слышал, что мистер и миссис Пихерн возвращаются домой, — продолжил он.

— Вполне вероятно. Уж конечно им захочется самим за всем проследить.

— Я всем сердцем надеюсь, что им удастся пролить свет на это дело, — взволнованно откликнулся Оуэн. — Я и сам не успокоюсь, сэр, пока не разберусь во всем этом!

Его слова были искренними, а чувства — неподдельными. Если он и впрямь был главным действующим лицом в этой трагедии, то со своей ролью справлялся великолепно. Я не знал, что и думать. Я и вправду чувствовал расположение к этому юноше, впрочем, проникнуться расположением либо невзлюбить кого-то в считанные секунды было вполне в моем духе. Но я практически ничего не знал ни о прошлом Оуэна, ни о нем самом. По тону, каким он сейчас говорил со мной, я понял, что он порывается что-то рассказать…

— Вы полагаете, что сможете доискаться до правды?

— Правда мне нужнее, чем кому бы то ни было, — отозвался он, не отвечая впрямую на мой вопрос. — Люди начинают сторониться меня — вчера одна женщина в открытую спросила, не я ли убийца. Нет, сказал я ей, но я приложу все силы к тому, чтобы отыскать виновного.

— Вы и впрямь не слышали ничего подозрительного, когда звонили в дверь тем вечером?

— Нет, сэр. В доме было темно, и оттуда не доносилось ни звука.

— Выходит, не очень-то много вам известно?

— Да, сэр. Но меня не покидает мысль о том, что кое-кто знает об этом деле поболее нашего.

— Кто же?

— Матильда.

— Матильда! — изумленно воскликнул я. — Право же, вы ведь не думаете, что она… что она каким-то образом причастна к столь жестокому и ужасному деянию?

— Нет, нет, сэр, речь не о том. Что бы ни произошло в этом доме, Матильды в это время там не было, да и к тому же они с Джейн были добрыми подругами. И все же думается мне, что она знает или подозревает об этом деле более, чем говорит. Иными словами, она покрывает кого-то.

Мне это показалось невероятным.

— Почему вы так думаете?

— Из-за ее поведения, сэр. Вот послушайте. В среду, на прошлой неделе, я привез молоко в тот высокий дом, что сразу за Сиборд-террас. Семья, снимавшая этот дом, собиралась съезжать, и мне было велено вечером прийти за расчетом. Ну, я и пришел. Продержали меня там довольно долго, так что, когда я возвращался обратно, уже порядком стемнело. Я как раз проходил мимо черного хода дома номер семь, как вдруг дверь внезапно распахнулась, и на пороге показался мужчина, который о чем-то перешептывался с одной из девушек. Та плакала — до меня доносились ее рыдания. Тут мужчина поцеловал ее и вышел, и дверь за ним тотчас же захлопнулась. Выглядел он подозрительно, да и одет был в обноски. Он быстро скрылся из виду, и поскольку у него была черная борода, а шляпа надвинута до самых глаз, лица его я не разглядел.

— А с кем он говорил, с Джейн или Матильдой?

— Не знаю, сэр. На следующий день я попытался было расспросить их, но они обе заявили, что в тот день к ним никто не заходил, кроме часовщика, мистера Реннинсона, — он приходит по средам завести часы — и что я, скорее всего, его и видел, поскольку в тот день он припозднился. Я прекратил расспросы, так как меня это не касалось, но тот человек, которого я видел, был кем угодно, но уж точно не мистером Реннинсоном.

— И вы полагаете…

— Позвольте, сэр, это еще не все, — прервал он меня. — В прошлое воскресенье я возвращался домой со службы и обнаружил, что позабыл в церкви молитвенник. Мне было жаль потерять его, поскольку ранее он принадлежал моему отцу, поэтому я повернул обратно. Однако церковь была уже закрыта, так что я не смог войти. Выдался чудесный вечер, и я прошелся немного по кладбищу. Там, как вам известно, в самом углу, недалеко от могилы мистера Эдмунда Пихерна, двумя днями ранее похоронили бедняжку Джейн Кросс. Так вот, на этом самом месте я наткнулся на Матильду Валентайн. Она являла собой воплощение величайшей скорби, по щекам ее струились слезы. Завидев меня, она поспешила их утереть, и обратно мы пошли вместе. Само собой, разговор у нас зашел о Джейн Кросс и ее гибели. «Я сделаю все, что в моих силах, чтобы пролить свет на эту тайну, — сказал я Матильде, — иначе люди так и будут всю жизнь подозревать меня». Я решил, что прежде всего нужно выяснить, кто же заходил к ним в прошлую среду. И что же, сэр, вместо того чтобы, как подобает доброй христианке и разумному человеку, дать мне хоть какой-нибудь ответ, Матильда, издав вопль ужаса, опрометью мчится прочь. Я не мог понять, в чем дело, и тут в мою голову закралось подозрение, хоть и без видимых на то оснований, что Матильда знает о том, кто учинил это злодеяние, и покрывает его или же, по меньшей мере, подозревает кого-то. И я по-прежнему так думаю, сэр.

Я покачал головой, не видя причин соглашаться с Оуэном. Он продолжил:

— На следующее утро, около десяти, я был в лавке и как раз наливал в бидон заказанную пинту сливок, когда вошла Матильда, с видом сдержанным и невозмутимым. Она сказала, что в тот вечер я видел ее брата. Он попал в беду, став поручителем своего товарища, продал все свое имущество, включая рабочие инструменты, и прошел пешком все тридцать миль до ее дома, чтобы просить ее помощи. Она отдала ему все свои скромные сбережения, и Джейн Кросс добавила к этому еще десять шиллингов. Он добрался до Солтуотера только к вечеру, отужинал с ними и отправился обратно. Я проходил мимо как раз в тот момент, когда Матильда провожала его. Меня она не видела, поскольку ее глаза застилали слезы, а сердце разрывалось. Это истинная правда, заявила она, и брат никак не причастен к гибели Джейн: он покинул Солтуотер тем же вечером.

— И что же? Разве вы ей не верите?

— Нет, сэр, — не раздумывая, ответил Оуэн. — Не верю. Будь это правдой, с чего бы ей тогда в страхе убегать от меня тогда, на кладбище, да еще и с криком?

Я не нашел, что ответить. Слова Оуэна заставили меня призадуматься.

— Я не знаю, которую из девушек я видел той ночью, но у меня создалось впечатление, что это была Джейн Кросс. Джейн Кросс, а не Матильда! А если так, то зачем ей сочинять все эти небылицы про брата и говорить, что я видел ее?

— И для чего же? Оуэн покачал головой.

— Всякие мысли приходят в голову. Порой я думаю, что это был дружок Джейн и что, быть может, он снова приходил в понедельник вечером и в ссоре убил ее, а Матильда держит язык за зубами, потому что это ее брат. Но что бы там ни было, поведение Матильды убеждает меня в одном: она что-то скрывает и напугана до полусмерти… Слышал я, что вы покидаете Солтуотер, — добавил юноша уже другим тоном, — и я рад, что мне удалось поговорить с вами об этом. Мне не хотелось бы, чтобы вы сомневались во мне. Я раскрою эту тайну, если сумею.

Поклонившись, он отправился дальше, оставив меня в полнейшем смятении.

Действительно ли все так, как предполагает Оуэн? Или же он намеренно пытается подать факты в ином свете, дабы таким образом искусно отвести подозрения от себя? Что ж, хороший вопрос, на который не так-то легко найти ответ. Но, возвращаясь мыслями к тому роковому вечеру, взвесив и обдумав все сказанное, я начал понимать, что Матильда выказывала гораздо больше ужаса и волнения, чем должна была бы, еще не зная о случившемся. Не предвидела ли она, стоя у двери с кувшином эля в руках, что свершилось что-то недоброе? Не остался ли кто-нибудь в доме с Джейн Кросс, когда Матильда пошла в «Лебедь» за элем? Был ли это ее брат? Не остался ли тогда в доме Оуэн, которого она теперь покрывает?

— Матильда! Ты ли это?!

Осенью, более года спустя, я приехал погостить к мисс Дивин в Лондон. Мой вопрос был вызван не появлением Матильды, которая принесла мне горячей воды — умыться с дороги, а произошедшей с ней переменой. Вместо здоровой и довольно привлекательной девушки, которую я знал в Солтуотере, передо мной предстала изможденная тень с тревожным взглядом и лихорадочным огнем в диких темных глазах.

— Ты болела, Матильда?

— Нет, сэр, совсем нет. Я вполне здорова.

— Ты так исхудала!

— Это все лондонский воздух, сэр. Недолго исхудать, коли живешь здесь.

Вежливый и почтительный, но слишком уклончивый Ответ. Девушка изменилась, и довольно сильно. Быть может, она горевала по Джейн Кросс? А может статься, знание того, что произошло на самом деле (если только Матильда о том знала), было для нее слишком тяжким бременем?

— Довольны ли вы Матильдой? — спросил я мисс Дивин чуть позже, когда мы остались с ней наедине.

— Очень довольна, Джонни. Но она собирается брать расчет.

— Неужели? Почему?

Но мисс Дивин только кивнула, отвечая на мой первый вопрос и опуская второй. Мне показалось, что она не желала на него отвечать.

— Она так сильно переменилась!

— Каким же образом, Джонни?

— Во взгляде, в манерах. От нее только тень осталась! Можно подумать, она полгода пролежала в горячке! А что за странный огонь в ее глазах!

— У меня всегда было впечатление, что ее гнетет тяжкая забота. Вне всякого сомнения, ей многое пришлось пережить. Я слышала, слуги судачат о том, что она «помешалась от любви», — с улыбкой добавила мисс Дивин.

— Она стала тоньше, чем мисс Каттлдон!

— А это уж, как ты понимаешь, никуда не годится. И думается мне, тебе это не по нраву, Джонни! Кстати, сама мисс Каттлдон в последнее время довольна строга к Матильде — зовет ее бешеной.

— Бешеной? С чего бы вдруг?

— Что же, я тебе расскажу. Впрочем, это все не более чем домашние пустяки, ты и слушать, наверное, не захочешь. Стоит начать с того, что Матильда так и не сошлась с остальными слугами и этим настроила их против себя. Они начали ее поддразнивать, разыгрывать, и все в таком духе. Но ты же понимаешь, Джонни, что о делах слуг я не имею ни малейшего понятия — подобные вещи меня редко касаются. Враждебнее всех к Матильде относилась моя кухарка Холл, впрочем, думаю, неприязнь была обоюдной. Меланхолический вид девушки — а временами она кажется совершенно подавленной — побудил остальных думать, что причиной тому некая любовная история, в которой кавалер повел себя не самым достойным образом. По этому поводу слуги то и дело подшучивали над Матильдой, что ее, несомненно, огорчало, однако она редко отвечала на их шутки, предпочитая укрываться в своей комнате.

— Да им-то что за дело до нее?

— Думается мне, людям до всего есть дело, Джонни. В противном случае жить на этом свете было бы не в пример легче.

— И что, в конце концов Матильда не выдержала и попросила расчета?

— Нет. Недели две или три назад Холл каким-то образом смогла заглянуть в небольшую шкатулку, принадлежащую Матильде, — девушка хранит там все свои самые ценные вещи и держит шкатулку накрепко закрытой. Если бы я была уверена в том, что Холл, как утверждает Матильда, действительно залезла в шкатулку, то эта женщина у меня в доме и дня бы не продержалась. Однако когда я вызвала Холл к себе, чтобы допросить обо всем, она поклялась мне, что Матильда, которую внезапно кто-то позвал, выбежала из комнаты, оставив шкатулку открытой, а распечатанное письмо, о котором я сейчас тебе расскажу, осталось лежать рядом. Холл говорит, что вошла в комнату, которая находится по соседству с ее собственной, за какой-то надобностью и все, что ей оставалось сделать — и в этом она охотно созналась, — так это взять письмо и унести его вниз. Там она громко прочла его остальным слугам, потешаясь над написанным.

— Что это было за письмо?

— По правде сказать, это было лишь начало письма. Оно было написано рукой Матильды и, скорее всего, довольно давно, поскольку чернила выцвели и поблекли. В обращении стояло «Дорогой Томас Оуэн!»…

— Томас Оуэн?! — воскликнул я, подскочив в кресле. — Это же молочник из Солтуотера!

— Я понятия не имею, кто это, Джонни, и не думаю, что это так уж важно. Далее следовали несколько строк, в которых упоминалось о некой приватной беседе между ними — на церковном дворе — и об упреках, которые она обратила к нему касательно Джейн Кросс. На этом месте письмо обрывалось, как если бы автора внезапно прервали. Но почему Матильда не окончила письма и не отослала его, почему все это время она хранила его при себе — известно только ей.

— Джейн Кросс тоже была горничной у Пихернов. Это ее кто-то убил, столкнув с лестницы.

— Да, та бедняжка, припоминаю. Но вот что случилось дальше. Вечером того дня, когда было найдено это письмо, мы с мисс Каттлдон услышали шум, доносившийся с кухни. Оттуда слышались крики и яростные, громкие возгласы. Я осталась стоять на лестнице, а мисс Каттлдон побежала вниз. В кухне она застала Холл, Матильду и еще кого-то из слуг. Матильда, в приступе совершеннейшей злобы, как безумная, набросилась на Холл. Она таскала ее за волосы и прокусила ей палец, а Холл, которая хоть и вдвое крупнее ее и, как мне казалось, вдвое сильнее, никак не могла совладать с Матильдой. Она отступала перед ее натиском, поскольку в приливе ярости в Матильде проснулась нечеловеческая сила. Тут подоспел Джордж, который ходил куда-то с поручением, и помог разнять женщин. Каттлдон утверждает, что в Матильду словно бес вселился и она совершенно обезумела. После этого Матильда в полном изнеможении рухнула на пол, будто мертвая, — казалось, все силы, как и сама жизнь, покинули ее.

— Никогда бы не подумал, что Матильда способна на такое!

— Я тоже, Джонни. Признаю, что девушка имела все основания вспылить. Кому бы из нас понравилось, если бы в наших вещах рылись и выставляли на всеобщее посмешище то, что для нас свято? Но проявлять столь дикую необузданность характера просто неслыханно, да и непозволительно. Увидев ее тогда, я невольно подумала о тех несчастных, про которых сказано в Писании, что были изгнаны из них злые духи.

— Что ж, мисс Дивин, весьма похоже на то.

— Палец Холл пострадал столь тяжко, что доктору пришлось приходить к нам дней десять подряд, — продолжила свой рассказ мисс Дивин. — Разумеется, после такой выходки я никак не могла оставить Матильду у себя в услужении, да она и сама бы ни за что не осталась. Она выказала чувство глубочайшей ненависти ко всем служанкам, особенно к Холл. Впрочем, как ты и сам догадываешься, она и раньше-то их не жаловала. По словам Матильды, ничто не может заставить ее дольше находиться в их обществе, даже если бы я и желала оставить ее у себя. Поэтому она подыскала себе место у одних моих знакомых и приступает на следующей неделе. Вот почему Матильда попросила расчет, Джонни.

В душе я не мог не посочувствовать Матильде и сказал об этом мисс Дивин. Девушка выглядела такой несчастной!

— Мне тоже жаль ее, — согласилась мисс Дивин. — Если бы я знала, что слуги ее так донимают, то непременно положила бы конец подобным развлечениям. Что же до этой истории с письмом, то для меня все по-прежнему остается неясным. Холл — надежная служанка, и за все три года, что она мне служит, у меня ни разу не было повода заподозрить ее во лжи. Она решительно настаивает на том, что шкатулка стояла на столе открытая, а письмо лежало рядом с ней. Но даже в этом случае она не имела права прикасаться ни к шкатулке, ни к письму, а уж тем более забирать письмо, чтобы выставить его на всеобщее обозрение, и я никоим образом не оправдываю ее проступок. Но все же это не то же самое, что взломать замок и вытащить письмо из шкатулки.

— А Матильда ее именно в этом и обвиняет?

— Да, и она тоже стоит на своем самым решительным образом. Вот что она утверждает: в тот день мисс Каттлдон выдала слугам жалованье за три месяца. Матильда принесла деньги в свою комнату, достала вышеупомянутую шкатулку из сундука, в котором она ее хранит, и убрала туда деньги. Больше она в шкатулке ничего не трогала, завернула соверены в бумагу и просто положила их внутрь. Опуская крышку, она услышала, что я зову ее. Она закрыла шкатулку на ключ, но не стала убирать ее обратно. Я помню, что слышала, как Матильда бежит наверх. Девушка мне понадобилась, и я позвала ее.

Мисс Дивин на минуту замолчала, очевидно задумавшись.

— Матильда беспрестанно уверяла меня, что помнит, как заперла шкатулку и что ошибиться никак не могла. Более того, она утверждает, что означенное письмо лежало на самом дне, под прочими вещами, и она не вынимала его в течение многих месяцев.

— А когда она вернулась, шкатулка была открыта или закрыта?

— Матильда говорит, что закрыта. Закрыта и заперта на ключ, в точности как она ее и оставила. Она положила шкатулку на место, не зная, что кто-то открывал ее.

— Долго ли Матильда оставалась с вами в комнате?

— Да, Джонни, около часа. Мне нужно было спешно зашить кое-что, и я велела ей сесть и приниматься за работу. И как раз в это время кухарка, поднявшись наверх, заметила шкатулку и воспользовалась случаем.

— Я склоняюсь к тому, чтобы поверить Матильде. Ее рассказ кажется мне более правдоподобным.

— Не знаю, Джонни. Мне с трудом верится в то, что такая почтенная женщина, как Холл, намеренно станет отпирать шкатулку другой служанки подложным ключом. Да и откуда ей взять этот ключ? Неужто она потрудилась заранее сделать дубликат? Замок на шкатулке самый простой, и у Холл вполне мог оказаться подходящий к нему ключ, но как она и сама говорит, откуда ей было об этом знать? Короче говоря, Джонни, это слово одной женщины против слова другой, а раньше я полагала, что каждой из них вполне можно доверять.

Матильда попросила расчет.


Что ж, смысл в этом был. Я призадумался.

— Даже если бы слова Матильды оказались правдой, я все равно бы не смогла оставить ее у себя, — добавила мисс Дивин. — Мы тут ведем тихий, размеренный образ жизни, и мне неприятно думать, что кто-то из моих домашних не способен обуздать свой нрав. Впрочем, окажись на ее месте Холл, она бы тоже получила расчет.

— Знают ли те люди, у которых Матильда будет работать, причину ее ухода отсюда?

— Это миссис и мисс Соме. Да, я все им рассказала. Но я также не преминула поведать им о том, что узнала: выдержка Матильды здесь не раз подвергалась тяжким испытаниям. Они полагают, что в их доме подобного не случится, и охотно согласились взять ее. Она превосходная служанка, Джонни, где бы ей ни довелось работать.

Я не мог удержаться от того, чтобы не расспросить Матильду обо всем произошедшем, тем более что случай представился мне в тот же день — Матильда принесла почту в гостиную.

— Я думала, хозяйка здесь, сэр, — сказала она, замешкавшись с подносом в руках.

— Мисс Дивин придет через минуту, можешь оставить письма здесь. Так, значит, Матильда, ты собралась уходить! Мне уже все рассказали. Что за нелепость с твоей стороны — устроить этакую сцену!

— Она взломала мою шкатулку, рылась там, стащила мое письмо, чтоб посмеяться надо мной, — вскинулась Матильда, и в ее лихорадочном взоре зажглась ярость. — Кто бы на моем месте не устроил сцены, сэр?

— Но она утверждает, что не открывала твоей шкатулки.

— Бог свидетель, она ее открывала, мастер Джонни. Она давно затаила на меня злобу и вот как придумала отплатить мне. Я открыла шкатулку, положила туда деньги, тотчас же заперла шкатулку снова и унесла ключ с собой. Каждое мое слово — истинная правда, сэр, я никак не могла ошибиться.

Перо бессильно передать ту торжественную серьезность, которая звучала в голосе Матильды. Это произвело на меня глубокое впечатление. Я надеялся, что Холл получила по заслугам.

— Да, на сей раз зло восторжествовало, и насколько я знаю, сэр, такое бывает часто. Мисс Дивин высокого мнения о Холл, но она заблуждается на ее счет, и думаю, рано или поздно правда выплывет наружу. Это Холл, а не мне следовало отказать от места. Да, впрочем, я бы тут и сама не осталась.

— Но мисс Дивин тебе нравится?

— Очень нравится, сэр, она добрая леди и хорошая хозяйка. Она очень хорошо отрекомендовала меня тем людям, у которых я буду работать, и думаю, я неплохо там устроюсь… Вы давно не были в Солтуотере, сэр? — внезапно спросила она.

— Ни разу с тех самых пор. Ты не слышала никаких новостей оттуда?

Она покачала головой:

— Ни словечка, сэр. Я никому не писала, да и мне тоже никто не пишет.

— И ничего не прояснилось касательно бедняжки Джейн Кросс. Все так и остается тайной.

— Да, так и останется, — тихо проронила она.

— Возможно. А знаешь, что думал молочник Оуэн?

Последние фразы она произносила, опустив глаза, вертя в руках поднос. Теперь же она быстро вскинула голову.

— Оуэн считал, что ты можешь пролить свет на эту загадочную историю. Так он сказал мне.

— Оуэн и мне любезно поведал об этом перед моим отъездом, — ответила она, помолчав. — Он ошибается, сэр, но пусть себе думает что хочет. А он… он по-прежнему живет в Солтуотере?

— Нет, насколько мне известно. То письмо, которое заполучили слуги, было адресовано Оуэну. А что…

— Мне бы не хотелось говорить о том письме, мистер Джонни, мои личные дела касаются только меня. — И она пулей выскочила из комнаты.

Если бы мне сказали, что за время моего короткого пребывания в Лондоне я найду разгадку таинственного происшествия, приключившегося в доме номер семь, я вряд ли бы в это поверил. Однако именно так все и вышло.

Не доводилось ли вам замечать, что все события в жизни связаны между собой, как если бы все они, от начала и до конца, были соединены единой нитью? Иногда кажется, что нить эта утеряна, спрятана, оборвана — и вместе с ней утрачена сама суть вещей, которые она связывала. Но вдруг маленький кончик ее показывается тогда, когда того меньше всего ожидаешь. Хватаешь его, и глядь — у тебя уже в руке целый моток, и то, что считалось навеки утраченным, снова оживает перед тобой, постепенно разматываясь. Больше года мы не слышали ни единого слова о трагедии в Солтуотере. Нить событий была сокрыта от нас. И вот в доме мисс Дивин нить повела нас дальше — тому причиной стал вспыльчивый нрав Матильды и письмо, которое она писала Томасу Оуэну. И за то время, пока я гостил у мисс Дивин, нам довелось увидеть, как эта нить привела к развязке событий.

Я уже упоминал в своих прошлых записках, что был любимчиком мисс Дивин. Однажды, собираясь за покупками, она попросила меня сопровождать ее вместо мисс Каттлдон, отчего выражение лица отвергнутой дамы сделалось еще более кислым И вот мы отправились по магазинам.

— Мы поедем за шелком на Риджент-стрит, мисс Дивин?

— Не сегодня, Джонни. У нас тут неподалеку есть превосходные магазины. Надо же помогать соседям.

Миновав несколько извилистых проулков, экипаж остановился примерно в миле от дома мисс Дивин — перед лавкой торговца тканями, которая располагалась среди множества других магазинчиков. Джордж спустился и открыл дверцу экипажа.

— Ну, Джонни, а чем ты займешься? — спросила мисс Дивин. — Думаю, я не менее получаса буду разглядывать шелка и коленкор, однако мне не хотелось бы подвергать тебя этому испытанию. Может, подождешь в карете или прогуляешься?

— Я поброжу тут, — сказал я, — и присоединюсь к вам, когда мне наскучит это занятие. Мне нравится разглядывать витрины. — Мне и вправду это нравилось.

По соседству с лавкой торговца тканями находилась лавка гравера и золотых дел мастера. В витрине у него были выставлены несколько недурных картин — по крайней мере, мне они показались весьма недурными. С этого-то магазина я и решил начать.

— Доброго дня, сэр, как поживаете? Надеюсь, вы меня помните? — С этими словами ко мне обратился юноша, стоявший у соседней лавки, неподалеку от меня. Я быстро повернулся к нему и сразу же узнал его. Передо мной стоял молочник Оуэн.

Мы обменялись приветствиями, и я вошел в его лавку. Это было большое помещение, повсюду стояли бидоны для молока и прочие предметы, необходимые для молочного дела. Витрина была премило украшена мхом и папоротником, в ней стояли чаша с золотыми и серебряными рыбками, миниатюрный фонтанчик и плетеная корзинка со свежими яйцами. Над дверью красовалось его собственное имя — Томас Оуэн.

— Вы здесь живете, Оуэн?

— Да, сэр.

— Но отчего же вы покинули Солтуотер?

— Люди стали косо на меня поглядывать, мастер Джонни. Между собой они решили, что я виновен в том ужасном происшествии в номере седьмом. Пару раз уличные мальчишки улюлюкали и кричали мне вслед, спрашивая, что я сделал с Джейн Кросс. Матушка моя не могла этого вынести, поэтому мы продали наше дело в Солтуотере и купили этот магазин. То была для нас перемена к лучшему, клиентов у нас много и с каждым днем становится все больше.

— Я весьма рад это слышать.

— Поначалу матушка не выносила Лондон, тосковала по сельскому воздуху и зеленым полям, но теперь немного пообвыклась. Быть может, вскоре ей представится возможность снова вернуться в родной Уэльс и остаться там, если она того пожелает.

— То есть, как я понимаю, Оуэн, вы собрались жениться?

Он рассмеялся и кивнул.

— Вы ведь пожелаете нам счастья, сэр? Моя избранница — единственная дочь бакалейщика, его лавка тут по соседству.

— От всей души, Оуэн. Вам не удалось ничего более разузнать о том таинственном происшествии?

— В Солтуотере? Нет, сэр, ничего, что непосредственно касалось бы этого дела. Так, слухи, намеки.

— Вы по-прежнему подозреваете, что Матильда могла бы рассказать нам правду, если б того захотела?

— И даже более того, сэр.

Его слова прозвучали со странной многозначительностью. В руках Оуэн держал небольшую веточку папоротника. Склонив над нею свое открытое, умное лицо, он изучал эту веточку так, будто бы хотел рассмотреть каждый листик на ней.

— Не знаю, сэр, это, конечно, всего лишь подозрения, но они крепнут изо дня в день.

— Не расскажете ли мне о них? Можете мне довериться.

— Не сомневаюсь, сэр, — незамедлительно отозвался он. — Хотя я не говорил этого ни одной живой душе, но вам расскажу. Думаю, сама Матильда это и сделала.

От неожиданности я отшатнулся назад, опрокинув пустой бидон.

— Матильда?! — воскликнул я, поднимая бидон.

— И я в этом полностью уверен, мастер Джонни. Я уже давно так думаю.

— Но девушки были такими добрыми подругами, что не могли причинить друг другу зла. Я помню, именно так вы и сами говорили, Оуэн.

— Я и думал так, сэр. У меня и в мыслях не было подозревать Матильду, мне казалось, что это дело рук того мужчины, которого я видел в среду. Уверен, она сделала это в порыве ярости, ненамеренно.

— Но что заставляет вас так думать?

— Я уже говорил вам, сэр, что не пожалею сил и раскрою эту тайну — негоже, чтобы все думали на меня. Разумеется, сначала я решил разузнать обо всем, что происходило в тот вечер в доме номер семь. Бедняжка Джейн Кросс тем вечером не выходила из дому вовсе и, насколько мне известно, ни с кем не разговаривала — только меня окликнула из окна. Так что касательно Джейн тут и узнавать было нечего, другое дело — Матильда. Я поспрашивал там и сям, и мне удалось выяснить нечто любопытное. Я почти с точностью до минуты высчитал то время, когда звонил в дверь номера седьмого и мне никто не открыл. Также я узнал, в котором часу Матильда пришла в «Лебедь», чтобы купить эля. Так вот, между этими двумя событиями целых полчаса разницы!

— Полчаса?!

— Или около того. Это доказывает, что Матильда была в доме, когда я звонил, хоть и отрицала это на дознании. Поэтому все единодушно решили, что я, должно быть, приходил в ее отсутствие. И вы сами знаете, сэр, что не было ее около десяти минут Так почему же она не открыла мне дверь? Почему она прямо не сказала что слышала, как я звонил в дверь, но не стала открывать? Тут у меня впервые зародились некоторые сомнения на ее счет, а потом, вспомнив, как странно она себя вела, я стал всерьез ее подозревать. Да взять хотя бы ее необъяснимую боязнь дома. После случившегося она туда ни разу не во шла!

Я кивнул.

— Еще кое-какие мелочи привлекли мое внимание, но о них вряд ли стоит упоминать. А хуже всего было то, что подозрения мои ничем не подкреплялись, поэтому я придержал язык и покинул Солтуотер.

— Это все, Оуэн?

— Не совсем, сэр. Не затруднит ли вас выйти наружу и поглядеть, чье имя написано над входом в бакалейную лавку.

Там было написано «Валентайн».

— Джон Валентайн. Ту же фамилию носит Матильда.

— Вы правы, сэр, — ответил Оуэн. — Поселившись здесь, мы свели знакомство с Валентайнами и вскоре выяснили, что Матильда приходится им родней. Фанни — так зовут мою невесту — часто рассказывала мне про Матильду, в детстве они проводили вместе много времени. И вот, хорошенько поразмыслив над тем, что она мне поведала, сопоставив кое-какие детали, я, кажется, приблизился к разгадке тайны.

— Ну, и что же?

— Отец Матильды был женат на испанке. Нрава она была дикого, необузданного, к тому же подвержена припадкам бешенства — во время одного из них она умерла. Характер ее передался Матильде, иногда с ней приключаются такие припадки, что это напоминает сумасшествие. Фанни лишь дважды застала ее в подобном состоянии, но она говорит, что в те несколько минут, что длится приступ, Матильда становится поистине безумной — безумной, мастер Джонни!

Я тотчас же вспомнил о приступе бешенства, охватившем Матильду в доме мисс Дивин. Там сочли, что она на какое-то время лишилась рассудка.

— Как-то раз мы с Фанни беседовали о ней, и я заметил, что человек, находящийся во власти столь неуправляемых эмоций, может совершить любое преступление, даже убийство. «Да, — отвечала мне Фанни, — такое вполне возможно, сама Матильда не раз говорила, что ей не суждено умереть в своей постели». Это значит…

— Что же это значит? — спросил я, поскольку тут он замолчал.

— А это значит, сэр, что когда-нибудь она может лишить жизни себя или кого другого. У меня из головы не идет мысль о том, что, быть может, в один из таких приступов она и столкнула бедняжку Джейн Кросс с лестницы.

Припомнив кое-какие странности, я подумал, что это вполне может оказаться правдой. Оуэн прервал мои размышления:

— Когда-нибудь мы встретимся с ней лицом к лицу, мастер Джонни. Правда рано или поздно выйдет наружу. И у меня будет о чем спросить Матильду.

— Но разве вы не знаете, где она?

— Увы, нет, сэр. Говорили, что она нашла место в Лондоне и, быть может, до сих пор живет здесь. Но Лондон — город большой, я не знаю, где именно. Это как пытаться отыскать иголку в стоге сена. Валентайны не получали вестей от Матильды с тех самых пор, как она уехала в Солтуотер.

Чудеса, да и только, — они с Матильдой жили по соседству, сами того не ведая. Следует ли мне сообщить об этом Оуэну? Этот вопрос занимал меня лишь секунду. Нет, разумеется, нет. Конечно, все могло быть именно так, как он и предполагает, и вместе с тем Матильду оставалось лишь пожалеть. Она казалась мне несчастнейшей женщиной на свете.

Мимо лавки проехал экипаж мисс Дивин, направляясь к магазину торговца тканями. Пожелав Оуэну всего доброго, я собрался было выйти, но в дверях посторонился, пропуская двух женщин — старушку в строгом чепце и юную девушку с хорошеньким и улыбчивым личиком.

— Это моя матушка и Фанни, — прошептал Оуэн.

— Весьма, весьма милая барышня, — искренне сказал я. — Вы непременно будете счастливы с нею.

— Благодарю вас, сэр, думаю, так оно и будет. Хотелось бы мне, чтобы вы хоть словечком с ней перемолвились, мастер Джонни, и сами бы убедились, сколь она мила.

— Мне уже пора, Оуэн, но я как-нибудь зайду еще.

Даже мисс Дивин я не рассказал о том, что мне довелось услышать. Я все раздумывал об этом, пока мы катались по Гайд-парку, и моя спутница заметила, что я был необычно молчалив.

Нить вела нас все дальше и дальше. Единожды показавшись, она уже не исчезала из виду. Случай свел Матильду и Оуэна. Но случай ли? Нет, то была воля судьбы, ибо в этом мире не бывает ничего случайного.

В той самой лавке торговца тканями мисс Дивин купила Матильде платье. В душе она сочувствовала девушке, полагая, что Холл и прочие слуги все же довольно жестоко обошлись с нею, и посему в знак своего доброго расположения решила сделать ей прощальный подарок. Но ткани оказалось недостаточно, поэтому мисс Дивин попросила Матильду пойти и купить еще два ярда материи. Это заурядное происшествие и привело к ее встрече с Оуэном, при которой мне довелось присутствовать.

Местная почтовая контора находилась там же, где и торговые лавки Отправившись туда, чтобы получить присланные мне деньги, я повстречал Матильду. Она как раз направлялась в лавку за тканью.

— Это ведь здесь, сэр? — спросила она. — Мне это место почти незнакомо.

— Незнакомо?! И это после того как ты прожила тут более года?!

— Я мало куда хожу, разве что в церковь по воскресеньям, — ответила она. — А что касается ткани на платья то мне хватает и того, что продается в лавочке на углу.

Едва она промолвила это, как мы лицом к лицу столкнулись с Томасом Оуэном. Матильда издала сдавленный крик и застыла, глядя на него. Я не слышал первых фраз, которыми они обменялись. Перепуганная Матильда была бледна как смерть. Мы все направились к дому Оуэна: он пригласил Матильду зайти — взглянуть на его жилье.

Но этому предшествовала еще одна встреча. У бакалейной лавки стояла хорошенькая Фанни Валентайн. Они с Матильдой узнали друг друга и взялись за руки. Мне показалось, что Матильда сделала это с неохотой, будто встреча с родственниками не доставила ей никакой радости. Она должна была знать, что они живут неподалеку от мисс Дивин, однако же не предпринимала попыток разыскать их. Возможно, как раз нежелание встречаться с ними и удерживало Матильду от посещения этих мест.

Все уселись в маленькой комнатке в задней части магазина. Миссис Оуэн дома не было, Томас налил всем вина. Я стоял рядом с книжным шкафом, то и дело повторяя, что мне пора на почту. Но время шло, а я так и не сдвинулся с места.

До сих пор не понимаю, как Оуэну удалось перевести разговор на эту тему, но не успел я и опомниться, как он уже рассказывал Фанни Валентайн историю про Джейн Кросс, не упуская ни малейшей подробности из произошедшего тем вечером. Матильда, сидевшая в кресле поодаль, казалось, окаменела от ужаса.

— Чего это ты вдруг пустился в воспоминания, Томас Оуэн? — спросила Матильда, когда к ней наконец вернулся дар речи. — Фанни-то что до этого?

— Мне давно хотелось рассказать ей эту историю, и, кажется, сейчас самое время, — с холодным спокойствием ответил он. — Ты знаешь об этом деле побольше моего и можешь меня поправить, если я в чем-нибудь ошибусь. У меня от Фанни нет секретов, ведь она станет моей женой.

Руки Матильды судорожно взметнулись вверх и упали обратно на колени. Ее глаза засверкали.

— Твоей женой?

— С твоего позволения, разумеется, — ответил он. — Матушка уезжает в Уэльс в следующем месяце, и Фанни будет жить здесь.

Издав слабый и скорбный вскрик, подобно раненой голубке, Матильда закрыла лицо руками и откинулась на спинку кресла. Если она и вправду любила Томаса Оуэна и если эта любовь была по-прежнему жива, то, воистину, новость причинила ей сильнейшую боль.

Он продолжил свой рассказ так, будто бы все его предположения были доказанными фактами, и, таким образом, хоть и не напрямую, как бы обвинял в преступлении Матильду. Это оказало на нее ужасающее воздействие — она на глазах теряла контроль над собой. Внезапно она вскочила с места — руки воздеты вверх, лицо перекошено. С ней случился очередной припадок.

Разыгралась страшная сцена. Оуэн был силен, я помогал ему как мог, но вдвоем мы не могли совладать с нею. Фанни, рыдая, побежала в лавку отца и позвала на помощь двух торговцев.

То был поворотный момент в жизни Матильды Валентайн. Возможно, она всегда ожидала чего-то подобного. В тот час она окончательно обезумела, и с тех пор периоды неистовства перемежались у нее с редкими моментами просветления. Во время одного из таких моментов она поведала нам, как все было на самом деле.

Матильда страстно полюбила Томаса Оуэна, приняв его ничего не значившие любезности за ответное проявление чувств. Накануне трагедии, возвращаясь с утренней службы, Матильда упрекнула Оуэна в том, что он уделяет Джейн Кросс больше внимания, чем ей. Вовсе нет, с легкостью возразил тот, он охотно прогуляется с Матильдой вечером по набережной, если она того желает. Были ли его слова искренними или нет, но он так и не пришел, хотя Матильда, принарядившись, прождала его весь вечер. Напротив, Оуэн отправился в церковь, повстречал там Джейн и проводил ее почти до самого дома. Матильду терзала ревность, в ее мыслях царил полнейший хаос, она впервые начала подумывать о том, что, быть может, Оуэн предпочитает ей Джейн Кросс. На следующий день, в понедельник, она попыталась поговорить об этом с Джейн — но та предпочла обратить все в шутку. День клонился к вечеру, девушки сидели у себя в комнате — Джейн шила, Матильда писала письмо. Вдруг Джейн сказала, что мимо идет Томас Оуэн, и Матильда кинулась к окну. Они поболтали с ним, и Оуэн сказал, что заглянет на обратном пути из Монплера. Окончив свое письмо к брату, Матильда принялась писать записку Томасу Оуэну, намереваясь упрекнуть его в том, что он не сдержал своего обещания и вместо этого прогуливался с Джейн Кросс. Она впервые решилась написать ему и, чтобы Джейн не видела, что она делает, загородилась от нее шкатулкой с открытой крышкой. Начало темнеть, и Джейн сказала, что собирается спуститься вниз и накрыть стол для ужина. Когда она, держа в руках шкатулку для рукоделия, проходила мимо Матильды, ее взгляд упал на письмо, и она увидела слова «Дорогой Томас Оуэн…». Дразнясь, Джейн схватила письмо, прочла все остальное и, дойдя до того места, где говорилось о ней самой, принялась, скорее всего совершенно беззлобно, подшучивать над Матильдой. «Твой дорогой Томас Оуэн! — воскликнула она, выбегая на лестницу. — Ну уж нет, он — мой! Да он мой мизинчик обожает больше, чем…» Бедняжка! Договорить она не успела. Матильда, у которой начался очередной, припадок, накинулась на нее как тигрица, ухватив за волосы и раздирая в клочья ее платье. Схватка была недолгой, в следующее мгновение Джейн упала вниз, перевалившись через невысокие перила — туда же Матильда швырнула ее шкатулку для рукоделия.

Ужасное происшествие отрезвило ее. Несколько минут она лежала на полу в полуобморочном состоянии — как бывало всякий раз, после припадка силы покинули ее. Затем она спустилась вниз, чтобы поглядеть, что сталось с Джейн Кросс.

Джейн была мертва. Матильда, которой уже приходилось сталкиваться со смертью, поняла это сразу. В ужасе и раскаянии она чуть вновь не лишилась чувств. У нее и в мыслях не было убивать Джейн или хоть как-то навредить ей — ведь она была к ней очень привязана, но в моменты ярости она никак не могла совладать с собой. Первым делом Матильда кинулась к садовой калитке и заперла ее, чтобы никто не мог войти в дом этим путем. Она сама толком не знала, как пережила последующие полчаса. Матильда и прежде боялась увидеть в доме призрак умершего Эдмунда Пихерна, и теперь снова мертвец в доме! Однако, несмотря на страх и душевные терзания, инстинкт самосохранения давал о себе знать. Что же делать? Как отвести от себя подозрения? Нельзя же выбежать из дома с криком: «Все сюда, Джейн Кросс нечаянно свалилась с лестницы!» — никто бы не поверил в такую случайность. К тому же платье несчастной было порвано в клочья! В это время кто-то позвонил у ворот, повергнув Матильду в состояние непреодолимого ужаса. Еще один звонок! Дрожа и задыхаясь от страха, Матильда затаилась на кухне, но третьего звонка не последовало. Звонил в дверь, разумеется, Томас Оуэн.

Нужда — мать изобретательности. Необходимо было что-то предпринять, и Матильда спешно придумала план действий. Она достала скатерть, положила на стол хлеб и сыр и, взяв кувшин, отправилась, как обычно, за элем к ужину. Несколько мгновений она стояла у парадной двери, глядя по сторонам и дожидаясь, чтобы на дороге никого не было. Затем Матильда выскользнула наружу, осторожно заперла дверь, а ключ позднее бросила в гущу кустов у дома номер один. Теперь она и сама никак не могла попасть обратно — она не вошла бы туда одна ни за что на свете, пусть кто-нибудь взломает дверь! На всем пути до почты — а она и в самом деле заходила туда — и затем до «Лебедя» Матильда мысленно репетировала свою историю. И читателю уже известно, что ей удалось обвести нас всех вокруг пальца. Что касается визита ее брата, то она поведала Томасу Оуэну чистую правду, хотя, когда он впервые заговорил с ней об этом на церковном дворе, ее чувства были в таком смятении, что она убежала, закричав от ужаса. Но как несчастной Матильде удавалось жить, придерживаясь выдуманной ею истории, как она выносила снедавшее ее изнутри бремя вины и страдания, — этого нам не узнать никогда. Боль и раскаяние терзали ее денно и нощно, и, несомненно, это сказалось на рассудке бедной девушки, в конце концов повергнув ее в пучину безумия.

Такова подлинная история трагического происшествия в доме номер семь, которое явилось великой загадкой для всего Солтуотера. Все произошедшее не было предано широкой огласке, и лишь несколько человек, особо заинтересованных в разгадке тайны, узнали всю правду. Матильду Валентайн поместили в лечебницу для душевнобольных, где она, скорее всего, проведет остаток своей жизни. Томас Оуэн и его жена наслаждаются безмятежным счастьем, долгим, как летний день.

ГРАНТ АЛЛЕН

1848–1899

РУБИНЫ РЕМАНЕТОВ

Перевод и вступление Юлии Климёновой

Современники Гранта Аллена так характеризовали его: атеист, социалист, ботаник, зоолог, химик, физик, антрополог, историк, журналист, критик, романист. В этом длинном списке писательское ремесло недаром стоит на последнем месте. Сам Аллен признавался, что его страсть — философия, да и вообще наука, а до беллетристики он «докатился». Тем не менее именно литературная деятельность принесла ему славу.

Чарльз Грант Блэрфинди Аллен родился в Канаде в 1848 году в семье священника, образование получил в Великобритании (школа Короля Эдуарда в Бирмингеме, Мертон-колледж в Оксфорде). После окончания Оксфорда женился и переехал на Ямайку, где три года преподавал логику, философию, этику в Королевском колледже. Вернувшись в Англию, Аллен опубликовал ряд серьезных трудов по теории эволюции и занялся журналистикой, но скоро понял, что научно-популярные статьи не приносят особого дохода. В 1884 году он дебютировал как прозаик, опубликовав сборник рассказов «Странные истории» и роман «Филистия». Стыдясь своих первых опытов, Аллен писал под псевдонимами. Но его произведения имели большой успех, и он решил заняться литературой всерьез.

Творчество Аллена поражает разнообразием жанров. Самый скандально известный роман «Женщина, которая смогла» (1895), с критикой современных автору взглядов на соотношение морали и секса, можно назвать нравственно-философским. В историю мировой научной фантастики Аллен вошел как один из первооткрывателей темы путешествий во времени («Британский варвар», 1889). Есть у него и готические повести, например «Башня Волверден».

Однако более всего Аллен знаменит своими детективами. Особенно популярен был сборник «Африканский миллионер». Главный герой плутовских детективов Аллена — ловкий мошенник, мастер перевоплощения полковник Клей. Читателю не приходится гадать, кто провернул очередную комбинацию (это всегда Клей). Важно то, как ему это удалось.

Аллен писал и «женские» детективы. Его любимые героини — Лоис Кейли и Хильда Уэйд. Кстати, «Хильду Уэйд» заканчивал за Аллена его близкий друг сэр Артур Конан Дойл, поскольку автор был тяжело болен.

Рассказ «Рубины Реманетов» принадлежит к ранним произведениям Аллена. В нем соблюден один из основных принципов детективного жанра: виновен тот, кого подозревают меньше всего.

Впервые рассказ был опубликован в 1892 году в журнале «Стрэнд». Grant Allen. The Great Ruby Robbery. — The Strand Magazine, 1892.

Ю. Клинёнова, перевод на русский язык и вступление, 2008

ГРАНТ АЛЛЕН РУБИНЫ РЕМАНЕТОВ

— 1 —

Персис Реманет была богатой американской наследницей. Как она сама справедливо замечала, это стало обычной профессией для молодой женщины: в наши дни что ни американка, то богатая наследница. В лондонском обществе бедная девушка из Калифорнии явилась бы приятной неожиданностью. Но до сих пор лондонскому обществу на таковых не везло.

Персис Реманет возвращалась домой с бала у Уилкоксов. Она конечно же гостила у сэра Эверарда и леди Маклур в их доме в Хэмпстеде. Я не случайно сказал «конечно же»; ведь если вам или мне доведется посетить Нью-Йорк, нам придется остановиться в «Виндзоре» или на Пятой авеню, рассчитывая только на собственные средства (пять долларов в день, не считая вина и дополнительных расходов); но когда в Лондон приезжает хорошенькая американка (а каждая американка по определению хорошенькая, по крайней мере в Европе; полагаю, дурнушек они оставляют для домашнего потребления), она неизбежно гостит либо у вдовствующей герцогини, либо у знаменитого члена Королевской академии художеств, каковым и являлся сэр Эверард. Янки посещают Европу, чтобы увидеть, среди всего прочего, наше искусство и нашу знать, и благодаря свойственному им упорству умудряются попасть в такие дома, куда нам с вами никогда не раздобыть приглашений, даже если мы посвятим этому делу все долгие годы нашей добродетельной жизни.

Однако к Уилкоксам Персис ездила не с леди Маклур. Маклуры были слишком важными особами, чтобы знаться со всякими там Уилкоксами, которые хотя и пользовались колоссальным влиянием в Сити, но картин не приобретали; а академики, как вы знаете, не снисходят до просвещения дельцов из Сити, за исключением собственных клиентов. (Академики обычно называют их «покровителями искусств», но я предпочитаю простое деловое слово: оно звучит не так покровительственно.) Итак, Персис заняла место в карете миссис Данкан Харрисон, жены известного члена парламента от Хакнесского округа Эльметшира, предложившей довезти ее к Уилкоксам и обратно. Миссис Харрисон слишком хорошо знала обычаи и нравы американских наследниц, чтобы предлагать себя Персис в качестве дуэньи. В самом деле, Персис, будучи свободной гражданкой Америки, стоила трех замужних англичанок и отлично могла о себе позаботиться в любой части света.

Надо заметить, что у миссис Харрисон был брат, ирландский баронет сэр Джастин О'Бирн, ранее служивший в восьмом гусарском; он сопровождал дам к Уилкоксам и потом обратно в Хампстед, устроившись на заднем сиденье экипажа. Сэр Джастин был одним из тех очаровательных ирландцев, ни на что особо не годных и ничем определенным не занятых, которых все любят и все осуждают. Он побывал везде, попробовал все, — вот только на хлеб себе не зарабатывал. Отсутствие арендной платы в 6о-х и 70-х не помешало его отцу, старому сэру Теренсу О'Бирну, так долго представлявшему Коннемару в дореформенном парламенте, послать сына Джастина в Итон, а позже — в модный колледж в Оксфорде. «Он воспитал меня как джентльмена, — с сожалением говаривал сэр Джастин, — но упустил из виду, что джентльмену требуется соответствующий доход».

Тем не менее общество считало, что людей, подобных О'Бирну, стоит поддерживать на плаву; и действительно, общество всечасно его поддерживало неким таинственным образом, — поскольку мы с вами в свете не вращаемся, нам вовек не понять, как такое возможно. Сэр Джастин тоже попробовал свои силы в политике: одно время он сидел в парламенте прямо за великим Парнеллом[17] и при этом не утратил всеобщего расположения даже в те далекие дни, когда считалось непреложной истиной, что гомруль[18] — дело, недостойное джентльмена. Это была лишь одна из диких ирландских выходок О'Бирна, говорили в свете с той редкой снисходительностью, что распространяется на особых любимцев общества и уживается с крайней жестокостью по отношению к тем, кто нарушает его неписаные правила. Если бы О'Бирн в порыве политического энтузиазма взорвал пару царей, общество сочло бы это еще одной «эксцентричной выходкой». Он служил в кавалерийском полку, но вышел в отставку, по слухам, из-за некой дамы, по поводу которой они с полковником не сошлись во мнениях. Теперь же он был джентльменом без определенных занятий и вращался в лондонском свете, причем люди сведущие (а они знают о ближнем больше, чем он сам о себе) говорили, что он ищет милую девушку с кое-каким приданым.

Сэр Джастин был особенно внимателен к Персис в этот вечер.


Сэр Джастин был особенно внимателен к Персис в этот вечер; впрочем, он был к ней особенно внимателен с первого дня их знакомства; возвращаясь с бала, он всю дорогу смотрел на нее почти до неприличия пристально. Хорошенькая калифорнийка откинулась на сиденье и томно поглядывала на него. Этим вечером на ней было нежно-розовое платье, в котором она выглядела превосходно, а знаменитые рубины Реманетов пламенно сверкали и переливались на шее, оттеняя снежную белизну ее кожи. Это была шея достойная кисти живописца. Взгляд сэра Джастина несколько раз с сожалением задержался на сияющих рубинах Он совершенно искренне восхищался Персис. После семи-восьми сезонов в лондонском обществе светский молодой человек вряд ли может настолько потерять голову, чтобы в кого-то влюбиться; он привыкает критически оценивать все) тех прелестных девиц, которых мамаши выставляю на обозрение его светлости и размышлять с усталой улыбкой, что вот эта или вон та, вполне возможно подошла бы ему, если бы не… — и тут неизменно возникает роковое НО. И все же сэр Джастин, вздохнув, признался себе, что Персис ему очень нравится; он была так свежа и непосредственна, так остроумна! Что до самой Персис, она бы все отдала (как и любая другая американка), чтобы называться «миледи»; и пока еще она не встречала титулованных поклонников, которые бы ей хоть наполовину так нравились, как этот очаровательный дикий ирландец.

Экипаж остановился у особняка Маклуров. Сэр Джастин выпрыгнул из кареты и подал руку Персис. Вам, конечно, знаком дом сэра Эверарда Маклура — один из тех больших, новых, изысканных особняков из красного кирпича и старого дуба, что построены на вершине холма; он скромно стоит в некотором удалении от дороги, а его просторное деревянное крыльцо словно создано для сцен прощания. Сэр Джастин взбежал по ступенькам, чтобы позвонить в дверь; слишком горяча была ирландская кровь в его жилах, чтобы уступить эту приятную обязанность лакею. Но он не стал звонить сразу. Рискуя навлечь на себя неудовольствие миссис Харрисон, едущей его в экипаже, он задержался еще на пару минут с прелестной американкой.

— Вы сегодня очаровательны, мисс Реманет, — сказал он, когда на крыльце она отбросила на мгновение легкую накидку и на снежной шее сверкнули знаменитые рубины, — эти камни так вам идут.

Персис взглянула на него и улыбалась.

— Вы так думаете? — спросила она легким трепетом, ведь, в конце концов, и американская наследница тоже женщина. — Что ж, я очень рада. Но сегодня мы должны проститься, сэр Джастин: на следующей неделе я уезжаю в Париж.

Даже в темноте крыльца, еле освещенного изящным красно-синим фонарем в кованой оправе, она заметила тень разочарования, промелькнувшую на его красивом лице, когда он воскликнул:

— Нет, не может быть! О, мисс Реманет, мне так жаль! — Он сделал паузу и, уже сдержаннее, произнес: — Впрочем… — после чего замолк.

Персис быстро взглянула на него.

— Впрочем — что? — спросила она с явным интересом.

Молодой человек чуть слышно вздохнул.

— Впрочем — ничего, — уклончиво ответил он.

— Возможно, для англичанки этого достаточно, — заявила Персис с американской прямотой, — но не для меня. Вы должны сказать, что именно вы имели в виду.

Она мудро рассудила, что счастье двух людей, возможно, зависит от этих двух минут, и было бы глупо потерять мужчину, который ей действительно нравится (да еще с титулом в придачу), из-за каких-то глупых условностей!

Сэр Джастин облокотился на балюстраду этого укромного крыльца. Она и впрямь хороша собой. А его ирландская кровь так горяча… Что ж, хоть раз он скажет ей всю правду.

— Мисс Реманет, — начал он, наклоняясь к ее лицу, — мисс Реманет, Персис, вы хотите знать — почему? Вы мне очень нравитесь. Я даже думаю, что влюблен в вас.

Персис почувствовала, как кровь прилила к ее щекам. До чего же он был красив — да к тому же баронет!

— И, однако, вам совершенно не жаль, — с упреком сказала она, — что я уезжаю в Париж!

— Нет, совсем не жаль, — подхватил он ее слова, — и я объясню вам почему, мисс Реманет. Вы мне очень нравитесь, и, по-моему, я нравлюсь вам. Вот уже недели две я говорю себе: «Думаю, я должен сделать ей предложение». Искушение настолько велико, что я едва смог его побороть.

— А почему вы хотите его побороть? — спросила Персис, вся дрожа.

Сэр Джастин секунду колебался, потом абсолютно непринужденно (хотя лишь джентльмен мог на это осмелиться) поднял руку и дотронулся кончиками пальцев до рубинового ожерелья.

— Вот почему, — просто ответил он с мужественной откровенностью. — Персис, вы так богаты! Я никогда не решусь просить вашей руки.

— Возможно, вы не знаете, каким был бы мой ответ, — едва слышно прошептала Персис, пытаясь сохранить достоинство.

— О нет, мне кажется, я знаю, — ответил молодой человек, проникновенно глядя в ее темные глаза. — Но дело в не этом. Я думаю, вы бы согласились.

«И, однако, вам совершенно не жаль, что я уезжаю в Париж!»


На глазах девушки выступили слезы. Осмелев, он продолжал:

— Я знаю, что вы бы согласились, Персис. Но вы слишком богаты, и поэтому я не прошу вашей руки.

— Сэр Джастин, — ответила Персис, мягко отстраняя его руку, но с трудом сдерживая слезы, потому что он ей действительно нравился, — очень жестоко с вашей стороны говорить это; вы должны были молчать, либо — если уж вы…

Она оборвала фразу. Ее охватил девичий стыд.

Он наклонился к ней и от всего сердца воскликнул:

— О, не говорите так! Если я вас оскорбил, я не вынесу этого. Но для меня было бы столь же невыносимым отпустить вас… ничего не сказав. Тогда вы могли подумать, что это просто флирт и вы для меня ничего не значите. Но, Персис, вы для меня очень много значите — очень-очень много. Сколько раз я хотел просить вашей руки! Я объясню вам, почему я этого не сделал. Я светский человек, боюсь, ни на что особо не годный. Все говорят, что я ищу богатую невесту, а это неправда; и если бы я женился на вас, они бы сказали: «Ну вот! Мы так и знали!» Меня это не пугает, я мужчина и не стал бы обращать на них внимания; но я бы страдал из-за вас, Персис, потому что я люблю вас и мне дорога ваша честь. Я бы не вынес, если бы люди стали болтать: «Вы знаете эту хорошенькую американку, в девичестве Персис Реманет? Она выскочила за этого никчемного ирландца, Джастина О'Бирна, охотника за приданым, который женился на ней из-за денег». Поэтому ради вашего же блага, Персис, я не прошу вашей руки; надеюсь, вы встретите более достойного человека.

— Но мне не надо другого! — вскричала Персис. — О, сэр Джастин, вы должны мне верить. Вспомните…

В этот самый момент миссис Харрисон выглянула из окна кареты и довольно громко позвала:

— Джастин, ты что так долго? Лошади уже закоченели, ведь их сегодня утром подстригли. Поторопись, милый. К тому же les convenances[19].

— Хорошо, Нора, — ответил он. — Я сейчас. Мы никак не дождемся, чтобы открыли дверь. Наверное, звонок не работает. Попробую еще раз.

И, почти забыв, что это, строго говоря, неправда, потому что он еще не звонил, сэр Джастин яростно надавил на кнопку.

— Это в вашей комнате горит свет, мисс Реманет? — спросил он преувеличенно громко, услышав шаги слуги за дверью. — Та, что с балконом? Совсем как в Венеции, напоминает Ромео и Джульетту. Но балкон словно создан для грабителей! Такие низкие перила! Будьте осторожны, берегите рубины!

— Не стану я их беречь, — ответила Персис, быстро вытирая кружевным платочком глаза, — если они вызывают у вас такие чувства, пусть их украдут! Мне все равно!

Едва она произнесла эти слова, как лакей Маклуров, невозмутимый, словно сфинкс, открыл дверь.

— 2 —

В ту ночь Персис долго сидела в своей комнате, прежде чем раздеться. Ее голова была занята сэром Джастином и его таинственными намеками. Наконец она все же сняла свои рубины и прелестный шелковый корсаж. «Мне они не нужны, — подумала она, и горло у нее сжалось, — если из-за них я лишилась любви человека, за которого хочу выйти замуж».

Уснула она поздно, и сон ее был неспокоен. В ее снах удивительным образом соединились сэр Джастин, бал, рубины и воры. Она долго не вставала на следующее утро, и леди Маклур не тревожила ее, полагая, что Персис утомлена после вчерашнего бала, — как будто хорошенькую американку так просто утомить! Около десяти она внезапно проснулась. Ее тревожило смутное чувство, что ночью кто-то забрался в комнату и похитил рубины. Девушка вскочила и подошла к ночному столику. Футляр лежал на месте; она открыла его и заглянула внутрь. О, вещее предчувствие! Рубины исчезли, футляр был пуст!

Еще прошлой ночью Персис было искренне все равно, что станет с рубинами. Но то было вчера, и рубины еще не были похищены. Теперь же ситуация в корне изменилась. Было бы жестоко заставлять нас (особенно политиков) держаться своих вчерашних слов. Персис была американкой, а американки неравнодушны к чарам драгоценных камней; эту дикарскую страсть европейские иммигранты, видимо, унаследовали от своих краснокожих предшественников. Она бросилась к сонетке и дернула за шнурок со всей женской злостью. Как обычно, на звонок явилась горничная леди Маклур. Это была разумная, сдержанная девушка, и когда Персис вне себя крикнула: «Немедленно вызовите полицию и скажите сэру Эверарду, что мои драгоценности украли!», она ответила: «Да, мисс» — с таким невозмутимым спокойствием, что Персис, импульсивная, как всякая американка, обернулась и уставилась на нее как на чудо природы. Ни один йог не мог бы выказать большего самообладания, чем Берта. Казалось, она предвидела, что рубины украдут, и потому отреагировала на слова Персис так, словно та попросила принести горячей воды.

Следует заметить, что леди Маклур очень гордилась подчеркнутой бесстрастностью Берты и считала это качество одной из главных добродетелей английской прислуги. Но Персис, будучи американкой, смотрела на вещи иначе; та безмятежность, с которой Берта ответила: «Да, мисс; конечно, мисс; я сейчас же скажу сэру Эверарду», — показалась ей просто возмутительной.

Берта удалилась, тихо притворив дверь; а спустя несколько минут сама леди Маклур появилась в спальне своей гостьи, чтобы утешить девушку в постигшем ее несчастье. Она застала Персис сидящей на кровати в очаровательной французской кофточке (бледно-голубой с бежевыми отворотами) с томиком стихов в руках.

— Милая моя! — воскликнула леди Маклур. — Вы, должно быть, их отыскали? Берта сказала, что вы потеряли ваши прелестные рубины!

— Увы, дорогая леди Маклур, — ответила Персис, вытирая слезы, — они исчезли. Их украли. Я забыла запереть свою дверь, когда вернулась вчера ночью, а окно было открыто; так или иначе, кто-то забрался в комнату и взял их. Но в минуты горестей я обращаюсь к Браунингу. Он прекрасно успокаивает нервы. Так утешает, просто ставит на ноги.

Персис позавтракала в постели, заявив, что не выйдет из комнаты до приезда полиции. После завтрака она встала, надела элегантный парижский пеньюар (у американок в будуаре всегда наготове такие милые вещицы для неформальных приемов) и села в ожидании офицера полиции. Сэр Эверард, чрезвычайно расстроенный тем, что подобная неприятность случилась в его доме, сам отправился за представителем закона. Пока его не было, леди Маклур лично обыскала комнату, но не нашла ни малейшего следа утерянных рубинов.

— Вы уверены, что положили их в футляр, дорогая? — спросила она, беспокоясь о чести дома.

— Совершенно уверена, леди Маклур, — ответила Персис. — Я всегда кладу их в футляр, как только снимаю; а когда я решила взглянуть на них сегодня утром, футляр был пуст.

— Должно быть, они представляли большую ценность? — поинтересовалась леди Маклур.

— Шесть тысяч фунтов в переводе на ваши деньги, если не ошибаюсь, — уныло ответила Персис. — Не знаю, как у вас в Англии, но в Америке это считается дорого.

Повисла пауза, но тут Персис снова заговорила.

— Леди Маклур, — резко спросила она, — эта ваша горничная — истинная христианка?

Леди Маклур была сильно озадачена. Она не привыкла рассматривать представителей низших классов в этом свете.

«Я всегда кладу их в футляр, как только снимаю».


— Право, не знаю, — медленно произнесла она, — вряд ли можно с уверенностью сказать такое о ком-либо, тем более о горничной. Но я полагаю, что она честная девушка, определенно честная.

— Об этом я и спрашивала, — с облегчением сказала Персис. — Я рада, что вы так думаете, потому что я почти боюсь ее. По мне, она слишком тихая, такая молчаливая, непроницаемая.

— О, моя дорогая, — вскричала хозяйка, — не осуждайте ее за молчаливость; именно это я в ней и ценю! Потому я и наняла ее. Такая милая девушка, ходит бесшумно, как кошка, знает свое место и никогда не заговорит, пока ее не спросят.

— Что ж, возможно, вам в Европе такие и нравятся, — откровенно заявила Персис, — а мы в Америке предпочитаем, чтобы в них было больше человеческого.

Спустя двадцать минут прибыл сотрудник сыскной полиции. Он был в штатском. Почувствовав всю серьезность и важность дела, которое могло принести славу, а то и повышение, инспектор тут же отрядил детектива и посоветовал хозяину дома по возможности ничего не говорить слугам, пока тот не осмотрит как следует весь дом. Сэр Эверард заметил, что это бесполезно, поскольку горничная миледи в курсе, а значит, наверняка не утерпела и растрезвонила об этом всем слугам. Впрочем, можно попробовать, это не повредит, и чем скорее детектив прибудет на место, тем лучше.

Детектив пришел вместе с сэром Эверардом. Проницательный взгляд, гладко выбритое лицо, безупречный вид — одна из многочисленных копий мистера Джона Морли[20]. Он был по-деловому немногословен. Первым делом он спросил:

— Слуги уже знают?

Леди Маклур вопросительно взглянула на Берту. Сама она все это время просидела с осиротевшей Персис, чтобы (вместе с Браунингом) утешить бедняжку в постигшем ее несчастье.

— Нет, миледи, — сказала Берта, как всегда спокойно (бесценная Берта!), — я никому из слуг ничего не говорила, поскольку подумала, что, возможно, придется их обыскать.

Детектив насторожился. Он уже окинул беглым взглядом комнату, а теперь, как фокусник, неслышно ступая, начал медленно обходить ее.

— А он не действует на нервы, — одобрительно заметила Персис, вполголоса обращаясь к своей подруге; потом, уже громко, добавила: — Как вас зовут, господин полицейский?

Детектив как раз приподнял край кружевного платочка на ночном столике. Он плавно обернулся.

— Грегори, мадам, — ответил он, едва взглянув на девушку, и продолжил осмотр.

— Как название порошков![21] — поежилась Персис. — Я их принимала в детстве. Терпеть их не могла.

— Мы полезны, как лекарства, — ответил детектив с легкой улыбкой, — но никто нас не любит.

Детектив как раз приподнял край кружевного платочка на ночном столике.


И он, довольный, вернулся к своему занятию, продолжив обыскивать помещение.

— Первым делом мы должны убедиться, что действительно имеем дело с ограблением, — сказал он с видом спокойного превосходства, встав у окна и держа одну руку в кармане. — Нужно как следует осмотреть комнату: вдруг вы положили их в другое место? Такое часто случается. Нас вызывают, чтобы расследовать преступление, а оказывается, что всему виной женская невнимательность.

Персис вспыхнула. Дочь великой республики не привыкла, чтобы ей не доверяли, как простой жительнице Европы.

— Я точно помню, что сняла их, — заявила она, — и положила в футляр. В этом я абсолютно уверена. У меня нет ни тени сомнения.

Мистер Грегори с удвоенной энергией принялся искать во всех возможных и невозможных местах.

— Что ж, так я и предполагал, — без всякого выражения произнес он. — Как показывает наш опыт, если леди абсолютно, без тени сомнения, уверена, что она что-то убрала в надежное место, эта вещь наверняка окажется там, где, по словам леди, она быть никак не может.

Персис не удостоила его ответом. Ей была чужда невозмутимость британских аристократок. Поэтому, чтобы не выйти из себя, она углубилась в Браунинга.

Мистер Грегори методично прочесал всю комнату, ничуть не смущаясь и не принимая в расчет чувства Персис. Его работа как детектива, заявил он, состоит в том, чтобы раскрыть преступление несмотря ни на что. Леди Маклур стояла тут же с бесстрастной Бертой. Мистер Грегори обшарил все дырки и трещинки, словно желая показать миру, что он выполняет неприятную обязанность с особой тщательностью. Закончив, он повернулся к леди Маклур.

— А теперь, если вы позволите, — невозмутимо сказал он, — мы займемся осмотром вещей прислуги.

Леди Маклур взглянула на свою горничную.

— Берта, — сказала она, — спуститесь вниз и проследите, чтобы никто из слуг пока не поднимался к себе в комнату.

Леди Маклур никогда не имела да так и не приобрела гадкой привычки аристократов называть служанок по фамилии.

Но тут вмешался детектив.

— Нет-нет, — резко возразил он, — пусть лучше эта молодая особа останется здесь с мисс Реманет, под ее наблюдением, пока я не осмотрю вещи прислуги. Если же я там ничего не найду, возможно, как это ни прискорбно, мне придется вызвать одну из моих коллег, чтобы обыскать эту девицу.

На этот раз не выдержала леди Маклур.

— Это моя горничная, — ледяным тоном ответила она, — и я ей вполне доверяю.

— Мне очень жаль, миледи, — сказал мистер Грегори как можно более официально, — но опыт учит нас, что грабителем оказывается тот, кого никто и не думал подозревать.

— Да вы так скоро и меня начнете подозревать! — вскричала леди Маклур не без отвращения.

— Вашу светлость я бы стал подозревать в последнюю очередь, — ответил детектив, почтительно кланяясь, но после всего ранее сказанного это прозвучало по меньшей мере двусмысленно.

Персис начала злиться. Ей самой не нравилась эта Берта, но ведь она была гостьей леди Маклур и не хотела причинять хозяйке дома неудобства.

— Девушку вы обыскивать не будете, — с возмущением заявила она. — Мне совершенно все равно, найдутся эти проклятые камни или нет. Много ли они стоят по сравнению с человеческим достоинством? Ровным счетом ничего.

— Они стоят семи лет тюрьмы, — с профессиональной точностью ответил мистер Грегори. — Что до обыска это теперь не вам решать. Мы имеем дело с преступлением. Я здесь выполняю свои обязанности.

— Я совершенно не против, чтобы меня обыскали, — любезно отозвалась Берта с безразличным видом. — Можете обыскать меня, когда у вас будет ордер.

Детектив пристально на нее по смотрел, и Персис тоже. Такая осведомленность о правах подозреваемого неприятно ее поразила.

— Что ж, увидим, — ответил мистер Грегори, холодно улыбнувшись. — А пока, леди Маклур, я осмотрю вещи слуг.

— 3 —

Обыск (абсолютно незаконный) ни чего не дал. Мистер Грегори вернулся в спальню Персис обескураженный.

— Вы можете покинуть комнату, — сказал он Берте, и та бесшумно вы скользнула за дверь. — Я поставил снаружи еще одного человека, что бы не упускать ее из виду, — объяснил он.

К этому моменту Персис уже решила для себя, кто преступник; но ради леди Маклур она ничего не сказала детективу. Тем временем этот непоколебимый представитель закона начал задавать вопросы, причем некоторые из них показались Персис чересчур личными. Где она была вчера вечером? Она точно надевала рубины? Как она вернулась домой? Уверена ли она, что сняла ожерелье? Горничная помогала ей раздеться? Кто сопровождал ее в экипаже?

На все эти вопросы, градом сыпавшиеся на нее, Персис отвечала с американской прямотой. Она уверена, что рубины были на ней, когда она вернулась в Хампстед, поскольку сэр Джастин О'Бирн, приехавший с ней в карете своей сестры, обратил на них внимание и на прощание посоветовал ей беречь их.

При упоминании этого имени детектив многозначительно улыбнулся. (Многозначительная улыбка — обычный прием детективов.)

— Сэр Джастин О'Бирн! — повторил он, скрывая торжество. — Он ехал с вами в карете? А сидел он, случайно, не рядом с вами?

Леди Маклур возмутилась (этого мистер Грегори и добивался).

— Право же, сэр, — гневно сказала она, — если вы не доверяете таким джентльменам, как сэр Джастин, мы, чего доброго, все окажемся в списке подозреваемых.

— Закон, — ответил мистер Грегори с видом крайне напыщенным, — не делает исключений для знатных лиц.

— Но должен бы делать для лиц, ничем себя не запятнавших, — с чувством произнесла леди Маклур. — Кому нужна безупречная репутация, если… если…

— Если она не позволяет безнаказанно совершать ограбления? — вставил детектив, по-своему закончив предложение. — Что ж, это так. Это действительно так. Вот только репутацию сэра Джастина вряд ли можно назвать безупречной.

— Он джентльмен, — вскричала Персис, и глаза ее сверкали, когда она обернулась к детективу, — и он не способен на то низкое и подлое преступление, в котором вы осмеливаетесь его обвинять!

— О, я понял, — произнес офицер, словно узрел долгожданный луч света в глубокой тьме, — сэр Джастин — ваш друг! Он проводил вас до крыльца?

— Да, — ответила Персис, густо покраснев, — и если вы посмеете обвинить его…

— Успокойтесь, мадам, — холодно сказал детектив. — Ничего подобного я делать не собираюсь, по крайней мере пока. Возможно, никакой кражи и не было. На данном этапе мы не должны исключать ни одной возможности. Это… довольно деликатный вопрос; но прежде чем мы продолжим, подумайте: быть может, сэр Джастин унес рубины по ошибке, они просто зацепились за его одежду, скажем, за рукав его фрака?

Это была лазейка, но Персис ею не воспользовалась.

— Он никак не мог этого сделать, — мгновенно парировала она. — И я точно знаю, что они были на мне, когда мы расстались, потому что напоследок сэр Джастин взглянул на мое окно и сказал: «Этот балкон будто создан для грабителей. Следите хорошенько за вашими фамильными драгоценностями». Я вспомнила его слова, когда снимала ожерелье прошлой ночью; поэтому я так уверена, что рубины были еще у меня.

— И вы спали с открытым окном! — произнес детектив, по-прежнему улыбаясь. — Похоже, у нас получается первоклассный детективный сюжет.

— 4 —

В ближайшие несколько дней в деле о рубиновом ожерелье ничего не прояснилось. Ко нечно, оно попало в газеты, как все в наше время, и весь Лондон говорил о нем. Персис прославилась как та самая американка, у которой украли драгоценности. Люди показывали на нее пальцем в парке, пристально разглядывали ее в бинокль в театре И в самом деле, раньше, как обладательница знаменитых рубинов Реманетов, она при влекала меньше внимания чем теперь, став жертвой ограбления. Почти стоило их лишиться, думала Персис, чтобы стать заметной фигурой в обществе. Все понимают, что молодая леди готовая заплатить пять сотен фунтов тому, кто вернет ей безделушки стоимостью в шесть тысяч, должна что-то собой представлять.

Сэр Джастин как-то встретил ее на верховой прогулке.

— Так, значит, вы не едете в Париж, пока они не найдутся? — очень тихо спросил он.

А Персис ответила, покраснев:

— Нет, сэр Джастин, пока нет; и… я почти рада этому.

— Неужели это правда? — вскричал молодой человек с мальчишеской пылкостью. — Признаюсь, мисс Реманет, когда я прочитал о случившемся в «Тайме», я сразу подумал: «Так, значит, она пока не уедет в Париж!»

Сэр Джастин как-то встретил ее на верховой прогулке.


Персис прямо взглянула на него и, затрепетав, произнесла:

— А я нашла утешение в Браунинге. Как вы думаете, что я у него вычитала? «Я учусь ценить верное сердце выше рубинов». Книга открылась именно на этих словах, и в них я нашла утешение!

Но когда сэр Джастин вернулся тем вечером к себе, его слуга сообщил:

— Сегодня днем вас спрашивал какой-то джентльмен, сэр. Гладко выбритый. Не очень приятный тип. И мне показалось, сэр, что он пытался у меня что-то выведать.

Сэр Джастин помрачнел. Он сразу же прошел к себе в спальню. Он знал, что было нужно тому человеку, и потому направился прямо к шкафу и внимательно осмотрел фрак, который был на нем в тот памятный вечер. Всегда что-то может пристать к рукаву, зацепиться за манжету или случайно оказаться в кармане. Или это что-то могут туда подложить.

— 5 —

В последующие десять дней мистер Грегори развил бурную деятельность. Без сомнения, он был самым активным и энергичным детективом на свете. Он настолько строго придерживался своего принципа, подозревая всех и вся от Китая до Перу, что под конец бедная Персис совсем запуталась в лабиринте его версий. Никто не был защищен от его подозрений, крайне изощренных благодаря многолетним тренировкам: ни сэр Эверард в своей студии, ни леди Маклур в будуаре, ни дворецкий в буфетной, ни сэр Джастин О'Бирн в апартаментах на Сент-Джеймс. Мистер Грегори учитывал все варианты. Он не доверял даже попугаю и считал вероятной причастность крыс и терьеров. Персис порядком устала от его хитроумных схем, тем более что сама она, с присущей ей проницательностью, уже поняла, кто украл рубины. Однако когда детектив выразил некоторые сомнения по поводу честности сэра Джастина, Персис отреагировала на эти намеки очень болезненно и отказалась слушать мистера Грегори, хотя тот упорно пытался донести до нее, в теории и на практике, свою любимую мысль, что преступником оказывается тот, кого подозревают меньше всего.

Как-то утром, день или два спустя, Персис, укладывая волосы, выглянула из окна. Она теперь делала прическу сама, хотя и была богатой, а следовательно, крайне ленивой американской наследницей; но по непонятной причине она невзлюбила эту тихоню Берту. И вот тем утром, выглянув из окна, Персис увидела Берту, поглощенную беседой с хампстедским почтальоном. Эта сцена нарушила и без того хрупкое душевное равновесие Персис. Почему Берта вообще вышла к почтальону? Ведь в обязанности горничной леди Маклур явно не входило забирать почту. И с какой стати она интересуется письмами мисс Реманет? Дело в том, что прямо сверху лежало письмо от сэра Джастина — Персис узнала его сразу, даже на таком расстоянии, по крупному конверту из грубой бумаги и, следуя женской логике, сделала вывод, что Бертой движут тайные мотивы, имеющие к ней, Персис, непосредственное отношение. Мы привыкли смотреть на все с личной точки зрения; что делает мужчину или женщину писателем, хорошим, плохим или посредственным, так это способность ставить себя на место многих разных людей. Этим даром обладают в лучшем случае один мужчина из тысячи и одна женщина из десяти тысяч.

Персис принялась что было силы звонить в колокольчик. Берта вошла к ней, сияя улыбкой:

— Что вам угодно, мисс?

Персис была готова ее придушить.

— Мне угодно знать, — сказала она прямо, беря быка за рога, — с какой стати вы сейчас внизу рылись в чужих письмах с почтальоном?

Берта взглянула на нее, неизменно вежливая, и ответила, не задумываясь ни секунды:

— Почтальон — мой жених, мисс; и мы собираемся скоро обвенчаться.

Гадкая девчонка, подумала Персис, на каждый случай у нее готова ловкая отговорка.

Но сердце Берты бешено колотилось. Оно билось от любви, надежды и скрытой тревоги.

Позже в тот же день Персис вскользь упомянула об этом инциденте леди Маклур, главным образом чтобы убедиться, что девушка ей солгала. Однако леди Маклур подтвердила слова Берты:

— Кажется, она помолвлена с почтальоном. По-моему, я что-то об этом слышала, хотя, моя дорогая, я стараюсь как можно меньше вникать в любовные дела слуг. Это так неинтересно. Но Берта заверила меня, что еще некоторое время поработает здесь до замужества. Она говорила об этом всего десять дней назад. Ее жених пока не может обеспечить ей кров.

— Возможно, — мрачно изрекла Персис, — за это время ее положение изменилось к лучшему. Происходят такие странные вещи. Может быть, она неожиданно разбогатела!

— Может быть, — вяло согласилась леди Маклур. Эта тема ее утомляла. — Хотя тогда это действительно неожиданно, потому что она говорила мне об этом недавно, как раз перед тем, как у вас пропали драгоценности.

Персис нашла это странным, но ничего не сказала.

В тот вечер перед ужином она на минуту забежала в комнату леди Маклур. Берта укладывала волосы миледи. На ужин было приглашено несколько друзей, среди них сэр Джастин.

— Леди Маклур, мне идет этот жемчуг? — с волнением спросила Персис, ибо она хотела выглядеть как можно лучше — ради одного из гостей.

— О да, очень! — ответила та со светской улыбкой. — Никогда не видела ничего, что бы шло вам больше, Персис.

— Кроме моих бедных рубинов! — печально произнесла Персис, ведь цветные безделушки дороги сердцу дикаря и женщины. — Как бы я хотела их вернуть! Не понимаю, почему этот Грегори не смог их найти.

— О, дорогая, — протянула леди Маклур, — можете не сомневаться: они сейчас в Амстердаме. Это единственное место в Европе, где их теперь стоит искать.

— Почему в Амстердаме, миледи? — внезапно поинтересовалась Берта, украдкой бросив взгляд на Персис.

Леди Маклур откинула голову, удивленная столь неожиданным вмешательством.

— А вам это зачем, милочка? — довольно резко спросила она. — Разумеется, потому, что их там распиливают. Все резчики алмазов живут в Амстердаме. Вор, укравший крупные драгоценности, первым делом отправляет их туда, чтобы из них нарезали новых камней, которые нельзя будет опознать.

— Но, мне кажется, он не будет знать, кому их отправить, — спокойно заметила Берта.

Леди Маклур быстро повернулась к ней.

— Такими вещами занимаются только опытные грабители, — объяснила она с уверенностью знатока, — они знают все ходы и выходы и действуют заодно со скупщиками краденого во всем мире. Но Грегори наверняка следит за Амстердамом, и мы скоро что-нибудь выясним.

— Да, миледи, — покорно согласилась Берта и снова замолчала.

— 6 —

Четыре дня спустя, около девяти часов вечера, тот же почтальон, разнося письма, задержался у дома сэра Эверарда Маклура, открыто нарушая правила своего ведомства, и стал о чем-то тайно совещаться с Бертой.

— Ну, есть новости? — спросила Берта, дрожа от волнения, ибо наедине со своим возлюбленным она была совсем не похожа на сдержанную и невозмутимую идеальную горничную, прислуживавшую миледи.

— Да уж есть, — ответил почтальон с тихим торжествующим смешком, — письмо из Амстердама! Думаю, дело в шляпе.

Берта чуть не бросилась ему на шею.

— О, Гарри! — воскликнула она, вне себя от радости. — Такая удача, что просто не верится! Тогда уже через месяц мы сможем пожениться!

На минуту воцарилось молчание, прерывавшееся звуками, которые словами не передать. Потом Гарри снова заговорил.

— Это же куча денег! — задумчиво произнес он. — Целое состояние! А главное, Берта, кабы не твоя смекалка, нам бы столько в жизни не получить.

Берта нежно сжала его руку. Горничные тоже люди.

— Если бы я так тебя не любила, — откровенно призналась она, — не думаю, чтобы я догадалась все это провернуть. Но ради любви, Гарри, чего только не сделаешь!

Услышь Персис эти загадочные слова, ее сомнения тотчас бы рассеялись.

— 7 —

На следующее утро, в десять часов, в дом сэра Эверарда прибыл полицейский по срочному делу. Он попросил позвать мисс Реманет. Когда Персис, в утреннем туалете, спустилась вниз, он передал ей короткое сообщение из участка:

— Ваши драгоценности нашлись, мисс. Не проследуете ли вы со мной, чтобы опознать их?

Персис, дрожа от волнения, поехала с ним. Леди Маклур ее сопровождала. Они оставили экипаж у полицейского участка и вошли в приемную.

Там собралась небольшая группа людей. Прежде остальных Персис заметила сэра Джастина. Ее сковал ужас. Грегори настолько отравил ее ум сомнениями во всех и во всем, что теперь она боялась собственной тени. Но тут же Персис поняла, что баронет находится здесь не как обвиняемый и даже не как свидетель, а как простой наблюдатель. Она быстро ему кивнула и снова огляделась. Теперь ее внимание привлекла Берта: как всегда спокойная и невозмутимая, горничная стояла в самом центре, на своего рода почетном месте, которое в подобных случаях занимают арестованные. Персис ничуть не удивилась: она знала это с самого начала. Она выразительно посмотрела на Грегори, который стоял несколько сзади и совсем не выглядел победителем. Персис озадачил его угнетенный вид. Впрочем, он был гордым детективом; возможно, кто-то другой поймал преступника.

— Полагаю, это ваши драгоценности, — сказал инспектор, показывая ей рубины; Персис это подтвердила.

— Неприятное дело, — продолжил инспектор. — Крайне неприятное. Печально, что преступником оказался один из наших людей; но поскольку он во всем сознался и собирается сдаться на милость правосудия, нет больше смысла говорить об этом. Он не станет себя выгораживать; впрочем, с такими уликами ему не остается ничего другого.

«Полагаю, это ваши драгоценности».


У Персис голова пошла кругом.

— Я… я не понимаю! — воскликнула она, совсем запутавшись. — Ради бога, объясните, о ком речь?

Не говоря ни слова, инспектор указал на Грегори; и только тут Персис заметила, что он под конвоем. Она прижала руку ко лбу. Вдруг ей все стало ясно. Когда она вызвала полицию, рубины еще не были украдены. Их украл Грегори!

Персис все теперь поняла. Факты встали на свои места. Той ночью она сняла украшения, небрежно положила их на туалетный столик (поглощенная мыслями о сэре Джастине), случайно накрыла рубины кружевным платочком и сразу же забыла о них. На следующий день она их хватилась и сделала поспешные выводы. Когда пришел Грегори, он заметил рубины под платочком — естественно, ей как женщине и в голову не пришло искать их там — и, полагая, что ничем не рискует, прикарманил камни у нее на глазах, не вызвав ни малейшего подозрения. Он был уверен, что никто не обвинит детектива в ограблении, которое было совершено до его прихода и которое его же пригласили расследовать.

— Хуже всего то, — продолжил инспектор, — что он сплел хитроумный план, чтобы обвинить сэра Джастина О'Бирна, которого мы бы арестовали сегодня, если бы не вмешательство этой молодой женщины: она пришла в последний момент и заработала награду, предоставив улику, позволившую обнаружить и вернуть камни.

Детектив из Амстердама доставил их сегодня утром.

Персис пристально посмотрела на Берту, а та, не менее пристально, на нее.

— Мой жених — почтальон, мисс, — просто объяснила она, — и после того, что сказала миледи, я поручила ему проследить, когда мистер Грегори получит письмо из Амстердама. Я с самого начала его подозревала, и, как только письмо пришло, мы обратились в полицию. Мистера Грегори арестовали, а из письма узнали, у кого находятся рубины.

Персис слова не могла вымолвить от изумления. Ее рассудок пребывал в полном смятении. И тут Грегори подал голос.

— И все-таки я был прав, — заявил он с профессиональной гордостью. — Я говорил вам: тот, кого вы никогда и не вздумаете подозревать, точно окажется виновным.

В прошлом сезоне в Монте-Карло все восхищались рубинами леди О'Бирн. Мистер Грегори получил работу на ближайшие семь лет в каменоломнях ее величества на острове Портленд. Берта и ее почтальон, получив пять сотен фунтов, уехали в Канаду, чтобы купить там ферму. А сэр Джастин О'Бирн, по всеобщему мнению, побил все рекорды ирландских баронетов, женившись выгодно и по любви.

К.Л. ПИРКИС

1839–1910

РЕДХИЛЛЬСКИЕ СЕСТРЫ

Перевод и вступление Марии Виноградовой

Кэтрин Луиза Пиркис родилась в респектабельной английской семье. Можно даже сказать — семье, отдаленно причастной к литературе. Дед Кэтрин Луизы, преподобный Ричард Лайн, был автором учебников по латинской грамматике и основам латыни. Поэтому нет ничего удивительного в том, что и Кэтрин решила попробовать свои силы на литературном поприще. Первые ее книги были вполне ожидаемы для девушки из такой среды: вычурные мелодрамы, изобилующие пропавшими наследниками, страшными фамильными тайнами, пылкими влюбленными, местью, ревностью, разлуками, примирениями и прочими непременными атрибутами такого рода литературы.

Когда же Пиркис, уже под закат своей писательской карьеры, обратилась к детективному жанру, то, подобно многим писательницам того времени, взяла в героини женщину-сыщика, с блеском распутывающую даже самое загадочное и сложное дело. Однако Лавди Брук во многом отличается от принятого на тот день стереотипа: она не слишком красива, не слишком молода — чуть-чуть за тридцать — и даже в финале повествования не выходит замуж. Наверное, суфражистки рукоплескали бы подобной героине, однако Пиркис не заходит в своем феминизме слишком далеко. Она недвусмысленно дает понять, что Лавди избрала этот род деятельности не столько из-за неприличного для женщины стремления сделать карьеру, сколько из-за банальной нехватки средств, и соответственно — прямой необходимости зарабатывать.

Несомненно отражая взгляды своей создательницы, Лавди Брук пусть и не впрямую, но все же опровергает сложившиеся в викторианском обществе представления о роли и месте в нем женщины. Однако она не просто претендует на то, чтобы занять традиционное место мужчины. В ней сочетаются по-мужски трезвый, аналитический ум, способный найти разгадку любой тайны, и по-женски тонкая интуиция, умение подмечать такие детали, которые от мужского взгляда обычно ускользают, а также проникаться чувствами и переживаниями окружающих.

Некоторые критики упрекают героиню Кэтрин Луизы Пиркис в сухости и душевной холодности. Справедливы ли эти упреки — вопрос спорный, однако их ни в коей мере нельзя было бы адресовать самой Пиркис: всю жизнь она пылко и ревностно занималась благотворительностью, особенно же ратовала за братьев наших меньших и часто писала статьи в поддержку движения анти-вивисекционистов. Взгляды писательницы нашли отражение и на страницах ее произведений. Цикл рассказов о мисс Брук увидел свет в 1893 году. К тому времени Пиркис была уже автором четырнадцати романов и множества рассказов. Приключения Лавди Брук стали последним этапом в творчестве Пиркис: после этого она оставила сочинительство. Возможно, литература многое потеряла, зато благотворительность столь же много приобрела. Остаток жизни Пиркис посвятила этому занятию. Вместе со своим мужем, бывшим морским офицером, она основала «Лондонскую лигу защиты собак» — эта лига существует и по сей день.

Рассказ «Редхилльские сестры» был впервые опубликован в 1893 году в журнале «Ладгейт».

С. L. Pirkis. RedhittSisterhood. — LudgateMagazine, 1893.

М. Виноградова, перевод на русский язык и вступление, 2008

К.Л.ПИРКИС РЕДХИЛЛЬСКИЕ СЕСТРЫ

Вас ждут в Редхилле, — сообщил мистер Дайер, вытаскивая из ящичка письменного стола стопку бумаг. — Кажется, полицейские наконец-то уразумели, что для расследования подозрительных ситуаций женщины-детективы подходят больше мужчин — не так привлекают внимание. А это редхилльское дело, как я понял, пока одними подозрениями и ограничивается.

Стояло унылое ноябрьское утро; в конторе на Линч-корт горели все до единого газовые рожки, за узкими окнами висела желтая пелена тумана.

— Поскольку в это время года обычно учащаются ограбления загородных домов, такое дело, по-моему, никак нельзя оставлять без расследования, — заметила мисс Брук.

— Нельзя. И обстоятельства данного случая как раз и наводят на мысль о целой шайке, орудующей за городом. Два дня назад некто, назвавшийся Джоном Мюрреем, конфиденциально сообщил кое-что весьма любопытное инспектору Ганнингу из рейгетской полиции — Редхилл относится к Рейгетскому полицейскому округу. Так вот, Мюррей рассказал, что прежде он владел зеленной лавкой где-то в южной части Лондона, но продал свое дело, а на вырученные деньги купил два маленьких домика в Редхилле, намереваясь один из них сдавать, а в другом жить самому. Дома эти расположены в тупичке под названием Пейвд-корт, что выходит на дорогу из Лондона в Брайтон. Последние десять лет Пейвд-корт хорошо знаком санитарному надзору как постоянный источник заразы, а поскольку купленные Мюрреем дома — номер семь и номер восемь — расположены в самом конце тупика, где вентиляции никакой, то, думается мне, приобрел он их за бесценок. Он сказал инспектору, что найти жильца для дома номер восемь, который он желал сдать, оказалось неимоверно трудно и что когда примерно три недели назад к нему обратилась женщина, одетая как монашка, он немедленно заключил с ней договор. Женщина назвалась сестрой Моникой и сказала, что входит в некую религиозную общину, недавно основанную одной богатой дамой, которая пожелала сохранить свое имя в тайне. Никаких рекомендаций сестра Моника не предоставила, зато заплатила за три месяца вперед, объяснив, что хочет поселиться в доме немедленно и открыть там приют для малолетних калек.

— Без рекомендаций… приют для малолетних калек, — пробормотала Лавди, проворно делая пометки в своей записной книжке.

— Мюррей не возражал, — продолжил мистер Дайер, — и, согласно договоренности, на следующий же день сестра Моника вместе с еще тремя сестрами и несколькими больными детьми въехала в дом, обставив жилище лишь самыми простыми предметами первой необходимости, купленными в дешевых лавках по соседству. По словам Мюррея, поначалу он считал, что ему необыкновенно повезло с арендаторами, но за последние несколько дней начал питать определенные подозрения касательно подлинной деятельности сестер, и эти подозрения он счел своим долгом изложить в полиции. Общине принадлежали старенький ослик и маленькая тележка — и с ними-то новые обитательницы дома номер восемь принялись ежедневно обходить окрестности, прося подаяния, и каждый вечер возвращались домой с добычей: остатками еды и тюками поношенной одежды. А теперь о весьма примечательных фактах, на которых Мюррей основывает свои подозрения. Он утверждает — и Ган-нинг подтверждает это, — что в какую бы сторону ни направляли сестры свою тележку, там непременно случалось ограбление или, по меньшей мере, попытка взлома. Неделю назад они направились к Хорли, где встретили самый теплый прием у одного зажиточного джентльмена, живущего в доме на отшибе. В ту же ночь в дом попытались залезть, но, на счастье, сторожевой пес залаял и спугнул грабителей.

Общине принадлежали старенький ослик и маленькая тележка.


Есть и другие похожие примеры, вдаваться в которые сейчас нет необходимости. Мюррей предполагает, что за ежедневными передвижениями сестер стоило бы установить тщательное наблюдение и что полиции следовало бы проявлять повышенную бдительность там, куда благочестивые дамы направляются с утренним визитом. Ганнинг эту идею одобрил и потому обратился ко мне, дабы заручиться вашей помощью. Лавди закрыла записную книжку.

— Полагаю, Ганнинг встретит меня и сообщит, где именно мне обосноваться? — осведомилась она.

— Да. Он подсядет в ваше купе на станции Мерстем, что перед Редхил-лом, если вы высунете в окно руку с утренней газетой. Ганнинг рассчитывает, что вы отправитесь с вокзала Виктория поездом 11.05. Мюррей, насколько я понял, любезно предоставил в распоряжение полиции свой дом, но Ганнинг считает, что оттуда осуществлять слежку не столь удобно: в маленьком переулке новое лицо непременно привлечет к себе внимание. Поэтому он снял для вас комнатку в лавке суконщика, выходящей непосредственно на интересующий нас двор. В лавку ведет отдельный вход, от которого вы получите ключи, так что сможете входить и выходить, когда вам за благорассудится. Вы будете изображать гувернантку, подыскивающую себе место, а Ганнинг правдоподобия ради пришлет вам несколько писем — якобы от заинтересованных лиц. Он полагает, вам имеет смысл дежурить там лишь в течение дня, а на ночь вы найдете куда более удобное жилище в гостинице «Лейкерс», сразу за городской чертой.

Рослый мужчина с военной выправкой занял сиденье напротив нее.


Таковы были инструкции, выданные мистером Дайером.

Поезд, везущий Лавди к Суррейским холмам, вырвался из лондонских туманов лишь по ту сторону Пар-ли. Когда же он остановился в Мерстеме, к купе сыщицы, получив ее условный сигнал, ринулся рослый мужчина с военной выправкой и, запрыгнув внутрь, занял сиденье напротив нее. Он представился инспектором Ганнингом, напомнил о предыдущей их встрече, а затем, само собой, перевел разговор на подозрительные обстоятельства, которые нынче им предстояло расследовать.

— Не хотелось бы, чтобы нас с вами видели вместе, — промолвил он. — Разумеется, меня тут всякий знает на много миль вокруг, и любого, кого заметят в моем обществе, немедленно сочтут моим помощником и обязательно примутся за ним шпионить. Я прошел пешком от Редхилла к Мерстему, чтобы меня не узнали на платформе в Редхилле, и на полдороге, к величайшей своей досаде, обнаружил, что за мной по пятам следует какой-то тип в платье чернорабочего, с корзиной инструментов в руках. Однако же я ускользнул от него, срезав дорогу по переулку, который, живи он здесь, он бы знал не хуже меня. Боже милостивый! — вскричал Ганнинг, внезапно вздрогнув. — Да вот же он, тот самый тип, — все же обхитрил меня и, без сомнения, прекрасно разглядел нас обоих — ведь поезд тут плетется черепашьим шагом. В высшей степени неудачно, мисс Брук, что вы сидели, повернувшись лицом к окну.

— Ну, отчасти меня защищает вуаль, а потом я переодену плащ, — отозвалась Лавди.

Она сама успела лишь краем глаза заметить высокого и крепко сложенного мужчину, которвш брел вдоль рельсов. Картуз надвинут на самые глаза, в руке рабочая корзинка.

Ганнинг не скрывал раздражения.

— Мы не станем высаживаться в Редхилле, — объявил он, — а доедем до «Трех мостов» и дождемся обратного поезда из Брайтона — это даст вам возможность попасть в ваше жилище перед тем, как зажгут фонари. Не хочу, чтобы вас вычислили прежде, чем вы приступите к заданию.

И они углубились в беседу о «ред-хилльских сестрах».

— Сестры называют себя всере-лигиозной общиной, что бы это ни означало, — промолвил Ганнинг, — и утверждают, что не связаны ни с какой определенной религиозной сектой. При этом они посещают то одну церковь, то другую, то вообще никаких. Они отказываются называть имя основательницы своей общины, впрочем, никто не вправе требовать от них этого, ибо, как вам известно, дело пока что ограничивается одними лишь подозрениями, и очень может статься, что попытки грабежей, которые якобы происходят сразу же после посещения сестрами того или иного района, — не более чем совпадение. И знаете, хотя мне приходилось слышать, что у людей подчас бывают такие лица — хоть сразу на виселицу отправляй, но до встречи с сестрой Моникой я не думал, что это применимо и к женщинам. Сдается мне, из всех типов гнусных, преступных лиц, кои мне довелось видеть на своем веку, ее лицо — самое гадкое и самое отталкивающее.

Поговорив о сестрах, мистер Ганнинг с мисс Брук перешли к обсуждению наиболее зажиточных семейств, живущих в округе.

— Вот карта, которую я специально нарисовал для вас, — промолвил Ганнинг, разворачивая какой-то лист бумаги, — она охватывает район на десять миль вокруг Редхилла, и каждый дом, представляющий для нас интерес, отмечен на ней красными чернилами. А вот еще вдобавок перечень этих домов с моими пометками касательно каждого.

Лавди с минуту изучала карту, потом переключилась на список.

— Насколько я понимаю, на четыре отмеченных вами дома уже покушались. Впрочем, не думаю, что мне стоит совсем их отбросить, но все же помечу их как «сомнительные»: вы же понимаете, что шайка — а мы, безусловно, имеем дело с шайкой — возможно, рассчитывает как раз на то, что мы обойдем вниманием эти дома. А вот «дом, пустующий в зимние месяцы» я, пожалуй, вычеркну, поскольку это означает, что фамильное серебро и все драгоценности хозяева сдали в банк. О! И вот этот — «отец и четверо сыновей, все силачи и охотники» — я тоже вычеркну, у них ведь наверняка всегда имеется под рукой огнестрельное оружие, не думаю, что взломщикам захочется беспокоить таких людей. Ага! Вот это уже кое-что! Дом, который грабители в своем списке наверняка пометили бы как «весьма заманчивый». «Вуттон-холл, недавно сменил владельцев, перестроен, запутанная система переходов и коридоров. Ценное фамильное серебро в повседневном употреблении, дом остается исключительно на попечении дворецкого». Интересно, неужели хозяин дома всерьез верит, будто «запутанная система переходов» поможет ему сохранить его достояние? Да уволенный нерадивый слуга за полсоверена нарисует план дома любому желающему! Мистер Ганнинг, а что означают буквы «Э. О.» на доме в Норт-Кейпе?

— Электрическое освещение. Думаю, этот дом тоже можете вычеркнуть. Я лично считаю электрическое освещение одним из надежнейших средств против воров.

— Да, если не полагаться исключительно на электричество: при определенных обстоятельствах оно может подвести, да еще как. Вижу, этот джентльмен также владеет великолепным столовым и прочим серебром.

— Да. Мистер Джеймсон — человек зажиточный и хорошо известен в округе. Его кубки и канделябры достойны всяческого внимания.

— Это единственный дом в районе, который освещается электричеством?

— Да, к сожалению. Войди электричество в моду, у полиции в долгие зимние ночи было бы куда как меньше забот.

— Уж поверьте, грабители придумали бы, как с этим бороться, — в наши дни они многого достигли. Уже не слоняются, как пятьдесят лет на зад, с дубинками и пистолетами — с нет, они планируют, обдумывают и действуют весьма изобретательно пускают в ход воображение и не заурядные артистические способности. Кстати, мне нередко приходило в голову: все эти популярные детективные рассказы, на которые в нашу дни такой большой спрос, верно крайне полезны преступному сословию.

На «Трех мостах» пришлось так долге ждать обратного поезда, что в Редхилл Лавди вернулась уже затемно. Мистер Ганнинг не стал ее провожать, а вышел на предыдущей станции. Лавди сразу отослала саквояж в гостиницу, где забронировала себе номер телеграммой с вокзала Виктория. И, не отягощенная багажом, тихонько покинула станцию Редхилл и устремилась прямехонько к лавке суконщика на Лондон-роуд. Благодаря подробным указаниям инспектора найти лавку оказалось нетрудно.

Пока мисс Брук шла, на улицах сонного маленького городка загорались фонари, а к тому моменту, как она свернула на Лондон-роуд, по обеим сторонам дороги лавочники вовсю уже зажигали огни в витринах. Через несколько ярдов темный проем между освещенными магазинами указал Лавди, что здесь уходит в сторону от оживленных улиц переулок Пейвд-корт. Боковая дверь одной из лавчонок на его углу словно бы предлагала удобный наблюдательный пост, откуда можно было осмотреться по сторонам, не будучи самой на виду, и там-то, съежившись в тени, мисс Брук укрылась, дабы составить представление о маленьком переулке и его обитателях. Тупичок оказался именно таков, как описывал инспектор, — скопище домишек на четыре комнаты, причем больше половины из них пустовало. Номера седьмой и восьмой, располагавшиеся в самом начале переулка, имели вид чуть менее запущенный, нежели остальные. Номер седьмой тонул в кромешной темноте, а в верхнем окошке номера восьмого светилось что-то вроде ночника, из чего Лавди заключила, что там, возможно, расположена комната, отведенная под спальню маленьких калек.

Пока она так стояла, обозревая дом подозрительной общины, в поле зрения показались и сами сестры, по крайней мере две из них, с тележкой и подопечными. Это была странная маленькая процессия. Одна сестра, в длинном глухом платье из темно-синей саржи, вела под уздцы ослика; вторая в таком же одеянии шла рядом с низенькой повозкой, где сидели двое детишек самого болезненного вида. Сестры явно возвращались из очередного долгого странствования по окрестностям, хотя час уже был слишком поздний, чтобы малолетним калекам бродить по улицам, — возможно, правда, задержка объяснялась тем, что сестры просто заплутали на обратном пути. Когда они проходили под газовым фонарем на углу, Лавди успела немного разглядеть их лица. Памятуя описание инспектора Ганнинга, она без труда опознала в той, что повыше и постарше, сестру Монику и призналась себе, что никогда еще не видела лица столь отталкивающего и уродливого. Тем более разительный контраст с этой устрашающей внешностью представляла младшая монашка. Лавди видела ее лишь мельком, но и самого беглого взгляда хватило, чтобы запечатлеть в памяти лицо необычайно печальное и прекрасное.

Когда ослик остановился на углу улицы, Лавди услышала, как один из маленьких калек обратился к печальной девушке, назвав ее сестрой Анной, — мальчик жалобно спрашивал, когда же им дадут поесть.

— Сейчас, уже скоро, — ответила сестра Анна, вынула — как показалось Лавди, очень бережно — малыша из повозки и, посадив его на плечи, понесла к двери номера восьмого, которая при их приближении немедленно отворилась. Вторая сестра проделала то же самое с другим ребенком, затем обе они вернулись, выгрузили из повозки множество свертков и корзинок, после чего повели старенького ослика вниз по улице — вероятно, в расположенную неподалеку конюшню, принадлежавшую уличному торговцу фруктами.

Какой-то велосипедист поздоровался с сестрами, соскочил с велосипеда на углу переулка и повел его по мостовой к двери дома номер семь. Открыв ее ключом и толкая велосипед перед собой, он скрылся внутри.

Лавди предположила, что это и есть тот самый Джон Мюррей, о котором ей рассказывали. Когда он проходил мимо, она сумела рассмотреть его — это был темноволосый и довольно благообразный мужчина лет пятидесяти.

Поздравив себя с тем, что ей повезло за краткий срок увидеть столь много, Лавди вышла из своего укромного уголка и направила стопы к лавке суконщика по другую сторону улицы.

Самого беглого взгляда хватило, чтобы запечатлеть в памяти лицо необычайно печальное и прекрасное.


Найти ее оказалось легко. Над входом значилось странное имя Толайтли и красовались изображения всевозможных товаров, призванных целиком и полностью удовлетворять потребности слуг и прочих представителей низших слоев общества. В витрину гляделся какой-то высокий здоровяк. Нога Лавди уже ступила на порог отдельного хозяйского входа, а рука уже легла на ручку дверного молотка, когда здоровяк вдруг обернулся, и она узнала в нем того самого рабочего, что так растревожил душевный покой мистера Ганнинга. Правда, теперь голову его украшал котелок, а не картуз, а в руках не было корзинки с инструментами, но всякий, наделенный таким же цепким и зорким взглядом, как Лавди, мгновенно узнал бы посадку головы и разворот плеч человека со станции. Не дав ей времени более подробно рассмотреть его, незнакомец быстро повернулся и пошел прочь. Теперь задача Лавди усложнилась. По сути дела, засаду ее раскрыли, ибо не оставалось никаких сомнений: пока сама она стояла, наблюдая за сестра ми, этот незнакомец тайком наблю дал за ней.

Миссис Голайтли оказалась осо бой учтивой и предупредительной Она проводила Лавди в комнату на верху и принесла письма, которые инспектор Ганнинг любезно отправлял мисс Брук в течение дня. Она выдала гостье перо и чернила, а затем, по дополнительной просьбе, налила ей крепкого кофе, заметив при этом, что от него «даже соня всю зиму глаз бы не сомкнула».

Пока услужливая хозяйка хлопотала в комнате, Лавди успела задать несколько вопросов по поводу обосновавшейся через двор общины. Однако на сей предмет миссис Голайт-ли не рассказала ничего такого, чего мисс Брук уже и сама не знала, разве только то, что вылазки сестер начинаются ровно в одиннадцать утра, а до того часа их на улице ни разу не видели.

Дежурство Лавди в тот вечер оказалось совершенно бесплодным. Хотя молодая женщина и просидела почти до полуночи, выключив лампу и вперив взор в дома номер семь и номер восемь, бодрствование ее никак не было вознаграждено — ни одна дверь ни на миг не приотворилась. В обоих домах огоньки переместились с первого этажа наверх, а потом, часов в девять-десять, исчезли вовсе, и — никаких признаков жизни. Все эти долгие часы перед мысленным взором Лавди снова и снова вставало, точно каким-то образом отпечатавшееся в воображении, прекрасное и грустное лицо сестры Анны.

Отчего лицо это преследовало ее, Лавди и сама не могла понять.

«На нем начертано горестное прошлое и горестное будущее, сливающиеся в одну сплошную безнадежность, — сказала она сама себе. — Это лицо Андромеды! Оно словно бы говорит: „Вот она я — прикованная к скале, беспомощная и утратившая надежду“».

Когда Лавди пробиралась по темным улицам к своей гостинице, часы на церкви пробили полночь. Под железнодорожным мостом, за которым начиналась сельская дорога, мисс Брук уловила вдруг в отдалении эхо чьих-то шагов. Они утихали, когда она останавливалась, и снова слышались, когда она трогалась с места — и, хотя кромешная тьма под аркой не позволяла Лавди увидеть того, кто шел за ней по пятам, она знала: ее снова выследили.

Следующее утро выдалось морозным и ясным. За ранним завтраком около семи утра мисс Брук изучила карту и список окрестных домов, а затем быстрым шагом направилась по проселочной дороге. В Лондоне, без сомнения, улицы в этот час тонули в желтом тумане; здесь же яркое солнце весело проглядывало сквозь голые ветви деревьев и прозрачные живые изгороди, высвечивало тысячи морозных иголок, превращая прозаическую щебенчатую дорогу в подмостки, достойные самой королевы Титании и ее волшебной свиты.

Лавди зашагала прочь от города по дороге, что вилась по холму, уводя к деревушке под названием Нортфилд. Несмотря на ранний час, на проселке мисс Брук была не одна. Упряжка тяжеловозов неторопливо брела по дороге. Какой-то молодой человек проворно катил на велосипеде в горку. Поравнявшись с Лавди, он в упор поглядел на нее, а затем сбавил скорость, спрыгнул с седла и подождал молодую женщину на бровке холма.

— Доброе утро, мисс Брук, — поздоровался он, приподнимая шляпу, когда Лавди поравнялась с ним. — Не уделите ли мне пять минут? Мне надо с вами поговорить.

На вид он походил скорее на выходца из низов, чем на аристократа. Довольно симпатичный парень лет двадцати двух, с открытым румяным лицом, одетый как обычно одеваются велосипедисты. Из-под сдвинутой на затылок кепки выбивались густые русые кудри, и, глядя на него, Лавди невольно подумала: то-то славно смотрелся бы он во главе отряда кавалеристов, отдавая приказ к атаке.

Молодой человек подвел велосипед к краю тропинки.

— Вы находитесь в более выгодном положении, нежели я, — промолвила Лавди, — поскольку я не имею ни малейшего понятия, кто вы такой.

— Да, — согласился он, — вы меня знать никак не можете, хотя я вас знаю. Я родом из северных краев, а месяц назад мне довелось присутствовать на суде над мистером Крейвеном из Тройтс-хилла, меня отправила туда репортером одна из местных газет. Пока вы давали показания, я так хорошо вас запомнил, что узнал бы где угодно, из тысячи других.

— И зовут вас…

— Джордж Уайт, из Гренфелла. Мой отец — совладелец одной из ньюкаслских газет. Я и сам немного балуюсь сочинительством, иногда выступаю как репортер, иногда передовицы кропаю.

Он покосился на боковой карман, откуда выглядывал маленький томик стихов Теннисона.

До сих пор все, изложенное молодым человеком, особых комментариев не требовало, так что Лавди ограничилась коротким:

— Вот как!

Между тем Джордж Уайт вернулся к теме, явно поглощавшей все его мысли.

— У меня есть особые причины радоваться, что я встретил вас, мисс Брук, — продолжил он, пристраиваясь в шаг с Лавди. — Я оказался в ужасно затруднительном положении, и, сдается мне, вы — единственная на всем белом свете, кто может мне по-мочь.

— Весьма сомневаюсь, что способна помочь кому-либо выпутаться из затруднительного положения, — промолвила Лавди, — ибо, насколько могу судить по собственному опыту, затруднительное положение столь же неотделимо от жизни человеческой, как кожа от тела.

— Ах, в моем случае это не так! — пылко возразил Уайт. На миг он умолк, а затем, словно во внезапном порыве, разом вывалил на слушательницу все свои печали. Оказывается, в прошлом году он обручился с юной девушкой, до недавнего времени исполнявшей обязанности гувернантки в большом доме в предместьях Редхилла.

— Не соблаговолите ли уточнить в каком именно? — прервала его Лавди.

— Разумеется. В Вуттон-холле, вот где, а возлюбленную мою зовут Энни Ли. И пусть кто угодно узнает об этом, мне все равно! — крикнул он, запрокинув голову назад, словно рад был объявить сию весть всему миру. — Матушка Энни, — продолжал он, — скончалась, когда та была еще совсем крошкой, и мы оба считали, что и отец ее тоже много лет как умер, и вдруг внезапно, недели две тому назад, ей стало известно, что он не погиб, а отбывал срок в Портленде за какое-то давнее преступление.

— А вы не знаете, откуда ей стало это известно?

— Понятия не имею. Знаю только, что я внезапно получил от нее письмо, в котором она уведомляла меня об этом и отменяла нашу помолвку. Я разорвал письмо в клочья и написал в ответ, что не позволю чему бы то ни было встать между нами и женюсь на ней хоть завтра, если она согласна выйти за меня. Но Энни не ответила, а вместо того я получил несколько строк от миссис Коупленд, владелицы Вуттон-холла, где говорилось, что Энни уволилась и вступила в какую-то религиозную общину и что она, миссис Коупленд, обещала Энни никому не открывать ни названия, ни местонахождения этой общины.

— И вы полагаете, я способна сделать то, чего поклялась не делать миссис Коупленд?

— Именно, мисс Брук! — с энтузиазмом вскричал молодой человек. — Вы же просто чудеса творите — это всем известно. Такое впечатление, будто когда надо что-то выяснить, вам стоит только появиться на сцене, оглядеться по сторонам — и в момент все становится ясным как божий день.

— Увы, я никак не могу притязать на такие чудотворные способности. Впрочем, в вашем случае никаких особых талантов не требуется. Сдается мне, я уже вышла на след мисс Энни Ли.

— Мисс Брук!

— Разумеется, я не могу утверждать это со всей определенностью, но ваше дело вы вполне можете уладить сами — причем уладить таким образом, что еще и мне окажете огромную услугу.

— Буду в высшей степени рад оказаться вам хоть в чем-то полезным! — вскричал Уайт с прежним пылом.

— Благодарю вас. Позвольте, я объясню, в чем дело. Я специально приехала сюда, чтобы проследить действия сестер, состоящих в некой общине и навлекших на себя подозрения полиции. Так вот, я обнаружила, что сама оказалась под пристальным наблюдением — возможно, сообщников этих сестер — и что если я не перепоручу эту работу какому-нибудь своему человеку, то могу с тем же успехом немедленно возвращаться восвояси.

— Ага! Вижу, вы хотите, чтобы этим человеком был я.

— Именно. Я должна как можно подробнее отслеживать все перемещения сестер и поэтому хочу, чтобы вы отправились в снятую мной комнату в Редхилле, заняли наблюдательный пост у окна и слали бы сообщения мне в гостиницу, где я буду сидеть взаперти с утра до вечера: это единственный способ сбить с толку моих назойливых соглядатаев. Так вот, сделав это для меня, тем самым вы и себе окажете добрую услугу, ибо я почти не сомневаюсь, что под синим саржевым капюшоном одной из сестер вы обнаружите хорошенькое личико мисс Энни Ли.

Ведя этот разговор, они продолжали идти, пока не остановились на вершине холма у начала одной-единственной узкой улочки — из нее и состояла вся деревня Нортфилд.

Слева от них находились сельская школа и домик учителя, а почти напротив, на другой стороне улицы, под купой вязов раскинулся деревенский пруд. За прудом была дорога, по обеим сторонам которой тянулись два ряда крошечных домиков с квадратиками садов спереди. На одном из домиков раскачивалась вывеска «Почтовая и телеграфная контора».

— Ну, а теперь, поскольку мы снова попали на обитаемую землю, — сказала Лавди, — нам лучше расстаться. Негоже, чтобы нас с вами видели вместе, не то мои шпионы перенесут внимание с меня на вас и мне придется искать другого доверенного. Лучше не мешкая отправляйтесь на велосипеде в Редхилл, а я, не торопясь, вернусь в гостиницу. К часу приходите ко мне туда и сообщите об успехах. Пока не могу сказать ничего определенного насчет вознаграждения, но если вы точно выполните все мои распоряжения, ваши услуги будут оплачены мной и моими работодателями.

Оставалось обговорить еще кое-какие подробности. Уайт, по его словам, успел провести в этих краях всего лишь один день, так что ему нужно было объяснить, где что находится. Лавди посоветовала молодому человеку не пользоваться отдельным хозяйским входом, чтобы не привлекать к себе внимания, а пройти в лавку как обычный покупатель, а потом объяснить все миссис Голайтли. которая наверняка окажется за прилавком. Назваться надо братом мисс Смит, снявшей у нее комнату, и по просить позволения пройти туда через лавку, поскольку сестра послала его прочесть пришедшие ей письма и ответить на них.

— Покажите ей ключ от боковой двери, — велела Лавди, — он будет вашим поручительством, и скажите, что вы Het сочли возможным пользоваться им, не уведомив ее.

Молодой человек взял ключ и хотел было спрятать его в карман жилета, но, обнаружив, что место заня то, переложил его в боковой карман куртки.

Лавди внимательно наблюдала за ним.

— У вас превосходный велосипед, — заметила она, когда молодой человек снова сел на него, — и, надеюсь, он пригодится вам, чтобы проследить передвижения сестер по округе. Уве рена, в час дня, когда вы явитесь с первым отчетом, вам будет что мне рассказать.

Уайт снова рассыпался в благодар ностях и наконец, приподняв перед дамой шляпу, быстро укатил прочь.

Лавди смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду, а потом, вопреки выраженному в недавнем разговоре намерению вернуться «не торопясь» в гостиницу, направилась по деревенской улице в противоположную сторону. Это была чудесная деревушка. Нарядные круглощекие дети, направлявшиеся в школу, застенчиво приветствовали Лавди поклонами и реверансами, девочки при этом накручивали на палец упругие локоны; каждый домик выглядел воплощением чистоты и аккуратности, и сады, несмотря на глубокую осень, изобиловали поздними хризантемами и ранним морозником.

В конце деревни Лавди неожиданно оказалась перед большим и красивым помещичьим домом из красного кирпича. Он был обращен фасадом к дороге, а позади него начинался большой ухоженный парк. Справа за домом виднелось какое-то строение — по всей видимости, вместительная и удобная конюшня. К ней примыкала, вероятно с недавних пор, низкая пристройка из красного кирпича. Эта пристройка возбудила необычайное любопытство Лавди.

— Скажите, этот дом, случайно, не Норт-Кейп? — спросила она садовника, проходившего мимо с лопатой и мотыгой в руках.

У входа в гостиницу толпились любители охоты.


Тот ответил утвердительно, и Лавди задала следующий вопрос: не может ли он сказать, что это за маленькая пристройка вблизи от дома — выглядит она как помпезный коровник — так что же это такое? Лицо садовника просветлело, он будто только и ждал этого вопроса. Садовник объяснил, что это — электростанция, где вырабатывается и запасается электричество, которое освещает Норт-Кейп.

С особой гордостью — словно это было его личной заслугой — садовник отметил тот факт, что Норт-Кейп на всю округу один-единственный дом с таким освещением.

— Провода, полагаю, идут к дому под землей? — осведомилась Лавди, тщетно поискав их взглядом.

Садовник восторженно во всех деталях объяснил и это. Он сам помогал прокладывать два провода — по одному электричество идет туда, а по другому обратно, — они проложены на глубине трех футов под землей, в коробах, залитых дегтем. На электростанции провода подключаются к банкам, где электричество накапливается, и, пройдя под землей, попадают в особняк сквозь отверстие в полу в западной части здания.

Лавди внимательно выслушала все эти объяснения, а потом подробно и неторопливо оглядела дом и все вокруг него. Покончив с осмотром, она повернула обратно и снова прошла через деревню, ненадолго задержавшись у «Почтовой и телеграфной конторы», чтобы отправить телеграмму инспектору Ганнингу. Телеграмма была шифрованная и содержала следующий текст: «Сегодня полагайтесь на аптекаря и угольщика». Затем Лавди ускорила шаг и примерно через три четверти часа вернулась в гостиницу.

Там было оживленней, чем ранним утром, когда мисс Брук выходила оттуда.

В паре миль от гостиницы нынче происходила встреча «Суррейских охотничков», и у входа в нее слонялось немало молодых людей, обсуждавших шансы на удачную охоту после ночного заморозка. Лавди неспешно пробралась сквозь толпу — при этом ни один человек не избежал внимательного, изучающего взгляда ее зорких глаз. Нет, тут подозревать было некого — все до единого являлись теми, кем и казались: громогласными любителями охоты, привыкшими день-деньской не покидать седла. Но — взор Лавди скользнул со двора гостиницы к противоположной стороне дороги — что там за старичок с садовым ножом у живой изгороди? Мелкие и тонкие черты лица, сутулый, в шляпе с широкими, загнутыми вниз полями? Не слишком ли опрометчиво было бы считать, что шпионы убрались восвояси, предоставив ей свободу действий?

Что там за старичок с садовым ножом у живой изгороди?


Мисс Брук поднялась к себе. Ее номер располагался на втором этаже, и из окон хорошо было видно дорогу. Встав поодаль и чуть в стороне от окна, так, чтобы ее не могли увидеть снаружи, Лавди долго и очень внимательно разглядывала человека у изгороди. И чем дольше глядела, тем больше убеждалась: он занят вовсе не той работой, какую можно было предположить, судя по садовому ножу. Изгородь мнимый садовник обрезал кое-как, а вооружившись мощным биноклем, Лавди перехватила вороватые взгляды «садовника», брошенные из-под шляпы в сторону ее окна.

Не оставалось никаких сомнений: за всеми ее действиями ведется пристальная слежка. А между тем Лавди было крайне важно сегодня же выйти на связь с инспектором Ганнингом, но как? — вот вопрос И Лавди ответила на него самым не ожиданным образом. Она открыла ставни, раздвинула занавески и уселась за маленьким столиком у подоконника на самом виду. Потом вытащила из сумочки походную чернильницу, стоп ку писем и принялась быстро писать.

Уайт, явившийся часа через полтора, чтобы дать Лавди отчет, застал ее все перед тем же окном, однако уже не с письменными принадлежностями, а с иголкой и ниткой — молодая женщина штопала перчатки.

— Завтра утром я первым же поездом возвращаюсь в Лондон, — сказала она, когда он вошел, — а с этими несчастными перчатками работы не оберешься. Ну, давайте, отчитывайтесь.

Уайт, похоже, находился в приподнятом состоянии духа.

— Я видел ее, — вскричал он, — мою Энни! Они заполучили ее, эти жуткие сестры, но им ее не удержать, нет, пусть даже мне придется освобождать ее силой!

— Что ж, теперь вы знаете, где она, так что вам и решать, когда ее оттуда вытащить, — промолвила Лавди. — Надеюсь все же, вы не нарушили данное мне слово и не выдали себя, попытавшись заговорить с нею — в этом случае мне придется искать себе нового помощника.

— Помилосердствуйте, мисс Брук! — вознегодовал Уайт. — Я свято исполнил свое обещание, хотя мне и нелегко было видеть, как Энни возится там с этими детьми, сажает их в тележку, а самому даже словца ей не сказать, даже рукой не махнуть.

— Значит, сегодня она отправилась с тележкой?

— Нет, только укрыла ребятишек одеялом и подоткнула его, а сама ушла назад в дом. С ними отправились две старые сестры, страшные, как смертный грех. Я следил из окна, как они дотащились до угла и скрылись из виду. После чего я спустился по лестнице, в мгновение ока сел на велосипед, пустился вдогонку и часа полтора за ними следил.

— И куда они держали путь сегодня?

— В Вуттон-холл.

— Ага, так я и думала.

— Как вы и думали? — изумился Уйат.

— Да, я совсем забыла, вы же не знаете, в чем подозревают сестер и почему я считаю, что Вуттон-холл в это время года может иметь в их глазах особую привлекательность.

Уайт удивленно глядел на нее.

— Мисс Брук, — наконец произнес он изменившимся голосом, — в чем бы ни подозревали этих сестер, готов жизнью поклясться — моя Энни ни в каких гнусностях не замешана.

— О да, конечно. Более чем вероятно, что вашу Энни обманом завлекли в общину, ее просто взяли для прикрытия — как этих маленьких калек.

Она открыла ставни, раздвинула занавески и уселась за маленьким столиком у подоконника на самом виду.


— Вот именно! — возбужденно вскричал Уайт. — Так я и подумал, когда вы заговорили о них, а в противном случае, уж будьте уверены…

— Они получили что-нибудь в Вуттон-холле? — перебила его Лавди.

— Да. Одна старушенция осталась за воротами караулить тележку, а вторая красотка в одиночестве отправилась в дом. Провела там, наверное, с четверть часа, а когда вернулась, за ней следом шел слуга с каким-то узлом и корзиной.

— Ага! Не сомневаюсь, они увезли с собой еще что-то, кроме старой одежды и остатков еды.

Уайт стоял перед Лавди, не сводя с нее серьезного, пристального взгляда.

— Мисс Брук, — произнес он столь же серьезным тоном, — как вы думаете, зачем эти женщины ходили сегодня утром в Вуттон-холл?

— Мистер Уайт, если бы я желала помочь шайке грабителей нынче ночью проникнуть в Вуттон-холл, не думаете ли вы, что мне было бы крайне интересно узнать, что хозяин дома в отъезде, а двое слуг-мужчин, ночующих в доме, недавно уволились и замены им пока еще не нашли; а кроме того, что собак никогда не спускают на ночь с цепи и привязаны они не на той стороне дома, где находится буфетная? Все эти подробности я узнала прямо здесь, в гостинице, не вставая с кресла, и, должна отметить, они, скорее всего, правдивы. С другой стороны, будь я профессиональным взломщиком, я бы не удовлетворилась «скорее всего правдивой» информацией, а послала бы сообщников проверить ее.

Уайт скрестил руки на груди.

— И что вы намерены предпринять? — спросил он отрывисто.

Лавди посмотрела ему в лицо.

— Как можно скорее связаться с полицией, — отвечала она, — и я была бы крайне признательна, если бы вы незамедлительно доставили мою записку инспектору Ганнингу в Рейгет.

— А что станется с Энни?

— Не думаю, что вам стоит тревожиться на ее счет. Не сомневаюсь, когда следствию станут известны обстоятельства ее вступления в общину, обнаружится, что она была обманута, впрочем, как и хозяин дома номер восемь, Джон Мюррей, который столь опрометчиво предоставил кров этим сестрам. Помните, Энни может рассчитывать на то, что миссис Коупленд скажет словцо-другое в защиту ее честного имени.

Уайт некоторое время стоял молча.

— И какую записку я должен отнести от вас инспектору? — осведомился он наконец.

— Если хотите, можете прочесть ее, — ответила Лавди, достала из ящичка с письменными принадлежностями почтовую открытку и написала карандашом следующее:

Вуттон-холлу грозит опасность — сосредоточьте на нем внимание. Л.Б.

Уайт заглядывал ей через плечо, пока она писала, на его красивом лице было начертано любопытство.

— Да, я доставлю письмо, даю ело во, — промолвил он столь же отры висто, — но вам передавать ответа не стану. Не хочу больше шпионить для вас — мне это занятие не по душе. Честные, прямые дела надо так и делать — честно и прямо, именно такой — и никакой иной путь — я изберу, чтобы вытащить мою Энни из этого логова.

Лавди запечатала записку, Уайт взял ее и вышел из комнаты.

Сыщица из окна наблюдала, как он садится на велосипед. Померещилось ли ей, или, выезжая со двора, молодой человек и правда украдкой обменялся с садовником у изгороди быстрым взглядом?

Судя по всему, Лавди твердо вознамерилась облегчить работу своему соглядатаю. Короткий зимний день уже подходил к концу, и в комнате стало слишком темно, чтобы можно было что-то разглядеть снаружи. Лавди зажгла свисавшую с потолка газовую люстру и, не закрывая ни занавесок, ни ставней, заняла прежнее место у окна, разложила перед собой письменные принадлежности и принялась за составление длинного детального отчета шефу в Линч-корте.

Лавди зажгла свисавшую с потолка газовую люстру.


Примерно полчаса спустя, как бы невзначай бросив взгляд на противоположную сторону дороги, Лавди увидела, что садовник исчез, зато у изгороди, которой его нож не нанес сколь-либо заметного урона, сидят и жуют хлеб с сыром двое бродяг самой неприглядной наружности. Судя по всему, противник не собирался упускать ее из виду, покуда она остается в Редхилле.

Тем временем Уайт доставил записку Лавди инспектору в Рейгет и укатил назад на своем велосипеде.

Ганнинг с непроницаемым лицом прочитал послание, затем подошел к камину и поднес открытку насколько возможно близко к прутьям решетки, чтобы при этом не подпалить ее.

— Утром я получил от мисс Брук телеграмму, — пояснил он своему помощнику, — где говорится, чтобы я полагался на аптекаря и угольщика — это, разумеется, означало, что она напишет мне невидимыми чернилами. Не сомневаюсь, сообщение насчет Вуттон-холла написано лишь для отвода глаз… Так! Посмотрим! Он отстранил от огня открытку, на которой проступило подлинное письмо Лавди, написанное четкими крупными буквами между строк фальшивого письма. Вот что там значилось:

Сегодня будет совершено нападение на Норт-Кейп. Шайка отчаянная — будьте готовы к схватке. Превыше всего охраняйте электростанцию. И не пытайтесь связаться со мной — за мной так бдительно следят, что любая попытка может начисто загубить ваши шансы схватить негодяев.

Л.Б.

Той ночью, когда за Рейгет-хилл зашла луна, у Норт-Кейпа разыгралась драматическая сцена. «Суррей газетт» на следующей день описала произошедшее под заголовком «Жестокая схватка с грабителями».

Минувшей ночью Норт-Кейп, особняк мистера джеймсона, стал полем сражения между полицией и отчаянной шайкой грабителей. как известно, норт-кейп освещается электричеством. Четверо злоумышленников разделились на две группы — двоим было велено идти грабить дом, двое остались у будки, в которой вырабатывается электричество, чтобы, если понадобится, по условному сигналу отъединить провода и, повергнув обитателей дома в темноту и смятение, дать возможность грабителям сбежать. Однако мистер Джеймсон заранее получил предостережение полиции о готовящемся нападении и вместе со своими двумя сыновьями, хорошенько вооружившись и выключив свет, засел в холле, поджидая воров. полицейские тоже заняли свои места — кто в конюшне, кто в хозяйственных постройках, кто вдоль ограды поместья. Преступники заранее выяснили местоположение буфетной, где в сейфе хранится фамильное серебро, и проникли в дом по приставной лестнице. Однако не успели злоумышленники влезть туда, как полицейские, выскочив из укрытий, вскарабкались на лестницу вслед за ними, тем самым перекрыв им путь к отступлению. Мистер Джеймсон и два его сына в тот же момент атаковали воров, выскочив им наперерез; мошенники, оказавшись в меньшинстве, сопротивлялись недолго. Основная борьба развернулась на электростанции. едва появившись, воры на глазах укрывшейся в засаде полиции взломали дверь фомками, и когда одному из взятых в доме злоумышленников удалось подать свистком сигнал тревоги, дежурившие двое грабителей ринулись внутрь дома, чтобы отсоединить провода. в этот момент вмешалась полиция. Завязалась драка, и если бы не своевременная поддержка мистера джеймсона и его сыновей, которым пришла в голову счастливая мысль, что они могут быть там полезны, одному из грабителей, отличающемуся могучим сложением, скорее всего, удалось бы бежать.

Арестованных зовут Джон Мюррей, Артур и Джордж Ли (это отец и сын), у четвертого же задержанного имен столько, что понять, какое из них настоящее, весьма затруднительно. Ограбление было искусно и тщательно спланировано. по всей видимости, в роли главаря выступал старший Ли, недавно освободившийся после отбытия срока за аналогичное преступление. у него есть сын и дочь, которым друзья помогли найти хорошие места: сын работал электриком в Лондоне, дочь — гувернанткой в Вуттон-холле. Освободившись из Портленда, Ли вознамерился найти своих детей и направить их на тот же губительный путь. Первым делом он наведался в Вуттон-холл и попытался заставить свою дочь помочь ему ограбить дом. Это так напугало девушку, что она бросила свою работу и вступила в недавно обосновавшуюся в округе религиозную общину. Тогда мысли Ли приняли иное направление. Он уговорил сына, у которого были отложены небольшие сбережения, оставить работу в Лондоне и стать его сообщником. Молодой человек отличается приятной наружностью, но, судя по всему, обладает всеми задатками закоренелого преступника. Он был знаком с Джоном Мюрреем, дела у которого, по слухам, в это время шли из рук вон плохо. мюррей — владелец дома, снятого общиной, в которую вступила мисс ли, и, судя по всему, трем негодяям пришла в голову мысль, что эту общину, прошлое которой весьма загадочно, можно использовать, чтобы оттянуть внимание полиции от них и того конкретного дома, который они замыслили ограбить.

В этот момент вмешалась полиция.


С этой целью Мюррей обратился в полицию с просьбой установить наблюдение за сестрами и, чтобы его подозрения выглядели убедительней, вместе со своими сообщниками изобразил попытки ограбить дома, в которых сестры просили подаяния, Остается лишь поздравить нашу доблестную полицию с тем, что хитроумный план преступников с самого начала был успешно раскрыт, в чем главная заслуга принадлежит инспектору Ганнингу и его умелым помощникам. проявившим во всем этом деле похвальную бдительность и быстроту действий.

Лавди зачитала эту заметку вслух, грея ноги на каминной решетке в конторе на Линч-корт.

— Что ж, все верно, — промолвила она, откладывая газету.

— Но хотелось бы знать больше, — сказал мистер Дайер. — И в первую очередь что заставило вас снять подозрения со злополучных сестер?

— То, как они обращались с детьми, — без колебаний отозвалась Лавди. — Мне не раз доводилось видеть, как преступницы обращаются с детьми, и я замечала, что хотя порой — пусть и редко — они проявляют к ним своеобразную грубоватую доброту, но на настоящую нежность не способны. Должна признать, сестра Моника отнюдь не радует глаз, но было что-то невыразимо трогательное в том, как она вынула маленького калеку из тележки, положила его тонкую ручонку себе на шею и понесла его в дом. Кстати, хотелось бы мне спросить какого-нибудь скорого на выводы физиогномиста[22], как бы он в данном случае расценивал несомненную уродливость черт сестры Моники в противоположность столь же несомненной привлекательности младшего Ли.

— И еще вопрос, — продолжил мистер Дайер, не обращая внимания на отступление Лавди от главной темы, — почему вы начали подозревать Джона Мюррея?

— Это случилось не сразу, хотя мне с самого начала показалось странным, что он так стремится выполнить за полицию ее работу. Увидев Мюррея в первый и единственный раз, я успела обратить внимание на одну деталь: он на своем велосипеде явно угодил в какую-то аварию — на стекле фонаря в правом верхнем углу виднелась характерная звездочка, на самом фонаре с той же стороны была вмятина и не хватало крючка, так что фонарь крепился к велосипеду обрывком электрического провода. На следующее утро по пути к Нортфилду ко мне обратился молодой человек на том же самом велосипеде — ни тени сомнения: звездочка на стекле, выбоина, провод — все совпадало.

— Ага, это была важная улика, и она заставила вас немедленно углядеть связь между Мюрреем и младшим Ли.

— Вот именно, к тому же это послужило бесспорным доказательством того, что Ли лжет, утверждая, будто в этих краях недавно, и подтверждало мое наблюдение: в его речи нет никакого северного акцента. Впрочем, в его манерах и поведении хватало и других весьма подозрительных неувязок. К примеру, он выдавал себя за профессионального репортера, а руки у него заскорузлые и огрубелые — типичные руки механика. Он заявил, что питает пристрастие к литературе, однако Теннисон у него в кармане был совершенно новенький, частично с неразрезанными страницами и никоим образом не напоминал зачитанный томик любителя изящной словесности. Ну и наконец, когда он безуспешно пытался спрятать мой ключ в карман жилета, я заметила, что карман был уже занят мотком электрического провода, кончик которого высовывался наружу. Для электрика такой шнур — вещь обычная, Ли мог почти машинально сунуть его в карман, но ни газетчику, ни журналисту провод ни к чему.

— Точно-точно. И без сомнений, этот обрывок электрического шнура навел вас на мысль о единственном доме в округе, который освещается электричеством, а также предположить, что электрик обратит свои таланты именно в этом направлении. А теперь скажите, что на этой стадии расследования заставило вас телеграммой уведомить инспектора Ганнинга об использовании вами невидимых чернил?

— Это была просто-напросто предосторожность, я не стала бы пускать их в ход, если бы увидела иные безопасные методы сообщения. Я чувствовала, что меня со всех сторон окружают шпионы, и не могла предсказать, какая возникнет ситуация. Пожалуй, мне не приходилось ранее вести столь сложную игру. Во время нашей прогулки и разговора с молодым человеком на холме мне стало совершенно ясно: чтобы успешно выполнить свою роль, мне необходимо усыпить бдительность шайки и притвориться, будто я попалась в расставленную ими ловушку. Я видела, как упорно меня заставляют обратить внимание на Вуттон-холл. Поэтому я притворилась, что мои подозрения устремлены именно в ту сторону, и позволила злоумышленникам льстить себя надеждой, будто они обвели меня вокруг пальца.

— Ха-ха! Вот это здорово — вы от платили им той же монетой. Чудесная идея — заставить юного мошенника самого доставить письмо, которое его же вместе с дружками засадит за решетку! А он еще посмеивался в кулак и думал, что вас одурачил. Ха-ха-ха!

И стены конторы задрожали от раскатов смеха мистера Дайера.

— Во всем этом деле мне жалко только бедную сестру Анну, — с состраданием в голосе заметила Лавди. — И все же надеюсь, учитывая все обстоятельства, что ей будет не так уж плохо в общине, где единственный закон — принципы христианства, а не религиозные истерики.

ИЗРАЭЛЬ ЗАНГВИЛЛ

1864–1926

ОБМАНУТАЯ ВИСЕЛИЦА

Перевод и вступление Анны Родионовой

Израэль Зангвилл, подданный Ее Величества, был сыном польских эмигрантов. В 1880 году он окончил бесплатную еврейскую школу, позже получил степень бакалавра гуманитарных наук в Лондонском университете. Работал учителем, занимался журналистикой, основал сатирическую газету «Ариэль», участвовал в шестом и седьмом конгрессах сионистов и предлагал образовать государство Израиль на территории Уганды, Ливии, Канады или Австралии. Дружил с Гербертом Уэллсом и Джеромом К. Джеромом, был постоянным автором журнала «Айдлер».

Литературную репутацию Зангвилла составили в основном произведения, посвященные еврейской тематике: романы «Дети гетто» и «Повелитель нищих», серии очерков «Мечтатели гетто», «Комедии гетто», «Трагедии гетто» широко обсуждались в печати и переводились на иностранные языки (нам известно о существовании французских, немецких, идиш и русских переводов).

Огромной популярностью пользовалась его пьеса «Плавильный котел» — на премьере в Вашингтоне, состоявшейся в 1909 году, президент Теодор Рузвельт выкрикнул, перегнувшись через перила ложи: «Отличная пьеса, мистер Зангвилл! Отличная пьеса!»

Как публицист Зангвилл отстаивал идеи пацифизма и поддерживал суфражистское движение. Его жена, Эдит Айртон, была писательницей и феминисткой, а сын Оливер стал знаменитым психологом.

Нельзя, однако, недооценивать вклад Зангвилла и в развитие детективного жанра. Так, в романе «Загадочное происшествие на Биг Боу» он довел до совершенства такую его разновидность, как «тайна запертой комнаты»: преступление совершается в комнате, запертой изнутри, и сыщик должен не только вычислить преступника, но и объяснить, каким образом было совершено преступление. В предисловии к этому роману Зангвилл сформулировал, пожалуй, главный принцип детектива: «Непременное условие хорошей загадки — читатель одновременно и может и не может разгадать ее самостоятельно; авторское решение должно его удовлетворить».

Рассказ «Обманутая виселица» был впервые опубликован в 1893 году в журнале «Айдлер».

Israel Zangwill. Cheating the Gallows. — The Idler Magazine, 1893.

ИЗРАЭЛЬ ЗАНГВИЛЛ ОБМАНУТАЯ ВИСЕЛИЦА

НЕОБЫЧНАЯ ПАРОЧКА

Чем меньше муж и жена похожи друг на друга, тем счастливее их брак. Наверное, согласно тому же закону природы вполне уживаются люди, снимающие пополам квартиру, ведь они имеют меж собою столь мало общего: литератор делит кров с распорядителем аукциона, а студент-медик — с биржевым клерком. Так каждому удается избежать разговоров о делах в часы досуга, а заодно расширить свой кругозор благодаря компаньону.

Едва ли можно было вообразить себе более странную пару, нежели Том Питере и Эверард Дж. Роксдал — даже имена обличали их несхожесть.

У них не было ничего общего, кроме спальни и гостиной. Для квартирной хозяйки, почтенной миссис Сикон род занятий Тома Питерса оставался загадкой, однако все знали, что Роксдал — управляющий Городским и Пригородным банком; оставалось только недоумевать, чего ради банковский служащий соседствует со столь подозрительным типом, который курит глиняную трубку и пьет виски с содовой по вечерам, если проводит их дома. Роксдал был настолько же элегантен и осанист, насколько его компаньон несуразен и сутул, ни когда не курил и ограничивался стаканом красного вина в обед.

Можно жить с кем-то под одной крышей и очень редко встречаться Обычно человек живет собствен ной жизнью, имея свой круг друзей и развлечений, так что не видится с соседом неделями. Наверно, поэтому такие союзы зачастую гораздо более прочны, нежели брачные: семейные узы натянуты куда туже и скорее ранят, чем соединяют. Однако, столь разные во внешнем облике и привычках, Питере и Роксдал нередко завтракали вместе и сходились в том, что ночевать следует дома.

Что до остального, Питере искал развлечения в компании журналистов и часто посещал дискуссионные клубы, где высказывал самые радикальные воззрения, тогда как Роксдал хаживал в гораздо более респектабельные дома и фактически был помолвлен с очаровательной Кларой Ньюэлл, единственной дочерью отошедшего от дел вдового зерноторговца.

Естественно, ухаживание за Кларой отнимало много времени; иногда расфранченный Роксдал уезжал в театр со своей невестой, в то время как Питере оставался дома в засаленном халате и разношенных шлепанцах. Миссис Сикон одобряла джентльменов, носящих вечерние костюмы, и позволяла себе нелестные для Пи-терса сравнения, несмотря на то что последний доставлял ей неизмеримо меньше хлопот. Именно Питере первым поселился в комнатах и так искренне восхищался видом на Темзу, открывавшимся из окна спальни, что миссис Сикон рискнула запросить на четверть больше, чем намеревалась. Вскоре ей, однако, пришлось вернуться к первоначальной цене: Роксдал осмотрел комнаты и огорошил ее, заявив, что жилье имеет многочисленные недостатки. Он сказал, что первый этаж отнюдь не является преимуществом, так как отсюда слышнее шум улицы — фактически даже двух улиц, поскольку дом к тому же еще и угловой. Роксдал и в дальнейшем обнаружил исключительную взыскательность: по его мнению, рубашки никогда не были достаточно накрахмалены, а ботинки — достаточно вычищены. Том Питере, не любивший туго накрахмаленных сорочек, напротив, казался всегда всем довольным и потому не вызывал уважения у квартирной хозяйки. Он носил рубашки в голубую клетку и пренебрегал галстуком даже по воскресеньям.

В церковь он не ходил, предпочитая спать, пока Роксдал не вернется со службы, и даже после этого его трудно было поднять с кровати и заставить поторопиться с утренним туалетом. Часто в полуденное время обед уже дымился на столе, а Питере еще дымил трубкой в постели; Роксдал просовывал голову в дверь между спальней и столовой и уговаривал друга стряхнуть полуденную дрему, угрожая сесть за стол без него, пока обед не простыл.

Том в свою очередь вставал первым в будни, причем так безбожно рано, что Полли не успевала выставить почищенные ботинки к двери, и шел на кухню за водой для бритья. Ленивый и вялый, Том брился с методичностью человека, для которого бритье стало инстинктом. Если бы не размеренный образ жизни, которую вел Питере, миссис Сикон приняла бы его за актера — так чисто он бывал выбрит. Роксдал не брился никогда, внушая своим видом доверие к финансовому состоянию банка, которым управлял столь успешно. И эти двое жили бок о бок, ко взаимному удовольствию и выгоде; разница характеров только укрепляла их дружбу.

Однажды в воскресный октябрьский полдень, через десять дней после того, как Роксдал обустроился на новой квартире, Клара Ньюэлл решила его навестить. Она пользовалась большой свободой и потому не стала отказываться, когда ее пригласили на чашечку чаю. Зерноторговец, сам весьма скверно образованный, очень высоко ценил культуру, поэтому Клара, которая обладала артистическим вкусом, не имея при этом определенных талантов, брала уроки рисования, и ее можно было увидеть в живописной робе за копированием картин в Британском музее. Ей чуть было не пришлось заняться искусством всерьез: ее отец поддался уговорам Дьявола, — который, как известно, находит занятия для праздных рук, — и вложил все свои сбережения в дутые акции. Однако катастрофы не случилось: часть денег удалось спасти, а появление жениха в лице Эверарда Дж. Рок-сдала гарантировало девушке если и не роскошь, которой она была достойна по рождению, то все же достаток.

ЖЕНСКАЯ ИНТУИЦИЯ

Клара очень любила Эверарда, который был, несомненно, столь же умен сколь хорош собой. Казалось, их жда ло блестящее и безоблачное будущее Ничто не предвещало грозы, которая так неожиданно разразилась над их головами. Ничто, казалось, не могло разрушить их согласия до нынешнего воскресенья. Их жизнь была подобна ясно-голубому октябрьскому небу, на которое после бурь и непогоды вернулось солнце.

Эверард был всегда таким внимательным, таким предупредительным что Клара несказанно удивилась и расстроилась, когда обнаружила, что он, по всей видимости, забыл о свидании. Услышав, как настойчиво допрашивает она Полли в передней, и; гостиной притащился Том в свои? шлепанцах, рубашке в клетку, с неизменной трубкой в зубах и сообщил, что Роксдал внезапно ушел.

Услышав, как настойчиво допрашивает она Полли в передней, из гостиной притащился Том.


— К-к-как это ушел? — заикаясь от смущения, спросила Клара. — Он ведь пригласил меня на чашечку чаю.

— А вы, должно быть, мисс Ньюэлл? — спросил Том.

— Да, я мисс Ньюэлл.

— Эверард много о вас рассказывал, но до сегодняшнего дня я не имел чести поздравить его со столь удачным выбором.

Клара покраснела, почувствовав на себе восхищенный взгляд. Что-то отталкивающее было в этом человеке. Один звук его низкого густого голоса заставил ее вздрогнуть. Да еще и невежа: чего стоит хотя бы эта кошмарная трубка!

— А вы, верно, мистер Питере, — сказала она в свою очередь, — я о вас наслышана.

— Должно быть, вам уже рассказали обо всех моих пороках, — усмехнулся Том, — вот почему вас не удивляет мой воскресный наряд.

— Что вы, — улыбнулась Клара, обнажая жемчужно-белые зубы. — Эверард приписывает вам все мыслимые добродетели.

— Вот это настоящая дружба! — воскликнул Том патетически. — Да вы проходите в комнату. Эверард должен вернуться с минуты на минуту. Уверен, он ни за что не пропустит свидания с вами.

Восхищение, с которым Питере произнес последнее слово, показалось ей почти оскорбительным.

Клара отрицательно покачала готовой и повернулась, чтобы уйти:

Эверард обидел ее и теперь будет наказан.

— Позвольте же мне угостить вас чаем, — просил Том. — Вам, должно быть, ужасно хочется пить — в такую-то погоду! Давайте так договоримся: вы к нам зайдете, а когда вернется Эверард, я обещаю в ту же секунду исчезнуть и не мешать вашему тет-а-тет.

Но Клара была непреклонна. Ей неприятно общество этого человека, а кроме того, она не намерена так скоро прощать обиду.

— Эверард выбранит меня, если я позволю вам уйти, — взмолился Том. — Скажите по крайней мере, где вас искать!

— Я сяду в омнибус, на Чарринг-Кросс и поеду домой, — твердо заявила Клара.

Она медленно шла по Стрэнду. Холодная тень, казалось, легла на все. Но как раз в тот момент, когда Клара садилась в омнибус, ее окликнул знакомый голос: рядом остановился хэнсомский кэб, и из него вылез Эверард.

— Я так рад, что ты немного опоздала, — сказал он, — мне совершенно неожиданно пришлось отлучиться, и я очень старался вернуться вовремя. Приди ты в назначенное время, ты б меня не застала. Но, — добавил Эверард со смехом, — я мог положиться на тебя как на истинную женщину!

— Я пришла вовремя, — ответила Клара сердито, — и вовсе не выходила из омнибуса, как ты себе воображаешь, а садилась в него, чтобы ехать домой.

— Дорогая, — воскликнул Эверард, — ну прости меня! — В его голосе слышалось раскаяние. Увидев, сколь искренне он огорчен, Клара перестала сердиться. Эверард вынул розу из бутоньерки своего щегольского сюртука и протянул ей.

— Почему ты была так жестока? — прошептал он, устроившись возле нее в хэнсоме. — Представь, что бы со мною было, если б я вернулся домой и услышал, что ты приходила и ушла. Почему ты не подождала несколько минут?

Клара содрогнулась.

— Только не с этим ужасным Питерсом! — также шепотом ответила она.

— С ужасным Питерсом, — повторил он резко, — чем же тебе не понравился Питере?

— Не знаю, не понравился, и все.

«Почему ты была так жестока?» — прошептал он, устроившись возле нее в хэнсоме.


— Клара, — сказал Эверард с напускной строгостью, — мне казалось, тебе несвойственны женские слабости. Ты пунктуальна, будь же еще и рассудительной. Том — мой лучший друг. Он готов для меня на все, так же, как я для него. Ты должна полюбить его. Сделай это ради меня.

— Я постараюсь, — пообещала Клара, и в благодарность Эверард тут же, в кэбе, крепко поцеловал ее.

— Ты ведь будешь с ним мила? — вновь беспокойно спросил он. — Я не хочу, чтобы вы стали врагами.

— И я не хочу быть ничьим врагом, — отозвалась Клара, — но я с первого взгляда почувствовала странную антипатию и недоверие к нему.

— Ты крайне несправедлива, — стал увещевать ее Эверард. — Узнав его получше, ты убедишься, что Том — отличный малый. Ах, я понял! Разумеется! Он, как всегда, был ужасно неопрятен, а женщины ведь прежде всего ценят внешность!

— Неправда. Это мужчины ценят внешность, — парировала Клара.

— Цените-цените. Отчего ж ты тогда полюбила меня? — шутливо спросил Эверард.

Клара стала объяснять, что полюбила в нем не только красавца, но Эверард молча улыбался. Однако улыбка сползла с его лица, когда, войдя в комнаты, он не обнаружил там Тома.

— Не сомневаюсь, ты отправила его искать меня, — проворчал Эверард.

— Может быть, он догадался, что я вернусь, и ушел, чтобы не мешать нам, — ответила Клара. — Он обещал, что так и сделает.

— И после этого он тебе не понравился!

Клара примирительно улыбнулась. Но в душе она только обрадовалась уходу Тома.

ПОЛЛИ ПОЛУЧАЕТ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Предубеждение Клары вряд ли бы рассеялось, если бы она увидела, как Том Питере флиртует в передней с Полли. Надо, однако, сознаться, что Эверард тоже заигрывал с Полли. Увы! Когда дело касается женщин, мужчины становятся более похожими друг на друга — неказистые и обаятельные, управляющие банками и журналисты, холостяки и семейные. Боюсь, все же ошибкой было бы утверждать, что друзья не имели совсем ничего общего.

Увы! Эверард целовал Полли куда чаще, чем Клару, — потому, конечно, что он и уважал горничную меньше; однако это обстоятельство вряд ли бы утешило его бедную доверчивую невесту. Полли была хороша собой, особенно каждое второе воскресенье, и когда в десять вечера она возвращалась домой после выходного дня, в передней ее обычно встречал один из постояльцев. Полли нравилось принимать ухаживания настоящих джентльменов, и она с достоинством носила свой белый чепчик. В тот памятный день, как раз перед тем как Клара постучала в дверь, Полли, оставшись дома согласно неписаному распорядку, кокетничала с Питерсом.

— Скажи, ведь я тебе немного нравлюсь? — бесстыдно шептал Том.

— Вы же знаете, что нравитесь, — отвечала Полли.

— А больше ты никого не любишь в этом доме?

— Что вы, сэр! Я больше никому не позволяю себя целовать. Как можно? — искренне отвечала Полли.

— Так поцелуй меня еще раз! Полли выполнила его просьбу и побежала открывать Кларе.

И в тот же вечер, когда Клара ушла, а Том все еще не возвращался, Полли, не будучи излишне щепетильной или хотя бы ревнивой, переметнулась к очаровательному Роксдалу. На первый взгляд может показаться, что Эверарду подобные проказы были не столь извинительны, однако серьезность, которую он проявил в этом разговоре, может изменить наше мнение о молодом человеке.

— Правда, что ты не любишь никого, кроме меня? — спросил он.

— Конечно, сэр! — искренне ответила Полли. — Как можно?

— А солдата, с которым я тебя видел в прошлое воскресенье?

— Что вы, сэр, это он меня любит, — стала оправдываться Полли.

— Ты его бросишь? — внезапно спросил Эверард.

Хорошенькое личико Полли исказилось от ужаса.

— Если я это сделаю, он меня убьет. Он такой ревнивый, такой грубиян, вы себе не представляете!

— А представь, что я увезу тебя, — прошептал Эверард со страстью. — увезу туда, где он тебя не найдет, — в Южную Америку, в Африку — за тысячу миль отсюда!

— Сэр, вы меня пугаете! — прошептала Полли: глаза его так и сверкали в скудно освещенной передней.

— Так ты пойдешь за мной? — настаивал Эверард. Полли не ответила. Она высвободилась из его объятий и убежала на кухню, дрожа от смутного страха.

КАТАСТРОФА

Однажды рано утром, еще перед тем как потребовать воды для бритья, Том яростно позвонил в колокольчик и спросил у заспанной Полли, что случилось с мистером Роксдалом.

— Откуда мне знать? — зевнула та. — Разве его нет дома?

— Выходит, что нет, — ответил Том с волнением в голосе, — он всегда возвращается домой на ночь. За все время, что мы живем вместе, он ни разу не приходил после двенадцати. Ничего не пойму!

Все расспросы оказались тщетными. Миссис Сикон напомнила, что в городе со вчерашнего вечера густой туман.

— Что еще за туман? — спросил Том.

— Боже, неужто вы не заметили, сэр?

— Нет, я вернулся довольно рано, покурил, почитал, около одиннадцати лег спать, а в окно не выглядывал.

— Туман спустился часов в десять и становился все гуще и гуще. Я не видела даже огней на реке из окна спальни. Бедный джентльмен! Он, наверное, свалился в воду и утонул! — запричитала старушка.

— Какие глупости, — сказал Том, хотя лицо его выражало беспокойство. — В худшем случае он не смог найти дорогу домой, а кэба рядом не оказалось, поэтому он заночевал в каком-нибудь отеле. Уверен, что все обойдется. — И он принялся насвистывать песенку, дабы уверить всех в своем хорошем расположении духа. В восемь часов Роксдалу пришло письмо с пометой «Срочное», но он не вернулся и к завтраку. Тогда Том сам поехал в Городской и Пригородный банк, подождал полчаса там и узнал, что управляющий не появился. Том оставил письмо кассиру и ушел.

В тот день весь Лондон узнал о таинственном исчезновении управляющего Городским и Пригородным банком, а вместе с ним — многих тысяч фунтов золотом и ассигнациями. Сотрудники Скотленд-Ярда вскрыли письмо с пометой «Срочное» и установили, что в его отправлении произошла задержка: адрес был написан неясно и исправлен почтовым чиновником. Письмо, написанное женским почерком, гласило: «По зрелом размышлении я поняла, что не смогу уехать с тобой. Не ищи встреч. Забудь меня, а я тебя никогда не забуду». Подписи не было.

Сотрудники Скотленд-Ярда вскрыли письмо.


Клара Ньюэлл решительно отрицала свое авторство. Полли свидетельствовала, что джентльмен предлагал ей бежать с ним и упоминал Африку и Южную Америку, поэтому участились досмотры отъезжающих в этом направлении. Несколько месяцев прошло в бесплодных поисках. Том Питере ходил как в воду опущенный. Полиция арестовала имущество исчезнувшего. Но постепенно суматоха улеглась.

ДОВЕРИЕ И НЕВЕРНОСТЬ

— Дорогая мисс Ньюэлл, как я рад вас видеть! — воскликнул Том Питере.

Клара встретила его холодно. Она выглядела изнуренной и бледной. Исчезновение возлюбленного, его позор лишили девушку сил на много недель. В душе ее боролись противоположные чувства. Она единственная по-прежнему верила в невиновность Эверарда, чувствуя, что за всем произошедшим кроется какая-то дьявольская тайна. Письмо от неизвестной дамы потрясло ее до глубины души. Да еще показания Полли! Услыхав голос Тома Питерса, она вспомнила прежнее к нему недоверие. Ее осенило: этот человек, веселый сосед Роксдала, наверняка знает гораздо больше, чем сказал полиции. Она вспомнила, как говорил о нем Эверард — с такой симпатией и доверием! Может ли быть, чтобы он совсем ничего не знал о местонахождении друга?

Преодолевая отвращение, она протянула ему руку. Не следует терять его из виду. Возможно, он владеет ключом к загадке. Она заметила, что в этот раз он курил пенковую трубку и был одет с намеком на аккуратность. Том подошел к Кларе, не вынимая трубки изо рта.

— Вы не получали вестей от Эверарда?

Она покраснела.

— И вы после всего считаете меня соучастницей преступления?

— Нет, что вы, — сказал он примирительно, — простите. Я думал, может, он вам писал — без обратного адреса, конечно. Мужчины часто рискуют многим, чтобы написать любимой женщине. Но он, должно быть, слишком хорошо вас знает: ведь вы бы сразу сообщили о письме в полицию.

— Конечно! — воскликнула она с жаром. — Даже если он невиновен, он не должен скрываться от правосудия.

— Вы все еще допускаете, что он невиновен?

— А вы разве нет? — Она смело посмотрела Тому прямо в глаза. Том часто-часто заморгал.

— Я надеялся вопреки всему. — Его голос дрогнул. — Бедняга Эверард! Боюсь, что это почти невероятно. Проклятые деньги! Они губят лучших, благороднейших из нас.

Шли недели. Клара все чаще и чаще встречалась с Томом Питерсом, и теперь — странное дело — он не казался ей столь отвратительным. Разговаривая с ним, она стала понимать, что напрасно доверяла Эверарду: его преступления, его измена — все вместе было ужасно. Постепенно она устыдилась своего первоначального предубеждения к Питерсу; раскаяние породило уважение, а уважение в конце концов переросло в такое теплое чувство, что когда Том признался Кларе в любви, она его не отвергла. Только в книгах любовь живет вечно. Клара — так думал ее отец — поступила благоразумно, вырвав любовь к недостойному из своего сердца. Он пригласил нового жениха в дом, и мужчины сразу нашли общий язык. Высокомерие Роксдала всегда несколько раздражало простоватого зерноторговца. Том пришелся ему куда более по душе. Новый жених оказался не менее воспитанным и образованным, чем его предшественник, однако, превосходя собеседника знаниями, он умел поделиться ими и не выказывать превосходства и к тому же сам был превосходным слушателем. Люди, которые осознают недостатки своего образования, без особой любви относятся к тем, кто об этих недостатках догадывается. Кроме того, добродушие Тома гораздо больше импонировало папаше, чем утонченность его предшественника; завоевать его расположение было нетрудно. Но и Клара не оставалась совсем равнодушной к поклоннику, и однажды, после того как Том в очередной раз провел у них вечер, мистер Ньюэлл нежно поцеловал дочь и заговорил про то, как счастливо складываются обстоятельства и как уже во второй раз улыбается им судьба. Сердце Клары исполнилось радостной благодарностью, и она зарыдала в объятиях отца.

Том подсчитал, что имеет от журналистской деятельности пятьсот фунтов годового дохода, кроме того, он унаследовал кое-какие ценные бумаги, поэтому причин откладывать свадьбу не было. День бракосочетания назначили на первое воскресенье мая, а медовый месяц супруги собирались провести в Италии.

СОН И ПРОБУЖДЕНИЕ

Но Кларе не суждено было стать счастливой. С тех пор как она приняла предложение Тома, на нее нахлынули воспоминания о первом женихе. Странные чувства волновали ее душу, и по ночам ей казалось, что она слышит горькие упреки Эверарда. Чем ближе был день свадьбы, тем сильнее возрастала ее тревога. В один из вечеров, после лодочной прогулки в верховьях Темзы, она отправилась спать во власти смутных предчувствий. И ей приснился ужасный сон: призрак утопленника стоял около ее постели, обратив на нее свой взор. Эверард! Он утонул по пути в изгнание? Холодея от страха, Клара задала этот вопрос.

— Я не покидал Англии! — ответил призрак.

Ее язык прилип к нёбу.

— Не покидал Англии? — повторила она, и собственный голос показался ей чужим.

Призрак смотрел на нее неподвижным взглядом.

— Где ты был все это время? — спросила она во сне.

— Здесь, рядом с тобой.

— Ты стал жертвой злодеяния! — вскричала она.

Призрак кивнул головой, печально соглашаясь.

— Я поняла! Это Питере, Питере во всем виноват! Да? Говори же!

— Да, Том Питере, которого я любил больше всех на свете.

Даже в ужасном сновидении она не удержалась от женского «Я же тебе говорила!».

Призрак не отвечал.

— Но зачем он это сделал? — спросила она наконец.

— Из-за любви к золоту. И к тебе. И ты сама отдаешь себя ему, — проговорил он.

— Нет, Эверард, нет! Я не сделаю этого! Я его прокляну! Прости!

Призрак покачал головой:

— Ты любишь его. Женщины лживы — впрочем, как и мужчины.

Она пыталась возражать, но язык ее не слушался.

— Если ты выйдешь за него замуж, я буду вечно преследовать тебя. Берегись!

Видение исчезло так же внезапно, как и появилось. Клара проснулась в холодном поту. Ах, какой кошмар! Ее новый возлюбленный убил того, кого она старалась забыть. Как верно было первое впечатление! Потрясенная, не сказав ни слова отцу, она сообщила о своих подозрениях в полицию. В комнатах Тома был произведен обыск — и неожиданно украденные деньги нашлись.

Тома арестовали. Теперь полиция искала Роксдала среди утопленников. Через некоторое время труп Роксдала выбросило на берег; он уже настолько разложился, что опознать его по лицу было невозможно, но одежда и бумажник не оставляли повода для сомнений. Миссис Сикон, Полли и Клара Ньюэлл опознали тело. Тома Питерса признали виновным; рассказ о сне Клары произвел неизгладимое впечатление на суд и немедленно стал сенсацией. Согласно версии обвинения, Роксдал принес деньги домой, чтобы сбежать с ними в одиночку, или отдать часть сообщнику, или даже в законных целях, как хотелось верить Кларе; Питере же решил присвоить себе всю сумму, убил Роксдала и бросил труп в реку; дополнительным мотивом убийства была любовь подсудимого к Кларе Ньюэлл, что доказывает дальнейшее развитие их отношений. Судья вынес смертный приговор. Том Питере был казнен через повешение.

ПРЕДСМЕРТНАЯ ЗАПИСКА

Когда вы будете это читать, я уже буду мертв и посмеюсь над вами. Я повешен за убийство себя самого. Я — Эверард Дж. Роксдал. И я — Том Питере. Мы оба — один и тот же человек!

В юности у меня не росли усы и борода, и я купил себе накладные, чтобы лучше выглядеть. Однажды, когда я уже стал управляющим Городского и Пригородного банка, я снял дома усы и бороду и вдруг подумал, что без них меня никто не узнает. Я стал совершенно другим человеком! Меня осенило: если я ограблю банк, тот, другой, может оставаться в Лондоне, пока полиция ищет по свету несуществующего беглеца.

Так зародилась идея. Постепенно план действий созрел. Человек, который останется в Лондоне, должен заранее иметь некоторый круг знакомых. Легче всего было бы разыгрывать комедию по вечерам, сняв бороду и усы, изменив голос и переодевшись. Но это показалось мне уж очень примитивным. И тогда я решил, что буду жить вместе с ним!

Мы сняли комнаты у миссис Сикон. Усилий потребовалось много, но я знал, что это всего на несколько недель. В спальне хранились костюмы, сшитые на манер тех, которые носят циркачи, демонстрирующие фокусы с превращениями. За несколько секунд я мог из Питерса стать Роксдалом, и наоборот. Полли приходилось чистить две пары ботинок каждое утро, готовить на двоих и так далее. Они с миссис Сикон каждую минуту видели одного из нас. Им не приходило в голову, что они никогда не видели нас вместе!

По выходным я запирался и съедал две порции завтрака, громким голосом общаясь с соседом. В будни мы ели в разное время. По воскресеньям один из нас спал, в то время как другой был в церкви. На свете нет квартирной хозяйки, которой придет в голову, что один квартирант выдает себя за двоих (и платит вдвойне за все, включая стирку).

Я тщательно готовил побег Роксдала: просил Полли уехать со мной, написал письмо от таинственной незнакомки, которое пришло на следующее утро после моего исчезновения. Как Том Питере я смешался с журналистской братией. У меня была еще одна квартира, где я хранил золото и банкноты до тех пор, пока преждевременно не решил, что все улеглось. К несчастью, возвращаясь ночью из другой комнаты со связкой вещей Роксдала, которые намеревался утопить в реке, я обнаружил, что вещи у меня украли в тумане. Тот, кому они достались, видимо, покончил с собой.

Наверное, меня погубило желание добиться любви Клары и в обличье Питерса. Эверард сказал, что я — отличный малый. Если б я успел жениться, мне было бы нечего бояться. Даже если б обман открылся, жена не имеет права свидетельствовать против мужа, а часто и не хочет. Я не допустил ни одного промаха, но какой мужчина может угадать, что приснится девушке после лодочной прогулки и ужина в «Звезде и подвязке»[23]! Я мог сказать судье, что он осел, но тогда меня посадили бы в тюрьму за ограбление банка, а это гораздо хуже смерти.

Предоставляю вам судить, был ли я повешен или повесился.

АРТУР МОРРИСОН

1863–1945

КРАЖА В ЛЕНТОН-КРОФТЕ

Перевод и вступление Марии Виноградовой

В декабре 1893 года почитатели лондонского журнала «Стрэнд» в буквальном смысле слова погрузились в траур. Молодые клерки из Сити обвязывали вокруг шляп креповые ленточки. Тысячи возмущенных читателей отказывались от подписки на любимый журнал и засыпали редакцию негодующими письмами.

Что же случилось? Артур Конан Дойл, прикрываясь именем профессора Мориарти, злодейски «убил» знаменитого сыщика с Бэйкер-стрит. Как все мы знаем, убил не насовсем, продержался каких-то восемь лет и вернул Шерлока осиротевшим любителям детективов.

Но и эти восемь лет журналу надо было как-то существовать. Образовавшуюся дыру требовалось срочно заткнуть. Кто только не пробовал заменить незаменимого Холмса! Одним из самых удачных его преемников, пришедшихся по нраву публике, стал Мартин Хьюитт, детище писателя Артура Моррисона.

Артур Моррисон родился 1 ноября 1863 года в Ист-Энде, одном из самых бедных районов Лондона. Отец его был слесарем по паровому отоплению, но часто сидел без работы, и мальчик рос в атмосфере нищеты — грязь, неустроенность, порой самый настоящий голод. Позже он избегал вспоминать годы своего детства и юности, а когда ему не удавалось уйти от вопросов, отвечал вдохновенными небылицами. Жена Моррисона, по всей видимости разделявшая его чувства, после смерти мужа уничтожила все его личные бумаги.

В 1887 году, в возрасте 23 лет, Моррисон начал работать клерком и одновременно писать рассказы. Сперва — весьма популярные в ту пору истории о привидениях. Первая его книга — сборник с соответствующим мрачным названием «Тени вокруг нас» — вышла в 1891 году, через год после того, как Моррисон решил уйти на вольные журналистские хлеба. В тот же год журнал «Макмиллан мэгэзин» опубликовал его рассказ «Улица», впоследствии легший в основу прославившего Моррисона цикла «Повести гнусных улиц». В этом цикле речь идет о жизни обитателей трущоб, в которых вырос и сам автор. Полностью «Повести гнусных улиц» были опубликованы в 1894 году.

Параллельно с этим Моррисон сочинял детективные истории о Мартине Хью-итте. Вышло три сборника этих рассказов, а затем книга, принесшая Моррисону широкую известность, «Дитя Яго», история мальчика с хорошими задатками, но погубленного средой. Эта книга еще при жизни автора выдержала семь изданий и была переведена на несколько европейских языков.

Помимо писательской деятельности Моррисон увлекался японским искусством, коллекционировал гравюры японских мастеров, даже написал об этом книгу, а в 1913 году продал свою коллекцию Британскому музею и вышел на покой.

Всю оставшуюся жизнь — более тридцати лет — Моррисон жил тихо, не привлекая к себе особого внимания, так что когда в 1945 году он умер, мир был скорее удивлен не этой вестью, а тем, что он, оказывается, до сих пор был жив.

Как лаконично сообщает об Артуре Моррисоне один из интернет-сайтов, где можно найти тексты его рассказов, «он прожил хорошую жизнь и умер богатым человеком». Наверное, многие не отказались бы, чтобы о них сказали то же самое.

Рассказ «Кража в Лентон-Крофте» был впервые опубликован в 1894 году в журнале «Стрэнд».

Arthur Morrison. Lenton-Croft Robberies. — The Strand Magazine, 1894.

M. Виноградова, перевод на русский язык и вступление, 2008

АРТУР МОРРИСОН КРАЖА В ЛЕНТОН-КРОФТЕ

Первый пролет довольно-таки грязной и запущенной лестницы, что начинается сразу же за подворотней, выходящей на Стрэнд, ведет к двери, тоже порядком пыльной и обшарпанной. На верхней панели, сделанной из матового стекла, красуется одно-единственное слово «Хьюитт», а в правом нижнем углу, мелкими буквами, выведено: «Контора».

Однажды утром, когда клерки в конторе на первом этаже еле успели снять и повесить шляпы, в эту пыльную дверь ворвался невысокий, хорошо одетый молодой человек в очках и второпях угодил прямо в объятия другого человека, который как раз выходил оттуда.

— Прошу прощения, — проговорил запыхавшийся молодой человек. — Это детективное агентство Хьюитта?

— Да, думаю, вы пришли по адресу, — ответил второй, чуть полноватый и чисто выбритый джентльмен среднего роста, с круглым и добродушным лицом. — Наверное, вам лучше обратиться к клерку.

В маленькой приемной посетителя встретил деловитый юнец с измазанными в чернилах пальцами, который вручил ему самописку и отпечатанный бланк. Проследив за тем, чтобы гость вписал в бланк имя и цель визита, юнец забрал листок и удалился за внутреннюю дверь, а вернувшись пригласил посетителя в кабинет. Там за письменным столом сидел тот самый полноватый джентльмен, что минуту назад посоветовал ему обратиться к клерку.

— Доброе утро, мистер Ллойд… мистер Верной Ллойд, — любезно промолвил он, посмотрев на бланк. — Уж простите мне эту предосторожность — приходится, знаете ли, соблюдать ее даже с клиентами. Вижу, вы от сэра Джеймса Норриса.

— Да. Я его секретарь. И пришел только для того, чтобы просить вас незамедлительно отправиться в Лен-тон-Крофт по очень важному делу. Сэр Джеймс телеграфировал бы вам, но у него нет вашего точного адреса. Вы могли бы отправиться следующим же поездом? В одиннадцать тридцать, с Паддингтона.

— Возможно, возможно. Вы что-нибудь знаете о сути дела?

— В доме произошла кража, а точнее, я бы сказал, несколько краж. Из комнат гостей пропадают драгоценности. Первый раз это случилось несколько месяцев назад — собственно, уже почти год. Последний — вчера вечером. Но, думаю, вам лучше ознакомиться со всеми подробностями уже на месте. Сэр Джеймс велел уведомить его телеграммой, если вы приедете, чтобы он лично мог встретить вас на станции, и мне надо спешить, потому что от дома до станции далековато. Надо ли мне понимать, что вы согласны, мистер Хьюитт? Станция называется Твайфорд.

— Да, я поеду, в одиннадцать тридцать. А вы сами вернетесь тем же поездом?

— Нет, коль скоро я в городе, мне надо заняться еще кое-какими делами. Всего хорошего, я сейчас же дам телеграмму.

Мистер Мартин Хьюитт запер стол и послал клерка за кэбом.

Сэр Джеймс ждал его у станции в Твайфорде с двуколкой. Это был краснолицый здоровяк лет пятидесяти, известный вдали от здешних мест как историк этого графства, а в ближайшей округе — как заядлый охотник и заклятый враг браконьеров. Встретив детектива, баронет поспешил препроводить его к двуколке.

— Ехать около семи миль, — сообщил он, — и по дороге я как раз успею вам все рассказать. Вот почему я сам приехал за вами.

Хьюитт кивнул.

— Вы, верно, уже знаете от Ллойда, что я послал за вами, поскольку вчера вечером у нас произошла кража. За короткий срок уже третья по счету — и, судя по всему, орудует один и тот же человек, а может, одна и та же шайка. Вчера во второй половине дня…

— Прошу прощения, сэр Джеймс, — перебил его Хьюитт, — но я, пожалуй, попрошу вас начать с первой кражи и рассказать мне все по порядку. Это прояснит общую картину.

— Как вам угодно. Так вот, около года назад я принимал у себя много гостей, в том числе полковника Хита и миссис Хит — она родственница моей покойной жены. Полковник Хит вышел в отставку совсем недавно — он, знаете ли, служил в Индии. Миссис Хит привезла с собой немало украшений, а самым ценным в ее коллекции был браслет со вделанной в него великолепной жемчужиной, поистине уникальной — один из множества подарков, преподнесенных полковнику махараджей штата по поводу отъезда Хита из Индии.

Браслет был и в самом деле удивительный: золотая, почти невесомая оправа филигранной работы, настолько изящная и хрупкая, что его даже и на запястье надевать было страшно, а жемчужина, как я уже говорил, огромная и очень чистая — такую нечасто встретишь. Так вот, Хит с женой прибыли поздно вечером, а на следующий день после ланча, когда мужчины по большей части занимались чем-то своим — кажется, упражнялись в стрельбе, — моей дочери, сестре (которая у нас часто гостит) и миссис Хит взбрело в голову прогуляться: собирать папоротники[24] и все такое. Моя сестра всегда одевается очень долго, так что дочка, пока они ждали, зашла в комнату к миссис Хит, а та стала показывать ей свои сокровища — ну, знаете, как оно водится у женщин.

Когда сестра наконец была готова, они не стали укладывать украшения обратно, а тотчас отправились на прогулку, оставив все где попало. Браслет вместе с остальными безделушками лежал на туалетном столике.

— Одну минуту. А дверь?

— Они ее заперли. Выходя, дочь предложила повернуть ключ, по скольку в доме несколько новых слуг.

— А окно?

— Его оставили открытым, я как раз собирался это сказать. Так вот, они немного прогулялись и вернулись, а Ллойд (он им встретился где-то по дороге) нес собранный папоротник.

Уже темнело, до обеда оставалось совсем недолго. Миссис Хит отправилась прямиком в свою комнату — браслет исчез.

— В комнате при этом все было перерыто?

— Ничуть. Все осталось ровно на тех же местах, где и лежало, — кроме браслета. На двери никаких следов взлома не оказалось, но, правда, как я уже говорил, окно-то было распахнуто.

— Вы, разумеется, вызвали полицию?

— Да, и утром приезжал человек из Скотленд-Ярда. Хваткий парень, смышленый — он первым же делом заметил, что на столике, в двух-трех дюймах от места, где лежал браслет, валяется обгоревшая спичка. Но в тот день никто из домочадцев не зажигал в комнате спичек, а уж если бы и зажег, не стал бы швырять их прямо на столик. Так что, если предположить, что спичку бросил именно вор, выходит, кража произошла, когда в комнате уже стемнело, то есть непосредственно перед возвращением миссис Хит. По всей вероятности, преступник зажег спичку, чтобы осветить разбросанные вокруг безделушки и выбрать самое ценное.

— Больше ничего даже с места не сдвинули?

— Решительно ничего. Потом вор, должно быть, бежал через окно — хотя не совсем ясно как. Возвращаясь с прогулки, дамы подходили к дому как раз со стороны окна, но ничего подозрительного не видели, хотя кража, судя по всему, произошла буквально за несколько секунд до их появления.

Водосточной трубы рядом с окном, в пределах досягаемости, нет, но на краю лужайки нашли лестницу, которой обычно пользуются на конюшне. Правда, садовник объяснил, что он сам положил ее туда днем.

— Но ею вполне могли снова воспользоваться, а потом положить обратно.

— Вот и полицейский из Скотленд-Ярда сказал то же самое. Он со всей строгостью допросил садовника, но быстро пришел к выводу, что тот ничего не знает. Чужаков поблизости тоже не видели, да и мимо ворот никакие подозрительные личности не проходили. К тому же, как указал полицейский, непохоже, что это дело рук чужака. Едва ли посторонний человек мог знать обо всем происходящем в доме так подробно, чтобы отправиться прямиком в комнату, где только вчера приехавшая дама оставила без присмотра драгоценности. И едва ли ему удалось бы потом улизнуть, не попавшись никому на глаза. Так что под подозрением оказались буквально все в доме. Слуги дружно предложили обыскать их пожитки, полицейский так и поступил. Все вверх дном перевернул, от вещей дворецкого до сундучка новенькой служанки при кухне. Не знаю, решился бы я на столь крайние меры, если бы обокрали меня, но ведь речь шла о моей гостье, так что я оказался в ужасном положении. Что ж, к сожалению, больше об этой истории и рассказывать нечего. Поиски окончились неудачей, и то происшествие так до сих пор и остается непостижимой тайной. У меня сложилось впечатление, будто под конец полицейский из Скотленд-Ярда заподозрил меня самого, но потом все равно сдался. Ну вот, кажется, и все, что я знаю о первом ограблении. Пока все ясно?

— Вполне. Возможно, у меня возникнут вопросы, когда я увижу место преступления, но с этим можно и подождать. А дальше?

— Следующая история, — сэр Джеймс поджал губы, — была такой пустяковой, что я бы о ней и вовсе забыл, кабы не одно обстоятельство. Даже теперь мне трудно поверить, что это дело одних и тех же рук. Месяца через четыре после первого прискорбного случая — в феврале этого года — у нас с неделю гостила миссис Армитидж, молодая вдова, школьная подруга моей дочери. Мои девочки не уезжают в город на время светского сезона, да у меня и нет своего дома в городе, так что они рады были залучить сюда старую приятельницу в такое скучное время. Миссис Армитидж очень энергичная юная леди, поэтому, не пробыв в доме и получаса, она уже вытащила Еву — это моя дочь — прокатиться в коляске: повидать старых знакомых — людей, которых она знала еще до замужества. Так что они двинулись в путь и дали такого круга-ля, что даже опоздали на обед. У миссис Армитидж была маленькая и простенькая золотая брошь — знаете, не то чтобы очень ценная, думаю, не дороже двух-трех фунтов: она ею закалывала плащ или еще что-то в таком роде. Перед выходом она приколола эту брошку к подушечке для булавок у себя на столике, а рядом оставила кольцо, причем, кажется, довольно дорогое.

— Я так понимаю, это была не та комната, которую занимала миссис Хит, — уточнил Хьюитт.

— Нет, и даже в другой части дома. Так вот, брошка исчезла, причем, судя по всему, вор очень торопился, поскольку, когда миссис Армитидж вернулась в комнату, подушечка для булавок была слегка разорвана в том самом месте, где с нее сорвали брошь. Но самое любопытное при этом, что кольцо, которое стоит с дюжину таких брошек, осталось лежать где лежало Миссис Армитидж не помнила, запирала она дверь или нет, хотя, вернувшись, обнаружила комнату запертой Моя племянница, оставшаяся дома, в какой-то момент подошла проверить дверь, потому что вспомнила, что там рядом на лестничной клетке работает газовщик, так вот, дверь оказалась надежно заперта. Газовщик — мы тогда его совсем не знали, но с тех пор он зарекомендовал себя парнем честным и благонадежным — готов был поклясться, что, пока он работал возле двери, туда не подходил никто, кроме моей племянницы. Что же до окна, то как раз в то самое утре на нем сломалась подпорка, поэтому миссис Армитидж подперла раму снизу щеткой так, чтобы окно было открыто на восемь-десять дюймов. Когда она вернулась, то и рама и щетка находились в таком же положении Едва ли мне надо вам объяснять, как неудобно было бы вору влезать в щель плохо закрепленного окна, и уж совсем неправдоподобно, чтобы он потом сумел закрепить окно так, как оно было, да еще обычной щеткой.

— Именно. А брошь в самом деле пропала? Я имею в виду — не могла миссис Армитидж просто забыть, куда она ее клала?

— Нет, никак! Искали очень тщательно.

Я и сам провел в бильярдной пару часов.


— А добраться до этого окна снаружи легко?

— Ну, пожалуй, — молвил сэр Джеймс. — Да, пожалуй, нетрудно. Это второй этаж, спальня выходит на крышу бильярдной комнаты. Я сам построил бильярдную — переоборудовал из бывшей курительной. Да, по крыше подобраться к окну было бы совсем просто. Но нет, так тоже не сходится, — прибавил сэр Джеймс, — В бильярдной все время кто-нибудь был, а крыша там почти вся застекленная, так что пробраться незамеченным и неуслышанным никак нельзя. Я и сам провел в бильярдной пару часов — упражнялся.

— Вы приняли какие-то меры?

— Разумеется, мы строжайше допросили всех слуг — без результата. Пропажа была настолько пустяковой, что миссис Армитидж и слышать не хотела, чтобы я вызывал полицию или предпринял еще что-нибудь в том же роде, хотя я уже не сомневался, что в доме завелся вороватый слуга. Сами понимаете, какая-нибудь горничная вполне могла бы стянуть простенькую брошку, побоявшись тронуть кольцо, потеря которого вызвала бы большой шум.

— Да, пожалуй — если воровка неопытная, могла схватить второпях первую попавшуюся добычу. Все же я сомневаюсь, сомневаюсь. Что заставило вас связать две эти кражи?

— Сперва — ничего. Казалось, в них нет ничего общего. Однако чуть меньше месяца назад я встретил миссис Армитидж в Брайтоне, и мы помимо всего прочего говорили и о той первой краже — когда пропал браслет миссис Хит. Я очень подробно описал все обстоятельства, и, когда упомянул найденную на столе спичку, миссис Армитидж вскричала: «Как странно! Ведь мой вор тоже оставил на туалетном столике спичку!»

Хьюитт кивнул.

— Да, — сказал он. — И конечно же обгоревшую?

— Да-да, именно так. Миссис Армитидж обнаружила ее рядом с подушечкой для булавок, но выкинула, никому не сказав. Однако мне показалось довольно занятным, что в обоих случаях грабитель зажигал спичку, а потом бросал ее на столик буквально в дюйме от места, где лежала пропавшая вещица. Вернувшись, я рассказал об этом Ллойду, и он согласился, что это важная деталь.

— Едва ли, — покачал головой Хьюитт. — Едва ли пока это можно назвать важной деталью, хотя заняться ею и стоит. В темноте, знаете ли, всяк зажжет спичку.

— Ну, во всяком случае, совпадение настолько меня поразило, что я решил описать пропавшую брошку в полиции — чтобы они проверили, не сдавали ли ее в заклад. Из попытки проследить таким образом судьбу браслета, конечно, ничего не вышло, но я подумал, попробовать стоит: вдруг брошка выведет нас на след более серьезной кражи.

— Совершенно верно. Вы правильно поступили. И что?

— Полиция нашла брошку. Какая-то женщина в Лондоне сдала ее в заклад — в маленькую лавчонку в Чел-си. Однако это было уже довольно давно, так что хозяин лавки не смог вспомнить, как эта женщина выглядела. Имя и адрес, что она назвала оказались фальшивыми. На том след и оборвался.

— Увольнялся ли кто из ваших слуг в промежутке между кражей брошки и временем, когда ее заложили?

— Нет.

— А в тот день, когда ее сдали в заклад, все они были дома?

— Да! Я сам проводил расследование.

— Хорошо. А следующая кража?

— Случилась вчера — она-то и за ставила меня обратиться к вам. В прошлый вторник к нам приехала сестра моей покойной жены, и мы отвели ей ту самую комнату, где пропал браслет миссис Хит. Она привезла с собой старомодную брошь с миниатюрой на которой изображен ее отец. Брошь инкрустирована тремя крупными дорогими бриллиантами и несколькими драгоценными камнями поменьше. Ну вот и приехали, это Крофт Остальное я покажу вам внутри.

Хьюитт положил руку на плечо баронета.

— Не останавливайтесь здесь, сэр Джеймс, — попросил он. — Проедем немного дальше. Мне бы хотелось пс лучить общее представление об этом деле прежде, чем мы зайдем внутрь.

— Хорошо! — Сэр Джеймс Норрис снова направил лошадь вперед. — Вчера днем, переодеваясь, моя свояченица на минуту вышла поговорить с Евой — в соседнюю комнату. Она отсутствовала не более трех минут — ну пять от силы, однако, когда вернулась, оставленная на столе брошь исчезла. При этом окно было надежно закрыто и никаких следов взлома на нем не обнаружилось. Дверь, конечно, оставалась открытой, но и дверь спальни моей дочери тоже, и если бы кто-то проходил мимо, они бы непременно услышали. Но самое странное во всей этой истории — настолько странное, что я даже сомневаюсь, наяву ли все это произошло, — на том самом месте, откуда исчезла брошь, снова лежала обгоревшая спичка — а дело происходило при свете дня!

Хьюитт потер нос и задумчиво поглядел на дорогу.

— Гм-гм, и вправду любопытно, — протянул он. — Еще что-нибудь?

— Ничего, кроме того, что вы сами увидите. Я велел запереть и сторожить комнату, пока вы ее не осмотрите. Моя свояченица где-то слышала ваше имя и предложила обратиться к вам, ну и я, разумеется, выполнил ее желание. Очень неприятно, что у нее пропала эта брошь, да еще в моем доме! Видите ли, у них с моей покойной женой произошла небольшая размолвка после того, как их мать умерла и оставила семейную реликвию. Это еще хуже, чем с браслетом миссис Хит, хотя, уверяю вас, и та история меня глубоко удручает. Представьте только, в каком положении я оказался! За один год в моем доме столь таинственным образом ограблены три дамы — подряд, одна за другой, а я не могу найти вора! Это ужасно! Люди начнут бояться сюда приезжать. И я ничего не могу с этим поделать!

— Ладно, посмотрим-посмотрим. Теперь, пожалуй, можно и возвращаться. Кстати, а вы, часом, не планируете никаких переделок в доме?

— Нет. А почему вы спрашиваете?

— Мне кажется, вам стоит подумать о покраске и отделке дома, сэр Джеймс, — или, скажем, о постройке новой конюшни. Потому что я, с вашего разрешения, предпочел бы, чтобы слуги считали меня архитектором или там строителем, который приехал осмотреть дом. Вы ведь не говорили им, что собираетесь прибегнуть к услугам сыщика?

— Ни слова. В курсе дела только члены моей семьи и Ллойд. Я немедленно принял все меры предосторожности. Что же до выбранного вами предлога, то делайте как вам будет угодно, изображайте хоть архитектора, хоть строителя. Вы окажете мне величайшую услугу, если сумеете отыскать вора и положить конец этому кошмару. Что же до вознаграждения, то я с радостью заплачу вам обычный гонорар плюс три сотни сверху.

Мартин Хьюитт поклонился:

— Вы очень щедры, сэр Джеймс. Можете не сомневаться — я сделаю все, что в моих силах. Как профессионал, замечу, что хорошее вознаграждение всегда стимулирует интерес к делу, хотя ваш случай кажется достаточно интересным и сам по себе.

— Интересным? Скажите лучше — невероятным! Разве не так? Судите сами: три дамы гостят в моем доме, а две даже в одной и той же комнате — и у всех у них крадут драгоценности: всякий раз с туалетного столика и всякий раз рядом обнаруживается обгоревшая спичка. Причем во всех трех случаях проникнуть в комнату незамеченным было бы очень трудно, чтобы не сказать невозможно, и — ни единой улики!

— Ну-ну, сэр Джеймс, рано еще так говорить: надо поглядеть, что да как. И не спешите с выводами: пока еще нет оснований объединять все три происшествия. Ага, вот мы и снова у ворот. Это ваш садовник — тот самый, что оставил лестницу на лужайке в день первой кражи?

Мистер Хьюитт кивком указал на слугу, который подравнивал живую изгородь из самшита.

— Да. Хотите его о чем-нибудь расспросить?

— Нет-нет, во всяком случае — не сейчас. Вспомните о переделке дома. Если у вас нет возражений, я, пожалуй, сперва осмотрю комнату этой дамы… миссис… — Мистер Хьюитт вопросительно поглядел на баронета.

— Моей свояченицы? Миссис Кейзноув. Да! Идемте.

— Благодарю вас. И думаю, желательно, чтобы миссис Кейзноув тоже при этом присутствовала.

Они вылезли из коляски, и мальчик-слуга повел лошадь прочь.

Миссис Кейзноув оказалась дамой средних лет — хрупкой и поблекшей, но живой и очень энергичной. Услышав имя Мартина Хьюитта, она промолвила, слегка наклонив голову:

— Благодарю вас, мистер Хьюитт, за то, что вы так быстро откликнулись. Едва ли нужно добавлять, что я буду крайне признательна за любую помощь в поимке вора, похитившего мою собственность, кем бы этот вор ни оказался. Моя комната в полном вашем распоряжении.

Комната, о которой шла речь, рас полагалась на третьем этаже — самом верхнем в этой части здания. Кругом были в беспорядке разбросаны предметы одежды.

— Я так понимаю, — заметил Хьюитт, — что здесь ничего не трогали после исчезновения броши?

— Именно, — ответила миссис Кейзноув, — я перебралась в другую комнату, хотя это связано с определенными неудобствами, лишь бы ни чего здесь не трогать.

Хьюитт остановился перед туалетным столиком.

— Это та самая обгоревшая спич ка — оставленная там, где ее обнаружили?

— Да.

— А где лежала брошь?

— Почти здесь же. В нескольким дюймах, не дальше.

Хьюитт очень внимательно осмотрел спичку.

— Она горела совсем недолго, — от метил он. — Похоже, ее зажгли и тот час задули. Вы слышали, как ее зажигали?

— Нет, я ничего не слышала, абсолютно ничего.

— Если вы на минутку выйдете в комнату мисс Норрис, — предложил Хьюитт, — мы проведем эксперимент. Я несколько раз чиркну спичкой, а вы скажете, услышали или нет, а если да, то сколько раз. Где подставка для спичек?

Подставка оказалась пустой, однако спички нашлись в спальне мисс Норрис, и эксперимент состоялся. Каждый раз чирканье было отчетливо слышно в соседней комнате, даже если прикрыть одну из дверей.

— Насколько я понимаю, тогда обе двери — и ваша, и мисс Норрис — были открыты, а окно закрыто и заперто изнутри, как и сейчас, и ничего, кроме броши, даже с места не сдвинулось?

— Да, все так и было.

— Благодарю вас, миссис Кейзноув. Полагаю, что пока могу вас больше не беспокоить. — Хьюитт повернулся к стоявшему у двери баронету: — Давайте-ка, сэр Джеймс, осмотрим другую комнату и, если не возражаете, прогуляемся вокруг дома. Кстати, правильно ли я понимаю, что спички, найденные в первом и втором случае, не сохранились?

— Нет, — подтвердил сэр Джеймс. — Во всяком случае, у меня. Может, первая спичка осталась у того полицейского из Скотленд-Ярда.

Комната, где гостила миссис Армитидж, сама по себе была ничем не примечательна. В нескольких футах под окном начиналась крыша бильярдной, по большей части застекленная. Хьюитт мельком осмотрел стены, уточнил, не меняли ли в комнате со времени кражи мебель и шторы, и выразил желание осмотреть окно снаружи. Однако перед тем, как выйти, он спросил, кто находился в доме во время всех трех краж.

— Вспомните всех по очереди, сэр Джеймс, — сказал он. — Начните, к примеру, с себя самого. Где были вы в то время?

— Когда пропал браслет миссис Хит, я весь день провел в Тэгли-вуде. Когда ограбили миссис Армитидж, я большую часть времени находился дома. А вчера я ходил на ферму.

Лицо сэра Джеймса расплылось в улыбке.

— Уж не знаю, сочтете ли вы мои передвижения подозрительными, — добавил он и рассмеялся.

— Ничуть. Я попросил вас вспомнить об этом с той лишь целью, чтобы вам было легче вспомнить и про всех остальных. Можете ли вы назвать человека — кем бы он ни был, — который все три раза заведомо находился в доме?

— Знаете, касательно слуг на подобный вопрос никак невозможно ответить, разве что допросив их самих, — я такие вещи в голове не держу. Что же до членов семьи и гостей — их же вы не подозреваете?

— Я вообще никого не подозреваю, сэр Джеймс, — добродушно улыбнулся Хьюитт. — Ни единой живой души. Видите ли, я не могу кого-то заподозрить, пока не буду знать, где этот человек находился. Вполне вероятно, мне и так хватит показаний, но вы, по возможности, тоже должны мне помочь. Возьмем гостей. Был ли кто-то из них у вас все три раза — или хотя бы в первом и последнем случае?

— Нет, никто. И даже собственная моя сестра, как вам, наверное, небезынтересно будет узнать, гостила у нас только во время первой кражи.

— Понятно! А ваша дочь, насколько я понял, все три раза отсутствовала на месте кражи — точнее, находилась в обществе потерпевшей стороны. А ваша племянница?

— Да пропади оно все пропадом, мистер Хьюитт, я не могу говорить о своей племяннице как о какой-то преступнице! Бедная девочка находится под моей опекой, и я не позволю…

Хьюитт поднял руку и укоризненно покачал головой:

— Дорогой мой сэр, разве я не сказал, что не подозреваю ни единой живой души? Позвольте мне просто узнать как можно точнее, кто и где находился во время краж. Кажется, это ваша племянница обнаружила, что дверь миссис Армитидж была заперта — в тот день, когда пропала брошка?

— Да, она.

— Именно так — в тот раз, когда сама миссис Армитидж не помнила, запирала ли она дверь или нет. А вчера она выходила куда-нибудь?

— Нет, кажется, нет. Она вообще очень мало выходит — здоровье не позволяет. И коли уж вы спрашиваете, она была дома и во время кражи у миссис Хит. Но послушайте, мне это не нравится! Смешно даже предполагать, будто она об этом хоть что-то знает.

— Как я уже сказал, я ничего не предполагаю. Лишь собираю факты. Верно ли я понимаю, что это все члены вашего семейства и больше вы ни о чьих перемещениях не знаете — кроме, вероятно, мистера Ллойда?

— Ллойда? Ну, вам уже известно что во время первой кражи его не было дома, дамы встретили его на прогулке. Что до двух остальных случаев — просто не помню. Вчера, кажется, он сидел у себя в комнате, что то писал. Полагаю, это ставит его вне подозрений, а?

Сэр Джеймс вопросительно заглянул в дружелюбное лицо детектива Тот улыбнулся в ответ.

— Ну разумеется, никто не может находиться в двух местах одновременно иначе мы не смогли бы устанавливать алиби! Но пока что я лишь упорядочиваю факты. Видите, мы добрались и до слуг. Разве что в дело замешан кто-то посторонний… Не выйти ли нам теперь из дому?

Лентон-Крофт представлял из себя большое здание, судя по всему возведенное без какого-либо четкого плана. К нему постепенно пристраивали фрагмент за фрагментом — по образному выражению сэра Джеймса Норриса, «как в домино играли». В результате в части здания было три этажа, а в другой части — только два. На ходу Хьюитт внимательно осматривал дом снаружи и ненадолго остановился перед окнами двух спален, которые только что осмотрел изнутри. Вскоре баронет с сыщиком приблизились к конюшне и каретному сараю, где конюх мыл колеса двуколки.

— Не возражаете, если я закурю? — спросил Хьюитт у сэра Джеймса. — А вы не хотите сигару? По-моему, они недурны. Я попрошу у вашего человека огонька.

Через минуту Хьюитт уже вовсю болтал с конюхом.


Сэр Джеймс полез было в карман за спичками, но Хьюитт уже отошел от него и прикурил сигару от спички из коробка, который дал ему конюх. Из каретного сарая выбежал шустрый маленький терьер. Хьюитт нагнулся почесать его за ухом, отпустил какое-то замечание и через минуту уже вовсю болтал с конюхом. Сэр Джеймс подождал его немного, стоя поодаль и нетерпеливо постукивая ногой о камень, а затем двинулся прочь.

Хьюитт беседовал с конюхом около четверти часа, и когда наконец закончил разговор и догнал сэра Джеймса, тот уже собирался вернуться в дом.

— Прошу прощения, что так бесцеремонно оставил вас и заболтался с вашим конюхом, — промолвил Хьюитт, — но собака, сэр Джеймс, — хорошая собака — меня от чего угодно отвлечет.

— Вот как! — бросил сэр Джеймс.

— И вот еще что, — продолжал Хьюитт, не обращая внимания на нелюбезность собеседника. — Вон те два окна на первом и втором этажах, прямо под комнатой, которую занимала вчера миссис Кейзноув. Что там за помещения?

— На первом этаже — гостиная, а на втором — комната мистера Ллойда, моего секретаря. Что-то вроде кабинета.

— Вот видите, сэр Джеймс, — обходительно заметил Хьюитт, твердо решив снова вернуть баронета в хорошее расположение духа, — видите, если бы в случае с миссис Хит преступник воспользовался лестницей, то любой, поглядевший в одно из этих окон, ее бы увидел.

— Ну разумеется! Полицейский из Скотленд-Ярда об этом всех расспрашивал, но, судя по всему, во время ограбления в нижних комнатах никого не было — во всяком случае, никто ничего не видел.

— Все-таки я хотел бы сам выглянуть в эти окна — тогда, по крайней мере, я буду представлять, что из них было видно, а чего не было, если в комнатах все же кто-то находился.

Сэр Джеймс Норрис повел детектива в гостиную на первом этаже. Когда они уже подходили к двери, оттуда выплыла томная девица с книгой в руках. Хьюит посторонился, пропуская ее, и спросил:

— Это ваша дочь, сэр Джеймс?

— Нет, племянница. Хотите ее о чем-нибудь спросить? Дора, милая моя, — позвал он, устремившись по коридору вслед за девушкой. — Это мистер Хьюитт, он расследует эти злополучные кражи. Думаю, он хотел бы услышать, помнишь ли ты, как все происходило — во всех трех случаях.

Девушка сделала легкий реверанс.

— Я, дядя? — переспросила она, жалобно растягивая слова. — Но я ничего не помню, совсем ничего.

— Это ведь вы обнаружили, что дверь миссис Армитидж заперта, верно? — промолвил Хьюитт. — В тот день, когда у миссис Армитидж пропала брошка?

— Да. Кажется, она была заперта. Да-да, точно.

— А ключ торчал из двери?

— Ключ? Нет-нет! Кажется, нет. Нет.

— А вы не припоминаете ничего необычного — что угодно, любой пустяк — в день, когда пропал браслет миссис Хит?

— Нет, право, не припоминаю. Я вообще ничего не помню.

— А вчера?

— Нет, ничего. Совсем ничего.

— Благодарю вас, — торопливо произнес Хьюитт. — Благодарю вас. Что ж, сэр Джеймс, пойдемте в гостиную.

В гостиной Хьюитт провел не сколько секунд, всего лишь мельком взглянул в окно. На втором этаже он задержался подольше. Комната была удобной и хорошо обставленной, но во всей обстановке чувствовалось что-то изнеженно-женственное. По всюду лежали шелковые салфеточки а каминную полку украшали японские шелковые веера. Около окна стояла клетка с попугаем жако, а на письменном столе — две вазы с цветами.

— А Ллойд недурно устроился правда? — заметил сэр Джеймс. — Не едва ли кто-нибудь заходил сюда i его отсутствие, когда произошла кража браслета.

— Пожалуй, — задумчиво протянул Хьюитт. — Полагаю, вы правы.

Он все так же задумчиво выглянул в окно, а потом провел зубочисткой по прутьям клетки и немного поиграл с попугаем. Затем, снова глядя в окно, произнес:

— А это там не мистер Ллойд домой спешит?

— Да, по-моему, он. Вы хотите осмотреть тут еще что-нибудь?

— Нет, спасибо, — отозвался Хьюитт.

Они спустились в курительную, и сэр Джеймс вышел поговорить с секретарем. Когда он вернулся, Хьюитт тихо промолвил:

— Полагаю, сэр Джеймс, что скоро смогу назвать вам вора.

— Что?! У вас есть какие-то догадки? И кто же это? А я-то уже начал думать, что вы тоже зашли в тупик.

— Ну да, отчасти. Кое-какие догадки у меня и вправду имеются, хотя пока я ничего не могу вам рассказать. Однако мои догадки настолько правдоподобны, что мне бы хотелось выяснить, намерены ли вы, обнаружив преступника, официально выдвинуть против него обвинение?

— Ну конечно! Еще бы! — удивленно отозвался сэр Джеймс. — Вы же знаете, это не от меня зависит — украденные вещи принадлежат моим гостям. Но даже если бы они склонны были все уладить тихо и скрытно, я бы такого не допустил: в конце-то концов, гостей обокрали в моем доме!

— Ну разумеется, разумеется! Тогда, если позволите, я бы хотел послать в Гвайфорд сообщение с каким-нибудь абсолютно надежным человеком — не слугой. Найдется кто-нибудь?

— Ллойд, например, хотя он только что вернулся из города. Но если это важно, он съездит.

— Важно. Дело в том, что нам нынче вечером понадобится полицейский или даже два. Мне бы хотелось, чтобы мистер Ллойд привез их, никого больше в это не посвящая.

Сэр Джеймс позвонил, и вскоре мистер Ллойд явился на зов. Пока сэр Джеймс давал секретарю инструкции, Хьюитт отошел к двери курительной комнаты и, когда молодой человек направился к выходу, остановил его.

— Простите за беспокойство, мистер Ллойд, — проговорил он, — но мне надо остаться тут еще ненадолго, так что в Твайфорд должен отправиться кто-то совершенно надежный. Не могли бы вы привезти с собой полицейского констебля? Или даже двух — так было бы лучше. Вот и все, что от вас требуется. Вы ведь ничего не расскажете слугам? В Твайфорд-ском полицейском участке, полагаю, найдется женщина, которая сможет произвести личный досмотр? Ну да, конечно же. Хотя, пожалуй, ее-то как раз с собой привозить не надо. Такие вещи делаются уже в участке.

И, продолжая доверительную болтовню в том же духе, Мартин Хьюитт проводил Ллойда до дверей.

Когда Хьюитт вернулся в курительную, сэр Джеймс внезапно спохватился:

— Пропади я пропадом, мистер Хьюитт, мы вас даже не накормили! Мне страшно стыдно. Понимаете, мы ведь приехали поздновато для ланча, к тому же эта история настолько выбила меня из колеи, что я начисто забыл обо всем на свете. Обед будет только в семь, так что уж позвольте мне прямо сейчас чем-нибудь вас угостить. Мне, право, очень стыдно. Идемте.

— Благодарю вас, сэр Джеймс, — ответил Хьюитт. — Мне много не надо. Печенья или еще чего-нибудь в этом роде. И к слову, если не возражаете, я предпочел бы перекусить в одиночестве. Мне надо еще раз как следует все обдумать. Не могли бы вы отвести мне какую-нибудь комнату?

— Любую, какая вам больше нравится. Столовая, пожалуй, великовата, но есть еще мой кабинет, там очень уютно, или…

— Пожалуй, я бы обосновался на полчасика в комнате мистера Ллойда. Не думаю, что он стал бы возражать, а там вполне удобно.

— Безусловно, если вы так хотите. Я велю подать вам еду туда.

— Большое спасибо. Если можно, пускай принесут еще несколько кусочков колотого сахара и пару грецких орехов… этакая у меня, знаете ли, маленькая причуда.

— Прощу прощения… что? Сахару и грецких орехов? — Сэр Джеймс на миг замер, уже поднеся руку к звонку. — Ну разумеется, если хотите. Конечно-конечно.

Он вышел, напоследок еще раз смерив взглядом странного детектива со столь необычными вкусами.

Когда коляска, которая привезла секретаря и полицейских, остановилась перед крыльцом, Мартин Хьюитт вышел из кабинета на втором этаже и спустился вниз. На площадке он встретил сэра Джеймса Норриса и миссис Кейзноув. Оба удивленно уставились на детектива, обнаружив, что он при хватил с собой клетку с попугаем.

— Думаю, наше дело подходит к концу, — заметил Хьюитт на лестнице. — Вот и полицейские из Твайфорда.

Служители порядка стояли в холле рядом с мистером Ллойдом, который увидев в руке Хьюитта клетку, внезапно побледнел.

— Этого человека следует арестовать, — обратился Хьюитт к полицейским, указывая пальцем на Ллойда.

— Что, Ллойда? — в ужасе ахнул сэр Джеймс. — Нет, только не Ллойд, что за нелепость!

— А вот сам он отнюдь не считает это нелепостью, верно? — хладнокровно заметил Хьюитт.

Ллойд, весь посерев, упал в кресло и невидящим взглядом смотрел на человека, с которым только сегодня утром столкнулся у двери в контору. Губы у него подергивались, однако с них не слетало ни звука. Увядший цветок выпал из петлицы секретаря на пол, но Ллойд даже не шелохнулся.

— А это его сообщник, — продолжал Хьюитт, водружая клетку с попугаем на стол. — Хотя сомневаюсь, что против него стоит выдвигать официальное обвинение. А, Полли?

Попугай наклонил голову набок и хихикнул.

— Пррривет, Полли! — тихо проворковал он. — Прррогуля-емся!

— Боже мой, Ллойд, — пробормотал он. — Ллойд — уму непостижимо!

— Это его маленький посланник, его верный Меркурий, — пояснил Хьюитт, самодовольно постукивая по клетке. — Строго говоря, наш воришка. Держите его!

Последняя реплика относилась к злополучному Ллойду, который вдруг начал валиться вперед не то со стоном, не то с рыданием. Полицейские ухватили его под руки и усадили в кресло.

— Система? — пожал плечами Хьюитт, сидя в кабинете сэра Джеймса пару часов спустя. — Не скажу, чтобы у меня имелась какая-то особая система. Скорее я бы сказал — здравый смысл да пара острых глаз. В данном случае, обладая и тем и другим, просто нельзя было сбиться с верного пути. Я начал со спички — как тот ваш полицейский из Скотленд-Ярда, но у меня имелось перед ним одно преимущество: я мог сопоставить все три случая. С самого начала было ясно: спичка, оставленная в комнате миссис Кейзноув среди бела дня, нужна была не для освещения. А следовательно, она понадобилась для какой-то иной цели — цели, которую в тот момент отгадать я не мог. Знаете, у воров-рецидивистов нередко встречаются весьма своеобразные предрассудки и суеверия: иные из них не станут красть, не оставив на месте преступления чего-нибудь взамен — хотя бы камешек или кусочек угля. Сперва мне показалось, что это как раз наш случай и есть. Без сомнения, спичку принес именно вор — потому что, когда я попросил спичек, в комнате не оказалось ни их, ни даже пустого коробка. Кроме того, спичку, по всей видимости, зажигали не здесь, поскольку никто не слышал чирканья, хотя, конечно, в таком деле всегда возможна ошибка. Словом, напрашивалось предположение, что спичку зажгли где-то в другом месте, после чего немедленно задули, — я сразу отметил, что обгорела она совсем чуть-чуть. Значит, ее явно использовали не по прямому назначению, а зажигали лишь для того, чтобы предотвратить случайное возгорание. Итак, становилось очевидно: спичка нужна была не сама по себе, а как подходящий кусочек дерева.

С этим вроде бы ясно. Однако, самым внимательным образом осмотрев спичку, я заметил на ней — сами можете убедиться — какие-то насечки, как будто зазубрины. Видите, совсем маленькие, просто так и внимания не обратишь, но при пристальном осмотре можно разглядеть. И расположены вполне определенным образом: по две с каждой стороны, друг напротив друга. Такое впечатление, будто спичку сжали каким-то острым инструментом — инструментом, как вы, быть может, уже догадались, похожим на птичий клюв.

И тут меня осенило. Какое еще живое существо, кроме птицы, могло бы попасть в окно миссис Хит без лестницы — если предположить, что лестницу все же не брали, — или проникнуть в окно миссис Армитидж, не поднимая рамы выше, чем на те восемь дюймов, на которые она уже была поднята? Очевидно — никакое. Более того, очень важно, что каждый раз пропадало только одно украшение, хотя рядом их было несколько. Человек взял бы больше, а вот птица может унести за раз только что-то одно. Но зачем у птицы в клюве была спичка? Очевидно, ее специально приучили к этому с какой-то целью, и если немного поразмыслить, цель становится совершенно ясна. Шумливый и болтливый попугай мгновенно выдал бы себя. Поэтому его надо было приучить вести себя тихо — и когда он летит за добычей, и когда возвращается. А что в обоих случаях было бы действеннее, чем приучить птицу не открывать клюва, пока она благополучно не доставит добычу хозяину?

Я конечно же сразу подумал на галку или сороку — они известные воровки. Но расстояние между зазубринами на спичке слишком широко, у сороки и галки клювы гораздо уже. Тогда я предположил, что это ворон.

И поэтому, когда мы проходили мимо каретного сарая, я ухватился за возможность поболтать с конюхом о собаках и вообще о домашних питомцах и выяснил, что ни у кого в доме ручного ворона нет. Кроме того, зажигая сигару спичками конюха, я удостоверился, что найденная спичка — из тех, коими вообще пользуются в поместье: большая, толстая, с красной головкой. А потом я узнал, что у мистера Ллойда есть ручной попугай — в высшей степени смышленая птица, к тому же приученная вести себя относительно тихо — для попугая. Еще я услышал, что конюх неоднократно встречал мистера Ллойда несущим попугая за пазухой — якобы тот научился открывать дверцу клетки и улетать.

Вам, разумеется, я до поры до времени ничего говорить не стал, поскольку пока располагал лишь цепью умозаключений, а не конкретным результатом. Но при первой же возможности я отправился в комнату Ллойда. Главная цель, ради которой мне хотелось туда попасть, была достигнута после того, как я немного поиграл с попугаем и дал ему укусить зубочистку.

Когда вы оставили меня в курительной, я тщательно сравнил зубочистку и спичку и обнаружил, что отметины на них абсолютно совпадают. И тогда все сомнения отпали. Тот факт, что в день первого ограбления Ллойд встретил дам, в сумерках возвращавшихся с прогулки, ничего не доказывал, поскольку, раз уж стало очевидно, что спичка понадобилась не для освещения, кража с тем же успехом могла произойти и раньше; собственно говоря, если мои догадки верны, так оно и случилось. А я не сомневался, что они верны. Иного объяснения просто не придумаешь.

Когда миссис Хит ушла, заперев дверь и оставив открытым окно, преступнику было совсем нетрудно высунуться в форточку из своей комнаты и подсадить попугая на подоконник наверху. При этом в клюв птицы он вложил спичку — обожженную, чтобы она случайно не загорелась от трения и не напугала попугая. Эта самая спичка конечно же должна была выпасть из клюва там, откуда был украден предмет. Как вы знаете, во всех трех случаях спичку находили почти в том же месте, где лежала пропавшая драгоценность, — малоправдоподобное совпадение в случае обычного воришки. Все это Ллойд проделал почти сразу же после ухода дам, так что у него была уйма времени тоже выйти из дома и якобы случайно встретиться с ними еще до наступления темноты — не забывайте, что он встретил дам уже на обратной дороге. Выбор именно спички тоже отнюдь не случаен, поскольку никто не удивится, обнаружив на туалетном столике спичку, и даже если на нее обратят внимание, то, вероятнее всего, она направит сыщиков по ложному следу, как и произошло с полицейским из Скотленд-Ярда.

Вы помните, что в случае с миссис Армитидж вор взял дешевую брошку и не тронул дорогого кольца, что явственно указывало: он либо совсем туп, либо не умеет отличить ценную вещь от дешевой, а ведь по всем прочим признакам выходило, что наш воришка отнюдь не дурак. Дверь была на запоре, снаружи, можно сказать, нес стражу газовщик, а окно было открыто только на восемь дюймов и подперто щеткой. Человек, пролезая в окно, непременно нарушил бы эту систему и едва ли рискнул бы, уходя, пытаться восстановить все как было, особенно если так спешил, что сорвал брошку, не расстегивая ее. А вот птица способна пролететь в щель, ничего не потревожив, и, разумеется, не могла бы расстегнуть брошку, а просто сорвала бы ее, — скорее всего, придерживая подушечку лапами.

Во вчерашнем же случае условия несколько изменились. Окно было закрыто и заперто, зато дверь оставалась открытой — но лишь на несколько минут, в течение которых не слышно было, чтобы кто-либо заходил в комнату. Но в этом случае можно допустить, что вор уже заранее находился там: прятался, пока миссис Кейзноув была внутри, и воспользовался первой же возможностью, когда она ненадолго вышла. В спальне полно портьер, драпировок и занавесок — там найдется масса уголков, где мог бы спрятаться попугай, а покинуть помещение птица способна быстро и бесшумно. Да, признаю, предложенная мной схема преступления выглядит весьма странной, но это еще ничего не значит. Кражи, представляющие собой столько необъяснимых загадок, и должны быть совершены необычными методами.

Странное — не значит невероятное. На улицах Лондона за сущие гроши демонстрируют сотни дрессированных птиц, проделывающих еще и не такие трюки.

Так что в общем и целом я был вполне уверен в своих выводах. Но прежде, чем предпринять более определенные шаги, я решил выяснить, не удастся ли мне убедить Полли продемонстрировать свои таланты человеку хоть и чужому, но ласковому. Для этого я отослал Ллойда из дома и тихо-мирно провел час наедине с птичкой. Всякому известно: попугая легче всего подкупить кусочком сахара, но половинка грецкого ореха — еще лучше, особенно если попугай привык к этому лакомству. Вот я и попросил вас принести мне и того и другого. Сперва Полли стеснялась, но я хорошо умею ладить с животными, так что немного упорства — и я был вознагражден маленьким представлением специально для меня. Полли без единого звука брала спичку, прыгала на стол, торопливо — и роняя при этом спичку — хватала самый яркий предмет, какой только могла найти, и улетала вглубь комнаты, хотя сперва отказывалась отдавать мне добычу. Этого было вполне достаточно. Я позволил себе также еще одну маленькую вольность: осмотрел комнату и обнаружил там небольшую коллекцию дешевых колечек и брелоков, которую вы только что видели, — без сомнения, их использовали при обучении Полли. Решив отослать Ллойда, я подумал, что его еще вполне можно использовать для дела, потому и поручил ему привести полицейских, боюсь, что при этом слегка ввел его в заблуждение всеми этими разговорами о слугах и женщине для обыска. Проблем с поиском доказательств не будет — Ллойд во всем сознается. Я уверен. Я знаю эту породу. Но сомневаюсь, что вам удастся вернуть брошь миссис Кейзноув. Видите ли, он ведь сегодня ездил в Лондон и, верно, уже сбыл добычу с рук.

Сэр Джеймс слушал объяснения Хьюитта, то охая, то ахая от удивления. Когда же детектив умолк, хозяин дома выпустил несколько колец дыма и заметил:

— Но брошка миссис Армитидж была отдана под заклад, причем женщиной.

— Именно. Подозреваю, наш приятель Ллойд был весьма раздосадован, что ему так не повезло с добычей. Скорее всего, он отдал брошку какой-нибудь подружке в Лондоне, а та снесла ее в заклад. Такие личности не всегда удосуживаются назвать правильный адрес.

Несколько минут они курили молча, а потом Хьюитт продолжил:

— Не думаю, что нашему приятелю было так уж просто провернуть весь этот трюк с попугаем. Всего три попытки оказались удачными — а я подозреваю, что было куда как больше неудачных, о которых мы ничего не знаем, к тому же ему наверняка не раз пришлось изрядно поволноваться, недаром же конюх говорил, что часто встречал Ллойда с попугаем за пазухой. Но замысел был не так уж плох — даже совсем не плох. Если бы птицу даже застали на месте преступления, только и сказали бы: «Вот ведь пройдоха!» А хозяин сделал бы вид, что сам сбился с ног в поисках улетевшего питомца.

ФЕРГУС ХЬЮМ

1859–1932

НЕФРИТОВЫЙ БОГ И БИРЖЕВОЙ МАКЛЕР

Перевод и вступление Александра Бердичевского

Автор самого популярного детективного романа и один из самых плодовитых детективных писателей XIX века Фергуссон РайтХьюм, более известный как Фергус Хьюм, пришел к этому жанру «по расчету».

Хьюм родился в 1859 году в Англии в семье врача, которая в 1863 году эмигрировала в Новую Зеландию. В университете Фергус изучал юриспруденцию, в 1885 году был принят в коллегию адвокатов и вскоре переехал в Мельбурн. Молодой юрист мечтал стать драматургом, но для этого сначала было необходимо добиться известности. Хьюм провел исследование рынка: спросил у мельбурнского продавца, какие книги лучше всего раскупают. Узнав, что большой популярностью пользуется творчество Эмиля Габорио, Хьюм купил все его произведения и тщательно их изучил.

Взяв Габорио за образец, Хьюм решил написать роман, который содержал бы убийство, тайну, описание жизни как сливок мельбурнского общества, так и дна его, для чего с присущей ему методичностью стал собирать необходимый материал на «улице притонов» Литл-Бурк-стрит. Итогом стал роман «Тайна хэнсомского кэба», который издатели отказались даже читать, полагая, что житель колонии ничего путного заведомо не напишет. В 1886 году Хьюм напечатал 5000 экземпляров романа на свои деньги. Тираж раскупили за три недели, а всего в течение жизни автора было продано, по разным оценкам, от 500 000 до 750 000 экземпляров, что по меркам того времени неслыханно много. Книга была переведена на 11 языков, по неподтвержденным данным — также и на русский.

Бешеная популярность книги принесла Хьюму всего 50 фунтов — именно за такую сумму он почти сразу же продал права на публикацию. Впрочем, верный изначальной цели, Хьюм оставил себе права на постановку — по книге было поставлено немало спектаклей, а впоследствии снято два фильма и один мультфильм.

В 1888 году Хьюм вернулся в Англию и прожил там до самой смерти. За 47 лет творчества Хьюм поставил еще один рекорд: он опубликовал более 140 произведений детективного жанра, в основном романов. Ни один из них, впрочем, не приблизился по популярности к первому.

Мы предлагаем читателю один из лучших рассказов Фергуса Хьюма, из которого явствует, что в сыскном деле главное — случай.

Рассказ «Нефритовый бог и биржевой маклер» был впервые опубликован в 1894 году в журнале «Айдлер».

Fergusson Wright Hume. The Greenstone God and the Stockbroker. The Idler Magazine, 1894.

ФЕРГУС ХЬЮМ НЕФРИТОВЫЙ БОГ И БИРЖЕВОЙ МАКЛЕР

Как правило, обычному следователю достается почестей раза в два больше, чем он заслуживает. Я говорю не о вымышленных чудотворцах, а о настоящих людях из плоти и крови, которым свойственно ошибаться и которые часто подтверждают это свойство. Можете быть уверены: если детектив быстро и ловко распутал какое-нибудь преступление и объясняет это исключительно своей проницательностью, значит, лет у него за плечами немного, а опыта и того меньше. Люди постарше, из тех, что, имея дело с изощренными преступниками, сотни раз побывали в дураках, понимают, что взлеты и падения — дело рук Случая. Уж поверьте мне! Девять раз из десяти исход дела зависит не столько от мастерства и смекалки сыщика, сколько от Случая. Исключением мог бы стать поистине непогрешимый апостол. Я такого нигде не встречал — кроме как на печатных страницах.

Это мнение, основанное не на каком-нибудь отдельном примере, а на совокупности опыта, можно подтвердить несколькими неопровержимыми фактами. В нашем случае хватит одного. Итак, я воспользуюсь брикстонским делом, чтобы показать, сколь велико влияние Случая на людские дела. Если бы не маорийский идол… Впрочем, это скорее конец, а не начало истории, так что лучше пока оставим его. И тем не менее кусочек нефрита действительно привел человека на виселицу — не будем пока говорить, кого именно.

Приезд мистера и миссис Поль Винсент в Ольстер-лодж брикстонское общество сочло фактом положительным. Она — хорошенькая и музыкальная, он — приятной внешности, довольно состоятельный, прекрасный игрок в теннис. Жизнь их предков — его отца и ее матери (давно покойных) — была преисполнена несомненной респектабельности людей среднего класса. Ореол респектабельности родителей окружал и детей, благодаря сочетанию такого наследства и собственных качеств они пользовались популярностью среди благовоспитанных брикстонцев. Более того, они были преданы друг другу, и после трех лет брака их любовь, казалось, еще не угасла. Так, конечно, и должно быть, и восхищенные друзья и родственники Винсентов считали их образцом супружеского совершенства. Винсент работал биржевым маклером и поэтому проводил большую часть времени в Сити.

Вообразите же, какое смятение охватило Брикстон, когда милую миссис Винсент нашли в кабинете с колотой раной в сердце. Более бесцельное преступление казалось невообразимым. Множество друзей, отсутствие врагов — и такой трагический конец. Тщательный осмотр показал, что письменный стол был взломан, а мистер Винсент объявил себя обедневшим на двести фунтов. Таким образом, изначально преступник замышлял лишь ограбление, но из-за вмешательства миссис Винсент вор стал убийцей.

Душегуб превосходно выбрал время, что указывало на его осведомленность о домашних делах обитателей Ольстер-лодж в тот день. Муж задерживался в городе до полуночи, прислугу (кухарку и горничную) отпустили погулять на чьей-то свадьбе до одиннадцати часов. Таким образом, миссис Винсент оставалась в доме совершенно одна в течение шести часов, в этот промежуток времени и было совершено преступление. Слуги обнаружили тело своей несчастной хозяйки и сразу подняли тревогу. Мистер Винсент, возвратившись, увидел, что жена мертва, в доме распоряжается полиция, служанки бьются в истерике. Той ночью уже ничего нельзя было сделать, но на заре были предприняты первые шаги к раскрытию тайны. С этого момента в истории появляюсь я.

Получив в девять утра инструкции заняться этим делом, к десяти я был уже на месте, анализировал детали и искал улики. Тело убрали, но больше ничего не трогали, и кабинет оставался точно таким, каким был в момент преступления. Я тщательно осмотрел жилище, а затем допросил кухарку, горничную и, наконец, хозяина дома. В итоге у меня появилась некоторая надежда отыскать убийцу.

Комната (довольно просторная, выходящая окнами на лужайку между домом и дорогой) была обставлена в дешевом холостяцком стиле. Старомодный письменный стол, стоящий под прямым углом к окну, круглый столик у подоконника, три обычных плетеных кресла и два помассивнее, на каминной полке — трубки и пистолеты, а над камином — боксерские перчатки и рапиры. Одной рапиры не хватало.

Достаточно было беглого взгляда, чтобы понять, какая шла отчаянная борьба, пока убийца не одолел жертву. Скатерть валялась на полу, два плетеных кресла были опрокинуты, ящики письменного стола выдвинуты, а сам стол весь изрублен. Ключа в двери не оказалось, защелка на окне была надежно закрыта.

Дальнейший поиск привел к следующим результатам:

1) топор для колки дров (найден у стола);

2) рапира, с острия которой была отломана шишечка (лежала под столом);

3) нефритовый божок (закатился под каминную решетку).

Кухарка с отчаянной храбростью, вызванной употреблением бренди, заявила, что она накануне покинула дом в четыре часа дня, а вернулась около одиннадцати. Задняя дверь, к ее удивлению, была открыта. Вместе с горничной она пошла сообщить об этом хозяйке и обнаружила между дверью и камином ее тело. Тут же вызвала полицию. Хозяин и хозяйка жили душа в душу, она никогда не слышала, чтобы у них были какие-то враги.

Горничная дала похожие показания, добавив, что топор взят из дровяного сарая. Остальные комнаты казались нетронутыми.

Несчастный молодой Винсент так тяжело переживал свершившуюся трагедию, что с трудом держал себя в руках. Сочувствуя его понятному горю, я расспрашивал его как можно деликатней и должен признать, что он отвечал весьма быстро и четко.

— Что вы можете сказать об этом ужасном происшествии? — спросил я, когда мы уединились в гостиной. Винсент отказался оставаться в кабинете, что в сложившихся обстоятельствах было, разумеется, вполне естественно.

— Совершенно ничего, — ответил он. — Вчера я отправился в Сити около десяти утра и, поскольку у меня были дела, сказал жене, что вернусь не раньше полуночи. Она была здорова и весела, когда я последний раз видел ее, кто бы мог подумать…

Не в силах продолжать, он сделал жест отчаяния. Помолчав, добавил:

— У вас есть какая-нибудь версия?

— Судя по изуродованному столу, я бы предположил ограбление…

— Ограбление? — прервал Винсент, изменившись в лице. — Да, мотив наверняка именно такой. В ящике стола у меня было заперто двести фунтов.

— Золотом или ассигнациями?

— Ассигнациями. Четыре пятидесятифунтовые купюры. Банк Англии.

— Вы уверены, что они исчезли?

— Да! Ящик, в котором они хранились, расколот на куски.

— Кто-нибудь знал, что вы туда положили двести фунтов?

— Нет! Только моя жена, и все же… Ах! — Он неожиданно оборвал речь на полуслове. — Это невозможно.

— Что невозможно?

— Я скажу вам, когда услышу вашу версию!

— Вы набрались таких представлений из дешевых романов, — сказал я сухо. — Ни один детектив не начинает с того, что строит версии. У меня нет никакой конкретной версии. Тот, кто совершил преступление, знал, что ваша жена одна дома и что в ящике стола лежат двести фунтов. Вы сообщали кому нибудь эти два факта?

Винсент подергал усы в некотором смущении. Я догадался по этому жесту, что он о чем-то умолчал.

— Я не хочу, чтобы невиновный попал в беду, — наконец сказал он, — но — да, я сообщал эти факты человеку по фамилии Рой.

— Зачем?

— Это долгая история. Я проиграл одному приятелю двести фунтов в карты и снял деньги со счета, чтобы заплатить ему. Он уехал из города, поэтому я запер деньги в столе сохранности ради. Вчера вечером в клубе меня нашел Рой, — очень взволнованный, и попросил одолжить ему сотню. Сказал, что иначе все пропало. Я предложил ему чек, но он хотел наличными. Тогда я сказал, что у меня есть двести фунтов, но дома, так что дать их ему я вряд ли смогу. Он спросил, нельзя ли ему съездить в Брикстон за ними, но я ответил, что дом пуст, там никого нет и…

— Но дом не был пуст, — перебил я.

— Я думал, что пуст! Мне было известно, что слуги пойдут на эту свадьбу, и я не сомневался, что жена не станет сидеть дома одна, а отправится навестить кого-нибудь из подруг.

— Хорошо, вы сказали Рою, что дом пуст, что дальше?

— Он ушел в совершеннейшем расстройстве, поклявшись, что добудет деньги любой ценой. Но никак невозможно, чтобы он имел к этому какое-нибудь отношение.

— Не знаю. Вы сказали ему, где деньги, сказали, что дома никого нет, поскольку сами так считали. Что же остается, как не предположить, что он вознамерился украсть деньги? Если так, что из этого следует? Он входит через заднюю дверь, берет из сарая топор, чтобы взломать стол. Ваша жена слышит шум и застает его в кабинете. В отчаянии он хватает со стены рапиру и убивает ее. Затем удирает с деньгами. Вот вам версия, и ничего хорошего она Рою не сулит.

— Но вы же не собираетесь брать его под арест?

— Нет, пока не будет достаточных доказательств. Если он совершил преступление и украл деньги, то рано или поздно он должен будет разменять купюры. Будь у меня их номера…

— Номера есть. — Винсент достал записную книжку. — Я всегда записываю номера таких крупных купюр. Но все же, — спросил он, пока я переписывал номера, — вы ведь не считаете, что Рой виновен?

— Прежде всего я хотел бы узнать, что он делал тем вечером.

— Не могу сказать. Мы виделись в Честнат-клубе около семи, потом он сразу ушел. У меня была деловая встреча, затем я отправился в «Альгамбру»[25], а затем вернулся домой.

— Скажите мне адрес Роя и опишите его.

— Он студент-медик, живет в доме номер*** по Гауэр-стрит. Высокий, светловолосый, приятной внешности.

— Во что он был одет вчера?

— В вечерний костюм, а сверху бежевое пальто.

Я тщательно записал показания и уже собрался уходить, когда вспомнил про нефритового божка. Было очень странно обнаружить такую вещь в неромантическом Брикстоне, разве что она оказалась там случайно.

— Кстати, мистер Винсент, — сказал я, показывая уродца, — этот нефритовый божок — ваш?

— Никогда раньше его не видел, — ответил он, беря фигурку, — это… ай! — Он уронил ее. — На нем кровь.

— Это кровь вашей жены, сэр. Если божок не ваш, он принадлежит убийце. Судя по тому, где я его обнаружил, он выпал из нагрудного кармана, когда преступник склонился над жертвой. Как видите, он испачкан кровью. Должно быть, убийца совсем потерял голову, иначе не оставил бы такую компрометирующую улику. Этот божок, сэр, повесит убийцу миссис Винсент.

— Очень надеюсь, но не ломайте Рою жизнь обвинением в убийстве, если только не будете совершенно уверены.

— Я ни в коем случае не предъявлю ему обвинения без достаточных доказательств, — быстро ответил я и ушел.

Винсент показал себя с очень выгодной стороны во время этого предварительного допроса. Хотя он страстно желал наказать негодяя, но все же старался отвести от Роя подозрения, которые могли оказаться необоснованными. Если бы я из него не вытянул эту историю про разговор в клубе, он бы, может, сам и не рассказал ее. Как бы то ни было, теперь у меня появилась необходимая зацепка. Только Рой знал, что деньги лежали в столе, и считал (со слов Винсента), что дом пуст. Твердо решив добыть деньги любой ценой (его собственные слова), он задумал ограбление, но из-за неожиданного вмешательства миссис Винсент совершил гораздо более страшное злодеяние.

Первым делом я сообщил в банк, что четыре пятидесятифунтовые купюры с такими-то номерами украдены и что вор или его сообщник, выждав достаточное время, скорее всего, разменяют их. Я не сказал ни слова о самом преступлении и газетам не сообщил никаких подробностей: ведь газеты и убийцы читают и, значит, могут соотнести свои действия с действиями полиции. Такого рода репортажи в газетах приносят больше вреда, чем пользы. Удовлетворяя болезненный аппетит публики, они осведомляют преступника. И получается, что полиция работает вслепую, а преступник — благодаря заметочкам специальных корреспондентов — отслеживает действия закона и готов им противостоять.

Мне не давал покоя нефритовый божок. Узнав, как он оказался в кабинете Ольстер-лодж, я бы мог поймать негодяя. Однако это оказалось совсем непросто. Вещицы такого рода нечасто встречаются в нашей стране. Ее обладатель, наверное, приехал из Новой Зеландии или получил ее от друга, приехавшего из Новой Зеландии. В Лондоне он ее приобрести не мог. А если все же приобрел, то не стал бы постоянно носить с собой. Словом, вероятнее всего, преступник получил божка в день убийства от друга, как-то связанного с Новой Зеландией. Логическая цепочка получалась сложновата, но, начав с размышлений о божке, я пришел к тому, что просмотрел список пароходов, совершающих рейсы к антиподам. Тогда же я разработал небольшой план, который пока что упоминать не стоит. В должное время он сыграет свою роль в поимке убийцы миссис Винсент. Пока же я занялся банкнотами, предоставив нефритового божка его странной судьбе. Таким образом, на своем луке я натянул сразу две тетивы.

Преступление было совершено двадцатого июня, а двадцать третьего две пятидесятифунтовые купюры, номера которых совпадали с номерами украденных, поступили в Банк Англии. Я удивился неосмотрительности преступника, который почти не пытался скрыть преступление, но еще больше удивился известию, что деньги в банк положил очень уважаемый адвокат. Получив адрес, я посетил этого джентльмена. Мистер Модели принял меня вежливо и без колебаний рассказал, как к нему попали банкноты. Я не стал сообщать ему о цели моих расспросов.

— Надеюсь, с этими банкнотами не связано никаких неприятностей, — сказал он, когда я изложил свое дело, — у меня их и так в последнее время предостаточно.

— Что вы говорите, мистер Модели, и каких же?

Я просмотрел список пароходов.


Вместо ответа он позвонил и, когда явился слуга, сказал: — Будьте любезны пригласить мистера Форда, — после чего обратился ко мне: — Не скрою, я надеялся сохранить эту историю в тайне, но рассчитываю, что все услышанное останется между нами.

— Не могу заранее обещать вам это. Я полицейский, мистер Модели, и, можете быть уверены, веду эти расспросы не из пустого любопытства.

Прежде чем он успел отреагировать на мои слова, вошел худой, изможденный молодой человек, пребывающий в каком-то болезненном возбуждении. Это и был мистер Форд. Он посмотрел на меня, потом с некоторой тревогой перевел взгляд на Модели.

— Этот джентльмен, — мягко сказал Модели, — из Скотленд-Ярда, у него есть вопросы насчет денег, что вы мне уплатили два дня назад.

— Я надеюсь, с ними все в порядке, — пробормотал Форд, то краснея, то бледнея.

— Где вы взяли деньги? — спросил я, не отвечая на его вопрос.

— У сестры.

Я вздрогнул, услышав этот ответ, и на то была причина. Наведя справки о Рое, я узнал, что у него роман с сестрой милосердия по имени Клара Форд. Вне всякого сомнения, она получила деньги от Роя, после того как он их похитил из Ольстер-лодж. Но почему возникла необходимость ограбления?

— Зачем вы взяли у сестры сто фунтов? — спросил я Форда.

Вместо ответа тот умоляюще посмотрел на Модели. Последний вмешался в разговор.

— Мы должны все рассказать начистоту, Форд, — вздохнул он, — если вы совершили второе преступление, чтобы скрыть первое, я бессилен вам помочь. На этот раз дело зависит уже не от меня.

— Я не совершал преступления! — с отчаянием воскликнул Форд, повернувшись ко мне. — Сэр, я должен признаться, что растратил сто фунтов, принадлежавших мистеру Модели, чтобы уплатить карточный долг. Он любезно и великодушно согласился простить мое прегрешение, если я возмещу растрату. У меня денег не было, и я обратился к Кларе. Увы, она работает в больнице сестрой милосердия и зарабатывает немного. Но в случае неуплаты я бы пропал, и вот она попросила мистера Джулиана Роя о помощи. Он сразу откликнулся и дал ей две пятидесятифунтовые банкноты. Она передала их мне, а я — мистеру Модели, который уплатил их в банк.

Так объяснялось восклицание Роя. «Все пропало» не для него, а для Форда. Ради спасения бедняги и из любви к его сестре он пошел на преступление. Искать Клару Форд не было необходимости, я уже принял решение арестовать Роя. Дело представлялось совершенно ясным, оснований для ареста было достаточно. Пока что я взял с Модели и его клерка обещание хранить молчание, так как вовсе не хотел, чтобы брат предупредил сестру, а сестра — преступника.

— Джентльмены, — помолчав, сказал я, — в настоящий момент я не могу объяснить, почему я задаю такие вопросы: это займет слишком много времени, а у меня его нет. Будьте любезны никому не сообщать о нашем разговоре до завтра, а к тому времени вы все узнаете.

— Форд снова угодил в историю? — встревоженно спросил Модели.

— Не Форд, но кое-кто другой.

— Моя сестра, — побледнел Форд, но я его перебил:

— И ваша сестра ни при чем, мистер Форд. Доверьтесь мне: если все будет зависеть от меня, ни вы, ни ваша сестра никак не пострадаете, но, самое главное, храните молчание!

Это они с готовностью пообещали, и я возвратился в Скотленд-Ярд, уверившись в том, что Роя никто не предупредит. Доказательство было настолько очевидным, что в вине Роя я нисколько не сомневался. Иначе откуда у него эти купюры? Уже одного этого было достаточно, чтобы повесить его, но я надеялся достичь абсолютной ясности, доказав, что он — владелец нефритового божка. Если божок не принадлежал ни Винсенту, ни его покойной жене, кто-то должен был принести его в кабинет. Кто же, как не Рой? Судя по всему, именно он совершил преступление, тем более что фигурка была забрызгана кровью жертвы. Получить ордер не составило никакого труда. Сделав это, я отправился на Гауэр-стрит.

Рой бурно протестовал, утверждая свою невиновность. Он отрицал всякую причастность к преступлению, говорил, что никогда не видел нефритового божка. Я ожидал, что он будет запираться, но изумился силе его протеста. Речь его была изобретательна, но настолько абсурдна, что нисколько не поколебала моей уверенности. Я дал ему выговориться — может быть, напрасно, но иначе он бы не замолчал — и усадил его в кеб.

— Клянусь, что я этого не делал, — пылко сказал он. — Никто не был так потрясен известием о смерти миссис Винсент, как я.

— Но вы ведь были в Ольстер-лодж той ночью?

— Признаю, что был, — прямо сказал Рой, — будь я виновен, не признал бы. Но я был там с ведома Винсента.

— Должен напомнить вам: все, что вы скажете, может быть использовано против вас.

— Мне все равно! Я буду защищаться. Я попросил у Винсента сто фунтов и…

— Конечно, попросили, чтобы дать их мисс Форд.

— Откуда вы знаете? — резко спросил он.

— От ее брата, через Модели. Он положил ваши купюры в банк. Если вы хотели скрыть преступление, не следовало действовать так безрассудно.

— Я не совершал преступления, — яростно возразил Рой. — Я взял деньги у Винсента по просьбе мисс Форд, чтобы спасти ее брата от обвинения в растрате.

— Винсент отрицает, что давал вам деньги!

— Значит, он лжет. Я попросил у него в Честнат-клубе сотню фунтов. С собой у него столько не было, но дома лежало двести. Поскольку мне совершенно необходимо было получить деньги тем же вечером, я попросил разрешения съездить за ними.

— И он отказал!

— Он не отказал. Он согласился и дал мне для миссис Винсент записку, в которой просил дать мне сто фунтов. Я поехал в Брикстон, получил две купюры по пятьдесят фунтов и передал их мисс Форд. Когда я уходил из Ольстер-лодж, где-то между восемью и девятью часами, миссис Винсент нефритовый бог и биржевой маклер была совершенно здорова и довольна жизнью.

— Это остроумная версия, — задумчиво сказал я, — но Винсент категорически отрицает, что давал вам деньги.

Рой уставился на меня, пытаясь понять, не шучу ли я. Поведение Винсента явно его сильно озадачило.

Я завершил разговор и сдал арестованного куда полагается.


— Это странно, — тихо сказал он, — он написал жене записку с просьбой дать мне деньги.

— Где эта записка?

— Я отдал ее миссис Винсент.

— Ее не нашли, — ответил я, — будь она при миссис Винсент, сейчас она была бы у меня.

— Вы мне не верите?

— Как я могу верить, когда против вас говорят номера купюр и показания Винсента?

— Неужели он правда утверждает, что не давал мне денег?

— Утверждает.

— Должно быть, он сошел с ума, — в сердцах сказал Рой, — один из моих лучших друзей — и так откровенно лжет. Но…

— Лучше бы вы помолчали, — сказал я, наскучив его нелепой болтовней, — если вы говорите правду, Винсент легко снимет с вас обвинение. Если все было, как вы излагаете, ему нет смысла отрицать это.

Последнее было сказано, чтобы заставить Роя замолчать. Выслушивать обличающие обвинения и остроумные оправдания — не }лоя работа. Это все дело судей и присяжных, поэтому я, как было сказано выше, завершил разговор и сдал арестованного куда полагается. Птицы ли небесные разносят новости или кто еще, я не знаю, но на этот раз больше было некому: на следующее утро все лондонские газеты поздравляли меня с ловкой поимкой подозреваемого в убийстве. Многие полицейские радовались бы, что их так превозносит общество, — но я не радовался. Меня смутило то, с какой страстью Рой уверял в своей невиновности, и я сомневался: в конце концов, того ли человека я посадил под замок? Но доказательства были убедительны. Рой признал, что видел миссис Винсент роковым вечером, признал, что взял две пятидесятифунтовые купюры. Единственным аргументом в его пользу было письмо маклера, а оно отсутствовало — если вообще когда-либо существовало.

Винсент был ужасно расстроен арестом Роя. Он любил молодого человека и верил в его невиновность до тех пор, пока это было возможно. Но при наличии таких убедительных доказательств он был вынужден признать друга виновным, хотя жестоко корил себя: ведь можно было самому поехать с ним и тем самым предотвратить катастрофу.

— Я и не знал, что все было так серьезно, — говорил он мне, — иначе я бы сам поехал в Брикстон и дал ему деньги. Это спасло бы мою жену от его безумия, а его самого — от эшафота.

— Что вы думаете о его показаниях?

— Ни слова правды. Я не писал записки, не предлагал ему поехать в Брикстон. Зачем, ведь я считал, что дом пуст?

— Жаль, мистер Винсент, что вы поехали в «Альгамбру», а не домой.

— Это была ошибка, — признал он, — но я и подумать не мог, что Рой решится на ограбление. Кроме того, я обещал пойти в театр с моим другом доктором Монсоном.

— Вы считаете, что божок принадлежит Рою?

— Не знаю, никогда не видел у него этой штуки. А почему вы спрашиваете?

— Потому что я твердо верю, что если роковым вечером у Роя в кармане не было божка, то он невиновен. О, вы выглядите изумленным, но этот кусочек нефрита принадлежит убийце вашей жены.

На следующее утро некая леди пришла в Скотленд-Ярд и пожелала меня видеть. К счастью, я был поблизости и, догадавшись, кто это, вышел к ней. Когда мы остались наедине, она подняла вуаль, и я увидел благородные черты лица, чем-то напоминавшего лицо мистера Форда. По странной прихоти природы женское лицо было более мужественным.

— Вы мисс Форд? — предположил я.

— Я Клара Форд, — тихо ответила она, — я хочу поговорить с вами о мистере Рое.

— Боюсь, для него ничего нельзя сделать.

— Что-то сделать надо, — пылко сказала она, — мы обручены, и все, что может сделать женщина ради возлюбленного, я сделаю. Вы считаете, что он виновен?

— При таких доказательствах, мисс Форд…

— Доказательства меня не волнуют, — прервала она, — он так же невиновен, как и я. Вы думаете, что человек, только что совершивший преступление, может спокойно отдать добытые злодейством деньги женщине, которой признавался в любви? Говорю вам, он невиновен.

— Мистер Винсент так не считает.

— Мистер Винсент! — презрительно воскликнула мисс Форд. — Конечно! Уж наверное он рад считать Джулиана виновным.

— Вовсе нет, он не верил в его виновность, пока это было возможно! Он — преданный друг мистера Роя, по крайней мере, был им.

— Настолько преданный, что пытался расстроить наш брак. Послушайте, сэр. Я никому этого не говорила, но вам скажу. Мистер Винсент — подлец. Он притворялся другом Джулиана, а сам имел наглость делать мне предложения — бесчестные предложения, за которые следовало бы влепить ему пощечину. Он, женатый человек, называвший себя нашим другом, хотел, чтобы я оставила Джулиана и бежала с ним.

— Вы, несомненно, заблуждаетесь, мисс Форд. Мистер Винсент был чрезвычайно привязан к своей жене.

— Мистеру Винсенту плевать было на жену, — отрезала она, — он влюблен в меня. Чтобы не расстраивать Джулиана, я ничего ему не говорила об оскорблениях, которые наносил мне мистер Винсент. Теперь, когда из-за трагического недоразумения Джулиан в беде, мистер Винсент ликует.

— Невозможно. Уверяю вас, Винсент очень сожалеет…

— Вы мне не верите, — перебила она. — Отлично, я вам докажу истину. Приходите в квартиру моего брата в Блумсбери. Я пошлю за мистером Винсентом, и если вы спрячетесь, то услышите из его собственных уст, как он рад, что мой жених и его жена больше не преграждают путь этой бесчестной страсти.

— Я приду, мисс Форд, но думаю, что вы заблуждаетесь насчет Винсента.

— Вы увидите, — холодно ответила она. Затем изменившимся голосом спросила: — Неужели никак нельзя спасти Джулиана? Я уверена, что он невиновен. Доказательства против него, но преступление совершил не он. Неужели никак, никак?..

Тронутый ее искренним порывом, я достал нефритового божка и рассказал все, что я предпринял в связи с ним. Она жадно слушала и охотно ухватилась за эту ниточку, дававшую ей надежду спасти Роя. Выслушав меня, она минуты две размышляла в молчании. После этого опустила вуаль и направилась к выходу.

— Приходите к моему брату на Альфред-плейс, близ Тотнем-корт-роуд, — сказала она, протягивая руку, — обещаю, что там вы увидите подлинное лицо мистера Винсента. До встречи в понедельник, в три часа.

По румянцу на ее лице и блеску глаз я заключил, что у нее родился какой-то план спасения Роя. Я считаю себя неглупым человеком, но после беседы на Альфред-плейс я во всеуслышание заявляю, что по сравнению с этой женщиной я дурак. Она сумела сложить два и два, докопаться до неочевидных доказательств и добилась блестящего результата. Когда она уходила, нефритовый божок лежал у нее в кармане. С его помощью она надеялась доказать невиновность своего возлюбленного и вину другого человека. Подобного упорства я в жизни не видывал.

Коронерское дознание по поводу смерти миссис Винсент констатировало умышленное убийство, совершенное неизвестным лицом или лицами. После этого жертву похоронили, и весь Лондон ожидал суда над Роем. Тому было предъявлено обвинение в убийстве, дело перешло в суд. Рой отказался давать показания до суда.

Я же посетил мисс Форд в указанное время и застал ее одну.

— Мистер Винсент скоро придет, — спокойно сказала она. — Я слышала, дело Джулиана передали в суд.

— Да, а он отказался защищаться до суда.

— Я буду его защитой, — со странным блеском в глазах сказала она, — я больше не боюсь за него. Он спас моего злополучного брата. Я спасу его.

— Вы что-нибудь обнаружили?

— Да, и немало. Тшш! Это мистер Винсент, — пояснила она, указывая на подъехавший кэб. — Спрячьтесь за этой занавеской и не выходите, пока я не подам сигнал.

Не представляя, что она собирается делать, я подчинился. В следующую секунду в комнату вошел Винсент, и последовала престранная сцена. Мисс Форд холодно приветствовала его и жестом предложила сесть. Винсент нервничал, она же выказывала не больше эмоций, чем каменная статуя.

— Я послала за вами, мистер Винсент, — сказала она, — чтобы вы помогли мне добиться освобождения Джулиана.

— Как же я могу вам помочь? — изумленно спросил он. — Я бы с радостью, но это не в моих силах.

— Я думаю, в ваших.

— Уверяю вас, Клара… — страстно начал Винсент, но она его перебила:

— О да, вы называете меня Кларой! Говорите, что любите меня! Вы лжете, как лгут все мужчины, и притом отказываетесь выполнять мое желание.

— Я не собираюсь помогать Джулиану жениться на вас, — мрачно сказал он. — Вы знаете, что я люблю вас, люблю нежно, что я сам хочу жениться на вас…

— Не слишком ли поспешное заявление для человека, только что потерявшего жену?

— Моей жены больше нет, пусть бедняжка покоится с миром.

— Но вы же любили ее?

— Никогда я ее не любил, — вставая, сказал Винсент, — я люблю вас! Я полюбил вас с первого взгляда. Моя жена мертва! Джулиан Рой в тюрьме и обвиняется в ее убийстве. Все препятствия устранены, и ничто не мешает нам пожениться.

— Если я выйду за вас замуж, — медленно проговорила мисс Форд, — вы поможете Рою оправдаться?

— Но как я могу! Доказательства убедительны.

— Вы знаете, мистер Винсент, что он невиновен.

— Нет, я не знаю! И я полагаю, что он убил мою жену.

— Вы полагаете, что он убил вашу жену, — повторила мисс Форд, сделав шаг к Винсенту и достав нефритового божка, — может быть, вы полагаете, что, нанеся смертельный удар, он уронил в кабинете вот это?

— Не знаю, — сказал он, равнодушно глядя на божка, — раньше никогда этой штуки не видел.

— Подумайте еще, мистер Винсент, подумайте. Кто в восемь часов тем вечером отправился в «Альгамбру» с доктором Монсоном и встретил там знакомого капитана новозеландского парохода?

— Я, — вызывающе сказал Винсент, — и что с того?

— Авотчто! — повысила она голос. — Капитан подарил вам в «Альгамбре» нефритовую фигурку, которую вы засунули в нагрудный карман. Вскоре после этого вы отправились в Брикстон — по следам человека, которого замыслили погубить. Вы вернулись домой, убили свою несчастную жену, которая ждала вас, ни о чем не подозревая, забрали остаток денег, взломали стол, но при этом случайно уронили нефритового божка, который теперь обвиняет вас в преступлении.

В продолжение этой речи она наступала на Винсента, а тот, бледный и сломленный ее яростью, постепенно пятился назад и, дойдя до моего убежища, шагнул прямо ко мне в руки. Я услышал достаточно, чтобы убедиться в его виновности, и схватил его.

— Это ложь! Ложь! — хрипел он, пытаясь вырваться.

— Это правда! — сказал я, заламывая ему руку. — Теперь я уверен, что вы виновны.

Во время схватки у Винсента выпало портмоне, и бумажки из него разлетелись по полу. Мисс Форд подняла одну, залитую кровью.

В продолжение этой речи она наступала на Винсента.


— Доказательство! — сказала она, потрясая листком перед нашими лицами. — Доказательство того, что Джулиан говорил правду. Это ваша записка к жене с просьбой выдать Рою сотню фунтов.

Винсент увидел, что все против него, и сдался без борьбы, как это свойственно трусливым натурам.

— Это судьба, — вздохнул он, когда я защелкивал наручники на его запястьях, — я сознаюсь. Я совершил преступление из любви к вам. Я ненавидел жену, которая была для меня обузой, и ненавидел Роя, который любил вас. Я хотел одним махом избавиться от обоих. Когда он попросил денег, я понял, что это мой шанс. Я отправился в Брикстон, убедился, что жена отдала ему деньги в соответствии с моими указаниями, схватил со стены рапиру и убил ее. Я разбил стол и перевернул кресло, чтобы создать впечатление ограбления, а затем покинул дом. На следующей за Брикстоном станции я сел на поезд и быстро вернулся в «Альгамбру». Мон-сон даже не заметил, что я уезжал, он полагал, что я где-то в мюзик-холле. Таким образом мое алиби было обеспечено. Если бы у меня хватило ума не хранить эту записку и если бы чертов божок не выпал из моего кармана, я бы погубил Роя и женился на вас. Получается, что этот кусок нефрита выдал меня. Что ж, сэр, — обратился он ко мне, — ведите меня в тюрьму.

Так я и поступил. После совершения необходимых формальностей Джулиан Рой вышел на свободу и впоследствии женился на мисс Форд. Винсент, как он того и заслуживал за подлое свое преступление, был повешен. Мне же достался нефритовый божок, и я храню его как память о любопытном деле. Спустя несколько недель мисс Форд рассказала мне, как она подготовила ловушку.

— Когда вы поделились подозрениями насчет этой фигурки, — сказала она, — я уже уверилась, что Винсент замешан в преступлении. Вы упомянули, что в «Альгамбре» он был с доктором Монсоном. Монсон работает в той же больнице, что и я. Я показала ему божка. Он вспомнил, что это был подарок Винсенту от капитана «К***»: необычный вид безделушки запал ему в память. Услышав это, я отправилась в порт и нашла капитана. Он узнал фигурку и сказал, что подарил ее Винсенту. Из вашего рассказа я поняла, как был осуществлен замысел, и — вы видели, как я вела себя с Винсентом. Фактически у меня не было ничего, кроме догадок, и лишь увидев записку, я окончательно убедилась в его вине. А все благодаря нефритовому божку.

Да, благодаря божку, но еще и благодаря стечению обстоятельств. Не выпади фигурка из кармана Винсента, Роя бы повесили за убийство, которого он не совершал. Поэтому я и говорю, что девять раз из десяти исход дела зависит не столько от мастерства сыщика, сколько от Случая.

Л. Т. МИД и РОБЕРТ ЮСТАС

1854–1943

1854–1914

АРЕСТ КАПИТАНА ВАНДЕЛЕРА

Перевод и вступление Игоря Мокина

В викторианскую эпоху частенько случалось так, что женщина-писатель предпочитала подписывать свои произведения мужским именем (как, например, Джордж Элиот) или ничего не значащими инициалами. Женское творчество считалось менее серьезным, чем мужское, — и писательницам приходилось прибегать к уловкам.

Именно такая история и случилась с Элизабет Томазиной Мид-Смит. Она начала писать в 17 лет и скоро стала одним из плодовитейших авторов своего времени: ей принадлежат целых 300 книг, написанных за неполные сорок лет писательской карьеры. Работала она под псевдонимом Л.Т. Мид — гендерно нейтральным, сказали бы мы сейчас. Чаще всего она создавала рассказы для девочек — этот жанр был чрезвычайно популярен в викторианской Англии. Более того, Мид некоторое время была главным редактором журнала для девочек «Атланта».

Однако писательница не ограничивалась назидательными историями для подрастающего поколения. Под тем же именем она издавала написанные в соавторстве детективные романы и рассказы. Ее самым частым партнером был Роберт Юстас, причем это тоже псевдоним, настоящее его имя — Юстас Роберт Бартон. В обычной жизни он был простым доктором (впрочем, как и многие другие писатели этого жанра, начиная с Конан Дойла), а детективы писал исключительно под различными псевдонимами и тоже почти всегда в соавторстве. Как мы видим, викторианская двойственность проявлялась не только в творчестве, но даже в именах авторов «уголовного жанра».

Вместе Мид и Юстас написали ряд произведений, где главные героини либо преступают закон, либо помогают ему: весьма примечательный факт, если учесть основное занятие госпожи Мид — работу в журнале для благовоспитанных девочек. Так появились демонические преступницы вроде мадам Сары из пользовавшегося успехом цикла «Чародейка Стрэнда». В противовес им возникла героиня другого цикла — мисс Флоренс Кьюсак, регулярно «оказывающая услуги» Скотленд-Ярду в разгадывании головоломных загадок. Интуиция — вот главное, истинно женское, оружие этой дамы-детектива.

Публика благосклонно встречала сыщиков в юбке (может быть, поэтому в книгах они появились раньше, чем в жизни), так что рассказы о мисс Кьюсак завоевали немалую популярность. Впрочем, они интересны и сами по себе — благодаря невероятно изобретательным сюжетным ходам, в чем читатель и сам сможет убедиться на примере рассказа «Арест капитана Ванделера».

Впервые этот рассказ был напечатан в 1899 году в журнале «Хармсворт»

L. Т. Meade, Robert Eustace. The Arrest of Captain Vandaleur. — Harmsworth Magazine, 1899.

И. Мокин, перевод на русский язык и вступление, 2008

Л. Т. МИД И РОБЕРТ ЮСТАС АРЕСТ КАПИТАНА ВАНДЕЛЕРА

Меня сразу же провели


В один погожий апрельский денек я получил срочное сообщение от мисс Кьюсак с просьбой незамедлительно приехать. Помню, это было воскресенье; на деревьях как раз появлялись первые листочки. Между четырьмя и пятью пополудни я вошел в дом на Кенсингтон-парк-гарденз, и меня сразу же провели к хозяйке. Просторная библиотека на первом этаже, где она приняла меня, была отнюдь не похожа на будуар светской дамы; книжные полки начинались над деревянными панелями и уходили под потолок.

— Хорошо, что вы пришли, доктор Лонсдейл. В обычных обстоятельствах я бы не просила вас приехать в воскресенье, но дело слишком серьезное.

— Я буду рад оказать вам любую посильную помощь, — ответил я, — к тому же у меня по воскресеньям не так много дел, как у других.

— Я бы хотела, чтобы вы обследовали одного больного.

— Больного? — воскликнул я.

— Да. Его зовут Уолтер Фаррелл; я очень дружу с ним и с его молодой женой — я знала ее еще школьницей. Прошу вас обследовать его и миссис Фаррелл тоже. Бедняжка очень больна; не так важно, кто именно ее осмотрит, но я прошу именно вас в надежде, что вы поможете ее мужу. Увидев Уолтера, вы, возможно, посчитаете странным, что я назвала его больным, ведь его недуг скорее нравственного свойства, нежели душевного или тем более телесного. Но все-таки его жена страдает, а он все еще любит ее. Я убеждена, что ради жены Уолтер готов на очень многое, как бы низко он ни пал.

— Но что же это за нравственный недуг? — спросил я.

— Игра, — произнесла мисс Кьюсак с жаром, наклонившись вперед. — Она разрушает и тело и дух Уолтера. Удивительный случай, — продолжала она. — Он богат, но скоро останется без гроша, если не одумается. Никакое состояние не выдержит таких трат, как у него. Он будто бы задался целью погубить и себя и жену.

— Где же он играет? — спросил я.

— Он играет на скачках.

— И проигрывает?

— Сейчас — да, а вот в прошлом году, к несчастью, много выиграл.

После этого, похоже, привычка стала потребностью, и теперь его уже ничто не удерживает от окончательного падения. Он нашел себе партнера — некоего букмекера Рэшли, и они учредили контору под названием «Комиссионеры скачек». Контора занимает комнаты на Пэлл-Мэлл и пользуется большим спросом. Конечно, они рано или поздно разорятся, и я хочу спасти Уолтера ради его несчастной жены — с вашей помощью.

— Будьте уверены, я сделаю все, что в моих силах; но не понимаю, чем могу пригодиться. Людей, охваченных пагубными страстями, не может исцелить обыкновенный врач.

— И все равно кое-что сделать вы можете. Но подождите, я не закончила свой рассказ. У меня есть к вам еще одно дело, и оно удивительным образом связано с первым. Мне известно прошлое человека, ставшего партнером Уолтера Фаррелла. Этот мистер Рэшли — отъявленный мошенник, я это точно знаю, хотя пока не могу вывести его на чистую воду. Он каким-то таинственным способом сказочно разбогател, крутясь возле ипподромов, и уголовная полиция попросила меня помочь в этом деле. А я лично заинтересована разоблачить мошенничество, поскольку бедный Уолтер целиком оказался во власти этого проходимца; если бы не он, я бы ответила полиции отказом.

— Как работает Рэшли? — задал вопрос я.

— Сейчас расскажу. Полагаю, вы знакомы с правилами бегового тотализатора?

— Более или менее.

— Рэшли действует следующим образом. Он представляется букмекером и всем говорит, что ему требуется начальный капитал. Эту схему он проворачивал уже несколько раз, и мистер Фаррелл — последняя его жертва. Когда мошенник находил подходящего простака, он делал того своим партнером, снимал в Вест-Энде комнаты под контору и обставлял их по высшему разряду. Потом они покупали пишущий телеграф марки «Эксчейндж телеграф», по которому получали списки участников и имена победителей забегов, а также коэффициенты. В контору подтягивались клиенты, так что поначалу все шло хорошо и партнеры процветали. Но дальше начинались проигрыши, и их становилось все больше; раз за разом клиенты выигрывали крупные суммы, и Рэшли с партнером наконец объявляли о банкротстве. Оба будто бы оказывались на мели, но вскоре Рэшли всплывал снова, и все повторялось. Сейчас у него на крючке Уолтер Фаррелл, и печальный финал неизбежен.

— Но что же все это значит? — удивился я. — Неужели клиенты, которые делают удачные ставки, состоят в сговоре с Рэшли? Вы хотите сказать, они делят с ним выигрыш?

— Думаю, что да, хотя не знаю наверняка. Но вот в чем фокус. Всякий раз, когда этого человека пытаются уличить, выясняется, что один-единственный его клиент выигрывает неестественно часто. Как же, во имя всего святого, этот счастливчик может столь точно знать, кто победит? Даже если он один раз угадал и сорвал куш, почему он не ушел с выигрышем сразу?

— Да вы, оказывается, знаток скачек, — отвечал я со смехом, — но ведь там совершается столько махинаций… Это наверняка какой-нибудь простой, хорошо известный трюк.

— Отнюдь нет, — возразила мисс Кьюсак с некоторой резкостью в голосе. — Позвольте мне объяснить подробнее, и вы поймете, что с виду шансы мошенника на успех ничтожно малы. Я сама однажды заходила в контору. Уолтер Фаррелл провел меня внутрь, и я пристально наблюдала за всем происходящим.

В тот день проходили скачки «Гранд нэшнл»[26]; в конторе присутствовало около дюжины посетителей. Из Эйнтри уже телеграфировали список лошадей и жокеев; Уолтер выкликал имена, стоя у аппарата, а потом задернул вокруг него занавес. Чтобы оправдать свое появление, я поставила небольшую сумму. Все присутствующие отдали Уолтеру листочки с номерами лошадей, на которых ставили. Затем аппарат снова защелкал, но он был скрыт занавесом, так что я уверена: никто не мог увидеть имя победителя на телеграфной ленте. Один из собравшихся, некий капитан Ванделер — его имя не раз фигурировало в связи со всяческими темными делами, — подошел к столу и сделал ставку в последний момент; больше ставок не принимали.

Уолтер отдернул занавес — и оказалось, что капитан Ванделер поставил свои пятьсот фунтов на победителя. Коэффициент был шесть к одному, а это значит, Фаррелл и Рэшли разом теряли три тысячи фунтов. С виду ничего противозаконного, но что-то тут не так; а сейчас как раз начинается сезон гладких скачек, и если так будет продолжаться, к Дерби[27] наш Уолтер Фаррелл лишится всего.

— Скажите, мисс Кьюсак, не мог ли кто-то передать подсказку, находясь снаружи?

— Никто не входил и не выходил из зала. Всякая связь с внешним миром исключается.

— Можно ли разгадать сообщение по звуку аппарата?

Она засмеялась:

— Никоим образом. Сначала я думала, что мошенники прибегли к старому трюку: сговорились с телеграфистом, чтобы он дождался объявления победителя и только потом отправил список участников, поместив выигравшую лошадь последней. Но нет: мы все проверили и проследили за телеграфистами. Тайна остается тайной, и у меня, признаться, уже опускаются руки. Вы поможете мне спасти Уолтера Фаррелла?

— Постараюсь, но, боюсь, особой пользы принести не смогу. Он, по вполне понятным причинам, вряд ли будет рад моему вмешательству.

— Его жена больна. Я сообщила ей, что вы придете. Она знает, как я надеюсь на то, что вы вразумите ее мужа.

— Я, безусловно, нанесу визит миссис Фаррелл, но это будет просто визит врача.

— Надеюсь, вы выполните и вторую мою просьбу, если будет возможность.

Я промолчал. Мисс Кьюсак взяла часы.

— Фарреллы живут в двух шагах отсюда, — сказала она. — Вы можете зайти к миссис Фаррелл сейчас? Вне всякого сомнения, вы застанете и Уолтера — по воскресеньям он дома. Скажите, что вы к миссис Фаррелл; я напишу свое имя на вашей визитной карточке, и вас впустят без промедления.

— Должен ли я вернуться и сообщить вам о результатах? — спросил я.

— Как вам будет угодно. Буду очень рада, если зайдете. От вас зависит многое.

Выражение лица мисс Кьюсак обличало всю серьезность ее намерений. Видя это, я и сам преисполнился решимости.

— Отправлюсь к ним сейчас же, — наконец произнес я, — и будем надеяться, мне повезет.

Каштановые волосы разметались по подушке, а нежное личико казалось совсем детским.


Я откланялся, а вскоре уже звонил в дверь дома номер 15 по той же улице. Мне открыл дворецкий в ливрее; я сказал, что пришел осмотреть миссис Фаррелл, и был немедленно пропущен внутрь. Дворецкий отнес наверх мою карточку, и вскоре ко мне спустилась невзрачная женщина и произнесла тихим голосом:

— Миссис Фаррелл не встает с постели, сэр, но примет вас с радостью. Прошу вас, идите за мной. Вот сюда, пожалуйста.

Горничная провела меня наверх, в гостиную, а оттуда мы поднялись на третий этаж, и она открыла дверь в просторную, богато обставленную спальню. Возле окна, откуда был виден закат над Кенсингтон-гарденз, в кровати лежала миловидная девушка; это и была моя пациентка. Ей было лет девятнадцать, не больше. Каштановые волосы разметались по подушке, а нежное личико казалось совсем детским. На щеках ее горели красные пятна; дотронувшись до ее руки, я сразу понял: у девушки тяжелая лихорадка.

— Значит, это вас прислала Флоренс Кьюсак, доктор Лонсдейл? — обратилась она ко мне.

— Да, меня. Чем я могу быть вам полезен, миссис Фаррелл?

— Верните мне силы.

Служанка отошла в угол, а я провел обычную процедуру осмотра и спросил миссис Фаррелл, каковы симптомы ее недомогания.

— У меня ничего не болит, — сказала она, — но эта ужасная слабость с каждым днем все больше мучит меня. Я слабею день ото дня, и никакие лекарства на меня нисколько не действуют. Месяц назад я была еще в силах гулять, потом не могла уже вынести поездки в экипаже, потом спуститься вниз стало невмоготу, а теперь я даже не в состоянии сесть в кровати. Я прикована к постели; мне и говорить-то трудно. Я устала от всего, — добавила она, и глаза ее наполнились слезами, — устала от жизни, устала от этих бесконечных страданий…

В отчаянии она тихо заплакала; я не знал, что и делать.

— Так не пойдет, миссис Фаррелл, — сказал я, — вы должны мне все рассказать. Насколько я могу судить, вы не страдаете никаким телесным недугом. Что же с вами происходит? Что разрушает вашу жизнь?

— Случилась беда, — ответила она, — и надежды уже нет.

— Постарайтесь рассказать поподробнее.

Она взглянула на меня, смахнула слезы и произнесла со страстью, какую я едва ли мог от нее ожидать:

— А Флоренс вам не сказала?

— Кое-что она мне рассказала.

— Значит, вы все знаете; она говорила, что объяснит вам. Мой муж сейчас внизу, в курительной, спуститесь к нему. Сделайте все, что в ваших силах! Иначе он погибнет — телом и душой. О, спасите его! Спасите, если можете!

— Не перевозбуждайтесь. — Я встал и легонько пожал ей руку. — Больше ничего говорить не надо. Мы с мисс Кьюсак спасем вашего мужа. И будьте спокойны, я никогда не даю обещаний просто так.

— Ах! Благослови вас Господь, — прошептала несчастная девушка.

Я обратился к служанке, которая снова подошла к нам.

— Я выпишу рецепт для вашей госпожи, — сказал я. — Лекарство придаст ей сил и в то же время успокоит. Останьтесь с ней на ночь, миссис Фаррелл очень слаба.

Служанка обещала так и сделать, и я покинул миссис Фаррелл. Та проследила за мной взглядом; глаза ее были ясными, несмотря на ужасающую слабость. Теперь меня не удивляло участие, проявленное мисс Кьюсак: такая история способна вызвать сочувствие в самом очерствевшем сердце.

Я спустился и вошел в курительную без стука. У окна, откинувшись в глубоком кресле с кожаной обивкой, сидел мужчина. Он был худощавый и темноволосый, черты его лица отличались тонкостью и изяществом. Однако по складкам, залегшим вокруг рта, по настороженному взгляду глубоко запавших, чуть сузившихся глаз, по неряшливому платью и небрежно повязанному галстуку я без труда мог догадаться, что мисс Кьюсак нимало не преувеличивала степень его нравственного падения. Я коротко представился:

— Прошу простить мое вторжение, мистер Фаррелл. Меня зовут доктор Лонсдейл. Мисс Кьюсак просила меня зайти к вашей жене. Я только что от миссис Фаррелл и хотел бы поговорить о ней с вами.

В глазах Уолтера Фаррелла лишь на мгновение мелькнула тревога, когда я упомянул его жену, и тут же сменилась сонным равнодушием. Однако моему собеседнику хватило воспитания на то, чтобы предложить мне сесть. Я уселся и пристально посмотрел на него.

— Сколько лет миссис Фаррелл? — спросил я без промедления.

Он взглянул на меня так, словно счел мой вопрос неуместным, но ответил весьма легкомысленным тоном:

— Она очень молода, ей нет и двадцати.

— Совсем ребенок, — заметил я.

— Вот как?

— Да, еще совсем ребенок. Так печально, когда гибнет юное создание, едва начавшее жить…

Я бы не стал говорить такое в обычной беседе, но мне хотелось взволновать и потрясти Фаррелла. Казалось, я добился своего: с его глаз будто спала пелена и они прояснились, обличая волнение и муку. Фаррелл подвинул кресло поближе и наклонился вперед:

— О чем вы? Разве Лауре так плохо?

— Она ничем не больна, но при этом умирает. Мне очень жаль, но если ее жизнь немедленно не изменится в корне, миссис Фаррелл не проживет и недели.

Уолтер вскочил.

— Не может быть! — вскричал он. — Моя жена умирает? Это чепуха, доктор Лонсдейл; она даже не кашляет и ни на что не жалуется. Просто обленилась, я ей неустанно это твержу.

— У нее не осталось сил, мистер Фаррелл, а без сил не выжить. Что-то поглощает ее жизнь, высасывает из нее все соки. Я буду с вами совершенно откровенен, ведь когда речь идет о жизни и смерти, церемониться не пристало. Ваша жена умирает, потому что вы разбили ей сердце. И только вы можете ее спасти, ее судьба — в ваших руках.

— К чему вы клоните?

— Вы прекрасно знаете к чему и должны меня понять. Это все из-за вас.

Уолтер Фаррелл побледнел как полотно.

— Я же делаю для нее все, что в человеческих силах, — сказал он. — Ей бы хотелось, чтобы я постоянно улыбался и порхал как бабочка. Но мужчине всегда есть из-за чего переживать и тревожиться, а мне в особенности, ведь…

— Ваши дела в плачевном состоянии, скажем так, — продолжил я.

— Да. Это вам Флоренс Кьюсак сказала?

— Я не вправе отвечать на ваш вопрос.

— Тем самым вы уже ответили. Они обе, Флоренс и Лаура, — просто дуры, каких свет не видывал.

— Это говорит ваш гнев.

— Это говорю я! Они хотят от меня невозможного… Они хотят, чтобы я, джентльмен, бросил дело, когда… Доктор Лонсдейл, вы мужчина, и вы поймете: я не могу выполнить их просьбу.

— Тогда ваша жена умрет.

Он заходил взад-вперед по комнате.

— Полагаю, вы все знаете о моих делах с Рэшли? — спросил он через мгновение.

Я кивнул.

— Тогда вы представляете себе мое положение. У Рэшли сейчас много долгов, и я не могу его бросить в такую минуту. Мы надеемся вернуть проигрыш уже на этой неделе, и как только мы отыграемся, я выйду из дела. Этого достаточно?

— А что вам мешает сделать это немедля?

— Я не могу, и ничто меня не переубедит. Нет смысла продолжать наш разговор.

Я понял, что дальнейшая беседа причинит более вреда, чем пользы, и, попросив листок бумаги, выписал рецепт для миссис Фаррелл. Затем я вернулся к мисс Кьюсак. Завидев меня на пороге библиотеки, она бросилась мне навстречу.

— Ну что? — спросила она.

— Вы правы, — ответил я без тени притворства. — Я полностью на вашей стороне. Я был у миссис Фаррелл и говорил с мистером Фарреллом. Его жена умрет — прошу, не перебивайте меня, — его жена умрет, если избавление придет слишком поздно. Я долго говорил с Фарреллом и изложил ему все начистоту. Он обещает выйти из игры, но лишь на следующей неделе. Его не переубедить: он считает, что у Рэшли плохо идут дела, а честь не позволяет ему бросить компаньона в беде. Но миссис Фаррелл, вероятнее всего, до следующей недели не доживет. Что нам делать?

— Только одно, доктор Лонсдейл, — открыть Уолтеру Фарреллу глаза. Мы должны ясно ему показать, что он попался на удочку Рэшли.

— Но как?

— О, вот это самое главное. Чем больше я думаю, тем неразрешимей эта загадка. Обычные способы, давно проверенные, не помогают. Смотрите. — Она указала на газетную вырезку в папке, лежавшей на столике. — Не скажу, как и откуда, но я узнала, что это объявление — зашифрованное послание одного из сообщников другому.

Я взял папку и прочел объявление: «Ошибка исключена. Прибой. Жокей-клуб».

— Чепуха какая-то! — воскликнул я, кладя папку обратно.

— На первый взгляд — да, — согласилась она. — Но Прибой — это кличка лошади, принадлежащей капитану Холлидею и выставленной на Кубок Сити и пригородов[28] в Эпсоме двадцать первого числа, в среду. Я уже пять часов пытаюсь разгадать эту шараду, вспоминаю все, что уже знаю о нашем деле. Но ничего не выходит.

— Право, это меня не удивляет. Чтобы понять смысл этих слов, нужно быть ясновидцем.

— Но все же надо действовать без промедления, — сказала мисс Кьюсак. — Мы должны покончить с этим в среду. Я знаю, что Уолтер в этом месяце потерял очень много денег, так что нам дорог каждый час — иначе Лауру не спасти. В среду мы должны раскрыть мошенничество и освободить ее мужа, а до тех пор нельзя дать ей впасть в отчаяние. Вы мне поможете?

— Безусловно.

— Тогда в среду мы вместе отправимся в контору Рэшли. Вы сделаете небольшую ставку, всего пару соверенов, чтобы не привлекать внимания. Сами взглянете на него и — кто знает? — может быть, сумеете разгадать эту тайну.

Я согласился и вскоре откланялся.

Во вторник вечером от мисс Кьюсак пришла записка с просьбой встретиться с ней завтра за ланчем. Я прибыл в назначенное время. Едва увидев мою знакомую, я поразился произошедшей в ней перемене: мисс Кьюсак была чрезвычайно взволнована. Зрачки ее расширились, глаза сверкали, будто подсвеченные изнутри; она слегка раскраснелась и говорила с необыкновенною живостью и чувством.

— Со времени нашей последней встречи у меня хватало дел, — начала она, когда мы шли по холлу, — и теперь у меня есть все основания надеяться на успех. Я уверена, что сегодня вытащу Уолтера Фаррелла из лап самого изобретательного мошенника в Лондоне и отправлю Рэшли в тюрьму.

Я не мог не удивиться деловитому хладнокровию, зазвучавшему в голосе мисс Кьюсак. Каким же образом она полагала всего этого достичь?

— Вы не боитесь, что они будут к вам враждебны или даже нападут на вас? — спросил я.

— Нисколько. Я все продумала заранее. Вы сами увидите.

За ланчем мы почти не разговаривали. Возвращаясь в библиотеку мисс Кьюсак, я увидел, что в холле сидит невысокий, крепко сбитый, но со вкусом одетый мужчина.

— Еще пару минут, мистер Марлинг, — сказала ему мисс Кьюсак. — Все готово?

— Да, мисс, — отозвался он. Вскоре, когда мы уже ехали в ее брогаме, мисс Кьюсак объяснила, что наш спутник — инспектор Марлинг из Скотленд-Ярда, что он поедет с нами и будет играть роль нового клиента в конторе Рэшли и Фаррелла. Все необходимые приготовления он уже сделал.

Мы быстро проехали Найтсбридж и свернули на Пиккадилли, а затем на Сент-Джеймс-стрит. Наконец экипаж остановился на Пэлл-Мэлл напротив одного из домов — по всей видимости, частного. По обе стороны дверей красовались латунные таблички с именами арендаторов и номерами этажей. На одной из них мы прочли: «Рэшли и Фаррелл. Четвертый этаж». Мисс Кьюсак нажала кнопку звонка под табличкой, и через несколько мгновений нам открыл неприметно одетый мужчина. Он поклонился мисс Кьюсак, будто бы узнав ее, смерил взглядом меня и Марлинга и пропустил нас внутрь. Мы поднялись на четвертый этаж, но еще на лестнице услышали мужские голоса, доносившиеся из букмекерской конторы. Здесь тоже был звонок, но дверь открывать не спешили. Наконец она отворилась, закрывавшая ее изнутри тяжелая бархатная драпировка приподнялась, и к нам вышел Уолтер Фаррелл.

— Я так и думал, что это вы, — проговорил он, и его бледное лицо порозовело. — Проходите, у нас людно, потому что сегодня крупные скачки.

Войдя, я с любопытством огляделся. Зал был полон изящно одетых дам и джентльменов; многие сидели на диванах и в креслах-качалках. Пол устилали мягкие турецкие ковры, а украшения в зале наверняка обошлись в немалые суммы. В одном конце зала стоял столик, на нем — газовая лампа, несколько листков бумаги, а также «Путеводитель Рэффа»[29]. Напротив в нише помещался телеграфный аппарат, который непрерывно щелкал и жужжал, пропуская через себя бумажную телеграфную ленту; лента покрывалась буквами и падала в корзину для бумаг большими петлями. Я сразу понял, что когда нишу закроют занавесом на полукруглом карнизе, никто не сможет увидеть, что аппарат пишет на ленте.

— Доктор, позвольте вас познакомить с капитаном Ванделером, — сказала мисс Кьюсак у меня за спиной.

Я обернулся и поприветствовал высокого, гладко выбритого мужчину, который ответил мне располагающей улыбкой.

— Полагаю, вы увлекаетесь скачками? — спросил он.

— Меня привлекает только сегодняшнее состязание — Кубок Сити и пригородов, — ответил я. — Мне хотелось бы сделать небольшую ставку, поэтому мисс Кьюсак и привела меня сюда, к мистеру Рэшли.

— На какую именно лошадь думаете поставить? — поинтересовался капитан.

— На Софита, — ответил я наугад.

— Ха-ха! Это точно не фаворит; хотя, если повезет… Все же двадцать к одному, — проговорил он и отошел. Фаррелл как раз стоял у аппарата и объявлял список участников первого забега. Некоторые из присутствующих подошли к столику, записали свои ставки на листочках бумаги и передали их Фарреллу. Капитан Ванделер, однако, еще не ставил.

Я пристально следил за всеми и удостоверился, что обман совершенно невозможен.

Мисс Кьюсак, очевидно, живо интересовалась происходящим; она и сама сделала довольно большую ставку, хотя, как выяснилось, и не выиграла. Затем последовал еще один забег, а после него, в половине четвертого пополудни, объявили участников главного состязания дня. Ставили много и на всех лошадей без исключения, а без двадцати четыре раздалось долгожданное «Старт» — забег начался.

Фаррелл тут же задернул занавес вокруг аппарата, а присутствовавшие продолжали делать ставки. Кое-кто ставил огромные суммы — по несколько сотен фунтов. Вскоре аппарат снова защелкал и зажужжал: видимо, стало известно, кто победил.

— Джентльмены! Все ли сделали ставки? — спросил Фаррелл.

— Секундочку, — воскликнул Ванделер, подошел к столику и взял ручку. — Конечно, шансов у меня мало, но ведь риск — дело благородное. Ставлю пятьсот на Прибоя. Тройное пари[30] — и будь что будет!

Он пересек зал и отдал свой листок Фарреллу.

— Принято, капитан. Как обычно, вы не мелочитесь… Кто-нибудь еще желает сделать ставку? Я открываю занавес.

Все молчали. Фаррелл побледнел, всем своим видом выдавая сильное волнение. Присутствующие плотнее обступили нишу с аппаратом; те, кто стоял позади, старались заглянуть через плечо стоящих перед ними. Фаррелл отдернул занавес и провозгласил:

— Победил Прибой!

Я взглянул на мисс Кьюсак. Она стояла у столика и изучала стекло газовой лампы. Вдруг она повернулась к инспектору Марлингу и что-то прошептала ему. Он тут же вышел, никем не замеченный из-за гула голосов, поднявшегося в зале: коэффициент на победу Прибоя был двадцать к одному, и Ванделер, с учетом правил тройного пари, выиграл целых двенадцать с половиной тысяч.

Я подошел к Фарреллу, который все стоял у телеграфного аппарата. Уолтер был бледен как смерть, на лбу у него выступили капельки пота.

— Боюсь, для вашей конторы это сильный удар, — заметил я.

Он засмеялся с деланым легкомыслием, потом посмотрел мне в глаза и произнес:

— Да. Ванделеру все время везет. Едва он договорил, как в зале вновь появился инспектор Марлинг. По лицу инспектора было видно, что сейчас случится нечто из ряда вон выходящее, но что именно — я не мог понять. Инспектор пересек зал и, подойдя к Ванделеру, положил руку ему на плечо, провозгласив громким голосом:

— Капитан Ванделер, вы арестованы за преступный сговор с целью мошенничества и за присвоение денежных средств обманным путем.

Даже молния, ударь она прямо посередине конторы, не могла бы вызвать большего потрясения. Ванделер отшатнулся и воскликнул:

— Кто вы? Что все это значит?

— Я инспектор Марлинг из Скотленд-Ярда. Ваша игра окончена, сопротивляться бесполезно.

Все присутствовавшие были в полнейшем замешательстве. Внезапно двое мужчин бросились к дверям, но там их уже ждали двое полицейских. Фаррелл, бледный как мел, стоял, не в силах пошевелиться.

— Ради бога, объясните же, что происходит! — произнес он наконец.

— Извольте, — ответила мисс Кьюсак. — Все дело в том, что вы стали жертвой чрезвычайно дерзкого мошенничества, и притом столь тонкого, что ему вряд ли найдутся равные. Пойдемте, я все вам покажу.

Говоря это, мисс Кьюсак повела нас всех наверх, на пятый этаж. Мы оказались в комнате прямо над залом. Она была скромно обставлена на манер делового кабинета, и в ней, к нашему удивлению, помещался еще один телеграфный аппарат, который тоже принимал сообщения.

— Доктор Лонсдейл, — обратилась ко мне мисс Кьюсак, — вы помните объявление? «Ошибка исключена. Прибой. Жокей-клуб».

— Безусловно, — отвечал я.

— Коль скоро речь идет о скачках, то, прочитав объявление, мы с вами подумали, что имеется в виду тот жокей-клуб, который устраивает состязания. Признаться, над этим я долго ломала голову. Но ведь есть и другой «Жокей-клуб». Смотрите! — Она указала на открытую коробку на столе, в которой лежало несколько маленьких флаконов. Она взяла один из них, вытащила стеклянную пробку и подала мне.

— Узнаете аромат? — спросила она.

— Конечно, — ответил я. — Одеколон «Жокей-клуб», ведь так? И все же я пока ничего не понимаю.

«Узнаете аромат?» — спросила она.

— Сейчас я все объясню, и вы, джентльмены, увидите, на какие хитрости может оказаться способен преступный ум.

Она подошла к квадратному карточному столику в углу и отодвинула его в сторону. Под ним, прямо под одной из ножек, обнаружился выход газовой трубки; конец ее был не запаян, а просто прикрыт болтом с шайбой.

— А теперь смотрите! — воскликнула мисс Кьюсак. — Эта трубка соединена с лампой на столике в зале. Когда лампу выключают, трубка остается пустой. Тот, кто снимал этот офис (боюсь, он успел скрыться), — сообщник капитана Ванделера и, следовательно, сообщник Рэшли. Вместе преступники изобрели тайный код, по которому каждой лошади соответствовал определенный аромат. Как только сообщник, сидевший в этой комнате, прочитывал имя победителя на телеграфной ленте, он прыскал в газовую трубку нужными духами.

Сегодня запах одеколона «Жокей-клуб» означал, что победил Прибой. С помощью вот этого распылителя сообщник прыснул одеколоном в трубку, и капитану Ванделеру нужно было лишь подойти к лампе, узнать аромат и написать на бумажке имя лошади, которую означал этот запах.

Мне не хватит слов, чтобы описать то безграничное восхищение, которое мы испытали, услышав блистательное решение этой загадки из уст мисс Кьюсак. Несчастный Фаррелл наконец узнал всю правду; он обвел нас диким взглядом и тотчас бросился вниз по лестнице.

— Но как вы узнали все это? Что навело вас на нужную мысль? — спросил я у мисс Кьюсак через несколько часов.

— О, пусть это будет мой секрет. Я не могу вам его открыть — пока, — ответила она.

Рэшли и Ванделера арестовали, и оба сейчас отбывают вполне заслуженное наказание. Уолтер Фаррелл, надолго запомнив этот урок, раз навсегда бросил скачки, и к миссис Фаррелл вернулись силы, юность и красота.

М.Ф.ШИЛ

1865–1947

КРОВЬ ОРВЕНОВ

Перевод и вступление Анастасии Завозовой

Мэтью Фиппс Шилл (Matthew Phipps Shiel) родился в Вест-Индии (вторую букву «л» из своей фамилии Шил убрал после того, как начал печататься). Его отцом был Мэтью Дауди Шилл, ирландский лавочник и по совместительству методистский проповедник, а матерью — мулатка Присцилла Энн Блейк, о которой мало что известно — по каким-то причинам Шил всю жизнь обходил эту тему молчанием. Отец Шила был так рад рождению сына после восьмой или девятой по счету дочери, что даже провозгласил его королем Редонды — маленького острова, на котором они жили и который вскоре был аннексирован Англией.

Шил получил неплохое образование и перепробовал множество разных профессий — от переводчика (Шил знал семь языков — греческий, латынь, итальянский, французский, польский, испанский и венгерский) до преподавателя математики. Пробовал Шил свои силы и в роли хирурга, но, когда увидел, как проходит хирургическая операция, упал в обморок и раздумал становиться врачом.

В семнадцать лет Шил познакомился с гашишем и творчеством Эдгара Аллана По. Последнее так увлекло его, что первый сборник рассказов Шила — «Князь Залесский» (1895) — написан явно под влиянием этого писателя. Многие критики называли героя его рассказов — таинственного русского князя, обладающего острым умом и эксцентричными привычками, — «Шерлоком Холмсом в доме Ашеров». Уединившись в заброшенном доме и окружив себя бесценными objets d'art [31], князь Залесский решительно презирает весь мир, но всегда готов помочь своему другу Шилу распутать то или иное загадочное дело, чтобы только не умереть от скуки. На появление столь декадентского персонажа в детективной литературе конечно же повлиял и образ жизни самого Шила, который к тому времени стал вращаться в богемных кругах Лондона и Парижа и водить близкую дружбу с Оскаром Уайльдом и Робертом Луисом Стивенсоном.

Критики в один голос превозносили необыкновенно сложный и красочный стиль Шила, который сейчас может показаться вычурным и тяжеловесным. Однако в начале двадцатого века Шил был провозглашен «Властелином языка», и его произведения считал шедеврами сам Говард Лавкрафт[32]. Кроме детективного цикла о князе Залесском Шил написал несколько фантастических романов и множество произведений в стиле «хоррор».

Шил был счастливо женат целых три раза, имел приблизительно шестерых детей (внебрачные дети затрудняют подсчеты) и прожил долгую и активную жизнь. Он занимался скалолазанием, увлекался йогой и каждый день, пока ему не исполнилось семьдесят, пробегал по шесть миль. Мэтью Фиппс Шил умер в возрасте 81 года.

Рассказ «Кровь Орвенов» был впервые напечатан в 1895 году в сборнике «Князь Залесский», выпущенном лондонским издательством «Джон Лэйн».

M. P. Shiel. The Race of Orven. — Prince Zaleski. London: John Lane, 1895. Рассказ печатается с сокращениями.

® А. Завозова, перевод на русский язык и вступление, 2008

М. Ф. ШИЛ КРОВЬ ОРВЕНОВ

Всякий раз с болью и отчаянием вспоминаю я о трагической судьбе князя Залесского — жертвы Любви столь несчастливой и безжалостной, что этого не мог скрыть даже весь блеск ее величия; о судьбе изгнанника, принужденного оставить свою родную страну и по доброй воле удалившегося от всего человечества. Он оставил свет, где его мимолетное появление было подобно непостижимому и драматическому мигу падения звезды, и свет тотчас же отринул его; и даже я, имевший возможность чаще других наблюдать работу этого страстного и справедливого ума, в суете дней почти позабыл о моем друге.

Но в те дни, когда так называемое «дело Фаранкса» волновало самых выдающихся интеллектуалов нашей страны, мои мысли то и дело обращались к Залесскому; и вот солнечным весенним днем, когда страсти вокруг этого таинственного происшествия немного улеглись, я, испытывая подспудное недовольство развязкой этой зловещей истории, устремился к уединенному жилищу князя.

На закате я добрался до мрачного, затерянного среди деревьев огромного старинного имения, служившего пристанищем моему другу. Ко входу вела тенистая аллея из тополей и кипарисов, чьи кроны пропускали лишь малую толику солнечного света. Миновав аллею, я устремился на поиски заброшенных конюшен, которые, однако, показались мне слишком ветхими; так что в конце концов я оставил свою caleche[33] в полуразрушенной ризнице старинной доминиканской часовни и отпустил кобылу попастись ночью на лужке позади дома.

Разглядывая имение, я не мог не подивиться тому, какая зловещая причуда побудила этого выдающегося человека сделать своим приютом место столь безлюдное. Оно казалось мне гигантским мавзолеем, в котором заживо похоронил себя человек столь выдающегося ума, образованности, силы, гениальности! Коридор был выстроен на манер римского атриума; в центре его находился прямоугольный бассейн, заполненный стоячей водой, откуда, при звуке моих шагов, попискивая, бросилась врассыпную стайка жирных и ленивых крыс.

Я преодолел череду разбитых мраморных ступеней, что вели к извилистым коридорам, опоясывающим центральную залу, и затем проследовал сквозь лабиринт комнат — анфиладу за анфиладой, миновав множество долгих галерей и бесчисленное количество ступеней.

Я преодолел череду разбитых мраморных ступеней.


Облака пыли вздымались с каменного пола, в горле у меня запершило; немолчное эхо рикошетом возвращало мне звук моих шагов, сгущающаяся тьма усиливала впечатление погребальной мрачности имения. Вокруг не было никакой мебели — вообще никаких следов человеческого присутствия.

Наконец я достиг одной из удаленных башен здания и поднялся на самый ее верх, к устланному коврами проходу, с потолка которого свисали три мозаичных светильника, распространяя вокруг тусклый лиловый, багряный и алый свет.

В противоположном конце галереи я различил две фигуры, стоявшие подобно молчаливым стражам по обе стороны двери, задрапированной кожей питона. Одна из них — статуя Афродиты Книдской, копия, выполненная из паросского мрамора, в другой я признал гигантскую фигуру негра Хэма, единственного слуги князя. Его свирепое, лоснящееся черное лицо расплылось в улыбке при моем приближении. Кивнув ему, я без дальнейших церемоний проследовал в покои Залесского.

Комната была небольшой, но с высоким потолком. Несмотря на слабый зеленоватый свет похожей на кадило лампы чеканного золота, которая висела в самом центре расписного куполообразного потолка, я не мог не восхититься варварской роскошью обстановки. Воздух был напоен тяжелым, терпким ароматом, который источала лампа, и парами дурманящей cannabis sativa[34] — основного компонента магометанского гашиша, которым мой друг имел обыкновение утолять свою боль. Тяжелые занавеси с золотой бахромой были сделаны из бархата винного цвета и расшиты в Муршидабаде. Всему миру Залесский был известен как мыслитель и эрудит, тонкий знаток и страстный любитель искусства, и все же я был совершенно ошеломлен при виде того огромного множества редкостей, которыми он окружил себя. Орудие эпохи палеолита соседствовало тут с китайской статуэткой — символом мудрости, гностическая гемма[35] — с амфорой греко-этрусской работы. Комната была сущей bizarrerie [36] — странным смешением напускного лоска и запустения. Фламандские медные надгробия причудливо перемежались с руническими табличками, миниатюрами, статуей крылатого быка, статуэтками индийских божеств, тамильскими надписями на покрытых воском пальмовых листьях и средневековыми мощехранительницами, богато инкрустированными драгоценными камнями. Целую стену в комнате занимал орган, раскатистые звуки которого в этом замкнутом пространстве, должно быть, заставляли все эти останки давно ушедших эпох звенеть и кружиться в фантастическом танце. Когда я вошел в комнату, в затуманенном воздухе тоненько дребезжала невидимая музыкальная шкатулка.

Князь возлежал на кушетке, с которой на пол ниспадало серебряное парчовое покрывало. Позади него, в открытом саркофаге, стоявшем на трех медных опорах, лежала мумия жителя древнего Мемфиса; погребальный покров был украден или сгнил, обнажая взору ужасающую гримасу. Отбросив инкрустированный чубук и старый томик Анакреона, Залесский поспешно поднялся мне навстречу. Он тепло встретил меня, произнеся несколько приличествующих случаю фраз о том, как он «рад» моему «неожиданному» визиту. Затем князь распорядился, чтобы Хэм приготовил мне постель в соседней комнате. Большая часть вечера протекла в беседе, столь загадочной и дремотной, какую один лишь Залесский способен был поддерживать. За разговорами он то и дело угощал меня довольно безобидной смесью из индийской конопли, чем-то похожей на гашиш, которую готовил сам. И лишь на следующее утро, после незатейливого завтрака, я перешел к тому, в чем отчасти заключалась цель моего визита. Князь по-прежнему возлежал на кушетке, запахнувшись в халат восточного покроя, и слушал меня, сплетя пальцы, вначале слегка рассеянно, с тусклым отстраненным взором, какой зачастую бывает у старых отшельников и звездочетов. Черты его вечно изнуренного лица были освещены блеклым зеленоватым светом.

— Вы знали лорда Фаранкса? — спросил я.

— Мне доводилось встречать Фаранкса в свете. Его сына, лорда Рэндольфа, я тоже видел как-то раз при дворе, в Петергофе, и еще раз — в Зимнем дворце государя. Отец и сын весьма схожи меж собой — та же горделивая стать, взлохмаченная грива волос, примечательной формы уши и заметная резкость в манерах.

Я привез с собой охапку старых газет и, то и дело сверяясь с ними, продолжил свой рассказ о случившемся.

— Отец, — сказал я, — занимал, как вам известно, высокий пост в прошлом правительстве и был видной фигурой в политике. К тому же он возглавлял советы нескольких научных обществ и известен как автор труда «Современная этика». Его сын сделал стремительную карьеру на дипломатическом поприще и недавно объявил о помолвке с принцессой Шарлоттой Марианной Наталией Морген-Уппигенской, дамой, в чьих венах, вне всякого сомнения, течет благородная кровь Гогенцоллернов — хотя, строго говоря, он для этого unebenburtig [37]. Орвены — род старинный и знатный, но, особенно в последнее время, далеко не столь состоятельный. Впрочем, вскоре после того, как Рэндольф объявил о помолвке с этой особой королевских кровей, его отец застраховал свою жизнь на огромную сумму денег в нескольких компаниях, как в Англии, так и в Америке, и теперь бедность уже не угрожает этому роду. Полгода назад, почти одновременно, отец и сын разом отказались от всех своих многочисленных постов. Я вам все это рассказываю лишь потому, что полагаю, что газет вы не читаете.

— Нынешние газеты, — отозвался он, — вещь для меня совершенно невыносимая. Я и в самом деле их не читаю, поверьте.

— Итак, лорд Фаранкс, — продолжил я, — отказался от всех своих постов на самом пике карьеры и удалился в одно из загородных имений. Много лет тому назад между ним и Рэндольфом произошла ужасная ссора из-за какого-то пустяка, и с тех пор, со свойственной их роду непримиримостью, они и словом не обменялись друг с другом. Но спустя некоторое время после отставки отца сын, который тогда находился в Индии, получил от него сообщение. Если это и был первый шаг к сближению двух гордых и себялюбивых людей, то шаг весьма странный, и поэтому сообщение было передано телеграфными служащими в качестве улики. Оно гласило: «Возвращайся. Грядет начало конца». И Рэндольф вернулся, а через три месяца после его приезда в Англию лорд Фаранкс умер.

— Его убили?

Что-то в тоне, которым Залесский это произнес, насторожило меня. Я не совсем понял, утверждение это или простой вопрос… Должно быть, чувства мои отразились у меня на лице, поскольку он тотчас же добавил:

— Об этом легко догадаться по манере вашего рассказа. Возможно, я давно мог это предсказать.

— Предсказать — что? Не убийство же лорда Фаранкса?!

— Что-то подобное, — с улыбкой ответил он, — но продолжайте, поведайте мне все, что вам известно.

Говорить загадками было вполне в духе князя. Я продолжил свой рассказ:

— Итак, эти двое встретились и воссоединились в лоне семьи. Но в воссоединении этом не было ни чувства, ни сердечности — как в рукопожатии через решетку, да и само рукопожатие было весьма условным, поскольку при встрече они лишь сухо кивнули друг другу. Впрочем, наверняка никто сказать не мог — на людях они появлялись не часто. Вскоре после того, как Рэндольф приехал в Орвен-холл, его отец стал совершенным затворником. Орвен-холл — старинный особняк, в нем три этажа: на верхнем в основном находятся спальные комнаты, на втором — библиотека, гостиные и другие подобные помещения, а на первом, помимо столовой и прочих комнат, есть еще одна маленькая библиотека — ее низкий балкончик выходит на лужайку с клумбами. Из этой библиотеки убрали все книги и превратили ее в покои для лорда. Туда он перебрался и там жил, почти никуда не выходя. Рэндольф же поселился в комнате на втором этаже, прямо над комнатой своего отца. Многим слугам было отказано от места, а те немногие, что остались, с чувством смутной тревоги дивились этим новшествам. В имении воцарилась напряженная тишина, ибо даже малейший шум вызывал сердитые нарекания хозяина. Как-то раз, когда слуги ужинали на кухне — в части дома, наиболее удаленной от покоев хозяина, — лорд Фаранкс, в домашних туфлях и халате, возник на пороге, багровый от ярости, и пригрозил разом выставить всех за дверь, если те не перестанут стучать ножами и вилками. Домашние всегда страшились его гнева, один звук его голоса заставлял их трепетать от ужаса. Еду приносили ему в покои; было замечено, что лорд, прежде не бывший гурманом, теперь — вероятно, из-за своего затворнического образа жизни — стал привередлив и требовал, чтобы ему подавали самые изысканные яства. Я привожу все эти подробности — среди прочих других — не потому, что они сколь-либо связаны с приключившейся трагедией, но лишь потому, что вы просили меня сообщить все, что мне известно.

— Что же, — отозвался князь скучающим тоном, — вы правы. Раз уж начали рассказывать, так говорите все.

— Так вот, Рэндольф виделся с отцом по меньшей мере раз в день. И при этом жил он столь уединенно, что многие его друзья полагали, будто Рэндольф по-прежнему находится в Индии. И лишь в одном он счел для себя возможным нарушить свою приватность. Вы, разумеется, знаете, что Орвены были и, думаю, всегда будут самыми ярыми и убежденными консерваторами. Во всей Англии трудно найти другой столь же древний и славный род, который был бы так страстно предан этой партии. Так вот, представьте, Рэндольф выставил свою кандидатуру на парламентских выборах от партии радикалов округа Орвен, дабы потеснить нынешнего представителя! Посему, согласно заметкам в местной прессе, ему пришлось три раза выступить с публичными заявлениями и огласить свои новые политические воззрения. Вслед за этим он присутствовал при закладке фундамента новой баптистской церкви, председательствовал на методистском чаепитии и проявил неожиданный интерес к плачевному положению местных рабочих. Одну из спален на верхнем этаже Орвен-холла он приспособил под классную комнату и дважды в неделю обучал там деревенских неучей основам механики.

— Механики?! — вскричал Залесский, на мгновение подавшись вперед. — Фермеров?! Почему не основам химии? Или ботаники? Почему — механики?

Впервые он проявил хоть какое-то внимание к этой истории. Я обрадовался этому проблеску интереса с его стороны и продолжил:

— Почему — не важно, да и нельзя найти объяснения подобным причудам. Полагаю, он хотел дать юным невеждам некое представление о самых простых законах силы и движения. Но тут я должен вывести на сцену нового персонажа этой драмы — ключевого персонажа. Однажды в Орвен-холл пришла некая женщина и потребовала встречи с его хозяином. Говорила она с сильным французским акцентом. Женщина была немолода, но все еще хороша собой: огненные черные глаза, бледная матовая кожа. Одета она была в дешевое платье кричащей расцветки, причем изрядно поношенное, волосы растрепаны, манеры — отнюдь не великосветские. Во всем ее облике и поведении сквозили злоба, раздражение и вместе с тем неуверенность. Дворецкий не впустил ее, сказав, что лорд Фаранкс никого не принимает. Но незваная гостья упорно настаивала на своем, пытаясь проникнуть внутрь, поэтому пришлось выдворить ее силой. Все это время из коридора доносился разгневанный рев хозяина дома; лорд был взбешен этим неожиданным нарушением тишины. Женщина ушла, яростно жестикулируя и призывая проклятия на голову лорда Фаранкса и на весь свет. Позже выяснилось, что она обосновалась в Ли — деревушке неподалеку от усадьбы. Женщина эта, назвавшаяся Мод Сибрас, еще трижды пыталась попасть в Орвен-холл, но всякий раз ей отказывали в приеме. После этого слуги решили, что уместно будет сообщить о ее визитах Рэндольфу. Он распорядился, чтобы женщину провели к нему, если она придет снова. Она явилась на следующее утро и долго беседовала с Рэндольфом наедине. Служанка, некая Хестер Дайетт, слышала, как Мод Сибрас то и дело повышала тон, как бы возражая собеседнику, а Рэндольф тихим голосом пытался ее успокоить. Беседа велась на французском, так что служанке не удалось разобрать ни слова. Наконец женщина вышла, гордо подняв голову, и торжествующе ухмыльнулась, проходя мимо дворецкого, который прежде не пускал ее в дом. Больше она не искала возможности попасть в Орвен-холл. Но ее сношения с обитателями этого дома отнюдь не прекратились. Вышеупомянутая Хестер утверждает, будто как-то раз, припозднившись, возвращалась домой через парк и увидела, что на скамье в тени деревьев беседуют двое. Спрятавшись за кустами, Хестер разглядела, что это были Рэндольф и та самая странная женщина. Эта же служанка показала, что не раз встречала эту пару в самых разных местах, а среди писем, которые нужно было относить на почту, то и дело попадались конверты на имя Мод Сибрас, надписанные рукой Рэндольфа. Позднее одно из этих писем удалось отыскать. Эти частые встречи, кажется, некоторым образом поумерили радикальный пыл нашего политического неофита. Таинственные рандеву, происходившие всегда под покровом тьмы и неусыпным оком бдительной Хестер, зачастую приходились на тот же час, что и занятия с фермерами, так что последние случались все реже и реже, пока, наконец, почти не прекратились.

— Ваша повесть становится неожиданно увлекательной, — сказал Залесский, — а что с тем найденным письмом Рэндольфа — что в нем было?

Я прочел ему:

Дорогая мадемуазель Сибрас,

Я прилагаю все усилия, чтобы переменить отношение моего отца к Вам, но оно остается неизменным. Если бы я только мог уговорить его встретиться с Вами! Но он, как Вам известно, человек несгибаемой воли, и посему Вам остается лишь поверить мне — я делаю все, что в моих силах. Признаю, что Ваше положение довольно непрочно: я уверен, что Вы упомянуты в завещании лорда Фаранкса, но он собирается на этой неделе составить новое. Поскольку он весьма разгневан Вашим приездом в Англию, думаю, теперь Вам не достанется и сантима. Но пока этого не произошло, нам стоит надеяться на благоприятный исход Вашего дела, и прошу Вас — не позволяйте своему справедливому негодованию выходить за границы разумного.

И скренне ваш

Рэндольф.

— Отличное письмо! — вскричал Залесский. — Вот истинная мужская прямота! Но как насчет фактов — это все правда? Лорд действительно составил новое завещание?

— Нет, но, быть может, тому препятствовала его смерть.

— А полагалось ли мадемуазель Сибрас что-то по старому завещанию?

— Да, тут все верно.

На мгновение лицо князя искази лось, как от боли.

— Ну а теперь, — продолжил я, — мы переходим к развязке драмы, в которой один из самых выдающихся мужей Англии пал от рук неизвестно го злодея. Письмо к Мод Сибрас, которое я вам прочитал, было написано пятого января. На следующий день, шестого января, лорд Фаранкс на целые сутки перебрался из своей комнаты в другую, в то время как опытный мастер производил в его покоях какие-то усовершенствования. Когда мастер закончил работу, Хестер Дайетт спросила его, что именно он там делал, и тот ответил, что установил на окне, выходящем на балкон, некое запатентованное устройство, чтобы лучшим образом защитить дом от вторжения грабителей: недавно в округе было совершено несколько краж. Однако показаний мастера на суде так и не услышали, поскольку накануне произошедшей трагедии тот внезапно скончался. На следующий день, седьмого числа, Хестер, которая принесла обед лорду Фаранксу, почудилось, будто лорд «мертвецки пьян», хотя она и не может толком объяснить, что навело ее на эту мысль (она видела лорда лишь со спины, тот сидел в кресле, повернувшись к камину). Восьмого числа случилось нечто примечательное. Лорд, наконец, согласился принять Мод Сибрас и утром того же дня собственноручно написал ей записку, извещая о своем решении. Записку почтальону передал Рэндольф. Позже содержание записки также стало известно. Вот что там говорилось:

Для Мод Сибрас.

Вы можете прийти сегодня вечером, после наступления темноты. Зайдите с южной стороны дома, подойдите к балкону и войдите в мою комнату. Но помните, что Вам не стоит питать никаких надежд и что с сегодняшнего вечера я навсегда вычеркиваю Вас из своей памяти. Однако я готов выслушать Вашу историю, хоть и знаю заранее, что в ней не будет и слова правды. Уничтожьте эту записку. Фаранкс.


Продолжая свой рассказ, я заметил, что выражение лица князя Залесского стало постепенно меняться. В резких чертах его лица все более и более проявлялось то, что я могу описать лишь как необычайную пытливость — пытливость самого нетерпеливого характера, бесцеремонную в своей алчности. Его зрачки сузились до небольших точек и стали центрами двух пылающих кругов света. Казалось, Залесский вот-вот начнет скрежетать своими мелкими острыми зубами. Лишь однажды прежде довелось мне видеть такое же выражение на его лице… В тот раз князь схватил древнюю табличку, испещренную полустершимися иероглифами — да так цепко, что пальцы у него побелели, — устремил на нее страстный, вопрошающий взгляд и словно бы напряжением всей своей духовной мощи извлек из нее некую тайну, сокрытую от посторонних глаз. Затем он откинулся назад, бледный и ослабевший после столь тяжко ему давшейся победы.

Когда я прочитал письмо лорда Фаранкса, князь выхватил бумагу у меня из рук и с интересом пробежал глазами написанное.

— Поведайте же мне развязку, — произнес он.

— Мод Сибрас, — продолжил я, — которой все же удалось добиться приглашения лорда, в назначенное время так и не явилась. Тем же утром она покинула деревню, где жила, и по какой-то своей надобности уехала в Бат. Рэндольф в тот же день отправился в противоположном направлении — в Плимут. Он воротился на следующее утро, девятого, и вскоре отправился в Ли. У хозяина местной гостиницы, в которой остановилась Сибрас, он осведомился, дома ли она, и, узнав, что та уехала, спросил, взяла ли она с собой весь свой багаж. Оказалось, что взяла, более того, сообщила о своем намерении тотчас же покинуть пределы Англии. Затем Рэндольф отправился обратно в Орвен-холл. В тот же день Хестер Дайетт обнаружила, что в комнате лорда Фаранкса собрано множество ценных вещей, в частности тиара со старинными бразильскими брильянтами, которую иногда надевала покойная леди Фаранкс. Рэндольф — он тоже в это время находился в комнате — сказал Хестер, что лорд Фаранкс решил собрать в своих покоях почти все фамильные драгоценности; ей было велено сообщить об этом прочим слугам, чтобы те обращали внимание на подозрительных людей, праздно слоняющихся вокруг дома. Десятого января отец и сын весь день не покидали своих комнат; последний, правда, спускался в столовую. Всякий раз, выходя из своей комнаты, он запирал за собой дверь и сам относил еду отцу, объясняя это тем, что лорд занят написанием важного документа и не желает, чтобы слуги его беспокоили. Ближе к полудню Хестер Дайетт услышала шум в комнате Рэндольфа, будто бы там передвигали мебель, и, найдя какой-то предлог, постучалась в его дверь. Он велел ей не мешать: он, дескать, собирает вещи для завтрашней поездки в Лондон. Все последующее поведение этой женщины явно свидетельствует о том, сколь сильно терзало ее любопытство: слыханное ли дело — хозяин сам укладывает свою одежду. Во второй половине дня одному парнишке было велено собрать своих товарищей для занятия, которое назначено было на восемь часов вечера того же дня. Знаменательный день медленно подходил к концу.

Итак, десятое января, восемь часов. Вечер мрачный и промозглый, днем шел снег, но теперь снегопад прекратился. В комнате наверху Рэндольф занят объяснением принципов динамики, а в комнате этажом ниже орудует Хестер Дайетт, которой каким-то образом удалось раздобыть ключ от покоев Рэндольфа, и теперь, пользуясь его отсутствием, она хочет тщательно все осмотреть. Под ней, на первом этаже, лежит в кровати лорд Фаранкс и, вероятно, крепко спит. Хестер, дрожа от возбуждения и страха, в одной руке держит зажженную свечу, а другой рукой старательно ее прикрывает: на дворе бушует ветер, и его порывы, проникая сквозь щели в ставнях, заставляют пламя отбрасывать огромные пляшущие тени на портьеры — это пугает служанку до смерти. Она едва успевает увидеть, что вся комната в страшном беспорядке, как вдруг особенно сильный порыв ветра задувает свечу, и Хестер остается стоять на запретной территории в полнейшей темноте. В ту же секунду откуда-то снизу раздается громкий и резкий выстрел. На мгновение она замирает, не в силах пошевельнуться. Тут ее и без того смятенные чувства еще более потрясает осознание того, что в комнате что-то движется — какой-то предмет движется сам по себе и вопреки всем известным ей законам природы. Ей кажется, что она видит фантом — нечто странное, округлое, белое, размером, как она утверждает, «с добрый моток шерсти», и это поднимается с пола перед нею и медленно движется вверх, будто бы влекомое неведомой силой. Невыразимый ужас от столкновения со сверхъестественным лишает ее остатков разума. Взмахнув руками и издав пронзительный вопль, она мчится к двери, но на полпути спотыкается обо что-то, падает и теряет сознание. Примерно час спустя сам Рэндольф выносит ее из комнаты, из раны на правой ноге служанки сочится кровь — у нее открытый перелом лодыжки.

Все, кто находятся в комнате наверху, слышат выстрел и женский крик. Все взоры обращены на Рэндольфа. Он стоит, облокотившись на механическое устройство, с помощью которого пояснял некоторые положения своей лекции. Он пытается сказать что-то, его лицо напряжено, но он не может произнести ни звука. Наконец ему удается выдохнуть: «Вы слышали? Это снизу?» Все хором подтверждают: «Да!», затем один из парней берет свечу, и все гурьбой выходят из кабинета — Рэндольф идет позади. Навстречу им мчится перепуганный слуга — в доме приключилось что-то ужасное, сообщает он; люди продолжают спускаться, но на лестнице открыто окно, и ветер задувает свечу.

Дождавшись, пока принесут другую свечу, фермеры продолжают свой путь и, добравшись до двери лорда Фаранкса, обнаруживают, что она заперта; приносят фонарь, и Рэндольф ведет всех наружу, на лужайку перед домом. Еще не дойдя до балкона, один из парней замечает цепочку следов на снегу — следов маленьких женских ног. Все останавливаются, и тут Рэндольф замечает еще одну цепочку следов, наполовину занесенных снегом: они начинаются возле кустов у балкона и ведут в другую сторону. Эти следы гораздо больше и оставлены тяжелыми рабочими ботинками. Рэндольф направляет фонарь на клумбу и показывает, как глубоки эти следы. Кто-то находит дешевый шарф, из тех, что носят рабочие, а Рэндольф в снегу обнаруживает кольцо и медальон: грабители, видимо, обронили их, спасаясь бегством. Наконец, все подходят к окну. Рэндольф — он идет позади — просит парней войти. Они отвечают, что это невозможно — окно закрыто. При этих словах на лице Рэндольфа отражается ужас и изумление. Кто-то слышит, как он бормочет: «Боже, что же еще могло случиться?!» Его ужас возрастает, когда один из парней протягивает ему страшную находку, обнаруженную под окном, — передние фаланги трех человеческих пальцев. Рэндольф издает душераздирающий стон: «О боже!», затем, овладев собой, идет к окну. Он обнаруживает, что щеколда на скользящей раме грубо сорвана и окно можно открыть, просто подняв его. Именно это он и делает и входит внутрь. В комнате темно, на полу под окном лежит бесчувственное тело Мод Сибрас. Она жива, но в глубоком обмороке. В правой руке зажат окровавленный охотничий нож, левая рука изуродована. Все драгоценности из комнаты пропали. Лорд Фаранкс лежит на кровати — его ударили ножом в сердце, пропоров одеяло. Позднее из его головы извлекут еще и пулю. Тут стоит объяснить, что пальцы Сибрас отрезало острым краем подъемного окна. Это приспособление и установил мастер пару дней назад. Изнутри к нижней стороне окна были прилажены несколько потайных пружин: стоило нажать одну из них — и окно резко опускалось. Так что никто не мог выбраться наружу, не задев рукой одну из этих пружин и, таким образом, не обрушив острое стекло на собственную руку.

Разумеется, последовало судебное разбирательство. Несчастная подсудимая, в ужасе от осознания того, что ее ждет смертная казнь, с плачем призналась в убийстве лорда Фаранкса, едва присяжные вернулись после краткого совещания, — они даже не успели огласить свой вердикт: «виновна». При этом она утверждала, что не стреляла в лорда Фаранкса и не крала драгоценностей. И впрямь, ни пистолета, ни драгоценностей при ней не нашли, но их не было и нигде в комнате. Так что многое по-прежнему остается неясным. Какую роль в этой трагедии сыграли грабители? Были ли они в сговоре с Сибрас? Не таится ли ключ к разгадке этой тайны в странном поведении одного из обитателей Орвен-холла? Домыслы самого невероятного толка ходили по округе, выдвигались сотни версий. Но ни одна из них не могла объяснить все странные обстоятельства этого дела. Однако со временем страсти поостыли. Завтра утром Мод Сибрас окончит свою жизнь на виселице.

Так я завершил свой рассказ.

Князь Залесский молча встал с кушетки и подошел к органу. При помощи Хэма, предупреждавшего любую прихоть своего хозяина, князь некоторое время с глубоким чувством играл мелодию из оперы Делиба «Лакме». Так он сидел довольно долго — полусонно, мечтательно извлекая мелодию, склонив голову на грудь. Когда он наконец поднялся, чело его прояснилось, а на губах играла улыбка, торжественная в своей безмятежности. Он прошествовал к секретеру слоновой кости, начертал пару слов на листе бумаги и вручил бумагу негру с приказанием взять мою двуколку и как можно быстрее доставить записку на ближайший телеграф.

— Послание это, — сказал он, вновь опускаясь на кушетку, — окончательно прояснит дело и, несомненно, изменит финал этой истории. А теперь,

Шил, давайте с вами сядем и хорошенько все обсудим. Из вашего рассказа явствует, что некоторые детали ставят вас в тупик — пред вами не вырисовывается четкой картины, в которую в строгой очередности укладывались бы все факты, все причины и следствия. Посмотрим, удастся ли нам в этой сумятице уловить некую связность, симметрию. Совершено ужасное злодеяние, и на общество возложена задача выявить виновного и наказать его. Но что же мы видим? Общество оказывается бессильным: и без этого запутанную историю оно запутывает еще больше, не замечает настоящего преступления и, следовательно, не может наказать его. Но если мы примем во внимание все факты, то нас сразу привлечет одно обстоятельство: у виконта Рэндольфа были веские основания желать смерти своему отцу. Они открыто враждуют, сын помолвлен с принцессой, но слишком беден, чтобы стать ее супругом, однако разбогатеет после смерти отца и так далее. С другой стороны, мы с вами знаем Рэндольфа: голубая кровь, моральные принципы, да еще и высокое положение в обществе. Невозможно и представить, чтобы такой человек смог совершить или даже замыслить убийство, руководствуясь хотя бы одной из вышеозначенных причин. Мы ни за что не поверим, что он способен на подобное, есть у нас доказательства или нет.

Сыновья графов, в общем-то, не убивают людей направо и налево. Разве что нам удастся обнаружить другие мотивы — сильные, истинные, непреодолимые (под «непреодолимым» я разумею мотив, который окажется сильнее самой любви к жизни). Но пока что оставим Рэндольфа в покое.

И все же надо признать, что его поведение далеко не безупречно. Он поддерживает неожиданно тесные сношения с женщиной низшего круга, которую, судя по всему, никогда не знал раньше. Встречается с ней по ночам, вступает в переписку. Кто эта женщина, чего она хочет? Думаю, мы не слишком ошибемся, если предположим, что это какая-то актриска из варьете — давнее увлечение лорда Фаранкса, его содержанка, которую он, видимо после какой-то нелицеприятной истории, намеревается лишить средств к существованию. Но, как бы то ни было, Рэндольф пишет Сибрас — женщине неуравновешенной, охваченной низменной страстью — и сообщает ей, что через четыре-пять дней его отец вычеркнет ее из своего завещания; и через четыре-пять дней Сибрас вонзает нож в грудь его отца. Такая последовательность событий кажется вполне логичной, хотя Рэндольф, быть может, не имел намерения достичь своим письмом такого эффекта. В самом деле, письмо самого лорда Фаранкса, получи она его, повлекло бы за собой те же последствия: то есть не только подтолкнуло бы ее к тем же действиям, какие Рэндольф (намеренно или невольно) внушил ей своим письмом, но и еще больше распалило бы ее гнев явным обещанием лишить ее всего.

Сибрас, однако, так и не получает письма графа — утром того же дня она уезжает в Бат, полагаю, с двойной целью: купить оружие и создать впечатление своего отъезда из страны. Но откуда же тогда она узнала, где находятся покои лорда Фаранкса? Комната расположена весьма необычно, Сибрас не знает никого из слуг, да и сама местность ей незнакома. Не мог ли Рэндольф рассказать ей об этом? Стоит напомнить, что в своей записке лорд Фаранкс упомянул о местоположении комнаты, следовательно, можно исключить недобрые намерения со стороны сына. Более того, я могу доказать вам, что любые действия Рэндольфа, которые кажутся странными и подозрительными, сразу становятся менее подозрительными — хоть и не менее странными, — как только их повторяет сам лорд Фаранкс. Возьмем, к примеру, жестокую ловушку, установленную на окне; даже самый взыскательный ум удовлетворился бы следующим рассуждением: «Пятого числа Рэндольф по сути подстрекает Мод Сибрас к убийству своего отца, а шестого на окно установлен механизм, который помешал бы Мод покинуть место преступления, в то время как на Рэндольфа, истинного его виновника, не пало бы и тени подозрения». Но, с другой стороны, мы знаем, что механизм был установлен с согласия самого лорда Фаранкса и, скорее всего, по его распоряжению — ведь именно с этой целью он на целый день оставляет облюбованные им покои. То же самое с письмом к Сибрас от восьмого числа — его отправляет Рэндольф, но пишет граф. То же самое с перенесением драгоценностей в комнату девятого числа. В округе произошло несколько краж: что, если Рэндольф, обнаружив, что Сибрас «уехала из страны» и не сможет быть орудием в его руках, сам принес драгоценности в комнату отца? И оповестил об этом всех слуг, уповая на то, что они растрезвонят об этом по всей округе и произойдет кража, во время которой его отца могут лишить жизни? Судя по некоторым уликам, ограбление все-таки имело место, и подозрения в таком случае не выглядят совсем уж беспочвенными. Однако же мы знаем, что именно лорд Фаранкс решил собрать все драгоценности в своей комнате и что именно в его присутствии Рэндольф рассказал об этом служанке. Но вот свою маленькую политическую комедию сын, кажется, разыгрывал самостоятельно, при этом трудно избавиться от ощущения, что все эти радикальные выступления, выдвижение кандидатуры и прочее — лишь завеса для изощренной и несколько неуклюжей подготовки к чему-то более серьезному. Занятия с фермерами должны были казаться естественным продолжением его деятельности. Причем все это происходило с молчаливого согласия или даже при содействии лорда Фаранкса. Вот вы говорили, что на домашних было возложено непременное условие соблюдать тишину; и в этом царстве молчания любая хлопнувшая дверь или разбитая тарелка могла вызвать настоящую бурю. Но слышали ли вы когда-нибудь, с каким громыханьем поднимается по лестнице фермер в тяжеленных башмаках? Казалось бы, просто невыносимо слышать прямо у себя над головой весь этот шум. Но лорд Фаранкс хранит молчание. В его собственной усадьбе, против всех его принципов, открыто учебное заведение, более того, в самой неподходящей для этого части дома, — однако лорд даже не пикнул. В день трагедии тишина в доме грубо нарушена грохотом от перестановки мебели — и тоже прямо у него над головой, в комнате Рэндольфа. Но хозяин дома не проявляет признаков обычного в таких случаях гнева. И то, что лорд Фаранкс потворствует поступкам своего сына, в какой-то степени лишает эти поступки их зловещей многозначительности и снимает многие подозрения. Человек, склонный к поспешным выводам, неизбежно бы заключил, что Рэндольф в чем-то виновен — в некоем злом умысле, — хотя природа этого умысла по-прежнему осталась бы для него неясной. Однако внимательный наблюдатель не торопился бы с выводами — ведь коль скоро отец был осведомлен об этих действиях и не возражал против них, сын, скорее всего, невиновен. Именно так, я полагаю, и рассуждала полиция, чья логика, как известно, преобладает над воображением. Но что, если мы сможем приобщить к делу еще один поступок Рэндольфа, несомненно вызванный преступным намерением, — поступок, о котором его отец даже не догадывался, — что тогда?

А ведь тогда мы снова придем к выводу, что и все прочие поступки, имеющие отношение к этому делу, тоже вызваны злым умыслом, и в таком случае не сможем более противиться предположению, что отец допускал все происходящее, тоже имея в мыслях некий преступный умысел. Кажущаяся невозможность такого положения вещей никоим образом не должна влиять на наши умы, нам не следует отказываться от подобного, вполне логичного варианта. Поэтому я делаю именно такой вывод и продолжаю.

Теперь посмотрим, сможем ли мы отыскать хоть какие-нибудь подозрительные действия Рэндольфа, о которых совершенно точно не было известно его отцу. Итак, в восемь часов в тот вечер уже стемнело; днем шел снег, но потом перестал — по крайней мере, его не было достаточно долго, чтобы все это заметили. И вот люди, которые обходят дом кругом, натыкаются на две цепочки следов — под углом друг к другу. Об одних следах нам известно, что они маленькие, женские, другие же, как мы узнаем, оставлены огромными и тяжелыми башмаками, более того, следы эти частично занесены снегом. Две вещи нам ясны: люди, оставившие эти следы, пришли с разных сторон и, вероятно, в разное время. Уже одно это отвечает на ваш вопрос о том, была ли Сибрас в сговоре с «грабителями». Но как же ведет себя Рэндольф, завидя эти следы? Хотя фонарь несет именно он, первых следов — женских — он не видит, их замечает деревенский парень, а вот на другие, наполовину присыпанные снегом, Рэндольф натыкается сразу и тотчас же о них сообщает. Грабители вышли на тропу войны, объясняет он всем. Но обратите внимание на удивление и ужас Рэндольфа, когда он слышит, что окно закрыто, и когда ему показывают отрубленные женские пальцы. Он не может удержаться от восклицания: «Боже мой, что же еще могло случиться?» Но почему «еще»? Это нельзя отнести к смерти его отца, ведь он знает об этом или догадывается, поскольку слышал выстрел. Не возглас ли это человека, в чьи планы неожиданно вмешался случай? Кроме того, окно ведь и должно было быть закрытым: никто, кроме самого Рэндольфа, лорда Фаранкса и умершего механика, не знал о тайном механизме, следовательно, воры, проникнув внутрь и ограбив покои лорда, на обратном пути непременно нажали бы на оконный притвор, и вполне понятно, что бы за этим последовало. Грабители либо разбили бы стекло и вылезли наружу, либо сбежали бы через дверь, либо остались бы заточенными в комнате, как в ловушке. Поэтому столь явное удивление Рэндольфа было совершенно неоправданным, особенно после того, как он заметил на снегу следы воров. Но как же тогда вы объясните поведение лорда Фаранкса во время визита грабителей и после него — если грабители вообще побывали в доме? Как вы помните, лорд в это время был еще жив. Убили его не они, ведь звук выстрела раздался после того, как прекратился снегопад, а прекратился он задолго до того, как они покинули дом, поскольку их следы занесло снегом. Зарезали его тоже не грабители — в этом деянии призналась Мод Сибрас. Так почему же, будучи живым, без кляпа во рту, лорд не поднял тревогу? А потому что на самом деле в тот вечер в Орвен-холле не было никаких грабителей.

— Но ведь там были следы! — вскричал я. — И драгоценности в снегу! И шарф!

Залесский улыбнулся.

— Грабители, — промолвил он, — это простые, недалекие парни, они обычно прикидывают ценность украденного на глазок. Вряд ли грабители стали бы бросать в снегу дорогие украшения и уж точно не взяли бы с собой человека столь неопытного, что он обронил свой шарф. Вся эта затея с ворами — совершенно бездарная постановка, недостойная ее автора. Та легкость, с какой Рэндольф обнаружил занесенные снегом украшения, имея при себе лишь слабый фонарь, уже должна была навести какого-нибудь сообразительного полицейского на мысль, что тут что-то нечисто. Драгоценности были нарочно подкинуты туда с тем, чтобы бросить подозрение на несуществующих грабителей. С той же целью кто-то сорвал оконный притвор, открыл окно, намеренно оставил следы и забрал драгоценности из комнаты лорда Фаранкса. Все это было сделано намеренно, но мы слишком поторопимся, если сразу скажем, кем именно.

Поскольку наши подозрения становятся все менее расплывчатыми и теперь ведут нас в совершенно определенном направлении, то давайте-ка обратим внимание на слова Хестер Дайетт. Я совершенно уверен в том, что во время публичного слушания показания этой женщины не были восприняты всерьез. Никто не усомнился в том, что это жалкий образчик рода человеческого, недостойная и жадная до сплетен служанка, злая карикатура на женщину. Ее показания хоть и занесли в протокол, но не поверили им, а если и поверили, то не отнеслись к ним с должным вниманием. Никто и не попытался извлечь из ее слов что-то полезное. Что до меня, то если бы я искал самые надежные показания, то обратился бы за ними именно к такой особе.

Позвольте мне в нескольких словах обрисовать вам склад ума этой породы людей. Они жаждут знаний, но лишь самого практического толка. Они не жалуют вымысел; их страсть к тому, что есть на самом деле, рождается из недоверия к воображаемому. Их муза — Клио, другой они не знают. Они алчно собирают знания через замочную скважину, подглядывать — дело всей их жизни. Но им недостает воображения, и поэтому они не лгут; стремясь познать реальность, они почитают искажение фактов чуть ли не святотатством. Их влечет все насущное, все бесспорное. Именно поэтому все эти Пеникулы и Эргасилы Плавта[38] кажутся мне более правдоподобными, нежели образ Поля Прая в фарсе Джерролда[39]. Правда, в одном пункте показания Хестер Дайетт и впрямь кажутся заведомо ложными, — но лишь поначалу. Она утверждает, будто видела в комнате круглый белый предмет, который двигался вверх. Но на дворе была ночь, ее свечу задуло ветром — Дайетт должна была при этом очутиться в кромешной тьме. Как же она могла разглядеть этот предмет? Можно предположить, что ее свидетельство было намеренной ложью или же (учитывая ее возбужденное состояние) она стала жертвой разыгравшегося воображения. Но я утверждаю, что люди такого сорта, будь они в нервном или даже невротическом возбуждении, все равно не способны что-либо вообразить. Поэтому я считаю, что ее показания правдивы. И заметьте, к чему нас это приводит? Я склонен думать, что свет в комнату все же проникал — но настолько слабый и рассеянный, что это ускользнуло от внимания Хестер.

Если так, то источник света должен был находиться либо наверху, либо внизу, либо в самой комнате. Других вариантов нет. Комната была погружена во тьму, в спальне внизу, как мы знаем, тоже было темно. Свет шел сверху — из классной комнаты — и просочиться в нижнюю мог только одним способом: где-то между перекрытиями должна была быть дыра. Итак, можно предположить, что в полу верхней комнаты было проделано какое-то отверстие. В этом случае раскрывается и загадка круглого белого предмета, якобы «летящего» вверх. А что, если его тянули вверх при помощи нити, настолько тонкой, что ее нельзя было заметить в полумраке? Разумеется, так оно и было. Ну, а раз мы установили существование отверстия в потолке комнаты, в которой находилась Хестер, будет ли слишком смелым предположить — даже не имея на то достаточных доказательств, — что такое же отверстие было проделано и в полу этой комнаты? Впрочем, доказательства у нас имеются. Кинувшись к двери, Хестер упала, сломала лодыжку и потеряла сознание. Если бы она, как вы и предположили, упала, споткнувшись о какой-то предмет, дело тоже могло бы закончиться переломом, но не лодыжки. Такая травма возможна только в том случае, когда нога человека неожиданно попадает в дыру или отверстие, в то время как корпус по инерции продолжает двигаться вперед. Это происшествие позволяет нам узнать приблизительный размер нижнего отверстия — в него пролезает нога, а значит, оно достаточно велико и для «доброго мотка шерсти», о котором говорила женщина. Зная размер нижнего отверстия, мы знаем теперь и размер верхнего.

Но почему же ранее никто не упоминал об этих отверстиях? Да потому, что их никто не видел. Однако полицейские обыскивали все комнаты, и будь там дыры, их бы непременно заметили. Значит, их больше там не было, иными словами — отверстия в полу и потолке к тому времени тщательно заделали, а отверстие в полу к тому же прикрыли ковром, который Рэндольф с таким шумом убирал в день трагедии. Хестер Дайетт могла заметить по меньшей мере одно отверстие, но она потеряла сознание прежде, чем сумела разглядеть, что явилось причиной ее падения, а часом позже сам Рэндольф, как вы помните, вынес ее из комнаты на руках. Но уж собравшиеся в классе фермеры должны были заметить отверстие в полу? Конечно, если бы оно находилось прямо посередине комнаты. Но его не заметили, следовательно, оно могло быть только в одном месте — за машиной, которая использовалась как научное пособие. Итак, существовала цель, которой служила эта машина и ради которой были затеяны все эти лицемерные игры с занятиями, предвыборные выступления и выборы. Это была лишь завеса, прикрытие. Была ли эта цель единственной и в чем она заключалась? Догадаться несложно, вспомним, какие наглядные пособия можно использовать для иллюстрации основ механики. Винт, клин, весы, рычаг, ворот и машину Атвуда[40]. Математические принципы, которые эти предметы, а особенно первые пять из них, призваны проиллюстрировать, разумеется, будут непонятны таким ученикам, но фермеров все же надобно для виду чему-то обучать. Именно поэтому я останавливаю свой выбор на машине Атвуда, и мою догадку легко подтвердить, если вспомнить, что в момент выстрела Рэндольф опирается на некую «машину» и стоит в ее тени. Любые другие предметы, за исключением ворота, слишком малы, чтобы отбрасывать тень сколь-нибудь значительных размеров, но на ворот опереться нельзя. Итак, то была именно машина Атвуда, состоящая из грузов, укрепленных на концах нити, которая переброшена через закрепленный на двух шестах блок. Она призвана демонстрировать движение тел под воздействием постоянной силы — точнее, силы гравитации. Только представьте себе, как удобно с помощью этого приспособления незаметно поднимать и опускать через два отверстия тот самый «моток шерсти», пока другая нить с прикрепленными к ней грузами болтается перед глазами ничего не подозревающих фермеров. Мне остается только напомнить вам, что когда все они вышли из комнаты, Рэндольф покинул ее последним, и теперь нетрудно догадаться почему.

Итак, в чем же можно обвинить Рэндольфа? Мы доказали: заранее оставленные следы свидетельствуют о том, что причину смерти графа с самого начала хотели скрыть. Значит, и смерть эта не была неожиданной, о ней знали заранее. Таким образом, мы обвиняем Рэндольфа в том, что он знал, что его отец умрет. Ясное дело, он не ожидал, что граф падет от руки Мод Сибрас, — об этом свидетельствуют его уверенность в том, что она покинула эти места, его неподдельное изумление при виде закрытого окна и, более всего, его страстное желание обеспечить себе надежное, неопровержимое алиби поездкой в Плимут восьмого января — в тот день, когда граф послал приглашение Сибрас и та могла убить его. То же страстное желание обеспечить себе непреложное алиби мы видим и в роковой вечер: Рэндольф находится в комнате наверху вместе с толпой свидетелей. Не правда ли, это алиби почти столь же надежно, как и поездка в Плимут? Но почему же тогда, зная о надвигающемся событии, Рэндольф снова куда-нибудь не уехал? Очевидно потому, что его личное присутствие было необходимо. Вспомните: во время всех этих махинаций с Сибрас занятия прекратились и возобновились сразу же после ее неожиданного отъезда; значит, смерть лорда Фаранкса требовала личного присутствия Рэндольфа вкупе со всеми этими политическими выступлениями, выборами, занятиями для фермеров и машиной Атвуда.

Но, хотя мы можем обвинить его в том, что он заранее знал о смерти отца и имеет к ней какое-то отношение, я не могу найти никаких признаков того, что Рэндольфа можно обвинить в смерти лорда Фаранкса или хотя бы в намерении совершить убийство. Улики доказывают его соучастие — но ничего более. И все же, все же даже в этом его можно оправдать — до тех пор, пока нам не удастся отыскать, как я уже говорил, какой-то логичный, правдоподобный и вместе с тем чрезвычайно сильный мотив для его соучастия.

Если нам не удастся этого сделать, то придется признать, что наши рассуждения где-то оказались ошибочными и привели нас к выводам, полностью противоречащим нашему знанию человеческой природы. Поэтому давайте попробуем отыскать подобный мотив — нечто более глубокое, чем личная неприязнь, и более сильное, чем личные амбиции, чем сама любовь к жизни! А теперь скажите мне, за все то время, пока велось расследование, хоть кто-нибудь догадался подробно изучить историю дома Орвенов?

— Об этом мне ничего не известно, — ответил я. — Разумеется, в газетах публиковали самые общие сведения о карьере графа, но, думаю, этим все и ограничилось.

— И все же прошлое этого рода не сокрыто от нас, а лишь позабыто нами. Признаюсь вам, история эта занимает меня давно и настолько, что я пытался выяснить, что за жуткую тайну таит в себе фатум — мрачный, как Эреб, и непроницаемый, как темный пеплос[41] Ночи, — который вот уже веками преследует всех мужчин этого злосчастного рода. Теперь наконец мне это известно. История Орвенов темна, темна и багряна от крови и страха — с воплями ужаса бежали эти запятнанные в крови Атриды[42] по безмолвному лабиринту времен, спасаясь от когтей неумолимых Эриний. Первый граф получил свой титул в 1 535 году от Генриха Восьмого. Два года спустя, несмотря на свою славу ярого приверженца короля, он присоединился к «Благодатному паломничеству» [43] против своего повелителя и вскоре был казнен вместе с Дарси[44] и другими лордами. Ему было тогда пятьдесят лет. Его сын в это время служил в королевской армии, под Норфолком. Примечательно, кстати, что девочки в этой семье рождались крайне редко, а сыновья — по одному в каждом поколении, не больше. Второй граф во времена Эдуарда Шестого внезапно сменил государственный пост на военную службу и в 1547 году в возрасте сорока лет пал в битве при Пинки вместе с сыном. Третий граф в 1 557 году, в правление Марии Стюарт, обратился в католическую веру, которой род Орвенов верен и поныне, и в возрасте сорока лет поплатился за это своей жизнью. Четвертый граф умер в своей постели, но довольно внезапно — в возрасте пятидесяти лет, зимой 1 566 года. Той же ночью он был похоронен своим сыном. Позднее, в 1591-м, сын этот на глазах уже своего сына упал с высокого балкона в Орвен-холле — ходил во сне средь бела дня. Затем на какое-то время происшествия прекратились, но вот восьмой граф загадочным образом умирает в возрасте сорока пяти лет. В его комнате случился пожар, и он выпрыгнул из окна, спасаясь от языков пламени. Несмотря на несколько переломов, он уже поправлялся, когда внезапное ухудшение привело к его смерти. Оказалось, что он был отравлен radix aconiti indica — корнем аконита, редким арабским ядом, в Европе известным разве что ученым мужам, — впервые о нем упоминает Акоста[45] за несколько месяцев до этого происшествия. Восьмой граф был членом недавно основанного Королевского научного общества и автором теперь уже позабытой работы по токсикологии, которую мне, однако, довелось прочесть. Конечно же его никто не заподозрил.

По мере того как Залесский разворачивал предо мной сцены из прошлого, я с искренним удивлением вопрошал себя: не владеет ли он столь же глубокими познаниями относительно всех величайших родов Европы? Казалось, он посвятил немалую часть жизни изучению истории дома Орвенов.

— В том же духе, — продолжил он, — я могу и далее рассказывать историю этой семьи — вплоть до настоящего времени. Она несет на себе скрытую печать трагедии, и я рассказал вам достаточно, чтобы убедиться: в каждом из этих трагических происшествий всегда присутствовало нечто неявное, потаенное, что-то, чему разум всякий раз пытается найти объяснение, и всякий раз — безуспешно. Теперь наши поиски окончены. Судьба распорядилась так, что последнему лорду Орвену более не придется скрывать от мира ужасающую тайну древней крови Орвенов. Он выдал себя — такова была воля богов. «Вернись, — пишет он, — грядет начало конца». Какого конца?

О каком конце идет речь, прекрасно известно Рэндольфу, ему этого не нужно объяснять. Это древнее-древнее проклятие, которое в стародавние времена заставило первого лорда, в душе по-прежнему верного своему повелителю, предать короля. И другого, столь же преданного, оставить свою истинную веру, и еще одного — поджечь дом своих предков. Вы нарекли двух последних отпрысков этой семьи «гордой и себялюбивой парой», ибо они горды и — о да! — себялюбивы, но вы заблуждаетесь, полагая, что их себялюбие личного свойства. Напротив, к себе они относятся с редким пренебрежением — в самом обычном смысле этого слова. Это гордость и себялюбие породы. Что, кроме спасения родовой чести, могло подвигнуть лорда Рэндольфа на столь неприглядный шаг, как обращение в радикализм? Я уверен, он скорее бы умер, нежели позволил бы себе это притворство, исходя только из личной выгоды. Но он так поступает — и почему? Потому что он получил этот устрашающий призыв из дома; потому что «конец» с каждым днем все ближе и он не должен застать Рэндольфа врасплох; потому что чувства лорда Фаранкса обострены до предела; потому что звяканье ножей на половине слуг в другой части дома приводит его в бешенство; потому что его пылающее нёбо не может выносить иной пищи, кроме самой изысканной; потому что Хестер Дайетт сумела по одной его позе понять, что тот не в себе; потому что на самом деле его вот-вот поразит страшный недуг, который медики называют общим параличом душевнобольных. Вы помните, я взял у вас газету, чтобы самолично прочесть письмо графа к Сибрас. У меня были на то причины, и мои подозрения полностью подтвердились. В письме три орфографические ошибки — вместо «стороны» написано «страны», вместо «надежд» — «надеж», вместо «историю» — «сторию». Скажете — опечатки? Но в таком маленьком тексте возможна от силы одна опечатка, две уже маловероятны, а три — совершенно невозможны. Изучите всю газету целиком — вы не найдете более ни единой опечатки. Что же, стоит довериться теории вероятности — это не опечатки, а ошибки самого автора. Паралич такого рода, как известно, влияет на письмо. Он проявляется у больных в среднем возрасте — как раз в этом возрасте все Орвены таинственным образом умирали. Обнаружив, что безумие — наследие дурной крови — уже обрушилось на него, граф призывает сына из Индии. Себе же он выносит смертный приговор — это семейная традиция, тайный обет самоуничтожения, который веками передавался от отца к сыну. Но ему нужна помощь: самоубийство в наши дни нелегко скрыть, и если сумасшествие может принести роду бесчестие, то самоубийство будет не меньшим позором. Кроме того, выплаты по страховке должны обогатить семейство Орвенов, которое вот-вот породнится с особами королевской крови, но в случае самоубийства денег они не получат. Поэтому Рэндольф возвращается и быстро набирает политическую популярность. Появление Мод Сибрас заставляет его на какое-то время отойти от своих первоначальных замыслов, он надеется, что с ее помощью можно будет убить графа, но когда этот план не срабатывает, он возвращается к исходному — и спешит, поскольку состояние лорда Фаранкса ухудшается настолько, что любой может это заметить. Именно поэтому в последний день никому из слуг не дозволяется входить в его комнату. Поэтому Мод Сибрас — всего лишь дополнение, еще один, но не главный, участник трагедии. Не она застрелила благородного лорда, так как у нее не было пистолета, и не лорд Рэндольф — он был далеко, в окружении свидетелей, и даже не мифические грабители. Следовательно, лорд застрелился сам. Из маленького круглого серебряного пистолета[46], например такого, — с этими словами Залесский вытащил из ящика комода небольшой чеканный пистолет, — и пока его тянула наверх машина Атвуда, он показался в темноте перепуганной Хестер «мотком шерсти».

Но застрелиться лорд Фаранкс мог только до того, как его ударили ножом в сердце. Следовательно, Мод Сибрас заколола мертвеца. У нее была уйма времени, чтобы прокрасться в комнату после выстрела, — пока остальные стояли на лестнице, ожидая, когда принесут второй фонарь, пока они шли к покоям графа, пока осматривали следы и так далее.

Но поскольку она заколола мертвеца, то невиновна в убийстве. Записка, которую я только что послал с Хэмом, адресована министру внутренних дел, в ней говорится, что Мод Сибрас ни при каких обстоятельствах не должна быть завтра казнена. Мое имя ему хорошо известно, и он не настолько глуп, чтобы заподозрить меня в голословности. Мои умозаключения будет весьма легко доказать — ведь отверстия в полу найти нетрудно, а пистолет, вне всякого сомнения, по-прежнему находится в комнате Рэндольфа, и его калибр можно сравнить с калибром той пули, что была вынута из головы лорда Фаранкса. Кроме всего прочего, драгоценности, якобы украденные «грабителями», в целости и сохранности лежат где-нибудь в кабинете нового графа, и их ничего не стоит отыскать. Поэтому, думается мне, развязка этой истории будет довольно неожиданной.

И развязка, которая действительно оказалась весьма неожиданной, но полностью соответствовала умозаключениям Залесского, теперь вошла в анналы истории, поэтому последовавшие за ней события уже не нуждаются в моем освещении на этих страницах.

РОБЕРТ У. ЧАМБЕРС

1865–1933

ЛИЛОВЫЙ ИМПЕРАТОР

Перевод и вступление Валентины Сергеевой

Роберт Уильям Чамберс родился в Нью-Йорке, в Бруклине, в семье известного юриста. Он обучался в Политехническом институте, затем серьезно готовился стать художником, с 1886 по 1893 год учился в Париже; его рисунки публиковали самые крупные нью-йоркские журналы. Тем не менее Чамберс предпочел карьеру писателя. В 1887 году, в Мюнхене, был написан первый его роман «Четверть», за которым последовал знаменитый сборник «Желтый король». В дальнейшем Чамберс публиковал детективы, рассказы-триллеры, писал для заработка романтическую прозу, а начиная с 1927 года посвятил себя исключительно историческому жанру.

В июле 1889 года Р.У. Чамберс женился на Эльзе Моллер; их сын Роберт также достиг некоторого успеха на литературном поприще.

Как и многие американские писатели, Чамберс не пошел по стопам Конан Дойла, хотя Шерлок Холмс в это время достиг пика своей популярности. В творчестве Чамберса ощущается скорее влияние Анны Кэтрин Грин — его персонажи невероятно эмоциональны и часто совершают злодеяния не ради личной выгоды и не из страха быть разоблаченными, а исключительно «по страсти». Герой Чамберса — сыщик-дилетант, который не стесняется признаться в своей неопытности и берется за расследование лишь потому, что тайна, окружающая убийство, препятствует его личному счастью. Поклонники детективного жанра в наши дни знают Чамберса в основном благодаря новелле «Лиловый император».

Рассказ «Лиловый император» был впервые опубликован в журнальном варианте в 1895 году и вошел в сборник Чамберса 1897 года «Тайна выбора».

R. W. C hambers. The Purple Emperor. — N.Y., 1897.

РОБЕРТ У. ЧАМБЕРС ЛИЛОВЫЙ ИМПЕРАТОР

И память, может быть, о счастии реальней, Чем самый счастья миг[47].

А. Мюссе. «Воспоминание»

Император наблюдал за мной молча. Я снова забросил удочку, отмотав шесть футов шелковой лески, и, как только она с легким шипением пронеслась над водой, заметил, что все три мои наживки плавают, как прошлогодние листья. Император усмехнулся.

— Сами видите, — сказал он. — Я был прав. Здешняя форель не клюет на хвостатую мушку.

— А в Америке клюет, — отвечал я.

— Подумаешь, в Америке, — заметил Император.

— Форель клюет на хвостатую мушку и в Англии, — настаивал я.

— Какое мне дело до того, что творится в Англии? — поинтересовался Император.

— Вам нет дела ни до чего, кроме самого себя и ваших паршивых гусениц, — сказал я в сильнейшем раздражении.

Император фыркнул. Его широкое, безволосое, загорелое лицо хранило то упрямое выражение, которое неизменно меня раздражало. Возможно, дело было в его манере носить шляпу (ибо он носил ее, плотно нахлобучив на уши, и две маленькие бархатные ленточки, свисавшие с серебряной пряжки надо лбом, развевались от самомалейшего ветерка). Его хитрые глазки и острый нос очень странно смотрелись на пухлом румяном лице. Он заметил мой взгляд и усмехнулся.

— Я знаю о насекомых больше, чем кто бы то ни было во всем Морбиане, и в Финистере тоже, если уж на то пошло, — сказал он.

— Алый Адмирал вам в этом не уступает, — парировал я.

— Нет, уступает, — сердито отозвался Император.

— А его коллекция бабочек вдвое больше вашей, — добавил я, спускаясь ниже по течению и останавливаясь в аккурат напротив него.

— Неужели? — презрительно спросил Император. — Да будет вам известно, месье Даррелл, что в этой самой коллекции недостает одного-единственного экземпляра, самой что ни на есть удивительной бабочки — Apatura iris [48], — в просторечии известной как «лиловый император»!

— Это всей Бретани известно, — сказал я, забрасывая удочку, — но из того, что вы единственный, кому посчастливилось поймать лилового императора в Морбиане, не следует, что вы крупнейший специалист по наживкам. С чего вы взяли, что бретонская форель не клюет на хвостатую мушку?

— Потому что не клюет, — отвечал он.

— Почему? Взгляните, над водой пропасть этих мух.

— Ну и пусть, — огрызнулся Император. — Вот увидите, ни одна форель на них не позарится.

Рука у меня затекла, но я понадежнее перехватил тонкое бамбуковое удилище, вошел в воду выше по течению и принялся шлепать прутом по воде. Летний ветерок принес большую зеленую стрекозу, которая зависла на мгновение над водой, сверкая, как изумруд.

— Смотрите! — крикнул я через ручей. — Где ваш сачок?

— Зачем? Ловить стрекозу? У меня их десятки — это Апах unius обыкновенная, у мужской особи подкрылья круглые, а головогрудь…

— Ну хватит, — резко сказал я. — Мне что, нельзя просто взглянуть на насекомое, чтобы вы не проявили свою эрудицию? Можете мне сказать по-человечески, что это за муха — вон там, над осокой, прямо напротив меня? Смотрите, она села на воду.

— Подумаешь, — фыркнул Император. — Обыкновенная Linnobia annulus.

— Что это значит? — спросил я.

Но прежде чем он успел ответить, раздался всплеск, и муха исчезла. Император пакостно захихикал:

— Я же говорил, что рыба свое дело знает! Это была форель. Надеюсь, вам она не достанется.

Он взял сетку для бабочек, коробку, бутыль с хлороформом и баночку с цианидом, поднялся, перекинул ремень коробки через плечо, рассовал свои бутылочки по карманам бархатного пальто с серебристыми пуговицами и закурил трубку. Последнее его действие было чисто демонстративным, потому что Император, как и все бретонские крестьяне, курил одну из тех крохотных трубочек, которую десять минут ищешь, десять минут набиваешь, десять минут зажигаешь и которой хватает ровно на одну затяжку. С истинно бретонской основательностью он совершил этот торжественный обряд, выпустил три колечка дыма, почесал свой острый нос и побрел прочь, пожелав на прощание всем янки вернуться домой с пустыми руками.

Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся из виду, и печально размышлял о той девушке, чью жизнь он превратил в сущий ад, — о Лис Тревек. Она никогда ни на что не жаловалась, но все мы знали, что означают синяки на ее нежных округлых руках, и я с болью ловил ее взгляд, полный ужаса, когда Император заходил на постоялый двор Груа.

Поговаривали, что он держит ее впроголодь. Лис это отрицала. Мари Жозеф и Красавчик Лелокар видели, как на Благовещение старик ударил ее за то, что она выпустила трех снегирей, которых он поймал накануне. Я спросил у Лис, так ли это, и она не разговаривала со мной до конца недели. Я ничего не мог поделать. Если бы не алчность старика, я бы ее больше не увидел, но он не хотел потерять предложенные мною тридцать франков в неделю, и Лис позировала мне целыми днями, веселая, как малиновка в розовом кусте. Тем не менее Император меня терпеть не мог и время от времени грозился снова усадить ее за прялку. Вдобавок он был жутко подозрителен и, осушив залпом полный стакан сидра, который пагубно действует на большинство бретонцев, стучал кулаком по некрашеному дубовому столу и призывал громы небесные на меня, Ива Террека и Алого Адмирала. Нас троих он ненавидел больше всего: меня — за то, что я иностранец и в грош не ставлю его бабочек, Алого Адмирала — за то, что видел в нем соперника-энтомолога. Для ненависти к Терреку у него были свои причины.

Алый Адмирал, маленький сухой старичок с плохо пригнанным стеклянным глазом и пристрастием к бренди, получил свое прозвище по названию бабочки, которая была центром его коллекции. Эта бабочка — обиходное ее название алый адмирал, а специалистам она известна как Vanessa atalanta [49] — стала причиной крупного скандала среди энтомологов Бретани и всей Франции, поскольку Адмирал взял одну из таких вполне обычных летуний, окрасил ее в ярко-желтый цвет с помощью химикатов и подсунул доверчивому любителю как уникальный южноафриканский экземпляр. Пятьдесят франков, добытые этим мошенничеством, пошли на покрытие ущерба, причиненного ему разъяренным энтомологом; отсидев месяц в тюрьме, старик вернулся в родную деревушку озлобленный, томимый желанием выпить и снедаемый жаждой мести. Разумеется, его прозвали Алым Адмиралом, и эту кличку он принял с глухой яростью.

Император, напротив, приобрел свой величественный титул вполне законно, потому что единственный на весь Морбиан экземпляр красивой бабочки, Apatura iris, она же лиловый император, хранился дома именно у Жозефа-Мари Глоанека, который поймал ее и принес живой.

Когда о поимке этой редкой бабочки стало известно, Алый Адмирал чуть с ума не сошел. Ежедневно он приходил на постоялый двор Груа, где жил Император с племянницей, и наставлял свой микроскоп на редкостную бабочку, надеясь обнаружить подлог. Но экземпляр был подлинный, и он тщетно пялился в окуляр.

— Никакой химии, Адмирал, — ухмылялся Император, и Адмирал отзывался гневным рычанием.

Для ученых Бретани и Франции поимка Apatura iris в Морбиане была фактом чрезвычайной важности. Кемперльский музей хотел приобрести эту красавицу, но Император, несмотря на свое корыстолюбие, был просто помешан на бабочках и только посмеялся над директором музея. Со всех концов Франции к нему летели письма с вопросами и поздравлениями. Он получил награду от Французской академии наук, а Парижское общество энтомологов сделало его своим почетным членом. Будучи истинным бретонским крестьянином, а вдобавок еще более твердолобым, чем большинство из них, он придавал мало значения таким почестям, но когда его избрали мэром крошечной деревушки и когда, согласно принятым в Бретани обычаям, он, как лицо официальное, переехал из своего домишка с соломенной крышей на постоялый двор Груа, у него совсем зашел ум за разум. Мэр деревушки с населением в полтораста человек! Да это целая империя! С тех пор старый грубиян стал просто невыносим, каждый вечер мертвецки напивался, тиранил племянницу и доводил до белого каления Алого Адмирала своим бесконечным хвастовством. Конечно, он никому не рассказывал, где поймал Apatura iris, и Алый Адмирал тщетно ходил за ним по пятам.

— Хе-хе, — дразнился Император, выставляя подбородок из-за стакана с сидром. — Я-то видел, как ты бродил в роще вчера утром. Думаешь найти другую Apatura iris, если будешь за мной бегать? Вряд ли, Адмирал, вряд ли!

Алый Адмирал желтел от зависти и унижения, а на следующий день буквально слег, потому что Император принес не просто бабочку, а живую куколку, которая, если постараться, должна была превратиться в превосходный экземпляр бесценной Apatura iris. Это стало последней каплей. Алый Адмирал заперся в своем маленьком каменном домишке и несколько недель не показывался на глаза никому, кроме Красавчика Лелокара, который приносил ему по утрам краюху хлеба, омара или кефаль.

Затворничество Алого Адмирала вызвало в Сен-Гильдасе насмешки, а затем у Императора зародилось подозрение. Какого дьявола он замышляет? — снова мудрит с химикатами или же строит козни против самого Лилового Императора? Руа, местный почтальон, который носил почту из Банналека, проделывая каждый день пешком примерно по пятнадцать миль в один конец, принес несколько подозрительных писем с английскими марками, адресованных Алому Адмиралу. На следующий день Адмирал показался в окне; он ухмылялся, глядя на небо, и довольно потирал руки. Пару дней спустя почтальон доставил на постоялый двор Груа два свертка и задержался, чтобы пропустить со мной стаканчик сидра. Император, который бродил повсюду и совал нос куда не следует, обнаружил свертки и рассмотрел марки и адреса. Один из свертков был квадратный и тяжелый, как книга, другой — тоже квадратный, но очень легкий, вроде коробки для визиток. Оба они были адресованы Алому Адмиралу, и на обоих красовались английские марки.

Когда почтальон Руа уходил, Император попытался что-нибудь из него выжать, но парень ничего не знал о содержимом посылок. Когда же почтальон скрылся за углом, направляясь к дому Алого Адмирала, Император заказал сидра и накачивался до тех пор, пока не пришла Лис и не увела его наверх. Там он так разошелся, что девушка кликнула меня на помощь; я вошел и усмирил буяна без лишних слов. Император мне этого не забыл и очень хотел со мной поквитаться.

Все это случилось неделю назад, и с тех пор он не удостоил меня ни словом.

Лис позировала мне целую неделю, но сегодня была суббота, рисовать мне было лень, так что оба мы решили отдохнуть. Она собралась пойти в соседнюю деревушку Сен-Жюльен поболтать со% своей черноглазой подружкой Иветтой, а я — изучить пристрастия бретонской форели с помощью привезенного из Америки рыболовного справочника.

Я добросовестно бродил в воде целых три часа, но ни одна форель так и не клюнула. Меня это задело. Я был уже готов поверить в то, что в этом ручье нет форели, и бросить всю эту затею, если бы не увидел, как рыба ухватила ту самую мушку, которую Император назвал каким-то ученым именем. Может быть, Император прав, подумал я, потому что он и на самом деле первый специалист в Бретани по всем летучим тварям. Руководствуясь справочником, я нашел точь-в-точь такую же мушку, какую проглотила форель, снял прежнюю наживку и нацепил одно из тех рискованных приспособлений, которые очаровывают рыболовов в охотничьих магазинах, но обычно оказываются бесполезными. Когда все было готово, я шагнул в воду и забросил наживку прямо туда, где видел форель. Легкая, как перышко, рыба появилась на поверхности воды, раздался всплеск, блеснула серебряная полоска, и леска натянулась вся — от дрожащего кончика удилища до колесика. Почти мгновенно я подсек, и рыба забилась, вспенивая воду вокруг своего сверкающего тела. Добыча оказалась тяжелой, и я шагнул на берег — мне, возможно, предстояло пробежать изрядную дистанцию вниз по течению. Легкое удилище, дрожа от напряжения, описало идеальный круг.

— И почему я не захватил гарпун! — воскликнул я, потому что теперь уже отчетливо видел, что тяну лосося, а никакую не форель.

Пока я стоял, перетягивая упрямую рыбу, на другом берегу показалась торопливо идущая стройная девушка, которая громко звала меня по имени.

— Это вы, Лис? — сказал я, на секунду подняв глаза. — А я думал, что вы в Сен-Жюльене с Иветтой.

— Иветта ушла в Банналек. Я вернулась домой и застала в Груа ужасную драку; я так испугалась, что побежала вас предупредить.

Рыба стремительно рванулась, размотав леску во всю длину, и мне пришлось прыжком сорваться с места. Лис, подвижная и ловкая, как молодая лань, несмотря на свои тяжелые сабо, бежала по другому берегу, пока рыба не остановилась в глубокой заводи. Там моя добыча яростно дернула леску и наконец замерла в раздумье.

— Драка в Груа? — крикнул я через ручей. — Какая драка?

— Ну, не совсем драка, — дрожащим голосом сказала Лис. — Алый Адмирал наконец-то показался на людях, они с дядюшкой вместе пьют и спорят о бабочках. Я в жизни не видела дядюшку таким сердитым, а Адмирал все посмеивается да ухмыляется, на него просто смотреть противно.

— Но, Лис, — сказал я, с трудом сдерживая улыбку, — ваш дядюшка с Алым Адмиралом то и дело пьют и ссорятся.

— Знаю, знаю, но это совсем другое дело, месье Даррелл. Адмирал как будто еще больше постарел и разъярился после того, как просидел три недели взаперти, а дядюшка… Господи, я его таким отродясь не видела, он от злости совсем обезумел, мне и говорить об этом страшно… а потом пришел Террек.

— А вот это плохо, — мрачно сказал я. — И что же Адмирал сказал сыну?

Лис села на камень среди папоротников и тревожно взглянула на меня своими голубыми глазами.

Бездельника и браконьера Ива Террека его отец, Луи-Жан Террек (известный также как Алый Адмирал), выгнал из дому, а Император своей верховной властью запретил ему появляться в деревне. Дважды молодой головорез возвращался: раз для того, чтобы обстрелять из двустволки спальню Императора — впрочем, безуспешно, — и второй раз, чтобы ограбить папашу. В этом он преуспел, но пойман не был, хотя люди частенько видели, как он шатается по лесам с ружьем. Он открыто угрожал Императору, клялся, что женится на Лис, даже если против него выставят всех жандармов Кемперле, а пока эти жандармы тщетно гонялись за ним по болотам.

Меня мало беспокоило, что он учинил над Императором или что собирался учинить, но его угрозы насчет Лис меня встревожили. Последние три месяца его слова не давали мне покоя: как только Лис вернулась в Сен-Гильдас из монастырской школы, она покорила мое сердце. Я долгое время не мог поверить, что это нежное голубоглазое создание связано с Императором кровным родством. Как и все женщины в Сен-Гильдасе, она носила бархатный корсаж, синюю юбку и очаровательный белый чепчик, но это казалось не более чем маскарадом. По мне, так она была ничуть не хуже молодых аристократок из Сен-Жермена, которые некогда танцевали со своими кузенами на загородных балах Людовика XV. Именно поэтому, когда Лис сказала, что Террек открыто вернулся в Сен-Гильдас, я понял, что мне тоже туда пора.

— Что сказал Террек, Лис? — спросил я, разглядывая дрожащую над водой леску.

На ее щеках заполыхал румянец.

— Да вы знаете, что он обычно говорит, — сказала девушка, слегка вскинув голову.

— Что он вас увезет? — Да.

— И что плевать ему на Императора, Алого Адмирала и жандармов?

— Д а.

— А вы что сказали, Лис?

— Я? Ничего.

— Тогда я ему отвечу вместо вас.

Лис рассматривала свои остроносые сабо, сделанные в Понт-Аване на заказ. Они так ловко сидели на ее маленьких ножках и были ее единственным украшением.

— Так можно мне ответить ему вместо вас? — спросил я.

— Вам, месье Даррелл?

— Да. Вы позволите мне вступиться за вас?

— Мои Dieu, да зачем вам беспокоиться, месье Даррелл?

Рыба замерла, но леска в моей руке продолжала дрожать.

— Потому что я люблю вас, Лис. Девушка покраснела еще сильнее, слабо вздохнула и закрыла лицо руками.

— Я люблю вас.

— Вы понимаете, что вы говорите? — прошептала она.

— Конечно. Я люблю вас.

Лис подняла свое прелестное личико и взглянула на меня с того берега.

— И я вас люблю, — сказала она, и слезы заблестели в ее глазах, как звезды. — Можно мне на ваш берег?

В тот вечер Ив Террек ушел из Сен-Гильдаса, поклявшись отомстить отцу, отказавшему ему в приюте. Я помню, как он стоял на обочине; его загорелые ноги в сабо, набитых соломой, были похожи на бронзовые колонны, короткая бархатная куртка вся истрепалась от времени и непогоды, блуждающие от ярости глаза налились кровью. Алый Адмирал изругал его и направился в свой каменный домик.

— Я тебе этого не забуду, — крикнул Террек, угрожающе размахивая руками, вскинул ружье к плечу и шагнул вперед, но я ухватил его за глотку раньше, чем он успел выстрелить; через секунду мы катались в дорожной пыли. Я крепко стукнул парня по уху, прежде чем позволил ему убраться восвояси, а потом, отряхнувшись, разбил его чертову двустволку о стену и выбросил в реку нож. Император смотрел на меня с очень странным выражением. Он явно жалел, что Террек меня не придушил.

— Он убил бы своего отца, — сказал я, проходя мимо него на постоялый двор Груа.

— Это его дело, — буркнул Император. В его глазах го£ел зловещий огонек. В какое-то мгновение мне показалось, что он вот-вот набросится на меня, но старик просто был сильно пьян, так что я отодвинул его с дороги и пошел спать, чувствуя усталость и отвращение.

Хуже всего было то, что я не мог уснуть, опасаясь, что Император сорвет злобу на Лис. Я вертелся под одеялом и наконец не выдержал. Полностью одеваться я не стал, натянул бриджи, куртку, шапку, надел сабо, повязал шейный платок, спустился по источенной червями лестнице и вышел на залитую лунным светом улицу. В окне у Императора горела свеча, но хозяина видно не было. «Скорее всего, он мертвецки пьян», — подумал я, заглядывая в то самое окно, в котором три года назад впервые увидел Лис.

— Слава богу, спит, — пробормотал я и снова побрел по дороге. Миновав домик Алого Адмирала, я увидел, что света в нем нет, но дверь приоткрыта. Я вошел в ограду и притворил дверь, подумав, что если бы поблизости бродил Ив Террек, то старик разом бы лишился всех своих сбережений. Подперев дверь камушком, я отправился дальше в ослепительном лунном сиянии. В ракитнике заливался соловей, а на берегу пруда, в высокой болотной траве, дружным хором пели мириады лягушек.

Когда я возвращался на постоялый двор, восточный край неба уже начал светлеть, и между скал, которые тянулись вдоль бледного горизонта, я увидел сборщика водорослей: он брел к морю, чтобы приступить к своей работе среди набегающих на берег волн. Он нес на плече длинные грабли, и морской ветер доносил до меня обрывки его песни:

Святой Гильдас,
Как в старые дни,
Молись за нас,
Моряков храни!

Проходя мимо часовни у входа в деревню, я снял шапку и помолился; в этой молитве я просил не за себя, но верил, что Пресвятая Дева будет милостива к Лис. Говорят, что эта часовня иногда сияет сама по себе. Я присматривался, но видел только сияние луны. Успокоившись, я вернулся в трактир — и проснулся только от лязга сабель и цокота копыт под окном.

«Боже милостивый, — подумал я, — одиннадцать часов, вот и патруль уже здесь!»

Я взглянул на часы: еще только половина девятого. Но ведь жандармы приезжали каждый четверг в 11 часов, что же привело их в Сен-Гильдас так рано?

— Ясное дело, — проворчал я, протирая глаза. — Они приехали за Терреком.

Прежде чем я успел полностью одеться, раздался робкий стук; я отворил и в удивлении замер с бритвой в руке. На пороге стояла Лис, и ее голубые глаза были полны ужаса.

— Милая, — воскликнул я, — что случилось?

Но она только приникла ко мне, трепеща, как раненая чайка. Когда я ввел ее в комнату, она подняла голову и проникновенно сказала:

— Дик, они приехали тебя арестовать, но я скорее умру, чем поверю хоть одному их слову. Нет, ни о чем меня не спрашивай. — Она отчаянно зарыдала.

Тут я понял, что дело действительно серьезное, надел пальто и шапку и, обвив одной рукою талию Лис, спустился по лестнице и вышел на улицу. Четверо конных жандармов ждали у дверей, а позади них в несколько рядов толпились все обитатели Сен-Гильдаса.

— Здравствуй, Дюран, — сказал я бригадиру. — Черт побери, я слышал, вы собираетесь меня арестовать?

— Так и есть, топ ami, — сочувственно ответил Дюран. Я оглядел его — от кончиков сапог и желтого пояса, на котором висела сабля, до смущенного лица.

— За что? — насмешливо спросил я. — И бросьте эти ваши дешевые сыскные штучки. Ну же, парень, в чем дело?

Император, который сидел на пороге и глазел на меня, начал было что-то говорить, но тут же замолк, поднялся и ушел в дом. Жандармы дружно воздели очи горе.

— Ну же, Дюран, — нетерпеливо сказал я. — Что случилось?

— Убийство, — тихо сказал он.

— Что? — воскликнул я, не веря своим ушам. — Вот чушь! Я что, похож на убийцу? Слезай с лошади, олух, и расскажи мне, кого убили.

Дюран спешился (выражение лица у него при этом было самое дурацкое) и подошел ко мне с примирительной усмешкой.

— Император на тебя донес. Они нашли твой платок возле двери.

— Чьей двери, во имя всего святого? — взревел я.

— Алого Адмирала.

— Адмирала? Что он натворил?

— То-то, что ничего, — его убили.

Я с трудом поверил своим глазам, даже когда меня привели в маленький каменный домишко и показали залитую кровью комнату. Ужаснее всего было то, что тело убитого исчезло и на каменном полу осталась огромная отвратительная лужа крови, в которой лежала отрубленная человеческая кисть. Не было никакого сомнения, кому эта кисть принадлежала: все, кто знал покойного, подтвердили, что этот сморщенный обрубок — его рука. Она была похожа на птичью лапу.

— Итак, — сказал я, — здесь совершено убийство. Почему вы ничего не предприняли?

— Что именно? — спросил Дюран.

— Ну, не знаю. Пошлите за комиссаром полиции.

— Он в Кемперле. Я телеграфировал туда.

— В таком случае найдите доктора и выясните, давно ли свернулась кровь.

— Здесь есть аптекарь из Кемперле, он же и доктор.

— И что он говорит?

— Он говорит, что не знает.

— И кого вы собираетесь арестовать? — спросил я, отводя взгляд от ужасного зрелища.

— Я, конечно, не знаю, — важно заявил бригадир, — но Император указал на вас, потому что поутру нашел ваш платок около этой двери.

— Тупоголовый бретонец! — в бешенстве воскликнул я. — А про Ива Террека он ничего не говорил?

— Нет.

— Ну, разумеется, — сказал я. — Он просто забыл, что Террек вчера вечером застрелил бы своего отца, не отними я у него ружье. Конечно, это пустяки по сравнению с тем, что он нашел мой платок под дверью убитого!

— Зайдем-ка в кафе и все обсудим, — сказал окончательно сбитый с толку Дюран. — Разумеется, месье Даррелл, я и в мыслях не имел, что вы убийца.

Четверо жандармов и я отправились на постоялый двор Груа и вошли в кафе. Там было полно крестьян; они курили, выпивали и болтали на полудюжине наречий, в равной степени неудобопонятных для цивилизованного человека; я протолкался туда, где стоял коротышка Макс Фортен, аптекарь из Кемперле, и курил отвратительную сигару.

— Скверное дело, — сказал он, пожимая мне руку и предлагая точно такую же сигару, от которой я вежливо отказался.

— Итак, месье Фортен, — сказал я, — выяснилось, что Император сегодня утром нашел мой носовой платок под дверью убитого и решил, — тут я взглянул на Императора, — что я и есть убийца. Я хочу его кое о чем спросить… — Тут я внезапно развернулся к нему и гаркнул: — А что вы сами делали у него под дверью?

Император вздрогнул и побледнел; я торжествующе указал на него:

— Видите, что делает с человеком внезапный вопрос. Посмотрите, как он испугался, а я ведь не обвинил его в убийстве; но скажу вам, господа, он не хуже моего знает, кто убил Адмирала.

— Не знаю! — заорал Император.

— Знаете, — сказал я. — Это сделал Ив Террек.

— В жизни не поверю, — упрямо сказал он уже спокойнее.

— Конечно, потому что вы упрямый осел.

— Я не осел, — прорычал он. — Я мэр Сен-Гильдаса, и я не верю, что Ив Террек убил своего отца.

— Вы видели, как вчера вечером он пытался его убить?

Мэр что-то промычал.

— И вы видели, что сделал я? Он снова что-то буркнул.

— И вы слышали, — продолжал я, — как Ив Террек грозился убить своего отца. Вы слышали, как он бранил Алого Адмирала и клялся его прикончить. И вот его отец убит, а тело исчезло.

— А ваш платок? — усмехнулся Император.

— Разумеется, я его просто обронил.

— Между прочим, сборщик водорослей видел, как прошлой ночью вы бродили вокруг дома Алого Адмирала, — хмыкнул Император.

Я был поражен злобностью этого человека.

— Так и было, — сказал я. — Я и вправду прогуливался прошлой ночью по дороге в Банналек и остановился, чтобы притворить дверь Адмирала, которая стояла открытой, хотя света в доме не было. Потом я пошел в сторону Дине и Сен-Жюльена и видел сборщика водорослей на обрыве. Он был так близко, что я расслышал его песенку. Ну и что из этого?

— А потом что вы делали?

— Остановился у часовни и помолился, а затем пошел спать — и спал до тех пор, пока люди месье Дюрана не разбудили меня своим грохотом.

— Месье Даррелл, — сказал Император, поднимая жирный палец и бросая на меня злобный взгляд, — месье Даррелл, в чем вы вышли на свою ночную прогулку — в сабо или ботинках?

Я задумался.

— В ботинках… нет, в сабо.

— Так все же в ботинках или в сабо? — прорычал Император.

— В сабо, старый дурень!

— Это ваши сабо? — спросил он, показывая деревянный башмак с моими инициалами на подъеме.

— Да, — отвечал я.

— А откуда на втором кровь? — крикнул он и показал другое сабо, на котором запеклись капли крови.

— Понятия не имею, — спокойно сказал я, но тут сердце у меня учащенно забилось, и я окончательно рассвирепел. — Ах вы, тупица, — сказал я, стараясь подавить свой гнев, — вы за это поплатитесь, когда поймают и уличат Ива Террека. Бригадир Дюран, исполняйте свой долг, если вы и впрямь считаете, что я под подозрением. Арестуйте меня, но сначала окажите одну услугу. Отведите меня в дом Алого Адмирала — может быть, я увижу то, что вы проглядели. Я, конечно, ничего не буду трогать до приезда комиссара, но на вас мне смотреть тошно.

— Он отпирается, — заметил Император, тряся головой.

— Какие причины были у меня убивать Адмирала? — спросил я, обращаясь к собравшимся, и те воскликнули:

— Никаких! Убийца — Ив Террек! На пороге я обернулся и погрозил Императору пальцем.

— Вы за это поплатитесь, голубчик, — сказал я и последовал за бригадиром Дюраном к домику покойного Адмирала.

Они все сделали, как я просил, и поставили у калитки жандарма с саблей наголо.

— Дайте мне слово, — сказал Дюран, — и можете идти куда хотите.

Но я отказался и начал бродить по дому в поисках разгадки. Я обнаружил уйму такого, что вполне могло служить крайне важными уликами: пепел из трубки Адмирала, отпечатки ног на пыльной крышке погреба, бутылки из-под сидра и снова пыль — она была повсюду. Я, конечно, не специалист, а просто жалкий дилетант, поэтому затоптал следы своими тяжелыми башмаками и не изучил под микроскопом пепел, хотя Адмиралов микроскоп стоял под рукой.

Наконец я нашел то, что искал: несколько длинных соломинок, странно заломленных посредине; я был уверен, что это именно та улика, которая поможет упрятать Ива Террека за решетку на всю оставшуюся жизнь. Все было ясно как божий день. Соломинки были из сабо, они сломались там, где на них наступала нога, а их концы, торчавшие из башмака, остались целыми. Никто во всем Сен-Гильдасе не подстилал солому в сабо, кроме рыбака, жившего неподалеку от деревушки, но подстилка в его сабо была из обыкновенной пшеничной соломы. А эти соломинки были ржаные (рожь, к слову, на побережье не растет), и, как знали все в Сен-Гильдасе, именно этой соломкой Ив Террек набивал свои сабо. Я был полностью удовлетворен, и когда три часа спустя крики, раздавшиеся на дороге в Банналек, привлекли меня к окну, я не удивился, увидев Ива Террека — окровавленного, растрепанного, без шапки, который шел опустив голову, со скрученными за спиной руками меж двух конных жандармов. Толпа вокруг него увеличивалась с каждой минутой и вопила: «Отцеубийца! Смерть отцеубийце!» Когда он проходил мимо моего окна, я разглядел ржаную солому, торчавшую из задников его облепленных грязью сабо. Затем я вернулся в кабинет Адмирала, решив рассмотреть соломинки под микроскопом. После того как я тщательно изучил каждую, у меня буквально глаза на лоб полезли; подперев голову рукой, я откинулся на спинку кресла. Мне везло меньше, чем другим детективам, ибо эти соломинки, совершенно очевидно, были не из сабо. Более того, у противоположной стены стоял резной бретонский сундук, и тут я впервые заметил, что из-под крышки торчат десятки точно таких же соломинок, согнутых точь-в-точь как мои.

Я нервно зевнул. Стало ясно, что детектив из меня никудышный. Как же не похожи настоящие улики на улики в детективных романах, с горечью подумал я, потом встал, подошел к сундуку и поднял крышку. Вся внутренность сундука была застелена ржаной соломой, на которой покоились два странных стеклянных сосуда, парочка маленьких пузырьков, несколько пустых бутылочек с надписью «Хлороформ», цианистый калий и книга. В дальнем углу лежало несколько писем с английскими марками и разорванная оберточная бумага от двух посылок, и все это было адресовано Алому Адмиралу, точнее, «г-ну Луи-Жану Терреку, Сен-Гильдас, Моэлан, Финистер».

Все эти находки я перенес на стол, закрыл сундук и стал читать письма. Они были написаны на деловом французском, но явно англичанином. Вот примерное содержание первого письма:

Лондон, 12 июня, 1894.

Уважаемый сэр, Ваш запрос от 19 числа прошлого месяца своевременно получен и принят к сведению. Последняя работа в области чешуекрылых в Англии — это книга Блауэра «Как ловить британских бабочек», с комментариями и схемами, а также вступлением сэра Томаса Сниффера. Стоимость этой книги (один том в кожаном переплете) — 5 фунтов, или 125 франков в пересчете на французские деньги. При получении почтового перевода мы немедленно высылаем книгу. Остаемся, и т. д., Фрэдли и Тумер

470 Риджент-сквер, Лондон, СВ.

Другое письмо было менее интересно. В нем сообщалось, что деньги получены и книга будет выслана. Третье письмо привлекло мое внимание, и я привожу его здесь в приблизительном переводе:

Дорогой сэр, Ваше письмо от тюля было в должное время получено, и мы немедленно передали его мистеру Фрэдли в собственные руки. Мистер Фрэдли чрезвычайно заинтересовался вашим делом и переслал письмо в Берлинское общество энтомологов профессору Швайнери, на которого ссылается Блаузер в своей книге «Как ловить британских бабочек», стр. 630. Мы только что получили ответ от профессора Швайнери, который перевели на французский (см. вложенный лист). Профессор Швайнери пожелал подарить вам два пузырька цитила, приготовленного под его личным наблюдением. Мы посылаем их вам и надеемся, что вы получите их в целости и сохранности. Остаемся искренне ваши, Фрэдли и Тумер.

На отдельном листке бумаги было написано:

Гг. Фрэдли и Ту меру.

Господа! Циталин, сложное углеводородное соединение, впервые был использован профессором Шноотом (Антверпен) в прошлом году. Примерно в то же самое время я вывел аналогичную формулу и дал ей название цитил. Я применял этот состав с большим успехом. Он действует совершенно как магнит. Я хочу передать вам три пузырька и буду рад, если вы перешлете два из них вместе с моими поздравлениями вашему корреспонденту из Сен-Гильдаса. Цитата Блаузера верна («Как ловить британских бабочек», стр. 630). Остаюсь, и т. д.,

Генрих Швайнери,

профессор философии,

профессор богословия,

доктор естественных наук,

магистр естественных наук.

Дочитав письмо, я свернул его и сунул в карман вместе с остальными, а потом открыл бесценный труд Блаузера и нашел страницу 630. Несмотря на то что Алый Адмирал получил эту книгу совсем недавно и все остальные страницы были первозданно чистыми, страница 630 оказалась замусолена и покрыта карандашными пометками, особенно последний абзац. Вот что там говорилось:

Профессор Швайнери пишет: из двух старых способов, используемых коллекционерами для поимки быстрокрылой и высоко летающей Apatura iris, она же лиловый император, первый, а именно применение сачка на длинной рукоятке, обещает успех лишь в одном случае из тысячи; а второй — размещение на земле приманки, как то: гнилое мясо, дохлые кошки, крысы и т. д. — не только неприятен даже для очень увлеченного энтомолога, но также и малоэффективен. только в одном случае из пятисот наша замечательная бабочка покинет вершину своего излюбленного дуба, чтобы покружиться над зловонной приманкой. Я обнаружил, что цитил — безотказное средство для привлечения этой великолепной бабочки. нескольких граммов цитила на желтом блюдечке, поставленном под дуб, достаточно для того, чтобы слетелись все Apatura iris в радиусе 20 миль. Поэтому, если у коллекционера есть хотя бы малое количество цитила, пусть даже в закупоренном сосуде на дне кармана, но при этом спустя час не появится ни одной apatura iris, он может быть уверен, что они вообще здесь не водятся.

Прочитав это письмо, я долго сидел в раздумье. Затем осмотрел обе емкости. На них было написано «Цитил». Одна была полная, другая — почти полная. «Цитил должен быть у Алого Адмирала, — подумал я, — пусть даже в закрытом сосуде».

Я убрал все обратно в сундук, аккуратно уложил на солому и закрыл крышку. Жандарм, охранявший калитку, уважительно меня приветствовал, когда я прошел мимо него, направляясь на постоялый двор Груа. Вокруг толпились возбужденные люди, в коридор битком набились жандармы и крестьяне. Со всех сторон я слышал искренние приветствия и уверения в том, что настоящий убийца пойман; но я молча протиснулся сквозь толпу и взбежал наверх в поисках Лис. Я постучал; она открыла дверь и обняла меня. Я прижал ее к груди и поцеловал, а потом спросил, будет ли она повиноваться мне во всем, что бы я ни приказал, и девушка с горделивой покорностью сказала, что будет.

— Тогда немедленно ступай к Иветте, — сказал я. — Попроси ее запрячь повозку и езжай в Кемперль-ский монастырь. Жди меня там. Не спрашивай меня пока ни о чем, хорошо?

Лис подняла голову.

— Поцелуй меня, — робко сказала она; через секунду ее уже не было в комнате.

Я осторожно вошел в комнату Императора и заглянул в закрытую марлей коробку, в которой лежала куколка Apatura iris. Я увидел именно то, что и ожидал. Кокон был раскрыт и пуст, на нем зияла большая продольная трещина, а в марле медленно шевелила своими блестящими лиловыми крыльями огромная бабочка. Кокон выпустил своего молчаливого обитателя, символ бессмертия. Я ощутил трепет и, нагнувшись над коробкой, снова услышал беспорядочный гул на улице, который завершился яростным воплем: «Отцеубийца!»; я услышал, как жандармы следуют верхом за повозкой, которая грохочет по каменистой дороге, и подошел к окну. В повозке сидел Ив Террек, связанный, с диким взором, его окружали конные жандармы, по двое с каждой стороны, и даже их обнаженные сабли с трудом удерживали толпу на расстоянии.

— Отцеубийца! — вопили люди. — Смерть ему!

Я отошел от окна и открыл коробку, аккуратно, но крепко ухватил великолепную бабочку за надкрылья и бережно вынул, держа большим и указательным пальцами. Убрав руку за спину, я спустился в кафе.

Из всех людей, что толпились там, требуя смерти Ива Террека, в кафе остались только трое. Они сидели у огромного камина. Это были бригадир Дюран, Макс Фортен (аптекарь из Кемперле) и Лиловый Император. Император был неприятно поражен моим появлением, но я, не обращая на него внимания, подошел к аптекарю.

— Месье Фортен, — сказал я, — вы разбираетесь в углеводородах?

— Это моя специальность, — с удивлением ответил он.

— А вы слышали о такой штуке, как цитил?

— Цитил Швайнери? Конечно. Его используют в парфюмерии.

— Отлично, — сказал я. — Значит, у цитила есть запах?

— Нет… впрочем… Его присутствие всегда ощутимо, хотя никто не сможет утверждать, что цитил обладает запахом. Странно, — продолжал он, глядя на меня, — очень странно, что вы меня об этом спросили, потому что весь день мне казалось, что где-то здесь есть цитил.

— И сейчас кажется? — спросил я.

— Даже сильнее, чем прежде.

Я пошел к двери и выпустил бабочку. Прелестное создание на мгновение зависло в воздухе, потом бабочка неуверенно порхнула туда-сюда, а потом, к моему удивлению, величественно вернулась в кафе и опустилась на каменную плиту у очага. Я пришел в замешательство, но стоило мне взглянуть на Императора — и меня осенило.

— Поднимите плиту! — крикнул я Дюрану. — Подденьте ее ножнами!

Лиловый Император внезапно рухнул в кресло, смертельно бледный, с отвисшей от ужаса челюстью.

— Знаете, что такое цитил? — закричал я, хватая его за руку, но он тяжело сполз с кресла на пол, и в то же самое мгновение я услышал вопль аптекаря и обернулся. Бригадир Дюран замер, одной рукой поддерживая плиту, а другой в ужасе на что-то указывая. Аптекарь Макс Фортен стоял, окаменев от испуга, а у его ног, в выемке, где прежде покоилась плита, лежала бесформенная кровавая масса, из которой выглядывал дешевый стеклянный глаз. Я подхватил Императора и поставил его на ноги.

— Посмотрите! — возопил я. — Посмотрите на своего приятеля, Алого Адмирала! — но он только рассеянно улыбался, качал головой и бормотал:

— Приманка для бабочек! Цитил! Нет, нет, нет… тебе этого не сделать, Адмирал, только у меня есть лиловый император! Я сам — Лиловый Император!

И та же самая повозка, которая доставила меня в Кемперле к моей невесте, увезла его в Кемпер, в оковах и с кляпом во рту, рычащего, свирепого, безумного.

Такова история Лилового Императора. Я бы мог рассказать вам о куда более приятных вещах, если б захотел; но что касается той рыбы, которую я тянул, будь то лосось или форель, то о ней я говорить не стану. Мы с Лис поклялись, что никакая сила на земле не вырвет у нас унизительного признания, что рыбку мы все-таки упустили.

МЕЛВИЛЛ ДЭВИССОН ПОСТ

1869–1930

CORPUS DELICTI

Перевод и вступление Александра Бердичевского

Уроженец Западной Виргинии Мелвилл Дэвиссон Пост знаменит прежде всего своими историями о дядюшке Абнере, а также циклами рассказов о Рэндольфе Мейсоне. Кроме того/Пост довольно успешно занимался публицистикой и юридической практикой, подвизался на политическом поприще.

Придумав первого из своих персонажей, адвоката Мейсона (сборники «Странные дела Рэндольфа Мейсона», «Последнее средство», «Человек, который исправлял судьбы»), Пост по сути создал особую разновидность детективного жанра, которую теперь принято называть судебной драмой. Основное действие Пост переносит в новую область. Совершение преступления, поиски злодея, разгадка тайны — все это второстепенные детали сюжета. Главное начинается потом, когда преступник оказывается на скамье подсудимых, а Мейсон пытается спасти его от правосудия, используя в качестве оружия закон. Вооруженный юридическими знаниями, острым умом и при этом лишенный нравственных принципов, Мейсон легко обнаруживает лазейки в законе и помогает своим клиентам использовать их, игнорируя дух закона, но строго соблюдая его букву.

Рассказы Поста оказали влияние на американскую литературу. «Можно нарушить любой закон и не поплатиться за это, если умело закрутить», — скажет через сорок три года после выхода первого сборника о Мейсоне детектив Дональд Лэм, а создавший его писатель Эрл Стенли Гарднер признается, что позаимствовал подобные идеи у Поста. Не исключено, что другой персонаж Гарднера, «зверюга-адвокат» Перри Мейсон, был назван в честь старшего коллеги. Некоторые исследователи отмечают, что элементы рассказов Поста использовал Уильям Фолкнер, когда для заработка решил попробовать себя в детективном жанре.

«Corpus Delicti», неоднократно издававшийся в разных сборниках, — самый известный из рассказов о Мейсоне. Пост — профессиональный юрист, в основе его рассказов — реальные законы. Теоретически каждый рассказ — готовая инструкция, как безнаказанно совершить преступление. Тем не менее мы не рекомендуем читателю пытаться самому воспроизвести какое-либо из странных дел Рэндольфа Мейсона. Во-первых, Пост стремился не обучить злодеев, а предостеречь друзей закона[50]. Во-вторых, достоверность технических деталей, в частности химических процессов, описанных в «Corpus Delicti», вызывает сомнение. В-третьих, лазейка, существующая в одном законе, может быть закрыта в другом. Так, всего через год после выхода «Странных дел» некто по имени Адольф Лютгерт был судим в Чикаго за преступление, почти совпадающее с преступлением, описанным в «Corpus Delicti», однако законы штатов Иллинойс и Нью-Йорк различны — и суд вынес совсем другой вердикт.

Впервые рассказ был опубликован в 1896 году в сборнике «Странные дела Рэндольфа Мейсона».

Melville Davisson Post. Corpus Delicti. — Strange Schemes of Randolph Mason, 1896.

Corpus Delicti — состав преступления, букв, «тело преступления» (лат.).

А. Бердичевский, перевод на русский язык и вступление, 2008

МЕЛВИЛЛ ДЭВИССОН ПОСТ ПРЕДИСЛОВИЕ К СБОРНИКУ «СТРАННЫЕ ДЕЛА РЭНДОЛЬФА МЕЙСОНА»

Тот, кто рассказывает странные истории, — не последний из благодетелей человечества. Чашу с водой из Леты порой с благодарностью приемлют от него даже сильнейшие — когда taedium vitae [51] повседневности достигает своего апогея. Вода эта нередко приносит забвение несчастным жертвам злой фортуны.

Сегодня суровый критик, взывая к рассказчику, убеждает его оставить свое ремесло и вместо того рубить дрова и черпать воду[52], поскольку новых материй для творчества нет, а те, что есть, — старые и сильно изношенные. Даже от величайшего из вас, вопит он, можно ожидать всего лишь перепевов старого, порой изящных, порой уродливых, но всегда утомительно скучных. Однако же писатель не внемлет критику, и мир продолжает весело вращаться.

Наверное, критик забывает, что если материи старые, то люди уже новые, что хотя засеянное поле остается неизменным, волны, которые прокатываются по нему под ветром, всегда разные. Новорожденный ребенок — лучшее тому подтверждение.

Читатель деспотичен и требователен. Он не удовольствуется бесплотными персонажами. Видение должно быть осязаемо, рука призрака должна быть теплой на ощупь, иначе читатель чувствует себя обманутым.

Пожалуй, больше всего на свете человеческий разум любит задачи. Не те, что решаются на счетах, но те, что разыгрываются живыми фигурами на шахматном поле. В задачах этих должны быть страсти и опасности, свежий ветер с гор и соленое дыхание моря. Писателю предлагается некая головоломка: создай, о волшебник, людей — хоть и порожденных воображением, но с живой кровью в жилах — и пусть им будет дано пожинать плоды труда, не трудясь, но и не полагаясь на волю Случая. Пусть они смогут то, чего не можем мы, но слепи их, добрый волшебник, из того же, из чего и мы слеплены. Мы знаем старые трюки наперечет, и мы устали от них. Дай нам новые.

Итак, писателю предъявляются строгие требования: он должен ловко соединять факт и фантазию, должен зачаровывать и изумлять, но без обмана. Он должен вдохнуть в задачу страсть и жизнь. Так и получилось, что труженики пера уже истоптали детективную ниву вдоль и поперек. Эдгар По и французы создавали шедевры на заре жанра. Затем хлынул поток «детективных рассказов» — пока читатель не захлебнулся. Вчера мистер Конан Дойл создал Шерлока Холмса — публика навострила уши и прислушалась с интересом.

Замечательно, что общий план историй такого рода никогда не менялся. Писатели, все как один, трудились — порой весьма успешно — над созданием криминальных головоломок, в которых, с одной стороны, цепь проницательных умозаключений позволяла бы обнаружить преступника и раскрыть его методы, с другой же стороны, эти методы были бы настолько хитры, а преступник настолько ловок, чтобы сделать это было совсем не просто. Интрига всегда заключается в том, чтобы провести преследователя, и как только личность преступника наконец удается установить, история заканчивается.

Высоты жанра пока не исследованы — на них даже еще не ступила нога рассказчика. Полки прогибаются под тяжестью книг, повествующих о том, как можно провести следователя — или сыскную власть государства. Но — и это воистину удивительно! — ни один писатель не пытался создать рассказ, в котором была бы сбита с толку наказующая власть государства.

Различие же, если на мгновение задуматься о нем, поразительно. Можно — и даже легко — спланировать преступление так, чтобы оно осталось нераскрытым или вовсе неизвестным. Но можно ли спланировать и совершить нечто такое, что по последствиям и по приносимой выгоде не уступит самым гнусным преступлениям и все же не окажется преступлением перед законом?

Пожалуй, нет ничего, в чем обыватель столь же несведущ, как в праве. Он привык полагаться на то, что ему нравится называть здравым смыслом. И правда, порой служители закона подхватывают его присказку: «Закон есть здравый смысл». Это серьезнейшая ошибка. Здравый смысл обычного человека является, мягко говоря, плохим советчиком в уголовном праве. В гражданском же праве он совершенно бесполезен.

В этом нет юридической ереси. Лорд Кук[53] в XVII веке заявил, что закон не подчиняется природной логике человека и что люди не могли бы, руководствуясь повседневным здравым смыслом, создать законы, подобные законам Англии. Законы, разумеется, не стали проще, и если они не были созданы при помощи повседневного здравого смысла, то он не поможет и разобраться в них. То, что люди имеют о законе лишь смутное представление, достойно всяческого сожаления. Заботясь о собственной защите, следовало бы знать законы, а в такой защите есть нужда. Отнюдь не все голоса слились некогда в великом вопле, первой мольбе о законе и порядке, и сейчас не все они звучат в унисон. Некоторые представители человечества всегда готовы поднять руку на ближнего — какая великая причина за этим стоит, никто не знает. У одних изъяны, наверное, — дело рук Горшечника[54], у других — вина злого Случая. Но, к счастью, труд — всегда и ум — как правило — на стороне закона. Тем не менее порой среди сынов Измаила[55] родится злой гений и, проникая глубоко коварным взглядом, отыскивает в законе слабые звенья и зияющие дыры, через которые и пролегает его путь, причиняющий страдания братьям его. А люди на рынках и площадях дивятся.

Мы склонны забывать, что закон — это не идеальная конструкция, что это всего лишь результат человеческого труда и человеческой мысли и что любые законы, созданные разумом ради защиты людей, другой изобретательный разум может обойти. Нельзя недооценивать Дух Зла, он столь же велик, сколь и Дух Добра.

Не все проступки — преступления. Преступлениями на самом деле считаются только те проступки, в которых присутствуют определенные формальные элементы. Закон мерит все преступления одним мерилом. Таким образом, чтобы стать преступлением, проступок должен в точности соответствовать этому мерилу — иначе преступления нет; если он сколь-нибудь отклоняется от правовой меры, то закон должен отказаться — и откажется — считать его преступлением, вне зависимости от того, какой вред был причинен. Ни мораль, ни справедливость, ни гражданские права неприменимы к конкретным случаям. Рамки закона нельзя ни расширить, ни сузить. Проступок либо укладывается в эти рамки, либо нет. Промежуточных вариантов не бывает.

Отсюда явствует, что если хорошо знать технические тонкости закона, то можно совершать ужасные деяния, которые будут приносить такие же плоды и иметь такие же последствия, как тяжелейшие преступления, и все же не подпадут ни под какие описания преступлений, известные закону. Следовательно, самые страшные преступления, в том числе убийство, могут быть совершены таким образом, что будь даже преступник известен и взят под стражу, закон не сможет наказать его. Вот так и получается, что в нынешнем году, в XIX веке от Рождества Господа Бога нашего, искусный законник дивится глупости того мошенника, что подвергает себя ненужной опасности, совершая преступления обычным способом, в то время как желаемый результат может легко быть достигнут другими методами, столь же быстро, но без угрозы уголовной ответственности. Это и есть та область, в которую автор отваживается вступить и которая кажется ему новой и чрезвычайно любопытной.

Чтобы приступить к составлению таких уголовных задач, автору пришлось глубоко задуматься над образом героя. Этот герой должен быть юристом — проницательным и умелым. Здесь возникает серьезное затруднение. Нельзя представить, чтобы служитель закона, если только он не отъявленнейший негодяй, подстрекал бы к совершению действий, влекущих за собой мучительные страдания невинных людей. Но нельзя и представить, чтобы способный на такие действия негодяй был достаточно умен и учен, чтобы их спланировать, и, несмотря на это, в них нуждался бы. Поэтому нужен герой, который лишен чувства добра и зла, но при этом обладает всеми необходимыми юридическими познаниями и остротой ума. Этот герой — Рэндольф Мейсон, и хотя такой человек, вероятно, кажется странным, он может существовать.

То, что великие потрясения и ужасные недуги могут повредить одну часть человеческого разума и пощадить другую, более того, могут изуродовать человеческую душу до того, что от нее останется лишь малая часть, — обычный урок, который нам преподносит больница или дом умалишенных. Интеллект — острый, могучий, но лишенный каких бы то ни было моральных обязательств — ни на мгновение не удивит умелого врача, ибо никто лучше его не знает, что во дворце человеческой души есть огромные залы, которые заперты и зарешечены, и целые галереи, которые скрыты во мраке. Никого не удивляет, что могучий ум, сконцентрировавшись на великой задаче, становится равнодушен к человеческим чувствам и не заботится ни о чем, кроме как о цели, к которой стремится. Химик забывает, что алмаз бесценен, и сжигает его; хирург забывает, что пациент — живой человек и что нож причиняет боль. Почему же великий юрист, без устали решающий людские задачи, не может в конце концов остановить свой взгляд только на задачах, считая людей фигурами на шахматной доске?

Можно возразить, что, создав данную книгу, автор подготовил пособие для хитроумного злодея. На это следует ответить, что, просвещая врагов, автор также предупреждает друзей закона и порядка и что Зло не становится сильнее, когда на него падают солнечные лучи.

Не надо забывать, что в этой книге рассматривается именно закон как он есть, а не какая-либо красочная его интерпретация. Яркие нити вплетены в серую основу древних устоявшихся юридических принципов, имеющих силу почти в каждом штате. Формула каждого злодеяния в этой книге столь же точна, как чертеж архитектора, и может быть использована любым ловким мерзавцем. Не следует считать, что представлен исчерпывающий список таких примеров. Автор рассмотрел лишь несколько самых простых и очевидных; можно привести и иные. Воистину остается только удивляться, что воры предпочитают красть ночью, в темноте.

CORPUS DELICTI[56]

— 1 —

Этот Мейсон, — сказал Самюэль Уолкотт, — самый загадочный человек в нашем клубе. Более того, он — самый загадочный человек в Нью-Йорке.

— Я был очень удивлен, увидав его, — сказал Маршалл Сент-Клер, совладелец крупной юридической компании «Сьюард, Сент-Клер и Де Мут». — Я потерял его из виду с тех пор, как он уехал в Париж в качестве адвоката американских акционеров Компании Панамского канала. Когда он вернулся в Штаты?

— Он внезапно объявился в своем прежнем жилище около четырех месяцев назад, — ответил Уолкотт, — столь грандиозен, мрачен и странен был разве что Наполеон в зените своей славы. Молодые члены клуба зовут его Zanona Redivivus [57]. Он бродит обычно по клубу поздно вечером, явно не замечая ничего и никого вокруг. Мозг его словно бы погружен в сложную работу, оставляя телесное «я» блуждать как придется. О нем, разумеется, рассказывают странные вещи; и действительно, его яркая личность, его обыкновение совершать неожиданные поступки, причем совершать таким изумительно оригинальным способом, что даже знатоки поражаются, — все это не может не сделать его объектом внимания.

Никто не слышал, чтобы он когда-либо интересовался какой-либо игрой, но вот как-то вечером он все же сел за шахматный столик со старым адмиралом Дю Бреем. Вы же знаете, что адмирал считается великим мастером, с тех пор как прошлой зимой победил на турнире и французских и английских офицеров. Знаете вы и то, что принятые в шахматах дебюты разработаны самым детальным образом, с математической точностью. К вящему неудовольствию Дю Брея, Мейсон начал игру неслыханной атакой по краю доски. Старый адмирал остановился и, мягким покровительственным тоном указав Мейсону, сколь слаб, нелеп и безрассуден такой ход, предложил ему начать заново, используя какой-нибудь из надежных дебютов. Мейсон улыбнулся и ответил, что если у человека есть голова, которой он может доверять, то этим надо воспользоваться, а если же нет, тогда приходится прибегать к мудрости иного рода, к примеру слепо следовать шаблонам, созданным некогда человеком с головой. Дю Брей, понятное дело, пришел в ярость и вознамерился по возможности быстро разбить Мейсона. Игра пошла споро. Мейсон терял фигуру за фигурой. Его построение, безрассудство которого тут же стало очевидно зрителям, было сломано и уничтожено. Адмирал улыбался, казалось, он полностью овладел ситуацией, как вдруг, к свое великому ужасу, Дю Брей обнаружил, что его король в ловушке. Нелепое начало было лишь частью дальновидной стратегии. Старый адмирал сражался, проклиная все на свете, жертвовал фигуры, но напрасно. С ним было покончено. Мейсон дал мат в два хода и устало поднялся. «Во имя всего святого, друг, — сказал ошеломленный старик, — где вы выучили этот гениальный дебют?» — «Прямо здесь, — ответил Мейсон. — Чтобы играть в шахматы, нужно знать своего противника. Откуда покойным мастерам знать правила, по которым можно победить вас, адмирал? Они же вас никогда не видели». С этими словами он повернулся и вышел из комнаты. Вы же понимаете, Сент-Клер, такой удивительный человек неизбежно становится предметом всевозможных слухов и догадок. Иные — правда, а иные — нет. Как бы то ни было, одно несомненно: Мейсон — человек необычный, выдающегося ума. В последнее время он, кажется, питает ко мне странную симпатию. По сути, я единственный в клубе, с кем он готов разговаривать, и, признаться, он изумляет и очаровывает меня. Он гений, Сент-Клер, гений самой необычной породы.

я хорошо помню, — сказал младший собеседник…


— Я хорошо помню, — сказал младший собеседник, — что, прежде чем Мейсон уехал в Париж, он считался одним из величайших юристов этого города и вся коллегия адвокатов ненавидела и боялась его. Он приехал сюда, кажется, из Виргинии, начал заниматься наиболее сложными уголовными делами и скоро прославился своими изобретательными защитами. Он находил в законах лазейки, в которые ускользали его клиенты, лазейки, о которых и не подозревали собратья по профессии и которые нередко изумляли судей. Его способности привлекли внимание крупных корпораций. Там пригляделись к нему поближе и убедились в его глубокой эрудиции и безграничных возможностях. Он указывал пути, которыми можно было обойти неудобные законы, пути, позволяющие при соответствии букве закона попирать его дух, и давал ценные советы в наиважнейшем деле: сколь далеко можно зайти, не преступая закон. Уехав в Париж в расцвете блестящей карьеры, он оставил здесь обширную клиентуру. Когда Мейсон покинул Нью-Йорк, коллегия потеряла его из виду. Как бы ни был велик человек, волны забвения очень быстро смывают память о нем в таких городах. За несколько лет Мейсон был забыт. Сегодня лишь старейшие юристы вспомнят его, вспомнят с ненавистью и горечью. Он был неутомимый, свирепый, безжалостный боец, вечный одиночка.

— Знаете, он напоминает мне уставшего от жизни великого циника, перенесенного в наши дни из какой-нибудь загадочной древней империи, — сказал Уолкотт. — Рядом с этим человеком я подсознательно чувствую мощь его интеллекта. Говорю вам, Сент-Клер, Рэндольф Мейсон — самый загадочный человек в Нью-Йорке.

В этот момент вошел мальчик-посыльный и вручил мистеру Уол-котту телеграмму.

— Сент-Клер, — сказал этот джентльмен, поднимаясь, — начинается заседание директоров надземной железной дороги, нам следует поспешить.

Они надели плащи и вышли из здания.

Самюэль Уолкотт не считался человеком клуба по меркам сливок общества, но по сути он был человеком клуба. Почти сорокалетний холостяк, он жил в большом тихом доме на Пятой авеню. На Уолл-стрит он показал себя человеком серьезным, дальновидным и передовым, чему способствовало огромное состояние. Он имел паи в разнообразных крупных синдикатах, но основу и опору его богатства составляла недвижимость. Его дома на Пятой авеню оказались завидной собственностью, а элеватор в складских районах — настоящей золотой жилой. Было известно, что много лет назад он, после смерти деда, получил в наследство собственность, которая по тем временам не имела почти никакой ценности. Молодой Уолкотт отправился на золотые прииски, исчез из виду и был забыт. Десять лет спустя он неожиданно объявился в Нью-Йорке и вступил во владение своим имуществом, к тому времени многократно возросшим в цене. Его успехи на бирже были почти феноменальны, и, опираясь на свою недвижимость, стоившую тогда уже огромных денег, он скоро встал на одну ступень с торговыми королями. Его суждения считались здравыми, а благодаря своей осторожности и надежности он пользовался полным доверием компаньонов. Фортуна щедрой рукой рассыпала вокруг него свои сокровища. Он не был женат, и сияние его богатства привлекало внимательные взгляды матрон с дочерьми на выданье. Его часто приглашали, водоворот светской жизни затягивал его. В какой-то мере он отвечал обществу взаимностью. Он держал лошадей и яхту. Его обеды у Дельмонико и в клубе были безупречны. Но вместе с тем он оставался молчаливым, и в глубине его глаз таилась какая-то смутная тень беспокойства; он отдавал должное своим собратьям, но казалось, что не из любви к ним, а из ужаса перед одиночеством. В течение многих лет все усилия свах были тщетны, однако же Судьба неумолима. Если она защищает свою жертву от ловушек, расставленных людьми, то отнюдь не потому, что хочет ее спасти, а потому лишь, что готовит собственную ловушку. Так оно и случилось. Когда Виргиния Сент-Клер помогала миссис Мириам Стьювисант на зимнем приеме, этот самый Самюэль Уолкотт влюбился совершенно, глубоко и безнадежно, и это было настолько очевидно присутствовавшим побежденным генералам свадебных дел, что миссис Мириам Стьювисант аплодировала и даже, так сказать, устроила овацию самой себе. Было отрадно видеть этого сдержанного светского человека поверженным к ногам юной дебютантки. Впрочем, она этого заслуживала, что признавали даже матери дочерей на выданье. У девушки были каштановые волосы, карие глаза, хороший рост, как отмечали знатоки; она была голубых кровей и обладала изяществом, обходительностью и другими талантами, присущими особам королевского происхождения.

было отрадно видеть этого сдержанного светского человека поверженным к ногам юной дебютантки.


Возможно, блюстители нравов из сливок общества отмечали, что искренность и честность мисс Сент-Клер слегка старомодны и что в ней есть нечто пуританское, но, быть может, именно эти качества пробили броню Самюэля Уолкотта. Как бы то ни было, рана ему была нанесена, и преглубокая, и новый актер вступил в старую как мир драму, если не трагедию, вкладывая в свою роль столько искреннего, неутомимого чувства, что игра становилась смертельно опасной — ведь он мог и проиграть.

— 2 —

Примерно через неделю после разговора между Сент-Клером и Уолкоттом Рэндольф Мейсон стоял в отдельном кабинете клуба, заложив руки за спину.

На вид ему было около сорока пяти лет, он был высок и довольно широк в плечах, мускулист, при этом не тучен и не худ. Редкие темно-русые волосы кое-где тронуты сединой. Широкий, высокий, слегка красноватый лоб. Беспокойные угольно-черные глаза не слишком велики, нос же, напротив, большой, мясистый и кривой. Черные, густые, почти что кустистые брови. Глубокие морщины пролегли между крыльями носа и уголками прямого рта. Завершал картину тяжелый квадратный подбородок.

При взгляде сверху на лице отдыхающего Рэндольфа Мейсона заметен был отпечаток коварства и цинизма; при взгляде снизу вверх — свирепости и мстительности, почти что звериной жестокости; если же наблюдатель взглянул бы ему прямо в лицо, он был бы зачарован энергичностью этого человека и сразу прочел бы на лице его бесстрашие и насмешку. В Мейсоне явно текла южная кровь и чувствовалась невероятная сила.

Пламя едва тлело в очаге. Стояла ранняя осень, был свежий вечер с тем оттенком грусти, что всегда предвещает грядущую зиму, хоть бы и посреди города. Лицо Мейсона выглядело усталым и безобразным. Длинные белые пальцы рук были тесно переплетены. Вся его фигура выражала усталость и физическое истощение, но глаза этому противоречили. Глаза были красными и горели беспокойным огнем.

В соседнем зале шел веселый ужин, сотрапезники пребывали в наилучшем расположении духа. Самюэль Уолкотт был счастлив. Сидящай напротив него мисс Виргиния Сент-Клер сияла, щеки ее были слегка тронуты румянцем. На другой стороне стола миссис Мириам Стьювисант и Маршалл Сент-Клер блистали беззаботным остроумием. Уолкотт глядел на девушку, и во взгляде его читалось безграничное преклонение перед ней. В тысячный раз он дивился, что она смогла полюбить его, что в суетном мире случилось такое чудо и она приняла его предложение, и в тысячный раз представлял, каково это будет — каждый вечер видеть ее напротив себя за собственным столом в собственном доме.

Они как раз собирались встать из-за стола, когда вошел один из официантов и протянул Уолкотту конверт. Тот быстро сунул его в карман. В суете сборов остальные не заметили, сколь мертвенно-бледно было его лицо и как сильно дрожали руки, когда он набрасывал шаль на очаровательные плечи мисс Сент-Клер.

— Маршалл, — сказал он сдавленным от сдерживаемого волнения голосом, — позаботьтесь о дамах, мне нужно отлучиться по важному делу.

— Хорошо, Уолкотт, — добродушно ответил молодой человек, — не волнуйтесь, старина, отправляйтесь по своему делу.

— Бедняжка, — пробормотала миссис Стьювисант, когда Уолкотт, проводив их до экипажа, поднялся обратно в клуб, — бедняжка убит горем, а мужчины такие смешные, когда они убиты горем.

Самюэль Уолкотт, влекомый роком, отправился в уже упоминавшийся отдельный кабинет. В комнате было темно, и он не заметил неподвижную фигуру Мейсона у каминной полки. Он быстро пересек комнату, подошел к письменному столу, зажег одну из ламп и, вынув конверт из кармана, вскрыл его. Наклонившись и поднеся письмо поближе к свету, он пробежал текст глазами, и у него отвисла челюсть. Кожа на скулах натянулась, лицо заострилось. Колени Уолкотта подогнулись, и он рухнул бы на пол, если бы в этот момент длинные руки Мейсона не обхватили его, помогая удержаться на ногах. Скрытые силы человека — вечная загадка. Как только возникла новая опасность, проснулись до того дремавшие где-то в глубине животные инстинкты — Уолкотт скомкал письмо и, извернувшись в руках Мейсона, взглянул тому прямо в лицо. Секунду он смотрел на уродливые черты человека, чьи худые руки держали его, словно стальные тросы.

— Вас, верно, загнали в угол, — сказал Мейсон, — хитрость врага моего велика.

— Вашего врага? — задохнулся Уолкотт. — Но когда же вы в это впутались? Откуда, во имя Господа, вы знаете? Как — вашего врага?

Мейсон посмотрел сверху вниз на искаженное лицо собеседника.

— Кому же и знать, как не мне? — сказал он. — Не я ли прорвался сквозь все ее ловушки и сети?

— Ее? Ее ловушки? На вас? — Голос Уолкотта был полон ужаса.

— Старая интриганка, — пробормотал Мейсон, — трусливая старая интриганка, только и может, что ударить в спину; но мы сумеем одолеть ее. Она не рассчитывала на то, что я приду вам на помощь, а я наперед знаю все ее уловки.

Лицо Мейсона раскраснелось, глаза горели. В разгар своей речи он опустил руки и отошел к огню. Самюэль Уолкотт, тяжело дыша, выпрямился и посмотрел на Мейсона, опираясь о стол за спиной. От природы сильная натура и пройденная им суровая школа начали сказываться. К Уолкотту отчасти вернулось самообладание, и он стал лихорадочно соображать. Что известно этому странному человеку? Он просто удивительно точно угадывает или же непостижимым образом осведомлен о его деле? Уолкотт не мог знать, что Мейсон имел в виду всего лишь Судьбу, что именно ее он полагал своим великим врагом. Ранее Уолкотт никогда не сомневался в своей способности противостоять любой беде, но этот могучий удар выбил его из колеи. Он потерял хладнокровие и был охвачен ужасом. В любом случае этот человек обещал помощь. Он примет ее. Уолкотт аккуратно положил письмо и конверт в карман, привел в порядок измятую одежду и, подойдя к Мейсону, тронул его за плечо.

— Пойдемте, — сказал он, — если вы хотите помочь, то надо идти.

Не говоря ни слова, Мейсон повернулся и последовал за ним. В холле Мейсон надел шляпу и плащ, и оба вышли на улицу, где Уолкотт остановил кэб. Когда они подъехали к его дому на Пятой авеню, Уолкотт вынул ключ, открыл дверь и прошел в библиотеку. Он зажег свет и жестом пригласил Мейсона сесть к столу. Затем вышел в другую комнату и через минуту вернулся со стопкой бумаг и графином бренди. Он налил стакан и предложил Мейсону. Тот покачал головой. Уолкотт залпом осушил стакан. Затем он поставил графин и, пододвинув стул к столу, сел напротив Мейсона.

— Сэр, — Уолкотт говорил спокойно, но голос его звучал глухо и жутко, словно в склепе, — со мной все кончено. Бог наконец собрал воедино все концы сети и накрепко завязал узел.

— Но ведь теперь на вашей стороне я. — Мейсон резко повернулся к нему. — Я способен одолеть Судьбу.

Расскажите мне в подробностях о ее ловушке.

Он наклонился вперед и положил руки на стол. Его седоватые волосы вздыбились, лицо было безобразно. Некоторое время Уолкотт не отвечал. Он немного сдвинулся в тень, затем разложил перед собой на столе груду старых, пожелтевших бумаг.

— Начну с того, — сказал он, — что я — воплощение лжи. Я золоченая подделка, шарлатан, вознесенный преступлением на высоту. Во мне нет ни грана правды. Все ложь. Я лжец и вор перед людьми. Имущество, которым я владею, не мое, но украдено у мертвеца. Даже имя, что я ношу, не мое — оно тоже незаконный плод злодеяния. Более того, я убийца. Я убийца перед законом, убийца перед Богом, и я хуже убийцы перед той чистой женщиной, которую люблю больше всех творений Господних.

Он остановился на секунду и вытер пот с лица.

— Сэр, — сказал Мейсон, — это все бредни, слюнявые бредни. Кто вы — не важно. Как выбраться из беды, вот в чем вопрос.

Самюэль Уолкотт наклонился вперед, снова налил стакан бренди и залпом его выпил.

— Что ж, — медленно начал он, — мое настоящее имя — Ричард Уоррен. Весной 1879 года я приехал в Нью-Йорк и встретил подлинного Самюэля Уолкотта, молодого человека, у которого было немного денег и кое-какая недвижимость, оставленная ему дедом. Мы подружились и решили вместе отправиться на дальний Запад. Сказано — сделано, мы наскребли столько денег, сколько смогли, и оказались в золотоносных районах Калифорнии. Мы были молоды и неопытны, и деньги быстро кончились. Как-то апрельским утром мы забрели в маленький старательский лагерь, затерянный высоко в горах Сьерра-Невады, который назывался Чертов Локоть. Там мы, голодая, пытались сводить концы с концами около года. Наконец, в совершенном отчаянии Уолкотт женился на дочери одного шулера-мексиканца, который держал кабак и игорный зал. Все вместе мы кое-как перебивались в этом диком, забытом Богом месте еще несколько лет. Через некоторое время эта женщина стала обнаруживать ко мне странную склонность. Уолкотт в конце концов заметил это и взревновал.

Как-то вечером, в пьяном угаре, мы поскандалили, и я убил его. Это случилось поздно ночью. Нас было четверо в игорном зале, не считая женщины: мексиканец, полукровка по имени Пит Херувим, Уолкотт и я. Когда Уолкотт упал, полукровка, стоявший по другую сторону стола, выхватил оружие и выстрелил в меня, но женщина, Нина Сан-Круа, ударила его по руке, и пуля, вместо того чтобы убить меня, смертельно ранила ее отца, мексиканца. Я прострелил метису лоб и обернулся, ожидая, что женщина нападет на меня. Она же, напротив, указала мне на окно и велела подождать ее на тропе внизу.

Прошло добрых три часа, прежде чем она явилась на условленное место.

У нее был с собой мешочек с золотым песком, несколько драгоценных камней, которые принадлежали ее отцу, и конверт с бумагами. Я спросил, почему она так долго не шла, она ответила, что раненые умерли не сразу и что она привела к ним священника и ждала их конца. Это была правда, но не вся правда. Движимая интуицией или же расчетом, женщина убедила священника записать данные под клятвой показания обоих умирающих, заверить и отдать ей. Бумагу она взяла с собой. Обо всем этом я узнал потом. Тогда я и не подозревал об этих изобличающих доказательствах.

Мы спешно двинулись к тихоокеанскому побережью. Те места не знали закона. Мы перенесли неслыханные лишения. Моя спутница порой выказывала изумительную хитрость и ловкость, и за все время наших странствий, даже когда мы ощущали дыхание смерти, ее преданность мне ни разу не поколебалась. Это была какая-то собачья привязанность, которая стала, казалось, единственным смыслом ее жизни. Когда мы добрались до Сан-Франциско, она отдала мне вот эти бумаги. — Уолкотт взял желтый конверт и подтолкнул его к Мейсону. — Она предложила, чтобы я назвался Уолкоттом, чтобы мы смело отправились в Нью-Йорк и заявили свои права на его имущество. Я изучил бумаги, нашел копию завещания, согласно которому он наследовал имущество, пачку писем и документы, необходимые для того, чтобы подтвердить личность Уолкотта и развеять все возможные сомнения. Но уж на что я был отчаянным игроком, перед дерзким планом Нины Сан-Круа я все же дрогнул. Я убеждал ее, что меня, Ричарда Уоррена, узнают, что обман обнаружится, это приведет к расследованию и, возможно, вскроется вся ужасная правда.

В ответ женщина заявила, что я сильно похожу на Уолкотта, что в человеке, прожившем десять лет той жизнью, какой жили мы, естественно ожидать значительных изменений, что раскрыть обман и проследить всю историю с момента убийства Уолкотта в Чертовом Локте, на диких перевалах Сьерра-Невады, просто невозможно. Она напомнила, что мы оба отверженные, оба заклеймены преступлением, оба враги закона человеческого и Божьего, обоим нечего терять: мы опустились на самое дно. Затем она рассмеялась и сказала, что никогда до сих пор не считала меня трусом, но коль скоро я стал так малодушен, то между нами все кончено. В конце концов мы продали золотой песок и камни в Сан-Франциско, постарались придать себе как можно более цивилизованный вид и купили билет до Нью-Йорка на самый лучший пароход.

Я начинал зависеть от этой смелой и азартной духом женщины, Нины Сан-Круа, ее необузданная, сильная натура служила мне опорой. Происхождение ее было сомнительно, воспитание еще сомнительнее. Ее мать, дочь инженера из Испании, похитил тот самый шулер-мексиканец. Сама Нина Сан-Круа выросла и получила кое-какое образование в одном из монастырей на берегу Рио-Гранде. Она была уже взрослой женщиной, когда отец, бежавший в горы Калифорнии, забрал ее оттуда.

Когда мы прибыли в Нью-Йорк, я предложил представить ее обществу как мою жену, но она отказалась, сказав, что ее присутствие вызовет пересуды и, возможно, привлечет внимание родственников Уолкотта. Тогда мы решили, что я в одиночку отправлюсь в город, вступлю во владение имуществом, назовусь Самюэлем Уолкоттом, а она останется в тени до тех пор, пока мы не почувствуем твердую почву под ногами.

Каждая деталь этого плана реализовалась с роковым успехом. Я подтвердил свою личность безо всякого труда и получил имущество. Оно многократно возросло в цене, и я, став Самюэлем Уолкоттом, вскоре обнаружил, что богат. Я отправился туда, где скрывалась Нина Сан-Круа, и дал ей большую сумму денег, на которую она приобрела себе дом в отдаленной части города, на северной окраине. Там она жила в уединении и безвестности, а я оставался в городе богатым холостяком.

Я не пытался бросить эту женщину, напротив, приходил к ней время от времени, переодетый и с величайшими предосторожностями. Некоторое время все шло гладко, она была по-прежнему предана мне, думала всегда в первую очередь о моем благополучии и, казалось, была согласна ждать столько, сколько я сочту нужным. Мои дела шли в гору. Люди искали встречи со мной, спрашивали моего совета, передо мной открывался путь в высшие круги Нью-Йорка, и я все больше чувствовал, что эта женщина — альбатрос на моей шее[58]. Я медлил, придумывая одно оправдание за другим. Наконец, она что-то заподозрила и потребовала, чтобы я объявил ее своей женой. Я попытался сослаться на всякого рода трудности. В ответ она предложила поехать в Испанию, где я бы на ней женился, а затем мы бы вернулись в Америку и заняли подобающее мне место в обществе, вызвав разве что мимолетные пересуды.

Я решил разобраться с этим делом честно, раз и навсегда. Я сказал, что обращу в деньги половину всего имущества и передам ей, но не женюсь на ней. Вопреки моим ожиданиям, она не впала в неистовую ярость, но тихо вышла из комнаты и вернулась с двумя бумагами, которые прочла вслух. Первая оказалась свидетельством о ее браке с Уолкоттом, должным образом заверенным, вторая содержала заявления, сделанные умирающими: ее отцом, шулером-мексиканцем и Самюэлем Уолкоттом, обвинявшими меня в убийстве. Обе были составлены по всей форме и заверены священником-иезуитом.

«Ну, — сказала она ласково, закончив чтение, — что ты предпочтешь — жениться на мне или передать все имущество вдове Самюэля Уолкотта и быть повешенным за его убийство?»

Я был потрясен и уничтожен. Я осознавал, в какую ловушку угодил, и согласился выполнить все ее требования, лишь бы она уничтожила бумаги. Это она сделать отказалась. Я уговаривал и умолял ее уничтожить их. Наконец она все же отдала документы, всем своим видом показывая, что вновь доверяет мне, и я порвал их на мелкие кусочки и бросил в огонь.

Это было три месяца назад. Мы договорились поехать в Испанию и поступить как она хотела. Она должна была отплыть сегодня утром, а я — последовать за ней. Разумеется, у меня и в мыслях не было ехать. Я поздравил себя с тем, что улики уничтожены бесследно, а я вырвался из смертельной хватки. Мой план заключался в том, чтобы она согласилась отплыть, считая, что я отправлюсь следом. По ее отъезде я бы женился на мисс Сент-Клер, и, если бы Нина Сан-Круа вернулась, объявил бы все ее слова ложью и упрятал бы ее в сумасшедший дом. Но каким же чертовым ослом я был, если вообразил себя способным одурачить такую женщину, как Нина Сан-Круа. Сегодня вечером я получил вот это.

Уолкотт вынул из кармана конверт и подал его Мейсону.

— Вы видели, как это на меня подействовало, прочтите — и поймете почему. Я узнал руку смерти, когда увидел на конверте ее почерк.

Мейсон вынул письмо из конверта. Оно было написано по-испански и гласило:

Ричарду Уоррену поклон. Доблестный сеньор обижает свою маленькую Нину, рассчитывая, что она уедет в Испанию и оставит его прекрасной американке. Она не так беспечна. Прежде чем уехать, она станет — о, такой богатой! — а дорогой сеньор станет — о, таким безобидным! Архиепископ и милосердная Церковь ненавидят убийц. Нина Сан-Круа.

Конечно же, идиот, ты уничтожил только копии. Н. Сан-К.

К этому была прикреплена записка, в которой тонким аристократическим почерком сообщалось, что архиепископ с готовностью выслушает заявление мадам Сан-Круа, если она соблаговолит посетить его в пятницу, в одиннадцать часов утра.

— Видите, — сказал Уолкотт с отчаянием в голосе, — выхода нет. Я знаю эту женщину: если она на что-то решилась, то доведет это до конца. В данном случае она решилась.

Мейсон отвернулся от стола, вытянул свои длинные ноги и спрятал руки глубоко в карманы. Уолкотт сидел опустив голову, безнадежно, почти безразлично глядя на Мейсона, его осунувшееся лицо ничего не выражало. Бронзовые часы на каминной полке громко, мучительно громко тикали. Внезапно Мейсон подобрал ноги, повернулся и, положив свои костистые руки на стол, обратился к Уолкотту:

— Сэр, дело находится в таком состоянии, что надо действовать решительно. Первое: опухоль должна быть вырезана, и вырезана быстро, это ясно и дураку. Второе — вы должны сделать это сами. Наемные убийцы подобны преисподней и утробе бесплодной[59]: они вечно кричат: «Давай! Давай!» Это только паллиатив, но не лекарство. Прибегая к их помощи, вы уходите от одной опасности — но приходите к другой. Вы добиваетесь в лучшем случае отсрочки казни. Любому преступнику это хорошо известно. Таково условие вашей задачи. Опытнейшие преступные умы увидели бы здесь ровно два затруднения, которые необходимо разрешить: как совершить преступление и как скрыться преступнику.

Они не стали бы смотреть дальше и принимать дальнейшие меры предосторожности. Придумав план убийства, придумав, как убийце скрыть следы и исчезнуть с места преступления, они бы решили, что все условия задачи выполнены, и остановились бы на достигнутом. Даже искуснейшие среди них, подлинные гиганты, этим ограничивались и допускали серьезнейшую ошибку.

В любых преступлениях, особенно в самых серьезных, должна быть и третья составляющая, и она имеет исключительную важность. Искушенные умы или пренебрегают этой третьей составляющей, или же, не имея таланта, не могут ее создать. С редкой хитростью планируют они, как одолеть жертву. С великой мудростью, на грани гениальности, планируют, как одолеть преследователя. Но при этом не способны спланировать, как одолеть судью. Ergo, их планы имеют фатальный изъян и часто в итоге терпят крах. Отсюда жизненная необходимость в обеспечении третьего элемента — спасения ipso jure [60].

Мейсон поднялся, обошел вокруг стола и крепко сжал плечо Уолкотта.

— Это нужно сделать завтра вечером, — продолжал он, — устройте завтра все свои дела и объявите, что вы по указанию врача уезжаете в путешествие на яхте и, возможно, будете отсутствовать несколько недель. Подготовьте свою яхту к отплытию, прикажите экипажу пристать в определенном месте на Стейтен-Айленде и ждать до послезавтра, до шести часов утра. Если до этого времени вы не подниметесь на борт, пусть отплывают в какой-нибудь южноамериканский порт и остаются там до дальнейших распоряжений. Тем самым ваше отсутствие в течение неопределенного времени будет объяснено. Вы отправитесь к Нине Сан-Круа в том обличье, которое всегда для этого используете, а от нее двинетесь на яхту; тем самым вы покинете свою настоящую личность и вернетесь в нее, не оставив следов. Я приду сюда завтра вечером, доставлю все, что вам понадобится, и дам полные и точные инструкции со всеми подробностями. Их вы должны выполнить с величайшей тщательностью, так как они жизненно важны для успеха моего плана.

Во время всей этой речи Уолкотт молчал и не шевелился. Наконец он поднялся, и на его лице, должно быть, выразилось сомнение, поскольку Мейсон отступил на шаг и, вытянув руку, жестко сказал:

— Ни слова, сэр. Помните, вы только орудие, а орудие не размышляет.

И, резко повернувшись, вышел из дома.

— 3 —

Жилище, которое Самюэль Уолкотт подыскал Нине Сан-Круа, находилось далеко на северной окраине Нью-Йорка. Оно было очень старое. Квадратный дом старомодной кирпичной постройки с большим неухоженным газоном стоял в глубине улицы, отчасти скрытый деревьями. Владение было огорожено ржавым железным забором. В этом месте царила атмосфера благородного упадка, характерная скорее для Виргинии.

Как-то ноябрьским днем, в четверг, примерно в три часа пополудни, на улочке позади дома остановилась подвода, управляемая человеком небольшого роста. Когда он открыл задние ворота, из кухни спустилась по ступенькам старая негритянка и спросила, что ему надо. Возчик осведомился, дома ли хозяйка. Негритянка ответила, что хозяйка в это время спит и видеть ее нельзя.

— Это хорошо, — сказал человечек, — значит, не будет ругани. Я привез несколько ящиков вина, что она заказала в нашей лавке на прошлой неделе; хозяин велел доставить их сразу же, а я забыл, да вспомнил только сегодня. Позволь, мамаша, я их поставлю в погреб, а хозяйке не говори ни слова, она и не узнает, что доставлено было не вовремя.

Возчик выудил из кармана серебряный доллар и подал негритянке.

— Мамаша, если хозяйка узнает, я потеряю место, — прибавил он, — смотри помалкивай.

— Конечно, голубчик, — сказала старая служанка, сияя как майское утро, — дверь в погреб открыта, вноси все и ставь там подальше, никто и не узнает, сколько оно там пролежало.

Негритянка вернулась в кухню, а человечек начал разгружать подводу. Он внес в погреб пять винных ящиков и убрал их подальше, как велела старуха. Затем, убедившись, что никто не смотрит, он снял с подводы два тяжелых бумажных мешка, в каких обычно хранят муку, и маленький сверток, обернутый старой газетой. Все это он тщательно спрятал за ящиками. Некоторое время спустя он закрыл дверь, залез на подводу и уехал прочь.

Около восьми вечера того же дня в главные ворота скользнул моряк-мексиканец и крадучись прошел к дому. Остановившись у стены, он постучал в окно согнутым пальцем. Через минуту дверь открыла женщина — высокая, гибкая, прекрасно сложенная, со смуглым лицом испанки и прямыми волосами. Мужчина вошел. Женщина заперла дверь и повернулась к нему.

— Ах, — она улыбнулась, — это вы, сеньор? Как мило с вашей стороны.

Мужчина вздрогнул.

— А кого же ты ждала? — быстро спросил он.

— О, — засмеялась женщина, — быть может, архиепископа.

— Нина! — сказал мужчина прерывающимся голосом, в котором звучали любовь, покорность и упрек. Лицо его побледнело под темным слоем загара.

На секунду она заколебалась. В глазах промелькнула тень сомнения, затем женщина отступила назад.

— Нет, — сказала она, — еще не время.

Мужчина прошел к камину, тяжело опустился в кресло и закрыл лицо руками. Женщина бесшумно подошла к нему сзади и перегнулась через спинку кресла. Мужчина либо мучительно страдал, либо же был превосходным актером: мышцы на его шее подергивались, плечи содрогались.

— О, я не могу сделать этого, не могу! — словно думая вслух, пробормотал он.

При этих его словах женщина задрожала от ярости, словно ее ударили по лицу. Она откинула голову назад, ноздри ее раздувались, глаза горели.

— Ах не можешь! — вскричала она. — Значит, ты действительно любишь ее! Но ты сделаешь это! Слышишь меня? Ты сделаешь это! Ты убил его! Ты избавился от него, но тебе не избавиться от меня. У меня есть все доказательства. Завтра архиепископ получит их. Тебя повесят! Слышишь? Тебя повесят!

Женщина повысила голос, почти сорвавшись на визг. Мужчина медленно, не поднимая головы, повернулся и протянул к ней руки. Она остановилась и глянула на него сверху вниз. Огонь еще секунду горел в ее глазах, а затем погас, грудь тяжело вздымалась, губы задрожали. Она с плачем бросилась в его объятья и прижала его к себе.

— О! Дик, Дик, — всхлипывала она, — я так тебя люблю! Я не могу жить без тебя! Ни часу, Дик! Ты мне так нужен, Дик!

Мужчина быстро высвободил правую руку и вытянул из рукава большой мексиканский нож. Он провел пальцами по боку женщины. Ощутив биение ее сердца, он занес нож, крепко сжал рукоятку и вонзил отточенное лезвие женщине в грудь. Хлынула горячая кровь, потекла по его руке, полилась на ноги. Теплое тело женщины обмякло в его объятьях. Мужчина встал, вытащил нож и вложил его в чехол на поясе, расстегнул платье и стащил его с трупа. При этом на пол вывалилась пачка бумаг, он бегло просмотрел их и сунул в карман. Затем он взял мертвую на руки и, миновав холл, пошел вверх по лестнице. Тяжелое безжизненное тело нести было неудобно. Мужчина сложил его вдвое, так что колени прижались к подбородку, и с этой кошмарной ношей поднялся, ступая медленно и грузно, в ванную. Там он положил тело на покрытый кафелем пол. Затем открыл окно, затворил ставни и зажег свет. В маленьком помещении у окна стояла обычная стальная ванна, на ножках длиной дюймов шесть, облицованная фарфором. Моряк подошел к ванне и, поддев ножом металлическую решетку, закрывавшую отверстие для стока, вытащил ее, сток же закрыл вынутым из кармана фарфоровым диском. К диску была прикреплена длинная платиновая проволока, свободный конец которой он закрепил на внешней стороне ванны. Сделав все это, он содрал с трупа оставшуюся одежду, затем положил его в ванну и начал расчленять тем самым мексиканским ножом. Прочное лезвие резало как бритва. Мужчина работал быстро и сосредоточенно.

Тщательно разрезав тело на мелкие куски, он убрал нож в чехол, вымыл руки и, выйдя из ванной, спустился в холл первого этажа. Моряк, видимо, прекрасно ориентировался в доме. Черным ходом он прошел в погреб. Там он зажег свет, вскрыл один из винных ящиков и, взяв столько бутылок, сколько мог унести за раз, вернулся в ванную. Вылив содержимое в ванну, на расчлененное тело, он отнес пустые бутылки в погреб и поставил их обратно в ящик. Таким образом он опустошил все ящики, кроме одного, а ванна более чем до половины наполнилась жидкостью. Эта жидкость была серная кислота.

Вернувшись в погреб с последней партией пустых бутылок, моряк открыл пятый ящик, в котором действительно оказалось вино. В каждую пустую бутылку он налил немного вина, чтобы уничтожить возможно оставшийся запах серной кислоты. Затем он погасил свет и пошел в ванную, прихватив с собой два бумажных мешка и маленький тяжелый сверток. Вместо муки в мешках содержался азотнокислый натрий. Он поставил мешки на пол, развернул маленький сверток и достал оттуда две длинные резиновые трубки, прикрепленные к тяжелым газовым горелкам, совсем непохожим на обычные горелки газовой плиты. Подсоединив трубки к газовым кранам, моряк открыл краны на полную мощность, поместил горелки под ванну и зажег их. После этого он бросил в ванну одежду женщины и бумаги, найденные на ее теле, а затем взял два тяжелых мешка и осторожно опустил их в серную кислоту. Сделав это, он быстро вышел из ванной и закрыл дверь.

Смертоносные кислоты мгновенно атаковали останки и начали свою разрушительную работу; когда температура повысилась, они вскипели, и ужасный процесс пошел еще быстрее. Время от времени моряк приоткрывал дверь ванной и, защищая рот и нос мокрым полотенцем, наблюдал кошмарное дело своих рук. Через несколько часов в ванне плавала лишь неопределенная рыхлая масса. К четырем утра она превратилась в густую темную жидкость. Мужчина быстро закрыл газ и вышел из комнаты. Около получаса он прождал в холле, наконец, когда кислоты остыли настолько, что уже не источали паров, открыл дверь и вошел. Взявшись за платиновую проволоку, он вытянул фарфоровый диск и дал ужасному содержимому ванны стечь в канализацию. Затем пустил горячую воду, начисто вымыл ванну и поставил на место металлическую решетку. Сняв с горелок резиновые трубки, он разрезал их на куски, разбил фарфоровый диск, смотал платиновую проволоку и спустил все это в сливную трубу.

Испарения выветрились через окно, моряк затворил его и принялся приводить ванную в порядок, тщательно убирая все следы своей ночной деятельности. Он передвигался по комнате с величайшей осторожностью. Наконец, оставшись доволен достигнутым результатом, моряк взял горелки, погасил свет и покинул ванную, закрыв за собой дверь. Из ванной он прошел на чердак, спрятал две ржавые горелки под кучей хлама, а затем бесшумно спустился на первый этаж, в холл. Когда он вошел в комнату, где была убита женщина, откуда-то выскочили двое полицейских и схватили его. Мужчина взвыл, как дикий зверь, угодивший в западню, и повис у них на руках.

— О! О! — кричал он. — Бесполезно! Все впустую!

Затем самообладание отчасти вернулось к нему, и он замолчал. Полицейские надели на него наручники, вызвали патруль и отвели задержанного в участок. Там он сказал, что он из Мексики, что он моряк, что его зовут Виктор Анкона и что больше он ничего не скажет. Наутро он послал за Рэндольфом Мейсоном, и они долго беседовали наедине.

— 4 —

Загадочный арестант, обвиняемый в убийстве, не мог пожаловаться на медлительность правосудия. На следующее утро после ареста Виктора Анконы газеты поместили на первых страницах длинные статьи об убийстве, в один голос заклеймили его как изверга и злодея и признали виновным. Как раз в эти дни заседало большое жюри[61]. Необходимые предварительные действия были быстро выполнены, и по накатанной дороге дело отправилось в суд. Обвинительный акт содержал множество пунктов, подсудимому вменялось в вину убийство Нины Сан-Круа одним из возможных способов: путем нанесения побоев, ранения холодным оружием, удушения, отравления и так далее.

Слушание продолжалось три дня, и дело казалось настолько ясным, что набившиеся в зал зрители все более ожесточались и постепенно начинали вести себя угрожающе, вынуждая полицию внимательно следить за ними. Представители обвинения произносили драматические обличительные речи и вели дело с высокомерной самоуверенностью. Мейсон в качестве защитника был равнодушен и апатичен. В течение всего слушания он сидел за столом почти без движения, сухопарый, ссутулившийся, длинные ноги поджаты под стул. Взгляд его беспокойных глаз был устремлен куда-то поверх голов присяжных, утомленное, с резкими чертами лицо походило на трагическую маску. Все судейские и даже председатель решили, что защитник оставил надежду спасти своего клиента.

Наконец обвинение закончило представлять доказательства. Было показано, что Нина Сан-Круа много лет проживала в доме, где арестовали подсудимого, что она жила одна, не общаясь ни с кем, кроме черной старухи-служанки, что ее прошлое никому не известно и что ее никто не посещал, лишь изредка наведывался моряк-мексиканец. Не было дано никаких показаний, могущих объяснить, кто такой подсудимый и откуда он. Было показано, что во вторник, за два дня до убийства, архиепископ получил письмо от Нины Сан-Круа, в котором она сообщала, что хочет сделать заявление чрезвычайной важности, и просила аудиенции. На это архиепископ ответил, что с радостью выслушает мадам Сан-Круа, если она придет к нему в 11 утра в пятницу. Двое полицейских свидетельствовали, что около восьми вечера в четверг они заметили, как подсудимый проскользнул в ворота владения Нины Сан-Круа, прошел к дому и постоял у входа, после чего его впустили; что его внешность и очевидная торопливость привлекла их внимание; что они объяснили происходящее каким-нибудь тайным романом и из любопытства прокрались поближе к дому и попытались найти место, откуда было бы видно комнату, но не преуспели в этом и уже собирались вернуться на улицу, когда услышали гневный крик — кричала женщина: «Я знаю, что ты любишь ее и хочешь избавиться от меня, но ты этого не сделаешь! Ты убил его, но тебе не убить меня! У меня достаточно доказательств, чтобы тебя осудили за его убийство! Завтра архиепископ получит их. Тебя повесят! Слышишь? Тебя повесят за это убийство!»; что после этого один полицейский предложил ворваться в дом и выяснить, в чем дело, но второй возразил, что когда милые бранятся, лучше не вмешиваться: если не обнаружится нарушения порядка, начальник засмеет их; что, прислушиваясь, они подождали еще какое-то время, но, ничего не услышав, вернулись на улицу и удовлетворились пристальным наблюдением за домом.

Далее обвинение показало, что в четверг вечером Нина Сан-Круа выдала старой негритянке некоторую сумму денег и отпустила ее, велев не возвращаться, пока не позовут. Старуха свидетельствовала, что она пошла прямо в дом своего сына, а затем обнаружила, что забыла кое-какую нужную ей одежду; поэтому она вернулась и поднялась через черный ход в свою комнату — это было около восьми часов; что, находясь там, она услышала гневные выкрики своей хозяйки — старуха подтвердила, что Нина Сан-Круа кричала именно то, что сообщили полицейские; что эти неожиданные яростные вопли сильно испугали ее и она заперла дверь на засов и боялась выйти; что вскоре после этого она услышала грузные шаги, словно кто-то медленно и с большим трудом, неся что-то очень тяжелое, поднимался по лестнице; что при этом она испугалась еще больше, погасила свет и спряталась под кровать. Она слышала, как кто-то ходил наверху в течение многих часов, но не могла сказать, сколько именно. Наконец, около половины пятого утра она выползла из-под кровати, открыла дверь, тихо спустилась вниз и выбежала на улицу. Там она обнаружила полицейских и попросила их обыскать дом.

Полицейские вошли в дом вместе с женщиной. Она открыла дверь, и они едва успели отступить в тень, когда вошел подсудимый. При аресте Виктор Анкона взвыл от ужаса и выкрикнул: «Бесполезно! Все впустую!»

В дом отправился начальник полиции и произвел там тщательный обыск. В комнате на первом этаже, откуда накануне доносились крики, он нашел платье, которое, как удалось установить, принадлежало Нине Сан-Круа и которое было на ней, когда прислуга видела ее в последний раз, около шести часов вечера в четверг. В верхней части залитого кровью платья, слева, имелся разрез примерно два дюйма длиной и толщиной как раз с лезвие мексиканского ножа, найденного у подсудимого. Эти предметы приобщили к доказательствам, и было показано, что разрез на платье пришелся бы точно напротив сердца владелицы и что рана, нанесенная таким образом, несомненно оказалась бы смертельна. Одно из кресел и пол были залиты кровью. Кровь обнаружили и на плаще подсудимого, и на штанине его брюк, и на тяжелом мексиканском ноже. Эксперты показали, что это была человеческая кровь.

Тело женщины не нашли, самый дотошный обыск, произведенный неутомимыми следователями, не помог обнаружить ни труп, ни какой бы то ни было след, указывающий, как от трупа избавились. Тело исчезло, словно растворилось в воздухе.

Когда представитель обвинения сообщил, что он закончил, судья повернулся к Мейсону и сурово посмотрел на него.

— Сэр, — сказал он, — защита может представить свои доказательства.

Рэндольф Мейсон медленно встал и поднял глаза на судью.

— С разрешения вашей чести, — медленно и отчетливо проговорил он, — защита не собирается приводить никаких доказательств.

Он остановился, выжидая, пока в зале утихнет гул изумления.

— Но, с разрешения вашей чести, — продолжил он, — я ходатайствую о том, чтобы присяжные признали подсудимого невиновным.

Толпа заволновалась. Обвинители улыбнулись. Судья пронзительно посмотрел на оратора поверх очков.

— На каком основании? — сухо спросил он.

— На том основании, — ответил Рэндольф Мейсон, — что не установлен corpus delicti.

— Вот как! — только и сказал председатель, на мгновение потеряв свою судейскую невозмутимость.

Мейсон сел. Главный обвинитель в ту же секунду вскочил на ноги.

— Как! — воскликнул он. — Этот джентльмен основывает свое ходатайство на невозможности установить corpus delicti? Он насмехается над нами? Или он позабыл о предоставленных доказательствах? Corpus delicti — это сугубо формальный термин, он означает — состав преступления, или тот существенный факт, что преступление было совершено. Разве в нашем случае это подлежит сомнению? Верно, что никто не видел, как подсудимый убивал жертву, верно, что он успешно спрятал тело — так, что его до сих пор не нашли; но улики столь ясны и связи между ними столь очевидны, что они соединяются в неразрывную цепь неопровержимых доказательств и мотива преступления, и самого преступного деяния, и личности преступника.

Вот что мы имеем в настоящем деле: жертва собирается сделать заявление, которое окажется роковым для подсудимого. Вечером накануне того дня, когда она должна сделать это заявление, он приходит к ней домой. Они ссорятся. Люди слышат ее голос, срывающийся от ярости на крик, слышат, как она обличает его, обвиняет в убийстве и сообщает, что раскроет имеющиеся у нее доказательства, и что его повесят, и что ему от нее не избавиться. Вот мотив преступления, ясный как белый день. Разве не являются окровавленный нож, окровавленное платье, вся окровавленная одежда неоспоримыми свидетельствами преступного деяния? Ловкий способ, каким подсудимый совершил преступление, не дает ему даже тени возможности затемнить это дело. Он имел очевидный мотив преступления. Кровь на нем и его отчаяние при аресте вопиют: «Убийство! Убийство!»

Главный обвинитель в ту же секунду вскочил на ноги, как! — воскликнул он. — этот джентльмен основывает свое ходатайство на невозможности установить corpus delicti?


Люди могут лгать, но факты не лгут. Тысячи людских надежд, и страхов, и страстей могут повлиять на свидетеля или ввести его в заблуждение. Но признать, что крепкая цепь соединенных друг с другом доказательств, в которой ни одно звено не пропущено, может привести к ошибке правосудия, — такое за пределами человеческого разума. Поэтому великие правоведы и утверждают, что подобное доказательство, в котором нет места подделке и обману, является самым надежным и самым убедительным. Аппарат человеческого правосудия не может учитывать маловероятные и неправдоподобные сомнения. Всегда приходится полагаться на умозаключения. Разум человеческий может достичь истины только таким средством. Запретить присяжным применять его — то же самое, что отрубить им руки, а затем приказать написать вердикт. Исключите из списка используемых методов неопровержимые умозаключения — и в этой стране наступит конец правосудия и в опустевшем зале суда будут хозяйничать пауки.

Обвинитель остановился, посмотрел на Мейсона с надменной усмешкой и возвратился на свое место за столом. Судья сидел неподвижно, погруженный в раздумья. Присяжные подались вперед.

— С разрешения вашей чести, — вставая, сказал Мейсон, — это вопрос права, ясного, четкого и настолько устойчивого в штате Нью-Йорк, что даже представителям обвинения следовало бы его знать. Задача, стоящая перед вашей честью, проста. Если corpus delicti, или состав преступления, доказан, как того требуют законы штата, дело направляется в жюри присяжных. Если же нет, то суду следует обязать присяжных признать подсудимого невиновным. Здесь ничего не остается на судейское усмотрение. Вашей чести следует только вспомнить и применить установленное судами нашего штата строгое правило, недвусмысленно предписывающее, как должен быть установлен corpus delicti в случае убийства.

Подсудимый обвиняется в тягчайшем преступлении. Закон требует, чтобы сначала было установлено преступление, факт его совершения. Необходимо удостоверить тот факт, что жертва в самом деле мертва, без этого никто не может быть признан виновным в ее убийстве, поскольку, пока остается хотя бы малейшее сомнение в том, что касается смерти, не может быть никакой уверенности и в том, что касается лица, совершившего преступное деяние, даже если косвенные доказательства ясны, полны и неопровержимы. В случае убийства corpus delicti состоит из двух элементов: смерть как результат и преступные действия некоего лица как средство.

Непреложный закон этого штата гласит, как изложено в решении по делу Рулофф против народа[62], которое является в данном случае прецедентом, что недопустимо основывать оба элемента, составляющих corpus delicti, на косвенных доказательствах. Должно иметься прямое доказательство хотя бы одного из них. Если для одного элемента есть прямое доказательство, второй может быть реконструирован, но оба одновременно не могут быть лишь допущением на основании косвенных доказательств, сколь бы убедительны и неоспоримы ни были эти доказательства.

Иными словами, ни один человек в штате Нью-Йорк не может быть осужден за убийство, если не найдено и не опознано тело жертвы и нет прямого доказательства, что подсудимый совершил действия, повлекшие за собой смерть жертвы, и совершил их таким образом, что отсутствие тела объяснимо.

Судья изменился в лице. Юристы слушали внимательно и напряженно: они начинали понимать, где откроется лазейка в законе. Зрители были озадачены: они все еще не понимали. Мейсон повернулся к обвинителям. Его уродливые черты искривились от презрения.

— Три дня, — сказал он, — я вынужден был выслушивать этот бесполезный и дорогостоящий фарс. Если бы представители обвинения не были всего лишь комедиантами, они бы с самого начала знали, что Виктор Анкона не может быть осужден за убийство, если только в этот зал не войдет живой свидетель, который глядел в мертвые глаза Нины Сан-Круа, или же живой свидетель, который видел, как Виктор Анкона вонзил кинжал ей в грудь.

Меня не интересует, насколько сильными и убедительными являются в настоящем деле косвенные доказательства. Даже если судья, присяжные, все, кто сейчас меня слышит, абсолютно убеждены в виновности подсудимого; даже если косвенные доказательства не оставили в умах ни малейшей тени сомнения; в отсутствие очевидца этот подсудимый не может быть наказан, и этот суд должен обязать присяжных вынести оправдательный вердикт.

Зрители наконец поняли — и были ошеломлены. Это не могло быть законом. Их учили, что закон — это здравый смысл, здесь же они столкнулись с чем-то совсем иным.

Глядя на них, Мейсон ухмыльнулся.

— Закон в доброте своей, — насмешливо сказал он, — защищает невинных. Славный закон штата Нью-Йорк, протянув руку, выхватывает подсудимого из когтей свирепого жюри, которому не терпится его повесить.

Мейсон сел. В зале стояла тишина. Присяжные смотрели друг на друга в изумлении. С места поднялся обвинитель. Лицо его, белое от ярости, выражало недоверие.

— Ваша честь, — сказал он, — этот принцип чудовищен. Может ли быть, что убийце, чтобы избежать наказания, нужно всего лишь спрятать или уничтожить тело жертвы или утопить его в море? Выходит, если никто не видел, как он убивал, закон беспомощен и убийца может плевать в лицо карающему правосудию? Получается, что закон о тягчайшем преступлении — мертвая буква. Великий штат закрывает глаза на убийство и предлагает всем желающим убивать своих врагов при условии, что они убьют их тайно и спрячут. Я повторяю, ваша честь, — говорящий повысил голос, и теперь его гневные слова разносились по всему залу, — этот принцип чудовищен.

— Так же говорили Бест, и Стори[63], и многие другие, — пробормотал Мейсон, — а закон оставался неизменным.

— Суд не желает продолжения дискуссии, — отрубил судья.

Обвинитель занял свое место. Его лицо сияло триумфом: суд собирается поддержать его.

Судья повернулся и посмотрел сверху вниз на присяжных. Движения его были величественны, речь подчеркнуто торжественна.

— Господа присяжные заседатели, — сказал он, — в этом штате имеет силу правовая норма лорда Хей-ла, и я обязан руководствоваться ею в своих решениях. Закон таков, как сказал защитник: чтобы жюри получило полномочия осудить человека за убийство, должно иметься прямое доказательство либо смерти, а именно: обнаружение и опознание тела, — либо преступного насилия, которое могло привести к смерти и совершенного таким образом, что объяснимо отсутствие тела; и только когда есть прямое доказательство одного, для установления второго могут использоваться косвенные доказательства. Таков закон, и отступать от него нельзя. Я не беру на себя смелость объяснить его мудрость. Судья Джонсон в деле, являющемся прецедентом, предлагает такое обоснование: если отсутствует прямое доказательство как факта смерти, так и преступного насилия, способного причинить смерть, то никакие улики не могут ни обеспечить внутреннее убеждение, что человек умер из-за преступных действий иного лица, ни даже позволить сделать прямое умозаключение, приводящее к такому выводу; и что если факт смерти не удостоверен, всем доказательствам виновности недостает существенной составляющей, позволяющей их удовлетворительно истолковать, и поэтому они могут привести только лишь к вероятным — но не более того — выводам. Возможно, этот принцип имеет в виду также опасность того, что предвзятость по отношению к обвиняемому или побуждение согласиться со всеобщим мнением сможет незаметно заменить улики, если жюри присяжных получит право признавать подсудимого виновным на основании чего-либо иного, кроме прямого доказательства факта смерти или действий, приведших к смерти.

В нашем случае тело не было найдено и нет прямого доказательства преступных действий со стороны подсудимого, хотя цепочка косвенных доказательств в высшей степени полна и неопровержима. Тем не менее это все лишь косвенные доказательства, и по законам штата Нью-Йорк подсудимого наказать нельзя. У меня нет выбора. Закон не позволяет в данном случае вынести обвинительный вердикт, хотя, вероятно, каждый из нас внутренне уверен в виновности подсудимого. Таким образом, господа присяжные заседатели, я вынужден требовать, чтобы подсудимый был признан невиновным.

— Господин судья, — прервал его старшина присяжных, вскакивая со скамьи, — мы не можем вынести такой вердикт под присягой; мы знаем, что этот человек виновен.

— Сэр, — сказал судья, — это вопрос права, и в нем не могут быть учтены пожелания жюри. Секретарь подготовит оправдательный вердикт, который вы как председатель подпишете.

Среди зрителей послышался недовольный ропот, который рос и становился все громче. Судья постучал по столу и тут же приказал приставам подавлять любые действия со стороны зала. Затем он> велел старшине присяжных подписать подготовленный секретарем вердикт. Когда это было сделано, он повернулся к Виктору Анконе; лицо его было суровым, глаза холодно блестели.

— Подсудимый, — сказал он, — вы предстали перед судом по обвинению в хладнокровном жестоком убийстве.

Предъявленные против вас доказательства настолько убедительны и неоспоримы, что они, по-видимому, не оставили ни малейшего сомнения в умах присяжных, как и в умах всех прочих присутствующих в зале суда.

Будь вопрос вашей виновности оставлен на рассмотрение этих двенадцати арбитров, результатом, несомненно, стал бы обвинительный вердикт и смертный приговор. Но закон, строгий, непредвзятый, бесстрастный, встал между вами и гневом ваших собратьев и спас вас от него. Я не жалуюсь на бессилие закона — наверное, несовершенное творение человеческого разума не может быть более мудрым. Я ско